Тяжесть короны

Ольга Булгакова

1

Я обессилено упала в кресло и потянула на себя плед. Меня морозило, точнее било крупной дрожью, как в лихорадке. Даже зубы постукивали. Завернувшись в одеяло, попыталась снова взять себя в руки и подумать, какую пользу можно извлечь из моей покорности.

Требование отчима удивило, в конце концов, мама ведь обещала. Хотя он ничего не нарушил. Он ничего не обещал, и причин держать слово, данное умершей, у него не было. Так что и обижаться особенно не на что, все закономерно.

Мама… Она умерла ровно один год и два дня назад. Официальный траур закончился вчера. Отчим и тут ничего не нарушил, как бы мне ни хотелось его попрекнуть. Я думала, он любил маму. По крайней мере, любовницу не завел за этот год. До моего аскетизма ему, конечно, далеко, но тут уже я являлась исключением. Глупо было бы ожидать от него того же. Но и здесь нужно отдать ему должное. Количество праздников резко сократилось, остались только официальные, которые нельзя было игнорировать и отменить. Слуги ходили по струнке, первое время никто даже не улыбался. В моем присутствии, по меньшей мере, точно. Раз случайно услышав, как дворецкий наставляет нового слугу, поняла, что за соблюдением прислугой траура отчим следил. Вообще, он даже за меня, думаю, переживал. Когда заметил, что я замкнулась в себе и вообще отдалилась от людей, стал подсылать ко мне пожилого библиотекаря, который мне всегда казался добрым волшебником из сказки. Старику удавалось отвлечь меня от грустных мыслей и выманить из комнат. Отчима это радовало.

Отчим… Вообще-то, вдовствующие королевы-регенты не выходят замуж повторно. По вполне очевидным причинам. Маме эти причины не казались ни очевидными, ни разумными. Мой отец умер, когда мне было одиннадцать, а братьям пять и год. Мама вдовствовала три года, а потом из похода вернулся он. Генерал-завоеватель, Великий стратег, Непобедимый покоритель. Дор-Марвэн Несокрушимый. Его воинская слава, подвиги, история покорения западных земель ардангов… Таким людям личный биограф куда важней, чем членам королевской фамилии.

Дор-Марвэн удивил меня своим видом. После неоднократного перечисления его титулов и заслуг почему-то ожидала увидеть крупного мужчину, внешне напоминающего медведя. Поэтому стройный, даже несколько худой, высокий брюнет с аккуратной модной бородой меня как-то разочаровал. Все-таки в четырнадцать лет я была сущим ребенком. Сейчас в первую очередь обратила бы внимание на его умные глаза, на хитрецу во взгляде, на подобострастие, с которым на него смотрели окружающие. А тогда, подумать только, ждала медведя.

Маме новое замужество казалось очень правильной идеей. Дор-Марвэн представлялся единственно возможным кандидатом. Так что ничего удивительного в том, что свадьба состоялась через полгода, я не видела. Народ тоже. Оказалось, полководца любили и очень уважали.

Отчим недолго пробыл в столице, — арданги подняли восстание. Бунт был подавлен через год, полководец-триумфатор вернулся в Ольфенбах и взял бразды правления в свои руки. Мама была только рада избавиться от ответственности.

Дор-Марвэн стал неплохим регентом. И я с чистой совестью могла так говорить, несмотря на то, что мой младший брат, Лэр, умер через месяц после возвращения отчима. Что бы ни говорили в народе и при дворе, Лэр был очень слабым и болезненным ребенком. Кажется, его сгубила ветряная оспа.

Да, пусть это прозвучит странно, но я была готова защищать Дор-Марвэна. В определенных пределах, конечно. Его было за что уважать. Он оказался разумным правителем, наш народ при нем не бедствовал. Отчим никогда не пытался убить Брэма, наследного принца. Ни до рождения Арима, своего единственного сына, моего сводного брата, ни после. Я действительно считала, что он любил маму. Ко мне Дор-Марвэн относился с теплотой, проводил много времени с Брэмом, а сам Брэм его чуть ли не боготворил. В общем и целом получилась почти образцовая семья. А ведь могло же быть куда хуже.

Болезнь мамы стала ударом, а смерть — горем. Для всех. Но год был прожит, слезы выплаканы, и с потерей я смирилась. И вот, на следующий день после окончания траура, ко мне в башню пришел отчим, регент Дор-Марвэн. Я сразу поняла, что разговор будет неприятным. Отчим знаком отослал мою служанку, но зато пригласил своего спутника зайти. Этого человека я неплохо знала и побаивалась, как и все при дворе. Сам он величал себя магом, но другие его называли только колдуном. В магию в наших краях не верили, говорили, что магов один на миллион. И никто не воспринимал бы невысокого смуглого мужчину с копной жестких кудрявых черных с сединой волос всерьез, если бы он как-то раз не закинул одного наглеца на люстру, пошевелив лишь бровью. Нурканни, так звали этого чужеземца, был доверенным лицом отчима. Они познакомились очень давно, чуть ли не во время первого восточного похода Дор-Марвэна, и с тех пор не расставались.

— Нэйла, — заговорил отчим. Он всегда обращался только по именам, без всяких титулов. Сам требовал, чтобы Брэм и я называли его отцом. Вначале это казалось диким, но потом все привыкли. — Нам нужно поговорить.

— Да, отец, — я кивнула, показывая, что внимательно слушаю, отложила рукоделие.

Он сел в кресло, стоящее напротив моего, Нурканни остался у дверей.

— Я не буду ходить вокруг да около, — серьезно сказал Стратег. — Ты взрослая красивая девушка. Давно пора подумать о твоем замужестве.

Меня сковало ужасом. Вдруг на секунду показалось, что он предложит в качестве мужа себя. Фрейлины на это неоднократно намекали после смерти мамы, но я всегда считала идею безумной и сейчас быстро отмахнулась от этой мысли. Потому что она в голове не укладывалась. Отчим ждал моей реплики, но напрасно. Дар речи после его слов я потеряла.

— Рад, что ты восприняла это так спокойно, — одобрительно кивнул регент и продолжил. — Я подумал о возможных кандидатах. Наиболее достойным мне представляется…

Вот тут я его перебила. Первый раз в жизни.

— Отец, подождите, — он смотрел на меня с удивлением и легкой улыбкой. Неужели действительно думал, что я так просто позволю распоряжаться своей судьбой? — Но мама обещала…

— Я знаю, — согласился он. — Но ты же разумная девушка, понимаешь, что такое политическая необходимость. Принцесса должна в первую очередь думать о благе государства, — Нурканни приблизился на шаг. — Переживать о своем народе, — колдун сделал еще шаг ко мне. — Разве необходимо объяснять такие прописные истины?

— Вы правы, отец, я, конечно же, понимаю, — как можно вежливей ответила я, стараясь не показать, что заметила движения колдуна.

— Меня это радует, — улыбнулся Стратег.

— Простите, что перебила Вас, — смиренно повинилась я. — Просто очень удивилась. Но Вы хотели что-то сказать о кандидатах.

Отчим кивнул. А я твердила про себя: «Терпение и покорность, терпение и покорность. Главное — не показать характер». Была уверена, что стоит мне проявить строптивость, Нурканни тотчас меня заколдует. И не сомневалась, что он может.

— Знаю, ты последнее время не интересовалась политикой, — в голосе отчима не слышался упрек. Даже была нотка сочувствия. Думаю, если бы он не привел с собой колдуна, я бы еще могла поверить в искренность. — Ситуация такова: нам необходимо заключить союз с восточными соседями.

Я начала вспоминать все, что знала о трех восточных государствах, чтобы хоть как-то предугадать объявление претендента. Самым сильным соседом было княжество Муож.

— Укрепление позиций государства очень важно. Это безопасность, благополучие страны, ее жителей. Отсутствие войн, что в первую очередь означает множество сохраненных жизней и судеб, — размеренно продолжал Дор-Марвэн, а мне не нравилось, как он тянет с объявлением. — Муожский князь…

«Хорошо, что хоть тут не ошиблась», — мысленно похвалила я себя.

— …Бойн будет счастлив назвать тебя супругой.

Отчим сделал паузу, чтобы я могла как-то прокомментировать персону будущего мужа, но мне нечего было сказать.

— Он видел твой портрет, ты ему очень понравилась. Государственный союз будет заключен одновременно с брачным. Через четыре месяца. Здесь, в Ольфенбахе.

— А его портрета у Вас нет? — робко спросила я, понимая, что молчать нельзя.

— Есть, — отчим улыбнулся, чрезвычайно довольный моей покладистостью. Он сделал знак Нурканни, тот открыл дверь, слуга внес прикрытое тканью полотно и, поспешно откланявшись, ушел. Я сидела и смотрела на темно-синий шелк, занавешивавший холст. Встать и снять покрывало с портрета я бы не смогла, — ноги не слушались. Видимо, поняв это, Дор-Марвэн подошел к картине и убрал ткань, прикрывавшую лицо будущего мужа. Не могу сказать, что не ожидала чего-то подобного.

Муожский князь, одутловатый рыхлый мужчина с неприятными рыбьими глазами, был старше меня, по меньшей мере, на тридцать лет. Я стиснула кулаки и старалась бесстрастно смотреть на портрет князя.

— Нэйла, — отчим подошел ко мне, положил руку на плечо. Я вздрогнула от неожиданности. Перевела взгляд на регента. В голову пришла идиотская мысль, вестник истерики, — лучше бы Дор-Марвэн предложил себя. Он с князем одного возраста, но отчим до сих пор красив. — Не стоит так переживать.

Он медленным движением взял мою правую руку и разжал кулак. На ладони красовались полукруги, — следы ногтей, — из них выступила кровь. Я даже не заметила боли. Заботливо промокнув мне руки своим платком, отчим снова сел в кресло.

— Тебе не стоит так переживать, — спокойно сказал он. Но от меня не укрылся короткий взгляд, который он бросил на колдуна.

— Я выйду за него замуж, — тихо выдавила я.

— Меня радует, что ты осознаешь свой долг, — веско роняя каждое слово, кивнул отчим. Я перевела взгляд с его почти идеального лица на портрет заплывшего князя. Вздрогнула. Ничего не смогла с собой поделать.

— Я специально сказал тебе заранее, чтобы ты свыклась с мыслью. И намерен оставить здесь этот портрет, чтобы в церкви не было сюрпризов, — продолжал отчим. — Ты понимаешь, о чем я?

— Конечно. В нужный момент я скажу «Да».

Ватные губы шевелились плохо, но я знала, он понял меня правильно. Дор-Марвэн, регент, встал, легко поклонился мне и вышел, сопровождаемый Нурканни. Уже когда дверь закрылась за ними, я услышала хрипловатый голос колдуна: «А девчонка держалась молодцом». И ответ отчима, прозвучавший чуть свысока: «Ты как хотел? Королевская кровь».

За окном уже начинало темнеть, а я все сидела на подоконнике, завернувшись в плед, и потягивала грог. Меня перестало трясти, уже руки почти не дрожали. За это надо сказать спасибо алкоголю, не зря же я пила уже пятую порцию. Знаю, нехорошо начинать пить сразу после полудня, но в тот день у меня не было другого выхода. Служанку я выгнала и осталась наедине с наглухо занавешенным княжеским портретом. Лицезреть его я была не готова. Да я много к чему не была готова, но разве это кого-нибудь интересовало?

Я смотрела на покачивающиеся на ветру зажженные фонарики во дворцовом парке и пыталась придумать, как бы мне избежать брака. Можно поговорить с отчимом, попросить отменить свадьбу или придумать другого жениха, не такого старого и омерзительного. Если хоть половина того, что я слышала о князе Бойне, правда, то разврат — его второе имя. И меня, возможную мать единственного законного наследника, ждала политическая война с высокопоставленными матерями многих бастардов и их приспешниками. Романтической наивностью я не страдала, мое будущее составляли бы яды, кинжалы, обвинения в государственной измене, в лучшем случае — заточение. В наиболее вероятном — довольно быстрая смерть. Жаль, что отчим не сказал, что ему за меня пообещали… Наверное, много. Я же поняла, что разговоры с регентом бессмысленны, — Дор-Марвэн просто привлечет колдуна. Так ведь проще. Вообще удивительно, что они пришли сегодня объяснять. Наверное, колдовство сложное или опасное, вот они и попробовали вначале так. Если бы правителем был брат, то проблемы вообще не возникло бы. Но Брэм мал, ему нет и четырнадцати. До совершеннолетия еще пять лет, был бы он постарше, возможно, мог бы помочь. Совет на отчима разве что не молится, так что оттуда помощи ждать бессмысленно. А больше влиять на полководца-регента некому.

Теоретически можно было бы воздействовать на жениха. Но кто откажется от молодой жены с безупречной репутацией да еще из королевской семьи? Если начну резко портить репутацию, то вмешается Дор-Марвэн, привлечет Нурканни, и свадьба все равно будет…

Я отпила еще грога и снова посмотрела на парк. Один фонарик сорвался с ветки, ударился о землю, свеча в нем погасла… Но в неверном свете оставшихся светильников было видно, как его по дорожке гонит ветер. Да, делать нечего. Надо бежать.

Эта идея даже на нетрезвую голову показалась мне опасной, но все равно заманчивой. Итак, я предположила, что сбегу. Конечно, романтический бред о тайно или явно влюбленном в меня рыцаре, освобождающем меня из башни и заботящемся обо мне всю свою оставшуюся жизнь, я сразу отмела. Как неконструктивный. Побег нужно было планировать самой. А для этого пришлось задаться некоторыми вопросами.

Куда бежать? В белый свет? Глупо, конечно. Нужно наметить пристанище, такое, о котором не будет догадываться отчим. Но чтобы там был надежный человек, который мог бы помочь на первых порах. Через полчаса раздумий я придумала такое место. Вспомнила, что у кормилицы на юге живет младшая сестра, что к ней переехал мой молочный брат, очень милый парнишка. Вспомнила, что мы с отцом и мамой туда даже ездили, когда я была маленькая. Я смутно помнила это место. Тепло, песок, чайки, недалеко портовый город… Вот оттуда можно будет уехать далеко-далеко…

Как? Я решила, что сбегать надо из замка, который еще в детстве изучен вдоль и поперек, в знакомый город, а уж потом дальше. Смешно было бы бежать во время официального визита в какой-нибудь город, заблудиться в переплетении чужих узких улочек и, совершенно неожиданно для себя, выпасть из какой-нибудь арки в руки стражникам, от которых только что сбежала.

Когда? Наивно полагать, что могу средь бела дня собрать вещи, деньги, бросить все это в сумку и выйти через главные ворота в город мимо охраны. И просто ночью сбежать не получится, меня тут же хватятся. Хотя… нет, меня хватятся не сразу! Все привыкли, что я несколько нелюдимая, могу три-четыре дня и служанку к себе не пускать. Один раз, когда Дор-Марвэн был в отъезде, тоже так заперлась, неделю почти просидела. Так мне все надоели своим сочувствием. И ничего, не трогали. Только когда отчим приехал, первым делом велел взломать дверь. Он боялся, я могла себе что-нибудь сделать. Хм, оказывается, легкое помешательство может быть на руку. Конечно, при отчиме запираться не стоит, он не потерпит такого… Значит, надо будет подождать, пока уедет. Началась весна, поводов уехать у него будет много.

И вот так незаметно я подобралась к самому главному вопросу. С кем я буду сбегать? Было очевидно, что мне нужен спутник. Я не умею фехтовать, стрелять из лука, драться, охотиться. Не отличу съедобное растение от ядовитого. Плохо представляю себе цены на продукты, даже ориентировочно. То есть, обмануть меня будет несложно. А допускать этого не хочется. Я хорошо разбираюсь в картографии, но на местности, вероятней всего, потеряюсь. Я значительно слабей мужчины, а если нарвусь на разбойников? Да мне и наглого пьяницу не одолеть. Вообще, одинокая женщина в пути — просто самоубийца, на мой взгляд.

Спутник нужен. Вот только где его взять? Влюбленных в меня юных графов или маркизов нет. А даже если б и были, полагаться на них нельзя. Рисковать они не станут, скажут родителям, те отчиму, тот колдуну… И свадьба будет.

Обожающая меня прислуга. Например, конюх или кузнец. Тоже отсутствует. А если б и наблюдался, то результат был бы еще хуже. Будущего графа так просто не убьешь, а слуга может «бесследно исчезнуть».

Для полноты картины нужно рассмотреть вариант с наемником. Найти телохранителя и заплатить. Но тут же возникает ворох вопросов. Где найти? Как отличить от возможного грабителя? Где гарантия порядочности или того, что он не донесет во дворец за большую плату, чем я могу предложить? И еще. Что я буду делать, если незнакомый мужик с сомнительными моральными принципами попытается воспользоваться тем, что я значительно слабее мужчины?

И вот тут я впервые за весь день заплакала.

Наплакаться в волю не дала Белла, моя служанка. Вбежала перепуганная, встрепанная, бросилась меня неуклюже утешать… Что она о себе возомнила, не знаю… Но мне стало полегче.

Вымывшись и приведя себя в порядок, я решительно отказалась от успокаивающего отвара, предложенного Беллой, и легла спать. Пару часов ворочалась и не находила себе места, потом снились разные неприятные вещи, но я встряхивалась, просыпалась и, повернувшись на другой бок, снова задремывала. А потом привиделся старый кошмар, — темнота, всполохи огня на каменных стенах, мутные, словно затянутые туманом серо-голубые глаза, а потом нечеловеческий крик. Я в ужасе подпрыгнула на кровати, на ощупь схватила чашку с отваром. Руки так дрожали, что больше половины я расплескала, выпила оставшийся глоток и поставила чашку обратно на столик. Заснуть боялась. Поэтому залезла с ногами в кресло и, завернувшись в одеяло, как в кокон, просидела до самого утра. Из-за отвара я совершенно перестала соображать и чувствовала себя одурманенной куклой с пустой головой. Возможно, в моем состоянии это был лучший выход.

2

За завтраком отчим на меня странно посматривал. Ну, понимаю, что бледная, издерганная и невыспавшаяся, я не являла собой образец самой прекрасной на свете женщины. Но, судя по последовавшему вопросу, Дор-Марвэн подумал, я решила отравиться.

— Нэйла, ты принимала какие-нибудь снадобья? — отчим насторожился, словно действительно заботился обо мне, а не о политике, которую хотел сделать за счет моей жизни. Но отпираться я смысла не видела. Тем более, потом наверняка придется врать, так пусть правды будет больше. Ложь не сразу заподозрят.

— Да, отец. Не могла заснуть, Белла дала мне что-то успокаивающее.

— Понимаю, — он сочувственно улыбнулся. — Но ты потом поспала?

Я отрицательно качнула головой. Отчим нахмурился, метнул короткий взгляд на Нурканни. Колдун промокнул губы салфеткой и, не говоря ни слова, встал, вышел из залы. Брэм воспринял это как сигнал к концу завтрака и выскочил из-за стола с криком: «Я в конюшню!». Последнее время от лошадей его было не оттащить. Мы остались вдвоем с отчимом. Я безуспешно пыталась заставить себя хоть что-то съесть, он хмурился и молчал. Пока не появился Нурканни, регент так и не сказал ни слова.

Колдун нервничал и казался злым.

— Ну что? — спросил Дор-Марвэн тихо.

Нурканни, вопросительно изогнув брови, покосился на меня. Словно сомневался в том, можно мне это слышать, или нет. Я смотрела поверх чашки, которую держала в руках, мне было все равно. В голове не осталось мыслей, а у меня сил на эмоции. Отчим кивнул.

— Чашка пуста, но весь ковер у столика мокрый. Видимо, разлила, когда отпивала, — сухо ответил колдун и спросил меня. — Верно?

Я в ответ моргнула.

— Много выпила? Давно?

— Глоток. Около трех, — отрешенно ответила я.

— Повезло, — так же сухо прокомментировал Нурканни. — Всем нам. Судя по запаху, это был норх.

— Что? — отчим подскочил так резко, что с грохотом опрокинул стул.

— Служанку я допросил. Плачет, что хотела избавить госпожу от кошмара. Мол, «нельзя такую юную и красивую отдавать за старую жабу».

Затем была темнота, боль в плече, а потом только мешанина из отрывков… Отчим осторожно кладет меня на мою кровать… Нурканни сидит в ногах и что-то шепчет… Голова свинцовая, все тело словно каменное… «Поразительная дура эта Белла. Сказала, что лучше быстро умереть молодой, чем всю жизнь прожить вдовой в монастыре»… Испуганный Брэм трясет меня за руку… «Может, отдашь ее за Волара?» — «Он пока что никто, вот когда Бойн умрет… Но сам знаешь, муожский двор — те еще змеи. Волара могут убрать до смерти Бойна. И ее вместе с ним» — «Хм, думаю, ее уберут в любом случае»… Бледная, плачущая кормилица целует меня в щеки… «Сам знаю, что, став женой Бойна, влиять на политику она вряд ли сможет. Мне тоже Волар был бы предпочтительней.» — «Торгуйся, это они хотят союза» … Серо-голубые глаза с мутным взглядом, к счастью, без криков…

Когда очнулась, за окном было темно. В мягком свете ночника я различила колдуна, задумчиво перебирающего какие-то четки, а повернув голову, увидела и отчима. Странно все это. Ведь, казалось, действительно переживают. Но я, как никто другой, знала, что у них обоих нелады с состраданием. Надо же, какой важный договор.

Дор-Марвэн, заметив, что я в сознании, протянул руку и погладил мою. Улыбнулся ободряюще. Может быть, зря я так? Хотя нет, не зря. Он же осознает, что меня там убьют, но спокойно принимает это…

— Тебе лучше? — в голосе услышала неподдельную тревогу. Несмело кивнула в ответ. Отчим выдохнул, не скрывая облегчения. — Я рад. Теперь все будет хорошо. Отдыхай, спи, увидимся завтра.

Я снова кивнула, глядя, как мужчины встают и идут к двери.

— А что с Беллой? — решилась спросить в последний момент, когда они оба уже почти вышли из спальни.

— А что может быть с Беллой после государственной измены и попытки убийства принцессы? — вопросом на вопрос ответил Нурканни. Я догадывалась, что он так и скажет. Сама знаю, что казнили либо уже сегодня, либо казнят завтра.

— Спокойной ночи, — пропустив впереди себя колдуна, попрощался отчим. — Постарайся не думать об этом.

В ту ночь всякие ужасы не мешали, мне удалось нормально поспать. Учитывая всю нервотрепку, это показалось удивительным. Не знаю, может быть, магия Нурканни подействовала так успокаивающе. Утром, правда, я проснулась с уверенностью, что побег — мой единственный выход.

За завтраком сославшись на неважное самочувствие, сказала о намерении весь день провести в башне. Отчим не возражал, а Брэм, оказывается, так испугался за меня вчера, что даже не хотел бежать в конюшню и напрашивался провести день со мной.

— Все будет в порядке, — я обняла брата, поцеловала в лоб. — Я тронута заботой. Но ты со мной заскучаешь. Я буду сидеть на подоконнике и смотреть в окно. Давай лучше встретимся вечером. Ты мне расскажешь о своем коне, о тренировках.

Брат просиял и, пообещав после ужина мне все рассказать, убежал к лошадям. Отчим, перед тем как заняться своими делами, спросил:

— Ты помнишь, что у тебя сейчас временно нет прислуги? Есть пожелания, кого назначить?

— Пожеланий нет, отец.

— Думаю, тебе нужно вернуть фрейлин. Хотя бы двух или трех, — мягко продолжил он.

— Нет, никогда, — я слишком хорошо помнила квохтание придворных дур, которых разогнала еще год назад, поэтому ответила поспешно и неожиданно резко. Думала, регент нахмурится, но нет, казалось, его это повеселило. Я часто забывала, что он военный человек, а потому был невысокого мнения о болтливых женщинах вне зависимости от их происхождения.

— Служанку тебе выберет Нурканни сегодня же, — пообещал отчим и ушел.

У себя в комнатах, когда мне удалось, наконец, остаться одной, я вначале устроила небольшой беспорядок, а потом полдня убирала. Просто забыла, между какими именно книжными шкафами находился тайник, в котором хранила кое-какие важные вещи. Ориентиры в виде книг или марципановых фигурок давно пропали, да и я больше года не заглядывала туда. К тому же щель была так мала, что обнаружить ее было трудно. Но импровизированный тайник, — отстающую резную панель, закрывающую стыки шкафов, — нашла. Вспомнила большую, украшенную позолотой книгу легенд, прикрывавшую щель, казавшуюся мне тогда такой заметной. На книжке был изображен свирепый дракон, которого я почти серьезно называла Хранителем. Места между стенками двух шкафов было немного. Но мне хватило, чтобы запрятать там свои реликвии.

Все-таки хорошо, что я дверь заперла. Из слуг точно никто не вошел бы, колдуну я вежливо намекнула, чтобы не приставал ко мне сегодня, думаю, он не стал бы. Но ключ в замке повернула. Для верности. Мне не хотелось, чтобы видели, как я плачу над отцовским перстнем. Его, это аккуратное кольцо с переливающимся сиреневым камнем, отец очень любил, носил часто. Но я кольцо никогда не надевала, что тогда носить не могла, что сейчас. Ну, разве только на большом пальце.

Следующим я достала небольшой расшитый золотом кошелек. Кошелек в незапамятные времена украшала сама, а деньги, довольно много, выиграла. Предсказала исход поединка. Вообще, смешное воспоминание. Двое придворных повздорили, как я теперь понимаю, из-за благосклонности дамы. Один вызвал другого на дуэль. Логично. Вот только оба оказались обделены мозгами. Отец запретил дуэли, так кем надо было быть, чтобы устраивать драку в дворцовом парке? В присутствии фрейлины, из-за которой все началось, и принцессы? Другие дамы, оказавшиеся свидетельницами дуэли, делали ставки на победителя. А я сказала, что едва бой начнется, прибегут стражники и разнимут драчунов. Но кто же будет слушать семилетнего ребенка? Вот так мне и достался выигрыш.

Потом вынула несколько картинок. Просто красивых, если с ними и были связаны какие-то воспоминания, то неяркие. Нашла пудреницу с перламутровой инкрустацией, подарок моего первого и единственного поклонника. Высокий симпатичный, но по-юношески нескладный темноволосый мальчишка по имени Саймон был немножко старше меня и больше других робел в моем присутствии. Мне он нравился, знала, что и я ему тоже. Помню его заразительный звонкий смех, карие глаза и ямочку на подбородке. Помню, как мы спрятались в увитой глицинией беседке, и как он дарил мне эту пудреницу. Я думала, сгорит на месте от смущения. Но мне было приятно, очень. А потом он осмелился поцеловать меня в щеку. Романтика воспоминания на этом и заканчивается. Может быть, если бы нас нашла какая-нибудь фрейлина, то история имела бы продолжение. Но в беседку тогда вошел Нурканни. Он был сердит и, не слушая никаких объяснений, тут же отвел нас к отчиму. Дор-Марвэну все это понравилось еще меньше. В результате Саймон с родителями уехал на следующий же день в свое поместье. Отчим запретил переписку и потребовал вернуть парню пудреницу. Я сказала, что подарок, сделанный от чистого сердца, возвращать не буду. Но чтобы не создавать проблем Саймону, пообещала не писать.

Помню, маму эта история очень расстроила. Ее вопрос «Как тебе мог понравиться сын барона?» меня поразил. Да, я прекрасно понимала, что барон — низший дворянский титул, но из этого следовал вывод: понравиться и впоследствии стать моим мужем мог лишь человек с титулом не ниже герцога. Оказалось, что кандидатов при таких условиях не больше десятка. И все они невозможно старые. Вот тогда мама и пообещала, что неволить меня в выборе мужа никто не будет. Но судьба, как всегда, распорядилась иначе.

Я бросила хмурый взгляд на занавешенный портрет. Это вернуло мне некоторую решимость, и я потянулась за последним спрятанным в тайнике предметом. История, связанная с ним, была ужасной. Настолько, что о самом существовании этой вещи я вспоминала с содроганием. Мой собственный неофициальный дневник, который вела тайком от всех, когда мне было шестнадцать лет.

Мама настаивала на том, чтобы я с ранних лет привыкала вести дневник. И долгое время так и было. У меня до сих пор где-то хранились красивые тетрадки с яркими обложками и позолотой, в которые я записывала свои впечатления и переживания. Лет до двенадцати я верила, что кроме меня эти тетрадки никто не читает. Но всему, в первую очередь детской наивности, когда-нибудь приходит конец. Хотя выполняя просьбу мамы, я еще долго делала на разлинованных листах пометки по типу: «Десятое сентября, солнечный день. Настроение отличное, все великолепно». А потом выяснилось, что о действительно серьезных вещах мне поговорить не с кем. И тогда на помощь пришли бумага и карандаш. Я выплескивала свои переживания на страницах тетради с оборванной обложкой, потому что милые голубоватые цветочки не соответствовали содержанию. Тут больше подходила черная кожа, разодранная демонами и заляпанная кровью.

И вот теперь я сидела на полу, держа в руках исписанную тетрадку с обтрепанными пожелтевшими страницами, и не решалась ее открыть. Вздохнула, встала, убрала во вновь найденный тайник свои сокровища и снова приставила на место снятую панель. Выбрала толстую книжку, которую давно надо было отнести к переплетчику, потому что из нее выпадала чуть ли не половина листов. Этим я и воспользовалась, запрятав дневник в начало разваливающейся книги. Нарочито небрежно пристроила томик на подоконник, отперла дверь, вызвала слугу, велела принести мне чаю. Колдун, вышедший из соседней комнаты, ненадолго завис над сервировочным столиком, что-то нашептывая. Результатом Нурканни оказался доволен, и я получила свой чай. Дверь запирать не стала, чтобы никто не подумал глупостей, и устроилась на любимом подоконнике с дневником.

3

Первые страницы были аккуратно вырезаны и заменены новыми. Потому что юношеским стихам явно было не место в этой тетради. А вот краткая историческая справка была необходима.

«Государство Арданг, граничащее с нашим королевством на западе, представляет собой совокупность феодов, каждый из которых имеет своего князя и свои законы. Монарха, который правил бы всей страной, нет. Вероятно, потому, что у народа, населяющего территорию государства, не развито чувство единства. Так каждый взрослый мужчина, глава семьи, называет себя ардангом, подчеркивая тем самым, что сам себе государство, сам себе повелитель. Арданг управляется советом князей, собирающихся раз в полугодие в городе Ноарне, расположенном в центре государства, но не принадлежащем никому из правителей. Ноарн — зона свободной торговли, один из самых богатых городов Арданга. Им руководят старейшины, избираемые народом раз в несколько лет.

Земли Арданга плодородны, а горы богаты углем, медью и железом. Эпоха раздела феодов давно закончилась, но изредка вспыхивают ссоры князей из-за территорий, однако до вооруженных конфликтов обычно не доходит.»

Это все, что мог сказать учебник истории по поводу государства Арданг. Когда мне было восемь, началась компания по захвату этой страны. Руководил ею Дор-Марвэн. За два года он присоединил к территориям нашего королевства около четверти земель Арданга. Это было немало. Наши войска продвигались вглубь страны медленно, вдумчиво, каждый месяц отрезая все большие и большие куски. Торопиться было некуда. И отчим был прав, когда говорил: «мало завоевать, нужно уметь удержать». А Арданг смиряться не хотел. Война за эти земли шла чуть больше шести лет, но в итоге Непобедимый стратег, Дор-Марвэн, выиграл, вернулся в Ольфенбах с победой и вскоре стал мужем королевы Мильды.

Затишье продолжалось недолго, арданги подняли восстание. За пару месяцев они освободили очень большую часть земель. Удивительно, но сведенья об их армии при этом оставались странными. В докладах говорилось о малочисленных разрозненных отрядах, чаще всего их сравнивали с разбойниками. И я недоумевала, как несколько десятков людей могут одолеть тренированных воинов наших регулярных войск. Положение усугублялось, отчим не имел больше возможности полагаться на наше командование там и поехал утихомиривать бунт сам. Официально дальнейшая история звучит так: «После серии успешных маневров и стычек Великий завоеватель Дор-Марвэн выиграл решающее сражение у города Артокс и покорил Арданг». Даже эта сухая фраза передает количество крови, пролитой за год боев.

Но настоящая история интересней еще и тем, что унизительна отчиму. Несокрушимый победитель, прославленный Стратег проиграл подряд несколько боев, потерял огромную часть людей и большую долю обозов. Могу представить, что и его репутация была под угрозой, может быть, даже власть. Мало всего, этот восхваляемый военачальник проигрывал молодому князю, который постепенно собирал рядом с собой всю выжившую знать Арданга, а потом был избран соратниками королем. Насколько я знала, то самое решающее судьбоносное сражение при Артоксе, которое выиграл отчим, вообще не имело места быть. Стратег победил благодаря подлости, не решившись на открытый бой. Подкупил кое-кого из бывших князьков. А тот передал информацию о дате и месте встречи совета, а потом не только ворота открыл. Он провез переодетых воинов отчима в город, провел Дор-Марвэна с отрядом к месту встречи. А уже там отчим взял в плен короля и еще два десятка бывших правителей.

Отчим с триумфом вернулся в Ольфенбах, а я предпочла бы никогда не знать ни правду о его последней войне, ни того, что происходило дальше с ключевыми фигурами этой истории. Я узнала случайно, потому что нашла тайный ход за гобеленом на первом этаже своей башни. А теперь, перечитывая дневник, вспоминала. Потому что так было нужно.

…Было начало октября. На улице моросил дождик, гулять не хотелось, и мы с Брэмом играли в мяч на первом этаже моей башни. Опершись рукой о гобелен, услышала шорох трения камня о камень. Такой звук я уже слышала однажды. Сердце забилось в восторженном предвкушении, — неужели я нашла тайный ход? Только бы не заметил Брэм…

Это был второй обнаруженный мной в замке ход, и любопытство меня разбирало со страшной силой. Еле досидела до темноты. Ночью выбралась из окна, летом и по хорошей погоде я проделывала это и без такого волнующего повода довольно часто, если удавалось запереться от фрейлин, и прокралась к гобелену. Отогнув край, скользнула рукой по кладке. На общем фоне выделялся один камень, он был гладким и чуть западал. Именно на него я и нажала. Часть стены тут же отползла вглубь и в сторону, открывая довольно широкий проход. Во мраке каменного коридора продвигалась медленно и осторожно, ощупывая стены и боясь сделать лишний шаг. Отойдя подальше от входа, зажгла припасенный светильник. Провалиться в какую-нибудь дыру в полу мне очень не хотелось.

Ход вывел меня к широкому коридору, в котором горели факелы, а по влажным каменным стенам танцевали огненные блики. Секретный ход не сливался с коридором, а изгибался параллельно ему, оставляя на уровне глаз довольно широкую зарешеченную щель. На противоположной стороне коридора располагались неосвещенные комнаты. Такая вот двойная стена, как в моем тайнике. Я погасила светильник и оставила его в том месте, где ход вплотную подошел к коридору. В правое ответвление не пошла, — в той стороне было меньше факелов, и я решила, что там не так интересно. А хотелось чего-то захватывающего, тайный ход все-таки. До того я обнаружила ход под троном, но о нем знали многие, так же как и то, что он выводил к конюшням.

Чем дальше я шла вдоль коридора, тем сильней становился мерзейший запах, — нечистоты и кровь. Но любопытство, всегда бывшее самым главным моим недостатком, заставляло идти дальше. Впереди послышались шаги множества людей. Меня бы за таким шумом не услышали точно, поэтому я прибавила ходу, а потом от неожиданности замерла как вкопанная. В эту зловонную клоаку спустился на тот момент еще уважаемый мной Дор-Марвэн в сопровождении Нурканни и двух стражников. Я еще раньше заприметила очень широкий проем, из которого в коридор лился свет. Вот туда-то отчим со спутниками и зашли. Я тихонько, стараясь не производить вообще никакого шума, встала так, что видела ту большую комнату. Вошедшие, в том числе и Дор-Марвэн, стояли ко мне спиной. У противоположной стены возвышался крупный стражник в темной одежде и следил за движениями колдуна, склонившегося над кем-то.

— Он без сознания, — презрительно бросил колдун, распрямляясь.

— Исправь, — голос отчима звучал безразлично.

Нурканни что-то пошептал и сделал шаг ближе к двери. Стражник, стоящий ко мне лицом, дернул за цепь, и лежащий на полу человек сделал попытку встать, но стражник не позволил. Узника я рассмотреть не могла, с моей позиции были видны только ноги.

— Доброй ночи, Ваше Величество, — поздоровался отчим. Я так и не поняла, что меня больше поразило. Обращение, которое ассоциировалось у меня только с отцом, или то, как Дор-Марвэн издевался над пленником. Каждое слово сочилось ядом и явным удовольствием отчима, у меня даже волосы на затылке зашевелились. Человек не ответил, и правильно.

— Я смотрю, Вы не рады меня видеть, — посетовал Стратег. — Но я же предупреждал, что теперь мы будем встречаться часто.

Узник все так же молчал. Отчим сделал знак стражникам, стоящим у него за спиной. Они подошли к заключенному и рывком поставили его на колени перед Дор-Марвэном. Пленник, кажется, даже не сопротивлялся, но все так же молчал. Он не дергался, когда стражники прицепили его руки к металлическому пруту так, чтобы узник не мог ими пошевелить, даже согнуть в локтях. Не возражал, когда с него рывками сдирали одежду. Я подумала, он не хотел доставлять палачам удовольствия бесполезным сопротивлением. Отчим что-то говорил, но, кажется, я предпочла не помнить, что именно. Ни тогда, ни сейчас. В памяти осталась только одна фраза: «Поверьте, будет красиво». Она была сказана так, что мне захотелось убить отчима своими руками. Тут Дор-Марвэн отошел в сторону, и я увидела стоящего на коленях человека. Прут, к которому пристегнули его руки, крепился еще и цепями к стене обоими концами, так что при всем желании человек не мог ни встать, ни наклониться. Я не могла определить, молодой он был или старый. Я видела только, что и в таком положении он держал голову гордо поднятой, даже когда незамеченный мною раньше четвертый стражник вынул из невидимой мне жаровни раскаленный кусок металла.

Я могла бы сказать, что когда пленника клеймили, он не кричал тем жутким нечеловеческим криком, который я часто слышала во сне. Но невозможно не кричать от боли, когда на груди выжигают огромные буквы. Так же, как невозможно потом не потерять сознание.

Не знаю, почему я не кричала вместе с ним. Не знаю, почему не упала там в обморок, когда к ужасному запаху добавился смрад горелой плоти. Я помню смех отчима и презрительное хмыканье колдуна. И уж совсем неприличный гогот стражников, когда Дор-Марвэн, видимо, откинув голову пленника за волосы, склонился к нему и бросил в лицо «Щенок». Я была в таком ужасе от увиденного, даже не удивилась тому, что совершенно все стражники, все четверо, последовали за своим командиром, не оставив никакой охраны в том страшном подземелье. Они просто вышли и заперли снаружи дверь.

Я как во сне, как в бреду прошла до конца левого ответвления хода. На ощупь нашла в кладке отличающийся камень. Нажав на него, услышала звук открывающегося лаза и, проскользнув в щель, оказалась в коридоре. Совершенно не представляя, что делаю, что буду делать, если меня здесь увидят, я подошла к пленнику, на груди которого горело слово «РАБ», и замерла изваянием.

Он был в сознании, но близок к беспамятству. Поднял на меня мутный от боли взгляд серо-голубых глаз и прошелестел: «Воды». Я была уверена, я знала, что отчима и стражников он никогда не попросил бы. Бросилась к кувшину, стоящему у двери. Хорошо, что догадалась вначале попробовать. Это была соленая вода, придумать, зачем она там нужна, я не смогла. Выскочила из камеры, вспомнив, что в соседней комнате видела еще один кувшин. К счастью, та вода была пресная. Я напоила пленника с помощью какой-то плошки. Он пил с такой жадностью, словно воды ему не давали несколько дней. Честно говоря, это меня не удивило бы. Когда вода в кувшине закончилась, человек снова поднял на меня серо-голубые глаза, потом часто являвшиеся мне в кошмарах, и, пробормотав что-то похожее на «Благодарю, ангел», потерял сознание.

Вернув всю посуду на место, протиснулась в щель хода, подобрала светильник и, крадучись, возвратилась к себе в комнату.

Все это время я молилась за пленника. Молитва была странной.

Я очень желала ему умереть той ночью.

Когда стянула костюм для верховой езды, в котором лазила обследовать ход, и надела сорочку, вдруг подумала, что одежда ужасно воняет. Перед глазами мелькнули картины прошедших часов. Меня вырвало, и еще долго выкручивало наизнанку, живот болел, меня трясло, я рыдала и билась в истерике, перебудила весь замок. И проболела после этой ночной вылазки неделю.

Первое время я пыталась все забыть, считать, что у меня был жар, а вся история с пленником — горячечный бред. Ведь я же болела. Да и увиденное не укладывалось в голове. У меня сложилось об отчиме совершенно другое мнение. Дор-Марвэн был спокойным, улыбчивым, любил пошутить. Совершенно объективно я могла сказать, что отчим, красивый, умный мужчина, делал маму счастливой. Мама с ним просто цвела. Брэм был от него без ума… Да и я привыкла им восхищаться. Отчим не производил впечатления помешанного изверга.

Но забыть этот кошмар не получалось. Я каждую ночь видела мутные от боли глаза и слышала крик пленника. Через несколько недель решилась снова проверить ход, рассудив, что хуже вряд ли будет. К сожалению, все оказалось на месте. И ход, и коридор, и освещенная чадящими факелами комната… И пленник. Он лежал на голом полу в дальнем углу камеры и, казалось, спал. Я не осмелилась выходить из секретного хода и проверять. Не знаю, чего ждала, но простояла там, по меньшей мере, час. К счастью, гостей у пленника в ту ночь не было.

Дор-Марвэн, прославленный полководец, Великий стратег, стал самым большим разочарованием моей жизни. Находиться рядом с отчимом дольше нескольких минут стало для меня практически непосильной задачей. Разговаривать с ним, даже слушать его голос — немыслимо. Общаться с колдуном меня никто не заставлял, он же не был мужем моей мамы, так что от него я, не обращая внимания на недовольство отчима, просто шарахалась. Ни Стратег, ни его друг даже не догадывались о причинах изменения моего поведения. Казалось, такая ситуация беспокоила и огорчала Дор-Марвэна вполне искренне. Иначе, зачем бы он просил маму поговорить со мной.

Она, конечно, тоже не понимала, почему мое отношение так переменилось. Мы с отчимом прекрасно ладили до того. Даже несмотря на историю с Саймоном, ведь я понимала, что Дор-Марвэн был в чем-то прав. Мама спросила, почему я ненавижу отчима. Я попробовала отрицать очевидное. Не могла же я ей рассказать о пленнике? Она бы ни за что мне не поверила, слишком любила Дор-Марвэна. Тем более, история была уж очень дикая. Еще я была уверена, что если попытаться что-либо о пленнике рассказать, то его спрячут в другом месте. Но в покое не оставят, не отпустят и даже не убьют. А так был хоть призрачный шанс, что я смогу когда-нибудь ему помочь. Конечно, мои размышления мама слышать не могла, но лицо у меня было, думаю, страшное. Потому что она расстроилась еще больше, расплакалась и случайно бросила спасительную фразу: «Неужели ты думаешь, что я забыла твоего отца?». Я схватилась за это объяснение обеими руками, потому что правду все равно сказать не могла. В результате мы долго плакали, обнявшись, и решили, что мне просто нужно больше времени. Чтобы привыкнуть. Судя по тому, что за почти четыре года мое отношение к отчиму не изменилось (я всего лишь стала значительно сдержанней в проявлении чувств), время было бессильно помочь.

Но тогда эмоции переполняли меня, клокотали в душе. Маме я пообещала быть с отчимом вежливей. Скручивая себя в тугой узел, терпела его общество, улыбалась. Получалось даже правдоподобно, ведь принцесса должна уметь владеть собой. Поговорить мне было не с кем, а срываться на прислуге я всегда считала недостойным. Поэтому, боясь сойти с ума, я начала вести дневник, что бы хоть куда-то выплескивать переполнявшую меня злость.

Я часто, слишком часто для моего душевного равновесия проверяла тот ход. Почти каждый день. Словно надеялась, что он исчезнет. Подходила к гобелену, нажимала на камень, слышала, как открывался ход. Но не заходила, боялась. Пыталась выяснить, кто этот человек, и почему Дор-Марвэн над ним так жестоко издевался. Даже еще где-то в глубине души теплилась надежда, что пленник — опасный преступник, поэтому поведение отчима хоть как-то можно оправдать. Тогда догадаться по обращению «Ваше Величество» я ни о чем не могла, потому что не знала об ардангском короле. Ведь его в официальной истории не было. Правду о личности пленника я добывала очень долго. Спросить же было некого.

Единственное место, где могли храниться интересующие меня документы, — кабинет отчима, — было для меня совершенно недоступно. Гуляя вокруг дворца, я приметила опору под плющ, по которой можно было бы спуститься с крыши и, пройдя по узкому уступу, добраться до нужного балкона. Но проделать все это зимой я бы просто не смогла. Пришлось ждать весны, которая в том году наступила поздно, в середине апреля. Мне очень долго не везло. Стратег не отлучался из дворца и часто работал вечерами в кабинете. А если отчим был в отъезде, то у открытых дверей стоял стражник. Но даже когда удача мне улыбнулась, и я оказалась в заветном кабинете, осознала, что не представляю с чего начать поиски. Десяток шкафов, множество папок и стопок, подшивки документов. Я же не знала принцип, по которому отчим сортировал и хранил свои бумаги. Много редких, драгоценных ночей, когда мне удавалось выбраться из комнаты и попасть в кабинет Дор-Марвэна, я потеряла, разыскивая сведения там, где их не могло быть. На полках шкафов.

Не осмотренным оставался только всегда запертый стол отчима. Взламывать замки я не умела, даже не стала пытаться. Мне просто однажды несказанно повезло, — Дор-Марвэн забыл вынуть из замочной скважины ключ, который всегда носил при себе. Нужная папка нашлась в левом нижнем ящике.

Выяснилось, что пленника звали Ромэр, что его вместе с соратниками пешком пригнали из Артокса в столицу через три месяца после победы. За время пути арданги несколько раз пытались отбить своих лидеров. Все заканчивалось гибелью спасательных отрядов и кровавой расправой. Думаю, отчим изрядно повеселился, выманивая на короля отчаянных храбрецов-ардангов. Судя по отчетам стражников, Ромэра в тюрьме большей частью морили голодом, но не гнушались и банальными побоями. Правда, в последнее время не пытали и старались особенно не калечить, потому что Нурканни надоело его лечить. А пленник был нужен живым… В отличие от его союзников. Их за время заточения в Ольфенбахе методично перерезали на глазах у короля. Клеймение, свидетелем которого я была, провели в годовщину восстания, месяцев через шесть после победы.

Я могла понять, что так отчим мстил за поражения, за вред своей репутации. Понимала, как его бесил тот факт, что кто-то превзошел его, Великого Стратега, в военном искусстве. Но, естественно, любви к Дор-Марвэну все это не добавляло. Скорей уж наоборот.

Выяснив личность пленника, я долго наблюдала за темницей. Разыскав ведущую в подземелье дверь, следила за перемещениями стражников днем. С наступлением весны, безрассудно пользуясь тайным ходом почти каждый день в течение четырех месяцев, собирала сведения о ночном распорядке.

Охраны снаружи никогда не было. Внутри тем более. Стражники заходили вместе с отчимом, но и без него наведывалась довольно часто. Особенно первые месяцы. Выяснила я это довольно быстро. Оказалось, что отсутствие постоянной охраны в подземелье никакой не секрет. Дор-Марвэн сам рассказал об этом пленнику. Мол, если король нужен кому-нибудь, то, пожалуйста, пусть забирают, даже стража не стоит. Никто из-за пропажи переживать не будет, невелика птица. Сродни этому был ключ от кандалов, висящий у самой двери. Так, чтобы было видно, но нельзя было дотянуться.

Отчим приходил «в гости» все реже и реже, исключительно по ночам. Хотя сложно было судить, я ведь сама могла пробраться к пленнику только ночью. Думаю, Стратегу со временем просто надоела игрушка. Его визиты не всегда заканчивались избиением, изредка, когда у него было хорошее настроение, он просто говорил гадости. Но арданг никогда не отвечал. Уверена, единственный раз, когда Ромэр говорил в тюрьме, он разговаривал со мной.

Я перечитывала свой старый дневник, перед глазами мелькали воспоминания, а в душе поднималась ненависть. Мне снова хотелось убить Дор-Марвэна. Но теперь с особой жестокостью.

Последняя дата в дневнике — полтора года назад. Когда заболела мама. И все остальное вдруг стало не важно. Теперь мне было безумно стыдно, что тогда не воспользовалась ситуацией и не освободила пленника. Но ничего, может, не все потеряно, у меня еще будет шанс.

4

Мне повезло. Отчим уехал через два дня по делам. На неделю. Вряд ли что-нибудь изменилось в условиях содержания узника. А если полагаться на мои записи, то ему оставят еды и воды на семь дней, прямо в камере. Ровно из расчета, чтобы с голоду не умер, и до приезда отчима охрана себя заботой о пленнике беспокоить не будет. Мне это только на руку.

Мило, как у нас заведено, распрощавшись с Дор-Марвэном и пожелав ему приятного путешествия, я вернулась к себе в башню и стала ждать темноты. Задолго до наступления сумерек отослала новую служанку и заперлась изнутри. Я искренне радовалась тому, что тогда было начало весны, и рано становилось темно. Это означало, что у меня будет больше времени на разговор. При условии, что пленник жив. От этой мысли меня пробрало холодом, и я срочно стала искать другую тему для размышлений. Нервничала ужасно. Мало того, что ни в чем не была уверена, так я еще очень долго не лазила по крышам. Теперь только оставалось надеяться, что справлюсь.

И вот тот самый момент настал. Стараясь не думать ни о чем, я выскользнула в ночь, привычным движением ухватилась за выступ на козырьке. Перенесла ногу с подоконника на черепицу. Там уступ, это ничего что крыша после дождя скользкая… Карабкаться было легко, словно делала это последний раз вчера. Взобралась на самый верх, теперь восемь шагов чуть левее центра, теперь осторожно-осторожно вниз. Справа крепление водосточной трубы, слева опора под плющ… Скользко, конечно, но довольно удобно. Лишь оказавшись на земле, перевела дух. Прокралась вдоль стены, пригибаясь на всякий случай рядом с окнами. Третье окно от угла, здесь разболтанная щеколда, легче открыть. Чуть дыша, подцепила ее тонким лезвием ножа. Вдох — и створка бесшумно открылась. Вот я уже в коридоре. Все по-прежнему тихо. Вот гобелен с охотой на косуль, вот отличающийся камень. Кто бы ни проектировал этот замок — гений. Ход открылся бесшумно, из-за гобелена, прикрывавшего лаз, чуть слышно пахнуло затхлостью. Я проскользнула туда и на цыпочках, стараясь ступать как можно мягче, пошла вперед. Знала, мне нужно пройти триста сорок восемь шагов по гладкому, идеально ровному полу. Я слишком часто здесь бывала, слишком хорошо знала этот коридор, свет был мне даже не нужен. Когда сквозь зарешеченную щель в ход стал просачиваться колышущийся свет факелов, лишь тогда я поняла, как сильно волновалась. До безумия, до боли в сердце. Я в жизни никогда так не боялась. Остановившись напротив тускло освещенной отсветами факела из коридора камеры, облегченно выдохнула. Пленник был на месте. И он был, кажется, жив. Мне было его плохо видно, — в камере не горели факелы, свет шел только из коридора. Узник сидел в углу, пристроив голову на лежащие на коленях руки. Наверное, самая удобная поза для сна в этом диком месте.

Я минут десять стояла, облокотившись на холодный камень, и дышала, просто дышала. Немного собравшись с мыслями и взяв себя в руки, впервые с той самой ночи вошла в коридор. Все еще крадучись, сделала пару шагов и была вынуждена остановиться. Сердце колотилось как бешенное, перед глазами поплыла подозрительная пелена. Я вцепилась в холодную кладку, тряхнула головой. Сделав еще пару глубоких вдохов, обругав себя самыми невежливыми словами, которые только знала, напомнила себе, что девушке королевской крови не пристало так паниковать. С колотящимся сердцем ничего поделать не смогла, но на дрожь повлияла.

Полтора десятка шагов, — и вот я стою у входа в камеру, смотрю на узника, но он не поднимает головы.

Возможно, я действительно очень тихо ходила, и он меня не услышал, возможно, спал. Но я стояла, смотрела на него и молилась, чтобы только не сбылись мои худшие опасения, чтобы он не повредился умом. Было бы неудивительно, — столько лет в застенках, в одиночестве… Ужас взялся за меня с новой силой, но отступать было некуда. Я стиснула кулаки и сделала шаг к пленнику, потом еще один. Арданг все так же не шевелился. Я робко кашлянула, но без эффекта. Тогда, решительно преодолев разделяющее нас расстояние, наклонилась и погладила человека по плечу.

— Эй, проснитесь, — прошептала я, потому что голос не слушался.

Пленник вздрогнул и поднял голову. Я поспешно отдернула руку и отступила на шаг. Почему-то казалось, что он подскочит, схватит меня за горло и, рыча что-то нечеловеческое в своем вызванном заточением безумии, задушит меня. Но еще больше я боялась увидеть такой же мутный от боли взгляд, что преследовал меня в кошмарах.

Узник поднял косматую голову и посмотрел на меня совершенно спокойно. В серо-голубых глазах не было и намека на помешательство. А я могла лишь восхищаться этим человеком. Потому что даже в таком положении, он не утратил гордости. Истинный король… Его взгляд был цепкий, живой, немного удивленный, но какой-то пустой. Словно в нем не хватало самого главного, и я значительно позже поняла, чего не доставало этим глазам… Надежды.

Пленник смотрел на меня, чуть склонив голову набок, и молчал. Собираясь сюда, я думала, о чем буду говорить. Но так толком речь и не составила, а от переживаний вообще все слова растеряла.

— Меня зовут Нэйла, — представилась я. Он едва заметно кивнул, но не ответил. Я растерялась еще больше, и следующие пару минут мы смотрели друг на друга. Он безмолвствовал, и его лицо было бесстрастно. Вдруг неожиданно для себя выпалила: — Я хочу предложить сделку.

Казалось, его не проняло, не заинтересовало. Может, я все-таки ошиблась, выдала желаемое за действительное… В конце концов, какой у меня опыт общения с умалишенными?

— Я освобожу Вас, а Вы взамен пообещаете доставить меня в один портовый город на юге, — пытаясь унять дрожь в голосе, продолжала я. Он не ответил, но пошевелился.

Знаю, мне ничто не угрожало, но нервы были на пределе, я отпрыгнула от пленника чуть ли не к противоположной стене. Он посмотрел на меня, не скрывая удивления, но не встал, так и остался сидеть, только скрестил руки на груди. Самым ужасным было то, что пленник по-прежнему молчал.

— Поймите, я говорю совершенно серьезно, — я, наконец, сообразила, что у него нет никаких оснований доверять мне. Вполне мог посчитать, что меня подослал отчим, а все мои слова — очередное издевательство. К тому же догадалась, что стою против света, а очень трудно доверять тому, чьего лица не видишь. Поборов страх, подошла к ардангу ближе, так, чтобы свет из коридора попадал мне на лицо. Наклонилась, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и со всем убеждением, на которое была в тот момент способна, сказала: — Я не обману.

Я вглядывалась в эти серо-голубые глаза и пыталась понять его мысли. Пленник все так же молча смотрел на меня, а потом в его лице, в его взгляде что-то изменилось.

— Меня зовут Ромэр, — прошептал он. — Но, думаю, Вы это и так знаете.

На меня такой волной накатило облегчение, что я с трудом удержалась на ногах. Но нашла в себе силы ответить:

— Знаю.

Хвала небесам, все-таки не сумасшедший. И это он подтвердил своим вопросом:

— Зачем Вам я?

— Мне нужен надежный спутник, который меня не предаст.

— Неужели так мало свободных людей? — он недоверчиво усмехнулся. — Зачем Вам узник?

И как объяснить, что его полный боли взгляд является мне в кошмарах? Что буду всю жизнь проклинать себя за то, что могла помочь, но ничего не сделала? Что я не могу оставить его здесь гнить во власти отчима? Что если сбегу без него, то всю злобу Дор-Марвэн выместит именно на пленнике? И наверняка убьет, даже не заметив этого за издевательствами, заигравшись. А мне не хотелось этого допускать. И как объяснить все эти мысли человеку, который мне не доверяет, у которого нет причин это делать? Поэтому ответила коротко, по существу и, главное, правдиво:

— Не хочу, чтобы Вы умерли в тюрьме.

Он задумался над моими словами, а потом задал следующий вопрос:

— От кого Вы убегаете?

— От Дор-Марвэна, — честно призналась я.

Если пленник и удивился, то вида не подал. Я заметила, что он говорит шепотом, это натолкнуло на предположение, от которого у меня зашевелились волосы на затылке. Я так сюда влезла, понадеявшись на старые записи…

— Вы шепчете, думаете, может вернуться охрана?

— Нет, — сиплым низким голосом ответил он. — Я просто очень давно не говорил.

— Знаю, — вырвалось у меня. Только бы не спросил, откуда…

— Дор-Марвэн — очень опасный противник, — сказал арданг. — Он всегда мстит тем, кому удается его обыграть. У Вас должна быть исключительно веская причина, чтобы заводить такого врага.

Он сглотнул и продолжил снова шепотом:

— Вы пойдете до конца? Вы уверены в этом?

— Да, уверена, — твердо ответила я. — Иначе не пришла бы сюда и не давала ложную надежду.

Кажется, именно эти слова он хотел услышать. Но, к счастью, вопросы на этом не закончились. Значит, можно было верить, что воспринял всерьез.

— Вас не хватятся?

— Если правильно выбрать время, то не сразу. Будет два-три дня преимущества.

— Когда планируете?

— В течение следующих двух, самое большее трех месяцев, — честно ответила я. Понимаю, ему, наверное, хотелось бы услышать «завтра». Но он не прокомментировал сроки.

— Как?

— Так же, как и пришла сюда, — я пожала плечами.

— Я не слышал, чтобы открывалась дверь, — чуть нахмурился пленник.

— Потому что я ее не открывала. Здесь есть секретный ход, — подумать только, он первый, кому я говорю об этом проходе.

— Ясно, — больше вопросов он пока решил не задавать. Я посчитала, что теперь моя очередь.

— Дор-Марвэн уехал на неделю. Если он в отъезде, стража сюда не заходит?

— Нет, — прохрипел арданг. — Оставляют еды и не появляются несколько дней. Хотя они последнее время очень часто так делают. Последний раз заходили сегодня.

Я задумалась.

— А он сам давно заходил?

— Недавно был, дней пять назад. А до того долго не появлялся. По ощущениям месяца два не был. Точнее сказать не могу.

Да, отчим явно потерял интерес к пленнику, потому что последние три месяца точно никуда не отлучался из дворца. Это хорошо. Нужно было спросить, не избили ли арданга тогда. Потому что раньше бывало, что стражники слишком усердствовали, и Нурканни приходилось лечить пленника. Но если отчиму наскучила месть, он мог колдуна и не привлекать, позволить узнику медленно умереть. А если сломано что-нибудь? А если болеет? Узнать нужно было обязательно, но как это вежливо сделать я не знала. Решила махнуть рукой на реверансы, мы не в том положении, и спросила прямо. Он заботу, кажется, не оценил, во взгляде промелькнуло какое-то странное выражение.

— Все в порядке, — сказал он с легким вызовом. Хотелось считать, что я додумала лишнее. Ведь он плохо владел голосом, но арданг снова сложил руки на груди, а взгляд, которым он меня окинул, уж совсем мне не понравился. Я поняла, что он не скажет, даже если разумней было бы другое. Как с Брэмом. Заставить парня признаться, что у него что-то болит, было почти невозможно, даже если брат едва не стонал.

— Мне просто любопытно, — отвлек меня от размышлений глухой голос пленника. — Что было бы, ответь я сейчас иначе?

— Я бы поговорила со знахарем и купила нужное лекарство, — удивленно сказала я и глянула на собеседника. Он всматривался в меня с великим недоверием, словно ожидал услышать совершенно другой ответ, а этот не мог осознать.

Единственный факел в коридоре как-то жалобно затрещал.

— Вам пора уходить, — прошептал арданг. — Он скоро погаснет. Если решитесь прийти еще, возьмите фонарь. Потому что никакого другого света здесь несколько дней не будет.

— Я приду завтра, — пообещала я и вышла.

Спохватилась только, когда снова оказалась в потайном ходе. Я же все время об этом помнила, но из-за переживаний все-таки забыла! Быстро, пока не погас отчаянно чадящий факел, вернулась в камеру, на ходу стягивая заплечный мешок. Мое поспешное возвращение очень удивило пленника. В сгущающейся тьме я сунула ему в руки большой кусок копченого мяса и полковриги свежего, еще чуть теплого хлеба.

И я рада, что именно в этот момент факел погас, потому что видеть лицо Ромэра, когда он шептал «спасибо», не могла.

5

Я не спала всю ночь, размышляла, волновалась. Странно было бы, если б после такой нервотрепки удалось заснуть. Кроме того, мне предстояло обдумать и сделать очень многое до побега. До разговора с пленником я боялась детально продумывать план. Чтобы разочарование не было таким жестоким… Ведь Ромэр был моей единственной надеждой, и это несмотря на его собственное отчаянное положение… А я очень боялась прийти к пустой камере или к безумцу.

Я посчитала, что у нас есть, самое большее, два месяца и пять дней. Потому что близилась годовщина победы над Ардангом. Разумеется, отчим не мог забыть навестить пленника в такой день. Поздравить, так сказать. Я же твердо решила, что мне нужен здоровый, крепкий спутник, а не заморенный голодом до полусмерти доходяга. Надеялась, что он сказал мне правду, и для восстановления сил потребуется лишь хорошее питание. Если человека начать нормально кормить, то это вскоре становится заметно. А я не хотела, чтобы это заметил отчим.

Кстати, о провизии. Нет, конечно, можно было бы зайти на кухню и нахватать еды. Ночью перед побегом я так и сделаю, но мне нужно больше месяца тайком кормить взрослого мужчину. И это притом, что все привыкли, я ем мало. Не сказала бы, что не решаемая, но проблема. Надо быть предельно осторожной, чтобы никто ничего не заподозрил.

Второй серьезной проблемой были деньги. Я, конечно, принцесса, но мой личный кошелек это как-то не пополняло. На столе передо мной лежали двенадцать золотых, а я с ужасом осознавала, что совсем недавно купила платье за сорок. И оно было простенькое. У меня в шкатулках хранилось много украшений, некоторые наверняка стоили баснословные деньги. Но я не могла начать продавать драгоценности. С собой брать тоже было неразумно. Если столичные ювелиры просто донесли бы отчиму, что мне зачем-то понадобились свободные средства, то провинциалы сдали бы стражникам. В этом я не сомневалась. Обычно деньги давал мне Дор-Марвэн, в его отсутствие это делал казначей. Мелочный мужичонка, трясущийся над каждой монетой как над собственным ребенком и записывавший в большую книгу, сколько и когда он мне дал, всегда стараясь выяснить, на что мне вдруг понадобилась такая невообразимая сумма. И никогда не давал больше сотни. Ну да ладно, это тоже решаемо.

Беглый просмотр одежды показал, что единственной более или менее годной для путешествий вещью был темно-зеленый костюм для верховой езды. Еще нужно было позаботиться и об одежде для спутника… Об оружии для него… И еще о куче разных важных мелочей.

Я не питала иллюзий, знала, что будет нелегко. Но отступать не собиралась.

Завтракая вместе с Брэмом, упомянула, что хочу навестить Арима, сводного брата. Поэтому прогулка в другое крыло замка, где я последнее время бывала очень редко, не вызвала подозрений. Я любила братишку, да и как можно не любить смешливого, активного и доброго четырехлетнего ребенка? Он много черт унаследовал от мамы и значительно больше от Дор-Марвэна. Но я научилась не переносить свое отношение к отчиму на братца.

В детской комнате было как всегда уютно и спокойно. Арим был счастлив меня видеть, и должна признать, что соскучилась по нему. Я провела там часа три, играя с ребенком и попутно болтая с кормилицей о совершеннейших пустяках. О новых фасонах, о прическах, о ее муже, служившем во дворце садовником, о ее собственных детях. Такие разговоры меня всегда странным образом успокаивали. А, может, все дело было в кормилице, ведь я ее так долго знала. Впервые с того момента, как отчим сообщил о замужестве, я отдохнула и расслабилась.

Брат братом, разговоры разговорами, но в северное крыло мне нужно было в тот день попасть по другой причине. Там находился кабинет отчима, и там хранилась королевская печать. Я подозревала, что из-за клейма у нас могут возникнуть серьезные проблемы. Знала, что меня и пленника будут искать. Но с другой стороны, как много в стране девушек с каштановыми волосами и зелеными глазами? А мужчин с таким клеймом? Даже если те, кто его обнаружат, не будут знать, что за человек перед ними, не попасть в руки стражникам будет нелегко. А что может быть лучшей защитой, чем вольная, подписанная регентом и скрепленная королевской печатью? Подпись отчима я неоднократно видела и думала, что подделать ее не составит большого труда. Да и вряд ли провинциальные стражники знали, как выглядела настоящая подпись регента. Оставалось раздобыть листок бумаги с печатью.

Дверь в кабинет была открыта, но рядом с ней стоял стражник, а дальше по коридору еще один. Оба были просто воплощением бдительности… Отвлекать их просьбами или демонстративным падением в обморок на ровном месте я посчитала глупым. Только привлекла бы к себе ненужное внимание. Решила, что пробраться в кабинет надо будет попробовать ночью. В конце концов, несколько лет назад это мне удалось.

Казначей, как всегда, удивился просьбе. Действительно, зачем принцессе личные деньги? Но выдал, хоть и продолжал причитать, что если мне захочется погулять по городу, то сопровождающий меня телохранитель расплатится. Конечно, он был прав, своими деньгами я расплачивалась крайне редко. Именно этим и объяснялось мое плачевное финансовое состояние.

Долго гуляла в парке. Трижды за время прогулки ко мне пытались приставать с разговорами придворные дамы. Есть нечто удивительное в этих женщинах, считающих, что принцесса не имеет права на одиночество, а все свое время обязана проводить с фрейлинами. И то, что год назад я разогнала их всех и запретила подходить к моей башне на расстояние выстрела, никого не убеждало.

Пообедала в своих комнатах, тщательно упаковала в салфетку все мясо, припрятала фрукты и кое-какие овощи. Велела служанке передать похвалу повару и, выпроводив девушку, заперлась у себя до самого ужина. Видимо, повар воодушевился тем, что тарелки принцессы в кои веки вернулись на кухню почти пустыми, потому что вечером порции были очень большими. И я с трудом не поддалась соблазну упаковать все, что не смогла съесть, в сумку. Да, помня о годах, что Ромэр провел впроголодь, мне хотелось принести пленнику побольше съестного. Но пустые тарелки выглядели бы очень подозрительно.

В тюремном коридоре было темно и тихо. Никаких настораживающих звуков. Я зажгла светильник и зашла в камеру. Пленник ждал меня, сидя в том же углу, но все равно, казалось, был удивлен.

— Добрый вечер, Ромэр, — поздоровалась я, подойдя ближе и поставив светильник на пол.

— Добрый вечер, — ответил он, глядя, как я усаживаюсь напротив и достаю из сумки припасенную еду. — Я благодарен Вам, но не понимаю, зачем Вы это делаете.

— Что именно Вы не понимаете? — спросила я.

— Вы же осознаете, что двойной побег — большой риск. Что из-за меня у Вас могут быть проблемы. Уже сейчас я доставляю Вам много хлопот. Неужели нет ни одного вольного человека, готового помочь Вам?

Я не знала, что сказать. Да, я все это понимала, но не хотела признаваться ему, что в моей ситуации больше ни на кого рассчитывать не могу. Чтобы скрыть замешательство, сунула ему в руки сверток с мясом. Арданг принял его, но и не подумал разворачивать, ожидая ответа. Молчание затянулось и стало уже неловким.

— Вы мне не верите? — наконец, спросила я и добавила: — Только ответьте откровенно.

— Не хочу Вас обидеть, — медленно проговорил он. — Но посудите сами, объективных причин доверять Вам у меня нет.

Что ж, он не сказал ничего удивительного или неожиданного.

— Думаете, я не могу организовать побег?

Он неопределенно повел плечами.

— Наверное, можете. Но все равно не понимаю, зачем Вам я.

— Вы не хотите сбежать отсюда?

— Хочу, — совершенно равнодушно сказал он. — Но не понимаю, зачем Вам обуза в моем лице. Потому и спрашиваю, зачем Вам я.

— Своего рода сделка, — я робко улыбнулась. — Я помогу Вам, а Вы потом поможете мне.

Он вздохнул:

— Учитывая мое нынешнее положение, отсутствие связей и знакомых, влияния и денег, предположение, что я смогу Вам чем-то помочь, звучит странно.

Кажется, он решил вывести меня на чистую воду. Сегодня, пока надежда еще не укоренилась в сердце. Конечно, он мне не верил и ожидал подлости, обмана. Это так естественно. Да я и не рассчитывала, что он мгновенно, после одного разговора, станет мне другом. Но не представляла, как убедить его, а потому начинала сердиться. На себя, разумеется. Его винить я не могла.

— Понимаете, Ромэр, что бы я сейчас ни сказала, все прозвучит странно. Потому что ситуация, в которой мы оба оказались, дикая, — начала я. — Меня никто не подсылал, знаю, трудно поверить, но это так. Я действительно хочу сбежать. И хочу вытащить Вас, потому что могу это сделать, — я чувствовала, как голос начинает дрожать от раздражения, и разнервничалась еще сильней. А в таких случаях часто говорю больше правды, чем собиралась. — Даже если бы у меня был другой помощник, я бы все равно сюда пришла. Потому что для меня, в конечном счете, не важно, будете Вы мне потом помогать или нет.

Он недоуменно поднял брови.

— Я думал, Вы ожидаете моей помощи в ответ. Не в этом ли суть сделки?

— В этом, — подтвердила я. — Но главный смысл другой. Я не хочу, чтобы Вы умерли в тюрьме. Можете не верить, но от этого ничего не изменится.

Он молча рассматривал меня. Под этим внимательным, пронизывающим взглядом я чувствовала себя крайне неловко. Смутившись, мельком глянула на сверток, который арданг все так же держал в руках. Робко предложила:

— Может, Вы поедите пока?

— Почему Вас заботит моя судьба? — спросил он, игнорируя мою реплику.

Я не нашлась с ответом.

— Должна быть причина! — с жаром выпалил пленник, подавшись вперед, чтобы лучше видеть мое лицо.

— Я не знаю, что Вам ответить, — честно призналась я. — Так жизнь повернулась…

Он отстранился, облокотился на стенку, и еще какое-то время молчал, удивленно покачивая головой.

— Надеюсь, я не обидел Вас вопросами, — наконец, заговорил он.

— Нет, что Вы. Я все понимаю, — поспешила заверить я.

— Вы отважная девушка. Мужественная… Но, если честно, я всё равно Вас не понимаю, — он казался растерянным.

— Такая моя женская доля, — пожала плечами я.

Не знаю, что его так развеселило, но он рассмеялся. Тихо, хрипло и неожиданно. Этот смех меня удивил. Больше всего он походил на кашель, а не на смех, но был странным образом заразительным. Поймала себя на том, что улыбаюсь. Отсмеявшись, арданг покачал головой и обратил внимание на свертки с едой.

— Спасибо Вам, — искренне поблагодарил он, оглядев принесенное мной великолепие. — Не знаю, чем смогу отплатить за всё.

Я ужасно смутилась, почувствовала, как краснеют щеки. Не умею принимать ни комплименты, ни благодарность, если они искренние, а не придворно-обязательные.

Пока он ел, мы не разговаривали. Я не знала, о чем, да и отвлекать не хотелось. Он ел медленно, спокойно, наслаждаясь вкусом каждого куска. Я старалась на Ромэра прямо не смотреть, чтобы не смущать. Разглядывала украдкой. На обеих лодыжках браслеты кандалов, обернутые тряпками. Как я поняла, оторванными рукавами. Вдоль противоположной входу стены была натянута цепь, к ней крепились кандалы. Руки узника скованы не были, но на запястьях даже сквозь слой многолетней грязи виднелись шрамы от оков. Сквозь прорехи в рубище, которое считалось сорочкой, я заметила глубокие шрамы, поняла, что это клеймо, и поспешно отвела глаза.

Когда всё было съедено, а салфетки запрятаны обратно в сумку, я всё-таки решилась спросить.

— Я бы хотела прояснить один вопрос. Вам действительно не нужен лекарь, или Вы опасаетесь, что… всё отменится, если Вы… хм… из-за травмы не сможете бежать со мной?

— Лекарь не нужен, — спокойно ответил арданг.

— Это хорошо, — с облегчением сказала я. — Встаньте, пожалуйста.

— Зачем? — в его глазах читалось недоумение.

— Пожалуйста, — попросила я, сама упираясь костяшками пальцев в пол и вставая на колени.

Я уже довольно долго сидела, не меняя позы, даже ноги затекли. Он наклонился вперед и естественным жестом подал мне раскрытую ладонь для опоры. Я, не задумываясь, вложила в его ладонь свою. Ромэр чуть сжал мои пальцы. Я посмотрела на него, так и замерев, стоя на коленях. Взгляд серо-голубых глаз был испытующим и немного удивленным.

— Вы меня не боитесь? — спросил пленник.

— Нет. А должна? — удивилась я.

— Вчера боялись, — заметил он.

— Вчера я собственной тени боялась. Волновалась.

Он помолчал, не сводя с меня взгляда.

— Я очень хочу Вам верить. Но если это игра, умоляю всем святым для Вас, прекратите фарс сегодня, — в его глазах мелькнул отголосок прошлой боли, а мне стало страшно, будто старый кошмар настиг меня наяву.

— Это не игра, — твердо ответила я. — Поклянусь, чем захотите.

— Мне не нужно клятв, я им не верю, — легко качнув головой, сказал он. — Просто если Вы откажетесь от обмана и больше никогда не придете, я буду Вам благодарен.

— Ромэр, я не обманываю Вас, — я пыталась говорить убедительно. — Я буду стараться приходить каждую ночь. Я не могу пообещать, что так и будет, но я буду стараться. Прошу, не отчаивайтесь и не проклинайте меня, если по каким-то причинам я не смогу прийти.

Он еще с минуту вглядывался в мои глаза, потом кивнул. Я поднялась, но не отпустила его руки и, наклонившись, ободряюще улыбнулась:

— Встаньте, пожалуйста. Мне нужно приготовить для Вас одежду. А когда Вы сидите, я не могу угадать размер.

Он тоже улыбнулся, робко, несмело. И снова кивнул. Небо, какой же он худой… Он был выше меня на полголовы, широкоплечий, обнаженные руки всё еще выглядели сильными… А стать, манера держать голову… И сейчас чувствовалось, что передо мной не просто воин, а дворянин. Даже четыре года издевательств не смогли его сломать…

Я как-то неуклюже поблагодарила и, подхватив сумку и светильник, пробормотала «До завтра».

Следующей ночью мы снова встретились. Он ждал меня, но мое появление его, казалось, озадачило. В тот вечер мы почти не разговаривали. Я не хотела отвлекать его от еды, да и долго задерживаться не могла. Потому что собиралась попытать счастья в кабинете отчима.

Я помнила разведанный три года назад путь по крыше и без трудностей нашла нужное окно. Но пробраться туда не получилось. С улицы видела двух стражников, устроившихся поболтать рядом с дверью в кабинет. Прождала почти час, пока не почувствовала, что совсем замерзла. Успокоив себя тем, что в другой раз у меня обязательно все получится, отправилась париться в ванне и спать.

6

Два дня я пыталась придумать, где бы раздобыть простую, неброскую и удобную мужскую и женскую одежду. Купить её в городе сама я не могла, — меня повсюду сопровождал телохранитель. Иногда даже двое. Послать за ней тоже было некого, отчиму донесли бы моментально. Идеи временно закончились, я забрела в тупик… Не красть же мне было, в самом деле, одежду у прислуги…

Размышляя о своих заботах, гуляла в парке. Потому что мне лучше думается на свежем воздухе, а вовсе не потому, что жажду внимания придворных дам! Я как-то слышала, одна из них говорила: «После того инцидента бедняжка и рада бы подойти сама, но робеет»… О, эти женщины, проклятие моих дней… Понимаю, институт фрейлин существовал многие столетия, а тут появилась я и нарушила традицию. Не могла больше терпеть ни приторного лживого сочувствия, ни лицемерия, ни глупости. О чем и сказала год назад! Но эти бестолковые курицы, не знающие, куда бы потратить свои жизни, не разъехались по родовым землям, а остались при дворе. Дамы постарше вращались вокруг меня, как планеты вокруг солнца. Вроде бы и притягивает, а подойти близко не получается. Бросали укоризненные взгляды, но разговорами не донимали. Женщины помоложе напоминали мне мотыльков, вьющихся у светильника. Хаотичность движений, непоследовательность действий и общая глупость затеи. Я не грубила, но всячески показывала, что не поощряю контакты. И, несмотря на это, «мотыльков» было, в среднем, два в день.

Поэтому я даже не удивилась, когда совсем юная девушка, до смешного напоминающая болонку, решительно подошла ко мне и спросила срывающимся от волнения голосом:

— Ваше Высочество, а как Вы относитесь к предложению баронессы Лирон помочь приюту?

Дамы решили кому-то помочь? Сама идея показалась мне настолько абсурдной, что я поддержала разговор и вежливо попросила девушку поведать подробности. Как я и предполагала, задумывалось все не столько ради помощи обездоленным и сиротам, сколько ради самого действа и сопровождающего ажиотажа, безусловно, лестного дамам-организаторам. Но все это было так кстати, так мне на руку, словно небо услышало мои мольбы. Я была просто счастлива.

«Церемония одаривания» приюта должна была состояться через две недели. Я выразила свое одобрение, пообещала участвовать и в тот же день отправилась в город. Взяла в спутницы кормилицу. По двум причинам. Во-первых, она оставалась единственной женщиной, чьё общество было мне приятно. Во-вторых, она разбиралась в добротных вещах для среднего класса. Кормилица удивилась моему желанию лично покупать вещи. Оказалось, что другие дамы просто давали слугам поручение приобрести «подарки».

Давно я не получала такого удовольствия от самого процесса покупки вещей. Не смущал даже хозяин лавки, подобострастно стелившийся передо мной, как только оправился от удивления. Он раз пятнадцать спросил, нет ли какой ошибки, ведь у него простая одежда для простых людей. А какое у него было лицо, когда я как бы в шутку решила померить некоторые платья. Я даже в какой-то момент испугалась за его здоровье. Но переживания торговца были достойно вознаграждены. Уже через два часа он упаковывал горы мужской, женской и детской одежды и белья. Я позволила телохранителю расплатиться, а потом удивила его неожиданным действием. Забрала всю сдачу. Разумеется, не потому что мне понравились симпатичные монетки с разными рисунками, «ой, какая прелесть!». А потому, что понимала, если расплачусь в придорожном трактире золотым, то до следующего трактира могу и не дожить…

Покупать вещи мне понравилось, и я решила растянуть это удовольствие на несколько дней. Это не выглядело подозрительно, потому что до мероприятия, придуманного фрейлинами, было еще много времени.

Следующий день был посвящен обуви и всяким мелочам. Мыло, мочалки, расчески, одеяла, даже какие-то микстуры. Всего накупила раза в три-четыре больше, чем мне было нужно. Я же собиралась делать щедрый подарок приюту. Но кто бы стал проверять, сколько я подарила в рамках помощи ближнему, а сколько припрятала?

Интереса ради зашла в оружейную лавку, чем вызвала ужас телохранителя.

— Ваше Высочество! Вы же не будете покупать оружие?

— Ну что Вы, — я поспешила успокоить сопровождающего. — Нет, конечно.

Но все равно заставила его сильно понервничать, когда решила примериться к паре мечей. Мне-то они были точно ни к чему, я совершенно не представляла, как ими пользоваться в чем еще раз убедилась. Но оружейник так расписывал товар, что мне просто захотелось подержать в руках эти вещи. Язык не поворачивался назвать эти изящные клинки железками. Покупать я, разумеется, ничего не стала, но пообещала хозяину, что посоветую его лавку брату. Вот так можно осчастливить человека всего одной фразой.

А следующая выбранная мной лавка принесла, наконец, покой в измученную душу телохранителя. Я покупала игрушки.

Моё приподнятое настроение при дворе заметили и вовсю обсуждали. Случайно услышав во время прогулки, как одна пожилая дама назидательно говорит младшей подруге: «Видите, как принцессе идея с благотворительностью понравилась? Прямо ожила! А вы подойти стеснялись. Теперь все лавры той выскочке достанутся», я не смогла пройти мимо.

— Так это Вы баронесса Лирон? Спасибо Вам большое за идею! — искренне поблагодарила я молодую рыжеволосую женщину. — Очень правильное начинание.

Как она зарделась, как смутилась… Я и не догадывалась, что мое одобрение так дорого стоит. Может, потому что я самая нелюдимая принцесса за всю историю рода? По крайней мере, мне единственной удалось разогнать всех фрейлин дольше, чем на час.

Возвращения отчима я ждала с большим нетерпением. Разумеется, не потому что соскучилась. Мне с третьей попытки удалось попасть в кабинет, но печать я там не нашла и сделала вывод, что Дор-Марвэн забрал её с собой в поездку. Что, в принципе, было вполне логично.

По случаю возвращения отчима устроили торжественный семейный ужин. Действительно, семейный. Только Дор-Марвэн, Брэм, Арим с нянькой и я. Отчим меня, да и весь двор, всегда удивлял особым трепетным отношением к семье. Он не принимал употребления титулов, обращения на «Вы» к детям, пусть даже королевским, не на официальных приемах. Ему казалось недопустимым, что королевские дети иногда неделями не видят родителей, и все считают это нормальным. И он ввёл ежедневные, так называемые «камерные» трапезы. Только семья, никаких придворных.

Двор оторопело наблюдал за изменениями и не смел возражать. Сейчас я понимаю, что, родившийся в семье обедневших дворян отчим привык к иным отношениям, а потому очень ценил родственные связи. Он действительно любил маму и много сделал, пытаясь наладить хорошие отношения с нами, неродными детьми. И ему это нужно было, как человеку, а не как расчетливому интригану… И все сложилось бы, и наши отношения были бы другими, открытыми и гармоничными, если бы я не нашла тот ход…

Дор-Марвэн был в прекрасном настроении, радовался возвращению домой. Рассказывал о поездке, шутил, подарил Брэму красивый кинжал, богато украшенный жемчугом. Брат был в восторге. Ариму отчим привез игрушек. Ребенок тут же захотел играть вместе с отцом. Чему тот лишь обрадовался. О подарке для меня отчим тоже не забыл. Пара красиво оформленных книг для пополнения коллекции. Идеальный отец семейства, право слово… Его было за что уважать, за что ценить, за что даже любить… Но я не могла.

К Ромэру я отважилась пойти только очень поздно ночью. Боялась, что отчим захочет нанести пленнику визит. Арданг не ждал меня, спал, свернувшись в углу на голом полу. Мне было жаль будить Ромэра, но я не рискнула просто оставить продукты рядом со спящим. Он очень удивился моему появлению, но не тому, что у меня не было времени на общение. Мы вообще мало разговаривали. Я то пыталась вломиться в кабинет отчима, то разбирала покупки. А чаще мне просто очень хотелось спать. Нарушать устоявшийся распорядок дня и привлекать к себе внимание я не решалась, — кому-нибудь могла прийти в голову мысль, что принцесса заболела. А это означало общение с Нурканни, чьего интереса к себе я опасалась. Так что днем не ложилась. А ночные прогулки не только отнимали много времени, но и выматывали.

Следующие три недели отчим не отлучался из замка. За эти дни я побывала на десятке обязательных для меня приемов. Познакомилась с послами своего официального жениха. Выслушала множество лестных отзывов об Его Светлости князе Бойне и еще больше слащаво-сахарных комплиментов в свой адрес. Столько, что даже собственные руки казались мне липкими. Еще создалось ощущение, что жена посла, графа Рувийского, дразнила меня, пыталась выбить из колеи рассказами о любовных похождениях князя. Или же преследовала какую-то свою цель. Но я вежливо прервала графиню, сказав, что не желаю слушать речей, порочащих имя моего, безусловно, добродетельного будущего супруга. Сложней всего было произнести все это, сохраняя серьезное и надменно-оскорбленное выражение лица. Но женщина, покрасневшая, как отчитанная строгой учительницей школьница, кажется, поверила. По крайней мере, квохтала что-то восторженное, воспевая мое благородство. Похоже, нетерпимость к болтливым женщинам — моя единственная общая черта с отчимом.

Официальные приемы чередовались с балами. Я почему-то думала, что весть о моем скором замужестве отобьет у столичных кавалеров желание флиртовать со мной. Если уж траур не смог это сделать. Но я в который раз ошиблась. Бальная книжка была расписана до последнего танца, но, изображая перед отчимом покорность и смирение, отказывать я не смела. Дор-Марвэн сказал, что будет формировать мою свиту, учитывая мои предпочтения. Когда я удивленно спросила, о какой свите идет речь, во взгляде Стратега отразилось искреннее недоумение.

— Неужели ты считала, что поедешь в Муож без надежных сопровождающих?

Конечно, он был прав. Если бы я хоть на несколько минут всерьез задумалась о переезде в другую страну и замужестве, то, скорей всего, предугадала бы эти слова регента. Но тогда удивилась.

Кавалеры на балах пытались повлиять на мой выбор по-разному. Кто заводил разговоры об интригах муожского двора, показывая свою осведомленность и полезность. Кто клялся в вечной преданности, кто намекал на «отдых от супруга», некоторые просто и бесхитростно просили меня о протекции, иногда суля за это долю в доходах от заключенных с моей помощью договоров. Уже на втором балу я велела музыкантам делать паузы между танцами длиннее. Потому что не успевала напротив каждого имени в бальной книжке конспективно помечать, что обещал мне претендент на место в свите.

Отчим, видимо, тоже уставал от большого числа балов и приемов, поэтому чередовал их с долгими семейными ужинами. Он отдыхал, а я, выдавливая улыбку, вынуждена была присутствовать. Но общество Дор-Марвэна было меньшим из зол. Основная трудность состояла в том, что совместные обеды и ужины, балы лишали меня возможности спрятать провизию для Ромэра. Поэтому приходилось ко всему прочему еще и пробираться на кухню. А это оказалось опасно. Нет, конечно, охраны там не было. Там на разложенных на полу тюфяках спали поварята. В первый раз я об этом не знала, чуть не перебудила, чудом обошлось.

В кабинет отчима пыталась проникнуть всего трижды, не хватало ни сил, ни времени. Все три раза Стратег там работал, несмотря на поздний час. Подглядывая за ним через окно мне только удалось выяснить, что печать он запирает в верхнем правом ящике стола…

К Ромэру я приходила порой только под утро, но, к своему стыду должна признать, что за три недели пропустила пять ночей. Глупо было ожидать, что пленник не подумает, что я его бросила, не заподозрит обман. Так что возросшее ко мне недоверие не удивило, я воспринимала его как данность, изменить которую не могла. Неприятней было другое, — в первую же ночь, когда я не смогла придти, у арданга был другой посетитель. И что-то мне подсказывает, о нем Ромэр ни словом бы не обмолвился, если бы я не заметила рассеченную губу. И я жалею, что тогда спросила, заходил ли Дор-Марвэн. Арданг просто ответил «Да», но его испытующий, холодный, полный вызова взгляд, мне не понравился совсем. После этой истории держать себя в руках и продолжать мило улыбаться в присутствии отчима стало значительно трудней.

Я еще пару раз выходила в город, докупала лекарства и одежду для приюта. Дор-Марвэн, напомнивший, что денег на содержание подобных учреждений выделяется из казны достаточно, удивился благотворительному порыву дам, но одобрил и его, и мое участие. Однако этот сомнительный праздник посетить не захотел.

— Нэйла, — ласково сказал он. — Народ будет видеть и помнить милостивую принцессу. Благодетельницу. Щедрую, открытую душу. Не нужно отвлекать внимание людей на меня. Это не страшно, что ты еще не общалась с народом сама.

Это была правда, до совершеннолетия все происходило в присутствии регента. И отчим догадывался, что я могла переживать из-за такого события. Это, конечно, не речь в городском совете, но все же. Он положил ладонь на мою кисть и одобрительно пожал.

— Я понимаю, что ты не привыкла к вниманию толпы. Но я верю в тебя. Ты сильная, прекрасно справишься и без меня.

Часто мне очень хотелось, чтобы он не был таким понимающим, внимательным, предупредительным. Мне было бы легче всегда помнить о его низости и ненавидеть…

7

Приютский праздник оставил неприятный осадок и зуд жажды деятельности.

Хмурое серое здание, даже в тот погожий день казавшееся холодным и сырым. По сути, пристройка рядом со зданием монастыря. На благородных дам, решивших помочь приюту, собралась посмотреть немаленькая толпа. Люди стояли за монастырской оградой и глазели, шушукались. Но мне было всё равно.

Грязные худые дети, которыми занимались покалеченный на войне мужчина и три монахини с уставшими лицами, кажущиеся очень старыми. Монастырский детский приют… Три десятка детей. Сироты, подкидыши, беглецы, нашедшие здесь пристанище. И у всех пустота во взглядах, лишенных надежды… Церковь кормила ребят, давала крышу над головой, но, вместо того, чтобы хотя бы научить их читать и считать, внушала, что в таком убогом существовании есть смысл. Горько. Очень горько…

Дары были щедрыми, дамы нарочито вежливыми. Я знала, что они изо всех сил скрывают брезгливость, стараясь ни к чему не прикасаться. Кажется, о реальном состоянии дел благодетельниц никто не предупредил. Мне ведь тоже не сказали, что это детский приют. Монахини благодарили, принимая свертки, мужчина кланялся, перепуганные дети стояли у стены и не представляли, что им делать. А я понимала, что, сколько подарков ни дари, детям так не помочь, нужно было очень многое менять.

Внимание привлекла маленькая девочка с такими же большими карими глазами, как у Арима, как у мамы. Она смотрела на меня, как на ожившую сказку, и пыталась прикрыть рукой пятно на фартуке. Безуспешно, — оно было значительно больше ее ладошки. Я присела, улыбнулась, поманила девочку. Она испугалась, схватилась за руку стоящего рядом, похожего на него мальчика, — наверное, старшего брата, — и, вжав голову в плечи, спряталась у него за спиной. Я посмотрела мальчику в глаза:

— Ты же видишь, она не хочет без тебя подходить.

Он покраснел, закивал и, шаркая слишком большими ботинками, подвел сестру ко мне. Не помню, о чем мы разговаривали. Я что-то спрашивала, рассказывала ничего не значащие глупости, дала обоим по игрушке. Потом, когда эта парочка оттаяла и перестала заикаться на каждом слове, попросила детей показать мне приют изнутри. Другие ребята за это время мелкими шажками подтянулись ко мне поближе. Я оглянулась, сделала знак телохранителю подойти. Заметила благоговейное неверие, с которым смотрели на меня дамы. Они искренне не понимали, как это я решилась прикоснуться с этим невозможно испачканным детям!

— Не меньше сотни пирожков с разными начинками прямо сейчас, — шепнула я на ухо удивленному мужчине. Он кивнул и бросился исполнять.

Дети окружили меня, задавали вопросы, что-то рассказывали, перебивая друг друга. Мы зашли в дом, ребята показывали комнаты, мы вместе рассматривали подаренные вещи. Куда бы я ни посмотрела, везде меня встречал восторженный детский взгляд. Подсолнухи и солнце… Потом слуги принесли горячую ароматную сдобу. Полуголодные дети вначале несмело, потом бодрей брали пирожки. В конце визита детвора смеялась, веселилась. И, казалось, никто не стеснялся удивленных, растерянных дам, сбившихся где-то у входа в тесную пеструю кучку.

Так у меня появилась еще одна забота… Потому что не смогла пройти мимо тех, кому была в силах помочь.

Просмотрела деньги, переводимые из казны на содержание приюта, даже не удивилась тому, что их должно было хватать на большее. Поговорила с настоятельницей монастыря. Провела, так сказать, воспитательную работу, результатом которой стали одна тихо ненавидящая меня женщина и начавшиеся через два дня уроки чтения и счета. Приставила к делу фрейлин. Ту самую баронессу Лирон и еще четырех ее ближайших подруг. Оказывается, если сурово посмотреть на дам и объяснить, что «ужасно грязных» детей можно отмыть, тогда они будут чистыми, у фрейлин просыпается совесть и даже находятся какие-то вполне разумные мысли. Дамы должны были следить за расходом средств, за питанием, за ремонтом помещения, за занятиями. В дальнейшем планировать распределение воспитанников в подмастерья или ученики. Я старалась сделать как можно больше за время, оставшееся до побега. Рассчитывала средства, планировала, обсуждала с дамами текущие проблемы, давала указания. Потратив несколько часов на общение с представителями разных профессий, я заручилась их поддержкой. Мне хотелось верить, что хлебопеки, ювелиры, часовщики, сапожники, переплетчики, портные и прочие соглашались взять на учебу моих подопечных потому, что тоже желали помочь. А не потому, что таким, как я, не отказывают.

Эти три недели, что отчим был во дворце, пронеслись в мгновение ока, а я безумно устала, вымоталась. Как-то вдруг оказалось, что мое присутствие лишь в некоторых случаях желательно, но в большинстве просто необходимо. Я увязла в делах приюта, была на приемах, вечера занимали Дор-Марвэн и братья или же вынужденное общение с придворными на балах. Ночами я пробиралась на кухню и к Ромэру. Весь день был расписан даже не по часам, по минутам. А я скучала по тем дням, когда свободное время вообще было. Случалось, что от навалившихся забот не хватало времени не только поспать, но и даже вздохнуть.

Приютские хлопоты появились, конечно, некстати, но странным образом успокаивали. А поводов переживать было много. Стратег несколько раз заговаривал о моем скором замужестве. Осторожно, но настойчиво. Рекомендовал не затягивать с выбором основных кандидатов в мою свиту. Пытаясь поскорей отделаться от бессмысленного в свете моих планов задания, я отдала Дор-Марвэну бальные книжки с пометками. Сделанные на ходу записи регента позабавили, но приятно удивили. Казалось, он не ожидал от меня такого практичного подхода к вопросу. Отчим обещал записи просмотреть, и предложил выбрать свиту за меня, опираясь на записи. Я боялась переусердствовать с покорностью, а потому довольно твердо заявила, что подбор свиты представляется мне очень важным делом. Не хотелось, чтобы это решали без меня или второпях. Дор-Марвэн согласился и пообещал по возращении из поездки выделить на обсуждение претендентов целый вечер.

Из разговоров с придворными узнала, что регент не спешит отдавать меня замуж за князя и по слухам собирается перенести свадьбу на более поздний срок. Не знаю, чего именно ждал Дор-Марвэн, со мной своими мыслями и расчетами он не делился. Хотя мне было все равно, на июль назначат свадьбу или на август. Принимать участие в церемонии я не собиралась ни в коем случае.

Побег откладывался. Бежать без вольной было глупо, а достать печать за то время, что отчим провел в столице, я не сумела. Из-за этого нервничала ужасно. Ведь прошел уже месяц, половина от намеченного срока. Дор-Марвэн снова уехал… Я воспользовалась его отсутствием, чтобы напомнить окружающим о своих странностях, чтобы не забывали, — принцесса нелюдимая, и это нормально, что она не появляется днями. Особенно, если нет Дор-Марвэна.

Заперлась в башне на целых три дня! Даже не подозревала, что так устала от переживаний, от людей, что так хотела спать…

Впервые за несколько недель могла позволить себе подольше посидеть с Ромэром, поговорить. Спросила его, какое он предпочитает оружие. Он так удивился вопросу, что я сразу поняла, — все еще не верит. Но я не могла его винить. У меня не было времени на разговоры, на убеждение. А все наши ночные встречи больше походили на подкармливание, а не на общение. Я вдруг подумала, что знакома с ним месяц, но ничего не знаю об этом человеке. Только то, что вычитала в документах отчима.

— Меч, кинжалы, лук, — коротко ответил он.

— Одно- или двуручный меч? — уточнила я. Давно уже решила, что оружие возьму у брата. Купить я его сама не могла и думала, что Брэм не обидится. У него одних мечей два десятка. Тем более, я же возьму самый скромный.

— Лучше одноручный и кинжал.

— Хорошо, — легко согласилась я. Вот если бы он щит попросил, это было бы трудней достать. Брат ими не пользовался, а в замковую оружейную я проникнуть не могла. В комнаты брата тоже было опасно лезть, но полегче, чем в кабинет отчима, потому что брат запирал свою оружейную, а не выставлял охрану у дверей.

Ромэра, привыкшего к моим получасовым визитам, удивляло отсутствие спешки.

— Дор-Марвэн уехал, — пояснила я. — Вернется через четыре дня.

— Понятно. Я так и подумал, — кивнул арданг и задумчиво нахмурился. Потом, решившись, продолжил: — Я понимаю, это не мое дело, но каким образом его отсутствие в замке соотносится с продолжительностью Ваших посещений?

— Когда он дома, я чаще всего должна проводить вечера с ним, — не подумав, ответила я.

Пленник странно усмехнулся и, качая головой, сложил руки на груди. Я уже успела заметить, что эта поза выражает абсолют недоверия. И только тогда, глядя на саркастичную усмешку Ромэра, поняла, как он истолковал мои слова. Почувствовала, что загорелись щеки.

— Я не его любовница! — выпалила я.

— Конечно, — кивнул арданг. — Разумеется. Простите, так подумалось…

— Я не его любовница! — повторила я с нажимом. Понятное дело, сама виновата, но эта усмешка раздражала.

— Милая леди, простите, — без тени сожаления сказал пленник. — Иногда в мою голову приходят глупые мысли.

Я вздохнула, борясь со злостью на себя. Вот и пообщались. Дала такой хороший повод, такое добротное основание себе верить! Оставаться в камере больше не было смысла. Я подхватила сумку и светильник.

— До завтра, — коротко попрощалась я.

— Знаете, Вы не должны делать то, что он просит, например, приходить сюда, — в голосе Ромэра почудилась жалость ко мне. Только этого не достает для полного счастья! — Понимаю, он умеет убеждать. Но Вы все равно не должны. Не приходите больше.

— Я не его любовница! — прошипела я. Выдохнула, стараясь совладать с собой. И вполне вежливо повторила: — До завтра.

— Прощайте, — тихо ответил он.

Уже лежа в кровати и ругая себя за сказанную глупость, задалась вопросом, почему я не объяснила, что Дор-Марвэн мой отчим? Хотя потом подумала, что правильно не объяснила. Доверия это мне бы точно не добавило… Лучше пока быть в его глазах уставшей любовницей регента или женщиной, которая не хочет становиться фавориткой, но не знает, как противостоять тирану.

Мое появление на следующую ночь поразило узника. Казалось, он даже на пару мгновений потерял дар речи.

— Скажите, — с отчаянием в голосе начал арданг, забыв про приветствие. — Чего Вы должны от меня добиться, чтобы он оставил Вас в покое?

Я подошла поближе, положила сумку, поставила рядом светильник, наклонилась к пленнику.

— Ромэр, я вчера сказала глупость, из которой Вы сделали закономерный, но, к счастью, неверный вывод. Меня никто не посылал. Я понимаю, Вы поверите мне, только оказавшись на свободе. Не раньше. Я даже не жду иного. Но давайте не будем усложнять жизнь нам обоим?

У него в глазах снова появилось такое же странное выражение, как во время первого разговора.

— Простите, — прошептал он. Как мне показалось, вполне искренне.

— Да я сама виновата.

Инцидент был исчерпан, но я не решилась ни оставаться надолго, ни пытаться заводить разговоры. Ни в ту ночь, ни в последующие.

Я придумала, как мне получить заветную печать на пустой бумаге. Ведь на самом деле, мне нужно было всего две минуты времени, самое большее. Взять печать, стукнуть по чернильной подушечке, потом по листу и вернуть печать на место. Все! Но, сколько я ни пыталась, сделать это ночью не могла. То в кабинете работал отчим, то перед открытой дверью дежурили знакомые болтуны-стражники. А если путь был свободен, то оказывалось, что регент запер печать в столе. Но у меня, наконец, созрел план.

К приезду Дор-Марвэна я приготовила отчиму подарок. Нужно же было хоть изредка платить за знаки внимания, на которые он не скупился. Я отправилась в заветную комнату среди бела дня, сразу после семейного обеда, неся в руках аккуратно упакованную изумительно красивую резную шкатулку. Не обращая внимания на удивленного стражника, прошествовала в пока еще пустой кабинет и поставила подарок на стол. Отчим уже с утра работал, а, отвлекшись на обед, не запер печать. Я быстро поставила темно-красное изображение грифона в круговом вензеле на листок и собралась уходить. Именно в этот момент вошел Дор-Марвэн.

Войди он секундой раньше, увидел бы, как я прячу бумагу с просохшими чернилами в карман. А так я не делала ничего предосудительного. Волнение и смущение тут же объяснились тем, что хотела сделать сюрприз, а не вручать подарок лично. Я же не просто нелюдимая, я еще и стеснительная. Но, надо же, какая незадача, отчим вернулся в кабинет раньше, чем я успела выйти.

Он легко поверил. А все потому, что я не имела привычки врать. Шкатулка ему очень понравилась, он был тронут и рад. Раньше я дарила ему подарки довольно редко, когда мама напоминала. Во время траура мне было не до того, так что моему вниманию Дор-Марвэн обрадовался вдвойне.

Через пару часов я была готова прыгать и петь от счастья, любуясь аккуратно составленной вольной. Теперь осталось только дождаться следующего отъезда отчима, — и можно бежать!

В ту же ночь все чуть не рухнуло. Окрыленная успехом, я расслабилась и едва не поплатилась за беспечность. Всего лишь не прислушалась перед тем как зайти в тюремный коридор. Спасибо, что хоть светильник не зажгла. И то, только потому, что в коридоре это было удобней делать, чем в узком проходе. Я уже нажала на камень, уже стенка чуть отодвинулась, я уже приготовилась нырнуть в коридор, как тут с лязгом повернулся ключ в замке входной двери. Как можно было не услышать стражников? Они же так громко переговаривались! Я тут же скользнула назад в спасительную темноту лаза, но сам ход закрыть не могла! В стене зияла щель… Механизм оставлял проход открытым минуты на две точно…

Я думала, что за эти две минуты сойду с ума, поседею и умру от ужаса. Мне казалось, что охрана непременно заметит щель. Ее невозможно было не заметить. Но стражники болтали о чем-то своем, топчась у дверей, вязкое время тянулось секунда за секундой, наконец, с едва слышным шорохом закрылся ход… Слава тебе, Господи!

Не знаю, как я нашла в себе силы шевелиться, но пошла, держась за стенку, встала напротив камеры. В тусклом свете далекого факела увидела Ромэра. Он сидел в углу на обычном месте в привычной позе. И ждал появления что-то увлеченно обсуждающих стражников. Один из них закрепил на стене новый факел, другой забрал с пола пустые миски и кувшин, заменив их полными. Ни один из охранников даже не посмотрел в сторону пленника, будто его там и не было. Просто сделали свое дело и ушли. Видно, им тоже надоела игрушка отчима.

Я простояла неподвижно очень долго. По тому, как затекли спина и шея, можно было сказать, что больше часа точно. Боялась, что вернутся стражники. Глупый, безосновательный страх, который не могла побороть. Так и стояла, смотрела на Ромэра и не могла пошевелиться. Он поднялся и стал ходить вдоль стены. Цепи кандалов, скользя по протянутой вдоль стены цепи, как-то зловеще позвякивали. Он мерил шагами камеру, шесть шагов туда, шесть обратно, и от него веяло растерянностью и какой-то опустошенностью.

Я собралась с духом и второй раз за ночь открыла ход. Тихо проскользнула в коридор, а потом и в камеру. Ромэр заметил меня и улыбнулся.

— Я думал, Вы придете позже, — начал он, но, заметив мои трясущиеся руки, поспешно спросил: — Что-то случилось?

— Я пришла одновременно со стражниками, — прошептала я. — Чуть не попалась.

Он испугался не на шутку, даже побледнел.

— Не приходите больше. Это очень опасно. Я пойму, если Вы откажетесь от затеи, но если все же решитесь… То приходите только в тот самый день, не раньше.

— А до сегодняшнего дня опасно не было? — спросила я, доставая из сумки свертки с едой и силясь улыбнуться.

Он казался очень виноватым, смутился, но признался:

— До этого момента я был уверен, что Вы с ними заодно. Я не думал, что Вы действительно рискуете.

Эти слова меня нисколько не удивили.

— Почему передумали?

Он понял, что я не рассердилась, и усмехнулся:

— Вы очень убедительно боитесь.

Я только улыбнулась и покачала головой. Какие разные вещи могут заставить человека поверить другому. Пленник, как всегда, с благодарностью принял припасы, но в этот раз осторожно развернул продукты и бережно положил в самый угол. Отдал мне салфетки.

— Нэйла, уходите. Не подвергайте себя лишней опасности из-за меня. Пожалуйста.

Он искренне за меня переживал, даже боялся. А еще заметила, что он первый раз назвал меня по имени. И почему-то именно это окончательно убедило меня в том, что арданг мне поверил.

— Я постараюсь прийти завтра. Может, позже, ближе к утру…

Он отрицательно покачал головой:

— Не нужно, не рискуйте зря. И помните, моя жизнь не стоит Вашей свободы, — Ромэр сжал мою ладонь в своих. — Не приходите больше, прошу.

Спорить я не стала. Смысла в этом не было никакого. Я просто знала, что все равно приду, если у меня будет возможность.

Полторы недели до отъезда отчима…

Последние приготовления, самовнушение, попытки успокоиться. Надо сказать, вполне удачные. Никто ничего не заподозрил, ни отчим, ни брат, ни колдун, пристального внимания которого я особенно боялась. Ромэру о дате ничего не говорила, он и так за меня безумно переживал, упрекал в беспечности, все уговаривал больше не приходить в камеру.

К счастью, на это время был запланирован только один бал и два приема. Большего числа я бы не выдержала. Учитывая все переживания, нервное ожидание того самого момента, когда все решится, вообще удивляюсь, как могла связно разговаривать и даже делать что-то полезное и разумное.

Во второй вечер после возвращения Стратег пригласил меня в свой кабинет. Я много раз бывала в этом кабинете, но лишь второй раз с разрешения его владельца. Какая ирония… Предложив устроиться за небольшим круглым столиком, Дор-Марвэн приступил к отбору основных кандидатов в свиту. К разговору со мной регент подготовился тщательно. Составил список, написал карточки, на которых указал имена, титулы, ключевые моменты биографии и озвученные мне предложения. Понимаю, у каждого своя система организации, но наблюдать за тем, как отчим, словно колоду карт, тасует чужие судьбы, было жутко…

Первыми были названы имена тех, кто предлагал мне свою верность и защиту. Еще тогда, на балах, вспоминая горькую усмешку Ромэра, очутившегося во власти Стратега именно из-за предательства «надежного» соратника, ни одному из тех кавалеров я не поверила. И не удивилась тому, что отчим, вопросительно изогнув бровь и дождавшись моего кивка, отложил эти карточки в сторону, сопроводив репликой: «Ты права. Болтуны не стоят нашего внимания».

Следующими были названы имена людей, предлагавших мне доли в доходах. Именно «дельцы» стали костяком будущей свиты. Дор-Марвэн проследил за тем, чтобы интересы деловых партнеров не пересекались. Тут-то и пригодились карточки, которые отчим раскладывал на столе разными группками, показывая мне, в принципе, взаимозаменяемых людей. Регент хотел, чтобы свита работала на меня, чтобы люди, составляющие мое окружение, ладили между собой. Поэтому долго, очень долго мы перекладывали карточки в разных комбинациях, пока не отобрали восьмерых основных «дельцов» и трех запасных. Остальные карточки отчим аккуратно положил на стопку с «защитниками».

Дополнять эту деловую часть свиты, призванную охранять мои, то есть, по сути, свои торговые интересы, должны были люди, разбирающиеся в подводных течениях муожского двора. Передо мной оказались шесть пар карточек. Пожилые семейные пары. Конечно же, «дельцы» ехали со своими супругами, но только в этой новой категории, названной отчимом «сплетники», у женщин были свои карточки. Как следовало из названия, пары должны были собирать слухи и достоверную информацию, помогать ориентироваться в новой среде. Кроме того, предполагалось, что дамы станут мне в некотором роде дуэньями и советчицами.

— Двух или трех фрейлин тебе придется выбрать. Они важны. Я заметил, что с дамами в возрасте ты почти не общаешься. Но ты приблизила баронессу Лирон и нескольких ее подруг, — задумчиво глядя на подготовленные парные карточки, сказал отчим. — Я считаю, что опытные фрейлины будут на первых порах предпочтительней. Но, если ты хочешь, можно рассмотреть и кандидатуру баронессы. Мне бы хотелось, чтобы тебя окружали не только полезные люди, но и те, с которыми у тебя хорошие отношения.

— Нет, отец, я не возьму с собой баронессу, — твердо ответила я.

Он удивленно посмотрел на меня, приподняв брови:

— Я ошибся в выводах? Мне казалось, вы неплохо ладите.

— Вы не ошиблись. Но она нужна мне здесь.

— Почему? — в глазах регента отражалось искреннее недоумение.

— Приют, отец, — пояснила я очевидное. Неужели он думал, что для меня это забавы? Такое предположение зацепило, но мой голос прозвучал холодно и спокойно. — Она серьезно относится к заданию, я могу на нее положиться.

Он кивнул:

— Понимаю. Не знал, что это для тебя настолько важно, — сделав небольшую паузу, он продолжил: — Что ж, я не буду настаивать на ее кандидатуре, тем более выбирать есть из кого.

С некоторым трудом соотнеся имена предложенных дам с примелькавшимися лицами, я остановилась на трех. Их мужья меня не очень занимали, с ними все равно была почти незнакома. Отчим отложил к «дельцам» еще шесть карточек.

— Вот мы почти и закончили, — улыбнулся Дор-Марвэн, просматривая отобранные карточки, пересчитывая их. — Четырнадцать… Я позволю себе добавить еще одну. Для счастливого числа.

С этими словами он положил передо мной еще одну карточку. «Колин эр Сорэн, виконт, 23 года». Я с удивлением посмотрела на отчима. Это имя мне вообще ни о чем не говорило.

— Кто это?

Регент странно улыбнулся. Он был доволен тем, что предугадал мою реакцию, ситуация его несколько веселила, но в глазах мелькнула горечь.

— Я так и думал, что ты его не замечала. Присмотрись к этому юноше. Прекрасный мечник, хорошо образован, воспитан, умен. Но не это главное. Он давно и безнадежно влюблен в тебя. Слишком робок, чтобы пытаться завоевать твое внимание, но, не раздумывая и секунды, отдаст за тебя жизнь.

— Откуда Вы это знаете? Он Вам сказал? — недоверчиво нахмурившись, спросила я. В романтические бредни не верилось, как и в то, что регент мог поверить таким словам. Но по какой-то причине отчим решил поощрить «влюбленного».

Дор-Марвэн качнул головой, снова улыбнулся той странной улыбкой:

— Нет, он ничего мне не говорил. Я просто вижу.

И отчим переложил карточку с именем виконта в стопку «свита».

Неделя до отъезда отчима…

Я пообщалась с отобранными фрейлинами. Дамы произвели благоприятное впечатление. Они знали, что Дор-Марвэн готовит мне свиту, и правильно поняли приглашение на чашку чая в башне. Первые фрейлины, переступившие порог моих комнат за год с небольшим. Я не была настроена на светские беседы ни о чем. К чести дам, они поняли это мгновенно, так же перейдя на деловой тон. Уже через час я уверилась в правильности выбора. Эти женщины были умны, наблюдательны и осторожны в словах.

Мне поведали много интересного о будущем супруге и его придворных. В частности подтвердили рассказы графини Рувийской о любовных похождениях князя Бойна. Заодно прояснился вопрос с Воларом, оказавшимся внебрачным сыном князя. Первым его бастардом, и, возможно, потому единственным ребенком из восьми, которого князь Бойн официально признал своим сыном. Внутренняя политика, которую последнее время проводил князь, многих не устраивала, многие надеялись на скорое изменение ситуации. По словам дам, очень многие были готовы помочь Бойну стать покойным князем. И тогда на престол взошел бы Волар, казавшийся пока удобной, послушной марионеткой. Интересная картина…

Переглянувшись, фрейлины косвенно подтвердили и наблюдения отчима, касавшиеся Колина эр Сорэна. Странно, похоже, я одна не замечала юношу и его чувства. Одна из дам осторожно сделала пару комплиментов виконту. Но особого интереса этот молодой человек у меня не вызывал, поэтому лестный отзыв я пропустила мимо ушей. Что дам, переведших разговор на ближайший бал, не удивило.

На следующий день фрейлины меня приятно удивили. Ни во время прогулки, ни во время бала они не пытались навязывать мне свое общество.

Четыре дня до отъезда отчима…

Очередной прием, на котором снова присутствовали муожские аристократы, остался в памяти размытым пятном. От мысли о побеге, от взгляда на часы у меня колотилось сердце, дрожь удавалось унять с превеликим трудом. Но я улыбалась и была внешне спокойна. Как всегда.

На следующий день зашла к Брэму в оружейную, служившую в плохую погоду и тренировочным залом. Меч, который собиралась взять, я заприметила давно. Теперь хотела проверить, постоянно ли его место. Чтобы ночью в темноте не терять время на поиски. Еще из коридора услышала, что Брэм тренируется с учителем. Не желая отвлекать, остановилась в дверях, наблюдая за боем. Брат хорошо справлялся, увертываясь от выпадов противника и атакуя. Не раз замечала, что в бою и на лошади Брэм преображается. Перестает казаться подростком, становится молодым королем. Брэм вообще очень походил на отца, и каждый прожитый год подчеркивал это сходство. На соперника брата тоже было приятно посмотреть. Отточенная пластика красивых движений, хорошая фигура, подчеркнутая такой же, как у брата, облегающей защитной черной жилеткой с тонкими металлическими пластинами. Тренеров Брэма, в отличие от других учителей, я не знала, ими занимался отчим. Я не вмешивалась в то, в чем не разбиралась. Вскоре бой закончился. Тренер в вежливом полупоклоне склонился перед братом. Брэм кивнул:

— Благодарю за бой, виконт. Какие будут замечания?

— Нужно будет еще поработать над блоками, Ваше Величество. Вы порой слишком увлекаетесь атакой, пару раз я Вас чуть не достал, — голос и интонации виконта мне понравились. Никакого подобострастия, льстивости. Спокойный деловой разговор человека, знающего свои обязанности.

Тут брат заметил меня. И мгновенно изменился, превратившись из серьезного юного короля в веселого мальчишку.

— Нэйла! Что, обедать пора?

— Да, — улыбаясь, подтвердила я. — Ты прекрасно бился. Я видела, мне очень понравилось.

— Спасибо, — просиял Брэм и, указав на склонившегося передо мной учителя, добавил, чуть поморщившись. — Но виконт прав, я больше люблю атаковать, а не защищаться.

— Уверена, ты в скором времени исправишь этот недостаток, — с любопытством поглядывая на замершего в поклоне виконта, ободрила я. Брат, проследив за моим взглядом, в свойственной ему манере легкого пренебрежения к этикету решил представить мне своего тренера.

— Кстати, Нэйла, не знаю, знакомы вы или нет. Но даже если и знакомы, позволь представить тебе виконта эр Сорэна.

Лишь услышав эти слова, учитель выпрямился и посмотрел на меня. Статный высокий шатен, умные карие глаза, правильные черты красивого лица. Конечно, я прежде видела его при дворе, но, кажется, мы так ни разу и не разговаривали. Как он умудрился в меня влюбиться? Загадка…

— Очень приятно, — вежливо улыбнулась я.

Виконт снова склонился в коротком поклоне:

— Ваше Высочество, я безмерно рад знакомству.

Один день до отъезда отчима…

Я считала минуты… Изо всех сил старалась не выдавать волнение, но руки предательски дрожали, стоило мне глянуть на часы. Пришлось, сославшись на разыгравшуюся головную боль, сбежать в башню. Утешилась тем, что просто напомнила о своей нелюдимости.

8

И вот этот день настал. Утром проводила Дор-Марвэна. Прощание получилось еще более трогательным и родственным, чем обычно. Отчим несколько раз хвалил меня за мужество, за принятое решение, за то, что не устраивала скандалов по поводу брака. Теперь, увидев мое практичное отношение к выполнению своего долга невесты и получив от меня подарок, уверился, что я окончательно смирилась и не держу зла. У меня и в мыслях не было разубеждать отчима. А когда Стратег сообщил, что вернется через две недели, за два дня до праздника в честь годовщины победы над Ардангом, я только вежливо улыбнулась и кивнула, словно приняла к сведению. Не более. Когда все удастся, тогда и буду злорадствовать, представляя лицо отчима, осознавшего всю прелесть моего побега. С Ромэром.

Днем, как ни в чем не бывало, обсуждала с дамами дела приюта. После полудня ездила навестить детей. Здание ремонтировали, а на фасаде неожиданно для меня появилось изображение моей короны. Я даже не успела спросить, почему она там, как баронесса Лирон с придыханием пояснила:

— Вы так много делаете для приюта, для детей! Пусть все знают, кто покровитель.

Требование убрать корону выбило почву из-под ног дам-опекунш. Они, конечно, знали, что я скромная, но не до такой же степени. Одна из женщин даже расплакалась. Пришлось после уделить пару часов созданию эскиза, отображающего не только мою геральдическую корону, но и короны пяти фрейлин, заботящихся о детях. Чтобы чувствовали ответственность.

Но в целом я была довольна. Дети, которых за последние две недели стало больше на два десятка, как всегда, обрадовались мне. За это время они изменились. Опрятные, чистые, сытые ребята наперебой хвастались своими успехами, подарили мне несколько рисунков. Я вместе с детьми посидела на уроке счета, который вела пожилая монахиня, похожая на сладкую булочку. Дети учились старательно, с удовольствием.

Я не ожидала, что получится изменить столько за такой короткий срок, и не скупилась на похвалы дамам. Фрейлины прекрасно справлялись, оказывается, могли тоже пользу приносить. Я давно уже заметила, что им даже нравилось новое занятие, ответственность. Серьезней всех к проблемам приюта относилась баронесса. Это радовало, я боялась, что в мое отсутствие все будет забыто и заброшено. А мне было жаль детей.

Ужин в тот день тоже получился семейный. Брэм оживленно рассказывал о лошадях, о том, какой прием отрабатывал, сколько раз сегодня поразил мишень… Кормилица говорила о щенке, которого купил Ариму отчим. Сам братец щебетал что-то восторженное.

Чего мне стоило не обнять братьев покрепче на прощание, не сказать обоим, что я их люблю… Но я не могла выдавать себя. А они и так, без лишних слов, знали, что я их любила.

Вечером после ужина сказала служанке, что устала, чтобы завтра и, скорей всего, послезавтра меня не беспокоили вообще. Девушка была понятливой. Она уже уяснила значение такого распоряжения: «Принцессе нужно принести много еды». Все, что она принесла, я, возможно, смогла бы съесть за неделю. Но это было к лучшему, — отпала необходимость пробираться на кухню. Тем более в тот вечер мне еще нужно было добыть клинки.

Личную оружейную брат обычно запирал, а ключ носил с собой. Это было требование отчима, не терпевшего неограниченного доступа к оружию. К счастью, к окну я могла подобраться, спустившись по зацепленной за горгулью веревке. Главной задачей было не думать, что все это я проделывала ночью, слава богу, лунной, и на высоте третьего этажа. А еще не вспоминать о стражниках, проходящих под этими окнами два раза в час, и о том, что стоит мне выдать себя хоть шорохом, луна превратится из помощника в обличителя…

Нужный меч я заприметила еще пару недель назад, запомнила, где он висит. Так что найти его не составило труда. Но теперь передо мной встала неожиданная проблема: как прицепить меч к себе, чтобы он не мешал двигаться? Воины, привычные к оружию, наверное, уже и не обращали внимания на мечи, а, быть может, я что-то делала неправильно… Но меч то бил по бедру, то норовил соскочить на пол. Кинжалы, которые я прямо с ножнами примотала к сапогам, так не мешали, хотя, конечно, тоже стесняли движения. В итоге, потеряв много времени и сил, я смастерила из нескольких обычных перевязей одну заплечную. Теперь меч висел на спине, закрепленный таким образом, что я не могла его потерять, а он мне мешать. Оставалось надеяться, Брэм не очень расстроится, когда обнаружит пропажи.

Закрывать и запирать за собой окно, цепляясь одной рукой за веревку, было трудно, конечно, но необходимо. Я не хотела, чтобы пропажи и мой побег связали с окнами. А вдруг бы меня поймали? Вдруг бы потом пришлось опять бежать? А если окна зарешетить или поставить под ними стражников, то сбежать будет куда сложней. Не знаю, сколько я там провисела, по ощущениям — вечность. Ко всему в самом разгаре, когда я про себя рассказывала непокорной щеколде все, что о ней думаю, приблизился патруль. И мне пришлось спешно вскарабкиваться на крышу, прятать веревку и обниматься с горгульей. Лишь минут через десять я осмелилась снова попытаться запереть окно. Когда со сто восьмой попытки мне это, наконец, удалось, я уже была почти не в состоянии думать. Так что пришлось посидеть на крыше рядом с подругой-горгульей, собираясь с мыслями, пока не прошел следующий патруль.

Решила, что возвращаться в башню с мечом, который мне только мешает, глупо, если библиотечный ход, через который собиралась бежать, был совсем рядом. Этот ход я обнаружила относительно недавно. В алькове в архивной части библиотеки, за статуей ангела с распахнутыми крылами. У меня укатился туда карандаш, и камень, отличающийся по цвету, я в тени статуи заметила случайно. Ход я нашла, но куда он вел, даже не представляла. Он был очень длинный. Шла по нему три часа, но до выхода не добрела. Только смогла определить, что ведет он куда-то на северо-запад. Ход был в прекрасном состоянии, и я понадеялась на свою счастливую звезду и на помощь свыше, потому что возможности проверить его до конца у меня не было.

В этом проходе я давно, еще до посещения приюта, спрятала необходимые для путешествия вещи. А теперь добавила к ним и меч с кинжалами. Всегда неуютно чувствовала себя рядом с оружием. Единственный клинок, к которому смогла привыкнуть — мой нож, спрятанный за голенищем сапога. И то, он мне необходим окна открывать-закрывать.

В библиотеке щелкнули часы. Этот звук показался в мертвой тишине архива таким резким и громким, что я чуть не вскрикнула от испуга. Бог мой, уже почти полночь! Осталось мало времени до рассвета, жалкие пять часов, а мне нужна была темнота! Ждать следующей ночи, чтобы проникнуть из башни в архив, не было возможности… Я выбралась из библиотеки, закрыла окно и поспешила к заветному гобелену с косулями, уговаривая себя не паниковать. Да, еще много нужно сделать до ухода, но время было. Его на все должно хватить. На все.

В тюремном коридоре было светло. Значит, стражники были у Ромэра совсем недавно, это хорошо. О большем нельзя было и мечтать, потому что следующий раз они придут нескоро. В свете факела я увидела Ромэра. Он спал, сидя в углу, прислонив голову к стене. Факел потух, потрещав на прощание. Но это было не страшно. Я, похвалив себя за предусмотрительность, нащупала в темноте спрятанный тут светильник и вышла в тишину коридора.

Ромэр проснулся, услышав мои шаги.

— Нэйла, Вы снова пришли, — начал он с укоризной, но свою обычную просьбу не рисковать ради него озвучить не успел. Потому что я, не обращая на узника внимания, схватила со стены ключ от кандалов. Когда повернулась к пленнику, смотреть на него было страшно и больно. Бледный, пораженный, отчаянный… Он не верил в реальность происходящего. Он же не знал, что это будет сегодня. Я метнулась к ардангу, встала на колени, осторожно поставила на пол светильник. Предельно осторожно, потому что у меня дрожали руки, а уничтожить единственный источник света я не могла.

Ромэр следил за моими действиями, казалось, был не в силах ни шевельнуться, ни сказать что-либо. А я пыталась попасть ключом в замок и отмахивалась от назойливой мысли, что надо было проверить раньше, подходит этот ключ вообще или нет! Паника накатывала новыми волнами-вопросами: «А если замки заржавели? А если ключ сломается? Почему ты не проверила все еще два месяца назад?!». Я закрыла глаза, прижала ключ к груди, несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Представила, как ключ аккуратно входит в скважину, как я его поворачиваю, как слышу щелчок замка, как браслет кандалов открывается. Сделав еще один глубокий вдох, набрав побольше воздуха в легкие, я гордо распрямила спину, открыла глаза, решительно положила левую руку на замок, правой вставила ключ и повернула. Щелчок. Браслет открылся. С тихим металлическим звоном соскользнул на пол. Со вторым замком я разобралась за секунду.

И только тогда решилась посмотреть на Ромэра. Выражение его глаз, лица я передать не могу, столько разных эмоций они отражали. Через мгновение сама почувствовала, что улыбаюсь, как безумная, а у меня по щекам бегут слезы. Арданг молниеносным движением встал передо мной на колени и сгреб в охапку. Он прижимал меня к себе не сильно, даже нежно, и, не переставая, шептал «Спасибо». Я обнимала его, счастливая только от того, что ни одно из шальных панических предположений не стало правдой.

Я довольно быстро взяла себя в руки.

— У нас мало времени, — выдохнула, наконец. Он кивнул, выпустил меня, поднялся и подал руку, помогая встать.

— Вы не представляете, что для меня сделали, — прошептал он, когда мы вышли из камеры.

Я промолчала, не знала, что ответить. Что его мутные от боли глаза все это время были моим жутчайшим кошмаром? Что он не представлял, сколько раз мне снилась та ночь клеймения? Что я сама сходила с ума от злости и ненависти к отчиму? Что терзалась муками совести, так как ничего не сделала еще год назад?.. Что я не хочу даже думать о том, что пережил он, ибо у меня, к счастью, не хватит фантазии представить?.. Или что, освободив его, я так же освободила себя от повторяющегося кошмара?..

Для человека, очень долго не ходившего, Ромэр двигался быстро. И это радовало. Правда, я как-то начала сомневаться в том, что он осилит подъем на крышу. Но выбора не было, нужно было попробовать. Выбравшись с ардангом через окно и спрятавшись в кустах от патруля, я молила небо о помощи. Только бы все получилось, только бы…

В лунном свете видела удивление Ромэра, когда объяснила, что нужно лезть на крышу. Но он не спорил, даже ничего не сказал, просто жестом предложил мне подняться первой. Когда я остановилась на крыше, примерился к опорам и стал карабкаться вверх. Крепление водосточной трубы жалобно скрипнуло, но выдержало. Без видимых усилий подтянувшись, арданг оказался рядом.

— Ступайте туда же, куда я, — шепнула я и пошла вперед.

Он не отставал. Пока все было хорошо, но впереди была самая трудная часть. Мы должны были попасть в мою комнату. Я рассказала, куда нужно ставить ногу, за что схватиться, как перенести тяжесть тела. Все сильно усложнилось тем, что луну скрыли тучи и, казалось, надолго. А в рассеянном призрачном свете было очень плохо видно, так что я понимала, насколько сложной кажется задача Ромэру.

— Положитесь на меня, — сказала я, ободряюще погладив арданга по плечу. — Я буду лишь на шаг впереди, направлю.

— Хорошо, — шепнул он.

Мы быстро преодолели самый сложный участок пути. Я привычно ставила ноги на знакомые уступы, потом переставляла босую ступню Ромэра на новое место, шепотом говорила, куда скользнуть рукой. На мгновение вообразила, как это могло выглядеть со стороны, а потом вспомнила баронессу Лирон и других дам. Интересно, что бы они сказали про арданга, если приютские дети были «невозможно грязные», а пленник, бывший пленник, последний раз мылся года четыре назад, если не больше? Мне вдруг стало ужасно смешно, — волнение сказывалось. Но я сдерживалась.

Встала на подоконник, направила руку Ромэра, дождалась, пока он окажется на подоконнике рядом со мной, пропустила его в комнату первым. Закрыла окно, задернула тяжелые шторы, зажгла светильник, забежала в ванную комнату, включила воду, вернулась в спальню.

— Пожалуйста, скажите, что Вы не проделывали этот путь каждую ночь, — попросил арданг. Он был поражен и смотрел на меня со странной смесью ужаса и восхищения.

— Ромэр, — шепотом ответила я. — Это моя комната. И это, — я указала на окно, — единственный скрытный путь отсюда. Так что… проделывала.

— Простите меня, — выдержав паузу, сказал он. — Я не знал, чего Вам стоило то, что Вы делали все это время. Иначе не посмел бы сомневаться ни секунды. Простите.

— Конечно, тут и прощать-то нечего, — ободряюще улыбнулась я. — А теперь идите за мной.

Взяв со стула приготовленные для арданга вещи, отнесла их в ванную комнату. Он шагнул за мной и остановился у порога, как вкопанный.

— До восхода чуть больше трех часов, но хотелось бы успеть до утренних сумерек. У Вас есть полтора часа, чтобы вымыться, привести себя в порядок, — тихо сказала я, укладывая на табуретку новые вещи. — Тут мыло, щетки, свежие полотенца…

— Постойте, — перебил он. Я посмотрела на него. Не думаю, что когда-нибудь в жизни мне доведется видеть такое удивление на человеческом лице. — Это такое дворцовое сумасшествие?

На этом слова у него закончились, он просто стоял с приоткрытым от удивления ртом. А я, так и не поняв, что его так поразило, осторожно ответила:

— Нет.

— Вы хотите из замка сбежать обязательно чистой? Вы не казались мне безумной до сего момента…

— А Вы мне, — хихикнула я, наконец, сообразив, что не так. — Ну, как Вы себе представляли побег? Ладно, это была моя забота, представлять побег, — давясь смехом, говорила я. — Но вот подумайте, выходим мы из секретного хода. А Вы в таком же виде, в каком есть. Да мы двух шагов не пройдем, как все решат, что Вы беглый каторжник. И мы через сутки окажемся там же, где были…

Тут у меня началась настоящая истерика. Я подхватила пару белоснежных полотенец и, зарывшись в них лицом, чтобы заглушать звук, дала волю смеху. Давно так не смеялась, до слез, до колик… Но все-таки какие-то мысли в голове остались, я помнила, что время ограничено, и довольно быстро привела себя в чувство.

— Простите, — вытирая глаза, сказала я Ромэру. Он выглядел пристыженным и смущенным. — Понимаю, что Вы меньше всего на свете ожидали именно этого. Но поверьте, я тщательно планировала побег. И у нас есть время.

— Да Вы не представляете, как я мечтал о лохани горячей воды, — пробормотал арданг. — Но что сегодня…

— Не оправдывайтесь, я все понимаю, — утешила я и снова перешла на деловой тон: — Итак, мыла, щетки-мочалки, свежие полотенца. Здесь ножницы, бритва, помазок, все, что хотите. То, что на Вас, пожалуйста, соберите в этот мешок, — я указала на небольшую сумку у двери. — Когда мы уйдем, ничто не должно указывать на то, что Вы здесь были.

Он кивнул.

— Свежая одежда, — я махнула в сторону табуретки. — Надеюсь, что подойдет.

С этими словами я вышла из ванной комнаты.

Пока Ромэр приводил себя в порядок, я упаковывала еду в две переметные сумки, проверяла, в порядке ли оставляю комнаты, и укладывала в специально сделанный нательный пояс свои святыни, — отцовский перстень и продолговатую металлическую коробочку, в которой спрятала вольную арданга. За сохранность этого документа я так боялась, что даже залила щели воском, чтобы ни при каких обстоятельствах внутрь не попала вода.

За десять минут до окончания отведенного на мытье времени я робко постучала в дверь ванной. Оттуда давно не доносилось никаких звуков.

— Вы там как?

— Все хорошо, — тихо ответил арданг.

Вскоре он вышел. Я не смогла, да и не хотела сдерживать довольную улыбку. Вот это я понимаю, достойный спутник. Костюм на нем сидел неплохо. Брюки были самую малость длинноваты, зато рубашка и темная куртка сидели как влитые. Бороду Ромэр сбрил, волосы постриг. Получилось криво, конечно, но значительно лучше, чем было. Только почему-то он казался расстроенным, даже мрачным.

— Что-то не так? — на всякий случай спросила я. Хотя уже догадалась, что он не скажет.

— Все в порядке, — спокойно ответил Ромэр, прижав ладонь с растопыренными пальцами к груди, и чуть смущенно добавил: — Я не нашел в ванной обувь.

— Потому что сапоги тут, — спохватилась я. Знала же, что что-то забыла! Пока наблюдала, как он примеряет обувь, присев на застеленную кровать, поняла, что его так огорчило. Он впервые за это время увидел клеймо. Да и шрамы на руках и ногах тоже теперь стали видней…

— Очень хорошие сапоги, — кажется, он просто хотел заполнить паузу. — Мягкие. Спасибо.

— Да не за что, — весело улыбнулась я. Если он не хотел говорить об этом, я была готова делать вид, что не заметила его настроения. — Рада, что подошли. Нам пора.

Он кивнул. Я заглянула в ванную, увидела, что Ромэр оставил комнату в идеально чистом состоянии. Лишь мокрое полотенце на вешалке свидетельствовало о том, что кто-то здесь купался. Собрала с полочки все мужские бальзамы, помазок и бритву, которыми пользовался арданг, и сгрузила в одну из сумок. Еще раз возвратившись в ванную, придирчиво поискала глазами все предметы, которым не место было в девичьей жизни. Не найдя таковых, взяла мешок с рубищем, погасила свет и вернулась в спальню. У окна стоял Ромэр, крест на крест повесивший на себя обе сумки с едой. Что-то в нем изменилось, но я пока не могла сказать, что именно. Только эта перемена меня настораживала и немного пугала.

Я погасила светильник, отдернула шторы, распахнула окно. Запрыгнула на подоконник и, схватившись за такой родной выступ на карнизе, нашла упор на крыше…

Из-за туч вышла луна. Думаю, без ее помощи мы с Ромэром провели бы куда больше времени на крыше. Но когда оказались на земле, ее мертвенный свет стал нам помехой. Хотя, настоящей проблемой были стражники. Теперь вокруг дворца их ходило вдвое больше. А мы с ардангом прятались за какими-то хвойными кустами не меньше получаса. И все потому, что я забыла про утреннюю смену караула! Зато была уверена, что все просчитала…

Но Ромэра прятки в кустах неожиданным образом развеселили. Когда охранники разбрелись кто куда, а я, злясь на себя, начала сбивчиво извиняться, он только отмахнулся и сказал: «Я даже рад, что так вышло». Я робко попросила пояснить, чему он радуется, но арданг улыбнулся и пообещал рассказать, когда выберемся. Возражать не стала. По дороге к архиву сделали приличный крюк, и, утяжелив мешок с рваньем камнями, я забросила его в пруд. В библиотеку пришли уже в предрассветных сумерках, чудом избежав столкновения со стражником, которому понадобилось оставить свой пост.

— Ангел, — как-то растеряно пробормотал Ромэр, увидев статую.

— Ход за ним, — шепнула я, подныривая под крыло ангела и нажимая на гладкий камень в кладке.

— Я бы удивился, если бы спасительный проход скрывался в другом месте, — ответил арданг, как зачарованный разглядывая лицо статуи. В чем-то Ромэр был прав…

— Идите первым, — поторопила я. Он кивнул и, с нежностью погладив мраморную щеку ангела, скользнул в темноту лаза.

Мы оба вздохнули с облегчением, когда закрылась щель тайного хода. Я велела спутнику не двигаться, а сама принялась искать светильник. Теплый свет лампы выхватил из мрака припрятанные мною вещи.

— Я думал, Вы пошутили на счет оружия, — покачал головой арданг. Он поднял меч, с удивлением разглядывая самодельную заплечную перевязь. Потом с тихим шорохом извлек меч из ножен, взвесил в руке, сделал пробный взмах. — Отличный клинок…

Проверил кинжалы, пристегнул их к поясу. Кивком указав на две довольно объемные сумки, спросил:

— Мы берем с собой все это? — в голосе послышалось сомнение.

— Да, — подтвердила я.

— Боюсь, часть придется оставить, — с сожалением сказал арданг.

— Они не тяжелые, — поспешно возразила я.

— Через час Вы тоже так скажете? — уточнил он, улыбнувшись.

— Ромэр, через час я буду спать, — с некоторым триумфом в голосе ответила я. Он удивленно приподнял брови. Да, той ночью я все время поражала его своим поведением, прямо ночь потрясений. — Я очень устала, переволновалась. Нужно отдохнуть.

Он чуть слышно вздохнул, кажется, решил, ему теперь придется возиться с нежной, склонной к обморокам барышней. Понимаю, для некоторых мужчин мысль о том, что женщина — это не только украшение в обществе, абсурдна. Но я не давала повода о себе так думать. Пришлось пояснять.

— Понимаете, последнюю неделю я спала только урывками, причем последний раз позавчера. Мы сейчас в безопасности. В полной безопасности, — убежденно говорила я, но спутник все так же удивленно гнул брови.

— Я бы предпочел оказаться как можно дальше от дворца, — пробормотал Ромэр. — А уж потом отдыхать.

— Окажетесь, — я беспечно пожала плечами. — Мы же не будем прямо тут спать. Пройдем некоторое время, потом устроимся на привал.

— Вы совсем не боитесь, что нас будут искать? — недоверчиво прищурился арданг.

— Пока не боюсь. Кто будет нас искать? Охрана была в камере вчера вечером, так ведь? — дождавшись его кивка, продолжила. — Меня не хватятся еще два дня точно, может, и третий тоже наш. Об этом ходе никто не знает, так что это последнее место, где будут искать двух еще не пропавших.

Он усмехнулся.

— Убедили.

Арданг помог мне умостить сумку на плечах, подхватил свою, и мы пошли по спасительному ходу из замка в неизвестность.

Я думала о своем будущем, о братьях, которых оставляла, толком не попрощавшись. Размышляла о спутнике, о сделанном. Теперь с ужасом думала, что предпримет отчим, когда узнает о побеге. Злорадствовать не хотелось… Хотелось спрятаться, я даже засомневалась в том, что идти на юг разумно, но других идей у меня не было… Свет лампы выхватывал из темноты однообразную каменную кладку туннеля и терялся в далекой черноте.

— Ход длинный? Куда выводит?

Мы шли уже довольно долго, и, думаю, Ромэру просто надоело молчание. Еще бы, столько времени без собеседника. Но именно эти вопросы смутили, — я не могла на них толково ответить.

— Длинный, я, когда его проверяла, шла три часа, — я мельком глянула на арданга, тот задумался, прикидывая, сколько мы уже прошли. Скрывать правду не было смысла, и я призналась: — Но до конца я не добралась.

— То есть? — он даже остановился.

— У меня не было возможности, — горестно вздохнула я. — Так что не знаю, где мы выйдем.

— Ну и слава Богу, — казалось, он не расстроился совершенно. Даже заулыбался.

— Вас это не смущает? — удивилась я.

— Смущает, конечно. Просто у нас говорят: «Если все идет гладко, то это не всегда божье благословение, иногда это дьявольские силки».

Ясно. Обидно, понятное дело, но вполне логично. Не доверяет. А если он не доверяет мне, то могу ли я доверять ему? Надеяться на его благородство и помощь? Он, конечно, дворянин и последний человек на свете, который захочет вернуться во дворец… Но что я кроме этого о нем знаю? Ничего…

Мы прошли еще совсем немного, и Ромэр предложил сделать привал. Мы поели, оказалось, что оба были очень голодны. Вынув из сумок одеяла, сделали подобия кроватей вдоль хода, голова к голове.

— А Вы любите путешествовать с удобствами, — усмехнулся арданг, пристраивая голову на сумку, как на подушку. Его настроение заметно улучшилось, что было неудивительно.

Свет решили не гасить. Масла для светильника я взяла с лихвой, так что можно было не беречь. Тем более, стало как-то очень неуютно рядом с Ромэром. Меня задели его слова, его недоверие. В любом другом случае я бы промолчала, просто сделала выводы и все, но усталость вместе с обидой решили иначе.

— Вы думали, я веду Вас в ловушку? — спросила я, ругая себя за горечь, проявившуюся в голосе.

— Нэйла, ну что Вы, нет, конечно, — тут же принялся оправдываться Ромэр, слышала, как он зашевелился, вставая. — Вот если бы не было смены караула, если бы Вы точно знали протяженность хода и цель, я бы еще мог сомневаться. Хотя, после того, как понял, что Вы делали для меня каждую ночь, я не имею права сомневаться ни в едином Вашем слове.

Я смутилась и очень обрадовалась. Приятно знать, что тебя ценят. Он встал с одеяла, подошел ко мне, сел на пол так, чтобы видеть мое лицо.

— Вы не представляете, как я Вам благодарен. У меня никогда не хватит слов, чтобы выразить. Не спорю, вначале я не доверял Вам, — он вздохнул. — Но… Посмотрите моими глазами. Я был уверен, что умру там, догадывался, что кроме Дор-Марвэна, охраны и мага обо мне никто не знает. И тут появляетесь Вы. Хрупкая девушка, добровольно берущая на себя все заботы о побеге совершенно незнакомого ей человека… Само по себе это уже удивительно. К тому же Вы были спокойны, делали все так, словно это не доставляло хлопот, словно Вы не рисковали.

Я хмыкнула:

— Это называется отчаянной решимостью.

— Пусть так, — кивнул арданг. Он говорил совершенно серьезно. — Но верить Вам было тяжело. А Вы тем временем спланировали и осуществили побег. Почти совершенный, но именно это «почти» и делает его идеальным. Я искренне восхищаюсь Вами, Нэйла.

Я почувствовала, как горят румянцем щеки, не знала, куда смотреть, так смутилась. Наверное, к тому моменту я еще не осознала до конца, что сделала. Ромэр, заметив неловкость, улыбнулся и сказал:

— Вы устали, конечно же. Давайте будем спать.

— Спокойной ночи, Ромэр, — пробормотала я, когда он улегся.

— Спокойной ночи, Нэйла.

9

Я не знаю, сколько спала. Помню только, что очень удивилась, когда, проснувшись, увидела над собой каменный свод с танцующим пятном света. Долго не могла понять, где нахожусь, и только вид мирно спящего Ромэра убедил меня в реальности происходящего.

Позавтракав или, скорее, пообедав, мы тронулись в путь. Выяснилось, я в тот раз не дошла до выхода совсем немного. Часа полтора от силы. Но тогда это было к лучшему, только добавилось бы поводов для волнений. Ведь дальше я бы сама не прошла, — ход почти полностью перекрывали толстые, переплетающиеся корни дерева и осыпавшиеся камни кладки. Сквозь узкие щели между корнями вдалеке виднелся дневной свет.

— Не переживайте, — успокоил Ромэр. — Это займет, конечно, некоторое время, но к вечеру точно выберемся.

С этими словами он стряхнул с плечей сумку и положил ее у стены хода. Помог мне снять мою и пристроил ее там же. А потом вытащил из ножен меч, с сожалением взвесил его в руке и шагнул к преграде, отделяющей нас от свободы.

— Погодите, Ромэр, — остановила я, как-то запоздало сообразив, что он собирается рубить корни мечом. Арданг удивленно глянул на меня, а я, развязывая его сумку, бросила: — Есть же топор!

Как он на меня смотрел, увидев топор…. Сказать, что он был поражен, — ничего не сказать. Конечно, не так, как когда я предложила ему выкупаться, но близко.

— Вы не перестаете меня удивлять, — пробормотал он, принимая из моих рук инструмент. — Есть что-нибудь, к чему Вы не подготовились, что-нибудь, способное застать Вас врасплох?

— Надеюсь, что нет, — весело улыбнулась я.

— Я тоже, — не сводя с меня восхищенного взгляда, ответил Ромэр. — Подумать только… топор!

Арданг рубил корни, сравнимые по толщине с мужской рукой, довольно долго. Но справлялся с задачей значительно быстрей, чем я предполагала. Он только один раз остановился передохнуть. Глядя на утирающего со лба испарину Ромэра, я предложила перекусить. Он кивнул и сел на пол, привалившись спиной к стене. Уставшим он не выглядел, даже казался довольным. Передав ему бутерброд с копченым мясом и флягу с водой, не удержалась от комплимента.

— Вы работаете с такой легкостью. Со стороны кажется, это не стоит Вам большого труда.

Он как-то хитро улыбнулся:

— Неужели Вы думали, что все это время я ничего не делал? Ведь тогда я бы далеко не ушел.

Я смутилась, — сама должна была догадаться, что он тренировался в камере. Замечала же, что руки у него сильные, да и на крышу забрался без усилий.

— Наверное, это прозвучит наивно, — он горько усмехнулся, словно заранее извиняясь за сказанную глупость. — Но я никогда не переставал надеяться, что… когда-нибудь выйду оттуда…

Я не знала, что сказать, но Ромэр и не ждал моих слов. Просто весело добавил:

— А уж если дать мне топор…

Это было уже пятое упоминание топора с момента его появления, и я не выдержала:

— Чем Вас так поразил этот несчастный топор?

— Знаете, — улыбаясь, ответил арданг. — Мало кто из мужчин вспоминал про этот предмет, собираясь в дорогу. Пожалуйста, воспринимайте мое удивление, как комплимент своей практичности.

Проход, такой, чтобы можно было протиснуться сквозь сплетение корней, арданг вырубил за пару часов и прошел вперед, проверить, в каком состоянии ход и куда выводит. Оказалось, что туннель заканчивался маленькой естественной пещерой, вход в которую снаружи маскировал плющ, сквозь молодую листву которого пробивался солнечный свет. Конечно, такое удобное жилище не пустовало, и я радовалась тому, что обитали в пещеры лисы, а не, скажем, волки. Взрослых животных дома не было, а у самых корней испуганно попискивали трое лисят. Ромэр, сказавший мне о детенышах, проводил меня недоуменным взглядом, когда я, стараясь не приближаться к лисятам, отошла к самому входу в пещеру. Его вопрос меня удивил.

— Вы боитесь, что они укусят?

— Нет, конечно.

— Но не хотите их погладить, — полу утвердительно, полу вопросительно уточнил арданг. А я поняла, что он опять ожидал увидеть типично женскую реакцию. Представив на своем месте баронессу Лирон и других фрейлин, поняла, что Ромэр был по-своему прав. Дамы лисят затискали бы до полусмерти.

— Стоит мне их коснуться, от них будет пахнуть человеком. Их родители могут из-за этого отказаться кормить детенышей, — объяснила я прописную истину и свое поведение. — А я не хочу, чтобы из-за моих прихотей и мимолетного удовольствия кто-нибудь пострадал.

— Понимаю, — все еще удивленно глядя на меня, кивнул Ромэр. Что ж, хочется надеяться.

Выставив арданга из пещеры, я переоделась в платье из костюма для верховой езды, осторожно отгоняя от себя осмелевших и очень любопытных лисят.

Секретный ход вывел нас за городскую стену, к подножию холма на берегу реки Ольфенбах. Когда я вышла из пещеры, увидела Ромэра, сидящего у входа на земле и разминающего в пальцах какую-то пряно пахнущую травинку. Он глянул на меня, улыбнулся:

— Вы знаете, где мы находимся?

Я осмотрелась. Над нами, сплетаясь в небесах кронами, а под землей корнями, росли дуб и ольха, почти у самого выхода из тоннеля искрилась на солнце река. Широкая серая, будто стальная лента Ольфенбаха подковой огибала город с запада, устремляясь на юго-восток. Казалось, что из окон астрономической башни, самой высокой башни замка, я видела именно эту часть реки.

— По-моему, чуть выше по течению есть мост, — махнув рукой на север, ответила я.

— Замечательно, — откликнулся Ромэр, вставая.

Пробираясь вслед за ардангом по какой-то звериной тропе вдоль берега, убедилась в том, что не ошиблась с направлением. Северо-запад. Что ж, для начала это было очень неплохо, особенно учитывая, что отчим уехал на юг.

По этой части страны я путешествовала последний раз очень давно, еще до маминого второго замужества. Здесь было мало деревень и крупных городов, следовательно, мало поводов для официальных визитов. А разнообразные просители приезжали в Ольфенбах сами. Насколько я знала, ближайшая деревня была даже дальше, чем в дне пути от столицы. Меня это радовало. Необходимость ночевать в лесу пугала в то время меньше, чем возможность быть узнанной. Я в последние месяцы очень часто бывала в городе и, разумеется, привлекала к себе внимание одним своим появлением. Самых разных зевак, желающих поглазеть на принцессу, всегда находилось в избытке.

Мост действительно обнаружился недалеко. Перебравшись на другой берег, я обернулась на столицу, чтобы последний раз полюбоваться красивым родным городом, который покидала навсегда. Обернувшись, заметила, что и Ромэр смотрит на Ольфенбах. Лицо арданга словно окаменело, лишившись эмоций, а в серо-голубых глазах блеснул металл. Но, заметив мой взгляд, Ромэр улыбнулся и правдоподобно сделал вид, что все в порядке.

Вечерело. До захода солнца было еще много времени, но, оказавшись на другом берегу, мы решили устроиться в небольшой рощице на ночлег. Суетливое дело, как оказалось. Ромэр выбрал полянку, огражденную высокими кустами, а потом, выжидающе приподняв бровь, с любопытством наблюдал за тем, как я вытаскивала из сумки одеяла, пару овальных вставленных друг в друга котелков, огниво, миски с ложками, оловянные кружки. Под пристальным взглядом Ромэра чувствовала себя фокусником, секреты волшебства которого арданг хотел разгадать. Потом занимались костром, дровами, обустраивали постели, я ходила к реке за водой… Поужинали, первый раз в жизни ела приготовленную на костре еду. Удивило, что Ромэр довольно часто помешивал кашу, которая неожиданно вышла совсем другой, не такой, как дома.

Это покажется странным, но мы весь день почти не разговаривали. Только изредка обменивались короткими фразами. Мне не хотелось говорить с практически незнакомым человеком, не видя его лица, не ощущая эмоционального отклика на свои слова. Кажется, Ромэру тоже. Но мы оба так радовались свободе, что неловкость не бросалась в глаза. До самого вечера, пока не село солнце, и мы не остались наедине в относительной тишине засыпающего леса.

Я сидела на одеяле, облокотившись на ствол поваленного дерева, и украдкой рассматривала Ромэра. Странно, всегда думала, что он некрасивый. Хотя, если честно, не представляю, из чего сделала такой вывод. Единственное, что я раньше помнила из его облика, — глаза, так поразившие меня в ту ночь в подземелье. Все остальные черты удивительным образом смазались, думаю, потому что под слоем грязи и в полумраке камеры мне так и не удалось его разглядеть. Теперь вид этого человека, сидящего напротив, по ту сторону костра, меня приятно удивил. Оказалось, что волосы у арданга не серые, а русые. Высокий лоб, красиво изогнутые брови, аккуратный, не тяжелый подбородок. Его вполне приятное лицо несколько портил крупный, на мой взгляд, нос. Но в анфас этот недостаток был даже незаметен.

— Нэйла, — окликнул меня арданг. — Нам нужно многое обговорить, а я не знаю, как начать.

Я улыбнулась:

— Вот Вы и начали.

Он глянул на меня с укоризной, а я спросила:

— Вам как будет удобней, самому спрашивать, или чтобы я рассказывала и задавала вопросы?

— Я бы предпочел вначале ответить на Ваши, — вежливо сказал он.

— Хорошо, — выдохнула я. — Только давайте договоримся. Пообещаем друг другу не обижаться, если будет спрошено или сказано что-нибудь не то.

— Обещаю, — он кивнул.

— И я обещаю.

Задумалась, поглядывая на ожидающего моих слов арданга.

— Вопросы… У меня их не так много, и все они могут подождать. Кроме одного. Вы мне поможете?

— Конечно, — мгновенно откликнулся Ромэр.

— Я просто спросила, — поспешно сказала я. — На всякий случай.

— Нэйла, — по голосу поняла, что он все-таки обиделся. — Я обязан Вам всем. Вы вернули мне жизнь. Я сделаю все, что ни попросите.

Вот же дернул меня черт задать такой вопрос… Правда, ни в какое сравнение с моей следующей репликой этот вопрос не шел. Все-таки я… поразительно бестактная идиотка, которая не в состоянии следить за своим языком!

— Понимаете, Ромэр, если я смогла Вам помочь, это не значит, что Вы теперь попали ко мне в рабство.

Он только нахмурился, стиснул зубы и ничего не сказал. А я не знала, куда себя деть, и только чтобы не молчать, продолжала:

— Вы ничего мне не должны, Вы свободный человек и вольны поступать, как посчитаете нужным.

На этом слова закончились, я в полной растерянности смотрела на арданга, кляня себя за безмозглость. Это же надо было умудриться так вовремя напомнить ему о клейме!

— Это благородная позиция, — тихо сказал Ромэр. — Но я считаю нужным помочь Вам.

Кажется, он решил делать вид, что я ничего такого не сказала. Вот и хорошо. Буду притворяться, что о клейме не догадываюсь.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я.

Он кивнул, мол, иначе и быть не могло.

— Ваша очередь спрашивать, — поймала себя на том, что заискивающе улыбаюсь. Да, главное — заставить меня чувствовать вину, сразу можно веревки вить.

— Ну, у меня будет больше вопросов, — сухо начал арданг, окинув меня серьезным взглядом. — И я очень надеюсь на правдивые ответы.

Я согласно кивнула. Он посмотрел мне в глаза и спросил:

— Кто Вы, Нэйла?

Так не хотелось говорить «принцесса», в этой ситуации прозвучало бы до невозможности глупо. Врать тоже было бессмысленно.

— Дор-Марвэн мой отчим, — честно призналась я и замерла, ожидая реакции на эти слова. Она последовала незамедлительно. Как я и опасалась — священный ужас и неверие…

— Что? — он подался вперед. — Вы серьезно или это такая неудачная шутка?

— Это правда, — тихо сказала я.

— Вы — принцесса Нэйла, первенец, но не наследница Орисна? — уточнил Ромэр.

— Да.

Он сложил руки на груди и надолго замолчал, качая головой.

— Это какой-то бред… — сказал он, наконец.

— Не верите? — осторожно спросила я.

— Отчего же? Верю… Вы прежде меня не обманывали… — вздохнул Ромэр. — Почему Вы раньше не сказали?

Я потупилась. Знаю, давно должна была.

— Вы не спрашивали.

— Тоже верно… Учту на будущее, — он иронично усмехнулся. — Откровенно говоря, версию о том, что Вы принцесса, я отмел, как невозможную. Все-таки «Нэйла» — это распространенное в Шаролезе имя… Теперь Вы мне расскажете, почему убежали?

— Конечно, это не секрет, — я пожала плечами. — Не хочу позволять Дор-Марвэну распоряжаться моей судьбой. Он решил выдать меня за муожского князя.

Арданг хмыкнул.

— А благородного юноши, влюбленного в Вас без памяти, не нашлось, или он отказался?

— Ромэр, — чуть заносчиво сказала я. — Напомню, Вы не обязаны мне помогать. Это исключительно добровольное дело.

— Не сердитесь, — мягко попросил он. — Просто не понимаю, как я оказался впутан в историю со сбежавшей принцессой. Нелепость какая-то… Объясните, наконец, зачем я Вам понадобился?

— Я уже отвечала на этот вопрос, — твердо сказала я.

Он вздохнул:

— Помню… Но надеялся получить развернутый вариант ответа.

Я промолчала. Рассказывать обо всех причинах не было ни малейшего желания.

— Надеюсь, Вы когда-нибудь поясните мне логику своего решения. Почему, отбросив всех возможных спутников, которых не будут искать, в мести которым не заинтересован Дор-Марвэн лично, Вы выбрали меня, — тихо, словно рассуждал вслух, сказал Ромэр, задумчиво глядя на меня. — У Вас, красивой девушки, к тому же, принцессы, наверняка множество поклонников, воздыхателей. А Вы предпочли сами спасать помощника… Да еще и совершенно Вам чужого…

Я только вежливо улыбнулась в ответ. Знакомые попытки вызвать на откровенность, так иногда делала кормилица. Она думала, что я не выдержу ее гаданий и нарочитого непонимания и расскажу все сама. Но меня уже давно нельзя было разговорить таким образом. Давно, лет с десяти. Арданг снова покачал головой и спросил:

— Вы же понимаете, что Вас будут искать? Как только побег обнаружится, о Вас будет знать вся стража королевства.

— А сколько стражников знает меня в лицо? — вкрадчиво поинтересовалась я. Он посмотрел на меня с недоумением. Я развила мысль. — Они получат в распоряжение словесный портрет. И многие ли заподозрят, что скромная темноволосая селянка, стоящая перед ними, и есть пропавшая принцесса Нэйла?

Не знаю, что такого я сказала, но он рассмеялся. В этот раз его низкий теплый смех мне показался очень красивым. Были в нем какие-то сверкающие нотки, искорки чистого веселья. Если его речи на военных советах были хоть вполовину столь заразительны, как смех, то не удивительно, что его слушались, что избрали королем.

— Неужели Вы действительно считали, что Вас могут принять за селянку? — отсмеявшись, спросил Ромэр.

— А почему нет? — осторожно поинтересовалась я.

— Вы не выглядите как простолюдинка, — заявил он.

Я с сомнением глянула на свой наряд. Светлая, застегнутая до верха блузка с высоким воротником выглядывала из выреза и коротких рукавов скромного коричневого платья. Сапоги для верховой езды я оставила, не стала придумывать ботинки. Все равно под юбкой не видно, а мне удобно. Такие платья носили в городе многие женщины, причем разного достатка. Разница была только в материале и украшениях. Моя одежда, как и вещи Ромэра были вполне средние.

— Что-то не так с одеждой? — на всякий случай я решила уточнить.

— Нет, — качнул головой арданг. — Думаю, к одежде Вы присмотрелись до того и подобрали с умом. Дело в Вас.

Я молча смотрела на собеседника, ожидая продолжения.

— Нэйла, никто в здравом уме не сочтет Вас селянкой. И, боюсь, Вы не в силах это изменить, — мягко сказал Ромэр. — Ваше благородное происхождение чувствуется во всем. Впервые увидев Вас, я решил, что передо мной, по меньшей мере, графиня.

Он был совершенно прав, ведь я тоже видела в нем дворянина. Задумалась, глядя на костер.

— Не расстраивайтесь так, — тихо сказал Ромэр, когда молчание затянулось.

— Я просто думаю… — пробормотала я. — Вы правы. Нам обоим нужно изменить поведение. Играть роль… Иначе мы не справимся, — посмотрела на спутника. — Вас тоже многое выдает.

Арданг чуть нахмурился.

— Что, например?

— Да все, — выдохнула я. — Манера разговаривать, то, как Вы держите голову, как двигаетесь. Одним словом все. Простые люди себя так не ведут. Понимаю, сойти за крестьян у нас не получится, но это и не нужно. Горожане среднего достатка, это нам тоже подойдет.

Он не перебивал, а я рассуждала вслух, стараясь на Ромэра не смотреть.

— Вы привыкли командовать, привыкли, что Вам подчиняются. Вы привыкли быть вольным в своих решениях. Вы очень гордый, это чувствуется во всем. Но у простого человека нет права на такую гордость. Обычный человек посмотрит на стражника снизу вверх, ответит вежливостью на грубость, предпочтет откупиться, но не связываться. Смирение и покорность чужды Вам, но без них мы далеко не уйдем.

— Я понял Вашу мысль, — спокойно ответил он. — Но и Вы привыкайте к бесправию. Сейчас, вне дворца, Вы всего лишь женщина. А за женщину все решает мужчина. Да Вы даже в трактире ничего сами заказывать не можете, потому что женщина. Глаза долу, в разговоры не вмешиваться, не помешает некоторая пугливость. Справитесь с ролью беззащитной овечки под опекой старшего брата? — спросил арданг с усмешкой.

Я посмотрела на собеседника, глаза его смеялись. Кажется, он отнесся к задаче с долей юмора, что не могло не радовать.

— Под опекой мужа, Ромэр, — поправила я.

— Почему мужа? — удивился он, глядя на меня распахнутыми глазами.

— Ну, причин две. Во-первых, у нас ни одной общей черты. Мы совершенно не похожи.

Он задумчиво кивнул.

— А во-вторых, я бы хотела, чтобы Вы… Чтобы ни у кого не возникло даже мысли заигрывать со мной…

Он долго молчал, рассматривая меня, пытаясь осознать, что же я такое сказала.

— Нэйла, Вы понимаете, что в таком случае мы будем ночевать в одной комнате? — медленно спросил он, не сводя с меня удивленного взгляда. Я кивнула. В его глазах снова появилась улыбка, но говорил Ромэр все еще серьезно: — Вот это целеустремленность, дорогая. Я восхищаюсь тобой.

Я смущенно хихикнула:

— И я тобой, милый.

Он покачал головой и рассмеялся. Я смеялась вместе с ним, с удовольствием поддавшись чарам его красивого смеха.

— Шутки шутками, — через пару минут куда серьезней начал арданг. — Но нам нужно придумать хорошую легенду. Кто мы, куда идем.

— Любые предложения принимаются, — я развела руками.

— Я вот думаю представляться торговцем оружием, — задумчиво сказал Ромэр. — Это объяснит то, что у меня есть хороший меч, которым умею владеть. Дело прибыльное, толковое. Идем к Ва… к твоей тетке.

— По-моему, правдоподобно, — признала я. Он довольно улыбнулся. — А давно мы женаты?

— Полгода, — ответил Ромэр. — Знакомы чуть дольше. Познакомились случайно в толчее на рынке.

— Очень романтично, — я не сдержала смешок.

— Зато возможно, — парировал новоявленный муж.

— Тоже верно, — согласилась я. — А зачем мы идем к моей тетке?

— Медовый месяц, дорогая, — пояснил прописную истину арданг. — Тетушка Беттина живет на юге, у моря. Зимой там не так романтично. Временно поручив лавку заботам моего брата, Дина, я решил побаловать жену, как это делают богатые господа.

— Понимаю. Жена, думается мне, в восторге. Неплохая история, — похвалила я.

— Рад, что нравится, — легко поклонился он. Когда Ромэр снова глянул на меня, в глазах не было и намека на веселье. — А теперь серьезно. Куда мы идем? Почему именно на юг? Что Вы будете делать дальше, когда там окажетесь?

— В Пелиоке живет сестра моей кормилицы. И мой молочный брат. Они хорошие люди, у них можно будет остановиться на некоторое время. А потом уехать.

— Куда?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Не знаю. Главное, из страны. Потому что в любом другом случае отчим найдет меня и вернет.

— Дор-Марвэн наверняка знает о них, — покачал головой Ромэр. Он хмурился и, казалось, сомневался. — Я бы не рискнул туда идти. Только если В… ты уверена в них.

— Я уверена в Вейле. Он не предаст.

Арданг горько усмехнулся, но ничего не сказал, только снова прикрыл рукой грудь. Его собственная жизнь сломалась из-за предательства, подлости. И следующая холодная, колкая фраза меня не удивила.

— Я не думаю, что стоит это делать. Наметь другую цель.

— Они единственные, кто может помочь.

— А тебе разве так нужна помощь? — удивленно приподняв брови, спросил он.

— Не помешала бы, — призналась я.

Он только покачал головой, задумался. Пауза не была неприятной, но, судя по лицу арданга, его мысли радужными не были. Мне хотелось хоть как-то отвлечь его.

— Может, давайте поближе познакомимся? Ведь я о Вас практически ничего не знаю, — смущаясь, предложила я.

— Что ты хочешь знать? — вежливо спросил он.

— Например, сколько тебе лет? — нужно было с чего-то начинать.

— Все зависит от того, какой сейчас год, — хладнокровно ответил Ромэр.

Я покраснела, мысленно обругала себя за недогадливость и назвала дату. Он кивнул:

— Двадцать шесть. А тебе?

— Неполные двадцать.

Он снова задумался, подбросил дров в костер. Разговор не ладился, и это меня огорчало. Я не страдала от недостатка общения, нет. Беспокоило настроение спутника. Он был мрачен, а должен был радоваться. Должен был улыбаться, а мне казалось, он злился. Думала, будет задавать вопросы, а на деле замкнулся. Я понимала, что вызвать его на разговор будет непросто, но молчать больше не могла и спросила прямо.

— Ромэр, о чем ты думаешь? — как же трудно обращаться к нему на «ты».

Он не ответил.

— Ромэр!

Он поднял голову, посмотрел на меня с удивлением, словно только сейчас вспомнил о моем существовании, но промолчал.

— Я же вижу, тебя что-то мучает, — мягко сказала я.

Он тряхнул головой, будто говоря «не мешай», и снова отвернулся. Это разозлило, и я не выдержала:

— Так, к черту политесы. Ромэр, знаю, молчать Вы умеете как никто другой. Но. Не. Со. Мной!

Он окинул меня тяжелым взглядом, но, наконец, заговорил.

— У меня есть важное незаконченное дело.

— И? — подстегнула я, когда он снова замолк.

— И просьба…, - тихо и глухо сказал Ромэр.

— Какая? — подтолкнула я.

— Я не вправе просить Вас.

— О чем? — спросила я, осознавая тщетность простого ожидания разъяснений.

Спутник молчал, и это начинало бесить. Тут меня осенила догадка:

— Только не говорите, что поклялись отомстить Дор-Марвэну.

— Я невысокого мнения о клятвах, — хмыкнул арданг. И по тому, как он попытался отшутиться, поняла, что угадала.

— Умоляю, не нужно, — торопливо и со всей силой убеждения говорила я. — Ни сейчас, ни потом. Но если не послушаетесь, то, пожалуйста, прошу, пообещайте, что никогда не причините вреда Ариму. Он не только его сын, он мой брат.

Ромэр удивленно поднял брови:

— Не волнуйтесь. Я не собираюсь мстить Стратегу.

Я не скрывала облегчения.

— Меня куда больше заботит предатель. Ир-Карай. Вот ему я хочу отплатить за годы…, - он осекся. — Но, разумеется, не буду впутывать Вас в это.

— Почему же? Я бы с радостью помогла Вам отомстить ему, — честно призналась я.

Ромэр только бросил на меня недоверчивый взгляд и качнул головой. Мы снова надолго замолчали.

— Вы переживаете за Стратега? — тихо спросил арданг, наконец.

— Я беспокоюсь за братьев, — пояснила я. — Отчим хороший регент. При другом они вряд ли будут в безопасности.

— Регент? — удивился Ромэр, чуть нахмурившись. — Я думал, что регент при несовершеннолетнем Брэме — королева.

— Так и было. Она умерла чуть больше года назад, — как смогла, бесстрастно сказала я.

— Простите, я не знал, — смутился Ромэр. — Мне очень жаль.

Он действительно искренне сопереживал. Редкость, обычно так сочувствуют те, кому знакома боль утраты.

— А Ваши родители… — робко начала я.

— Я тоже сирота, — просто ответил он. — Мать я не помню, а отец умер восемь лет назад. Из родственников остался только брат матери, Клод. Если жив. Собственно, — арданг замялся, — в этом и заключается моя просьба.

— Вы хотите с ним повидаться? — уточнила я.

Он кивнул.

— А Вы не станете сразу поднимать восстание? — наиграно-серьезно спросила я.

Ромэр понял шутку и улыбнулся в ответ.

— Нет, конечно. Не думаю, что восстание вообще когда-нибудь будет возможно зажечь. И если кому и суждено сделать это, то не мне.

— Почему?

— Я уже сыграл свою роль, — грустно усмехнулся арданг. — Я себя не смог вызволить. Не мне распоряжаться судьбами других людей.

Я не знала, что сказать, понимая, что Ромэр отчасти прав. Но лишь отчасти. Никто бы не выбрался сам из той камеры. Он продолжал, не ожидая моих слов.

— Так что народ будоражить я не стану. Вначале помогу Вам, а потом буду решать, как жить дальше.

— Тогда давайте зайдем к Вашему дяде, — согласилась я. — Когда обнаружат мое, а затем и Ва… твое исчезновение, никому и в голову не придет, что мы могли убежать в Арданг. Мне там точно делать нечего. А для тебя родная земля настолько притягательна, что сразу ясно, — туда ты не побежишь.

— Спасибо, — он улыбнулся. Тепло и искренне. — Спасибо. Это не займет много времени. И в любом случае, больше чем на день мы там не задержимся.

Я не стала ему говорить, что у нас достаточно времени на все. Потому что Дор-Марвэн уехал на юг, как раз в окрестности Пелиока, потому что нас еще не хватились. И, самое главное, потому что я боялась делать последний шаг и уезжать из страны. Конечно, это была нелогичная слабость, но себе-то можно признаться. Я с трудом представляла себе дальнейшую жизнь, как буду обеспечивать свое существование, а потому была рада возможности отсрочить день отъезда.

Мне так и не удалось разговорить Ромэра. Я болтала о братьях, о жизни во дворце, о том, как разогнала всех фрейлин, он лишь задавал вопросы, а сам ничего не рассказывал. Но все же нам обоим удалось отказаться от обращения на «Вы», а «ты» в нашем исполнении зазвучали естественно.

10

Следующий день прошел в дороге. Меня смущало, что мы опять не разговаривали. Не знаю, был ли Ромэр молчалив от природы или же изменился так за время заточения, но я не считала себя вправе приставать с разговорами. Тем более спутник вопросов не задавал, казалось, его ничто не интересует кроме конечной цели.

Ближе к вечеру добрались до первой на Северо-Западном Тракте деревни. Я так устала, что даже хмурый и грязный постоялый двор показался мне прекрасным местечком. В большом зале на первом этаже в дальнем углу кутили какие-то порядком пьяные люди. Ближе к барной стойке сидел народ потрезвей, но видно было, что кружки пива в руках уже давно не первые. Так что «некоторую пугливость» мне даже не нужно было изображать. Я, потупив взор, пряталась от взглядов мужчин за спиной арданга. Это не уберегло от высказываний «Ишь ты, какая цыпочка!» и «Краля, поцелуешь?». На что Ромэр по-хозяйски обхватил меня одной рукой за плечи и, прижав к себе, нагловатым тоном, так похожим на манеру разговора деревенских, сказал: «Мужики, да не смущайте мою бабенку. Задурите ей голову комплиментами, как я потом жить с ней буду?». Потом он чмокнул меня в макушку и под одобрительный гогот, развернув в сторону ближайшего пустующего стола, сказал: «Иди, милая, садись». И я пошла, и села, и ела какое-то полусъедобное рагу, и наблюдала, как мой «муж» общается с местными, рассказывает им придуманную историю. Когда любопытство подвыпившей компании было удовлетворено, Ромэр подошел ко мне, сел напротив и стал с удовольствием есть уже приостывший ужин. Нахваливая, попросил вторую порцию. И лишь потом, повесив свою сумку на одно плечо, а на второе взгромоздив мою, скомандовал все тем же наглым тоном, чтобы я шла впереди него. Мол, хозяин дал ему ключ от комнаты.

Лишь только дверь за нами закрылась, Ромэр прошептал:

— Прости, но иначе было нельзя.

— Я все понимаю, просто не ожидала, что ты можешь так измениться, — так же шепотом ответила я.

Он заговорщицки подмигнул:

— Война научила, — и быстро сменил тему. — Ты тоже неплохо сыграла. Немного испуганная юная скромница, молодец.

Я смутилась:

— Особо и играть не пришлось. Я их действительно боялась.

— И правильно, — очень серьезно сказал Ромэр. — Нет ничего опасней безобидной пьяной компании. Не то слово, не тот жест, — и они агрессивны.

Ничего нового он не сказал, я подозревала, что так и будет. И будь я одна, тут мое приключение и закончилось бы. Представила на месте Ромэра абстрактного знатного вельможу. Задранный нос, выражение превосходства на лице, брезгливость… И поняла, что и в этом случае мое приключение закончилось бы в этом трактире. Интересно, как война могла научить арданга так меняться? Не знай я, кто он, ни на секунду бы не усомнилась в том, что передо мной разбитной молодой деревенский мужик.

Мы выпросили у хозяина лохань и два кувшина горячей воды, клятвенно пообещав все за собой убрать и не разводить сырость в комнате, освежились после дня пути.

От постели пахло затхлостью, но мне было все равно. Я с наслаждением растянулась на шерстяном матрасе, натянула одеяло на плечи и отвернулась к окну. Через несколько минут Ромэр закончил плескаться, — слышала, как он вышел из-за ширмы, как одевался.

— Можно повернуться? — спросила я, когда шорохи стихли. Мне как-то не хотелось случайно увидеть клеймо.

— Я думал, ты спишь, — ответил он.

— Еще нет, так можно?

— Да.

Повернувшись, увидела прекрасную картину: Ромэр укладывался спать на полу у двери. Это было так благородно-неправильно, что я на мгновение потеряла дар речи.

— Ты что делаешь?

Он ответил недоуменным взглядом. Казалось, арданг удивился больше меня.

— Почему на полу? — выдавила я, наконец.

— А где еще? — ошарашено спросил он.

— Господи, да на кровати, конечно!

— Но я тебя скомпрометирую! — с чувством возразил он.

Было что-то феерическое в том, что в нашей ситуации арданг продолжал мыслить такими категориями. Нет, я все понимаю, благородный рыцарь, дворянин, король. Он не мог поступать иначе. Но если бы я поступала так, как велит мне воспитание, то сейчас готовилась бы к свадьбе с князем.

— Ромэр, — медленно проговорила я. — Будь добр, возьми подушку и одеяло, которые ты унес, и иди сюда.

Он послушался, а на лице его было такое же выражение, как когда я предложила ему выкупаться перед дорогой. Я опять поразила его до глубины души необычностью своего мышления. Арданг нерешительно замер перед кроватью, а я встала, забрала у него из рук спальные принадлежности и вернула их на исконные места.

— Я не могу спать рядом с Вами, — еле слышно прошептал он.

Я коротко вздохнула и зашептала жестко и четко.

— Ромэр, не только можешь, но и будешь. Мы сейчас муж и жена. Слишком многое зависит от того, как хорошо мы сыграем свои роли.

— На людях — это одно, но наедине можно не притворяться и соблюдать хоть какие-то приличия, — стал спорить он. — Подумайте о своей репутации, Вы же принцесса!

— Вот и ты подумай и пойми, что запятнать мою репутацию невозможно! — с жаром доказывала я. — Если нас не поймают, то все равно, принцесса я или нет и какая у меня репутация. А если поймают, то меня выдадут замуж. И все равно, спали мы на одной постели или нет. Потому что ты в любом случае меня компрометируешь одним своим существованием, и в любом случае отчим закроет на это глаза. Так что моя честь ни при каких обстоятельствах не пострадает.

Я знала, что ломала устои и сложившуюся за столетия линию поведения, поэтому предложение хотя бы положить между нами меч меня не удивило.

— Ромэр, не глупи. Нам только порезов не хватает. Просто постарайся выспаться.

Заснуть долго не удавалось, ни мне, ни Ромэру. Хоть оба устали и вымотались за два дня пути. Примостившись на краю кровати, я пыталась устроиться удобно. Пожеланий было, на самом деле, немного. Хотелось, чтобы в глаза не светила луна, чтобы можно было согнуть в локте правую руку, не свешивая ее при этом за пределы кровати. Но это были мелочи, больше всего хотелось, чтобы не болели ноги. Да, не сразу, но я все-таки вспомнила, что лавровое масло с собой взяла! И, под пристальным взглядом арданга доставая из сумки пузырек, надеялась, что аптекарь не обманул, обещая почти мгновенное облегчение. Спрятавшись за ширмой, втирала ароматное масло в свои бедные, не привыкшие к таким нагрузкам ноги. Помогало. Для меня так и осталось загадкой, что так удивило Ромэра, когда я, объяснив, зачем нужно масло, отдала ему пузырек. Но арданг спорить не стал, только, бросая на меня ошарашенные взгляды, в свою очередь спрятался за ширмой. А я достала из мешочка со снадобьями список и начала его тщательно изучать. Потому что красные глаза спутника мне совсем не нравились.

Увидев, как я развожу в кружке капли, Ромэр спросил:

— Вам плохо? — в его голосе было столько неподдельной тревоги, что мне и в голову не пришло укорить арданга за обращение.

— Нет, это для тебя, — просто ответила я.

— Я здоров, — отрезал он, снова напомнив Брэма и подсказав единственный правильный стиль поведения в таких случаях. Небрежно пожав плечами, сказала:

— Не спорю.

— Я ничего не буду пить, — сердитым шепотом настаивал арданг.

— Никто и не заставляет, — успокоила я и махнула в сторону кровати. — Нет, так нет. Ложись, поздно уже.

Бросив на меня недоверчивый взгляд из-под припухших красных век, Ромэр снова лег, устроившись на самом краю постели. А я смочила в кружке заранее отрезанные от подола сорочки куски материи и подошла к ардангу.

— Это на глаза, — пояснила я.

— Ничего не нужно! — выпалил он, подскакивая на кровати. Интересно, в вопросах собственного здоровья мужчины все такие, или хоть изредка встречаются разумные?..

— Ромэр, — вздохнула я. — По-моему, проще сказать «Спасибо».

Он смутился, взгляд из вызывающего стал виноватым.

— Прости, — пробормотал Ромэр. — Я действительно благодарен… но…

Чувствовалось, он говорил искренне. И этим смутил меня. Наверное, когда-нибудь научусь принимать настоящую благодарность, искренние комплименты. Наверное. Но тогда смутилась чуть не больше Ромэра.

— Все в порядке, — торопливо прервала я. — Не стоит извиняться. Просто ложись…

Он растеряно улыбнулся и лег, позволив мне сделать компрессы.

Спать на новом месте мне не понравилось. Много незнакомых звуков в самом доме и на улице. Так, например, я не подозревала, что петухи кричат среди ночи, причем неоднократно и всей деревней. Как их только терпят? Но Ромэру они не мешали. Он спал, устроившись на самом краю кровати, закутавшись до подбородка, а сквозь одеяло было видно, что арданг даже во сне сложил руки на груди, словно боялся случайно коснуться меня. Нет, его позиция понятна, но не могла же я, в самом деле, допустить, чтобы он провел ночь на полу. Четыре года плена спал на голом камне, хватит.

Утро порадовало прекрасной погодой и вкусным завтраком. В точности подражая манере общения деревенских, Ромэр разговорился с хозяином. Я скромно держалась в стороне и в разговор не вмешивалась. Все равно так говорить у меня бы ни за что не получилось. Судя по рассказам хозяина, народ всем был доволен. Деревенька, как он сказал, была небольшая, но справная. Любопытство Ромэра, разумеется, не было праздным. Арданг хотел выяснить, где можно купить лошадей. Ну, или ослика для поклажи. Но тут нас ожидало первое разочарование. На всю деревеньку было четыре лошади и два ишака. Больше местным было не нужно, но и меньшим количеством обойтись они бы не смогли. Поэтому, выслушав совет вернуться в Ольфенбах и приобрести животных там или посетить кручинскую ярмарку, мы мило распрощались с хозяином и пешком отправились на север, в город Челна, где жил дядя Ромэра. Арданг сказал, что лошадей можно будет попытаться купить и по дороге. А если не повезет, то заглянем и в западную Кручу, славящуюся своими богатыми ярмарками. Чтобы там уж наверняка купить лошадей. То, что для пеших переходов я не создана, стало понятно сразу. Ардангу дорога давалась легче, но и он недостаточно окреп для многодневных походов. Хотя, сам даже под страхом смерти не признался бы в этом.

Ромэру было не по себе из-за проведенной в недопустимой близости ночи, и несколько раз он пытался объяснить, что я неправа. Безуспешно. У меня не было настроения выслушивать нотации и спорить. У меня вообще не было настроения ни на что. За ночь не отдохнула, не выспалась. Несмотря на лавровое масло, сильно болели ноги, ломило спину. Сумка, которую я без труда несла весь первый день, теперь казалась набитой камнями. Мне и в голову не приходило жаловаться, но мое состояние Ромэр, разумеется, заметил и уже через час пути предложил сделать привал. Растирая гудящие икры, я с сомнением поглядывала на сумку, раздумывая, что можно было бы оставить. Но была вынуждена признать, что лишних вещей в поклаже не наблюдалось. Улучшению настроения не способствовали ни короткий привал, за время которого я не успела передохнуть, ни изредка накрапывающий дождик, ни увещевания Ромэра. Тем более, я считала соблюдение всех этих условностей в нашей ситуации попросту глупым. Но арданг не собирался отступать, твердо намереваясь изменить нашу легенду.

— Я не могу порочить Вас! — он перешел на «Вы», либо забыв о договоренности, либо для убедительности. — Давайте вернемся к тому, что я Ваш брат. В таком случае практически ничто не изменится, только будем спать в соседних комнатах.

— Да как ты не понимаешь? — не выдержала я, останавливаясь и поворачиваясь к ардангу. Хорошо, что дорога через поля была пустынная, и у беседы не было свидетелей. — Это все изменит. Мне нужен защитник, телохранитель!

— Представляясь братом, я остаюсь защитником, — возразил он.

— Правильно, но с другим акцентом. Любой должен понимать, что я несвободна, недоступна, что стоит на меня не так посмотреть, и ты с полным правом дашь ухажеру в челюсть!

— Ладно, я понял, что ты хочешь сказать, — медленно проговорил арданг.

— Вот и хорошо, — спокойней заговорила я. — Мы муж и жена, никак иначе. Ведем себя соответственно. Без нужды не разлучаемся, спим в одной комнате на одной кровати…

— Хорошо, — нахмурившись, перебил Ромэр. — Но настаиваю на том, чтобы…

— Нет, — вспылила я. — Ты ни на чем не настаиваешь! У нас сделка. И я больше не хочу это обсуждать. Понятно?

Он смерил меня холодным взглядом, бросил «Понятно» и пошел вперед. Вот только ссоры нам не хватает. Я отругала себя за несдержанность и, догнав Ромэра, потянула его за руку, вынуждая остановиться.

— Извини, — заглядывая ему в лицо, покаялась я. — Не хотела повышать голос… Мне, правда, жаль.

— Все в порядке, — тихо ответил арданг. — Наверное, наступит день, когда я буду понимать тебя. Но это явно не сегодняшний.

Я не знала, что на это ответить. Извинения были приняты, но, разумеется, теплоты эта ссора нашим отношениям не добавила.

В тот день мы, по обыкновению, очень мало разговаривали. Если в первое время я еще пыталась сгладить неприятное ощущение после размолвки и заполнить паузы, а потому рассказывала что-то о себе, прочитанных книгах, виденных людях, то потом поняла, что спутнику это либо неинтересно, либо неприятно. Потому что в ответ Ромэр ничего о себе не говорил, словно боялся сообщить тайные сведения. Такое поведение, конечно же, огорчало. Но я решила, что ничто не обязывает арданга быть мне другом. Он вполне может просто вежливо вернуть долг, — выполнить свою часть договора, — и больше никогда в жизни не вспоминать ни обо мне, ни о заключении. Не знаю, наверное, на его месте я вела бы себя так же…

Остановились на ночлег рано, задолго до захода солнца. Я догадывалась, что до ближайшей деревни мы не дошли совсем немного, но сил не осталось. Ромэр тоже понял это, когда заметил, что я все больше и больше отстаю от него. Так что мы отошли в сторону от дороги, углубившись в Королевский лес, и расположились отдыхать.

Задумчиво рассматривая засыпающего у костра Ромэра, я решила, что рассчитывать на него и доверять ему по-прежнему могу. А объективных причин полагать, что наши отношения будут выходить за рамки сделки, у меня действительно не было. Его дружба стала бы приятным, но, в принципе, необязательным дополнением. Кажется, Ромэр разделял это мнение.

Хотя, может быть, он так реагировал на ссору. Потому что на следующее утро напряженность в отношениях почти не ощущалась. Ромэр даже что-то рассказал о своем детстве, немало удивив меня такой неожиданной общительностью.

Утром, как я и предполагала, добрели до деревни. Купили свежего хлеба и парного молока в ближайшем к тракту доме. Хозяйка, приятная крупная женщина, усадила нас на крыльце, а сама занялась курами, возбужденно кудахтавшими в ожидании корма. Я отщипывала от большого куска серой ковриги кусочки, от молока отказалась, уж очень необычно оно пахло. И старалась отвечать на вопросы любопытной хозяйской дочки. Но много говорить мне не пришлось, — девочка трещала без умолку. Мельком глянув на арданга, видела, с каким явным удовольствием он, закрыв глаза, большими медленными глотками пьет странное молоко.

Дорога в тот день далась легче, да и погода радовала. По небу бродили полупрозрачные тучки, временами закрывая солнце. И было не жарко. Вечером добрели до небольшой деревушки. Комнаты в наем там не сдавали, и ночь мы провели на сеновале рядом с трактирчиком. Чему Ромэр, кажется, обрадовался. Ведь ему не пришлось делить со мной ложе. В остальном мы оба неплохо отыгрывали свои роли, не вызывая у местных недоумения и лишних вопросов.

Через полторы недели после побега мы добрались до Кручи. Я ждала, что за это время наше общение с ардангом станет более раскованным, доверительным. Отчасти так и получилось, но только отчасти. Мы больше не сбивались на «Вы», не выдерживали многочасовые неловкие паузы, но темы разговоров были ограничены тем, что видели и переживали вместе. Беседы о прошлом Ромэр не заводил, планов на будущее не строил, о родине не рассказывал, о войне тем более. Сама спрашивать я не осмеливалась, ведь первый раз он мне не ответил. На людях Ромэр изображал любящего мужа, иногда чуть развязного, иногда почти чрезмерно заботливого. Но его поведение всегда выглядело очень естественно. Благодаря ардангу наша пара гармонично вписывалась в окружение.

Когда мы были одни, Ромэр держался подчеркнуто вежливо, холодно и отстраненно. Словно сделка была единственным связующим звеном между нами. Словно я наниматель, а он профессиональный телохранитель. Такое отношение настраивало и меня на исключительно деловой лад. Неприятных ардангу попыток сближения я больше не предпринимала. Мы были просто партнерами. Уважали друг друга и удивляли себя и спутника. Меня поражала его способность перевоплощаться, а Ромэра — отсутствие моих капризов и жалоб на трудности путешествия. Он еще в самом начале пару раз предлагал разгрузить мою сумку, чтобы мне было не так тяжело. Но тогда, в преддверии ссоры, я ответила резковато. Сказала, что не взваливаю на себя больше, чем могу вынести. Он никак не прокомментировал это пафосное заявление, но, кажется, именно с того момента его отношение ко мне стало меняться. Я все реже ощущала себя дамой, все чаще воином в его отряде. Учитывая наши сугубо деловые отношения, эта перемена мне импонировала.

11

Круча был довольно большим городом. Все в нем олицетворяло стабильность и достаток. Добротные каменные дома под черепичными крышами, мощеные улицы, крепостная стена с постами стражников между воротами. Все в прекрасном состоянии. Охранник, стоящий у распахнутых южных ворот, скользнул по нашим лицам незаинтересованным взглядом, взял небольшую плату за вход и пропустил.

Мы пришли в самый разгар двухнедельной ярмарки. Город возбужденно шумел, полнился людьми. Видно было, что приезжих много. Поэтому в первую очередь мы пошли искать место для ночлега, пока еще не все доступные комнаты в городе раскупили. В поисках свободного номера мы ходили по городу несколько часов. Под конец, когда стемнело, а я уже совсем обессилила и была готова спать на мостовой, Ромэр заметил еще один постоялый двор и вдруг со странной уверенностью в голосе сказал:

— Тут нам обязательно повезет.

Я хотела предложить ему самому сходить и проверить, как он делал в двух последних случаях, потому что сил двигаться почти не осталось, но он решительно взял меня за руку и буквально потащил за собой. Как это ни удивительно, но свободная комната нашлась. И ужин был вкусным, и просьба дать какую-нибудь лохань, чтобы помыться, не вызвала у хозяина недоумения. Блаженно растянувшись на чистой постели, я спросила у осторожно устроившегося рядом Ромэра:

— Почему ты был уверен, что тут будет комната?

— Из-за названия, — тихо ответил арданг. — «Лунный олень».

И замолчал, считая объяснение исчерпывающим. Осознав, что продолжения не будет, я вздохнула:

— Мне это ни о чем не говорит.

Почему-то эти слова его очень удивили. Ромэр приподнялся на локте и с минуту меня внимательно и как-то недоверчиво рассматривал. Я терпеливо ждала.

— Есть такая легенда, — начал он. — Точнее, сказка. Жил в одном лесу олень-король, быстрый и могучий. Как-то заметил он осенью, что полная луна медленно движется по небосклону. Спросил он ее: «О, луна, не заболела ли ты? Отчего так медленно плывешь по небу?». А луна призналась, что устала, что очень тяжело стало ей подниматься в небо. Боится, что не сможет вскоре выходить она из-за холмов и освещать землю ночью. «Не печалься, луна», — сказал олень-король. — «Я помогу тебе, я подниму тебя на рогах и понесу по небу ночью». Обрадовалась луна и согласилась. Встретились они на холме, поднял олень луну на рога, оттолкнулся от земли и взмыл в небо. Много ночей носил на своих рогах олень луну по небосклону, пока она не отдохнула. «Спасибо тебе, благородный олень», — сказала благодарная луна. — «До скончания веков я буду помнить тебя, неожиданного помощника в трудную минуту». Олень-король вежливо поклонился: «Помочь тебе — большая честь для меня». Польщенная луна сделала оленю прощальный подарок, — обратила его рога в сверкающее серебро. А когда через многие годы олень-король умер, его серебряные рога рассыпались, стали пятью звездами и, поднявшись в небо, встали под луной, вечно поддерживая ее в странствиях.

— Красивая легенда, — сказала я, вспоминая пять звездочек, которые в любое время года, словно в ладони, покачивали луну. — Но причем здесь комната?

Ромэр снова смерил меня долгим взглядом, потом пару раз кивнул своим мыслям.

— Ты и правда не знала… Лунный олень — символ моего рода.

— А, тогда понятно.

Он недоуменно покачал головой и снова откинулся на подушку. Потом протянул руку, погасил светильник, а когда я уже начала задремывать, спросил:

— Мне просто любопытно, что ты вообще обо мне знаешь?

Отвечать правду, то есть «практически ничего, кроме того, что ты был королем, а стал пленником», было глупо, и я предпочла притвориться спящей.

Несмотря на произошедшую там историю, Круча мне понравился. Чистый аккуратный город, доброжелательные люди, богатая ярмарка. Город был разделен рекой Мирлиб на две почти равные части, соединенные красивыми каменными и деревянными мостами, изгибающимися крутыми дугами над рекой. Вниз по течению плыли лодки, проседающие под грузом товаров с севера. По левому берегу вдоль самой реки была проложена дорога. По ней медленно шли волы, тянущие за собой возвращающиеся против течения суда. Ромэр сказал, что в городах часто используют волов, потому что в узких каналах трудно, а иногда опасно управлять гребным судном. Поговорив с хозяином «Лунного оленя», выяснили, что мы остановились в Верхней части города. Тут располагалась ратуша, главная площадь, суд, большая часть церквей, а Нижняя часть города была застроена мастерскими и складами. Так же в Нижней части города, ближе к речному порту располагался еще один рынок, так называемый, скотный. Мы вначале, конечно, купили лошадей.

Я и раньше замечала, что Ромэр засматривался на чужих скакунов. Но только увидев, как любовно он поглаживал шею выбранного коня, как одним легким естественным движением взлетал в седло, запоздало поняла, что Ромэр тосковал по верховой езде.

Но трепетное отношение к лошадям не помешало ардангу торговаться за каждый медяк. Кажется, спор с торговцем Ромэр затеял из принципа, ведь денег у нас было вполне достаточно. Результатом насыщенной и оживленной дискуссии стали два внешне спокойных коня, седла и прочая сбруя, большая часть из которой досталась нам в подарок, и сбереженные от растраты четырнадцать серебрушек. Свои значительно пополнившиеся знания о болезнях и возможных травмах лошадей я к плюсам торга относить не решалась. И так-то лошадей побаивалась, а теперь опасений прибавилось.

К тому же меня беспокоило женское седло. Дома я подобными почти не пользовалась, предпочитая обычное. Но теперь не могла позволить себе такую роскошь, как собственное удобство в пути. А все дело было в одежде. Женские брючные костюмы для верховой езды — редкость, модное нововведение для богатых и знатных дам. И обычно костюмы дополнялись длинной юбкой из легкой ткани. Подол, спешившись, можно было отстегнуть от пояса, превращая почти непристойный наряд в приличное, хоть и несколько странное платье. В юбке по крышам лазить невозможно, так что свой костюм я давно переделала, отпоров лишний кусок материи. А ничто так не привлекает внимание простых обывателей, как нечто необычное. Например, женщина в штанах. Так что по дороге к «Лунному оленю» я хмуро поглядывала на злополучное седло и пыталась убедить себя, что и так можно прекрасно контролировать животное.

Заведя коней на постоялый двор, мы отправились гулять. Покупать ничего кроме припасов в дорогу не собирались, но я была наслышана о кручинской ярмарке и не хотела сразу уезжать из города, не побывав на таком знаменитом празднике. Ромэр возражал, но на отъезде прямо в тот же вечер не настаивал. Как потом оказалось, зря.

На большой площади в самом центре города было многолюдно, ярко и красочно. У меня глаза разбегались, столько всего интересного было на ярмарке. Пестрые ткани, лежащие на прилавках торговцев, манили, просились в руки. Простые стеклянные бусы сияли рубинами и изумрудами в солнечных лучах. Ромэр, которого в толпе я держала за руку, чтобы не потерять, останавливался рядом с оружейными палатками, осматривал кольчуги и мечи, легкие кожаные доспехи. Вдвоем с интересом разглядывали забавные глиняные поделки, изящные деревянные обереги для дома, выполненные в форме разных птиц с распахнутыми крыльями. Еще Ромэр обратил мое внимание на кованные подсвечники и изящные металлические цветы, казавшиеся живыми. «Такое делают в Нирне,» — шепнул мне спутник. — «Это на юго-востоке Арданга. Свой секрет обработки металлов те мастера никому не передают». Думаю, если бы не выжидающий взгляд торговца, обрадованного нашим интересом к изделиям, мы надолго задержались бы рядом с тем прилавком. Но покупать ничего не собирались, поэтому рассказ об особенностях нирнского кузнечного дела мне услышать не довелось.

Проголодавшись, купили у лоточника свежие, восхитительно пахнущие пироги и устроились передохнуть подальше от толпы. На краю площади стояла большая круглая палатка, где торговали напитками на разлив. В ней толпился народ, было шумно, но хозяин, к счастью, разрешал брать кружки на улицу. При условии, что покупатели оставались в поле его зрения.

Я сидела на широкой деревянной скамейке рядом с палаткой, глядя на скрывающееся за домами закатное солнце, пила из громоздкой и на редкость неудобной кружки шипучий квас. Наверное, для подобных заведений нарочно делают такую посуду, чтобы у клиентов и мысли не возникло прикарманить этот ужас. Хотела поделиться с Ромэром наблюдением, но, посмотрев на спутника, не решилась заговорить. Арданг сидел, расслабленно облокотившись на спинку скамейки, закрыв глаза, подняв лицо к солнцу, явно наслаждаясь теплом его лучей. Ромэр дышал глубоко и ровно, а на губах играла счастливая улыбка. По-моему, даже в этот момент я не в полной мере осознала, что сделала… Четыре года плена, четыре года издевательств… Четыре года без солнца… Кажется, Ромэр подумал о том же. Потому что улыбка поблекла, лицо стало ожесточенным, рука потянулась к груди, прикрывая клеймо.

Я поспешно отвернулась и сделала вид, что занята разглядыванием людей и окрестностей. А посмотреть было на что. Вечерело. Круча был богатым городом, и слухи о его ярмарке ходили не зря. Высоко над площадью, высоко над палатками была натянута паутина канатов, на каждом переплетении висел фонарик. Еще днем заметив эти светильники, спрашивала себя, как же их зажигают. И только теперь узнала ответ. По рядам ходили пестро одетые люди. Длинные камзолы и брюки, сшитые из лоскутов ярких тканей, черные береты с разноцветными перьями, у каждого в руках большой круглый светильник и лучина. И каждый из этих мужчин ходил по площади на ходулях.

Недалеко от нас расположились циркачи. Раскатанный на мостовой видавший виды палас обозначил место будущего выступления. Вокруг импровизированной арены постепенно собирался народ. Представление началось с выхода на центр паласа невысокого пузатого мужчины с огромным ярко-красным цветком в петлице. Человек, обладавший неприлично громким и зычным голосом, зазывал народ, шутливо-пафосно объявляя циркачей и все чудеса, которые доведется увидеть многоуважаемой публике. Мы с Ромэром остались стоять у той же скамейки, а мимо нас к арене подходили люди. Такое представление я видела впервые. Цирк было принято считать развлечением для черни. И, услышав пошлые шуточки ведущего и ответный гогот толпы, я поняла, почему. Но само представление мне понравилось. И тонкая, чрезвычайно гибкая девушка, свивающаяся в такие кольца, что казалось, ее тело лишено костей. И высокий полуобнаженный мускулистый мужчина, выдыхавший пламя, а потом глотавший зажженные факелы. И дрессированные собаки, прыгающие через обручи и танцующие на задних лапах. И метатель ножей, ни разу не попавший в свою помощницу. И жонглеры, перебрасывающие друг другу кинжалы, горящие факелы и кольца. И фокусник, показывавший разные трюки с картами, лентами, обручами. Для некоторых номеров Великому магистру требовались помощники, которых он выбирал из зрителей.

Я с интересом следила за представлением, когда Ромэр наклонился ко мне и тихо сказал:

— Ты не будешь возражать, если я отойду на минуту? Видишь, справа торгуют углем? Я у них только кое-что спрошу и сразу вернусь. Хорошо?

— Конечно, — пожав плечами, легко согласилась.

Он улыбнулся, поблагодарил и отошел. Я проследила за ним взглядом. Почему-то подумалось, что люди, к которым Ромэр направился, тоже были ардангами. Потом оказалось, угадала правильно. Увидев, что Ромэр разговаривает с ними, снова повернулась к арене. Там горожанка прикрыла пестрым платком широкополую шляпу, а фокусник громким шепотом читал заклинание. Спустя мгновение, он вынул из шляпы живого голубя.

— Лучше бы он достал курицу, — рядом со мной остановился вышедший из палатки подвыпивший мужик. — А? Что скажешь?

Он сделал еще шаг ко мне, обдав пивным перегаром. Я отступила в сторону.

— Цыпа, ты куда? — икнул мужик, неожиданно быстро хватая меня за плечо. Я попыталась вывернуться, но он вцепился крепко. У него за спиной возник еще один мужик, такой же пьяный, как и первый.

— Не, ты ток глянь, — пожаловался первый приятелю. — Я с девкой поговорить хочу, а она убегает.

— То дело поправимое, — осклабился второй, в два шага оказываясь рядом и мертвой хваткой вцепляясь мне в руку. Сердце заледенело от ужаса, пропустило удар, почувствовала, что начинают дрожать руки.

— Оставьте меня в покое. Немедленно! — твердо, как только могла, приказала я.

— А че те не нравится? — обнимая меня свободной рукой за талию и пытаясь прижать к себе, спросил первый. — Два таких завидных парня. Пойдем с нами, не пожалеешь.

И он, радостно подмигнув, отцепился от моего плеча и дернул за блузу, обрывая пуговицы. Его приятель глумливо хохотнул и, схватив рукой за подбородок, потянулся меня поцеловать. Наверное, нужно было кричать, звать на помощь, но у меня от ужаса пропал голос. Я попробовала вывернуться из рук мужиков, а того, что вцепился мне в подбородок, ударила ногой. Куда попала, не знаю, но он выругался и выпустил мою руку. Тут появился Ромэр и избавил меня от второго мужика, ударив того в лицо. Пьяница, потеряв равновесие, не удержался на ногах и упал. К сожалению, он не лишился способности громко ругаться. Хорошо, что хоть встать больше не мог. Его приятель выхватил откуда-то нож и попытался напасть на арданга. Ромэр быстрым, почти незаметным движением обнажил меч, в то же время вставая так, чтобы закрывать меня собой. Острие меча коснулось груди мужика, тот остановился, протрезвевшими, полными ужаса глазами, глядя на арданга.

— Брось нож на землю, — тихо приказал Ромэр. — Иначе я убью тебя. И сделаю это с удовольствием.

Мужик шумно сглотнул и выронил нож. Оттеснив пьяницу, арданг велел мне поднять и забрать оружие. Что я и сделала, с трудом заставляя двигаться ватные ноги и трясущиеся руки.

— Умница, милая, — обнимая меня за плечи, но все так же не сводя глаз со стоящего перед ним мужика, похвалил Ромэр. — А теперь мы уходим. В ваших интересах не идти за нами. Это понятно?

Пьяница мелко закивал и посторонился. Ромэр, не спешивший, однако, запрятать меч, повел меня в сторону «Лунного оленя».

Народ еще толпился на площади, гомонил у цирковой арены, торговцы изредка выкрикивали что-то зазывающее… В улочках рядом с площадью было тихо и пустынно. Меня трясло, руки дрожали, а непослушные ноги подгибались. Думаю, если бы Ромэр не держал меня так крепко, я бы упала. Как они могли? Как посмели?… Что за причина была у арданга оставить меня одну? Как он мог?

— Тихо, — вдруг шепнул мне Ромэр и запихнул в какую-то небольшую арку, обозначавшую вход в чей-то дом, сам встал лицом к улице, прикрывая меня собой.

Почти не дыша, замерла. Сердце схватил холодный колкий ужас, когда услышала звук шагов, настороживший арданга. Кто это был, не знаю, но спустя пару минут, Ромэр спрятал меч в ножны и выпустил меня из алькова.

— Пойдем, — тихо сказал арданг и, предложив мне руку, которую я с благодарностью приняла, снова пошел в сторону постоялого двора. По дороге мы больше не разговаривали.

В «Лунном олене» я первым делом попросила горячей воды и лохань. Смыть с себя эти прикосновения… этот, преследующий меня последние полчаса, тошнотворный запах дешевого пива, грязи… воспоминание об этих красных, противных лицах, о тупых, похотливых глазах… Мыло, горячая вода… на левом плече будут синяки. Уже сейчас видно. Мужичье, как они посмели? Хвала небесам, рядом был Ромэр. А если он меня бросит? Что я буду делать тогда? Боже, я надеялась, что чернь в большинстве случаев ограничивается только пошлыми шуточками и высказываниями, даже не представляла, что настолько завишу от Ромэра… А если, оказавшись в родной стране, он не захочет больше помогать мне? Я так опрометчиво согласилась навестить вначале его дядю… Почему-то после этой истории мне казалось, что в Пелиок я никогда не попаду. Снова и снова намыливала руки, лицо, снова и снова омывала лицо остывающей водой, словно надеялась смыть свой страх, волнение, сомнения в Ромэре…

Что я буду делать, если он меня бросит?

Не знаю, сколько времени я провела за ширмой. Наверное, много. Вода совсем остыла, но зато я почти успокоилась. Даже дрожь удалось унять. Выбралась из лохани, тщательно вытерлась, надела висящую рядом на крючке ночную сорочку, накинула на плечи куртку и вышла из-за ширмы.

Ромэр сидел за небольшим столом у окна и смотрел на улицу. Быстро обернулся, когда я подошла ближе. Он казался виноватым и расстроенным.

— Мне очень жаль, что так вышло, — покаялся Ромэр.

— Мне тоже, — тихо ответила я.

— Я знаю, что виноват перед тобой. Но я не ожидал такого. Мужчины в моей стране никогда не позволяли себе подобного. Отношение к женщине совсем другое, — оправдывался арданг.

Я ничего не сказала, просто села напротив, стараясь на него не смотреть. Надеялась, что Ромэр будет меня защищать, так почему, почему он меня оставил? Я, конечно, сама виновата. Разрешила ему отойти… Но его вины это не умаляет… Сложив руки на коленях, невидящим взглядом смотрела на принесенный ардангом в комнату ужин.

— Нэйла, — Ромэр подошел ко мне, положил руку на плечо, заглянул в лицо. Я смотрела в его глаза и понимала, он и правда не подозревал, что может случиться, если оставить меня одну. — Мне действительно очень жаль.

— Все в порядке, Ромэр, — услышала я свой блеклый голос. — Переживу.

Теперь обузой стала я… И даже не просто помехой, а источником опасности, вон в драку из-за меня впутался. Внимание к себе привлек… Повезло, что стражников рядом не было. Не удивлюсь, если он постарается либо от меня поскорей избавиться, либо просто бросит… Ведь рядом со мной его ничто не держит. Мы совершенно чужие друг другу. Я уже говорила ему, что он волен поступать так, как посчитает нужным. Я не шутила и не кокетничала. Конечно, сейчас не лучший момент напоминать ему об этом, — в таком контексте упоминание давнишнего разговора будет похоже на шантаж. И Ромэр тут же начнет клясться в том, что выполнит свою часть уговора. А мне хотелось бы, чтобы решение он принял сам, добровольно. Нужно будет потом напомнить, что я не считаю его своим должником.

— Вы узнали то, что хотели?

— Нэйла, зачем ты так? — казалось, он обиделся. Но, только услышав его ответ, поняла, что сбилась на «Вы».

— Прости, случайно вышло.

Он вздохнул, снова сел напротив.

— Один из этих торговцев раньше служил у дяди. Я хотел спросить, жив ли дядя еще. Глупо было бы идти в Челна, если идти не к кому.

— И?

Ромэр ответил коротко:

— Жив.

— Это замечательно, — я, сделав над собой усилие, улыбнулась.

Арданг кивнул и как-то задумчиво добавил:

— Кажется, меня не узнали…

Что-то в его голосе заставило меня уточнить:

— Это хорошо или плохо?

Он глянул на меня исподлобья, пожал плечами, правая рука в который раз потянулась к груди, закрывая клеймо:

— Не знаю…

Той ночью долго не могла заснуть. Думала о вечернем происшествии, напугавшем меня сильней, чем я готова была признать. О Ромэре, о своей дальнейшей судьбе и зависимости от решений и воли арданга. Ромэр во сне повернулся ко мне. А я, рассматривая умиротворенное лицо спутника, вдруг с горечью подумала, что теперь сама стала в некотором роде пленницей, ждущей освобождения. Он ведь тоже не верил мне очень долго, ждал подлости, предательства, обмана. Но его опасения оказались напрасными. Может быть, я тоже зря извожу себя предположениями? Может быть, мне, как и ему, нужно просто поверить в благородство другого человека?

12

Дождь разбудил меня под утро настойчивым стуком в окно. Завернувшись в одеяло, осторожно выбралась из постели и устроилась на подоконнике. Где-то далеко просыпалось солнце, и темнота за окном постепенно сменялась серостью. На душе было неспокойно, тревожно. Одиннадцатый день после побега… Дор-Марвэн все знает. Наверное, он уже в Ольфенбахе, где его ждали мои аккуратные, но пустые комнаты, закрытое окно. Опустевшая камера Ромэра, неизвестно как и когда исчезнувшего. И никаких следов, никаких признаков постороннего вторжения.

Почему, почему, представляя отчима, узнавшего о нашем побеге, я думала, что буду злорадствовать? Кажется, это была самая глупая в моей жизни мысль… Вдруг подумала, что за все годы, что я знакома с Дор-Марвэном, ни разу не видела его в ярости. Конечно, бывало, что он сердился, хмурился, отчитывал… Но в бешенстве я Стратега не видела никогда. Зато Ромэр прочувствовал все, на что способен отчим в гневе и в еще более жестокой взвешенной холодной мести. Арданг был прав, когда называл Дор-Марвэна опасный противником. А я, как выяснилось, плохо знала отчима и теперь не могла предугадать его реакцию, действия. И это пугало. От ужаса морозило, даже несмотря на одеяло, я дрожала так, что постукивали зубы. Хотелось спрятаться, стать невидимой, молиться, чтобы Дор-Марвэн никогда-никогда меня не нашел. Потому что в одном можно было не сомневаться, — моя расплата будет суровой… и унизительной.

Посмотрела на Ромэра. Арданг спал, отвернувшись к двери, натянув одеяло на самые плечи. Я боялась за себя, за него, боялась представлять свое будущее, казавшееся после вчерашней истории очень мрачным. Нет, я ни о чем не жалела и была готова расплатиться за попытку завоевать свободу, если мне суждено быть пойманной. Но решила, что сделаю все возможное и невозможное, но не допущу возвращения Ромэра в то подземелье, в тот ад.

Арданг, не просыпаясь, повернулся и положил руку на мою половину кровати, зацепил пальцами криво лежащую подушку. Тут же вздрогнул, отдернул пальцы и, нахмурившись, скрестил руки на груди. Надо же, как чутко он спит, как опасается случайно меня коснуться. Благородный рыцарь, не желающий компрометировать даму… Да, мы с ним чужие, нас связывает лишь долг, сделка и, по сути, ничто другое, кроме общей тайны. Да, мы даже толком не знакомы, и Ромэр уже раз показал, что не стремится менять такое положение вещей. Да, мы не друзья и вряд ли ими станем, это Ромэр подчеркивает своим молчанием, нежеланием обсуждать со мной что-либо, не касающееся дороги, отстраненной вежливостью, когда мы остаемся наедине. Но я зря в нем вчера усомнилась. Зря. Такой не бросит.

Весь день шел дождь. Тяжелые свинцовые тучи висели над городом, цепляясь за шпили церквей и флюгеры домов. Перехлестывая через желоба, бурными реками с крыш сбегала вода. Немногочисленные прохожие, пытавшиеся укрыться от дождя под карнизами и балконами, ходили почти по колено в воде. Разумеется, в тот день мы никуда не поехали. Мы же не хотели, чтобы наше путешествие выглядело бегством. Я радовалась возможности отдохнуть. Все-таки десять дней пешего перехода мне, комнатному цветку, привыкшему к заботе и удобствам, дались нелегко. И к новым свершениям я была еще не готова.

Арданга вынужденная задержка тоже не огорчила. Я замечала, что его эйфория от освобождения постепенно блекла, сменяясь усталостью. Ромэр вымотался за эти дни, но была готова поклясться, что он бы об этом никогда не сказал. И я благодарила дождь за столь необходимую нам обоим передышку. Потому что жаловаться на усталость мне бы и в голову не пришло, просто терпела бы. А Ромэра, которому после стольких лет заключения пришлось преодолеть пешком такой долгий путь, мне было жаль.

Мы долго, не спеша завтракали в большом зале «Лунного оленя» вместе с другими постояльцами, приехавшими на ярмарку. Из нашего угла я с любопытством наблюдала за пожилой семейной парой, вполголоса обсуждавшей список покупок, за молодым мужчиной, пытавшимся угомонить бегающего по залу ребенка.

За соседним столом расположились двое торговцев, тихо жаловавшихся друг другу на полощущий за окном дождь, на пропущенный торговый день. Их голоса сплетались в бесконечный мелодичный поток, в котором, вначале почему-то с трудом ориентировалась. Потребовалось некоторое время, прежде чем удалось уловить нить разговора, но, наверное, из-за акцента торговцев часть слов от меня все равно ускользала. Разморенная теплом, обильной едой и журчанием низких голосов за соседним столом я задремывала. Посмотрела на спутника, хотела предложить подняться в номер. И в который раз за время нашего знакомства промолчала. Ромэр, сидевший рядом, мечтательно прикрыл глаза и небольшими глотками отпивал чай из чашки, глядя в сторону купцов. И только в этот момент я поняла, что торговцы говорили на своем родном языке. На ардангском.

Я хорошо знала ардангский, муожский и похожий на родной верейский. Отец всегда поощрял мой интерес к языкам, повторял: «жизненно важно знать, что говорят в глаза и за глаза союзники и враги». Мама щедро платила учителям. Но, как я позже поняла, богатые оклады были в некоторой степени платой за молчание. Мама считала, дипломатам ни к чему знать, что юная принцесса и без переводчика понимает значительно больше, чем им хочется. Отчим поддерживал маму, просил об увлечении языками не рассказывать, «не портить сюрприз господам послам». Стратег довольно часто привозил мне в подарок книги на других языках, чаще всего на ардангском. Говорил, что принцесса не может позволить себе роскошь надеяться на правильность перевода, ей необходимо знать, о чем шепчутся покоренные. И часто ставил меня в пример Брэму, всегда предпочитавшему математику и военное дело языкам. На это брат со свойственной ему беспечностью отвечал, что на случай общения с послами у него всегда будет рядом сестра… В его возрасте я тоже была такой. Даже мысли не допускала, что с родными может что-нибудь случиться.

Торговцы закончили завтракать и ушли в комнаты на первом этаже. Ромэр задумчиво смотрел поверх чашки прямо перед собой. Он изменился, как тогда в ночь побега. Показался чужим и далеким, решительным и ожесточенным. Догадывалась, он думает об Арданге, о предателе, о Стратеге. Если в начале пути я по глупости пыталась отвлечь Ромэра, то теперь желания навязываться, — уверена, именно так мои попытки разрядить обстановку и расценивались, — не было совершенно. Так что просто ждала, когда он допьет свой чай и предложит подняться обратно в комнату.

Ромэр, как всегда галантно, распахнул передо мной дверь в наш номер. Я кивком поблагодарила его и, пройдя между комодом и кроватью, села на стул у окна. В комнате было тепло и уютно, дождь тихо постукивал по стеклу, снизу доносились приглушенные голоса.

— Ты не будешь возражать, если я прилягу? — заперев за нами дверь и привычно приставив к ручке стул, спросил Ромэр.

— Конечно, нет, — я пожала плечами и отвернулась к окну, думая, что мы, как обычно, будем молчать.

Но арданг, оказалось, был настроен поговорить. Вольготно растянувшись на застеленной кровати, он облокотился на руку и попросил меня рассказать о братьях. Такая неожиданная общительность удивила, но и раздосадовала. Ведь я по опыту знала, что вопросов Ромэр задавать почти не будет и о себе опять ничего не расскажет.

— Боюсь наскучить тебе разговорами, — вежливо ответила я.

— Мне не бывает скучно с тобой, — в его голосе не было и тени иронии, казалось, арданг был даже удивлен подобным предположением. Может быть, при других обстоятельствах я бы и промолчала, но не смогла. Усталость и глухое раздражение от этой постоянной игры в молчанку пересилили. Я усмехнулась, покачала головой:

— Зачем говорить неправду, Ромэр? Человеку, с которым интересно общаться, обычно что-то рассказывают, а не только слушают. И мы оба знаем, что в нашем случае этого не происходит.

Его растерянность и смущение были такими искренними, что я, не задумываясь, поверила следующей фразе.

— Я не знаю, что тебе может быть интересно.

Не предполагала, что Ромэр, как и я, может испытывать неловкость. Я, например, не всегда знала, как себя с ним вести, какого отношения он ожидает от меня. Но все время считала, что именно он задает тон нашего общения. В конце концов, это же он не ответил на мои вопросы. А не получив ответов, я не решилась спрашивать снова. Хотя, может быть, момент для расспросов неправильно выбрала… Заметила же, что после ссоры из-за разделенной со мной кровати Ромэр замкнулся, вообще не поддерживал никаких разговоров. Боже мой, как же трудно общаться с молчаливым незнакомцем! Ведь когда я, наткнувшись на его отчужденность, перестала рассказывать о себе сама и задавать вопросы, он вполне мог подумать, что это я ограничиваю контакты…

Внимательно посмотрев на арданга, ободряюще улыбнулась:

— Всё, Ромэр. Мне интересно всё.

Разумеется, «всё» мне не рассказали. Но за пару часов я узнала о спутнике больше, чем за два прошедших месяца. Ромэр оказался хорошим рассказчиком, слушать его было приятно и интересно. Вначале ардангу было неловко, думаю, поэтому он начал с пары веселых историй из своего детства. Рассказал о мальчишеских забавах с друзьями. Я смеялась, вспоминая и рассказывая, как похожие глупости совершал Брэм. Эти истории повеселили Ромэра, и я снова услышала его теплый смех. Красивый и заразительный.

Увидев, что я не из вежливости, а из искреннего интереса поддерживала разговор, Ромэр рассказал о своей семье. Вначале он говорил только о матери, Мэри Аквильской, которую знал лишь по портрету и по словам отца и дяди. Отец очень любил мать и после ее смерти даже разговоров не поддерживал о новом браке. Еще арданг упомянул, что Ромэр означает «данный Мэри». Но после прямого вопроса об отце, смутился, помрачнел и сказал:

— Это грустная история, боюсь, ты примешь на свой счет.

Я понимала, о чем он беспокоится, хотя бы потому, что умела считать. Конечно, рассказывать мне, принцессе Шаролеза, что отец погиб, сражаясь с моими воинами-агрессорами во время шаролезких захватнических войн, Ромэр не хотел. Я качнула головой и, вздохнув, пообещала:

— Не приму. Я уже и так догадалась, что он погиб во время первой войны. Это не повод теперь о нем не говорить.

Ромэр благодарно улыбнулся и стал рассказывать. Его отец, князь Рене из рода Тарлан, что с древне-ардангского переводилось как лунный олень, правил обширными землями на севере Арданга. Во время первой войны он пытался объединить усилия с соседями, но самоуверенные князья считали, что превосходят уже побежденных собратьев по всему, и отказывались от союза. А потом стало поздно. Каждое княжество билось за себя, и все они, одно за другим, пали сраженные к ногам Великого Стратега Дор-Марвэна Несокрушимого.

Я знаю, Ромэр пытался говорить бесстрастно, чтобы косвенно не обвинить меня, принцессу Шаролеза, в бедах своего государства. Но в голосе арданга помимо его воли прорывалась горечь, а лицо вновь стало ожесточенным. Это была его страна, которую он любил всем сердцем. Страна, за которую он поплатился свободой и несколькими годами жизни, за которую был готов сложить голову. Арданг был для него всем.

В те редкие моменты, когда во время своего рассказа Ромэр смотрел на меня, я видела боль в его глазах и очень боялась, что он вновь замкнется в себе. То, что он пережил, что в сокращенной форме рассказывал мне… Это было страшно. Неестественно быстро повзрослевший подросток, сражавшийся за свою землю наравне со взрослыми. Восемнадцатилетний парень, видевший своими глазами смерть отца, бывший рядом с дядей, по сути, единственным оставшимся в живых родственником, когда того тяжело, почти смертельно ранили. Отчаявшийся молодой юноша, ставший свидетелем разорения и разграбления родного замка… Поражение, ледяной занозой засевшее в сердце, ядом разъедавшее душу. Он, как и другие выжившие дворяне Арданга, стал изгоем, вынужденным скрываться от солдат, называться чужим именем, заискивать перед чернью ради спасения своей жизни. Ромэр рассказал, что дядя остался жить на родовых землях даже после того, как потерял на них все права, лишился самой возможности близко подходить к замку, принадлежавшему роду Аквиль более пяти сотен лет… И возможность жить на совсем недавно принадлежавшей ему земле дядя считал благом…

Ромэр говорил спокойно, во время рассказа его голос ни разу не дрогнул. Но арданг старался на меня даже не смотреть, сосредоточенно рассматривая угол стола. Большая часть рассказа была просто сухим перечислением фактов, но меня бросало то в жар, то в холод, когда Ромэр говорил о бесчинствах наших войск на ардангской земле, о сражениях, о сожженных деревнях…

Я понимала, что восстание было тогда единственным выходом. Старалась не думать о второй войне, о которой арданг не обмолвился и словом. Если откровенно, то спрашивать о ней боялась. В голову неожиданно пришла еще одна мысль: хорошо, что с самого начала не сказала Ромэру, кто я, только назвала имя. Какое у него могло быть отношение к дочери человека, затеявшего войну, и к приемной дочери человека, жестоко подавившего восстание, победившего подлостью, я представляла. Ни о доверии, ни о помощи речи бы не было… Уверена, если бы он знал, кто я, даже краюхи хлеба у меня не взял бы… Какое, все же, у судьбы странное чувство юмора, — именно мне, той, которой он никогда не доверился бы, выпало помочь Ромэру.

Закончив свой рассказ, Ромэр надолго замолчал, не поднимая на меня глаз, все так же рассматривая стол. А я смотрела на этого решительного, гордого человека, сидевшего передо мной на краю кровати, и восхищалась им, спрашивая себя, как же он не сломался? Я бы и злейшему врагу не пожелала такую жизнь. Если во время войны его поддерживала небезосновательная вера в победу, то что, что, во имя небес, давало ему надежду в подземелье отчима? Ведь там надежды не было никакой. И это просто… отказаться от еды и питья и… прекратить эту постоянную пытку. Я бы сделала именно так… Но что-то помогало ему, поддерживало и там, в камере… Что?

В дверь постучали.

— Да? — тут же откликнулся Ромэр, поворачиваясь к источнику звука.

— Вы обедать будете? — послышался из коридора голос хозяина.

— Конечно, спасибо, — вежливо ответил арданг.

— Лады, все будет готово через час, — сказал хозяин и ушел.

Я не могла оторвать взгляда от Ромэра, и заметила, как уголок рта собеседника приподнялся в саркастичной усмешке.

— Интересно, а что Стратег… — начал арданг, поворачиваясь ко мне, но осекся, усмешка исчезла. Взгляд из вызывающего стал виноватым. Ромэр несколько долгих мгновений смотрел мне в глаза, потом шепнул: — Прости.

И только тогда я поняла, что плачу. Тряхнула головой, отгоняя призраков прошлого, поспешно провела ладонями по щекам, стирая слезы:

— Это ты извини.

— Не думал, что ты так близко к сердцу воспримешь мои слова, — поостерегся бы рассказывать. Не хотел тебя расстроить, — покаялся арданг.

— Ромэр, все в порядке, — поспешно заверила я. — Я просто… Все в порядке, правда.

Не признаваться же, что мне больно было это слушать. Что сухие фразы из хроник вдруг преобразились, стали кровавыми картинами, окаймленными копотью пожарищ. Что даже не могу обидеться на Ромэра, всего лишь на мгновение предположившего, что я способна с заносчивостью победителя злорадствовать из-за поражения его страны. Мне почему-то казалось, он должен лучше меня понимать. Хотя… с чего бы вдруг? Ведь это был первый раз за два месяца, когда мы разговаривали о чем-то личном, а не отделывались короткими общими фразами.

Как вести себя с Ромэром дальше, я не знала, слишком тяжелое, гнетущее впечатление произвел на меня разговор. Похоже, на арданга тоже, потому что он поспешно сменил тему, предложив сходить в конюшню, проверить наших коней. Я только обрадовалась.

За нашими животными хорошо ухаживали, по крайней мере, осмотрев обоих коней, Ромэр остался доволен. На обед мы пришли первыми, что было к лучшему, потому что удалось занять уже облюбованный угол. В зале было тоскливо и сумрачно, в тусклые окна заглядывала хмурая мокрая улица. Но вскоре хозяин зажег на столах светильники, в зале появились, загомонили люди, рассаживаясь. Поздний обед, практически ужин, порадовал. Еды было много, и она была вкусная, хоть и без изысков: овощной суп на мясном бульоне, картофельное пюре и сочные жареные сосиски с горчицей, а на десерт яблочный пирог и рюмочка вишневой настойки. Порции были для меня огромными, поэтому просто делилась всем с Ромэром, не обращая внимания на его слабые протесты. За соседним столом снова сидели ардангские торговцы и разговаривали о своих проблемах. Я, краем глаза поглядывая на спутника, явно наслаждавшимся звучанием родной речи, делала вид, что и слова не понимаю из разговора.

После ужина мы снова поднялись в комнату. Я зажгла светильник, и полное холодных теней помещение вновь стало уютным. Ромэр снова растянулся на кровати, я устроилась у окна. Но серьезные темы мы больше не затрагивали. Разговор плавно и вяло кружил вокруг завтрашнего дня, предстоящей дороги. Через некоторое время по изменившемуся дыханию молчавшего арданга поняла, что Ромэр уснул. За окном сгущались сумерки, вскоре стало совсем темно. Все еще шел дождь, наполняя комнату тихим шорохом капель. Я встала, на цыпочках подошла к комоду, вынула из стоящей на нем дорожной сумки одеяло и укрыла Ромэра. Он едва заметно нахмурился, но не проснулся. Вернувшись на свое место, осторожно приоткрыла даже не скрипнувшее окно, впустить свежего воздуха… Всегда любила чистый, живой запах весеннего дождя.

13

На следующий день поехали дальше. Кручу, многому меня научившую и давшую богатую пищу для размышлений, покидала без сожаления. Теперь мы двигались на юго-запад, и можно было только радоваться приобретению коней. Конечно, я устала после долгого пешего перехода, но дело было даже не в этом. Мы сошли с тракта. Еще перед Кручей. И разницу мои ноги ощутили незамедлительно. Широкие, выложенные подогнанными друг к другу камнями тракты велел проложить еще мой дед. Когда отец и отчим увеличили территорию Шаролеза, они продлили и тракты. Но прочие дороги, хоть и поддерживались в хорошем состоянии, сильно уступали главным пяти трактам, расходящимся от Ольфенбаха.

Арданг… Границу этой провинции Шаролеза мы должны были пересечь вечером третьего дня. Чем ближе мы становились к этой земле, тем чаще замечала на лице спутника мечтательное выражение. Разумеется, узнав от торговцев новости о дяде, он радовался встрече. Это я понимала, но приподнятого настроения Ромэра не разделяла. Я ни разу не бывала в тех краях, честно говоря, не интересовалась текущим положением дел и опасалась увидеть разорение и нищету. И что-то подсказывало, если окажусь права, Ромэру будет очень трудно выполнить до конца свое обещание и помочь мне сбежать из страны. Как показало время, я была недалека от истины…

В дороге по обыкновению разговаривали немного. Не знаю почему, но весь день боялась, что Ромэр задаст тот самый вопрос, на который я до сих пор не знала, как правильно ответить. Что я могла сказать на «Как и когда ты узнала обо мне?»? Что?

Тему заточения и клейма, которое спутник, не догадываясь, что я понимаю истинное значение этого жеста, часто прикрывал ладонью, мы не обсуждали ни разу. Но я знала, долго обходить молчанием этот период и обстоятельства нашего знакомства невозможно. А вопросов боялась… Потому и спрашивала что-то несущественное, стоило ардангу после паузы бросить на меня внимательный взгляд и попробовать заговорить. Когда это произошло в четвертый раз подряд, Ромэр игзбб усмехнулся, качнул головой и оставил попытки завести серьезный разговор.

Но, в общем, должна сказать, что отношения стали теплей. Исчезла отчужденность, смущавшая меня первое время, Ромэр стал значительно общительней. Видно было, что перемена тона ему, как и мне, нравится. Еще заметила, что отношение Ромэра ко мне изменилось. Не знаю, что стало тому причиной, поведение пьяных или моя реакция на его рассказ. Но чувствовала… заботу Ромэра. До хрупкой фарфоровой статуэтки мне было еще далеко, но, судя по тому, как бережно он помогал залезать на лошадь, я уверенно приближалась к приобретению этого статуса.

Следующую ночь провели в деревеньке в сарае. Комнат в наем там не сдавали, так что пришлось проситься к деревенским жителям на постой. После дождя ночевать на сырой земле за пределами деревни не хотелось. Разумеется, напрашиваться в дома нам в голову не приходило, но, тем не менее, неодобрительных и подозрительных взглядов избежать не удалось. Сказывалось, что деревня Яблонка была уже довольно далеко от Северо-Западного тракта, чужаки были здесь редкостью. Только в третьем доме нас пустили на ночлег.

Если до побега я восприняла бы молодецкую задиристость светловолосого хозяина, как наглость, то теперь понимала, что это была своего рода защитная реакция. Он не знал, чего от нас ждать и, кажется, не очень поверил рассказанной Ромэром легенде. Удивительно, по-моему, предложенные деньги его насторожили еще больше. Но хозяин все же взял монеты и пустил нас, за что ему большее спасибо. Он отвел нас в просторный сухой хлев, в котором жили пять очень удивленных нашим появлением козочек, и предложил расположиться на высоком настиле над животными. Правда, еще он спросил, не будем ли мы возражать, если он запрет нас снаружи, но после решительного «Нет, конечно» арданга не стал это делать.

Утром настороженности в хозяине поубавилось, но верхом его гостеприимства были коврига горячего хлеба и выделенный нам кувшин парного молока. От молока я уже не отказывалась, — привыкла за время путешествия.

Мы проехали мимо двух небольших селений, а к вечеру второго дня добрались до поселка Вершинный, расположенного, как следовало из названия, на вершине крутого холма. Сотни полторы домов, частокол, кое-где облагороженный и превращенный в каменную стену. Стражник у ворот нас пустил, не задавая лишних вопросов, но вот взгляд этого высокого худощавого человека, чем-то напоминающего куницу, мне не понравился. Он не был настороженным, нет… он был хищным. Почему-то решила, что солдата больше заинтересовали кони, которых мы вели в поводу, а не мы сами. Оказалось, Ромэр тоже заметил этот взгляд и повышенное внимание стражника.

— Есть подозрение, что этой ночью мы станем жертвой местных неуловимых конокрадов, — шепнул арданг, когда мы отошли на порядочное расстояние от ворот.

— Похоже, — так же шепотом ответила я. — Что будем делать? Уже поздно, темно…

— Думаю, это как раз та самая крайняя нужда, когда нам придется разделиться, — после небольшой паузы продолжил Ромэр.

— Не надо… — страх в голосе не удалось полностью скрыть. Ромэр бросил на меня короткий, расстроенный взгляд, вздохнул.

— Сам не хочу, но, боюсь, иначе придется снова идти пешком.

Я задумалась. Конечно, он был прав, без лошадей наше продвижение сильно замедлится. Но, в конце концов, можно купить других, денег должно хватить. Но если у нас украдут коней, то мы должны будем оповестить об этом стражу, если не хотим вызвать подозрений. Оповестив стражу, мы привлечем к себе внимание. Не оповестив стражу, тоже привлечем к себе внимание. Но в любом случае нас запомнят наверняка. Ромэр — личность яркая, да и я на фоне обычных женщин сильно выделяюсь…

Колебались мы долго. Расставаться не хотелось. Говоря Ромэру, что, в крайнем случае, можно купить других лошадей, и приводя прочие аргументы, в какой-то момент поняла, что истинную причину моего беспокойства арданг не понимает. Пришлось объяснить, что меня пугает не перспектива провести ночь одной в запертой комнате. Страшит то, что будет происходить с Ромэром в конюшне. Ведь конокрад не может быть один! Ромэр удивленно и недоверчиво посмотрел на меня, словно ожидал чего угодно, но не таких слов. Улыбнулся одними губами и сказал, что с парой воров уж как-нибудь справится. Я не нашла, что возразить немного уязвленному мужчине так, чтобы не обидеть еще больше. Его навыки я под сомнение не ставила, имела в виду совершенно другое. Но в тот момент подобные слова выглядели бы неуместными и неправдоподобными оправданиями. А оправдываться не хотелось…

Мы расположились на небольшом постоялом дворе у южной окраины поселка. Комната, тусклая и затхлая, с трудом вмещала узкую, застеленную лоскутным пледом кровать, пару стульев и дырявую ширму в углу. Ромэр проверил петли, несколько раз щелкнул замком, запер ставни и створки окон. Осмотром остался вполне доволен и, оставив меня с вещами в номере, ушел в конюшню, расседлывать коней. Вскоре вернулся, занес в комнату седла и умостил их у запертого окна. Посетовал, что из конюшни наша комната совсем не видна, но сказал, это не повод для уныния… Если бы я хоть на унцию была с ним согласна…

— Запри за мной дверь, подставь к ручке стул и ложись спать, — ободряюще улыбнулся Ромэр и, пожелав спокойной ночи, ушел.

Всю ночь я не могла сомкнуть глаз, даже долго сидеть на одном месте была не способна. Нервничала безумно, молилась, чтобы все обошлось, чтобы мы оба с ним ошиблись, чтобы никаких конокрадов в Вершинном не было… Чтобы все это оказалось напрасной предосторожностью…

Сердце ухало в ушах, дрожали руки, липкими волнами накатывал страх. Ругала себя всеми известными словами… Какая я идиотка… К черту лошадей. К черту его упрямство и самоуверенность! Как я позволила ему уйти и рисковать? Ведь если он действительно встретит воров, то, готова клясться в этом чем угодно, их точно двое, а вероятней трое! Он, конечно, считает, что должен защищать меня и мое добро, но он долго не держал в руках оружие! Понимаю, что мастерство, отточенное годами, давно стало инстинктами, но… Его могут ранить, даже убить… Господи, почему я не объяснила? Почему?…

Я, расхаживая по комнате, молитвенно сцепив руки, старалась гнать панику, пыталась думать, что все будет хорошо… Идиотка, какая же я безмозглая идиотка! Нужно было настоять на том, чтобы он остался в комнате! Лошадей всегда можно других купить, ну, прошли бы еще пару дней пешком, ничего бы с нами не случилось…

Боже, защити его!

Светало. Утренняя серость пробивалась сквозь закрытые ставни. Почему-то я думала, что Ромэр вернется на рассвете. Но он не появился ни на рассвете, ни с восходом. Я не знала, что дальше делать, ведь по моим представлениям, он давно должен был вернуться! Металась в запертой комнате, а в голове звучали слова арданга: «Не выходи без меня». В который раз ледяной водой окатила мысль: «А если с ним что-нибудь случилось?», сердце пропустило удар, на глаза навернулись слезы. Тут мне почудился какой-то шум снаружи, множество голосов. Отшвырнув с дороги стул, я дрожащими руками повернула ключ в замке, рванула на себя дверь, шагнула в коридор, захлопнула за собой дверь, зачем-то снова повернула ключ и побежала по длинному коридору мимо комнат к залу. Там выскочила через другой ход не на улицу, а во двор, откуда слышала шум.

Боже мой, Господи… помоги!..

Во дворе толпились люди и что-то возбужденно друг другу рассказывали, но я не слушала, не осознавала смысла ни единого слова. Внимание было приковано к трем мужским фигурам в центре небольшого двора. Двое стражников, наш вчерашний знакомец и еще один, грузный мужик, тащили на себе в кровь избитого Ромэра, бывшего, видимо, в полубессознательном состоянии. Он не поднимал головы, ногами перебирал с трудом. Но хуже всего было даже не это. Рубашка на арданге была разодрана, открывая всем любопытным взглядам самую страшную тайну Ромэра — клеймо. Огромные буквы, складывавшиеся в унизительное «РАБ»…

— Капитан, — гнусно ухмыляясь, окликнул грузный стражник кого-то, скрытого от меня толпой. — Все, как мы говорили, беглый каторжник!

Ответа названного капитаном я не ждала. Не помню, как растолкала людей, как выскочила на центр двора. Любой скажет, что я повела себя неправильно, что нужно было дождаться, пока Ромэра запрут в местной тюрьме, а потом поговорить с начальником, прикинуться испуганной тихой овечкой, показать вольную, поплакать. Разумные слова, логичные советы спокойного человека. Если бы не клеймо, а любое другое обвинение, возможно, я бы тоже подавила захлестывающую меня панику и выбрала правильный момент. Но беглых каторжников обычно казнили на месте по одному жесту командира. А за жизнь Ромэра я боялась безумно.

— Остановились немедленно! — рявкнула я. Стражники замерли, как-то задеревенели, вытягиваясь передо мной в некое подобие стойки «смирно», но все еще крепко держа Ромэра. — Сию минуту освободите моего мужа!

Двое в совершеннейшем замешательстве посмотрели мимо меня на командира. Я тоже повернулась к нему и встретилась взглядом с удивленным воякой лет шестидесяти. В отличие от стражников, он не казался прохиндеем. Наоборот, первая мысль, мелькнувшая в затуманенном яростью и ужасом мозгу, была «Человек чести».

— Это Ваш муж? — выделив голосом обращение на «Вы», спокойно поинтересовался командир.

— Да! — выпалила я, помимо воли чувствуя, как спокойствие капитана охлаждает мой пыл.

— Госпожа, нас интересует только клеймо. Других оснований задерживать Вашего мужа у нас нет, — голос капитана был все таким же спокойным и вежливым.

— У него есть вольная, подписанная самим Великим Стратегом, — ответила я, отделяя паузой каждое слово, придавая фразе больший вес.

Люди, столпившиеся во дворе, возбужденно загомонили. Стражники, державшие арданга, смотрели на меня с благоговейным неверием. Командир кивнул:

— Я бы хотел взглянуть на бумагу. Надеюсь, проблем с этим не возникнет, госпожа?

— Разумеется, нет! — чуть резче, чем следовало, ответила я и засунула руки под широкий пояс платья, надеясь сквозь специально сделанную прореху добраться до нательного пояса.

Капитан, подойдя ближе и вопросительно изогнув бровь, наблюдал за моими действиями. Но вскоре мне удалось вынуть на свет божий плоскую металлическую коробочку с залитыми воском щелями. Командир улыбнулся:

— Думаю, дальше мы будем разбираться у Вас в комнате.

Я удивленно глянула на него. Нет, я не горела желанием мучительно и долго отцарапывать воск и показывать всем собравшимся с таким трудом добытую бумагу. Но слова капитана меня изумили.

— Прошу, госпожа, пройдемте в Вашу комнату.

Я не стала спорить. Если он хочет поговорить в спокойной обстановке без лишних глаз, что ж, так только лучше. Капитан сделал знак своим людям следовать за нами. А эти тупые уроды посчитали, что если Ромэр для разговора не нужен, то его можно просто бросить!

Арданг нетвердо стоял на ногах, покачнулся, лишившись поддержки, в следующую секунду упал на колени и наверняка пребольно ударился, потому что я, в мгновение ока оказываясь рядом с ним, коленями стукнулась сильно. Но Ромэра поймала, поддержала, обхватив правой рукой, подставила плечо, на котором он повис. Наверное, он был тяжелый, но я не почувствовала. Откинула со лба арданга мокрую от крови прядь, заглянула в лицо, услышала свой дрожащий от сдерживаемых слез голос и неожиданную фразу: «Милый, что они с тобой сделали…». И командный, злой, клокочущий едва сдерживаемым гневом голос капитана: «Бестолочь, помогите ей!».

Стражники снова поставили Ромэра на ноги и полу-отволокли, полу-отвели за мной в зал, потом по длинному коридору, в комнату. Они довольно осторожно положили Ромэра на кровать, покосившись на начальника, кивнули мне и вышли. Я спокойно, как чуть позже поняла, величественно села рядом с «мужем». Горделиво выпрямленная спина, соответствующий взгляд, полный оскорбленного достоинства и возмущения. Я поняла, что выдала себя, что разрушила легенду о торговце оружием и его жене, когда капитан, наклонившись за опрокинутым стулом, отошел от мутного зеркала. И я увидела свое отражение… Неудивительно, что стражники вытянулись передо мной в струнку. Неудивительно, что капитан так внимательно и удивленно меня рассматривал. Неудивительно… Но менять что-либо было уже поздно.

Капитан поднял стул, закрыл дверь, поставил стул перед ней и сел, как бы невзначай положив руку на навершие меча. Хотя, как человек военный, он мог не придавать этому жесту такого угрожающего значения, как я. Ромэр глухо застонал, постепенно приходя в себя, и попытался прикрыть клеймо ладонью. Я прошептала что-то неопределенно-успокаивающее и, поправив у него на груди то, что осталось от рубашки, взяла за руку. Снова повернулась к капитану, наблюдавшему за мной с любопытством, которое он не считал нужным скрывать.

— Вы хотите посмотреть на бумагу? — спросила я, прерывая затянувшуюся паузу.

— Нет, — капитан качнул головой, едва заметно улыбнулся. — Вы так оберегаете этот документ, что я не сомневаюсь в его подлинности. Как Вы и Ваш… муж оказались здесь?

Ни вопрос, ни интонационное выделение обращения, ни подчеркивание слова «муж», которому командир не верил, мне не понравились. Но враждебности в капитане не было.

— Мы путешествуем.

— Куда? — уточнил мужчина.

— К моим родственникам.

— Где они живут?

— В своем доме, — прямо глядя в глаза капитану, ответила я. Он усмехнулся:

— Понимаю. Ладно, оставим эту тему. Вы знаете, что произошло ночью?

— Когда мы с мужем приехали в Вершинный, заметили подозрительный интерес стражника к нашим коням, — начала я.

— А… у Вас были лошади, — перебил капитан. — Тогда все ясно.

— Воры пришли на рассвете. Их было четверо, — вмешался в разговор Ромэр, повернувшись на бок, чтобы видеть лицо собеседника. — Двух ранил. Несерьезно. Я бы справился, но конь испугался шума и взбрыкнул.

«Муж», болезненно поморщившись, приложил свободную ладонь к ране на голове.

— Бывает, — как мне показалось, с сочувствием глянув на арданга, кивнул капитан. — Это же Вам не боевой скакун, видавший битвы.

— Коней им увести не удалось, тем не менее… Ваши люди, так кстати появившиеся в конюшне, забрали мое оружие, — голос Ромэр прозвучал спокойно, но… властно, что ли. Поэтому ответ командира меня не удивил.

— Мы исправим это досадное недоразумение.

— Буду признателен, — с королевским достоинством сказал арданг. Видимо, сообразив, что легенда рухнула, тоже не видел смысла дальше притворяться. Я понадеялась, что получив почти прямой приказ, капитан уйдет, но он все так же сидел и рассматривал нас.

— Вы очень странная пара, — задумчиво сказал он, двумя пальцами поглаживая седую бородку клинышком. — Очень. По чести, у меня нет причин более интересоваться вами, но позвольте дать вам совет. Покиньте Вершинный поскорей.

— Это мы и собирались сделать сегодня же, — вежливо ответил Ромэр.

Капитан продолжил мысль:

— Даже если сейчас Вы не чувствуете сил продолжить путешествие, уехать вам нужно незамедлительно.

— К чему такая спешка? — нахмурившись, уточнил арданг.

— Дело в том, что почту от начальства обычно привозят два раза в неделю. Следующий раз завтра. А я обычно начинаю читать такие письма не раньше десяти часов утра, — выразительно посмотрев в глаза Ромэру, проговорил капитан. Арданг пару мгновений рассматривал собеседника, потом медленно кивнул. Кивок был больше похож на поклон. Капитан встал, отодвинул от двери стул:

— Прошу прощения за всю эту историю, Ваше оружие будет Вам возвращено. Материальный ущерб, — он коротким жестом указал на разорванную одежду, — возместят мои люди.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я, когда встретилась взглядом с капитаном.

— Не за что, госпожа, я всего лишь придержу в узде любопытство и не буду отступать от своих привычек, — весело улыбнулся командир и, легко кивнув нам, вышел.

Я велела Ромэру раздеваться и ушла к хозяину постоялого двора за горячей водой и тазом. Спешка спешкой, но глубокий порез на плече и рану на голове необходимо было обработать немедленно. А так же посмотреть, нет ли где еще пока незамеченных мной повреждений. В коридоре, когда уже возвращалась в комнату, меня догнал стражник. Тот самый, похожий на куницу.

— Госпожа, — подражая обращению капитана, нагло начал он.

Какая же короткая у людей память! Я глянула на мужчину. Одного взгляда хватило, чтобы «куница» вспомнил свое место. Стражник заметно стушевался и даже предложил помочь. Я не ответила, все так же пристально и свысока рассматривая его.

— Вот оружие Вашего мужа, — пробормотал стражник, протягивая мне связанные перевязью меч и кинжалы.

— Вижу, — бросила я. — Следуй за мной.

Он не посмел возражать и послушно поплелся за мной к комнате. Вопреки моим ожиданиям Ромэр не скрылся за ширмой, а надел вместо испорченной одежды куртку, которую застегнул до самого горла. Он как раз выходил из номера, видимо, собираясь идти за мной. Пропустив меня в комнату, арданг окинул холодным пренебрежительным взглядом моего спутника, но не сказал и слова.

— Вот Ваше оружие, господин, — голос стражника осип от волнения, а сам человек, кажется, так и не решился посмотреть Ромэру в глаза.

«Муж» не посчитал необходимым разговаривать со стражником, просто забрал из его рук клинки и выжидающе смотрел на нерешительно переминающегося с ноги на ногу мужчину.

— Еще капитан распорядился… по поводу одежды… — начал стражник, когда я снова повернулась к нему. По паузам поняла, что, отойдя от первого потрясения, он вначале хотел швырнуть мне монеты как подачку, а теперь, наконец, окончательно осознав, что перед ним аристократка, стражник не знал, как себя вести.

— Да, он предупреждал, — смерив мужчину внимательным взглядом с ног до головы, сказала я.

Стражник нервно сглотнул и, достав из кармана матерчатый кошель, вытряхнул на ладонь две монеты достоинством по десять серебрушек. Да, на эти деньги можно было купить пять штук рубашек. Но я видела капитана, разговаривала с ним, поняла, что это за человек. Надменно и чуть удивленно изогнув бровь, я молча смотрела на стражника. Он потупился, покраснел, достал из нагрудного кармана еще три такие же монеты и, не произнеся ни слова, положил деньги в кошель. Что ж, ползолотого, вот в это я готова была поверить. Стражник поклонился мне, передавая кошелек. Разговаривать с ним и прощаться не сочла нужным и, приняв деньги, спокойно отошла к окну. Ромэр зашел следом за мной и закрыл дверь.

— Простите, — донесся из коридора голос стражника, когда арданг повернул ключ.

Нет, Ромэр никогда не перестанет удивлять. Даже зная, что великая тайна его клейма раскрыта, он, попросив, чтобы я не смотрела, быстро разделся и спрятался от меня за ширмой. И, судя по всему, не собирался оттуда выходить.

— Пожалуйста, передай мне воду, — это были первые слова, которые он сказал лично мне за утро. Вздохнув, сделала, как он велел. Исключительно потому, что мне все равно нужна была пара минут, — достать бинты и мази из сумки. Я раскладывала на подоконнике все необходимое и прислушивалась к звукам за ширмой. Вскоре по тому, что Ромэр перестал плескаться, решила, он уже вымылся, и подошла к загородке.

— Ромэр, — мой голос прозвучал удивительно требовательно и строго.

— Что? — чуть раздраженно откликнулся он. Понимаю, ему больно, к тому же ситуация крайне неприятная, но я была полна решимости. В конце концов, мы не в том положении. Не до капризов и политесов.

— Ты прикрой то, что девушке видеть не полагается, — хмуро посоветовала я и, на всякий случай зажмурившись, сдвинула ширму.

— Ты с ума сошла! — возмутился арданг, вынужденный, судя по шорохам, последовать моему совету.

— Давно. Это не секрет, — буркнула я и встретилась с горящим негодованием взглядом Ромэра. Махнула рукой в сторону кровати. — Иди, садись, сейчас буду перевязывать.

— Не нужно, я все сделаю сам. Только прошу, не мешай, — выдавил он, одной рукой удерживая на бедрах полотенце, а второй прижимая другое полотенце к груди в нелогичной попытке закрыть клеймо. Неужели думал, что я не видела?

Вздохнув, пропустила его к кровати и ничего не сказала. Какой толк спорить? Все равно же сделаю по-своему. Арданг бросил на меня хмурый взгляд и отошел к окну, сел на кровати спиной ко мне и так, чтобы дотягиваться до банок с мазями. Я взяла кувшин с остатками горячей воды и подошла к Ромэру.

— Нэйла, я прошу, — взмолился он, снова прикрывая полотенцем грудь.

После утреннего происшествия эти игры и хождения вокруг да около я не понимала. Хотя его по голове копытом стукнуло… Слышала, от такого кусочек памяти выпасть может… Когда его из конюшни выволокли, он был еще в том состоянии… Не думаю, что Ромэр мог хоть что-то соображать. Интересно, он понял, что произошло, осознал мой разговор со стражниками, с капитаном?

Поставив на подоконник кувшин, повернулась к ардангу. Он бросил на меня сердитый взгляд. Ожидаемо, я ведь мешала, влезала в его личное дело… Ободряюще улыбнулась, хотела положить руку на плечо, но он отшатнулся. Это меня удивило и обидело. Я ведь прежде касалась его, и никогда раньше такой реакции не было… Неужели это из-за клейма? Убрав руку, наклонилась так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Он смотрел на меня с возмущением, с обидой, даже с раздражением. Но потом в серо-голубых глазах снова мелькнуло то странное выражение, как во время нашего первого разговора. Растерянность, удивление и, кажется, восхищение…

— Ромэр, я знаю про клеймо, — как могла мягко сказала я.

— Мне жаль, что ты узнала так, — в его глазах появился отголосок былой боли, холодной иглой кольнувший сердце. — Я бы сам сказал тебе… Позже, — почему-то начал оправдываться арданг. Конечно, можно было оставить так, позволить ему хоть недолго думать, что я впервые увидела клеймо сегодня. Но это было бы нечестно.

— Ромэр, — прервала его я, — у нас были бы серьезные проблемы, если бы я узнала о клейме только сейчас.

Он горько усмехнулся.

— Понятно… Ты уж прости, я был сегодня немного не в себе… Плохо понимал, что происходит… Что ты сказала им, чтобы они отстали?

— Почти правду. Что у тебя есть вольная, подписанная Стратегом.

Ромэр недоверчиво посмотрел на меня, а я продолжала:

— Печать, королевский бланк — это все настоящее. А подпись, разумеется, подделала.

— Значит, ты не во время путешествия заметила…

— Нет, я знаю уже давно, — я ожидала следующего вопроса, который неизбежно должен был последовать. И боялась его. Не знала, даже не представляла, как говорить о той ночи. Почему-то казалось, что стоит только воскресить в памяти те часы, Ромэр никогда не сможет больше спокойно разговаривать со мной. Видела по его глазам, что он хотел спросить это или что-то другое, но осекся, промолчал. Отвел глаза, легко тряхнул головой, словно отгоняя глупую мысль. Пауза затянулась.

— Ромэр, у нас не так много времени… Давай посмотрю порезы? — робко предложила я.

Он вздохнул и, все так же не глядя на меня, чуть повернулся, подставляя пробивающимся сквозь пыльное окно солнечным лучам окровавленную голову. С большим трудом отмыв запекшуюся кровь с волос, нашла рану. Что ж тут говорить, повезло, — удар прошел вскользь. Если бы конь попал на два пальца ниже, то копыто скорей всего пробило бы тонкую височную кость… Мысленно поблагодарив небо за то, что не произошло непоправимое, я принялась обрабатывать рану. С непривычки возилась долго, но арданг не жаловался, вообще не заговаривал со мной. Даже ни разу не шелохнулся за все время.

— Бальзам едкий, — предупредила я.

Мой голос прозвучал так робко и одиноко в этой напряженной тишине, что мне стало себя жаль. Ромэр не ответил. Почему-то решила, что это плохой признак. Даже захотелось, чтобы арданг ойкнул хотя бы, когда я коснулась раны корпией, смоченной в жгучем бальзаме. Но он и тогда промолчал. Сблизив парой стежков края раны, я вздохнула и занялась правым плечом. Ромэр, отвернувшийся от меня, ни разу не поморщился, когда я промывала и смазывала рану. Только крепко стиснул зубы, когда я несколькими стежками зашивала порез. Но теперь это не удивило. Оставалось наложить повязку, но арданг именно этой рукой прижимал к груди полотенце. Конечно, нужно было просто попросить его дать мне руку, но я словно забыла все слова, где-то потеряла голос. Да и тишина была такой давящей, всепоглощающей, гнетущей, что я не осмелилась заговорить.

Я просто осторожно и ласково положила левую ладонь ардангу на плечо. От этого неожиданного прикосновения Ромэр вздрогнул, но не повернулся. Я не убирала руку, более того, положила вторую ладонь ему на запястье. И замерла. Только тогда Ромэр повернулся ко мне, растерянно и удивленно посмотрел в глаза, словно не верил, что к человеку с таким клеймом кто-нибудь по своей воле может захотеть прикоснуться.

— Нет смысла скрывать то, о чем я и так знаю, — шепнула я.

Он долго всматривался в меня, видела, хотел что-то спросить, но не решился. Только расслабил руку и позволил мне полностью завладеть ею. Я робко улыбнулась и потянулась за бинтом, стараясь не смотреть на обнажившуюся грудь Ромэра, на эти огромные буквы. Я молча перевязывала руку арданга, когда он заговорил. Тон был удивительно холодным и деловым.

— Я слышал, как ты с ними разговаривала. Пожалуйста, не пойми неправильно. Я благодарен за вмешательство, за то, что ты предвидела такую ситуацию и заранее позаботилась о документе. Но на будущее… Ты выдала себя, показала, кто ты на самом деле. Повезло, что капитан оказался порядочным человеком… Я должен тебе жизнь и расплачусь ею, помогая тебе обрести свободу. Только прошу, что бы ни происходило, как бы ты обо мне ни беспокоилась, никогда не подвергай риску свою свободу.

Наверное, всему виной был его голос, совершенно лишенный пафоса или наносной торжественности. Голос человека, знающего цену свободы, знающего цену жизни. Мне стало страшно и безумно больно за Ромэра. Я выпрямилась, твердо встретила серьезный и решительный взгляд серо-голубых глаз:

— И ты, пожалуйста, помни на будущее. Ты. Не должен. Мне. Ничего. И еще одно. Что бы ни происходило, запомни, — моя свобода не стоит твоей жизни.

14

Церковные часы пробили десять, когда мы покинули Вершинный. Мы намеренно поехали на юг, а не на запад, чтобы запутать след. Ни Ромэр, ни я не сомневались в том, что теперь, когда мы невольно обратили на себя внимание, погоня будет. До сегодняшнего дня отчим и его люди могли только теряться в догадках и строить предположения. У них не было не то что отправной точки, откуда можно было бы начинать поиски, но даже точного времени отсчета. Ведь из Ольфенбаха мы, по сути, могли убежать куда угодно. В любой из тех трех-четырех дней, когда слуги еще не вломились ко мне в комнаты.

Оглянулась на Вершинный. Я была уверена, что капитан не станет докладывать о нас сразу, но сказать то же самое о его людях, разумеется, не могла. А еще подозревала, что если будет упомянуто хоть малейшее вознаграждение, часть стражников тут же вызовется добровольцами и бросится за нами. А капитан не сможет им в этом помешать.

Мы ехали по большой широкой равнине. Прямая, как стрела, дорога, нагретая летним солнцем, теряющаяся в мареве. Справа от дороги верста за верстой простирались поля. Слева поля перемежались с лугами, на которых паслись коровы и овцы. Мирная, богатая, даже идиллическая пастораль, вызывавшая тогда у меня лишь чувство глухого раздражения. Ведь любой наблюдавший за нами из Вершинного, — а здравый смысл подсказывал, что такие были, — видел нас, как на ладони. Из-за этого я нервничала, но говорить об этом, разумеется, не стоило. Ромэр, без сомнения, думал о том же. Поэтому мы просто нарочито неспешно ехали по дороге на юг.

Мы долго, невыносимо долго молчали. Ромэр казался злым, замкнутым и сосредоточенным. Его настрой, напряжение были такими яркими, что ощущались кожей. И я не решалась не то что заговорить с Ромэром, но даже глянуть в его сторону. Ехать рядом с ардангом не хотелось и то, что мой конь держался на полкорпуса позади, вполне устраивало.

Мы ехали без остановок три часа. Солнце жгло нещадно, кружилась голова, от несмолкающего стрекота кузнечиков звенело в ушах, но я терпела, понимая, что арданг не хочет делать привал. Тем более прятаться от зноя было все равно негде. Немногочисленные клочки тени уже занял скот. Так что я с надеждой вглядывалась в лес, к которому мы медленно приближались.

Лес встретил полумраком и прохладой, казавшейся глотком воды. Мы проехали еще немного по дороге. Потом, пару раз оглянувшись и убедившись, что деревья полностью скрыли нас от любопытных глаз, Ромэр спешился. Так и не взглянув на меня, подошел, не произнеся ни слова, протянул руки, помог спешиться. Все так же молча взял своего коня под уздцы и двинулся в сторону от дороги. Мой конь удивленно фыркнул, когда я повела его вслед за ардангом, немного поартачился, но настроения потакать некоторым копытным у меня не было. Так что пришлось несильно хлестнуть его поводом и прикрикнуть. Обернувшись к Ромэру, увидела, что меня спутник не ждал. И это раздражало. Конечно, устраивать скандал по этому поводу я не собиралась, но не значит, что такое поведение не зацепило.

Арданг остановился через полчаса на небольшой полянке. Высокая трава, густая тень от деревьев, журчание ручья. Привязав коня к тонкому стволу молодой березы, Ромэр сел, облокотившись на дерево, и заговорил. Его голос прозвучал глухо, казался грустным и виноватым.

— Прости, пожалуйста, но, боюсь, мы сегодня больше никуда не поедем.

— Почему? — я первый раз с момента отъезда из Вершинного посмотрела спутнику в лицо. Ромэр был бледен, да что там, береза ему проигрывала в белизне. Видно было, что он держится из последних сил. Я испугалась не на шутку, бросилась к ардангу: — Во имя небес, почему ты не сказал, что тебе плохо?

— Мы должны были уехать оттуда, скрыться. Мы не могли останавливаться, — пояснил прописную истину Ромэр.

Я опустилась перед ним на колени, заглянула в бледное лицо.

— У меня с собой много лекарств, — пытаясь придать дрожащему от волнения, от сдерживаемых слез голосу твердость, начала я. — Ты только, пожалуйста, просто скажи, что у тебя болит.

— Мне всего лишь нужно отдохнуть, — тихо ответил Ромэр.

Какой же он упрямец! Как Брэм, честное слово! Неужели так сложно понять, что признать свою слабость в такой ситуации, — это не слабость! Это единственно правильное поведение! И, что самое ужасное, спорить с Ромэром, точно как с братом, бесполезно… Просто нужно делать свое дело и все.

— Ладно, как скажешь, — бросила я, сморгнув непрошенные слезы, встала. — Сейчас расстелю тебе постель, полежишь.

— Не стоит, я сам, — отмахнулся арданг и вцепился в землю, явно собираясь подняться. Я наклонилась, положила руки Ромэру на плечи и, чуть надавив, строго заявила:

— Попробуешь встать — привяжу к дереву. Просто посиди тут пару минут. Это несложно.

Он поднял на меня мутные серо-голубые глаза, а я на мгновение опять оказалась в своем старом кошмаре. Даже сердце захолодело… Но через секунду наваждение пропало — Ромэр тепло улыбнулся, а в его взгляде появилось то странное выражение. Смесь удивления, восторга, растерянности и чего-то еще.

— Хорошо, — шепнул Ромэр. Я кивнула и занялась обустройством лагеря.

Первым делом сделала постель своему не железному спутнику. Натаскала лапника и, подготовив импровизированную кровать, полезла за одеялами. Застилая постель, поняла, что сама недалеко ушла от Ромэра в признании своих слабостей. Мне дорога по жаре дорого стоила, но мысль жаловаться или просить передышку даже не появлялась. Уже уложив арданга, сообразила, что, скорей всего, у него болит голова после удара копытом. А солнце, наверняка, боль только усилило. Наградив себя парой нелестных эпитетов за недогадливость, напоила Ромэра соответствующей микстурой. Он, вопреки ожиданиям, не сопротивлялся и без разговоров выпил горьковатый настой. А, вернув кружку, улыбнулся. Грустно и, как показалось, растеряно.

— Знаешь, обо мне прежде никто так не заботился. Спасибо тебе, Нэйла.

Я совершенно смутилась и, чувствуя, как краснею под теплым взглядом этих глаз, пробормотала:

— Что ты, Ромэр, я делаю это от души… Мне приятно о тебе заботиться… Ты, главное, отдыхай.

Я посидела рядом с ним, пока он не заснул. А потом, стараясь не шуметь, занялась устройством лагеря. Натаскала для костра веток, напоила и стреножила коней, сделала постель себе, принесла из протекающего неподалеку ручейка воды. Спустя часа полтора, когда устроилась посидеть на постели, вновь посмотрела на спящего арданга… И вдруг поняла, что сказала правду.

Мне нравилось быть рядом с Ромэром. Его общество превращало путешествие-бегство в довольно приятную прогулку. Особенно последние дни. Ромэр никогда не был для меня просто телохранителем. Он, в первую очередь, всегда был для меня человеком, достойным восхищения, человеком, за которого я искренне переживала. Да, найти общий язык было нелегко, и, если говорить откровенно и учитывать все обстоятельства, глупо было предполагать иное. Но постепенно арданг стал мне другом. Более того, после сегодняшней истории я поняла, что Ромэр мне дорог. Очень дорог.

Снова задумчиво посмотрела на спящего. Сон пошел ему на пользу, Ромэр уже не выглядел таким больным. Спокойное умиротворенное лицо, в русых волосах запутался солнечный лучик, окрашивая прядь золотом. По-своему красивый мужчина с трагичным прошлым, с очень непростой судьбой. Дворянин, изгой, повстанец, король, пленник, снова свободный человек с трудным и непредсказуемым будущим… Я даже не представляла, что он будет делать дальше, когда выполнит свою часть договора. Знала только, что мне будет больно потерять такого друга…

Воспоминание о предстоящей и неизбежной разлуке направило поток мыслей в другое русло. Мое собственное будущее было не менее непредсказуемым, чем дальнейшая судьба Ромэра. Я совершенно не представляла, что делать дальше. Пока была цель, — добраться до Челна, потом до Пелиока, — я могла еще при Ромэре изображать уверенность в завтрашнем дне. Но с течением времени становилось все трудней притворяться, что у меня есть четкое представление о собственном будущем. И догадывалась, что он, как и я сама, давно заметил эту огромную прореху в моем идеальном плане…

Как обеспечивать свое дальнейшее существование? Этот вопрос занимал меня с тех пор, как я покинула Ольфенбах. На первое время денег было достаточно, а вот что делать дальше? Ни доходных домов, ни земель не наблюдалось. Равно как и бескорыстного дворянина, готового взять меня на пожизненное обеспечение, не требуя ничего взамен. Думаю, такие личности даже в сказках не встречаются…

Итак, как могла заработать на жизнь девушка, получившая идеальное, королевское воспитание и прекрасное образование? Постаравшись не думать о своем самом главном в глазах работодателя недостатке, — принадлежности к женскому полу, — попыталась сконцентрироваться на достоинствах.

Я заслуженно гордилась своим каллиграфическим почерком, так что можно было бы попробовать устроиться писарем. Например, в суд. Специфический язык законников я тоже знала неплохо. Мне ведь часто вместе с Дор-Марвэном и братом приходилось присутствовать на заседаниях Совета. Этот вариант мне нравился, но не без оснований считала, что такие спокойные места давно заняты.

Математика… Конечно, можно было бы попытаться найти работу счетовода в какой-нибудь конторе. Но какой мужчина в здравом уме доверит цифры женщине?.. Вот именно.

География и картография… Наверное, воображение от усталости тоже пострадало, но применения этим знаниям в мирной жизни я не придумала.

Игра на музыкальных инструментах… Не думаю, что этим можно хорошо зарабатывать.

Языки… Все-таки у меня в арсенале четыре языка. Шаролез, ардангский, муожский и верейский. Чтобы была возможность использовать это преимущество, нужно ехать в Верей. Эта страна отделена от Шаролеза и Арданга длинным и широким Верейским Хребтом, тянущимся с северо-востока на юго-запад, а с других сторон омывается морями. Но, тем не менее, торговля с этим богатым королевством идет очень оживленная. Через морские пути и через проход на севере Арданга…. Верей… Чем больше я думала об этом государстве, тем больше мне нравилась идея. Конечно, оставалось множество вопросов практического свойства. Например, кто сможет за меня поручиться, помочь в получении места? Кто защитит от посягательств во время путешествия на корабле и после? Что делать, если платой за протекцию будет… близость?…

Но, чтобы не доводить себя до крайностей и не провоцировать истерику, я временно решила эти вопросы не обдумывать. Ведь кроме привилегированных, «чистых» специальностей всегда есть возможность работать служанкой. И, если такова цена свободы, я готова ее платить.

Арданг проснулся вечером бодрым и посвежевшим. Есть, правда, не стал, но от микстуры не отказался. Развел костер, — я этим искусством так и не овладела за время путешествия, а пока Ромэр спал, не хотела чиркать огнивом, — и предложил приготовить что-нибудь для меня. Но есть не хотелось, так что мы оба ограничились чаем. Арданг напрасно надеялся, что увидев улучшение его состояния, я не захочу осмотреть раны. И захотела, и заставила, и промыла, и обработала бальзамом, и сделала перевязку. Не пойму этого никогда. Зачем сопротивляться, если понятно, что все равно поступлю так, как считаю нужным? Порезы выглядели неплохо, значительно лучше, чем опасалась. И к своим профессиональным навыкам я, спрятав от Ромэра неуместную улыбку, решила добавить штопку и шитье.

Солнце клонилось к закату, недалеко начинал распеваться соловей. Нервное напряжение после утренней истории постепенно сходило на «нет», я все больше чувствовала усталость. К тому же ночью мне отдохнуть не удалось.

Когда проснулась, в лесу царствовала ночь. Было темно, сквозь просветы в листве проглядывали звезды, на стволе дерева танцевали отсветы огня. Сонное фырканье коней, тихий треск веток в костре, редкие ночные лесные шорохи… В первую ночь, проведенную на природе, эти звуки казались мне тревожными, даже пугающими. Теперь они же успокаивали. Повернулась на другой бок, лицом к костру, к спутнику. Не ошиблась, предположив, что Ромэр не спит. Встретившись со мной взглядом, арданг улыбнулся:

— Отдохнула?

— Да, вполне, — ответила я, садясь на постели.

— Чаю хочешь? Теплый, — указав на висящий далеко от самого жара котелок, предложил спутник. Я кивнула. Он снял с рогатины мою кружку, зачерпнул ею чай и, вытерев посуду полотенцем, подал мне ручкой вперед. Казалось бы, такое простое действие, но даже в нем чувствовалось внимание, забота. Приятно.

Чай, приготовленный на костре, почему-то нравился мне больше привычного. Наверное, из-за приобретаемой дымной нотки. А этот чай еще пах мелиссой. Заметив, что я с удовольствием вдыхаю аромат, Ромэр, кивком указав направление, сказал:

— Там целые заросли. Если нравится, можем перед дорогой набрать.

— Хорошая идея, — согласилась я.

Молчали. Ромэр бросал в мою сторону долгие задумчивые взгляды. Нет, я не была готова к разговору. Но понимала, что в этот раз избежать его не удастся.

— Нэйла, — осторожно начал арданг, когда я выпила свой чай. — Знаю, тема крайне неприятная. Но есть вопросы, которые я должен задать.

Я вздохнула, отставила пустую кружку и, твердо посмотрев в глаза собеседнику, ответила:

— Понимаю. Спрашивай.

— У меня прежде никогда не возникало повода усомниться в твоих словах, но… — он замялся и с нажимом продолжил: — Сейчас мне как никогда нужны только правдивые ответы.

Мрачный тон мне не нравился, и я сделала робкую попытку разрядить обстановку, вспомнив клятву, которую давали в суде.

— Ромэр, обещаю говорить правду и только правду, но против себя свидетельствовать не стану.

Он шутку не оценил, кажется, только стал еще серьезней.

— Думаю, против себя тебе свидетельствовать точно не придется, — хмуро заметил арданг и задумался, словно решая с чего начать. Я не подгоняла. Ожидала услышать те самые «Как и когда?», поэтому первый вопрос Ромэра меня удивил, хотя желание арданга начать издалека было понятно.

— Что ты знаешь о второй войне?

— Очень немного. И мое знание отличается от распространенного мнения.

Он вопросительно изогнул бровь, ожидая продолжения.

— По официальной версии Дор-Марвэн выиграл сражение при Артоксе. Победив, несмотря на численное превосходство противника.

— Интересно, — неприятно ухмыльнулся Ромэр.

— Не говори, будто рассчитывал, что все будут знать правду, — я говорила холодно, почему-то все больше волновалась.

— А откуда ее знаешь ты? Имя предателя тебе было знакомо, — голос арданга выдавал напряжение, а еще казалось, что Ромэр мне не верит.

— Нашла документы в столе отчима, — честно призналась я.

— Вот так просто взяла и нашла? — недоверчиво уточнил арданг.

— О нет, «просто» это не было, — настроение спутника меня начинало потихоньку бесить. Но я держала себя в руках, понимая, что иначе обсуждать эту тему вряд ли возможно. Но следующий вопрос Ромэра был неожиданным.

— Как ты относишься к отчиму?

Ответила сразу, не раздумывая:

— Я его ненавижу.

Арданг не сводил с меня внимательных, умных глаз, чуть склонив голову набок. Его лицо было совершенно бесстрастным, лишенным эмоций. А мне стало жутко. Словно я вернулась в ту ночь, когда два с лишним месяца назад решилась зайти в подземелье. Словно опять разговаривала с пленником. Он, как и тогда, молчал, ожидая моих слов. Но я, сцепив руки на коленях, не знала, что сказать. Его голос прозвучал сухо, безжизненно и вместе с тем очень требовательно:

— Почему?

— Думала, тебе это очевидно, — стараясь сдерживать поднимающееся раздражение, ответила я.

— Мне — нет, — все тем же холодным, лишенным эмоций голосом отрезал Ромэр.

Промолчала, стиснув зубы и глядя прямо в колючие, чужие глаза арданга. Меня начинало трясти. Почувствовала себя преступницей на допросе. Ужасное, отвратительное ощущение. Сердце колотилось как бешенное, дрожь удавалось унять с большим трудом. «Почему?»… Перед глазами мелькали картины из моего вечного кошмара. Я будто наяву услышала голос отчима: «Доброй ночи, Ваше Величество. Поверьте, будет красиво». Кажется, даже прошептала эти слова… Видела раскаленный кусок металла, мутные глаза, затуманенные болью. И слышала крик. Но теперь, оттого, что кричал не безымянный пленник, не абстрактный, чужой человек, не персонаж кошмара, а Ромэр, мне было больно, как никогда. Словно мне в грудь вонзили кинжал, а горло стянули удавкой. Я смотрела на арданга, а видела пленника в кандалах, буквы-раны, слышала тот ужасный запах горелой плоти… Почувствовала привкус железа, поняла, что в тщетной, обреченной на провал попытке не расплакаться, до крови прикусила губу. Собрав последние силы, выдавила:

— Я не могу так! — и, спрятав лицо в ладонях, разрыдалась.

А ведь когда-то я наивно думала, что, освободив арданга, избавлюсь от кошмара. Но стало только хуже. Еще страшней и значительно больней.

Ромэр сел рядом, обнял, привлек к себе. Одну ладонь положил мне на голову, прижимая к своему плечу. Такое родное, уютное прикосновение. Так меня успокаивала в далеком детстве кормилица…

— Прости меня. Прости. Я дурак, я должен был догадаться… — слышала я сквозь всхлипывания слова Ромэра, которые он повторял, будто заклинание.

Постепенно успокоилась. Арданг хотел было убрать руки, но я не могла в тот момент представить, что снова окажусь одна. Вцепившись в Ромэра, шепнула «нет». Он понял и погладил меня по плечу, не делая больше попыток отстраниться. Руку он все-таки ненадолго убрал, — потянулся за одеялом, которое накинул на меня. Весьма кстати. Начало июня хоть и считается летом, по ночам все же холодно.

— Спасибо, — не решаясь посмотреть на Ромэра, поблагодарила я.

— Ты прости меня, пожалуйста, — тихо попросил он. — Я неправильно начал… и все испортил. Я не хотел, чтобы так вышло…. Ты прости, но я не знаю, как правильно говорить об этом.

— Я тоже, — призналась я и, набрав побольше воздуха, выпалила: — Я ненавижу отчима за то, что он сделал с тобой.

— Это я уже понял, — вздохнул арданг.

Мы долго молчали. Я все так же сидела, прижавшись к Ромэру, и мечтала, чтобы молчание длилось до утра, но понимала, что так не будет. Потянула за край одеяла, чтобы поделиться им с ардангом. Даже не глядя на спутника, я знала, что он, как всегда в подобных случаях, грустно усмехнулся, прежде чем сказать «спасибо».

— Знаешь, когда Стратег вошел в тот зал в Артоксе, я понял, что это конец войне, — его голос звучал так, словно Ромэр говорил не о том, что произошло с ним, а рассказывал легенду. И за эту мнимую бесчувственность я была ему вначале благодарна. — Когда нас тащили через весь Арданг, через большую часть Шаролеза в Ольфенбах, я знал, что это конец восстания, конец свободы моей страны. Каждый убитый на моих глазах воин был тому подтверждением. Когда я увидел ту камеру, понял, что живым оттуда не выйду. Я как-то говорил тебе, что никогда не переставал надеяться на освобождение… — он вздохнул. — Я врал. Моя надежда на освобождение умерла вместе с последним убитым передо мной князем. Оставалось только надеяться, что меня убьют тоже.

Теперь, когда я знала, чувствовала, что за безжизненностью скрывается нестерпимая боль, желание кричать, от ложной пустоты голоса меня морозило, пробирало холодом до костей. Я сильней прижалась к Ромэру в безуспешной попытке согреться. Слушать этот спокойный голос, произносящий страшные, взвешенные, падающие друг за другом слова было жутко. Даже вздрогнула. Ромэр снова погладил меня по плечу, будто утешал, пытался подбодрить. Но рассказ продолжил. Я не посмела попросить его перестать. Вдруг подумала, что для меня этот рассказ — мучение, а для него вполне может быть исповедью, несущей облегчение…

— Они появлялись почти каждый вечер, но убивать меня не спешили. И я решил… помочь себе. Отказаться от еды и питья и умереть. Но и эта надежда, надежда на такой исход, растаяла быстро. Всего через пару дней мои уловки заметили. Вмешался колдун, и меня заставили… Я понял, что обречен быть игрушкой Стратега, лишенной права умереть. Тогда появилась последняя, удивительная по своей сути надежда. Даже мечта. Я так хотел, я молил Бога о том, чтобы они, заигравшись, случайно закончили мое существование… но когда я думал, что мечте вот-вот суждено сбыться, появлялся колдун, забирая и эту надежду…

Он замолчал, крепче прижал меня к себе. Когда Ромэр снова заговорил, в голосе было столько горечи, столько боли, что у меня комом в горле встали слезы.

— А потом обо мне забыли. Совсем. На целых три дня. Ни еды, ни воды, ни света… И тогда, проваливаясь в беспамятство, я благодарил небо за избавление… Благодарность была преждевременной, — усмехнулся Ромэр. — Мне сообщили, что в честь годовщины начала восстания, приготовили для меня подарок. Украшение…

Он сглотнул, коснулся рукой груди.

— Так у меня появилось клеймо… Когда они ушли, из последних сил я молился, я просил Бога забрать мою жизнь… Но случилось другое чудо. Там, в камере мне явился ангел. Прекрасная девушка с зелеными глазами, со взглядом, полным решимости и сострадания… Она спасла меня тогда. И сделала невозможное, — вернула мне надежду. Именно благодаря моему ангелу я выжил там, не сошел с ума.

Он отстранился, заглянул мне в глаза.

— Я уже знаю ответ на единственный важный для меня вопрос. Но все же… Это была ты?

Как странно все на свете устроено. Я была его ангелом… надеждой… А для меня взгляд этих глаз стал жутчайшим кошмаром. Вглядываясь в это лицо, в полные надежды и нежности серо-голубые глаза, я кивнула и прошептала:

— Да.

Он улыбнулся и в то мгновение показался очень счастливым:

— Я знал. Всегда знал, никогда не сомневался в том, что мой ангел был реальностью. И все же боялся поверить, что ангел — человек из плоти и крови. Но каждый раз, встречаясь с тобой глазами, каждый раз, когда снова видел перед собой чудо, ангела, убеждался в том, что прав.

Я не представляла, как себя вести. Просто смотрела в эти сияющие радостью глаза и чувствовала, что по щекам который раз за последние часы бегут слезы.

Удивительно, но после его рассказа мне стало легче. Кажется, Ромэру тоже. Нам даже удалось плавно завершить этот болезненный разговор, обсудив вольную. Я честно призналась, что просто не знала, как о ней заговорить. Почему-то начала оправдываться и сбивчиво объяснять, что у меня и в мыслях не было ее утаивать. Но прежде чем успела наговорить глупостей, Ромэр жестом остановил меня и, ободряюще улыбнувшись, сказал:

— Я понимаю.

Это смутило еще больше, и, чувствуя, как краска заливает щеки, я предложила отдать заветную коробочку ардангу. Он качнул головой и отказался.

— Нэйла, ты, пожалуйста, храни ее у себя, — в мягком голосе Ромэра отчетливо слышалась грусть. — Отдашь, когда наши пути разойдутся.

В ту ночь мы больше не ложились. Заснуть я бы точно не смогла, да и до рассвета оставалась всего пара часов. Так что мы сидели у костра, набросив на плечи одеяла, пили чай, ели хлеб с сыром и болтали. Ромэр рассказывал мне об Арданге, спрашивал об Ольфенбахе, о тех провинциях Шаролеза, где я бывала. А утром снова отправились в путь.

15

Из Вершинного мы поехали в неправильном направлении, чтобы запутать ожидаемую погоню. Чтобы сэкономить время, Ромэр предложил пройти через лес, ориентируясь на запад. Если бы я лучше помнила карту этого участка королевства, сообразила бы, что проще всего было дальше идти на юг по дороге, а направление менять уже после. Выйдя из леса. Но карту я не помнила, и возможность срезать путь через лес показалась заманчивой.

Но у судьбы и географии были другие планы. У природы тоже. Прогулку по лесу омрачали корни и ветки, все время попадавшиеся на пути. Еще огорчала необходимость обходить неглубокие овраги, заполненные мошкарой, вьющейся над лужами. Отвлекали кони, не понимавшие нашей прихоти и не желавшие лезть через подозрительные кусты. Если конь Ромэра еще слушался хозяина, то мой гнедой противился и все норовил пробиться обратно к дороге. Я не знаю, что сказал гнедому арданг, но после этого короткого разговора по душам с Ромэром, конь капризничать перестал.

Обходя заросли ежевики, перебираясь через поваленные деревья, мы шли через лес до самого полудня. А когда уже обрадовались виднеющемуся между стволами просвету, обнаружили, что путь преграждает река, широкой лентой вьющаяся между двумя обрывистыми берегами. Мы часа четыре шли вдоль русла на юго-восток, все больше отдаляясь от границы Арданга. Ромэр отнесся к неожиданной задержке с долей юмора и все повторял, что след запутали хорошо.

Даже несмотря на выпирающие в самых неожиданных местах из земли корни деревьев, идти вдоль реки мне нравилось. От воды веяло прохладой, кроны над головами давали тень. Нагретый солнцем воздух пах соснами, в небе и над рекой с криками летали ласточки-береговушки. Ромэр, идущий впереди, вполголоса пел песенку на ардангском. В песенке четыре приятеля отправились в поход, но заблудились в чаще. Потому что один из них уверял, что знает дорогу, второй спорил с ним и предлагал ориентироваться по солнцу. Третий спорил с первыми двумя и доказывал, что правильней всего идти по звериным следам, а четвертый просто хотел вернуться домой к жене. В самом сердце чащи путники встретили Духа леса. Задавая разные каверзные вопросы, Дух пытался выяснить, стоит или не стоит помогать горе-путешественникам. А я с удовольствием слушала красивый низкий голос Ромэра и изо всех сил старалась не выдать спутнику свое знание его родного языка. Песенка была веселая, и не рассмеяться порой было очень трудно.

Часа через три наш берег стал спускаться к воде, а на другой стороне и вовсе перешел в поля. Поля, поля и пастбища, насколько хватало глаз. Человеческое жилье не виднелось даже на горизонте. Шалаш пастухов, издали похожий на черепаху, я жильем не считала. Вскоре добрались до брода. Мы спустились к самой реке, кони, тоже уставшие после долгого перехода, рвались к воде.

— Отпусти, — улыбаясь, разрешил арданг, хлопнув своего коня по угольно-черному боку. — Поостерегутся в незнакомую речку лезть.

Мой опыт общения с лошадьми ограничивался прогулками по парку и редкими принудительными выездами на охоту. Так что я поверила Ромэру и тоже отпустила своего коня. Арданг был прав. И его черный, и мой гнедой осторожно зашли в воду лишь по колено и, согнув точеные шеи, наклонились пить. Ромэр взял длинную палку и, сняв обувь и оружие, закатал повыше штанины и вошел в реку. Прощупывая перед собой дно, он добрел до противоположного берега. Местами вода доходила ардангу чуть выше, чем до пояса, но я надеялась, что такая глубина не будет проблемой для коней. Конечно, знала, что лошади умеют плавать, но это не успокаивало. Напротив, даже усиливало страх перед этими животными.

Возвращаясь, Ромэр с головой окунулся в воду, а через минуту вынырнул в совершенно другом месте, гораздо выше по течению. Повернувшись на спину, он раскинул руки и позволил реке нести себя. Вспомнился солнечный день в окрестностях Пелиока, шум моря, крики чаек, как я в далеком детстве тоже так покачивалась на волнах. Казалось, море обнимает бережно и ласково, что ничего плохого случиться не может. Что зря беспокоится кормилица, держащая меня за руку, и зря мама велит выйти на берег. Мне так нравилось это ощущение, теплая вода, мягкие солнечные лучи, так не хотелось выходить, что послушалась только, когда позвал отец. Может быть, из-за этого воспоминания показалось, что Ромэр встал нехотя и побрел к берегу, проведя по лицу ладонями, чтобы отбросить мокрые пряди. И, может быть, поэтому предложение арданга не удивило.

— Нэйла, давай переночуем тут? — сказал Ромэр, подходя ближе.

Наверное, нужно было вспомнить о возможной погоне, о том, что день пути мы уже потеряли. Что нам предстояло еще добраться до Челна, а потом и до Пелиока, а потом бежать дальше… Наверное, стоило вспомнить об этом. Но мне было так хорошо тогда. Невыразимо спокойно и легко рядом с Ромэром. Хотелось удержать, остановить эти часы. Навсегда запомнить тихую реку, маслянисто пахнущий хвоей лес, ласточек, шуршание ветра в камышах. Мне был дорог этот день, и я, забыв обо всех тревогах, ответила: «Давай». Ромэр улыбнулся тепло и радостно, а на мгновение подумалось, что он совсем не так стремился в Арданг, как я привыкла считать.

Я готовила еду и, помешивая кашу, наблюдала за Ромэром, решившим выкупать коней. Движения арданга, стоящего по пояс в воде, были уверенными, сильными, но в тоже время в чем-то нежными. Вспомнился Брэм, как он заботился о своем коне. Отчим предъявлял в отношении лошадей странные на первый взгляд требования к будущему королю, но, выслушав раз объяснения регента, я была вынуждена с ним согласиться. «Ты должен сам уметь ухаживать за своим конем», — повторял Стратег. — «Чистить, кормить, мыть, осматривать копыта. Он должен тебе доверять, чтобы ты мог довериться ему. В походе и в сражении конь — твой самый верный друг». Изредка отчим добавлял: «Лошади всегда честней, чем люди». Я часто видела, как Брэм ухаживает за своим конем. Движения брата были почти такими же. Но чем дольше смотрела на Ромэра, тем явственней ощущала это «почти». Наблюдая за Брэмом, я чувствовала, что передо мной подросток. Эту разницу трудно объяснить, но каждый жест, каждое движение арданга были… мужскими.

Животным водные процедуры нравились. Черный ласково потянулся к хозяину и, пофыркивая, взъерошил ему волосы мягкими губами. Вид у коня при этом был чрезвычайно довольный. Любовно погладив черного по морде, Ромэр рассмеялся. Какой все же у него красивый, теплый смех.

Вскоре обед был готов, Ромэр вывел коней из реки и, стреножив, отпустил бродить по берегу. Поев, арданг лег на траву, заложив руки за голову, подставив лицо вечернему солнцу. Я села рядом, глядя на речку, на поля, стрекозу, безбоязненно севшую на травинку в зубах спутника.

— Нэйла, выкупайся тоже, — сонно прикрыв глаза, предложил Ромэр и как-то поспешно добавил: — Честное слово, не буду смотреть.

Я усмехнулась и покачала головой. Неужели он считал, мне хоть на мгновение могла прийти в голову мысль, что он будет подсматривать?

Предложение было заманчивым. Еще подумала, что, пожалуй, стоило бы постирать вещи. Вынув из сумок грязную одежду, взяла мыло и, сбросив сапоги, спустилась к речке. Вода была кристально прозрачная и теплая, течение ощущалось, но не сильно. Намочив и намылив все вещи, положила их на траву и ушла купаться. Плавать в платье, как и предполагала, оказалось очень неудобно, хорошо, что река была в этом месте неглубокая. Намокшая одежда стесняла движения, тянула на дно. Пришлось встать и выйти на берег. Прополоскав вещи, вернулась к ардангу, прикидывая, куда бы разложить одежду на просушку.

Ромэр, кажется, задремал, разморенный солнцем, потому что резко вскочил, когда я подошла. Но жесткость во взгляде мгновенно исчезла, арданг улыбнулся и сказал, что тоже пойдет купаться. Я кивнула и, развешивая одежду на раскидистом кусте, мельком поглядывала на спутника. Ромэр уплыл вверх по течению довольно далеко, за поворот. Воспользовавшись этим, я сняла насквозь мокрые платье и блузу, надела сухую одежду. Купаться больше не хотелось, хоть солнце еще не село, становилось прохладно для купаний. Я расстилала одеяла, когда вернулся Ромэр. С его одежды стекала вода, а в мокрых волосах блестели крупные капли, но улыбающийся спутник показался счастливым и странно родным.

— Это тебе, о, прекрасная дева, — арданг склонился в поклоне, преподнося мне три кувшинки.

Красивые крупные снежно-белые цветы с яркой желтой серединкой. Поблагодарив, я приняла подарок. И, оставив Ромэра переодеваться в сухое, ушла ближе к реке. Села на травянистый берег и задумалась, в полной растерянности и совершенном смущении глядя на цветы. Почему кувшинки? Почему именно они? Почему три? Почему?

Я все повторяла себе, что в Арданге, наверняка, другие легенды, а наших Ромэр просто не знает. Ведь если бы знал, не стал бы дарить мне кувшинки. Ромэр не знает, что они символизируют, это единственное объяснение подарку. Для него это просто цветы. Он хотел меня порадовать. Думаю, попадись ему кубышки или лебединый цветок, он подарил бы их…

Забавное у судьбы чувство юмора… А ведь когда-то я мечтала, что мне от чистого сердца, не из корыстных побуждений преподнесут три белые кувшинки. Небо… Мечта сбылась. И осуществил ее человек, не догадывающийся о значении подарка, не знающий легенду. Старое и по-своему красивое сказание о Крамене и Марике. Нет-нет, Ромэр не мог его знать… Даже в Шаролезе мало кто помнил легенду-основу брачного обряда. Я знала от кормилицы, непревзойденной рассказчицы…

Закрыв глаза, чтобы не смотреть на смущающие цветы, вспомнила кормилицу, как мы сидели зимними вечерами у камина, как она рассказывала разные истории. Легенда о Крамене и Марике была одной из моих любимых. Кормилица, чей тихий голос я словно наяву услышала, всегда начинала истории одинаково: очень давно, когда горы были молодыми…

…повадился страшный и свирепый лесной зверь нападать на деревни, пожирать людей. Хитрый был зверь, коварный. Стороной обходил ловушки и силки, одним ударом лапы мог перебить хребет лошади, и пожрал всех, кто пытался его одолеть. Вызвался рыцарь Крамен помочь людям, убить чудовище. Несколько дней и ночей искал рыцарь логово зверя, а найдя, сразился с бестией и победил ее. Но страшный зверь ранил благородного рыцаря в схватке. И, если бы не верный конь, вынесший Крамена из чащи, умер бы герой от ран рядом с поверженным чудовищем. В том городе, куда конь отнес рыцаря, жила прекрасная Марика, дочь хозяина тех земель и врачевательница. Она выходила Крамена, а в знак искренней благодарности рыцарь преподнес деве белую кувшинку.

В те времена было принято устраивать турниры и выдавать дочь за победителя. Отец Марики не стал исключением и так же сделал руку дочери наградой сильнейшему. Сразив всех соперников, благородный рыцарь Крамен, всем сердцем полюбивший прекрасную врачевательницу, мог по праву победителя получить в жену любимую женщину. Но он видел, что добродетельная Марика не любит его. А потому подарил деве вторую кувшинку. В знак чистоты своих помыслов и в знак того, что Марика свободна в выборе супруга.

Крамен остался жить в том городе, где жила возлюбленная, ибо расставание с ней было для него немыслимым. Испросив разрешения девы, Крамен часто навещал ее, а пораженная благородным поступком победителя Марика и сама была рада общению. Вскоре у рыцаря появилась надежда, что его чувство взаимно. Он не обманулся. И когда Марика согласилась стать его женой по зову сердца, а не по принуждению, Крамен подарил деве третью кувшинку в знак нерушимой вечной любви…

От этой легенды пошла традиция дарить на обручение три белые кувшинки, объединяя три дара в один символ искренней любви. Конечно, осенью или зимой раздобыть живые цветы трудно, но на помощь пришла смекалка. Появились вышитые изображения и картины трех сплетающихся стеблями кувшинок. Иногда такие цветы стоили состояние, потому что были расшиты золотыми и серебряными нитями, например. Удивительно, но факт. При такой популярности кувшинок о сказании почти забыли. Но откуда Ромэру было знать эту легенду? Он не мог о ней знать… Не мог и все! И волноваться нет причины.

Да, все же способность к самовнушению — одна из отличительных особенностей моего характера. Очень помогает в жизни, кстати. Именно благодаря этой способности, удалось успокоиться, найти всему рациональное объяснение и побороть смущение. Когда подошел Ромэр и сел рядом, я уже была уверена, что о значении своего подарка для меня он даже не подозревает.

Это был очень приятный вечер, кажется, я многие месяцы, а то и годы не получала такого удовольствия от общения с другим человеком. Хотя болтали мы о совершеннейших пустяках. О погоде, о том, как Ромэр ловил рыбу в реке у замка, о птицах. Арданг многих различал по голосам и очень похоже подражал трелям. Потом Ромэр нерешительно, словно не знал, как я к этому отнесусь, предложил научить меня нескольким фразам по-ардангски. Я согласилась и к явному удовольствию Ромэра довольно быстро «выучила» самые простые приветствия и узнала разницу в обращениях к женщинам и мужчинам разных возрастов и положения. Ромэру были очень приятны и моя готовность учиться, и то, что я вскоре лишь с небольшими заминками и редкими ошибками отвечала на вопросы. Наверное, тогда нужно было сказать, что мои знания его родного языка давно идут дальше, чем «Добрый день» и «До встречи». Но Ромэр так искренне радовался, а мне было так приятно видеть его улыбку, что правду не сказала. В конце нашего урока арданг спел детскую песенку о приветствиях. Забавно было слушать, как низкий мягкий голос Ромэра превращает простенькую мелодию в удивительно красивую балладу. Когда арданг закончил петь, я закрепила травинкой венок, который плела все это время, и, встав на колени, хотела подарить его Ромэру.

Улыбка с лица спутника стерлась, веселость исчезла. Выражение его глаз было странным, — недоумение, пугающий отголосок былой боли, неверие. Я, не понимая, что могло вызвать такую реакцию, глянула на венок из желтых одуванчиков, в центр которого вплела одну кувшинку, снова на арданга. В его взгляде появилась решимость, Ромэр выпрямился, расправил плечи и склонил передо мной голову. Я надела на него венок, хотя, учитывая внезапную торжественность момента, так и хотелось сказать «возложила венец».

Когда Ромэр поднял голову, я в который раз поразилась внутренней силе этого человека, стойкости, несгибаемой воле, величию. Подумала, что если Ардангу суждено было когда-нибудь иметь короля, то стать им мог только Ромэр из рода Тарлан. А еще мелькнула непростительная для принцессы Шаролеза мысль. Я почти желала, чтобы Ромэр поднял восстание и завоевал независимость для своей страны. В конце концов, я была уверена, что если бы не предательство, у Ромэра в тот раз все бы получилось.

Неожиданно возникшую неловкость нарушил сам арданг, заведя разговор о приземленном. О конях и ужине. Торжественность потерялась в хлопотах, чему я лично только обрадовалась. Казалось, Ромэр тоже.

Вечером снова сидели на берегу и почти не разговаривали. Кроваво-красный диск солнца опускался все ниже, коснулся далекого горизонта. Я пыталась не думать об отчиме, о колдуне, о грядущих трудностях, о погоне, о Верее… Нельзя было позволить грустным мыслям испортить такой замечательный день. Покосилась на Ромэра, осторожно положившего венок на колено. Не знаю, о чем задумался арданг, глядящий на медленно увядающие цветы, но его мысли явно не были счастливыми.

— Ромэр, — окликнула я тихо. Он повернулся ко мне. Как же не люблю, когда он так на меня смотрит, словно еще мгновение назад и не вспоминал о моем существовании. Но я подавила это вдруг появившееся раздражение и мягко сказала:

— Солнце садится.

Он улыбнулся и кивнул. Солнце постепенно скрылось за горизонтом. Небо тускнело, блекли краски. Темнота, надвигающаяся с востока, одну за другой зажигала на небосводе звезды. Над рекой поднимался туман.

— Смотри, видишь, там, над тем деревом звезду? — арданг указал на высокую ель. — Это Кавви, звезда путешественников. Она в любое время года на севере. И появляется на небосклоне первой. А правее видишь две звездочки рядышком? Это Лав и Тиммо. У нас говорят, что Кавви — охотник, а Лав и Тиммо — его собаки. Они весной и осенью отбегают от хозяина, но летом и зимой всегда возвращаются. А что рассказывают у вас?

— Я знаю только созвездие Лебедя, — честно призналась я. — На этом мои познания заканчиваются.

— Если хочешь, могу рассказать немного и о других? — предложил Ромэр и поспешно, словно опасаясь, что его слова не вызовут интереса, добавил. — Некоторые истории очень красивые.

— Буду признательна и послушаю с удовольствием, — заверила я, замечая в сгущающихся сумерках улыбку Ромэра.

Боже мой, как мало и одновременно как много нужно человеку для счастья… Я лежала рядом с Ромэром на траве, смотрела в густую черноту неба. Следуя описаниям арданга, мысленно соединяла звезды линиями, преображая точки в рисунки животных и цветов. Тихий голос спутника, шелест камыша, едва слышный плеск воды у берега, переливы далекой соловьиной песни… Я не заметила, как заснула. Помню только, как Ромэр укладывал меня на постель и укрывал одеялом.

— Спокойной ночи, — шепнул он по-ардангски и бережно, даже нежно погладил меня по голове.

Значительно позже я поняла, что это умиротворение, чувство правильности происходящего, тепло, с которым относилась к Ромэру, желание если не остановить утекающие сквозь пальцы минуты, то хоть навсегда удержать их в памяти, назывались счастьем…

16

Весь день мы ехали через поля на запад, в Арданг. Ромэр был молчалив и сосредоточен. Если раньше я видела его радость в ожидании встречи с дядей, то теперь спутник временами казался даже мрачным. Меня эта перемена настроения не удивляла. Еще с утра, когда седлали коней, Ромэр попросил рассказать все, что знаю о состоянии дел в Арданге, и, по-моему, не поверил моей неосведомленности. Решил, отнекиваюсь, не желая его расстраивать. А я так хотела, чтобы Ромэр верил мне, и потому, мысленно укоряя себя за каждое продиктованное этим желанием слово, начала оправдываться. Кажется, добилась, как всегда в таких случаях, обратного результата. Ромэр, затянувший подпругу своего коня, смотрел на меня с недоумением, вопросительно приподняв брови. Я прикусила язык, через силу улыбнулась и, отвернувшись от арданга, занялась своими делами. Злилась на себя ужасно. Когда уже, наконец, повзрослею и научусь всегда, даже в общении с Ромэром, контролировать эмоции и слова? Закрепив сумку на луке седла, взяла коня под уздцы и подвела к бревну, которое хотела использовать как подножку. Пока примерялась к стремени, подошел Ромэр. Он, взявшись за седло, придержал коня, подал мне руку для опоры. Я, не глядя в его сторону, приняла предложенную помощь. Когда в его ладони оказалась моя, арданг впервые за прошедшие полчаса заговорил, а в голосе я услышала искреннее раскаяние:

— Прости меня.

Я от удивления растеряла все слова, даже не могла спросить, за что он просит прощения. Единственное, на что меня хватило, — сообразила шагнуть на землю с бревна, чтобы не смотреть на Ромэра сверху вниз. Арданга этот шаг явно смутил. Я так и не поняла, чем. Ромэр коротко выдохнул и повторил:

— Прости меня. Я отвык от общения, отвык разговаривать с живым человеком, — он горько и в тоже время виновато усмехнулся. — Часто говорю не то, что следует, не так, как следует, но при этом не говорю того, что должен. И не всегда могу показать то доверие, которое испытываю к тебе. И этим невольно вынуждаю оправдываться.

— Все в порядке, тебе не стоит извиняться… Я все понимаю, — попробовала заверить я, чувствуя, как полыхают румянцем смущения щеки. Ромэр сжал мою ладонь в своих и, качнув головой, прервал мои робкие попытки оправдать его.

— Наверняка, тебе говорили это сотни раз. Ты удивительная девушка, Нэйла. Я еще не встречал подобных тебе.

Мне было так неловко под этим проницательным и изумленным взглядом серо-голубых глаз, что я неожиданно для себя ответила знакомыми с детства словами кормилицы:

— Какие твои годы?

Ромэр с секунду рассматривал меня, а потом рассмеялся. Низкий, красивый, теплый смех с искорками радости… Смеясь вместе с ардангом, вдруг подумала, что всего недели через две мы расстанемся в Пелиоке, и я больше никогда не услышу смех Ромэра. Эта мысль оказалась неожиданно печальной и странно болезненной. Надо же, не ожидала, что за неполные три месяца так привяжусь к нему, так привыкну к его обществу…

Дорога была пустынная и пыльная, нещадно палило солнце, а спрятаться в тень было негде. Поэтому, когда ближе к полудню мы добрались до деревни, на несколько часов остановились у колодца пересидеть жару. Ехать дальше, когда от солнца кружилась голова, а перед глазами плавали цветные пятна, было невозможно в любом случае. Конечно, мы опасались погони. И я благодарила небо за то, что ни в пути, ни в деревне мы ничего подозрительного не заметили.

Деревня была маленькая, не больше двух десятков домов. Из-за заборов на нас лениво погавкивали собаки. Кроме них интереса к нам никто не проявил. В центре поселения находилась небольшая площадь. Колодец-журавль с выложенной камнями отмосткой, деревянный навес, увитый плющом, коновязь и выдолбленное бревно — поилка для лошадей. Ромэр помог мне спешиться, велел зайти в тень, а сам подошел к колодцу и, набрав ведро воды, вылил в деревянное корыто для коней. Не знаю, почему мне так запала в душу эта картина. Высокий, широкоплечий молодой мужчина, смахнувший со лба прилипшую прядь темно-русых, словно ржаных волос. Искрящаяся на солнце студеная вода, льющаяся из громоздкого деревянного ведра в корыто. Казалось, он не воду льет, а рассыпает бриллианты. Ромэр поднял глаза, заметил мой взгляд. Я почему-то смутилась и отвернулась, сделав вид, что вовсе не наблюдаю за ардангом, а лишь достаю из сумки хлеб и копченое мясо на полдник.

Перекусили, сидя на лавочке под навесом. Ромэр достал еще немного воды из колодца и, намочив полотенце, предложил мне положить его на шею. Жару сразу стало легче переносить, головная боль отступила. Разговор, будто разморенный солнцем, крутился вокруг предстоящей дороги медленно и как-то вязко. Поэтому удивилась, когда Ромэр ласково, но настойчиво несколько раз позвал меня по имени. Оказалось, что заснула у него на плече и проспала так довольно долго, пару часов. Было неловко ужасно, но арданг моего смущения не замечал. А когда попробовала извиниться, обезоруживающе улыбнулся и отрицательно качнул головой, прерывая меня.

После полудня было, к счастью, уже не так жарко, — с севера натянуло облака. По моим представлениям мы должны были пересечь границу Арданга уже вечером того дня или рано утром следующего. Но в любом случае я надеялась добраться в тот день до городка Солом, стоящего в тридцати верстах от границы с Ардангом по западной дороге. Поэтому в деревушках не задерживались. Только докупили немного продуктов. Кое-где на нас поглядывали настороженно, даже в некоторой степени подозрительно. Ромэра косые взгляды совершенно не смущали. Только его улыбка становилась более открытой и располагающей. Мы старательно делали вид, что все в порядке. Поэтому не торопились, не гнали коней. Хоть и потеряли два дня пути, пробираясь через лес и путая следы. Время, об утрате которого, несмотря на возросший риск быть пойманными, я нисколько не жалела. Кажется, Ромэр тоже, хотя по его непроницаемому лицу сложно было что-либо понять. Спутник великолепно владел собой, но я все же чувствовала его растущее напряжение. И могла только радоваться тому, что ответ на хотя бы один вопрос мы знали. Дядя Ромэра, Клод из рода Аквиль, был жив, мы не зря ехали в Челна. Но пара десятков других вопросов о состоянии дел в Арданге оставалась без ответов. Я не лукавила, когда не стала рассказывать Ромэру новости о его стране. Я их не знала. И тогда, с каждым шагом лошади приближаясь к границе новой провинции Шаролеза, пыталась вспомнить, почему даже не удивлялась тому, что Арданг редко, крайне редко упоминался в беседах, на заседаниях Совета. Не могла припомнить ни одного постановления по этой провинции за последние три года точно. Наверняка, причина какая-то была, но необъяснимым образом она ускользнула от моего внимания.

— Нэйла, — серьезно спросил Ромэр, когда мы выехали из очередной деревни. — Что ты будешь делать, когда окажешься в Пелиоке?

Этот вопрос, отвлекший от мыслей об Арданге, меня удивил. Почему-то думала, что мое будущее Ромэра не интересует, не может интересовать. И была рада своей ошибке.

— Уеду в Верей, — просто ответила я.

— Почему туда?

— Я знаю верейский, мне будет проще там устроиться, чем в совершенно чужой стране, — пожав плечами, пояснила я. — Это государство активно торгует с Шаролезом, значит, будет много возможностей применить знания родного языка. И, насколько мне известно, Стратег пока не собирался завоевывать Верей.

— Что ж, это хорошие аргументы, — кивнул Ромэр. — Смотрю, ты и здесь многое продумала. Признаться честно, не ожидал от тебя иного. Но я все равно не согласен с твоим решением ехать в Пелиок. В Верей можно попасть по суше через Путь Ветра, проход между линией берега и Хребтом. Или же сесть на корабль в любом из четырех крупных портов Арданга.

Конечно, он был во многом прав.

— Надеялась на помощь молочного брата, — призналась я. — Денежную помощь и защиту. Хоть на время.

Ромэр чуть улыбнулся, приподняв вопросительно бровь:

— Ты же знаешь, что это наивно. Не так ли?

Я вздохнула:

— Знаю.

— И опасно, — продолжил арданг. — Тебя могут выдать. А если даже повезет, и о тебе не сообщат в Ольфенбах, то именно в Пелиоке тебя наверняка будут ждать люди Стратега. И ты это понимаешь не хуже меня.

Я снова вздохнула и признала:

— Понимаю.

— Что будем делать?

«Будем»… От этого слова стало тепло и в то же время грустно, ведь будущее Ромэра было так же неопределенно, как мое собственное.

— Не знаю… Не знаю, Ромэр.

Видно, в моем голосе проявилось больше растерянности и отчаяния, чем я хотела бы показать. Потому что спутник посчитал необходимым меня утешить:

— Не расстраивайся. Если ты знаешь, куда хочешь попасть, то способ доставить тебя туда мы найдем.

— Спасибо, — улыбнувшись, искренне поблагодарила я, безоговорочно поверив словам арданга.

Глядя в его участливые, теплые глаза, вдруг подумала, что мы ничего друг другу ни разу не обещали. Я действовала, как должна была, и он подчинялся кодексу чести, своему собственному чувству долга. Я была уверена в спутнике, он мог полностью положиться на меня. Думаю, обещаниями и клятвами, некоторое пренебрежение к которым уже успела перенять от Ромэра, мы бы все испортили. Возможно, это странно, но у меня ни с кем прежде не было такого взаимного доверия…

Вечером добрались до Солома. Этот город, расположившийся в нескольких верстах от границы, был перевалочным пунктом для многих торговцев. И, следовательно, процветал. Но в тот день у меня не получалось радоваться за благополучие своего же города, своих же людей. Мне Солом показался ловушкой, зазывно приоткрытой мышеловкой, вот-вот готовой захлопнуться. Может, виной тому были высокие крепостные стены из темного камня или аккуратные, укрытые нарядными красными черепичными крышами сторожевые башни с бдительными лучниками. Возможно, непропорционально низкие кованые ворота с изображениями грозных воинов в боевом облачении. Даже стоя рядом с приоткрытыми створками, хотелось пригнуть голову. Но, думаю, больше всего возникновению этого ощущения капкана способствовал хмурый рослый стражник. Он задавал слишком много вопросов и, прищурившись, слушал дружелюбную болтовню Ромэра так, словно хотел попробовать этот мнимый золотой на зуб, но пока не решался открыто обвинить арданга в распространении фальшивых денег. Ромэр же делал вид, что пристрастный допрос — лишь нормальное и привычное проявление здорового человеческого любопытства.

Когда мы все же вошли в город, предварительно выяснив у стражника, где можно снять комнату, Ромэр привлек меня к себе, по-хозяйски положив руку на пояс. Наклонился к уху и, немного взъерошив волосы лицом, шепнул:

— Не отстраняйся. За нами следят.

И поцеловал в висок.

Я тихо рассмеялась, делая вид, что он не предупредил меня, а сказал какой-то комплимент, и в свою очередь обняла «мужа» за талию, прижалась к нему. Сердце трепетало в груди, чтобы унять дрожь сильнее вцепилась в повод. Пальцами левой руки зацепила кинжал, прикрепленный к поясу арданга. Близость к оружию растревожила меня еще больше. Наверное, клинки так навсегда и останутся для меня не защитой, а источником опасности. Арданг, видимо, чувствуя мое волнение, склонил голову, поцеловал меня в лоб и спросил:

— Устала, родная?

Я кивнула.

— Потерпи еще немножко, уже почти пришли, — проворковал Ромэр.

Я сделала глубокий вдох и, стараясь успокоиться, прислонилась головой к его плечу. Он чуть крепче прижал меня к себе. Спокойствие… рядом с Ромэром я в безопасности. Эта мысль не была новой, я и прежде чувствовала его заботу. Но в тот момент чувство защищенности было таким сильным, что мне захотелось остановиться, обнять Ромэра обеими руками, забыть обо всем. Снова почувствовать, как он одной ладонью ласково и успокаивающе прижимает мою голову к своей груди. Жаль, что почти никогда нельзя делать то, что хочется.

Таверна «Пивная бочка» была, разумеется, не тем заведением, которое порекомендовал нам хмурый стражник. Когда мы заводили коней во двор, я заметила еще одного стражника. Пожилой мужчина с длинными черными усами стоял, привалившись к стене дома, и с ленцой поглядывал в нашу сторону. Словно был на посту, а мы всего лишь являлись единственным развлечением в этом скучном городе. В подтверждение этой позиции стражник, заметив мой взгляд, кивнул как старой знакомой. Заплатив хозяйскому сыну за уход за животными, «муж» обнял меня и отвел в таверну.

В небольшом помещении было дымно и смрадно. Хозяин, высокий крепкий мужик средних лет, без лишних вопросов выдал ключ от комнаты. Но, к сожалению, категорически запретил отнести еду туда. Поэтому пришлось устроиться за единственным свободным столом в углу прокуренного зала. Со всех сторон нас окружали местные пьяницы, курившие какой-то невыразимо едкий табак и пившие пиво кружку за кружкой. Я старалась слиться со стенкой и притвориться, что ничего не вижу и не слышу, надеясь так избежать общения с мужиками. Хорошо, что они были заняты своими разговорами и обращали на нас внимания не больше, чем на хозяйскую кошку, нагло шныряющую по столам.

Удивительно, но у всех пьяных мужиков, которых мне «посчастливилось» повидать за время путешествия, наблюдалась одна общая черта. Их после пары другой кружек пива тянуло на разговоры о государственных делах и взаимоотношениях между провинциями. Наверное, этому есть логичное, разумное объяснение. Но я его пока не нашла.

В тот вечер речь шла о ближайшем соседе — Арданге. И мне в голову не приходило предложить спутнику уйти из зала, не слушать все это. Честно говоря, старалась на Ромэра не смотреть и благодарила небеса за то, что посетителям таверны нет до нас никакого дела. Потому что Ромэр мог сохранять в течение полутора часов непроницаемо спокойное выражение лица, но меня это кажущееся безразличие не обманывало. Ромэр был в ярости. И мне трудно его винить.

Арданг, родная страна, сердце Ромэра, после второй войны потерял все. Даже собственное название. Не удивительно, что я не могла вспомнить никаких разговоров об Арданге. Провинция, в которую превратился Арданг, называлась Лианда. Лицо Ромэра потемнело, когда он услышал это слово. Я заметила, как спутник стиснул зубы, как вцепился в край стола левой рукой. Так, что пальцы побелели. Рядом с Ромэром страшно было находиться, в таком он был гневе. Я не знала, чем именно его так разозлило название, и не думала, что хочу услышать объяснения. Но еще хуже было то, что разговоры пьяных горожан, в отличие от слов Дор-Марвэна, отражали действительность.

Лианда, которую я никогда не связывала с Ардангом, чаще всего упоминалась в связи с недоимкой налогов. Еще отчим часто посылал туда толковых дворян и представителей гильдий на разнообразные должности. Мэр, начальник стражи, городской казначей, судья… Так же в Лианду нередко отправляли военные отряды. Мне и Брэму, ставящему свою подпись рядом с росчерком регента, говорили, что в помощь стражникам, а так же, чтобы молодые солдаты почувствовали походную жизнь. Мне, как ни стыдно в этом сознаваться, было не до государственных дел, а Брэм безоговорочно и слепо верил отчиму. А на деле войска посылались для подавления очагов восстания.

В Арданге было неспокойно. Народ не смирился с владычеством Шаролеза. Страна походила на медленно кипящий котел ярости. То тут, то там поднимались со дна и лопались на поверхности, разбрызгивая горячую ненависть, пузыри гнева. Где-то нападали на сборщиков податей, где-то сжигали дома, где-то грабили дома ставленников Стратега, где-то вешали смутьянов, где-то врывались в тюрьмы, где-то уводили из деревень весь скот… Этому котлу не хватало лишь самой малости огня, чтобы превратить вяло бурлящую воду в бьющий ключом кипяток. Судя по выражению глаз и лица Ромэра, у него этого огня было с лихвой. И тогда я была всем сердцем на стороне Ромэра, позволив себе быть живой эмоциональной женщиной, а не принцессой Шаролеза. В конце концов, не будучи королевой, я имела право на свои собственные чувства, не скованные узами короны и долга, который она олицетворяла.

Арданг для меня никогда не был просто территорией, землей. Никакой город, никакая провинция не была. Готова признавать, что мыслила не так, как большинство дворян, возможно, даже не по-королевски, но для меня страна всегда означала людей и их заботы. Поэтому, слушая, слова горожан о произволе ставленников Дор-Марвэна, в красках представляла, как арданги выживали, а не жили. И понимала, что ненавидела отчима недостаточно. А, краем глаза наблюдая за Ромэром, осознавала, что вижу лишь отблески бури, бушующей в его душе. По всему, он тоже не по-королевски относился к родине. Вот уж не думала, что и эта довольно редкая черта у нас общая.

Не знаю, как государство осознавал отец. Я была слишком мала для важных разговоров, когда его не стало. Но, судя по тому, что он начал войну с Ардангом, отношение короля совпадало с политикой регента. Но не с маминой и не с моей. Именно мама научила меня видеть за цифрами и отчетами о товарах и пошлинах людей. Это мало кто умел делать. За последние годы дворяне с подобными убеждениями встретились мне лишь дважды. Баронесса Лирон, пользовавшаяся репутацией самой сентиментально-восторженной придворной дамы, именно из-за этой особенности предложила помочь приюту. Вторым дворянином был маркиз Леску. Он сказал как-то на заседании Совета, что в неурожайный год было бы справедливо вдвое уменьшить налоги. Это предложение собравшиеся, в том числе и отчим, встретили таким искренним молчаливым недоумением, словно маркиз сказал непристойность. Но, учитывая его происхождение, они не могли поверить ушам. Помнится, маркиз смутился и больше никогда за два года, что я присутствовала на заседаниях Совета, не вернулся к этой теме. Больше о людях за цифрами не думал, кажется, никто. Поэтому удивилась, когда неожиданно для себя почувствовала в Ромэре такое же отношение к земле, которому меня научила мама.

Мама… Сейчас, оглядываясь назад, я понимала, какой удивительной женщиной была королева Мильда. И это я говорила совершенно объективно. Королева… Именно с большой буквы. Второй такой правительницы история не знала. Одна из красивейших женщин своего времени, княжна Алонская, чей союз с Орисном Первым стал одним из немногочисленных королевских браков по любви. Добродетельная дева с незапятнанной репутацией, любящая мать, справедливая королева, правившая страной почти восемь лет. С начала ардангской компании до подавления восстания Дор-Марвэном. Она руководила так, что Шаролез практически не ощутил на своей экономике захватническую кровопролитную войну, длившуюся в общей сложности более семи лет. Я не понимала, почему она с такой готовностью отдала власть в руки Дор-Марвэна. Думала, что мама просто устала от этого постоянного гнета обязанностей. А корона — это ужасная, ежеминутная ответственность. Когда во время болезни мамы часть обязанностей легла на мои плечи, я прочувствовала значительную долю этого груза. Мама говорила, что я справлялась хорошо, даже замечательно. Но тогда, приобретя ответственность и заботы, я лишилась права на свои чувства, на проявления слабости. Тогда, в той ситуации мне было тяжело. Очень.

Мама многому меня научила. И часто повторяла: «Королева должна быть милосердна к слабым, строга с виновными. Порой может позволить себе жестокость к врагам, а иногда и к союзникам. Королева не имеет права жить с закрытыми глазами. Обязана уметь хорошо считать. Она должна пользоваться этим умением и прочими. Всегда. На благо Короны. Потому, что Корона — это страна, это народ». Когда я была маленькой, полного смысла фразы не понимала. Со временем, когда мама учила меня просчитывать средства, поступающие в казну, деньги, уходящие из казны, и соразмерность затрат, я осознала важность математики и контроля за действиями даже доверенных придворных.

Но смысл последней части наставления поняла значительно позже. Когда оказалось, что благо семьи и благо Короны — это совершенно разные понятия. Мамин кузен, являвшийся одновременно единственным мужчиной-родственником отца, пусть и каким-то дальним, попытался захватить власть. Нет, он не оспаривал право Брэма или Лэра на трон, он пытался свергнуть маму. И даже я в свои неполные тринадцать понимала, что братья обречены, если регентом станет герцог Мират Ралийский. Маме, когда заговор вскрылся, пришлось казнить трех основных зачинщиков. Людей, которых знала всю жизнь, которых привыкла считать друзьями и родственниками. Людей, которых рассматривала, как опору. Во имя предотвращения раскола дворянства на два противоборствующих лагеря. Во имя недопущения стычек внутри Шаролеза, в то время уже ведущего одну войну, с Ардангом. Во имя благополучия государства. Во имя Короны.

Как бы я ни относилась к Дор-Марвэну, должна была признать, что он тоже действовал всегда и исключительно в интересах страны, а, следовательно, Короны. Короны, право Брэма на которую он никогда не оспаривал. Разумеется, можно было наивно говорить, что Стратег если не любил Брэма, то очень хорошо к нему относился. Но мой прагматичный цинизм утверждал, что плохие отношения с братом регенту, безусловно надеющемуся впоследствии стать советником молодого короля, крайне невыгодны. Равно как и смерть несовершеннолетнего Брэма. Ведь если брат «случайно» умрет до наступления совершеннолетия, то начнется дележ власти, поиск нового короля.

Существовала вероятность, что правителем в таком случае мог стать отчим. Но крайне малая. Его род пару столетий назад обеднел и утратил титул. Отец, в качестве награды за успехи во время ардангской компании, восстановил графский титул Дор-Марвэна. Но, видимо, возвращенные привилегии недорого стоили в глазах родовитых семей. Я замечала, что многие так ни разу и не обратились к отчиму «Ваше сиятельство», предпочитая называть Дор-Марвэн «господин регент» либо «Стратег». Уверена, что отчим замечал такое отношение к себе и не рассчитывал на поддержку этих фамилий в случае смерти Брэма. Кончено же, Дор-Марвэн хотел и дальше править страной. И именно поэтому я могла за жизнь Брэма не волноваться.

Как правитель отчим устраивал и меня, и дворянство. Его манера правления отличалась от маминой лишь подходом, но не результатом. Он руководил уверенно и прагматично. И, пожалуй, не жестоко… Нет, такое ощущение не возникало. Но тональность обсуждения разных областей Шаролеза и провинций меня всегда удивляла. Создавалось впечатление, что для Дор-Марвэна страна — это поставщик продовольствия, угля, железа, тканей, шерсти. Он правил твердо, требуя от провинций совершенной отдачи, полного подчинения. Государство для него — сложные часы, а любой человек — лишь шестеренка в общем механизме. В чем-то он был прав. Именно этот подход обеспечивал процветание Шаролеза, его устойчивость, надежность верной, обожествляющей своего лидера армии, которой страшились соседи.

Механизм работал хорошо, четко и слаженно. Я, действуя в интересах короны, не хотела его ломать, но и быть послушной куклой в руках отчима не собиралась. Я не считала себя обязанной подчиняться указаниям Дор-Марвэна, а его — в праве их мне давать. Тем более в вопросе моего замужества он действовал не в интересах Короны.

Мои размышления прервал один из мужиков. Он, размахивая руками в такт песне, плеснул в нашу сторону пивом. Не попал ни на меня, ни на Ромэра, но бросился извиняться. Я боялась, что разозленный подслушанным разговором арданг, ответит резкостью. Но Ромэр сдержался, даже ухитрился улыбнуться, заверяя, что ничего страшного не произошло. Обрадованный мужик, радостно икнув, захотел угостить Ромэра пивом. Арданг вежливо отказался. Горожанин не стал настаивать, но пристроился к нам за стол и постарался завести беседу. «Муж» посетовал, что с радостью остался бы, если б не уставшая и засыпающая на ходу «женушка». С этими словами встал, обошел несостоявшегося собеседника и, взяв меня под руку, отвел в комнату.

Когда Ромэр запер за нами дверь и повернулся ко мне, я глянула ему в лицо и с трудом подавила желание отшатнуться. Как же арданг был зол. Ужасно… Каких усилий ему стоило на людях сохранять видимость спокойствия…

— Ромэр, я действительно не знала о переименовании. Даже не связывала Арданг с Лиандой, — зачем-то пробормотала я.

— Верю, — сурово глянув на меня, ответил спутник. — Ты извини, но прошу, не заговаривай со мной хоть пару минут.

Я кивнула и отошла к окну, закрыть ставни. С ними пришлось потрудиться. Рассохшиеся, растрескавшиеся деревянные створки с кокетливыми давно неровными сердечками, выпавшими дощечками и широкими щелями поддаваться не желали. Пока возилась, заметила в темноте улицы мужскую фигуру. Почему-то сразу решила, что тот длинноусый стражник все еще наблюдал за нами. С досадой подумала, что и здесь, в Соломе, получают письма от начальства. Конечно, отчим ищет нас. Но не мог же он объявить, что я сбежала. Это безрассудно, ибо равносильно политическому самоубийству. Потому что у хорошего правителя не сбегают принцессы за пару месяцев до свадьбы. Вообще никогда не сбегают. Сообщить, что меня выкрали, — вот вариант. Но тогда я не понимала, чем гармоничная, милующаяся на улице пара могла вызвать интерес стражников. Ясно же было видно, я действую по своей воле, как и Ромэр. Их внимание к нам казалось странным. Но мысль, что следили не за нами, голову не посещала. Наблюдение очень тревожило. Я даже не догадывалась, что мог сообщить страже в провинциях отчим, какую легенду сочинил ради нашей поимки, а невозможность защититься от излишнего внимания раздражала.

Кое-как заперев ставни, повернулась к Ромэру. Он сидел на краю кровати, скрестив руки на груди, и невидящим взглядом смотрел прямо перед собой. Не зная, как и о чем с ним заговорить, даже шевелиться не решилась. Так и осталась стоять у окна, наблюдая за спутником краем глаза. По ожесточенному, серьезному, но словно окаменевшему лицу понять что-либо было крайне сложно, но чувствовалось, как Ромэр постепенно успокаивался. Через некоторое время арданг повернулся ко мне и тихо сказал:

— Давай ложиться спать.

Я кивнула и, быстро обмывшись и переодевшись за занавеской, легла на кровать, к стенке. Через несколько минут рядом устроился Ромэр. Привычно умостив меч у постели так, чтобы одним движением схватить его в случае необходимости, арданг погасил светильник. Я думала, что крохотная комната погрузиться в кромешную тьму, но на деле сквозь довольно широкие щели между досками двери проникал свет. А я еще удивлялась, почему изголовье кровати было не у окна, а напротив. Так свет из коридора почти не мешал спать. Но, глядя на полосу света, подчеркивающую трещину в штукатурке, не могла заставить себя даже закрыть глаза. О том, чтобы заснуть, речи не было. Ромэр, заложивший одну руку за голову, тоже не спал.

— За нами следят, — шепнула я. Арданг повернулся ко мне, но промолчал, ожидая продолжения. — Видела, когда закрывала ставни.

— Я не удивлен, — бросил Ромэр. — Даже если у них есть твой словесный портрет, то моего описания у них точно нет. Главное, не отступать от легенды. Тогда, будем надеяться, нас просто запомнят, а сообщать не станут.

— Будем надеяться, — откликнулась я.

Пауза. Хотелось бы сказать «заполненная тишиной», но это было не так. Из зала доносились голоса орущих очередную песню мужиков. Нестройные пьяные выкрики трудно было назвать пением. Особенно после того, как мне довелось услышать, как поет Ромэр. Низкий красивый голос, выводящий простую мелодию детской песенки. Улыбнувшись приятному воспоминанию, глянула на спутника. Арданг рассматривал полосу света на стене и, казалось, успокоился, приняв новости о своей стране такими, какими они были. Но я видела, что осознание ни в коем случае не означало смирение. Наверное, именно в тот момент поняла, что будет новое восстание.

Думаю, Ромэр почувствовал мой взгляд, потому что повернулся ко мне и спросил:

— Почему ты не спишь?

— Не могу, — честно призналась я.

— Волнуешься из-за слежки? — предположил он. — Не стоит. Думаю, Стратег решил, тебя украли те же люди, что освободили меня. Так что изначально ищут больше, чем двоих. И, как ты правильно говорила раньше, в стране много темноволосых девушек с зелеными глазами. На замужнюю женщину сегодня обратили внимание только потому, что описание получили на днях. Стража пока бдительна. Появись мы здесь через неделю, нас бы не заметили.

— Надеюсь, ты прав, — вздохнула я.

— Вот и хорошо, — чуть улыбнулся арданг. — Отдыхай.

Почему-то показалось, он хотел от меня отделаться, отгородиться. И это задело, сильно. Неужели непонятно, что пока мы с ним вместе, все проблемы наши, общие? Меня волнуют его планы, то, что его беспокоит. Разве это так сложно понять?

— Ромэр, — приподнявшись на локте, серьезно начала я. — Новое название тебя разозлило. Чем?

Даже в полумраке комнаты я видела удивление спутника. Он, хмурясь, несколько долгих мгновений смотрел на меня, словно не мог поверить в искренность моего интереса.

— В детстве я увлекался языками. Выучил шаролез, верейский. Но больше всего мне нравились древние языки, — заговорил, наконец, Ромэр. — Нравилось находить забытые значения привычных слов. Разгадывать смысл, заложенный в родовых девизах. Очень немногие помнят, что «Арданг» означает «свободное сердце». А Стратег… знал, потому и отнял даже это. И нарек завоеванную землю, — он болезненно поморщился и с усилием заставил себя произнести это название. — Лианда. На старом шаролезе это значит «покорный».

Да, отчим вряд ли когда-нибудь перестанет меня удивлять своей просчитанной в мелочах жестокостью… И в тот момент я, как никогда, желала, чтобы Ромэр поднял восстание. В полумраке глядя на решительного, серьезного арданга, я знала, верила, что у него все получится. О чем Ромэру и сказала. Он посмотрел на меня с таким удивлением, что я смутилась.

— Наверное, когда-нибудь я научусь тебя понимать, — пробормотал Ромэр. — Но каждый раз, когда кажется, что вот он, этот день… ты поражаешь меня снова.

17

Пробуждение было поздним и волнующим во многих смыслах.

— Да обычная пара, — ворвался в мое сновидение тихий голос хозяина «Пивной бочки». — Ниче такого я не заметил.

— Не ссорились вчера? — незнакомый низкий приглушенный мужской голос прозвучал, казалось, у меня над ухом. — Как себя вели?

— Та за столом сидели, ели. Тихие люди. Никаких проблем, — удивленно отвечал хозяин.

Я нехотя открыла глаза. В солнечных лучах, заливающих комнату через дырки в ставнях, с ужасом обнаружила, что во сне не просто прислонилась к ардангу, нет, я пристроила голову ему на грудь и еще обняла для верности! Сгорая от стыда, поняла, что Ромэр тоже обнимает меня одной рукой и, судя по дыханию, не спит.

По звуку приблизившихся шагов поняла, что мужчины встали у двери. Через минуту незнакомый голос с сожалением и некоторой досадой констатировал:

— Да, похоже на обычную пару… Ладно, Ларс, извиняй за вторжение.

— Та че там. Я ж тока рад помочь, — откликнулся очень довольный хозяин. Наверное, ему было приятно, что не ошибся в выводах.

Я, боясь пошевелиться, слушала, как тихо переговариваясь, уходят эти двое. Вскоре, видимо, усевшись в зале, заговорили о завтраке, погоде, больной спине трактирщика и прочих будничных делах. К мужским голосам добавился женский. Я настороженно прислушивалась, не мелькнет ли где упоминание о нас. Но люди разговаривали тихо, до меня доносились лишь обрывки фраз.

Не только попытка услышать чужой разговор была причиной моей неподвижности. Я не знала, не представляла как себя дальше вести. Щеки полыхали. Прикусив губу, сталась совладать с собой и придумать что-нибудь путное, какой-нибудь выход из положения. Хотелось притвориться спящей, чтобы выход из ситуации искал арданг… Но, если хотя бы с собой быть откровенной, мне было неожиданно приятно так проснуться, слышать глухое биение сердца Ромэра, чувствовать тяжесть его руки. От этих непристойных мыслей собственное сердце заколотилось, как у пичужки. Но стыдить себя не было нужды, я и так сходила с ума от смущения.

— Доброе утро, — шепнул Ромэр. — Я знаю, что ты не спишь.

— Доброе утро, — еле слышно ответила я, по-прежнему не зная, что делать дальше.

Он убрал руку, которой обнимал меня, позволив выскользнуть. Я, стараясь не смотреть на «мужа», сдвинулась на свою половину кровати. Арданг приподнялся на локте, бросив взгляд на дверь, убедился в том, что в щели за нами никто не наблюдает, и снова лег, повернувшись ко мне. Я мельком глянула на Ромэра. На его губах играла веселая улыбка, а глаза смеялись. Потупив взор, кажется, покраснела еще больше.

— Не вздумай даже смущаться, — велел он шепотом.

Ему легко говорить! Это же не у него щеки соперничали с маками, это же не он во сне обнял меня, а я его! Боже мой, стыдно как… Попытавшись глубоко вздохнуть и напомнив себе, что девушка королевской крови должна всегда, в любом случае, держать лицо, я подавила желание с головой запрятаться под одеяло и встретилась взглядом с Ромэром.

— Твое требование спать в одной постели я все время считал странной и необъяснимой с точки зрения логики прихотью, — зашептал арданг. — Все гадал, зачем это тебе могло понадобиться. Я не знаю, что двигало тобой, когда ты настаивала на выполнении этого каприза. Не знаю. Ответ нашел меня только сегодня. Не думаю, что ты когда-либо предвидела такой поворот. Но твоя «прихоть» спасла нас. И… — он замялся, подыскивая слова, но все же решился продолжить. — Надеюсь, тебя не оскорбит вопрос.

Ромэр смутился. А я с некоторым мстительным удовлетворением наблюдала за тем, как на щеках арданга проступает румянец. Слава Богу, не все же мне одной краснеть!

— Ты так настаивала на том, чтобы мы делили постель… А я слышал, что при шаролезком дворе нравы более вольные, чем церковь бы одобряла… И я, признаться честно, не там искал причину этого странного, предосудительного требования. И объяснения твоей раскованности… И… — он осекся, закрыл глаза, выдохнул, снова посмотрел на меня и неожиданно твердо спросил: — Мне просто любопытно. Ты уже когда-нибудь была с мужчиной?

О, я наивная! Искренне считала, что краснеть больше просто некуда.

— Нет, — чуть дыша, выдавила я. — Не была.

Он посмотрел на меня как на сошедшую с храмовых росписей святую блаженную Агнессу. Прекрасную, чистую духом и даже в чем-то восхитительную в своем помешательстве.

— Почему же ты тогда настаивала? — прошелестел Ромэр.

Если бы в тот момент я была в состоянии сказать хоть слово, наверное, объяснила бы, что не могла позволить Ромэру проводить ночи на полу. Не могла и все. Мне было его жаль. Сжигал стыд за те четыре года, что арданг провел в тюрьме. Хотелось, чтобы он мог радоваться свободе, а она не ассоциировалась с голым полом. Думаю, если бы арданг тогда тверже настоял на своем, я сама готова была бы лежать на полу, согласиться не останавливаться на постоялых дворах… Да что угодно, только не Ромэр, спящий у порога! Но моих слов арданг ждал напрасно, — после его вопроса голос я потеряла окончательно.

— Почему? — повторил Ромэр.

Собрав остатки в панике разбежавшихся мыслей, ответила:

— Наверное, это тоже отчаянная решимость.

Он долго молчал, рассматривая меня все с тем же удивлением, восхищением, восторгом, неверием.

— Знаешь, думаю, тот день, когда я научусь тебя понимать, никогда не наступит…

Поразительно, но эти слова прозвучали как комплимент. Лучший комплимент в моей жизни.

Выйдя из комнаты, выяснили, что мы бессовестно проспали. Видимо, сказался день, проведенный на жаре. #286283758 / 12-янв-2015 Церковные часы отзвонили девять, когда Ромэр запирал за нами дверь, а солнечные лучи, врывающиеся через распахнутые окна в зал, заливали столы и скамьи золотом. Свет был таким ярким, что я не сразу разглядела хозяина «Пивной бочки» и двух стражников. Троица сидела недалеко от входа на кухню и с удовольствием курила трубки, отхлебывая пряно пахнущий чай из больших кружек. С одним стражником, стоявшим вчера на воротах, мы уже познакомились. Его командира, невысокого, но крепкого и сильного на вид лысеющего мужчину средних лет, я узнала по голосу. Это командир заглядывал через щели в нашу комнату.

— А я уж хотел вас будить, — благодушно заметил хозяин. — Вы ж вроде раньше выезжать собирались?

— Та собираться собирались, — небрежно отмахнулся арданг. Подойдя к ближайшему столу, Ромэр как бы невзначай усадил меня так, чтобы не дать возможности стражникам лучше рассмотреть вызвавшую интерес женщину. Против солнца лица не увидать. — Мы притомились вчера. Жара, солнце пекло сильно, — посетовал спутник, подражая говору местных. — А раз торопиться некуда, то можно и дух перевести. Правда ж?

— Ага, — откликнулся трактирщик. Стражники согласно кивнули.

— А накормить будет чем постояльцев-сонь? — спросил Ромэр, подходя к троице.

— Та конечно! — ответил хозяин и, повернувшись к двери в кухню, крикнул: — Магда! Сделай нашей парочке завтрак!

Жена трактирщика ответила что-то утвердительное и через несколько минут вынесла нам свежий хлеб, ячневую кашу и необыкновенно вкусную простоквашу. Пока мы завтракали, командир, видимо, не терявший надежды выслужиться перед начальством, донимал Ромэра вопросами. Куда идем, к кому идем, давно ли женаты, откуда родом. Хорошо, что эта легенда была многократно проговорена нами и выучена так, что от зубов отскакивала. Думаю, если бы меня среди ночи разбудили, я бы без запинки рассказала заученную историю, ни разу не спутав имена и даты рождения придуманных родственников. Мы все хорошо продумали, легенда выглядела очень естественно и правдоподобно. О чем свидетельствовала довольная ухмылка трактирщика и едва заметная досада командира. У нашей истории была одна странная особенность, которая благодаря Ромэру не бросалась в глаза. Арданг настолько аккуратно обходил этот вопрос в беседах с посторонними, что даже я не замечала пробел в легенде. Он почувствовался позже, значительно позже.

Мы не придумали другие имена себе. Просто по негласной договоренности на людях использовали безликие «дорогой», «любимая» и прочие эпитеты. Это всегда, и тогда, и после, казалось правильным. Даже сделав над собой усилие, не могла представить, что называю Ромэра как-то иначе. И, вспоминая, как он произносил мое имя, понимала, что спутник тоже не мог по-другому.

Ромэру удалось довольно быстро убедить командира в нашей неприметности. К концу завтрака стражники уже шутили, а вскоре и вовсе ушли. Я знала, что нас запомнят в любом случае. И была благодарна Ромэру за то, что он постарался остаться в памяти раскованным весельчаком-балагуром, говором похожим на трактирщика, а манерой построения фраз — на командира. То есть совершенно и абсолютно «своим парнем». А «своих парней» подозревают не в первую очередь и так просто не выдают.

«Муж» отдельно расплатился за завтрак, похвалив вкусную еду, а потом очень удивил меня, спросив у трактирщика, как пройти к церкви. Прежде не замечала за Ромэром желания посетить храм. Хозяина такая набожность порадовала, и он с готовностью объяснил дорогу.

Каменная церковь была изящной и казалась хрупкой. Особенно на фоне тяжеловесных домов, расположенных по соседству. Кованые створки дверей украшали изображения животных и растений. Довольно необычно, чаще всего предпочитали изображать сонм святых или нескольких поучающих толпу пророков. И выполнялись подобные картины так, чтобы полностью оценить работу мастера можно было, закрыв дверь в церковь. А здесь каждая створка была самостоятельной картиной. Под Деревом духа, олицетворяющем стержень веры, соединяющей воедино прошлое, настоящее и будущее под божественным покровительством, паслись длинноногие лани. Склонялись друг перед другом в танце журавли. Лежали праздные львы, стояли тучные коровы. Мастера даже изобразили рыб и лягушек, летучих мышей и сов. Дверь окаймляли две переплетающиеся в верхней точке виноградные лозы. Колонны на углах, выполненные в виде оплетенных плющом деревьев, витражные окна… Честно говоря, не ожидала увидеть в захолустном городке такое красивое кружевное здание.

В церкви было прохладно, тонко пахло привычной смесью аниса, баевого масла, кипариса и сандала. Именно эти ароматы, чувство покоя и защищенности возникали в сознании, стоило подумать о храме. В церкви было пусто, служба закончилась часа полтора назад. Да и день не выходной, странно было бы увидеть здесь кого-нибудь кроме священника в это время. Оглядевшись, заметила у входа пропитанные разными маслами палочки в красивых узорных вазах из белого мутного стекла. Вчиталась в витиеватые надписи, пытаясь определить, в каком сосуде хранятся нужные. И не удивилась тому, что мы с Ромэром одновременно потянулись к палочкам с кипарисовым маслом. Ведь их зажигали, когда просили Бога о защите, покровительстве.

Горелка, выполненная в виде красного дракона, трепещущее пламя лижущее конец палочки. Сероватый дымок тянущийся ввысь, к сводчатому потолку, к специально сделанным отдушинам. Пусть и моя мольба о защите для Ромэра и для себя так же легко поднимется к небесам… Пусть моя молитва будет услышана…

Арданг, проводив взглядом дымок от своей палочки, не говоря и слова, протянул мне руку. Я вложила в его ладонь свою. Ромэр чуть сжал мои пальцы, ободряюще улыбнулся и повел вглубь храма, выбирать подходящее место для наших палочек.

Я задумалась, обращая больше внимания на тлеющую в руке палочку, чем на привычные с детства изображения пророков и святых. Наверное, поэтому так удивилась и смутилась, когда почувствовала на себе тот взгляд. Высокий красивый мужчина с жестким и оценивающим взглядом черных глаз рассматривал меня без презрительности и надменности. А мне показалось, он заглядывает в самое сердце. Я так растерялась, что не сразу сообразила, что смотрю на роспись, на изображение Секелая. Ангел Секелай был единственным из четырех старших ангелов, которого исключительно редко изображали в церквях. В некоторой степени это было понятно. Вот так вдруг напороться на внимательный, пронизывающий взгляд ангела-воина — это, мягко говоря, неприятно. Грозный чернокрылый ангел-судия, чьи холодные проницательные глаза, казалось, насквозь видели каждого. Словно не существовало ни одного помысла, который мог бы укрыться от Секелая и Господа.

Это изображение ангела оказалось редкостью во всех смыслах. Оно было выполнено мастерски и с любовью к этому ангелу. А еще роспись показывала Секелая не как Весовщика наших дум и деяний, но как Защитника. Левая рука ангела покоилась на рукояти меча, на черном металле доспеха слева тускло отблескивало красным чеканное изображение грозди рябины, — символ Секелая. А правым крылом ангел прикрывал чуть размытую фигуру стоящей перед ним испуганной девушки.

Ромэр выпустил мою руку, преклонил колено перед росписью, замер, вознося молитву. Я тоже попросила Бога и Секелая о защите и покровительстве. Арданг снова встал и, поставив свою молитвенную палочку в держалку, еле слышно прошептал: «Спасибо, Господи». Это были первые слова, которые он произнес с того момента, как мы вышли из «Пивной бочки». И мне отчего-то стало неловко, будто я подслушала разговор, не предназначавшийся для моих ушей. Укрепив кипарисовую палочку рядом на подставке, поклонилась ангелу и снова вложила ладонь в протянутую руку Ромэра.

После отправились по второму адресу, указанному хозяином, — покупать шляпы от солнца. По дороге и в самой лавке Ромэр много шутил и улыбался. Вначале я думала, посещение церкви придало ему, как и мне, уверенности. Но потом поняла, что предположение верно лишь отчасти. Своей показной веселостью арданг скрывал истинные чувства. Убедилась в этом, когда, примеряя шляпу, заметила в зеркале взгляд спутника. Немного растерянный, немного огорченный, но все же решительный. Выбрав шляпу, я отдала ее «мужу», как всегда предоставив ему расплачиваться за покупки. Ромэр, приняв шляпу, протянул мне головной платок. Светло-бежевый, хлопок шелковистый, хорошо выработанный, по всему платку сплетались в замысловатый узор зеленые ветви шитья. Я искренне не понимала, зачем мне могла понадобиться эта деталь туалета. Ведь была же шляпа. Но спорить, даже спрашивать ничего не стала. Ромэра, кажется, моя молчаливость удивила. Глянув, как я примеряю платок, арданг недоуменно покачал головой и ушел расплачиваться.

Должна признать, что Солом мне понравился. Красивый город, шумный и суматошный из-за большого числа приезжего люда. Чем-то он напоминал Кручу. Но особенно Солом понравился мне тем, что мы, наконец, его покинули.

На дороге было многолюдно. Впереди покачивались в пыли и мареве, как на волнах, повозки торговцев. Мы часто объезжали пеших путников, направлявшихся в Арданг или же из него. Мимо нас, окриком заставляя посторониться, промчался, вздымая клубы серой пыли, гонец. Проводив торопящегося всадника взглядом, Ромэр серьезно посмотрел на меня и заговорил:

— Я не думаю, что удастся незамеченными пройти через Путь Ветра. Он наверняка охраняется, а, как мы выяснили сегодня, стража о тебе оповещена. Тебя ищут.

От напоминания о пристальном внимании стражников, о слежке, меня пробрало холодом. Если в Вершинном капитан, не связанный прямым приказом, мог поступать по чести, то в Соломе нас спасло небо. Ужасно неловкую ситуацию, обернувшуюся везением, можно было объяснить лишь божественным вмешательством. Благодаря ему и умению Ромэра перевоплощаться, мы выпутались. Не будь со мной арданга, уже бы давно оказалась снова в Ольфенбахе под заклятием Нурканни. Перед глазами непрошенным возник образ колдуна. Смуглое лицо, сосредоточенный и почему-то триумфальный взгляд темных глаз. Я с трудом подавила дрожь. Конечно, я и прежде боялась. Но воспринимала погоню как данность и верила, что нас не поймают. Даже история в Вершинном меня, как оказалось, не отрезвила. А теперь я вдруг растеряла уверенность.

— Но ты же говорил, они потеряют бдительность, — робко напомнила я, укоряя себя за дрожь в голосе. Которую не удалось полностью скрыть.

— Я надеюсь на это, — кивнул Ромэр. — Но это слабая, призрачная надежда. Скорее попытка выдать желаемое за действительное.

Он нахмурился, отвернулся, надолго замолчал. Его голос прозвучал сухо и как-то обреченно:

— Когда окажемся в Арданге, в Челна, я никому и ни при каких обстоятельствах не скажу, кто ты на самом деле.

— Даже дяде? — недоуменно уточнила я.

— Даже ему, — мрачно подтвердил Ромэр. — Я никогда прежде не обманывал его ни в чем, даже в мелочах. Но твое истинное происхождение открывать нельзя.

— Хорошо, как скажешь, — осторожно согласилась я.

— Признаюсь честно, я сомневался. Думал, что хоть ему-то можно будет довериться… — задумчиво пробормотал спутник. И умолк. Пауза затянулась, и я решилась уточнить:

— Почему передумал?

Арданг вздохнул и ответил не сразу.

— Попросил Его дать мне знак. Помочь принять решение, — медленно, словно нехотя пояснил Ромэр. — И этим знаком стал Защитник… Теперь нам нужно придумать тебе новую легенду. Для дяди и других знакомых, которые могут встретиться нам на пути к любому из портов на западном побережье Арданга.

Он замолчал, бросив хмурый взгляд на двух странствующих монахов. Я тоже промолчала, не желая, чтобы наш разговор кто-нибудь услышал. Ход мыслей Ромэра понятен. Довериться дяде, единственному родному человеку, — это так правильно, так естественно. Я мысленно поблагодарила арданга за небезразличность к моей судьбе и безопасности. Но лучше бы он не говорил мне о своих сомнениях… Стало жутко, липкой волной накатил страх. От чувства, что я собственными руками загнала себя в ловушку, куда худшую, чем жизнь при муожском дворе, перехватило дыхание. Там меня должны были защищать договора, интересы свиты и якобы влюбленный виконт. А здесь… Я давно перестала смотреть на мир с точки зрения детской наивности, а потому прекрасно понимала, что привычки делать такие ценные подарки, как сбежавшая принцесса, судьба не имеет. И соблазн воспользоваться моим уязвимым положением будет у отчаявшихся людей таким сильным, что устоять они вряд ли смогут. Я была почти полностью уверена в том, что Ромэр, благородный рыцарь, считающий себя обязанным мне жизнью, не станет использовать меня с целью получения выкупа или поблажек для своей страны. Почти… Противное, гнетущее, саднящее ядовитое сомнение, появившееся именно после Солома, именно после обещания спутника.… Горькое, но, к прискорбию, честное «почти»…

Я знала Ромэра. Точнее, думала, что знала. А того, что моя тайна может раскрыться, вдруг начала бояться до боли в захолодевшем сердце. Даже на секунду захотелось малодушно попросить спутника повременить с посещением дяди. Но я не могла так поступить с Ромэром. Не могла. Кроме того искренне верила в его благородство, в то, что он сохранит мою тайну не только от врагов, но и от друзей. Словно услышав мои мысли, спутник сказал:

— Я понимаю, что в первую очередь для тебя это может быть опасно, но нам нужно заехать к дяде. Не могу же я просто посадить тебя на корабль и оставить без защиты, без определенности в будущем. А у дяди есть, наверняка остались связи. С его помощью найдутся надежные люди, которым будет с тобой по пути, которые смогут помочь тебе на первых порах.

Я не нашлась с ответом, только кивнула. Не ожидала, что его настолько будет заботить моя судьба. И вряд ли я когда-нибудь смогу высказать те благодарность и облегчение, что испытала, услышав его слова. К счастью, Ромэр не акцентировал внимание на своем беспокойстве о моей судьбе и не ждал моей реплики. А перевел разговор в чуть иное русло. Как мне показалось, даже поспешно.

— Я вот думаю, что сильно менять легенду не стоит. Если, конечно, ты не возражаешь, — покосившись на меня, сказал арданг. Я сделала попытку взять себя в руки и улыбнуться. Была уверена, что получилось правдоподобно, но Ромэр заметил мое волнение и, протянув ладонь, положил ее мне на запястье. Нежно и приятно.

— Мы справимся, — тихо сказал он.

Этот спокойный тон, эта уверенность во взгляде… И «Мы»… Единственное, о чем я пожалела в тот момент, это о невозможности тут же, немедленно обнять Ромэра. Снова почувствовать защищенность, близость его сердца, тяжесть руки на плечах. Закусив губу, кивнула, кляня себя за непокорные моей воле слезы. Поспешно отвернулась, не желая, чтобы он видел мой страх. Увидев мою слабость, он станет меня жалеть. А я могу выдержать многое… Многое, что угодно, но только не жалость!

Он ободряюще сжал мои пальцы и продолжил тем же ровным тоном. Словно не замечал моего состояния. И я, стараясь совладать с собой, была Ромэру благодарна за тактичность.

— Отношение к женщине в моей стране не такое как в Шаролезе. Более почтительное, даже трепетное. Но ты чужачка, более того, шаролезка. Это видно с первого взгляда, это не скроешь. Поэтому я думаю, лучше всего будет и дальше представляться парой. Поэтому платок. Замужние женщины в Арданге носят платки. Чаще всего завязывают на затылке, под узлом из кос.

— Понятно, — успокоившись, как ни в чем не бывало, посмотрела на Ромэра. — С этой частью истории все понятно. А вот как быть дальше?

Он улыбнулся, довольный тем, что я опять способна мыслить трезво.

— По-прежнему склоняюсь к мысли, что выдавать тебя за простолюдинку не стоит даже пытаться. С другой стороны, дядя прекрасно разбирался в генеалогии шаролезкого дворянства. Поэтому лжесемью нужно выбирать крайне осторожно. И вот еще что… — Ромэр замялся. — Я еще не знаю, как говорить о прошедших годах, но должен рассказать о том, что ты для меня сделала.

Я нервно сглотнула:

— Зачем?

Арданг смутился и спросил:

— Если я не могу рассказать всю правду, то хоть большую часть можно не утаивать?

Не знаю, если бы я попросила его солгать дяде, или хотя бы подождать с правдой до того момента, как я окажусь на корабле, может, все было бы иначе. Но тогда, глядя в серо-голубые глаза Ромэра, я только улыбнулась и ответила:

— Конечно.

Он просиял, лицо просветлело, взгляд стал теплым. А «Спасибо», сказанное этим мягким голосом, казалось музыкой. Даже жаль, что разговор на этом не закончился.

— Надеюсь, ты не обидишься и ответишь честно. Но я все же должен спросить, — осторожно начал арданг. Я, склонив голову набок, показала, что слушаю.

— Мне, правда, нужно понять, — словно оправдываясь, начал Ромэр. — Ты же та, кто ты есть. И ты мне сказала, что убежала из-под венца. Но… Тебя с детства готовили к браку по расчету. Всю жизнь. А ты… Ты сбежала…

Я смотрела на арданга в совершенном смущении. Никогда бы не подумала, что он поднимет эту тему. Хотя, почему, собственно, нет? Ему же любопытно…

— Насколько я понимаю, отчиму в голову не приходило, что ты могла бы сбежать?

Я молча кивнула, подтверждая слова спутника. Приободренный этим, он продолжил:

— Так я и думал. Уверен, ты ни разу не показала ему своего истинного отношения… Ты сильная, иногда своевольная, бываешь упрямой. Но у тебя всегда есть объяснение своих поступков. Еще я много раз замечал, что ты не ищешь ссор, не споришь по пустякам. Ты…, - он виновато улыбнулся, будто надеясь так смягчить последующее слово. — Покорна. Даже в мелочах. А здесь… Брак несомненно нужен был Шаролезу. Но ты сбежала. Я должен понять, почему. Даже если предположить, что вначале я мог бы заподозрить тебя в наивности. В слепой вере в то, что союзы на нашем уровне заключаются исключительно по любви, то, узнав тебя лучше, назвать тебя наивной мог бы лишь сумасшедший. Значит, причина в ином. В чем? Чем тебе так не угодил муожский князь?

Я смотрела на Ромэра широко распахнутыми глазами, не находя слов. А спутник выдвигал предположения:

— Недостаточно богат? Недостаточно красив? Недостаточно молод? Князь уступает тебе в родовитости? Предложил слишком бедный выкуп за невесту?

Учитывая, что приданое, хотя бы номинально, должны были давать за мной, последнее предположение показалось таким абсурдным, что я не выдержала и рассмеялась. Ромэр удивленно смотрел на меня, смущенно улыбаясь.

— Все проще, Ромэр, — утерев выступившие слезы, ответила я. — Все проще. Этот брак не был нужен короне.

Сама удивилась тому, что в голосе проявились горечь и жесткость. Спутник по-прежнему смотрел на меня выжидающе.

— Муож хотел союза. Не знаю, что они пообещали отчиму за меня.

Он задумчиво кивнул, осмысливая мои слова.

— Но все же был договор. А ты сбежала…

Я вспомнила портрет обрюзгшего князя, сведения о его бастардах и влиятельных матерях внебрачных детей. И постоянное ощущение гадливости, которое у меня вызывало одно упоминание Муожа.

— Разумеется.

Теперь рассмеялся Ромэр. Тихий мягкий, словно бархатистый смех. Спутник качнул головой, все еще улыбаясь.

— «Разумеется» — это прекрасный ответ. Мне, возможно, было бы достаточно и его пару недель назад. Но теперь, к сожалению или к счастью, мне нужно знать больше. Нэйла, я действительно пытаюсь понять, что происходило в Шаролезе, осознать эту историю с замужеством. Прошу, расскажи, как ты узнала о предстоящей свадьбе, что происходило потом, что представляет собой жених. Пожалуйста.

Мы как раз проехали мимо поста солдат, охранявших границу Арданга. Обратила внимание на то, что въезжающие на земли провинции вояк не интересовали. Их больше занимали те, кто пытался Арданг покинуть. Видимо, из-за надуманных пошлин, которые воины вытряхивали из ардангов. Отъехав подальше от границы, устроили небольшой привал под раскидистым деревом у дороги. Такие вопросы ни Ромэр, ни я не хотели обсуждать, не имея возможности оценить реакцию собеседника.

Мой рассказ о помолвке, о том, что сообщили о ней сразу после окончания траура, Ромэра озадачил. Нахмурившийся спутник не прокомментировал кандидатуру старого мужа вкупе с выводком бастардов, но я видела удивление, даже оторопь в глазах Ромэра. А когда упомянула яд и предательство Беллы, спутник в полголоса выругался по-ардангски, чем изумил меня до крайности.

— Да, теперь понимаю, — кивнул Ромэр. — Побег был твоим единственным выходом.

Он надолго задумался, а, заговорив, ронял слова медленно, осторожно. Удивительно, как он изменился. Только что передо мной был сдержанный в проявлении своих чувств, но все же живой человек, а через несколько минут я разговариваю с дельцом-политиком.

— Конечно, я могу ошибаться, — о, эта холодная вежливость в голосе. Словно я опять оказалась на заседании Совета в окружении двух десятков прагматичных аристократов. — Однако у меня возникло ощущение, что тебя хотели поскорей выслать из столицы. Стратегу нужно было от тебя избавиться.

— Чем же я могла ему мешать? Он о моем истинном отношении к себе не догадывался, — спросила я.

— Я не говорю, что прав, — спокойно, но холодно ответил Ромэр. — Но ситуацию вижу так. Принц мал, до совершеннолетия еще пять лет. Стратег имеет реальную власть, пока остается регентом. Даже став первым советником короля, он большую часть влияния потеряет. Но это в будущем. Сейчас же он, в конечном итоге, принцу никто. А совершеннолетняя принцесса, старшая сестра молодого короля, вполне может потребовать для себя статус регента. И Совету будет сложно, очень сложно найти предлог, чтобы отказать в удовлетворении просьбы дочери покойных короля и королевы.

Вот это видение… Ромэр был совершенно прав. А я, наивная, с этой точки зрения свое положение не рассматривала. Спутник продолжал:

— Для Стратега все сложилось как нельзя лучше. Скорбящая по матери принцесса пропустила момент и, достигнув совершеннолетия, не сделала попыток стать регентом при брате. Не успела покуситься на власть отчима. Но в его глазах, она все равно является угрозой.

Пытаясь справиться с потрясением, я пробормотала:

— Конечно, ведь даже предположить, что вся эта борьба за власть мне и даром не нужна, он не мог.

Ромэр повел плечом, усмехнулся:

— Я не поверю, что в Совете не было ни одного человека, не восхищавшегося Дор-Марвэном. Наверняка, они думали о способах подвинуть Стратега. И возможность сделать регентом тебя они, безусловно, видели. Но, прежде чем они успели развернуться, прозорливый Стратег убрал опасную для него фигуру с поля.

— Но мне не нужна была власть. Я не претендовала ни на что, — выдохнула я.

— Но могла, — резонно возразил Ромэр. — А мы говорим о Стратеге. Для него власть — это все. И за нее он будет бороться до конца. Поэтому решил, девушку нужно срочно убрать из страны. Как ты сама понимаешь, вариантов избавиться от принцессы не так много. Объявить сумасшедшей, убить, выдать замуж. С помешательством трудно, — знающие девушку дворяне не поймут, будут возмущаться. Убить — это всегда крайняя мера. И опасная для Стратега, если учитывать две смерти в королевской семье за последние восемь лет.

— Три, — поправила я.

— Извини? — нахмурился собеседник.

А я, пытаясь не дать горечи проявиться в голосе, холодным деловым тоном уточнила:

— Три смерти. Отец, Лэр, младший брат, и мама.

Ромэр с сочувствием посмотрел на меня, вздохнул. По взгляду видела, он хотел что-то сказать, что-то отличное от того «Сожалею», которое получилось в итоге. Я кивнула, а арданг продолжил разбор ситуации.

— Твоя смерть могла бы подорвать авторитет Стратега, вызвать бурю ненужных и неудобных вопросов. Поэтому оставалось лишь замужество, которое к тому же можно обратить на пользу государству. И кандидатура мужа была в тот момент Стратегу не так важна. Думаю, он для того и сообщил тебе о помолвке заранее, чтобы отвлечь, не дать даже возможности задуматься о перехвате у него власти.

Да, чем дольше слушала Ромэра, тем больше убеждалась в том, что арданг умел мыслить не только, как военный, но и как искушенный политик. И я знала, Ромэр был прав. Уже догадываясь, каким будет ответ на этот вопрос, все же спросила:

— Почему же он тогда пытался отсрочить свадьбу, если она была так необходима?

— Князь его не устраивал. Стратег прекрасно понимал, что молодая жена не сможет в должной мере влиять на Бойна. Да и предполагаемый оставшийся срок правления князя невелик. А после тебе дорога либо в могилу, либо в монастырь. А это, — Ромэр чуть улыбнулся: — нецелесообразное расходование ресурсов. Думаю, Стратег хотел подсуетиться и поменять Бойна на Волара еще до свадьбы, потому и тянул.

— Правдоподобно, — в который раз согласилась я, отмечая, что в этом вопросе наши с Ромэром мысли совпадали. — А история с ядом?

— Это просто предположение, — арданг обезоруживающе развел руками. — Доказать и обосновать фактами я его, разумеется, не могу. Если ты узнала о помолвке в тот вечер, не значит, что о ней не знали другие. В частности слуги. Они обычно первыми узнают все новости. И я подозреваю, что Беллу подкупили муожцы. Их не устраивал ни Бойн, ни упрочение его положения благодаря союзу с Шаролезом. Сомневаюсь в том, что покушение подстроил Дор-Марвэн. Потому что, как я уже говорил, Стратега твоя смерть поставит в неловкое положение. Правда, твое исчезновение вредит ему не меньше. Именно поэтому боюсь, стража не потеряет бдительности. Ему нужно вернуть тебя в Ольфенбах любой ценой. Доказать тем самым, что это не он устранил конкурента, а тебя похитили, выкрали, дабы бросить тень на Стратега же.

— Логично, — кивнула я. — Думаю, ты во многом прав. И жалею о том, что прежде у меня не было советника, способного так четко и ясно объяснить политическую ситуацию.

Арданг улыбнулся, польщенный комплиментом, легко поклонился.

— Но что же мне делать дальше?

— Вести себя естественно, не привлекать внимание, придерживаться легенды. И придумать тебе новую биографию, — подбодрил Ромэр.

— Разумно, — согласилась я. — Знаешь, по поводу родословной… Муож навел меня на интересную мысль. Выдавать себя за простолюдинку не выйдет, за дочь любого из знатного семейств — тоже. Но я вполне могу быть признанной незаконнорожденной дочерью кого-нибудь из вельмож. Так получается приближенная ко двору особа, получившая хорошее воспитание, но обладающая совершенно неизвестной твоему дяде фамилией.

Ромэр просиял.

— Прекрасная идея! Ты умница, Нэйла. Никогда не устану поражаться твоей изобретательности.

Я знала, что он говорит искренне, а потому смутилась, почувствовала, как краснею. Наверное, когда-нибудь научусь принимать сделанные от чистого сердца комплименты. Наверное, когда-нибудь смогу, не отводя в смущении взгляд, смотреть в теплые, улыбчивые и такие родные глаза Ромэра.

18

Арданг… Несколько верст от границы с Шаролезом, а какое разительное отличие. Бедные селения, нищие подворья. Тут не было разнообразия домашней птицы, редко можно было увидеть корову, не то что лошадей или ослов. Даже обветшалые дома казались хмурыми и неприветливыми. Ромэр не ошибся, сказав, что я буду выделяться на фоне местных женщин. Они были преимущественно русоволосые, с крупными чертами, с серыми или голубыми глазами. И моя каштановая коса, которую мне не удалось полностью скрыть платком, привлекала внимания не меньше, чем наши отличающиеся от традиционных для Арданга костюмы.

За нами наблюдали пристально. Я чувствовала на себе чужие взгляды, полные если не злобы, то неприязни точно. Но стоило кому-то из людей перевести взгляд с моего шаролезкого лица на Ромэра, типичного арданга, как отношение менялось. Глаза людей теплели, на губах появлялась едва заметная улыбка облегчения. Рядом с Ромэром я, чужеродное существо, тоже становилась «своей».

В деревнях не останавливались. Ромэр сказал, что до Челна от границы недалеко. Арданг был прав, но до города мы добрались лишь в сумерках. Чудом успели до закрытия ворот. Стражник, по виду шаролезец, окинул Ромэра хмурым, злым взглядом и заявил, что мы опоздали. Вечер, солнце село, в Челна больше никого не пускают. Не знаю, что меня тогда больше разозлило. То, что нас отказывались пускать, хотя ворота были еще открыты, то, что страж был из Шаролеза, или то, что мужлан не потрудился выучить ардангский. Я была уверена, он отказался пускать нас, чтобы показать местным, кто на самом деле хозяин в провинции. По тому, как Ромэр сжал мою руку, поняла, он расценил слова и тон стражника точно так же. Но все же арданг попробовал уговорить стражника. Тот, с глумливой ухмылкой глядя на собеседника, вынужденного унижаться перед ним, позвякивал ключами от приоткрытых ворот. И мы трое знали, что стражник через пару минут просто шагнет за ворота и запрет перед нами створки до утра. И никакие дипломатические ухищрения Ромэра не помогут.

— Добрый человек, — обратилась я к стражнику, подпуская в голос жалостливые нотки. О, небо, надеюсь, мне не часто придется унижаться… — Пожалуйста, пропустите нас, сделайте одолжение.

Стражник впервые с начала разговора посмотрел на меня. Подняв фонарь, осветил мое лицо. Я прищурилась от яркого света и прижалась к плечу Ромэра.

— И что землячка делает в Лианде? — удивленно спросил стражник.

— Счастливо живет с любимым мужем, — кокетливо улыбнувшись, ответила я.

— С лиандцем-то? — хохотнул стражник. — Чудеса, да и только.

Снова глянув на Ромэра, качнул головой:

— Повезло ж тебе, если б не жонка, не пустил бы. Но мы, шаролезцы, своих не бросаем, — и добавил с пренебрежением, даже уничижительно. — Не то что вы…

«Муж» чуть сильней сжал мою ладонь в своей, я почувствовала, как в нем закипает гнев. Но внешне арданг был спокоен, даже благожелателен. Он прекрасно владел собой, научился за столько времени. От воспоминания о тюрьме, от взгляда на освещенное колеблющимся светом фонаря лицо Ромэра стало жутко. Сколько же таких и худших оскорблений стерпел этот гордый человек? Я даже не удивилась, когда арданг вежливо кивнул и, пожелав разочарованному шаролезцу доброй ночи, провел меня сквозь ворота в город.

Пустынные узкие темные улочки, стук копыт по брусчатке, запахи готовящейся еды, доносящиеся из распахнутых окон, обрывки тихих разговоров. Мы шли, все еще держась за руки. Ромэр молчал, думая о своем, не обращал на меня внимания. Я не отвлекала, пыталась запомнить дорогу. Но вскоре оставила это занятие, потеряв счет улочкам и аркам. И как Ромэр все еще помнил, куда идти? Ведь последний раз он был здесь так давно…

Мы шли долго, не меньше получаса. Мне казалось, что с минуты на минуту упремся в крепостную стену на противоположной стороне города. Ромэр остановился и окинул взглядом два дома с очень похожими в темноте фасадами.

— При свете дня они разные, — словно извиняясь, через пару минут пробормотал он. Прежде, чем я успела что-либо ответить, потянул меня к левому дому.

Калитка пронзительно и жалобно скрипнула, пропуская нас. Я заметила, что в освещенной комнате колыхнулась тень. Подумала, калитку не смазывали нарочно.

Остановившись у самого крыльца, Ромэр передал мне поводья, едва слышным шепотом велел ждать. А сам поднялся по трем ступенькам, подошел к двери и постучал. Тук-тук… Тук-тук. Не знаю, почему я так разволновалась, но на эти удары эхом откликнулось сердце, заколотившееся неистово, словно желало выпрыгнуть из груди. Пытаясь подавить вдруг появившуюся дрожь, прислушивалась к звукам за дверью. В свете, пробивающемся из окна, мне было хорошо видно лицо Ромэра. Напряжение, ожидание и надежда.

— Кто здесь? — послышался из-за двери тихий мужской голос. Заметила, как Ромэр выдохнул, а на лице отразилось облегчение.

— Дядя, я вернулся, — тихо ответил Ромэр на ардангском.

Сколько смысла было вложено в эти три слова, сколько чувства… Горло перехватило, дышать стало трудно, в глазах защипало. Я, закусив губу, чтобы не расплакаться, смотрела на Ромэра, замершего перед дверью.

Долго, очень долго ничего не происходило. Потом дверь бесшумно приоткрылась. Ровно настолько, чтобы золотой свет из коридора выхватил из темноты счастливо улыбающегося Ромэра. Несколько нескончаемых мгновений мужчины смотрели друг на друга, потом дверь распахнулась настежь. И высокий старик, вышагнув за порог, заключил Ромэра в объятия.

— Заходи, заходи, — вскоре засуетился старик, одной рукой цепляясь за племянника, а другой приглашая его зайти в дом.

— Я не один, — улыбнулся Ромэр, указывая в мою сторону.

— Простите, я Вас не заметил! — всматриваясь в темноту двора, дрожащим от волнения голосом покаялся старик. — Бросьте Вы лошадей и идите к нам!

Он призывно махнул рукой. Я, не отпуская поводья, поднялась на одну ступеньку.

— Дядя, моя спутница не говорит по-ардангски, — шепнул на родном языке Ромэр.

— Об этом я догадаться не мог, простите, — попытался извиниться передо мной Клод, все еще не переходя на шаролез. А потом с жутким акцентом, таким, что я едва поняла слова, произнесенные на родном языке, сказал: — Добро пожаловать.

— Спасибо, — медленно, осторожно, словно боясь сделать ошибку в недавно выученном слове, ответила я по-ардангски. Не люблю врать, просто ненавижу. Но интуиция протестовала, кричала, запрещая мне показывать знание этого языка.

Дядя Ромэра обрадовался этому слову и, спустившись вместе с «мужем», поклонился мне. Ромэр, оказавшись рядом со мной, пояснил:

— Шаролеза моего дяди едва хватает на приветствия. Я буду переводить.

— Спасибо, — улыбнулась я.

— Я помню, куда можно поставить коней, — снова обратился к дяде Ромэр. — Ты заходи в дом. Мы сейчас придем. Через кухонную дверь.

Старик кивнул, опять обнял племянника и вернулся в дом, закрыв за собой дверь. Во дворе сразу стало темно, но я заметила, как Ромэр поднял лицо к звездам, и почти услышала, как он вознес хвалу небесам. А потом он обнял меня. Так нежно, так ласково. Его руки естественно и приятно скользнули мне на талию, когда он привлек меня к себе. Я обняла его в ответ, спрятав лицо на груди Ромэра. Он прижался щекой к моей голове. Не знаю, сколько мы так стояли… Жаль, что не вечность…

— Спасибо тебе, — прошептал Ромэр. — Спасибо.

Перехватив поводья и по-прежнему обнимая меня одной рукой, Ромэр направился к небольшому сарайчику в глубине двора. Немного повозившись, зажег светильник.

— Да, коням здесь будет тесно, но не одиноко, — кивнув на двух невозмутимо рассматривающих нас коз, прокомментировал арданг.

Он подхватил ведро и ушел куда-то за водой. К его возвращению я успела снять с коней упряжь и даже начала расседлывать гнедого.

— Вот неугомонная, — осуждающе, но вместе с тем виновато покачал головой Ромэр. — А просто подождать ты не могла?

— Время же было… — удивленно пожала плечами я.

Арданг вздохнул и оттеснил меня к выходу, сам занялся животными. Я присела на скамейку для дойки и следила за спутником. Он расседлывал коней, складывал у порога сумки с вещами.

— Не обижайся на меня, пожалуйста, — вдруг попросил Ромэр.

— За что? — искренне удивилась я.

— Я не позволил тебе уйти вместе с дядей. Знаю, ты устала. Но вы не понимаете друг друга, — принялся оправдываться Ромэр. — И, пожертвовав соблюдением правил этикета, я хотел избежать неловкости.

— Боже мой, — рассмеялась я. — Нашел повод для огорчений.

— Так ты не сердишься? — переспросил он.

— Нет, конечно, — заверила я. — Но раз мы заговорили об этикете… Может, есть что-нибудь такое, что мне делать запрещено?

Ромэр неопределенно пожал плечами и задорно усмехнулся.

— Да нет. Но, признаться, я удивлен. После того, что мы пережили. После того, как ты нарушила чуть ли не все возможные запреты, я слышу от тебя такой вопрос.

— Не так много правил я и нарушила, — знаю, слабая попытка защититься от подтрунивания. Я поспешно перевела разговор на другую тему. — А как мне обращаться к твоему дяде? И как он будет называть меня на людях? Нельзя же по имени…

Полагала, «муж» задумается. Ведь я отлично знала, что в ардангском три возможных обращения к старшему мужчине и еще два отдельных обращения к дяде. У Клода со мной тоже должны были возникнуть трудности. Мне на ум сразу пришли четыре наиболее вероятных варианта. Да, арданги — очень вежливый народ. Но с другой стороны, если в обращениях, как говорила кормилица «черт ногу сломит, а простому смертному без рюмки бузинной настойки не разобраться», то с дворянскими семьями и титулами проблем не возникало. Все благородные семейства смело можно было разделить на две большие группы: князья и «славные». Правда, сам факт деления давал еще два возможных обращения к Клоду и три ко мне. Учитывая существующее многообразие, я думала, что отвлекла Ромэра надолго. И безмерно удивилась, когда, не колеблясь и секунды, «муж» ответил:

— Называй его «адар». Это «дядя» по-ардангски.

— «Адар», — стараясь не выдать изумление, повторила я.

Именно так назвал Клода Ромэр. Самое теплое и ласковое обращение к любимому дяде из всех возможных. Но я и подумать не могла, что мне будет предложено использовать это исключительно семейное обращение. Тем более, точно знала, этикет этого не требовал.

— Правильно, — улыбнулся Ромэр. — Думаю, после того, как я расскажу, что ты для меня сделала, он будет называть тебя «лайли». Это значит «племянница».

Еще одно теплое семейное обращение, которому я почти не удивилась. Не знаю, откуда во мне вдруг взялось это нахальное кокетство, но именно оно заставило хитро прищуриться и спросить:

— А как ты, милый, будешь меня называть по-ардангски?

Ромэр, казалось, смутился, но ответил мягко и серьезно:

— Ты поймешь.

Хорошо, что в сарае было сумрачно, а я сидела далеко от светильника. Надеюсь, Ромэр не заметил, как я покраснела.

На небольшой кухне было светло и тепло. В печке грелся ужин, миниатюрная женщина лет пятидесяти вымешивала на столе тесто. Рядом с ней нарезал ломтиками сыр Клод, мгновенно оставивший свое занятие, когда Ромэр распахнул передо мной дверь, пропуская вперед. Я зашла и, не зная, как себя дальше вести, в нерешительности остановилась почти у самого порога. Ромэр запер дверь, положил у порога сумки и встал рядом со мной. Клод, в два шага преодолев расстояние до племянника, снова заключил Ромэра в объятия. Мужчины надолго замерли, обнявшись, а женщина смотрела на них и, не таясь, вытирала тыльной стороной кисти слезы.

— Господи, Ромэр… — отстраняясь и заглядывая в лицо племяннику, прошептал Клод. — Мы же тебя похоронили… Где же ты был все это время?

— Я все расскажу, дядя, — пообещал Ромэр.

— Мальчик, дай я тебя обниму, — чуть отодвинув Клода в сторону, срывающимся голосом пробормотала женщина и расплакалась на груди у арданга.

— Мне словами не сказать, как я счастлив быть здесь, — прижимая к себе женщину, пробормотал Ромэр.

Я стояла в сторонке и, потупив глаза, делала вид, что ни слова не понимаю. Смотреть на воссоединившееся семейство было неловко. Отчасти потому, что считала себя виноватой в том, что случилось с Ардангом, с Ромэром, с этими людьми. Отчасти потому, что мы не собирались надолго задерживаться в этом доме, а, значит, семье снова предстояла разлука. Отчасти потому, что считала, в моем присутствии они стесняются показать все свои чувства. А еще, на мгновение позволив себе вспомнить Брэма, Арима и кормилицу, я затосковала по родным. Но печальная ирония заключалась в том, что мне нужно было надеяться на то, что встреча с близкими никогда больше не состоится.

Минут через десять, когда первое потрясение стало блекнуть, обо мне вспомнили.

— Нэйла, — обратился ко мне Ромэр. Я подняла голову, встретилась глазами с ардангом. — Нэйла, это моя тетя, Летта, и мой дядя, Клод.

Я улыбнулась и, сказав «Очень приятно», подождала, пока Ромэр переведет.

— Это Нэйла, — «муж» взял меня за руку. — Если коротко, моя спасительница.

Я не успела ни смутиться, ни покраснеть, — меня обняла Летта, а чуть позже, бормоча сбивчивые слова благодарности, и Клод.

Мы расположились в уютной гостиной. Мягкий свет ламп из желтого стекла, камин. У длинной стены низкий диванчик, укрытый пестрым пледом. Массивный деревянный стол, повернутый к окну узкой стороной, накрытый светлой скатертью с коричневым шитьем. Я забралась в уголок, Ромэр сел рядом, а его родственники, не сводящие с племянника глаз, напротив.

Ужин был скромным, но удивительно вкусным. Чечевичную похлебку я пробовала впервые, и мне очень понравилось. Восхитительно нежный пирог с овощами прекрасно оттенял сыр. Даже медовые булочки были необычными, пахли какими-то незнакомыми специями.

Поначалу разговор не ладился. Ни Летта, ни Клод на шаролезе не говорили. Ромэр старательно переводил то на ардангский, то на шаролез все произнесенные за столом реплики. Приблизительно четверть часа. Мне и так было стыдно, что я скрывала свое знание ардангского, а осознав, что лишаю Ромэра возможности свободно общаться с семьей, не выдержала.

— Ромэр, — начала я.

— Сейчас, — хмурился закрывший глаза арданг, вспоминая шаролезкое название какого-то местного овоща. — На языке крутится… Сейчас.

Я положила ладонь ему на запястье и настойчивей позвала снова:

— Ромэр.

Он посмотрел на меня. Теплый, ласковый взгляд серо-голубых глаз. Словно обнял… На душе стало легко и спокойно.

— Что? — прикрыв мою руку ладонью, спросил арданг. Тихий голос, мягкая счастливая улыбка. Казалось бы, ничего такого, ничего особенного. Но это было еще одно мгновение, которое хотелось удержать в сердце…

Я выдохнула, отвела на миг глаза, пытаясь отогнать наваждение.

— Пожалуйста, скажи своим родственникам, что я рада познакомиться с такими замечательными людьми.

Он послушно перевел и вновь вопросительно посмотрел на меня.

— Что я благодарна за радушный прием. Что все изумительно вкусно. И что я очень прошу не обращать на меня внимания. Разговаривайте так, словно меня нет.

— Но, Нэйла, так нельзя, — арданг, до того исправно переводивший мои слова, передавать последние фразы не спешил.

— Ромэр, можно. Я же не обижусь.

— Нэйла, так нельзя, это невежливо, — уговаривал арданг. — Ты ведь не будешь понимать и слова. Тебе, да и нам будет неловко.

— Я неловкости испытывать не буду, и вы не вздумайте смущаться. Пойми и поверь, — убеждала я, замечая настороженные взгляды Летты и Клода. — Мне значительно приятней сидеть, слушать красивую ардангскую речь и радоваться тому, что вы спокойно общаетесь, чем знать, из чего сделан пирог.

Ромэр покачал головой и, глядя на меня с удивлением, сказал:

— Ты не устаешь меня поражать. Но спасибо тебе.

— Да не за что, — снова смутилась я.

Видимо, какое-то из основополагающих правил ардангского этикета я все же нарушила. Потому что Клод и Летта удивились безмерно. Если женщина просто оторопело переводила взгляд с меня на Ромэра и обратно, то Клод дважды переспросил, правильно ли они поняли. Он, глядя мне в глаза, все никак не мог взять в толк, как это я добровольно обрекла себя на непонимание, исключила из светской беседы. Пришлось общаться жестами. Показала, что меня в комнате нет. А Ромэр еще раз перевел мою просьбу и объяснение. Только тогда Клод и Летта более или менее успокоились.

— Необычная просьба, — недоуменно поглядывая в мою сторону, прокомментировала Летта. — Не ожидала.

— Она очень тактична, — пояснил Ромэр. — Понимает, что мы давно не виделись. И считает, что при постороннем человеке не станем обсуждать серьезные темы. Хотя… Учитывая, что мы вместе пережили, чужой мне она давно быть перестала.

— Кто она? — спросил Клод, старательно изображая, что нахваливает еду. — Как ты с ней познакомился? Давно ли?

— Я не преувеличивал, когда назвал ее спасительницей. Но историю знакомства расскажу позже, когда она будет спать. Придется упоминать имена, она поймет, о чем речь.

— Ааа, — протянул Клод. — На простолюдинку непохожа. Кто-то из славных?

Удивительно, не думала, что свои представления о дворянстве арданги переносят и на Шаролез.

— Не совсем, — улыбнулся Ромэр, начиная рассказывать мою придуманную родословную.

В то, что моим отцом мог быть обедневший граф Лонн, Клод поверил с легкостью. Видимо, о вольностях шаролезкого двора Ромэр узнал от дяди. История о том, как меня пытались выдать замуж за пожилого богатого купца, уже похоронившего трех жен, пробудила сочувствие в душе Летты.

— Бедная девочка, — покачала головой женщина. — Всегда говорила, что щедрым выкупом пытаются что-то скрыть. А обедневший отец и позарился. Бедная девочка.

Подумалось, что в последние годы, наверняка, участились случаи, когда девушку из дворянской семьи так покупали дельцы низкого происхождения. Ведь у семьи, разоренной войной, лишенной всех благ и привилегий, просто не было средств. Родственники невесты, да и сама девушка даже могли расценивать такой брак как благо… По взглядам Летты поняла, что она искренне радовалась, что хоть кому-то удалось избежать подобной судьбы.

На этом обсуждение моей личности временно закончилось. Слушая рассказ Клода об их жизни в Челна, пила чай с мятой и рассматривала хозяев. Дядя показался мне в первый момент стариком, но теперь поняла, что ошиблась. Он вполне мог быть ровесником Дор-Марвэна, только из-за седины в светлых волосах и глубоких морщин казался старше. С первого взгляда на Клода Аквильского становилось ясно, что передо мной родственник Ромэра. Изгиб бровей, абрис подбородка, форма губ. Но, несмотря на явное сходство, в Ромэре больше чувствовались черты и стать рода Тарлан. И если Клод смирился со своим положением, то Ромэр излучал мощь и несломленную, не покорившуюся судьбе силу духа.

Летту нельзя было назвать красивой. По крайней мере, не в шаролезком понимании красоты. Скорей тетя была интересной, яркой и, безусловно, запоминающейся. Особенно мне нравилось наблюдать за тем, как серые глаза женщины отражают разные чувства. Мимика у Летты тоже была эмоциональная, и на жесты тетя не скупилась, но с живостью глаз ничто не сравнивалось.

Ромэр рассказывал о нашем путешествии. Почему-то урывками, начав с первого постоялого двора. Потом говорил о Круче, о дороге через Вершинный в Солом, а потом и в Челна. Он ни словом не обмолвился ни о том, что мы представлялись супругами, ни об истории в Вершинном, да и интерес стражников упомянул лишь вскользь. Я слушала через слово, отмечая, что Ромэр очень любил родной язык и радовался возможности говорить на нем. Это было слышно по тому, как низкий, красивый голос спутника едва заметно изменялся, когда Ромэр говорил на ардангском. Появлялись новые нотки, а речь звучала мелодично, как песня. Рассказывать Ромэр умел, и, хоть я знала, что он о многом умолчал, рассказ казался цельным и плавным. А слушать этот голос было одно наслаждение… И тема значения не имела.

Задумавшись о своем, потеряла нить беседы и очень удивилась, когда что-то теплое коснулось щеки. Вдруг обнаружила, что Ромэр укрыл меня пушистой вязаной шалью, что Клод убирает посуду со стола, а Летты в комнате вообще нет.

— Ты засыпаешь, — мягко констатировал Ромэр. — Тетя сейчас приготовит тебе постель.

Я даже ничего не успела сказать. Только собралась рот открыть, но Ромэр, словно прочитал мои мысли и, легко кивнув в сторону кухни, добавил:

— Вода уже греется.

— А ты хорошо меня изучил, — заметила я, борясь с неожиданно сильным желанием обнять Ромэра. Сопротивляться этому порыву стало почти невозможно, когда арданг серьезно, без тени иронии сказал:

— Я очень рад, что у меня была такая возможность.

Конечно, я не ожидала, что у них есть ванна. Но предложенная альтернатива меня вполне устроила. Хоть и удивила порядком. Летта снабдила меня домашней обувью, огромным полотенцем, в которое можно было раза два завернуться, и халатом. А потом отвела в небольшую комнату, выложенную шершавой терракотовой плиткой. Но ни лохани, ни таза, ни кувшина с водой там не наблюдалось. Зато чуть выше уровня глаз на потолке была закреплена воронка с металлическим решетом, как носик лейки садовника. Предлагалось открыть кран и мыться под льющейся струями водой. Такой вот комнатный дождь.

Вода была горячей, мыло — душистым, а ощущение свежести и чистоты — долгожданным. Купание меня так взбодрило, что я, устроившись на узкой кровати в смежной с гостиной комнате, уснуть не могла. Ромэр тихо переговаривался с родственниками, тоже сходил выкупаться, пока Летта устраивала ему постель на диване.

Клод с женой ждали племянника в гостиной, перешептываясь так тихо, что я расслышала только, как Летта плакала, а Клод пытался ее утешить. По тени видела, как вернувшийся Ромэр подошел к занавеске, отделявшей выделенную мне комнатушку от гостиной. Он постоял немного рядом, думаю, прислушивался, пытаясь определить, сплю я уже или нет. Я не шевелилась и, прикрыв глаза, дышала глубоко и ровно, честно пытаясь заснуть. Половицы скрипнули, когда арданг отошел. Слышала, как Ромэр передвинул стул, видимо, сел за стол. Что ж, понимаю, разговор предстоял долгий и серьезный. Мне неловко было подслушивать. Но невольно получилось. Наверное, к лучшему.

За окном светало, начинали петь птицы, когда Ромэр лег отдыхать, а Клод и Летта поднялись на второй этаж в свою спальню. За время многочасовой беседы я неоднократно вспомнила слова отца: «Всегда важно знать, что говорят у тебя за спиной враги и союзники». И если могла поклясться в том, что Ромэр рассказал бы мне многие вещи, догадайся я задать правильные вопросы, то осознание нюансов отношения ко мне Клода и Летты было бесценным.

Ромэр начал рассказывать по порядку, с Артокса. Не с того вечера, когда собравшихся на военный совет князей предал Ир-Карай, а с того дня, когда последний раз виделся с дядей. Меня и раньше удивляло, что Клод не присутствовал на том собрании. Оказалось, он должен был договориться о поставках провианта, а потому находился в совершенно другом месте. Это его и спасло. Узнав о разгроме ардангской армии при Артоксе, он смог затаиться на время, а после вернуться к Летте в Челна.

Зато стало понятно, почему в моем сознании сражение при Артоксе не существовало. И больше не удивлялась тому, что, кажется, граф Керн назвал эту битву бойней. Полностью обезглавленная, лишенная командования ардангская армия не могла выстоять под натиском дисциплинированных шаролезких регулярных войск. Пусть даже уступающих ардангам числом.

Весь стратегический гений Дор-Марвэна заключался в том, что он вовремя нашел предателя. И успел пленить всех князей и молодого короля. А потом устроил битву. Да, это было решающее, судьбоносное сражение, в этом новейшая история не ошибалась. Но не оно принесло Дор-Марвэну победу, а подлость и корысть Ир-Карая, желавшего стать наместником Стратега в Арданге. По сути, королем, подчиненным Дор-Марвэну.

Никогда не понимала, на что надеялся этот человек, заключая договор с отчимом. Неужели действительно считал, что Дор-Марвэн сдержит слово? Наивно думал, что о его причастности никто не догадается? Воистину, честолюбие ослепляет. Дальнейшая судьба Ир-Карая была мне неизвестна, но рассказ Клода не удивил.

— Его нашли мертвым через десять дней после сражения, — тихо сказал Клод.

Повисла напряженная тишина. Я почти видела, как окаменело, скрывая эмоции, лицо Ромэра, как ожесточился его взгляд, как блеснули металлом серо-голубые глаза.

— Жаль. Очень жаль, — спустя некоторое время ответил Ромэр.

Мнимая безжизненность голоса, возможно, могла обмануть кого-нибудь другого. Но не меня. Я уже знала, что холод маски скрывает боль. Сильную боль и горькое разочарование.

— Мне тоже, — шепотом ответил Клод.

— Как? — голос Ромэра прозвучал глухо и требовательно.

— Заколот кинжалом в своей постели. К оружию была прикреплена записка: «Не терплю глупцов и подлецов. Д.-М.».

Арданг выругался сквозь зубы.

— Украл даже это…

Я бы солгала, сказав, что понимала его состояние. Знала, он хотел отомстить и надеялся, ему представится возможность. Но то, что отчим устранил предателя, было так логично и разумно. Мама говорила о подобных личностях: «Предавший раз предаст еще раз. Обманувший в малом обманет в главном». Разумеется, оставлять предателя в живых было просто опасно. Но записку с инициалами я объяснить не могла. Такая бравада была недоступна моему пониманию.

Вообще среди поступков отчима иногда случались странные, выбивающиеся из ряда, не поддающиеся объяснению. Например, эта записка. И все, абсолютно все, что было связано с Ромэром. Даже сам факт замалчивания существования короля Арданга удивлял безмерно. Ведь победа над сильным противником должна была увеличить славу Стратега. Когда Ромэр сказал, что настоящую историю битвы при Артоксе в Шаролезе знают единицы, Клод разозлился, а Летта высказала неожиданно правдоподобное объяснение скрытности Дор-Марвэна. Назвала его завистником и ревнивцем. Если первый эпитет я еще понимала, то второй нуждался в пояснении. К счастью, удивленный Ромэр спросил о том же.

— Ревнует к славе и людской памяти, — пренебрежительно ответила Летта. — Много ли было в истории выбранных королей? А многих ли выбирали в двадцать один год?

— Немногих, — тихо ответил Клод.

Он был прав. История мне всегда нравилась, в детстве я зачитывалась старинными легендами и хрониками. И не удивилась, когда услужливая память вызвала образы двух выборных королей. Двух. За без малого тысячу лет истории шести государств. Ромэр стал третьим и самым молодым из всех. О да, Стратегу было чему завидовать…

Ромэр смутился. Это слышалось по голосу. Захотелось не только представить арданга в этот момент, но и увидеть. Как он глядит исподлобья, словно не верит в искренность слов говорящего, как на щеках появляется едва-едва заметный намек на румянец, как приподнимается неподвластная самообладанию левая бровь. Полувопросительно, полуудивленно. Мне нравилось наблюдать за Ромэром в подобные моменты, — тогда арданг казался мне настоящим и странно близким. И, кажется, похвалы он, так же как и я, не умел принимать. Прислушиваясь к тихому голосу Ромэра, говорившего о сражении при Артоксе, отметила, что и я неплохо изучила своего спутника.

Ромэр продолжил рассказ. Путь из Артокса в Ольфенбах. Убийства воинов, старавшихся отбить командующих и короля… Месяцы в темнице до клеймения, пытки, убийства князей…

Каждое произнесенное слово оставалось в душе ядовитой занозой, отзывалось в сердце болью. Болью Ромэра, что стала моей. Я знала эту историю из документов отчима. И ненавидела его за неоправданную, безумную жестокость. Но в ту ночь, когда бесстрастный голос Ромэра оживил сухие записи, поняла, что ненавидела Дор-Марвэна недостаточно.

О, Ромэр был хорошим рассказчиком, и, лежа в полумраке комнатушки, я сожалела об этом. Ведь его слова отражали именно те эмоции, которые арданг хотел показать. А скупые, но емкие описания жили своей жизнью, полнились красками, запахами, скорбью. Каждое слово врезалось в память. Каждое слово вплеталось в молитву. Странную для принцессы Шаролеза… Я просила небо за Ромэра и за Арданг. И молила о наказании для Дор-Марвэна.

Слушая жуткую нескончаемую сагу о зверствах отчима, о пытках и жестоких убийствах, Летта плакала. Клод проклинал Стратега и призывал Секелая покарать регента. Конечно, о клеймении Ромэр тоже рассказал. Удивительно, я ждала возвращения своего вечного кошмара, но вместо этого вспомнился ночной лес, костер, уютные объятия Ромэра.

Рассказ о клеймении вызвал закономерную бурю и утверждение Клода, что Дор-Марвэн повредился рассудком.

— Ни один человек в здравом уме не способен на такое! — кричал шепотом Клод, расхаживая по комнате. Думала, он сорвется и раскричится в голос. — Как он посмел? Что о себе возомнил, заклеймить дворянина! И не просто дворянина, признанного короля Арданга! Безумец… Безумец!

Ромэр и не пытался успокоить родственников. Просто молчал. Довольно долго. Даже не возражал, когда Летта попросила показать клеймо. Слышала, как она ахнула, как еще раз проклял Стратега Клод. По тени видела, как Летта медленно подняла руку и несмело провела пальцами по буквам, словно только прикосновение к клейму могло превратить для женщины дикую историю в действительность. Летта повисла на шее племянника, все приговаривая сквозь слезы: «Бедный мой мальчик». Ромэр обнимал рыдающую тетю и молчал. Клод, бормоча проклятия в адрес регента, мерил шагами комнату. Летта постепенно успокоилась и выпустила Ромэра из рук, отошла и тяжело села на стул.

— Господи, Ромэр… — вдруг выдохнул Клод. — Что делать, если это увидит стража?

— Ничего, — качнул головой Ромэр, застегивая рубашку и снова садясь к столу.

— Ты не понимаешь! — Клод все-таки заговорил в полный голос. И хоть я знала, что с вольной Ромэру ничто не угрожает, ужас дяди обдал ледяной волной. — Людей с такими отметинами казнят на месте!

— Тише, — видимо, указав на комнатушку, ответил арданг. — Не переживайте и не шумите. Разбудите ее.

— Ромэр, послушай, я многое могу решить. Но не смогу защитить тебя, если об этом узнают!

Судя по голосу, Клод был в отчаянии. Летта опять расплакалась. Ромэр вздохнул и твердо в голос сказал:

— Если говорю, что волноваться не о чем, значит, так и есть. Пожалуйста, успокойтесь и выслушайте меня. Я обо всем скажу по порядку.

Чувствовалось, что Клод хотел возразить, но промолчал и сел рядом с женой. Собравшись с мыслями, арданг продолжил рассказ.

Не ожидала, что Ромэр снова вернется к ночи клеймения, упомянет ангела, явившегося ему. Заливаясь краской смущения, могла только радоваться, что моя реакция не видна. Легенда о незнании ардангского рухнула бы в тот же миг. Потом был рассказ о последних двух месяцах заточения, о моих ночных визитах. Ромэр почти дословно передал наши с ним разговоры, но удивительным образом не придал им эмоциональную окраску. И это мне понравилось. Создавалось впечатление, что арданг сообщает только необходимые сведения, но утаивает от посторонних главное. Наши с ним личные отношения.

— И ты так просто ей поверил? — недоуменно спросил Клод. — Я бы решил, ее подослал Стратег.

— Я очень долго так думал, — по голосу слышала, что Ромэр улыбается.

— И правильно. Девушка, свободно проникающая в тайную тюрьму каждую ночь… Почему поверил? — все еще подозрительно уточнил дядя.

— Причин много, — мягко сказал арданг. — Но главное, я узнал в ней своего ангела.

Это признание заставило Клода и Летту надолго замолчать.

Ромэр вскользь упомянул наше путешествие до Кручи, и подробно рассказал об истории в Вершинном.

— Вольная? — переспросил Клод. Кажется, наличие этого документа его еще больше обеспокоило. — Ты видел эту бумагу?

— Нет, не стал открывать коробочку. Не смог бы потом так же защитить документ, — небрежно пожав плечом, признался арданг.

— Извини, но ты меня удивляешь, — холодно, даже нравоучительно сказал Клод. — Бумагу, от которой зависит твоя жизнь, нужно было внимательно прочитать! Давай сюда, — он требовательно протянул руку.

Ромэр покачал головой.

— Вольная у нее.

— Как? — выдохнула Летта.

— Я попросил Нэйлу хранить бумагу у себя.

Кажется, такое проявление доверия ко мне, лишило Летту и Клода дара речи. По крайней мере, тишина воцарилась надолго. А я, представив себе их удивленные лица, с трудом сдержала смешок.

— И когда она собирается ее тебе отдать? — спросил дядя.

Почему-то решила, что он очень разозлился на Ромэра и на меня. На меня за попытку манипулировать, а на него за глупость.

— Она собиралась отдать мне вольную сразу после той истории, — по тону арданга поняла, что он так же, как и я, расценил слова дяди. — Я не взял.

— Значит, возьмешь с утра! — Клод явно не собирался терпеть возражения.

— Посмотрим.

Тон Ромэра был ровным и спокойным. Никаких эмоций. Но, видимо, по глазам и лицу племянника Клод понял, что напирать не стоит.

— А как она достала вольную? — спросила Летта.

— Я не спрашивал, — признался арданг и уточнил: — Это важно?

— Да нет, — как-то слишком небрежно ответила женщина. — Просто любопытно. Это же не украшения и не цветы, простыми улыбками не обойтись.

Ромэр промолчал, но под влиянием его требовательного, выжидающего взгляда, Летта продолжила:

— У женщины, особенно красивой женщины, редко берут деньги за услуги. Предпочитают другую расплату.

— Не в этом случае, — холодно отрезал Ромэр.

— А ты не знаешь. Ты же ее не спросил, — не отступала Летта.

Какое, оказывается, укоренившееся мнение о том, что для шаролезкой дворянки честь — пустое слово.

Летта вздохнула. А я, увидев, как Ромэр сложил руки на груди, представив себе его тяжелый взгляд, понимала повисшую в комнате долгую напряженную паузу.

— Пойми, Ромэр, — попыталась объяснить Летта. — Мы безмерно благодарны ей. Словами не высказать. Но ты знаешь о ней только то, что она рассказала сама. Конечно, к неглупой, красивой и вежливой девушке, которая так тебе помогла, мы все испытываем самые теплые чувства. Но нам… Нам всем нужно увидеть ее трезвым взглядом.

— Я понимаю, о чем ты, — мягче ответил Ромэр. — Но я знаю, кого вижу. Надеюсь, и вы увидите ее правильно. Разумеется, я не ожидал, что это произойдет мгновенно, мне самому потребовалось много времени, чтобы осознать…

Фраза получилась какая-та незавершенная. И эта недосказанность терзала мое любопытство. К счастью, не только мое. Поняв, что продолжения не будет, Клод осторожно уточнил:

— Чтобы осознать что?

По голосу слышала, Ромэр улыбнулся. Даже не так, грустно и чуть удивленно усмехнулся. Как в те разы, когда мое обычное и естественное поведение казалось ему неожиданным.

— Что она настоящая.

Хм, какой странный эпитет. Видимо, Клод и Летта думали так же, потому что Ромэр продолжил:

— Знаю, доверие — это роскошь. Знаю. И понимаю, что при всех ее заслугах и неоценимой помощи шансов получить ваше заслуженное доверие у шаролезской девушки почти нет. Но если она не заслуживает доверия, то никто его не стоит. Нэйла честная, отзывчивая, добрая. Она справедлива и отважна. Я прежде не встречал таких, — он вдруг усмехнулся и весело добавил: — Хотя, какие мои годы.

— Действительно, — холодно согласилась не разделявшая его мнения Летта. — Какие твои годы…

— Если смотреть твоими глазами, она — совершенство, — тон и легкий вызов в голосе Клода мне не понравились.

Конечно, Ромэр не был объективен, да и не мог быть, а мой получившийся в итоге образ представлялся идеальным. Настолько, что в пору было святой объявлять. И я не осуждала дядю за скептичность. Но покоробило, что Клод и Летта, кажется, вообще отказывали мне в праве иметь положительные качества. По-моему, Ромэр этого не заметил, поскольку все тем же шутливым тоном ответил:

— Нет. Она бывает очень упрямой, своевольной и ужасно несговорчивой.

— Хоть что-то, — хмыкнула Летта.

— Понимаю, что поверить шаролезке — сродни подвигу, — голос арданга прозвучал неожиданно жестко. Как приказ, не подчиниться которому было опасно. — Забудьте о ее происхождении и увидите, наконец, человека. И еще одно. Я привел незнакомку в ваш дом. Без предупреждения и объяснений. Поэтому подыграл сегодня. Но у нас много важных серьезных дел. Не хотелось бы тратить драгоценное время на перевод.

Чудесно! Спектакль для одного зрителя! А я поверила, что в стране, которая вот уже четыре года полностью покорена Стратегом, могут быть люди, не говорящие на шаролезе. Причем не просто люди, а успешно сливающийся с фоном бывший князь! Не ожидала от себя такой наивности… Хотя нужно отдать должное актерам. Сомнение не посетило меня ни на секунду!

— Я извинюсь перед ней завтра, — нехотя пообещал Клод. — За всех нас.

Ох, не забыть с утра сильно удивиться. Хоть бы самой не переиграть…

— Это разумное решение, — тоном строгого учителя, поощрившего ученика, сказал Ромэр. И добавил: — Тем более это не все, что я должен рассказать.

Изумлению моему не было предела, когда Ромэр подробно описал, как выглядел сплетенный мной венок из одуванчиков и кувшинки, как я подарила его ардангу. Летта ахнула, прикрыла рот ладонью. Повисла напряженная пауза, во время которой родственники Ромэра пытались осознать услышанное, а я гадала, в чем, собственно, дело.

— Ты понимаешь, что это значит? — дрожащим неверным голосом спросил Клод. — Это… Ромэр…

— Помнишь его целиком? — необычайно серьезно спросил арданг. — Я помню только эту строчку.

— Мальчик, я боюсь соврать в мелочах и невольно изменить смысл, — едва слышно прошептал Клод. Что же его так поразило?

— А копии у тебя нет? — в тихом голосе Ромэра явно слышалась надежда. Но по тени видела, как Клод покачал головой.

— Нет. Сам понимаешь, тогда многое спасти не удалось.

— Знаешь кого-нибудь поблизости, кто хранил бы у себя подобную книгу? — не сдавался Ромэр.

Снова Клод отрицательно качнул головой.

— Ясно… Придется ехать туда. Сам понимаешь, сидеть сложа руки я не смогу, в любом случае попытаюсь хоть что-то изменить, — в голосе арданга послышалась решимость с долей горечи. — Но… Если это оно, я должен знать.

— Понимаю, — твердо ответил Клод. Видимо, справился с удивлением. Представила, как он посмотрел на племянника, как нахмурился, стиснул зубы. — Мне что делать?

— Во-первых, нужна информация о войсках, страже, чиновниках, — сухо распорядился Ромэр. — Где, сколько, что за личности, откуда. И так по всем городам. Во-вторых, надежные люди. Скольких мы сможем поднять, за какой срок.

— На сбор этих сведений мне потребуется около двух недель времени, — деловым тоном сказал дядя. Ничто в этом ответе меня не удивило. Ни сроки, ни то, что Клод, несомненно, поддерживающий связь со многими представителями дворянства, сможет получить информацию.

— Признаюсь честно. В данный момент у меня нет четкого плана, только наметки. Потому что нет достоверных сведений о состоянии дел в Арданге.

— Теперь эта страна иначе называется, — со вздохом сказала Летта.

— Даже не произноси при мне другое название, — жестко оборвал ее Ромэр. — Оно никогда не отразит действительность.

— Надеюсь, — тихо ответила женщина.

Они помолчали. Клод погасил лампу, в комнатушке стало сумрачно. Но по пересвистам птиц я понимала, что ненадолго.

— Еще нужно как можно больше информации о делах Ольфенбаха.

— Это само собой, — пробормотал Клод.

— Нужно узнать, где Стратег, что делает, держит ли еще Совет под контролем, не начались ли какие волнения среди знати и офицеров, — уточнил Ромэр.

— А могли начаться? — делано безразлично спросил Клод.

— Могли, — таким же тоном ответил арданг. А я прямо увидела, как он небрежно повел плечом.

— Из-за нее? — выдержав небольшую паузу, предположил Клод.

— Из-за меня, — усмехнулся арданг. — Не искать своего врага Стратег не может. Моя свобода — постоянная угроза для него. Даже если он не сообщит о том, кем является беглец, множество неудобных вопросов возникнет. В дополнение к тем, что уже есть.

— Ты о чем? — удивилась Летта.

— О трех смертях в королевской семье. Стратег причастен, я уверен.

Услышав это обвинение, поняла, что Ромэр прав. Отец не участвовал в сражениях лично. У короля, правителя, надежды и стержня государства не было такой необходимости. Как же получилось, что он погиб на войне? Смерь болезненного Лэра могла быть просто совпадением, но теперь я в это не верила. А мама? Молодая здоровая женщина… Никто так и не понял, чем же она болела. Нурканни говорил, что не может помочь. Но теперь следовало спросить: не мог или не хотел. Хотя важней был другой вопрос: а не он ли приложил руку к болезни мамы? От этого предположения пробрало холодом до костей. Сцепив руки и прикусив губу, чтобы не расплакаться, поняла, что догадка верна. Колдун причастен. Но представить, какую выгоду мог получить Нурканни лично, не смогла. Значит, он действовал по просьбе отчима.

А Ромэр между тем продолжал:

— Кроме того недавно было покушение на принцессу. Авторитет регента подорван. И, думаю, поэтому найдется много людей, которые не постесняются задать эти самые неудобные вопросы.

— Хорошо бы… Любая свара в Шаролезе нам только на руку, — задумчиво пробормотал дядя. — Поздно отреагируют в одном случае, неправильно в другом, и робкая надежда станет действительностью.

— Да вознесутся твои слова к небесам, — прошептала Летта. — Только бы сбылось…

— Только бы сбылось, — эхом откликнулись Клод и Ромэр.

Молитвенное молчание длилось недолго.

— Адар, — тихо начал арданг. — Нэйле нужна помощь. Разумеется, это одолжение мне.

— Ромэр, какие разговоры? Конечно, для спасительницы и ангела я сделаю все, что только смогу, — мягко упрекнул племянника Клод. — Что за помощь нужна?

— Она хочет уехать из страны.

— Ты уверен? — усмехнулась Летта.

Ромэр вздохнул и твердо ответил:

— Да. Уверен. Она хотела этого в начале пути и сейчас желает того же. Я спрашивал. Не могу сказать, что согласен с этим решением, но не вправе навязывать ей свое.

— Ты бы хотел, чтобы она осталась? — после небольшой паузы спросила тетя.

Ромэр снова вздохнул и помедлил, прежде чем ответить.

— Мои желания вряд ли кому интересны. Я просто считаю ее отъезд неправильным. Бегством не решить ее проблем. Думаю, вскоре она и сама придет к такому же мнению.

— Знаешь, куда она хочет попасть? Или все равно? — сухим деловым тоном поинтересовался дядя.

— Верей.

— Почему туда?

— Знает верейский, будет легче устроиться, — коротко пояснил арданг. — Нужны надежные люди, способные относиться к ней, по крайней мере, с тем же почтением, что к любой ардангской женщине. Лучше — с большим. Чтобы защищали, оберегали… и, разумеется, не делали непристойных предложений красивой девушке.

Мысленно поблагодарила Ромэра не только за заботу, но и за это уточнение. Потому что представить, как буду тем самым способом расплачиваться за услугу, у меня не получалось категорически.

— Пока на уме два варианта, — тихо говорил арданг. — Дельцы, к которым можно устроить ее счетоводом или секретарем, или семья с детьми, которым нужна гувернантка.

— Смотрю, ты и это обдумал, — живо представила, как Клод задумчиво кивает головой. — Я не знаю, сколько времени потребуется, но постараюсь решить все в кратчайшие сроки. Думаю, лучше морем. По суше сложней, — Путь Ветра охраняется военными с большим тщанием, чем порты.

— Я это подозревал, — ответил Ромэр. — Ничего не имею против морского пути. Главное, чтобы во время дороги и после прибытия в Верей с теми людьми и с самой Нэйлой поддерживалась связь.

— Само собой… Само собой… — откликнулся дядя. — Что будешь делать днем?

Арданг усмехнулся:

— Отдыхать. Путь был долгий, мы оба устали. Нужна передышка, хоть денек. Потом… мне нужно туда попасть, прочитать, убедиться, — он вздохнул. — Конечно, рассуждая логически, можно было бы отказаться от этой поездки… Но я чувствую, что должен побывать там сам. До того, как все начнется.

— А она?

— Возьму с собой, — не раздумывая ответил Ромэр.

— Как скажешь, — дядя легко согласился.

Почему он решил не спорить, не знаю. Наверное, постоянное присутствие в доме постороннего человека не радовало. Хотя позже подумала, что дядю больше волновали информаторы. Вряд ли они стали бы откровенничать в моем присутствии.

— Но нам нужен другой выход из города. Стража на воротах нас запомнила.

Казалось, Ромэр не ставил под сомнение наличие тайного выхода из Челна. И не ошибся.

— Без коней, к сожалению. Но я организую вам телегу, — пообещал дядя.

— Спасибо, — поблагодарил арданг. — Это сэкономит много времени и сил.

— Да уж, пешком туда неделю добираться, — согласился Клод и, немного помолчав, спросил: — Есть еще что-нибудь, что нужно обсудить без нее? С завтрашнего утра возможностей будет меньше.

— Пожалуй, нет, — ответил Ромэр.

— Тогда давайте ложиться? — предложила Летта.

Послышался звук осторожно отодвигаемого от стола стула, тихое поскрипывание половиц под ногами. Только когда услышала шепот тети и ответ Ромэра у самой занавески, поняла, что арданг провожал родственников до двери.

— Ниар, — Летта второй раз за вечер обратилась к Ромэру «любимый племянник». Следующая фраза подтвердила догадку, что женщина использует эту замену имени, только желая сказать что-то серьезное. — Понимаю, она тебе дорога, она много для тебя сделала. Но прошу, помни, кто она, а кто ты, Ромэр из рода Тарлан, король Арданга. Неравный брак с шаролезкой недопустим.

— Не стоит переживать, адали, — мягко ответил арданг. — Я помню, кто есть кто. Конечно, ее судьба мне небезразлична. Но чувство, которое я к ней испытываю, называется благодарностью.

Тетя вздохнула и ответила не сразу:

— Хорошо. Благодарность, так благодарность… Мне с утра нужно будет к козам. Постараюсь не шуметь, выйду через главную дверь, но прости, если разбужу.

— Ничего страшного, — тихо ответил Ромэр. — Занимайтесь привычными делами, мы отдохнем немного, а завтра уедем.

Судя по шорохам, Летта еще раз обняла племянника и, пробормотав «Отдыхай, мы постараемся не тревожить», ушла наверх. Ромэр лег на скрипнувший под его весом диван. Не удивилась тому, что арданг очень скоро заснул. Кажется, он впервые с момента нашего знакомства почувствовал себя в безопасности. Что ж, я его понимаю… Даже мне в этом доме было удивительно спокойно.

Прислушиваясь к ровному дыханию Ромэра, думала о сложившейся ситуации. Не сомневалась, Клод выполнит просьбу племянника и найдет для меня защитников в Верее. Даже несмотря на то, что сам дядя мне не доверяет. Хотя почему-то создалось впечатление, история с венком улучшила отношение родственников арданга ко мне. Интересно, куда Ромэр собирается? Да еще меня за собой потянет… Нет, я не возражаю, но надеюсь, он завтра объяснит.

Главное, не забыть удивиться шаролезу этого семейства… Как ловко они меня провели, как хорошо отыграли роли, поразительно. Но если говорить откровенно, я не обиделась.

19

Дремала я недолго. Слышала, как спустилась в коридор Летта, как вышла во двор. Слышала, как блеяли козы, позвякивали колокольчики. Потом женщина вернулась на кухню, закрыла дверь в гостиную. Думала, возня на кухне разбудит Ромэра. По крайней мере, сама больше заснуть не могла. Встала, привела себя в порядок, заплела косу, но платок надевать не спешила. Арданг ни словом не обмолвился о нашей супружеской маскировке, а дразнить Летту показным причислением себя к замужним дамам не хотелось. Она и так странно расценила наши с Ромэром дружеские отношения.

В гостиной было тихо и жарко, так же как в моей комнатушке. Я встала в дверном проеме и чуть отодвинула занавеску. Сквозь закрытые шторы в комнату проникал утренний свет. Не помню, какого цвета они были вчера вечером, но в солнечных лучах шторы казались золотистыми. Как и скатерть, как и диван, как и ржаные волосы Ромэра. Он еще спал, а я замерла в нерешительности, не зная, что дальше делать. Будить Ромэра не хотелось, но думала, стоит пошевелиться, произойдет именно это.

Арданг, укрывшись одеялом лишь по пояс, лежал на боку, подложив одну руку под подушку, пристроив правую руку рядом с лицом. Удивительно мирная картина. Я всегда восхищалась Ромэром, как сильным духом человеком, как полководцем, как политиком. А теперь в который раз поневоле залюбовалась и довольно красивым мужчиной. Которого не портил даже крупноватый нос.

Не знаю, сколько времени я простояла там, разглядывая Ромэра, прежде чем сообразила, что первый раз вижу его спящим без сорочки. Это не смутило против ожидания. Наверное, потому что арданг спал на боку, и клейма не было видно. Стоило мне подумать об этом, как Ромэр повернулся во сне на спину. Я как завороженная смотрела на широкие белесые шрамы-буквы, частично скрытые рукой арданга, не в силах оторвать от них взгляд. Даже не заметила, что Ромэр проснулся. Поняла это, лишь когда арданг знакомо прикрыл клеймо ладонью с растопыренными пальцами. Глянула ему в глаза. Он казался очень виноватым.

— Прости, — чуть слышно шепнул Ромэр.

Этот взгляд серо-голубых глаз, это «прости» вывели меня из равновесия. Он еще и извиняется!

Не знаю, что на меня нашло. Не знаю… Возможно, нужно было улыбнуться, покачать головой и отвернуться. Но я не смогла. Просто откуда-то взялась уверенность, что поступаю правильно, что говорю правильные слова. Я решительно и быстро подошла к ардангу, присела на краешек дивана рядом с Ромэром. Вовремя поймав его руку, не дала возможности прикрыть клеймо одеялом. Он замер, не сводя с меня удивленных глаз, но запястье высвободить не пытался.

— Я не боюсь твоих шрамов. Ни этих, — шепнула я, легко касаясь пальцами букв. — Ни тех, что здесь, — положила ему ладонь на грудь. Туда, где сердце. — И ты их не бойся. Они делают тебя только сильней.

Он молчал, осознавая сказанное, а в его взгляде снова появилось то странное выражение. Удивление, восхищение, растерянность и что-то еще… Ромэр улыбнулся, ласково, нежно. Мягко взял мою руку и поднес к своим губам. Поцеловав тыльную сторону ладони, шепнул: «Благодарю, ангел».

Кажется, это был первый раз в жизни, когда в ответ на такую искреннюю благодарность я не покраснела от смущения.

Ромэр ушел проверить и накормить коней, Клод чем-то занимался на втором этаже. Я помогала Летте накрывать на стол для позднего завтрака. Мое «Доброе утро», осторожно произнесенное на ардангском, произвело впечатление. Женщина заулыбалась и тоже на ардангском ответила «Доброе утро, лайли». Эта фраза меня и удивила, и порадовала. Почему-то считала, что Летта обратится на шаролезе, хотя потом подумала, что она не хочет заводить этот щекотливый разговор без мужа. Но все же стать чьей-то любимой племянницей было неожиданно приятно. Именно эта замена имени убедила в том, что отношение ко мне изменилось. Ведь женщину никто не обязывал так меня называть…

Признаваться в том, что знаю ардангский, я не собиралась. По крайней мере, не здесь и не сейчас. Возможно, вообще никогда и не придется. Но тишина, повисшая на кухне, казалась неловкой, и я постаралась завязать беседу. Причин в то утро не подыгрывать Летте, старательно не показывающей свое знание шаролеза, у меня не было. Официально мой словарный запас был ограничен приветствиями, обращениями и «Спасибо-Пожалуйста». Поэтому с выбором темы поначалу возникла проблема. Но я ее с честью решила, указав на свежий ароматный хлеб и знаками и интонацией попросив женщину назвать мне его на ардангском. Стремление выучить что-либо на ардангском вызвало у Летты не удивление. Оторопь. Причем совершенно искреннюю. Я начала понимать реакцию женщины, только вспомнив поведение шаролезца-стражника на воротах. Он не первый день жил в Арданге, но изучением языка себя не утруждал.

За полчаса я «выучила» с десяток слов. Хлеб, тарелка, печь, ложка… Конечно, называя предметы, ошибалась. Но мои успехи Летту воодушевляли, на похвалы она не скупилась.

Я расставляла приборы на столе в гостиной, когда со двора на кухню зашел Ромэр.

— Чем занимались? — спросил он тихо у тети на ардангском. Видимо, тоже решил без дяди тему языков не поднимать и не выдавать секрет родственников.

— Ты не поверишь, — все еще удивленно ответила Летта. — Она хочет научиться!

— Чему? — уточнил Ромэр.

— Нашему языку, — пораженно выдохнула женщина. — Это так нетипично для шаролезки… Удивительно. Обычно они с пренебрежением, с неприязнью относятся к ардангскому. Если изредка попадаются мужчины, которые учат наш язык, то я еще ни разу, — ни разу! — не слышала о женщине, хотевшей научиться.

В голосе Ромэра слышалась улыбка:

— Я же говорил, что прежде не встречал таких, как она. Кажется, ты тоже.

— Да уж… — хмыкнула тетя. — Ты же знаешь, людям редко удается меня удивить. Но эта девушка умудрилась поразить меня уже дважды. А мы знакомы меньше суток.

— Я знаю ее дольше. Но и меня она не перестает удивлять, — признался Ромэр.

Прислушиваясь к разговору, раскладывая приборы, не сразу заметила Клода, остановившегося в дверях. Он следил за моими действиями, но поняла, что дядя тоже прислушивался к беседе.

— Доброе утро, — вежливо на ардангском поздоровалась я.

Он улыбнулся, легко поклонился и тоже ответил приветствием на ардангском. Этот театр потихоньку начинал меня смешить. Но выказать свое понимание проблемы не могла. Поэтому, не просто глядя на нарочито вежливые и немногословные расшаркивания, но и принимая в них живейшее участие, заняла свое вчерашнее место рядом с Ромэром. Только когда все расселись, Клод, внимательно посмотрев на меня, заговорил на чистейшем шаролезе. С едва заметным акцентом.

— Нэйла, простите нас, пожалуйста. Но поймите, мы вынуждены были вчера прибегнуть к этому обману. Ведь вчера Вы были для нас лишь совершенно незнакомым человеком.

Я изображала сдержанное молчаливое удивление и только переводила взгляд с Клода на Летту и обратно.

— Прости, — тихо сказал Ромэр, прикрыв мою руку своей ладонью. Из этой троицы он единственный выглядел виноватым.

— Меня ловко обвели вокруг пальца, — кивнула я. — Но перед мастерством, с которым это было сделано, в пору преклоняться.

Поняв, что я не обиделась и даже восприняла ситуацию с юмором, Ромэр радостно улыбнулся. И он единственный из этой троицы не был удивлен.

— Вы не сердитесь? — уточнил Клод.

— Нет, — ответила, отрицательно качнув головой. — Я понимаю причину поступка.

— Три раза, — не сводя с меня распахнутых глаз, констатировала Летта. — Вам удалось меня удивить три раза.

— Честное слово, не нарочно! — изображая чистосердечное раскаяние, с чувством заверила я, прижимая правую руку к груди.

Оказалось, что Ромэр и Клод очень похоже смеются, а веселящаяся Летта чуть запрокидывает голову и кажется моложе лет на десять.

Несмотря на переход на шаролез, право называться «лайли» я сохранила, а меня официально попросили обращаться к Клоду и Летте «адар» и «адали». Разумеется, в таком случае обращение на «Вы» было неуместно, и мы от него без сожалений отказались.

За завтраком ничего важного не обсуждали. От серьезных бесед тоже нужен отдых.

Клод, так же впечатленный моим беспрецедентным стремлением научиться, завел разговор об ардангском эпосе. Упомянул уже знакомую легенду о лунном олене и еще несколько сказаний о городах и других родах. Я внимательно слушала и не стала говорить, что большая часть легенд мне уже знакома. Читала или слышала от учителя. Сказания покоренного народа на шаролез, разумеется, не переводили. И это Клод с особой, едкой горечью в голосе подчеркнул.

Мы не забывали, что завтрак — в первую очередь прием пищи, поэтому часть легенд рассказывал Ромэр. А я, слушая совершенно непохожие голоса мужчин, с удовольствием отмечала одинаковые обороты, такие же, как у дяди, интонации Ромэра. Одно слово — родственники. Летта, подперев щеку рукой, казалось, вообще не обращала внимания на произносимые слова. Только смотрела на племянника с нескрываемой нежностью. И этим напомнила мне кормилицу. Временами я ловила на себе такой ее взгляд. Думаю, кормилица любила меня наравне с родными детьми и к Брэму с Аримом относилась очень похоже. Я скучала по ней и по братьям, а в уютном семейном тепле этого дома разлука ощущалась значительно болезненней, чем прежде. Но я слушала истории, улыбалась и делала вид, что все в порядке. Могла поклясться, что мои переживания на лице не отразились. Тем больше я удивилась и тем больше была… благодарна Ромэру.

После завтрака, когда Клод ушел наверх, а Летта, закрывшись на кухне, гремела тарелками, арданг спросил, что меня обеспокоило. Вначале собиралась отнекиваться, но, глянув в участливые, проницательные серо-голубые глаза, неожиданно для себя призналась. Ромэр вздохнул, тихо сказал «Понимаю» и осторожно сжал мою ладонь в своих. Ласковая нежность этого движения стоила сотен слов. Удивительно, но на сердце стало легче.

Во время завтрака Клод говорил о разных городах и семействах, об их истории. Единственный род, который долго не упоминался даже косвенно, был род Аквиль. Несколько неожиданно, особенно учитывая, что Клод, первым делом рассказал легенды Тарлан и Берши, рода Летты. Словно знакомил меня с присутствующими. Причину этой избирательной молчаливости я поняла в конце завтрака.

Когда булочки с сыром, яйца и каша были съедены, я помогла тете убрать со стола, принести из кухни чашки и медовую ковригу. Когда Летта вернулась с кухни со свежим чаем, мужчины обменялись короткими взглядами, Ромэр едва заметно кивнул. И Клод рассказал легенду, о которой я прежде встречала только упоминания. Признаться, она меня раньше не очень интересовала, но теперь в свете недавних событий и туманных намеков прошедшей ночи показалась важной.

— Знаешь, лайли, — осторожно подбирая слова, начал Клод. — То, что я сейчас расскажу, не легенда вовсе. Это история. История Арданга. Не стану спорить, она несколько романтизирована. Но от этого не перестала быть историей.

Он не ошибся в определении. Былина дышала особой рыцарской романтикой, так свойственной тому периоду. Перед мысленным взором возникали благородные девы, отважные рыцари. Слышались песни менестрелей, лязг доспехов, звон мечей…

Оказывается, без малого четыреста лет назад в Арданге был король. Первый и до избрания Ромэра единственный король за всю историю страны. В те времена эти земли часто подвергались нападениям со стороны Баринта, Оровэлла и того же Верея. Разрозненные княжества, каждое из которых было само себе государством, проигрывали, уступая захватчикам все больше и больше земель. Князья, каждый из которых считал, что не может положиться на соседа, не сумели объединиться, так же, как это было во времена шаролезской войны.

Кардинальный поворот свершился, когда после гибели Эорлана Аквильского в сражении власть унаследовал его старший сын, Риотам. Этот самоуверенный молодой человек созвал на совет четырех князей еще не захваченных земель и провозгласил себя королем. Разумеется, не по праву рождения, но опираясь на церковь и сильную знать своего надела. Клод пересказывал старинную легенду, словно пропитанную запахом древних манускриптов. А я представила, как молодой, едва достигший тридцатилетия воин в кольчужном доспехе, таком же шлеме, увенчанном короной, появляется перед князьями. Как произносит речи о необходимости объединения, о единстве говорящих на одном языке, исповедующих одну веру, одни идеалы.

Четверо князей, взвесив шансы выжить в одиночку, признали Риотама своим королем и предводителем. Молодой король поклялся князьям на крови, что считает их побратимами, что он сам и его родичи по крови всегда придут на помощь названным родственникам. Впечатленные князья принесли такие же клятвы и, преклонив колени, поклялись своему королю в верности. Пять объединенных княжеств смогли дать отпор захватчикам, освободить земли до самого Пенного моря, оттеснить верейцев за хребет. Бывшим владыкам княжеств Риотам возвращал их земли, требуя лишь принести клятвы верности, известные в народе как Клятвы Побратимов. Так Риотам Аквильский не только избавил страну от агрессоров, но и объединил разрозненные княжества. По сути, создал Арданг как государство. С советом князей, со сводом законов, основанном на рыцарском кодексе чести.

Да, не спорю, король Риотам был идеалистом, свято верящим в благородство каждого из Побратимов. Иначе он князей не называл. Да, король Риотам был романтиком, ставящим кодекс чести и долг перед родиной превыше всего. Да, короля Риотама воспевали барды, сложив о нем множество, к сожалению, не слишком правдоподобных легенд, сослужив ему этим плохую службу. Воспринимать столь идеализированный персонаж как реально существовавшую личность было сложно. Но факт оставался фактом. Риотам Аквильский был прагматиком и мудрым королем. Правление Риотама, длившееся двадцать пять лет, осталось в истории, как золотой век Арданга. Расцвет рыцарства, эпоха Единства, когда на земли слепленного из кусочков в монолит государства никто не осмеливался посягнуть. Времена легендарного величия Арданга, память о которых отцы передавали детям. Времена, которые многие хотели бы вернуть.

Брак короля Риотама был бездетным. Младший брат короля, Витиор, почему-то больше известный под именем монаха из Ноарна, чем под своим собственным, так же не оставил потомков. После смерти короля Риотама никто не осмелился предъявить права на трон, надеть его корону, занять его место за столом Совета. До прихода шаролезских войск в Арданг место короля в Золотом Зале Собраний в Ноарне пустовало. Почти четыре сотни лет. И хоть от его идей правления остался лишь совет князей в Ноарне, великий легендарный король не стерся из людской памяти.

В таком свете избрание Ромэра не полководцем-предводителем, а именно королем с предоставлением тех же полномочий, с принесением ему Клятв Побратимов, казалось почти невероятным. После всего услышанного, думаю, я бы не поверила в избрание Ромэра королем до конца, если бы не увидела на левых ладонях Ромэра и Клода одинаковые шрамы, — следы клятвы на крови. Заметив мой взгляд, арданг посмотрел на свою ладонь и, сжав ее в кулак, горько сказал:

— Вряд ли после всего обо мне ходят такие красивые легенды.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что истории о тебе и войне забылись, — наставительно отрезал Клод, нахмурившись. — Многие помнят тебя, победы, которые ты одерживал. И, пожалуй, нет ни одного человека в Арданге, который не знал бы о предательстве Ир-Карая. Думаю, нет ни одного, кто в наши времена забыл бы «Сказ о возвращении короля».

— Адар… — голос Ромэра прозвучал просьбой оставить эту тему. Но слова были произнесены, и к неудовольствию арданга вопрос я задала.

— А что за «Сказ»?

— Просто древняя ардангская легенда, — небрежно ответил Клод, верно истолковавший тон племянника.

— И в чем ее суть? — я сдаваться не собиралась. Почему-то была уверена в том, что именно из-за этого сказания Ромэр хочет куда-то ехать и что-то проверять.

— Как следует из названия, — вмешалась Летта, — в легенде говорится, как вернется король. И поднимет страну из руин. Ты же понимаешь, людям нужно во что-то верить. Особенно в наши дни.

Она обезоруживающе улыбнулась. Не люблю, когда от меня скрывают сведения. Не выношу! Что же такого особенного в этой, в принципе, очевидной легенде, если Ромэр и его семья вдруг замкнулись? Но я решила не настаивать и не донимать расспросами. В конце концов, это не моя страна, не мои легенды, у меня в планах не было оставаться в Арданге. А от любопытства и разыгравшегося воображения еще никто не умирал. Так что я совершенно спокойно позволила увести разговор от интересующей меня темы в другое русло.

После позднего завтрака, который плавно перетек в ранний обед, отдыхали. Клод ушел добывать нам одежду местного образца. Летта возилась на кухне.

— Прости, я не дал дяде рассказать легенду. Не подумай, в ней нет никакой тайны. «Сказ» знает любой ардангский ребенок, — начал оправдываться Ромэр, когда мы остались одни. Удивительно, но, судя по тону, он считал эти слова доводами в свою пользу.

— Так почему мне ее нельзя знать? — возмутилась я.

Он улыбнулся и произнес фразу, на время лишившую меня дара речи.

— Хочу тебя в некотором роде использовать, — поняв, что подобное заявление я с юмором воспринимать не могу, поспешно продолжил. — Понимаешь, ты единственная из всех моих знакомых, кто не знает легенду. Значит, ты единственная сможешь трезво оценить вещи, о которых прежде не слышала.

Я попыталась осознать эту логику.

— Предположим.

— Я хочу съездить с тобой в одно место и кое-что показать. Послушать твое суждение. Суждение разумного непредвзятого человека. Это для меня крайне важно, — кажется, Ромэр так и не понял, что невероятно польстил мне этими словами. Да, с похвалами у нас обоих проблемы. Ни делать, ни принимать комплименты что он, что я не умеем.

— Далеко?

— Нет, три дня туда, три обратно, — уголок рта арданга дернулся в намеке на усмешку. А горечь отразили глаза. — Мы поедем в Тарлан.

— В замок? — такая возможность меня испугала. Я отлично знала, что Стратег передавал захваченные замки своим ставленникам. Тарлан точно не мог пустовать.

Ромэр заговорщицки подмигнул:

— Ты все узнаешь, когда окажемся на месте.

— Мучитель, — изображая обиду, хмыкнула я. — Отдаешь меня на растерзание собственному любопытству! На целых три дня!

— Не хочу портить сюрприз, — неожиданно серьезно ответил арданг.

Мы оба очень устали, поэтому не удивилась, когда Ромэр, раз пять извинившись, устроился спать на диване. В голове шевельнулась мысль, что нужно было бы уйти в свою комнатушку или предложить ардангу там лечь. Но даже додумать мысль до конца было лень.

В комнате было тепло и сумрачно из-за задернутых штор. Тишину нарушало только спокойное глубокое дыхание Ромэра, Летта давно ушла во двор. Я разглядывала развернутую на столе карту Арданга… Даже не заметила, как меня сморило. Поняла, что заснула прямо за столом, положив голову на сложенные руки, только когда где-то за спиной услышала голос Ромэра.

— … Нет, я не хочу оставлять ее здесь. И нет, дело не в вольной, — судя по тону, арданг был очень рассержен.

— Забери у нее бумагу! — шипел Клод. — Ты с ума сошел, оставлять такой документ в чужих руках? Как бы она тебе не помогала прежде, может предать в любой момент!

— Она мне не чужая. Думал, после моего рассказа это стало очевидно и вам. Она. Меня. Не предаст! — Ромэр старался говорить спокойно, но чувствовалось, уже едва сдерживался.

— Ниар, послушай, — мягко начала Летта. — Она неплохая девушка. Милая. Положа руку на сердце, признаю, она мне нравится. Поверь, я бы слова против нее не сказала, отдай она тебе вольную.

— Я сам ее не взял! — отрезал Ромэр. — И не хочу ее брать. Это значит лишить Нэйлу уверенности в моей защите.

Хм, нужно будет как-нибудь намекнуть, что в нем я и без таких залогов не сомневаюсь…

Женщина коротко вздохнула и, видимо, остановила Клода. Потому что дядя осекся на полуслове.

— Понимаю, — ее голос звучал настойчиво и твердо. — Хотя странно, что ей не хватило твоего слова. Но не будем об этом. Ты посмотри и другими глазами на ситуацию. Она тебя к себе привязала этой бумагой. Чтобы ты и помыслить не мог о том, чтоб оставить ее. Ты вынужден ее с собой брать. Тебя будут видеть с ней, да еще в такой роли… О слухах и мнении других ты не подумал? Король Арданга, ты готов жениться на полудворянке шаролезке?

Ромэр попробовал возразить, но Летта оборвала и его.

— Послушай, что тебе говорят и подумай, что происходит! А теперь отвлекись от всего, от своего к ней отношения. Посмотри на факты. Они более чем странные! Девушка, как она утверждает, сама, без чьей- либо помощи каждую ночь приходила в тайную тюрьму. Сама, без чьей- либо помощи организовала побег. Двойной побег. Сама раздобыла вольную. Это все крайне подозрительно! Либо ей помогали, либо она солгала. Но в любом случае я не верю в рассказанную нам историю. Не верю!

— Иногда правда бывает и такой. Но чего ты от меня хочешь? — глухо спросил Ромэр.

— Критичного отношения к ней. Не больше. Еще раз говорю, из благодарности я готова, мы готовы простить многие странности, попытаться найти объяснения подозрительной истории. Я не могу простить лишь одного. То, что она не отдает бумагу. С помощью документа, от которого зависит твоя жизнь, и который ты даже не прочитал, она вертит тобой. Оправдывать такого человека у меня желания нет.

Голос женщины звучал словно приговор высшего судьи. Жестко, требовательно, не оставляя и мысли о том, что с этим суждением можно не согласиться.

— Адали, пойми, я верю ей. Каждому слову, — Ромэр казался бесконечно расстроенным. — Мне жаль, словами не сказать, как жаль, что вы ее просто не знаете. Зная, не сомневались бы.

— Ниар, — куда мягче заговорила Летта. — Пусть она тебе не все рассказала. Пусть, ее право. Твое право верить ей и так. А наш долг — защитить тебя от необдуманных поступков. Забери вольную, обезопась себя. Как бы тепло мы не относились к ангелу, ты нам дороже. Я не переживу, если снова тебя потеряю.

Да, Летта озвучила беспроигрышный, безотказный аргумент. Такому противопоставить нечего. Приятно, конечно, что Ромэр мне доверяет. Но в этой ситуации, когда арданг оказался между двух огней, — мнением родственников и собственными принципами и представлениями, — я ему не завидовала. Не сомневалась, что Ромэр пойдет на уступки и пообещает поговорить со мной о вольной. И это было бы разумно. Поэтому безмерно удивилась, когда в ответ на слова Летты услышала твердый, суровый голос Ромэра.

— Нэйла едет со мной. В дороге представляется моей женой. Одевается соответственно. Документ остается у нее до тех пор, пока она не сядет на корабль. И мы больше не обсуждаем эту тему!

— Упрямый слепец! — в сердцах выпалил Клод.

— Адар…

Сколько скрытой угрозы прозвучало в этом ласковом слове. Даже меня холодом пробрало, словно смотрела в глаза свирепому хищнику, предупреждающе оскалившему клыки. Думаю, взгляд у Ромэра в этот момент был похожий. Клод и Летта промолчали.

Молчание затянулось, а я кожей чувствовала растущие напряжение и саднящую обиду друг на друга. Ну вот, теперь из-за меня они поссорились… Не предполагала, что, оберегая меня, Ромэр пойдет против вновь обретенных родственников. Горько… А ардангу сейчас еще хуже. Ужасней всего то, что Клод и Летта совершенно правы, подозревая меня, пытаясь открыть Ромэру глаза на прорехи в легенде. И делали это, искренне волнуясь за племянника. Он, связанный словом, не мог рассказать правду, я тоже не могла вмешаться. Это было не в моих интересах. Смахнув выступившие то ли от обиды, то ли от осознания своей беспомощности слезы, я поняла, что в этом случае готова была поступиться своими интересами. Сцепив пальцы, приказав себе успокоиться, всерьез собралась зайти на кухню и рассказать Клоду и Летте правду. Уже почти встала, но меня остановил голос тети.

— Ромэр, прости, — вот уж не ожидала, что Летта после всего сказанного сдаст позиции. — Мы просто за тебя очень переживаем.

— И вы простите, — тихо сказал арданг. — Мне неприятны ваши сомнения и наветы. Не думал, что придется защищать ее перед вами.

Поблагодарив небеса за то, что уберегли меня от необдуманного поступка, постаралась рассуждать трезво, а не поддаваться эмоциям. Клод говорил о телеге, предлагал Ромэру взять надежного человека в качестве возницы. Но от сопровождающего арданг отказался…

Мир был восстановлен, но сомневалась, что надолго. Ведь главное требование, передача вольной, выполнено не было. Ромэр заговаривать со мной об этом отказался категорически. Причин, кроме подслушанного разговора, самой вновь поднимать эту тему у меня, честно говоря, не было. Да, из-за напора и настойчивости Ромэра Клоду и Летте пришлось отступить. Хотя правы были они, а не арданг. Не думаю, что из-за этого они стали испытывать ко мне теплые родственные чувства. Однако на внешней стороне отношений, на обращениях ко мне это никак не отразилось. Если бы я не слышала разговор, не понимала ардангский, то подозрение, что ко мне относятся настороженно, даже не возникло бы.

Клод принес много вещей разных размеров. Темные штаны, светлая рубашка Ромэра были уместны и в Арданге. А вот куртка, отличная по крою и отделке, создавала чуть другой силуэт моего спутника. Отчего он казался немного крупней, чем был на самом деле. А подчеркнутая талия делала его фигуру странным образом более мужественной, придавая облику воинский шарм.

Женский ардангский костюм вначале показался мне простым и непритязательным. Но, надев юбку, приталенную блузу и отороченную полосой светлой ткани жилетку, увидела, что одежда изящно подчеркивала достоинства женской фигуры. В костюме я казалась не просто стройной, а даже хрупкой. Головной платок, предложенный Леттой, отличался от купленного в Соломе. Начнем с того, что традиционный ардангский головной убор состоял из двух платков. Первый, полностью прикрытый вторым, поддерживал собранную в узел на затылке косу, чтобы волосы не выпадали из прически. Наружный платок был расшит по краям светлой ниткой, а его удлиненные кончики удобно завязывались на затылке. Летта, помогавшая мне укрепить платки, ни словом не обмолвилась о том, что не одобряет супружескую маскировку. И даже наблюдая за женщиной в зеркало, я не увидела ее истинного отношения к этой идее.

Вообще и Клод, и Летта держались более чем корректно. Не просто вежливо, а дружелюбно, почти по-семейному. Не знаю, чувствовала бы я фальшь, если бы не слышала разговор, но к концу обеда это лицемерие бесило. Они по-прежнему называли меня «лайли». Зачем? Чтобы подчеркнуть этим обращением незаслуженное мной доверие? Чтобы показать благодарность, перевесившую подозрения? Но не мне, ведь считалось, что нюансов значения обращений я не знала. Ромэру. Но арданга это не радовало. Я же замечала, он хмурился каждый раз, когда слышал, что меня так называли. Клод и Летта не могли этого не видеть.

А я понимала, что Ромэр нервничал, а оттого сама переживала еще больше, с трудом сдерживала дрожь. Легче стало, когда арданг как бы невзначай положил ладонь рядом с моей, почти прикасаясь. Но только почти. Еще вчера он, не колеблясь, коснулся бы меня… Неожиданно для себя добавила «подобно шаролезцу». Нет смысла отрицать, что у нас проще относятся к прикосновениям. Не в этом ли кроется основа уверенности в распутности наших женщин? Вспомнив те правила ардангского этикета, что просачивались сквозь страницы книг, поняла, что, не касаясь меня, Ромэр подчеркивает исключительно дружеский характер наших отношений. Уверена, Летта и Клод заметили и это.

Я подчинялась их правилам, замалчивала свое понимание их разговоров… А хотелось заставить высказать мне в лицо претензии, недовольство, прояснить недосказанности, возможно, даже открыть тайну своего происхождения или сказать, что прекрасно понимаю ардангский. Разумеется, никакую из этих глупостей я совершать не стала. Девушка королевской крови обязана быть осмотрительной, ей не след показывать истинные эмоции посторонним. Так что я держала себя в руках и скромно помалкивала, опустив глаза долу.

Никогда бы не подумала, что настолько болезненно восприму закономерное недоверие родственников Ромэра. Что их отношение будет меня так ужасно обижать.

Ложиться спать собрались рано, задолго до захода солнца. Я этому радовалась, думала, хоть удастся отдохнуть перед дорогой. Надежде оправдаться не судилось, но так было только к лучшему.

Пока мы в гостиной пили чай, серьезных разговоров не заводили. Потом зашел Варлин, дальний родственник Летты, владелец того самого дома, из которого можно было попасть за городскую стену. Высокий светловолосый мужчина лет сорока, увидев Ромэра, побледнел и замер в дверях как вкопанный. С минуту он молчал, не сводя с Ромэра расширенных от удивления глаз, которым, кажется, не верил. Судя по всему, Клод не сказал родственнику, зачем пригласил его в тот вечер к себе. Но с удивлением Варлин справился быстро и, издав восторженный вопль, бросился обнимать Ромэра. Да так, что кости едва не хрустели.

Вопросы посыпались, как горох из мешка. Разумеется, вначале разговаривали на ардангском. Когда Ромэр через десяток минут вынырнул из этого моря, попросил Варлина перейти на шаролез и представил мне родственника. Услышав определение «спасительница», Варлин отвесил мне поясной поклон и принялся благодарить. А узнав от Ромэра краткую историю нашего побега, и вовсе упал передо мной на колено и, поцеловав руку, стал убеждать, что я просто не представляю, не могу понять, что именно сделала для Ромэра, всей его семьи и Арданга в целом. Я же в совершеннейшем смущении краснела, не находя слов.

Варлин ненадолго задержался в доме, несмотря на приглашение выпить с нами чаю с ковригой.

— Какой чай? Летта, Господь с тобой! Ромэр вернулся! Король вернулся! — выпалил мужчина. — Поспешу домой, расскажу все семье. То-то Ирла обрадуется!

С этими словами он подхватил узел с не подошедшей одеждой и вместе с Клодом вышел на улицу.

— О твоем возвращении к утру будет знать весь город, — глядя в окно на мужчин, выходивших за калитку, сказала я.

— Нет, это вряд ли, — усмехнулся Ромэр. — Варлин и его семья умеют хранить секреты.

— И в такой ситуации? — недоверчиво уточнила я.

— И в такой, — твердо ответил Ромэр и шутливым тоном добавил: — Так что думаю, дня полтора безвестности у нас точно есть.

— Он никому не скажет, пока ты не захочешь, — вмешалась Летта. — Но и я боюсь, что надолго ни его, ни Ирлиной выдержки не хватит. Значит, в твоих интересах побыстрее захотеть.

Летта ушла во двор, Ромэр тоже вышел, чтобы проверить коней. Я проверяла сумки, сворачивала выстиранные и высушенные бинты, выкладывала ненужную шаролезскую одежду, упаковывая вместо нее ардангскую. Вскоре вернулся Клод и, кивнув мне, вышел через кухню во двор.

— Я попросил его никому ничего не рассказывать. Ни про тебя, ни про нее, — услышала я слова Клода. — Ирла вне себя от радости, но держится. Детям даже не сказали. В десять лет трудно хранить такие тайны.

— Что верно, то верно, — усмехнулся Ромэр.

— Ниар, я бы попросил тебя еще раз, но не хочу ссориться перед дорогой, — мягко сказал Клод.

— Ценю твою тактичность, — серьезно ответил арданг. До чего же он упрямый… Хотя прежде не замечала за ним такой неспособности к компромиссам.

— Ты хоть себе признайся, что мы правы, ладно? — в разговор вплелся тихий голос Летты.

Ромэр вздохнул, но ответить не успел. На кухне что-то зашипело, я бросилась к позабытой кастрюле и, подняв крышку, из-под которой вырывалась пена, позвала тетю.

— Адали, тут что-то кипит!

— Ой, иду, — заторопилась Летта.

Вслед за ней на кухне появился и Ромэр. Думаю, он просто не хотел давать дяде возможность развить тему. Пытаясь утешить охающую Летту, арданг похвалил аромат сбежавшего рагу. Но тетя досадливо отмахнулась от племянника и его предложений помочь. Ромэр, поманив меня рукой, ушел в гостиную. Через открытую дверь во двор было видно, как Клод достает из колодца воду для мытья. Летта возилась с ужином, тихо ругая себя за забывчивость. Посмотрев на Ромэра, склонившегося над разложенной на столе картой, поняла, что другой случай поговорить с ардангом до отъезда может и не представиться. Обсудить вольную было необходимо, но подобрать слова, чтобы это сделать, не получалось. Понадеявшись, что нужные фразы найдутся сами, я зашла в комнату и села на свое место рядом с ардангом.

— Ромэр, — робко начала я.

Он оторвался от карты, повернулся ко мне. Посмотрел вопросительно, левая бровь знакомо чуть приподнялась. О, небо, почему я теряюсь, когда он так на меня смотрит? Выдохнув, начала снова, стараясь придать голосу твердость.

— Ромэр, послушай, у тебя теперь возникнет много забот, и мое присутствие в некоторых случаях может быть обременительным или даже нежелательным. И мало ли что… Жизнь непредсказуемая… — замялась, не зная, что говорить дальше. Ромэр хотел возразить, но я не дала, положив руку ему на запястье. — Думаю, тебе лучше самому хранить ее, держать все время при себе.

С этими словами я протянула ему заблаговременно вынутую из пояса коробочку с вольной. Готова поклясться, Ромэр отказался бы ее взять. Но тут, на счастье, в дверях появилась Летта и спросила, что это у меня такое в руках.

— Вольная, — глухо ответил Ромэр, не отрывая от меня ласкового взгляда серо-голубых глаз. И, улыбнувшись, принял у меня коробочку.

К чести Летты женщина отреагировала на это заявление спокойно. Интерес, разумеется, проявила, но без ажиотажа. Арданг покрутил в руках коробочку и, словно извиняясь, сказал:

— Я открою, прочитаю.

— Ну, конечно, — мгновенно откликнулась я, ободряюще улыбнувшись.

Он кивнул и ушел на кухню за ножом, оставив вольную в гостиной. Летта, рассеянно вытирая руки о длинное пестрое полотенце, подошла к столу и несколько долгих мгновений рассматривала коробочку, хмурилась. А я не понимала, что ей не нравится.

— Что это? — спросила Летта, наконец, проведя пальцем по желтоватому слою воска.

— Воск, — недоуменно пояснила я.

Она подняла на меня удивленные глаза и, осторожно подбирая слова, сказала:

— Теперь я понимаю, о чем говорил Ромэр… Он не смог бы так защитить документ… Спасибо.

Я почувствовала, что краснею. С ответом не нашлась. Только смущенно смотрела на улыбающуюся Летту. Пусть она мне не доверяет. Пусть. Она даже права в своем недоверии. Но надеюсь, что хоть Ромэру теперь станет полегче. Не хочу, чтобы, защищая меня, он портил отношения с родственниками.

Вернулся Ромэр и, сев рядом, принялся счищать воск, чтобы добраться до замка. Судя по звукам, на кухню зашел Клод. Летта поспешно вышла и зашептала мужу:

— Он с ней о вольной не заговаривал! Она сама отдала!

Клод ответить не успел, — Ромэр многозначительно прокашлялся, призывая родственников прекратить шушукаться у нас за спинами и зайти в гостиную.

Вольная, осторожно извлеченная из коробочки и разложенная поверх карты Арданга, серьезно вчитывающийся в документ Ромэр, терпеливо ожидающий своей очереди Клод, поглядывающая на меня Летта. А я волновалась, опасаясь, что сейчас при внимательном прочтении выяснится, в вольной учтено и отражено не все. В конце концов, подобный документ при мне выдавали лишь однажды. Конечно, составляя вольную для Ромэра, просмотрела в архиве множество судебных дел, изучая прецеденты. Но формулировки порой сильно разнились, оставляя вдумчивым законникам много возможностей обойти вольную. Я очень старалась подобных дыр не оставлять. Закончив читать, арданг передал бумагу дяде.

— У судебного писаря красивый почерк, — заметила Летта, заглядывающая мужу через плечо.

— Это я писала, — потупившись, призналась я.

— Очень изящно, — снова похвалила тетя. — Читается легко.

На этом обсуждение документа временно закончилось. Но ненадолго.

— Странная печать, — пробежав глазами документ, недоверчиво нахмурившись, сказал Клод. — На других бумагах, что мне приходилось видеть, стоит лев.

— Правильно, так и должно быть, — подтвердила я.

— Но здесь грифон! — неприязненно подчеркивая последнее слово, Клод указал на красный оттиск.

— Это же королевская печать, — все еще не понимая сути претензий, ответила я.

Ромэр не вмешивался в разговор, только опять положил ладонь рядом с моей рукой.

— Нэйла, — видимо, призвав на помощь все свое спокойствие, продолжил допытываться Клод. Заметила, что бумага в его руках мелко задрожала, а на щеках дяди проступил румянец. — Я видел документы, написанные Стратегом во время войны и после, в последние четыре года. Печать на них была отражением герба и флага Шаролеза. На бумаге должен быть Шаролезский Лев.

— Нет, — я тряхнула головой. — Такие документы как вольная, помилование, некоторые договоры скрепляются именно королевской печатью. Я проверяла.

Клод хотел что-то возразить, но Летта положила руку ему на плечо и, глядя мне в глаза, спросила:

— Погоди. Ты хочешь сказать, в Шаролезе действуют две печати?

— Конечно.

Мне даже в голову не пришло, что такое заявление могло стать новостью. Но по лицам коренных ардангов видела, что да, к такому повороту они готовы не были. Выдержав долгую, оторопело-напряженную паузу, Клод попросил:

— Поясни.

Я несмело улыбнулась, пытаясь скрыть нервозность.

— Не думала, что и мне доведется рассказывать легенды…

Замолчала, пытаясь собраться с мыслями. Глупо, конечно, но прежде, когда нужно было выступать в Совете, когда приходилось защищать свое мнение, всегда чувствовала за своей спиной силу, поддержку. Прежде опорой была корона. И, как бы странно это ни звучало, дополнительным стержнем, несмотря на мое к нему отношение, был Дор-Марвэн. Теперь же я осталась одна. Перед людьми, которые мне изначально не верят. Прикрыв глаза, постаралась сообразить, с чего начать, и, самое главное, успокоиться. Теплая ладонь Ромэра легла мне на запястье. Я выпрямила спину, расправила плечи, почувствовала, как на губы сама собой скользнула холодная уверенная улыбка. Нет, я не одна. Даже в Арданге я не одна.

— Шаролез, как государство, немногим старше Арданга, — вежливо начала я историческую справку, глядя в глаза Клоду. — Образовалось лет на сто раньше, когда дружеский союз заключили между собой три больших княжества. Алон, Леску и Кираос. Название «Шаролез» переводится с древнего языка как «Братство». В государственной символике перекликаются знаки трех родов. Алонский Лев на гербе и флаге, Ворон Леску на малом гербе, щитах и доспехах, Грифон Кираоса на королевской печати. Именно грифон, как символ правящей фамилии, дома Орисна. Я думала, это общеизвестные сведения.

Судя по реакции ардангов, эта часть истории соседнего государства была для них тайной. Но, к счастью, печать стала единственным камнем преткновения. Сам документ единогласно признали «мастерски составленным», что мне очень польстило. И мир в семье был восстановлен, поскольку Ромэр, наконец, завладел вольной. Думаю, он понимал, что мог получить ее в любой момент. Жаль, что ссорился из-за этого с родственниками, вопрос того совершенно не стоил. Тем более, я сразу почувствовала, как изменилось отношение ко мне Клода и Летты. Стало меньше вежливой дружелюбности, больше тепла. И это было очень приятно.

Клод сказал, что лучше выйти перед рассветом. Ромэр не спорил, а я и подавно. Пока ходила мыться, Ромэр заливал воском щели коробочки, Летта собирала нам еду в дорогу. Не знаю, о чем разговаривали в мое отсутствие, услышала только последнюю фразу. Очень довольная, лучащаяся радостью Летта мягко сказала мужу: «Она сама отдала». Пока тетя стелила племяннику постель, Клод поблагодарил меня за то, что добыла вольную.

— Я не представляю, как ты смогла достать эту бумагу. Понимаю, что просто это не было… И я восхищен. Спасибо тебе.

Я не стала говорить, что раздобыть бумагу с печатью было лишь полбеды. За эту услугу можно было действительно расплатиться так, как намекала Летта. Но на самом деле содержание документа представляло куда большую ценность. Ведь составить вольную правильно полудворянка, за которую я себя выдавала, просто не могла. Она бы не присутствовала на судебных заседаниях, не видела бы документы, не ознакомилась бы с правилами их оформления. Кроме того доступ к архиву судебных дел ни за какую плату получить нельзя.

Когда расходились по спальням, желали друг другу спокойной ночи. Следуя моему примеру, на ардангском. Мне было приятно доставить Ромэру и его родственникам удовольствие таким, в сущности, простым действием.

Заснуть, несмотря на усталость, получилось не сразу. Слышала, как Клод и Летта, в свою очередь выкупавшись, стараясь не шуметь, заходят через парадную дверь. Как поскрипывают ступеньки и половицы над головой.

— Ты думаешь, он пойдет на это? — сквозь дремоту услышала я тихий голос Клода.

— Думаю, да, — так же тихо ответила Летта.

— Но он не может не понимать, как воспримут ее окружающие.

— Думаю, он понимает, — вздохнула женщина. — И, кажется, ему все равно. Честно скажу, мне теперь тоже.

20

Вышли мы чуть позже назначенного часа. Припозднились самую малость. Я с непривычки не могла уложить волосы правильно, так, чтобы платки их закрывали. И Летте пришлось мне помогать. В теплом свете лампы женщина, отражавшаяся в зеркале, казалась близкой и почему-то растерянной. Она очень долго возилась с косами. Вспомнив, что в первый раз тетя справилась гораздо быстрей, я поняла, она хотела поговорить, но не решалась начать.

— Ромэр говорил, ты хочешь уехать в Верей, — шепотом сказала Летта, встретившись взглядом с моим отражением.

— Совершенно верно, — так же тихо подтвердила я.

— У тебя там родственники?

— Нет, никого нет, — я отрицательно качнула головой.

— А вернуться в Шаролез ты не хочешь? Наверняка же есть люди, которые готовы были бы тебе помочь, — предположила Летта.

— Нет, — усмехнулась я. — Ни возвращаться не хочу, ни таких людей нет.

— А как же ты будешь жить дальше? Одна в целом мире, — в голосе женщины ясно слышалось сочувствие.

— Постараюсь найти работу. В конце концов, у меня хорошее образование, — я улыбнулась, стараясь отгородиться от этих пугающих мыслей. Кажется, Летта поняла мою уловку.

— И красивый почерк, — кивнула она, ободряюще погладив меня по плечу. — Ты не переживай. Ромэр уже говорил с нами об этом. Мы постараемся помочь, найти тебе хорошее место. Например, гувернанткой или секретарем.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я, сцепив руки на коленях. Зря, очень зря Летта завела этот разговор. Я только больше разволновалась. Из-за отъезда, из-за того, что сама ни на что повлиять не могла, из-за дел Ромэра и Арданга, из-за неопределенности своей судьбы.

— Не волнуйся, — утешила меня Летта, обняв за плечи. — Конечно, на поиск надежного нанимателя для тебя нужно время. Но что бы ни было, мы тебя не оставим. Все образуется.

Я выдохнула, пытаясь взять себя в руки. Подняв глаза, смело улыбнулась своему отражению, кивнула. Летта поцеловала меня в висок и шепнула «Умница».

Прощание с родственниками Ромэра меня еще больше растревожило. Стало боязно покидать этот уютный, гостеприимный дом, этих людей. Удивительно, но, даже осознавая закономерное недоверие Клода и Летты, я чувствовала себя у них в безопасности. Летта обняла меня на прощание, несколько раз попросила быть острожной. Клод явно нервничал. Еще раз попросил прощения за историю с языком и первоначальное недоверие. Обнимать меня он не стал, — склонившись, поцеловал руку. Как позже объяснил Ромэр, по ардангскому этикету это было единственное допустимое прикосновение мужчины к чужой женщине, тем более незамужней.

Летта на племяннике просто повисла и, не скрывая слез, повторяла «Да защитит тебя Господь». Клод, стиснувший Ромэра в прощальных объятиях, был лишь немного сдержанней жены. Провожать нас до дома Варлина они не стали, чтобы не привлекать внимание стражников. С этим доводом сложно было не согласиться. Четыре человека, идущих по городу в предрассветных сумерках, не могут не вызывать подозрений.

Я волновалась ужасно. Даже не постеснялась взять Ромэра за руку. Мне, как «замужней» женщине это разрешалось. Мы оба старались ступать как можно тише и не шуметь. Когда спутник провел меня по какой-то очень узкой улочке, где над головами почти смыкались дома, невольно вспомнила тайный ход в подземелье. Разумеется, это воспоминание не принесло радости и не ослабило напряжение.

Город еще спал. Кое-где уже горел свет, изредка из открытых окон доносились обрывки разговоров. Я поежилась от порыва пронизывающего холодного предутреннего ветра и, к сожалению, от страха. Я честно пыталась успокоиться и унять дрожь. Почти удалось. Сердце трепетало, поймала себя на мысли, что жду появления стражников из каждой тени. Ромэр ободряюще сжал мою ладонь и шепнул «Все будет хорошо». Стало несколько спокойней, но до идеала было далеко.

Осторожно пробираясь по тихим улицам Челна, лишь кое-где освещенным фонарями, я вспоминала пьесу Стэндграунда «Любовь враждующих домов». Там главные герои тоже убегали из города через тайный ход. А заметивший их стражник спросил: «Что вы крадетесь словно воры, в ночной тиши тревожа город?». Эта фраза оказалась неимоверно навязчивой, все крутилась в голове. Сообразила, что произнесла ее вслух, только когда Ромэр шепотом продолжил речь стражника: «Какое дело совершили вы под покровом темноты?». Не знаю, почему это меня так поразило. Я остолбенела в совершенной растерянности. Он удивленно глянул на меня, не понимая причины остановки.

— Ты знаешь эту пьесу? — выдавила я, справившись с замешательством.

— Конечно, — Ромэр недоуменно пожал плечами. — Это же Стэндграунд.

Да, нельзя мне долго сильно волноваться, простые и очевидные ответы вызывают болезненное веселье. Я улыбалась, с трудом сдерживая смех. Ромэр тоже улыбнулся, качнул головой и легко потянул меня за руку, побуждая идти дальше. А его следующая фраза выбила почву из-под ног.

— Не стоит так переживать, все будет в порядке.

Я онемела, веселость как рукой сняло, улыбка испарилась. Даже мама, даже кормилица многие годы не понимали, что моя смешливость в некоторых случаях — проявление крайней степени волнения. А он понял… Осознание этого факта подарило такую радость, такую опьяняющую легкость, что все остальное вдруг стало совершенно несущественным.

Дорогу к дому родственника Ромэр прекрасно помнил. Хоть мы и прошли по ощущению почти через весь Челна, о направлении арданг ни разу даже не задумался. Дом Варлина стоял значительно дальше от городской стены, чем я считала. Большой, кажущийся в утреннем сумраке громоздким дом стоял прямо на улице, а не было отделен двором, как дом Клода. От двери пахло свежей краской, а вычурный латунный молоточек, поблескивающий в свете окон соседнего дома, свидетельствовал, что дела у Варлина идут хорошо. Нас ждали, так что дверь на стук открылась сразу. Взволнованный Варлин впустил нас в широкую хорошо освещенную прихожую. Там нас встретила радостная молодая женщина, во все глаза глядящая на Ромэра. Едва ее муж закрыл за нами дверь, Ирла подошла к моему спутнику и, взяв в ладони его лицо, поцеловала в обе щеки.

— Поверить не могла, пока не увидела… — утирая слезы, пробормотала она. — Это же чудо, сбывшаяся сказка… А Вы, — она повернулась ко мне, с придыханием произнесла имя, — Нэйла… Вы настоящий дар небес. Будьте же благословенны!

Она взяла меня за руки, а потом, видимо, отказавшись от очередных условностей ардангского этикета, просто обняла. Краем глаза заметила довольную улыбку Ромэра и его удивление.

— Идемте завтракать, — предложила Ирла, увлекая меня в сторону открытой двери в просторную светлую кухню.

Я в растерянности переводила взгляд с влажного от слез лица счастливой женщины, на уставленный разнообразными блюдами стол, на улыбающегося Ромэра. Мы позавтракали, думаю, любому было ясно, что Летта нас голодными не отпустила бы ни при каких обстоятельствах. Так же я смутно вспоминала, что это, если не требование этикета, то часть обычая, но как реагировать на такое предложение, не знала.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил за нас обоих Ромэр. — Мы не голодны, но от шедай не откажемся.

Шедай! Ну, конечно, как же я могла забыть! Ардангов всегда отличала не только вежливость, проявляющаяся, например, во множестве обращений, но и гостеприимство. Отношение к гостю всегда было трепетное, более чем почтительное. В некоторых сказках даже говорилось, что гость, похваливший какую-то вещь, получал ее в подарок. И, разумеется, арданги считали недопустимым не напоить и не накормить гостя. Даже если он заходил в дом всего на несколько минут. В свою очередь отказ от угощения приравнивался чуть ли не к объявлению войны. Вспомнив этот обычай, бросила взгляд в сторону входной двери. Так и есть. Справа на резной полочке стоял плетеный коробок, украшенный яркими бусинками. Мне даже не нужно было поднимать его крышку, и так знала, что внутри лежат шедай. Круглые солоноватые сухие лепешечки, которые давали с собой торопящимся гостям.

Ирла, сжимая мою ладонь в своих, настаивала. Варлин, положив руку Ромэру на плечо, сказал:

— Хоть чаю с нами попейте, — и, явно соблазняя, лукаво добавил. — Ирла знала же кого ждет. Специально сделала снощи.

Это название мне ни о чем не сказало, но Ромэр, мечтательно улыбнувшись, ответил:

— О, Ирла, право, не стоило.

— Для тебя же, — сказала женщина, словно обнимая арданга ласковым взглядом.

Снощи оказались маленькими шариками теста, вываренными в медовом сиропе с добавлением сока белого винограда и специй. Золотистые, будто сияющие внутренним светом шарики принято было подавать теплыми прямо в горшке, в котором их варили. Одного восхитительного тонкого аромата, исходившего от пузатого терракотового горшка, было достаточно, чтобы я немедленно согласилась с Ромэром, назвавшим Ирлу непревзойденной мастерицей снощи. А когда золотой полупрозрачный шарик оказался на моей тарелке, когда я попробовала это чудо, сразу и незамедлительно высказала Ирле свой восторг. Потому что ничего даже сравнимого в жизни я не ела. Мы с Ромэром нахваливали лакомство, а, несомненно, привыкшая к похвалам женщина лишь скромно кивала, доливая нам в чашки зеленый чай.

За столом мы посидели недолго, меньше получаса. Я не волновалась из-за отсрочки. Ведь ход за пределы города находился в подвале, подготовленную к путешествию телегу берегли для нас жители соседнего села. Ромэр тоже не торопился, но и засиживаться не хотел. Поэтому, отдав дань великолепным снощи и допив чай, «муж» встал и поманил меня за собой.

По-прежнему разговаривая вполголоса, вышли в коридор. Мы с самого появления в доме старались не шуметь, чтобы не разбудить детей. Но предосторожность была напрасной. Со второго этажа по лестнице в коридор спускалась позевывающая и сонно потирающая глаза девочка в ночной сорочке. На полдороге она заметила нас и замерла, рассматривая гостей. Особого удивления она не выказала, видно, ходом порой пользовались посторонние люди. Но постепенно серьезное, немного настороженное выражение лица девочки менялось на удивленно-недоверчивое. Чуть прищурившись, она подалась вперед, не сводя с арданга глаз.

— Дядя Ромэр… — потрясенно прошептала девочка. — Дядя Ромэр, — повторила она громче и уверенней, срываясь с места.

— Дядя Ромэр! — восторженно выкрикнула она, обнимая вставшего перед ней на колено арданга.

— Здравствуй, Дайри, — счастливо улыбаясь, откликнулся Ромэр. — Я очень рад тебя видеть. Но признаюсь, не думал, что ты меня узнаешь.

— Скажешь тоже, — отстраняясь и заглядывая в лицо дяде, хмыкнула девочка. Тут же нахмурилась и неимоверно строгим тоном спросила: — Ты почему не писал? Мы думали, ты умер.

Ох уж эта детская непосредственность… Не знаю, правда, что больней ударило, слова девочки или ответ Ромэра:

— Отчасти так и было… Пойми, Дайри, я не мог написать… Честное слово, хотел. Но не мог.

Девочка глянула на меня, на родителей, удивительно по-взрослому грустно погладила пальцами лямку сумки на плече дяди.

— Ты должен уйти?

Он кивнул:

— Да. Должен.

Взгляд девочки стал серьезным, твердым. Между бровями залегла вертикальная складка, а губы решительно сжались. Даже не верилось, что ей всего десять.

— Обещай, что в этот раз вернешься, — сказала она с нажимом.

— Все в Его руках. Я обещаю только, что буду стараться, — честно ответил Ромэр.

Она снова прижалась к дяде, обвив тонкими руками его шею.

— Старайся лучше, чем в тот раз.

Арданг не ответил, только кивнул.

Не отпуская руки дяди, Дайри проводила нас в подвал. Ход, прикрывал массивный шкаф из темного дерева, казавшийся незыблемой твердыней. Варлин отодвинул его немного, в образовавшуюся щель стал виден тоннель — темный провал в стене. Видно было, что ход использовали редко. Очень редко. Слой пыли, трудности, с которыми Варлин отодвигал шкаф, натужный скрип деревянных ножек по камню. Если бы не знала, что в этом подвале существует возможность выбраться наружу, никогда бы не заподозрила.

— Оларди сказал, у кого в каких селеньях лучше останавливаться? — спросил Варлин.

Он использовал для Клода замену имени как для князя, старшего мужчины в своем роду. Это обращение я прежде встречала лишь в книгах. И теперь усомнилась в правильности толкования, тем более точно помнила, что Варлина представили мне как родственника Летты. Поэтому сделала себе мысленную пометку спросить об этом Ромэра.

— Да, конечно, — ответил арданг.

Варлин, ненавязчиво оттеснил «мужа» от меня и шепотом давал еще какие-то советы. Ирла говорила мне что-то обще-ободрительное, я благодарила за прием. Такое поведение не удивило. Ардангские женщины не вмешивались в дела мужчин, а те, в свою очередь, не прислушивались к женским разговорам. Больше удивляло то, что такое невмешательство было осуществимо даже в небольшой комнате, на расстоянии пары шагов друг от друга. Дайри, отошедшая к нам с Ирлой, вдруг сообразила, что при мне говорят на шаролезе. Тут же извинилась и тоже перешла на мой родной язык.

— А Вы откуда? — с любопытством заглядывая мне в лицо, спросила девочка.

— Из Ольфенбаха, — честно призналась я. Эту часть моей биографии мы с Ромэром решили не менять.

— О, это очень далеко, — протянула Дайри. Она нахмурилась, видимо, представляя себе расстояние. — Очень далеко, — подвела черту она. — А Вы давно замужем за дядей Ромэром?

Ох уж мне это детское любопытство…

— Я не замужем за ним вовсе.

— А за кем?

— Ни за кем, — ответила я, прекрасно понимая, что девочку смущает мой костюм замужней женщины.

— Жаль, — вынесла вердикт Дайри. И невероятно серьезно, словно решала проблему мировой важности, продолжила. — Вы добрая и красивая. Как ангел на храмовых росписях. Дядя Вам не нравится?

От самого вопроса, от тона, которым он был задан, я онемела. Ирла, наклонившись к дочери, быстро полушепотом принялась ей втолковывать на ардангском, что задавать такие вопросы неприлично. И вообще, не ее ума дела, и не след влезать в чужие отношения… Дайри пробовала защищаться, время от времени вставляя: «Я только спросила». Меня разбирал смех, с трудом сдерживала улыбку. Ведь она была совсем неуместна, когда смущенная и расстроенная Дайри просила у меня прощения за бестактность, а Ирла извинялась за дочь.

— Все в порядке, я не обиделась, — заверила я. — Это был логичный вопрос. Хоть и несколько прямолинейный. Ожидаемое проявление женского любопытства.

— Мне жаль, это все из-за одежды, — одной рукой прижимая к себе дочь, оправдывалась Ирла.

— Разумеется, — только и успела ответить я. К нам подошли Ромэр и Варлин.

— Спасибо вам еще раз, — улыбнулся «муж».

— Главное, будьте осторожны, — обнимая Ромэра и целуя мне руку, напутствовал Варлин.

— Берегите себя, — обняв меня и поцеловав в обе щеки Ромэра, попросила Ирла.

Дайри обняла вставшего перед ней на колено дядю, а потом подошла ко мне. Наклоняться с сумкой было неудобно, поэтому я тоже встала перед ней на колено. Десятилетняя сваха обняла меня на прощание и шепнула: «Он очень хороший».

Ход за городские стены был узким, вдвоем не разминуться. Но, к счастью, хоть наклоняться не пришлось. Свет лампы, которую нес Ромэр, скользил по земляным стенам, по деревянным балкам, укреплявшим тоннель.

— Ты знаешь этот обычай? — заинтересованно спросил Ромэр, не оборачиваясь, когда мы отошли довольно далеко от подвала.

— Какой? — недоуменно уточнила я.

— Обнимать детей, стоя на колене.

— Теперь знаю, — усмехнулась я. — Не хочется тебя разочаровывать, но просто было неудобно наклоняться с сумкой за спиной.

— А, — протянул он. По голосу слышала, что спутник улыбнулся. — Сам так привык, что не подумал о простой логике.

— В этом случае она меня выручила. Но, боюсь, так будет не всегда. Ромэр, я была бы признательна, если бы ты рассказал мне о некоторых традициях, — попросила я. — В первую очередь о тех, что кажутся тебе очевидными. И было бы замечательно, если бы ты научил меня ардангскому языку.

Он остановился, повернулся, серьезно и пытливо посмотрел мне в глаза.

— Ты ведь совершенно не обязана это делать. Ты действительно этого хочешь?

Создалось ощущение, что я попросила о чем-то сверхъестественном, запредельном. Что произнесенные слова не укладывались у него в голове.

— Конечно, — подтвердила я.

— Ты хочешь узнать традиции и выучить язык моего народа? — чуть нахмурившись, уточнил арданг.

Ах, вот как он расценил мои слова. Просьбу принцессы Шаролеза. Тогда удивление и недоумение понятно.

— Разумеется, хочу, — твердо ответила я.

Ромэр молча рассматривал меня с минуту, а потом спросил:

— Почему?

Вопрос, конечно, закономерный. И что на него ответить, кроме правды?

— Потому что это твой язык и твои традиции.

Это объяснение вызвало еще одну долгую паузу. Потом Ромэр склонился передо мной в легком поклоне и сказал:

— Мне словами не сказать, как я удивлен и обрадован такой просьбой. Я буду счастлив научить.

— Буду рада учиться у тебя, — смущенно улыбаясь, чувствуя, как румянец заливает щеки, ответила я. В кои веки нашлась с ответом…

По подземному лазу шли почти час, — выход был далеко от городских стен. Видимо, чтобы стражники случайно не обнаружили. Выбравшись на поверхность в роще посреди большого малинника, Ромэр огляделся и уверенно повел меня на северо-запад, в сторону ближайшего села.

Люди, державшие подготовленную для нас телегу, Ромэра узнали. Невысокий старик, открывший ворота на условный стук, немедленно упал перед своим королем на колени. Его примеру тут же последовала пожилая женщина, встречавшая гостей. Хорошо, хоть хозяева вели себя тихо, и нам удалось покинуть селение без огласки.

Я, откровенно говоря, не понимала, почему Ромэр так не хотел, чтобы о его возвращении знали. Он же все равно собирался поднимать восстание. А за кем пойдет народ, как не за королем? Тем более Клод сказал, что память о втором короле Арданга жива, а реакция селян только подтвердила эти слова. Когда мы отъехали на порядочное расстояние от деревни, я задала эти вопросы спутнику. Ответ меня озадачил.

— Мне очень важно кое-что проверить. Только потом я смогу объявить о себе.

— Что же мы едем проверять? — не утерпела я, хотя знала, что он не ответит.

— Пока это для тебя секрет, — улыбнулся арданг и задумчиво добавил: — В некотором смысле для меня тоже.

На этом я решила тему оставить. И без нее было чем заняться, — Ромэр, воодушевленный просьбой, просвещал меня, рассказывая о традициях своего народа. С гордостью могу сказать, что многие, очень многие обычаи я знала. Например, про шедай, про правила обращения к разным людям. А вот объяснения некоторых застольных традиций вогнало меня в краску, когда я вспомнила свое поведение в Круче, в «Лунном олене». Нет, тогда я, конечно, вела себя и не по нормам шаролезского этикета тоже… Но зато стало понятно, почему Ромэр тогда так смущался. Казалось бы, мелочь, поделиться огромной порцией с мужчиной еще до того как начала есть сама… Вот только оказалось, что это разрешается исключительно жене, даже матери нельзя… Потому что больше показать близость можно лишь публичным поцелуем. Хорошо, что об этом правиле за пределами Арданга не знают.

Пегая пожилая лошадь, тащившая нашу крытую телегу, груженную свежим сеном, размеренно вышагивала по пыльной дороге. Я сидела рядом с ардангом и слушала «дорожную» песню в его исполнении. Низкий голос Ромэра неторопливо свивал мелодию куплет за куплетом. И, наслаждаясь мягким звучанием песни, я почти не обращала внимания на слова. Удивительно, как преображался голос Ромэра, когда спутник говорил на ардангском или пел. Не хотелось ни говорить, ни спрашивать. И уж ни в коем случае не хотелось перебивать. Только слушать. Часами… Волшебство. Пожалуй, больше меня завораживал лишь смех Ромэра. К счастью, мое «обучение» ардангскому предоставило множество поводов для веселья.

Вначале Ромэр, несмотря на заверения, все же считал, я просто стараюсь быть вежливой. Не мог поверить, что шаролезке ардангский действительно может быть интересен. Но своим старанием мне удалось спутника убедить, и обучение наладилось. Мои успехи Ромэра вдохновляли, он не скупился на похвалы и безмерно радовался. Я же в свою очередь изо всех сил старалась путать слова, ударения, а часа через полтора мягко намекнула, что устала.

Лукавила только самую малость. Встали рано, до того не выспались. Пока шли по городу я ужасно переволновалась. Поэтому около полудня меня клонило в сон, а солнце, от которого мы прятались под козырьком, мерное глухое постукивание лошадиных копыт по дороге, поскрипывание телеги словно уговаривали прикрыть глаза. Тихий голос Ромэра, долгая песня с довольно простой мелодией решили за меня. И я не удивилась, когда через пару часов проснулась на сене в телеге. Даже не почувствовала, как Ромэр поднял и положил меня туда. Ласковая, бережная забота арданга… Только лишившись ее, стала понимать, что именно потеряла.

Услышав, что я проснулась, Ромэр повернулся ко мне и, встретившись взглядом, тихо сказал:

— Спи, все спокойно.

Но спать больше не хотелось, и, выбравшись на облучок, я села рядом с Ромэром.

— Отдохнула? — улыбнулся «муж».

— Да, — ответила я на его родном языке. Следующие фразы тоже произнесла на ардангском. Медленно неуверенно и осторожно. — Привал? Или ты пойдешь спать, а я посижу здесь?

— Нэйла, у тебя талант к языкам, — восхитился Ромэр. В некоторой степени он был прав, я действительно быстро училась языкам. Хоть ардангу и не довелось увидеть «чистый опыт». — Привал. Ромашке тоже нужно отдохнуть.

Услышав свое имя, лошадь тряхнула ушами и фыркнула.

— Кажется, она согласна, — усмехнувшись, добавил он.

Остановка была недолгой. Напоили лошадь, сами поели, пока Ромашка щипала траву у дороги. Создалось впечатление, что Ромэр не хотел задерживаться надолго вне поселений. Впечатление подтвердилось, когда он обронил такую фразу, настороженно поглядывая на далекий лес.

— Ты опасаешься разбойников? — догадалась я.

— Да, — нехотя признал он, помедлив.

— Но видно же, что у нас брать нечего.

Ромэр вздохнул:

— И еда может быть иногда достаточным поводом…

После привала я осталась на облучке, а Ромэр прилег на сено. Кажется, он не спал, но и разговаривать со мной не стремился. К сожалению. Потому что у меня возникла возможность спокойно осознать ситуацию. И, с какой бы стороны я ее не рассматривала, радости от получившейся картины не испытывала.

Мой отъезд в Верей казался теперь неосуществимой мечтой. Вероятность попасть в руки людей Дор-Марвэна ощутимо возросла. Задерживаться в ардангских поселениях надолго было опасно. Собственно, как и возвращаться в Челна. Не думаю, что разумный и хитрый человек, которым, несомненно, является Клод, не свяжет воедино исчезновение принцессы Нэйлы и мое появление в Арданге. И что Клод будет делать, когда сопоставит факты? Что пересилит? Чувство благодарности за спасение жизни племянника или желание использовать мое бесправное положение? Разумеется, на благо страны… На какие чувства придется надавить Ромэру, чтобы дядя все же искал мне защитников в Верее? И сможет ли Ромэр надавить? Не потому ли арданг хотел, чтобы я сохраняла вольную? Чтобы имела хоть какую-то возможность влиять на происходящее?

О, Боже… Ненавижу ощущать собственное бессилие. Теряться в догадках, строить предположения, вынужденно полагаться на малознакомых людей, на их порядочность. Ненавижу зависимость и невозможность решать за себя самостоятельно!

Я, сжав зубы, крепче ухватившись за повод, зло смотрела на мирно вышагивающую лошадь и старалась успокоиться. Попробовала отвлечься на пейзаж. Холмистая местность, зеленеющие поля, деревеньки. Но отвлечься от невеселых мыслей не получалось. С каждой минутой я все больше ощущала себя в мышеловке, в ловушке. В которую загнала себя сама!

Корила себя за решение поехать в Арданг. Оно было глупым, потому что поставило меня в такое положение. Но оно было и разумным, ведь существовала возможность, что Клод действительно поможет. Возможность, шанс, надежда… А мне хотелось определенности, гарантий, безопасности. Устала чувствовать себя добычей. Видимо, моя растущая тревога передалась Ромэру.

— Все в порядке? — настороженно спросил он.

Мой ответ прозвучал резче, чем я хотела:

— Конечно.

— Нэйла, — пододвинувшись ко мне, мягко позвал арданг. — Пожалуйста, скажи мне, в чем дело.

Я повернулась к Ромэру. Честное слово, не собиралась отвечать. Что ему до моих переживаний? Гораздо важней, чтобы он помог мне попасть в Верей, нашел надежных людей. Но искренне участие во взгляде серо-голубых глаз изменило мое решение.

— Я боюсь.

Два слова, произнесенных шепотом. Два слова, которых я прежде никому не говорила, чувство, в котором прежде не признавалась. Всего два слова… и стало легче.

— Понимаю, — так же тихо ответил Ромэр, подавшись вперед и положив ладонь мне на руку.

Не ответила, только грустно усмехнулась.

— Никто не причинит тебе зла. Я не позволю, — уверенно и твердо сказал он. Мне больше всего на свете хотелось верить в эти слова. Верить, наивно считать, что так будет. Но здравый смысл заставил уточнить:

— Даже если они будут прикрываться интересами Арданга?

— Даже если так, — серьезно ответил Ромэр, глядя мне в глаза.

И я поверила. Знала, жизнь еще не раз покажет цену этих слов, но тогда я поверила.

Ромэр пересел ко мне, взял повод. Ромашка все так же неторопливо шла по дороге меж полей. Вечерело. Мы долго молчали.

— Нэйла, — не поворачиваясь ко мне, спросил Ромэр. — Ты уверена, что хочешь уехать в Верей?

Я помедлила, прежде чем дать ответ.

— Нет.

— Если мне позволено высказать свое мнение, то, думаю, ты сомневаешься правильно, — осторожно роняя каждое слово, сказал Ромэр.

Он говорил негромко, но голос и тон изменились. Я опять разговаривала с политиком. Холодным и расчетливым, прагматичным членом Совета. Это направляло беседу в деловое русло, отчасти поэтому мне легче было относиться к ситуации умозрительно.

— Думаешь попытаться стать регентом? — уточнил арданг.

— Ты сам понимаешь, у меня нет поддержки. А без силы, мощи за спиной у меня нет шансов, — хладнокровно констатировала я. — Стратег меня уничтожит. Или выдаст замуж. Не думаю, что после моего исчезновения договор о брачном и государственном союзе забылся. А мое замужество ему, да и короне, выгодней, чем смерть. Ведь будучи женой князя, я в любом случае буду пытаться проводить полезную для Шаролеза политику. А муожский двор — те еще доброжелатели. Отравят или зарежут, не колеблясь.

— Тоже верно, — согласился Ромэр. — Нужно подумать, кто из шаролезской знати мог бы послужить тебе опорой. Встал бы на твою сторону, заяви ты о своих правах. Приходит на ум кто-нибудь?

— Боюсь, что нет.

— Жаль, — нахмурился арданг. — Тогда подумай, были недовольные его решениями? Те, кому он, так или иначе, мог мешать.

— Сейчас трудно судить, — вздохнула я. — Он умеет быть убедительным, находить сильные аргументы. К тому же, сам понимаешь, ссориться с Дор-Марвэном себе дороже. А порой и просто опасно. Власть он имеет почти неограниченную. В Совете восхищающихся им людей множество, Брэм отчима обожает.

— Понимаю, — кивнул собеседник. — Думаю, немногие знают, что скрывается под обликом блистательного полководца и неплохого семьянина.

— Это так.

Я помолчала, собираясь с мыслями. Мне не хотелось обременять Ромэра еще и своими заботами, но больше посоветоваться было не с кем. Тем более его видение политической ситуации отличалось от моего.

— Не знаю, что дальше делать, — честно призналась я. — Конечно, бежать в Верей навсегда мне не хочется. Ведь Шаролез для меня не просто государство, в котором я жила. Это моя земля, мои люди. Моя семья, в конце концов. Но, учитывая слабость своей позиции, вернуться в Шаролез я сейчас не могу. Думаю, прежде чем на престол взойдет Брэм, возвращение в Шаролез будет лишь мечтой.

— О том, чтобы остаться здесь ты не думала? — озвучил следующий вариант бесстрастный Ромэр.

— Думала, — не видела смысла в отрицании очевидного. — Но в таком случае меня подстерегают две очень серьезных опасности. Во-первых, меня ищут. Дор-Марвэн не остановится, пока не найдет. Мое исчезновение сильно портит ему жизнь. А искать беглянку в Верее, где преданных Стратегу людей почти нет, значительно сложней, чем в захваченном Арданге.

— Трудно не согласиться, — холодно сказал спутник.

А я похвалила себя за использование правильного слова. «Захваченный», но не «покоренный».

— Что «во-вторых»?

— Не будем обманываться, — я усмехнулась. — Вряд ли твой дядя и другие помощники долго будут пребывать в неведении. Они очень скоро вычислят, кем я являюсь на самом деле.

Следующие слова могли показаться ардангу оскорбительными, и, надеясь смягчить их силу, я потянулась к спутнику и положила руку ему на запястье. Он посмотрел на мою ладонь и вздохнул, словно догадывался, что хочу сказать.

— Я верю тебе, Ромэр. Но разве ты можешь пообещать, что ни одному из твоих соратников не придет в голову мысль потребовать за принцессу хотя бы деньги у Стратега?

Впервые за время разговора арданг встретился со мной взглядом.

— Нет.

Его голос прозвучал твердо, но глухо. А в серо-голубых глазах появилось странное выражение. Растерянность и… обреченность.

— Ты же сам понимаешь, что бегство, к превеликому сожалению, — это сейчас мой единственный шанс выжить.

— Понимаю, — ответил он, а в голосе арданга послышалась горечь. — Понимаю.

Ромэр отвел глаза и продолжил прежним холодным тоном:

— Время у нас есть. Постарайся вспомнить недовольных Стратегом. Возможно, удастся с ними связаться, сплотить их. Чтобы они поддержали тебя, если ты заявишь о желании стать регентом.

— Боюсь, на это потребуется больше времени, чем у нас есть. Но я подумаю.

Он кивнул и промолчал. До самой деревни, в которой собирались остановиться на ночлег, мы не разговаривали, занятый каждый своими мыслями. Лишь когда до ближайших домов было уже рукой подать, Ромэр заговорил вновь. Серьезно и решительно, а слова прозвучали даже не обещанием. Клятвой.

— Хочу, чтобы ты знала. Какое бы решение ты ни приняла, я поддержу и постараюсь помочь всеми силами.

Я улыбнулась, глядя ему в глаза, и поблагодарила арданга. Вежливо и искренне. Хотя неимоверно сложно было не поддаться чувствам, подавить порыв и не обнять Ромэра… Но мне, девушке королевской крови, нельзя показывать свои настоящие эмоции.

21

Деревня Дубовый щит подарила нам спутника и дала много пищи для размышлений. Не только мне, но, в первую очередь, Ромэру.

Дом, в котором советовал остановиться Клод, стоял у самого частокола, ограждавшего поселение от хищных зверей. Большое подворье, разделенное на участки для домашней птицы, сушки белья и обязательный для сельских жителей огород. Во дворе играли двое черноволосых детей, на вид лет пяти и трех. За ними присматривала стирающая в большом тазу белье красивая улыбчивая женщина лет тридцати. Про таких говорят «ясноглазая».

Выяснив, что нас прислал Клод, и услышав от Ромэра кодовую фразу, хозяйка впустила нас в дом. Я вежливо поздоровалась и поблагодарила. На этом мое общение с местными жителями практически закончилось. Некоторые важные вещи после переводил Ромэр. Мы условились, что все беседы будет вести он. Разумеется, на ардангском. Дословно переводить мне разговоры запретила. Я считала, что дружелюбное отношение к нам гораздо важней, чем мое понимание смысла бесед. А подчеркивание моего шаролезского происхождения считала опасным. Ромэр согласился с доводами, но видела, ему не нравится сама идея исключения меня из разговора.

Женщина, Лира, показала, куда можно было отвести лошадь, где оставить телегу. Дети с интересом рассматривали нас, но без разрешения матери близко не подходили. Стояли у яблони, под которой раньше играли, причем старший мальчик встал у сестры за спиной, положив ей руки на плечи. Подсмотрел эту позу у взрослых. И раньше замечала, что ардангские мужчины часто так становятся за спиной сидящей жены. Не знаю почему, но эта поза казалась мне нежной, гармонично подчеркивающей отношения супругов. То, как мужчина оберегает свою женщину.

Муж Лиры был еще в поле, поэтому гостей хозяйка принимала сама. Пригласила нас в дом, усадила у стола в большой светлой комнате, служившей еще и кухней. Предложила накормить нас. Но Ромэр отказался, сказал, что без хозяина дома начинать не хочет. Лире такой ответ, подчеркивающий наше уважение традиций, понравился. Женщина, несколько раз извинившись, объяснила, что по случаю прихода гостей приготовит что-нибудь особенное, и, выслушав благодарности Ромэра, занялась овощами и тестом. Любая шаролезка сказала бы прямо, что не рассчитывала на дополнительные рты. А тут так вежливо, что даже неловко стало. Мои нерешительные попытки помочь были немедленно пресечены хозяйкой.

— Что Вы, что Вы, не стоит беспокоиться. Отдыхайте с дороги, — замахала на меня припорошенными мукой руками Лира. — Лучше расскажите, что в Челна нового.

— Все по-старому, — усмехнулся Ромэр, кивком пригласивший меня сесть рядом с ним. — У оларди все в порядке, да и вообще в городе тихо.

Опять это слово. Нужно будет все же спросить у Ромэра, почему его используют.

— А как в деревне живется? «Вороны» не допекают?

— Неплохо живем, — пожала плечами Лира. — Я еще помню другие времена, тогда лучше было. Но человек ко всему привыкает. А «Вороны»… залетают. Но ближе к осени.

Потребовалась минута, прежде чем я поняла, что «Воронами» называли военных. Из-за Ворона Леску на доспехах. Встретившись взглядом с Ромэром, хозяйка продолжила:

— Деньги, зерно, шкуры, мясо, птицу. Все гребут, ни от чего не отказываются. Клювы не воротят. Но оставляют, чтоб зиму было с чем пережить. И леса кормят, — она горько улыбнулась, повела плечом. — Живем. Как старики говорят, ждем короля из сказки.

Лицо арданга чуть заметно изменилось, ожесточилось. Чуть больше расправились плечи, чуть приподнялся подбородок. Чуть… но ни один человек в здравом уме не поверил бы, что перед ним не дворянин. Хорошо, что Лира, занятая готовкой, отвлеклась и не смотрела на Ромэра.

— Мама, папа и адар идут! — крикнула в окошко девочка.

— А вот и Кавдар с братом, — обрадовалась Лира и, вытерев руки о когда-то зеленое полотенце, пошла встречать мужчин.

В окно видно было, как в воротца зашли двое высоких, крепких темноволосых мужчин. Один кивком указал спутнику на нашу телегу, что-то шепнул. Другой кинул настороженный взгляд в указанную сторону, приобнял подбежавшего к мужчинам мальчика. Потом подхватил на руки девочку.

— У нас гости, милый, — сообщила Лира, выделив голосом и паузой обращение. Видно, условный знак.

— Я заметил, — улыбнулся Кавдар. — Что ж, пойдем знакомиться.

Ромэр, неотрывно глядящий в окно, неожиданно сильно сжал мою руку в ладони. Я глянула на нахмурившегося арданга, следящего за приближающимися мужчинами. Вдруг он радостно улыбнулся, качнул головой и шепнул:

— Не прощу дяде, что не предупредил.

— Ты что, их знаешь? — догадалась я.

— Да.

За последние дни я видела разные реакции на появление Ромэра. Но Кавдар меня удивил. Он побледнел как полотно, замер в дверях, вцепившись в косяк. Белые губы мужчины шевелились, но звука не было. Когда я уже всерьез начала опасаться за здоровье хозяина, он на подкашивающихся ногах сделал несколько шагов к стоящему у стола Ромэру.

— Господи…, - пробормотал Кавдар. — Ты живой? Не призрак?

— Нет, друг, не призрак.

Оставшееся расстояние до арданга Кавдар преодолел в два шага. Не ожидала от него подобной прыти в таком состоянии. Думала, мужчина бросится обнимать Ромэра, но Кавдар упал перед ардангом на колено и, взяв его руку, поцеловал и приложил ко лбу. Так и замер в этой позе, бормоча благодарности небесам. Ромэр наклонился к мужчине и, высвободив руку, заставил Кавдара встать и стиснул друга в объятиях. Я заметила, что по лицу хозяина, вцепившегося в Ромэра, текли слезы.

— Велик Господь в милости своей, — выдохнул подошедший к нам мужчина.

— Здравствуй, брат Ловин, — кивнул ему улыбающийся Ромэр.

— И тебе здравия, — во все глаза глядя на арданга, откликнулся Ловин. А я только тогда заметила выгладывающую из открытого ворота рубашки красную веревочку. Именно на таких священники носили медальоны.

— Смотрю, вы знакомы, — нарушил затянувшуюся паузу голос хозяйки.

— Лира, это Ромэр! — отпустив, наконец, «мужа», выпалил Кавдар, поворачиваясь к жене. — Это Ромэр из рода Тарлан!

Лира отступила на шаг, оторопело приоткрыв рот. Взгляд отражал крайнюю степень удивления, смешанного с надеждой.

— Свершилось, — еле слышно пробормотала женщина.

— Что «свершилось», мама? — нетерпеливо подергал ее за юбку сын. Я его понимала. Происходило нечто необычное, но объяснять никто ничего не собирался.

— Вернулся старый друг твоего папы, — ответил ребенку Ромэр, прежде чем Лира или кто другой при детях назвал арданга королем. Правильно. Дайри можно объяснить причину, по которой никому о возвращении Ромэра рассказывать нельзя. А на пятилетних такие уговоры не действуют.

— Друг — это хорошо, — философски заметил ребенок.

— Еще как, особенно такой друг! — расцвел улыбкой Ловин, обернувшись к племяннику.

— Давайте будем ужинать, — спохватилась Лира. — И укладываться спать.

Она выразительно кивнула на детей, на тихую, жавшуюся к материным ногам девочку, на серьезного, разглядывавшего нас мальчика.

— Конечно-конечно! — засуетился Кавдар.

Они с братом сходили обмыться и переодеться после работы в поле. Затем священник помог Лире с приготовлением ужина, а Кавдар принес со двора поленьев для печи. Мужчин так поразило появление Ромэра, что ни хозяин, ни Ловин обо мне даже не вспомнили. Пока не оказались за одним столом с незамеченной ранее незнакомкой. Оба рассыпались в извинениях, а меня ситуация забавляла. Шутка ли, больше получаса не видеть в собственном доме постороннего человека.

— Я не обиделась, — чуть исковеркав слова, заверила я. — Все хорошо.

Согласна, ответ был не слишком-то вежливым, но, по мнению Ромэра, других слов я не знала. Он тотчас пришел мне на выручку и сказал о проблеме с языком.

— Я учу, — добавила я.

Эта фраза вызвала ожидаемые улыбки и поощрительные замечания. Частично на ардангском, частично на шаролезе.

— Тогда для удобства гостьи мы перейдем на понятный ей язык, — вежливо предложил брат Ловин на сносном шаролезе.

— Не стоит, — качнув головой, ответила я, заметив, как чуть нахмурилась Лира. Почему-то создалось впечатление, что хозяйка шаролез не знает. — Разговаривайте без меня. То, что мне необходимо будет знать, потом расскажет Ромэр.

— Вы уверены? — уточнил Кавдар, переводя взгляд с меня на «мужа». По ардангской традиции последнее слово принадлежало моему «супругу».

— Разумеется, — вежливо улыбнулась я в ответ. Ромэр, встретившись глазами с хозяином, едва заметно кивнул.

Мужчины, еще раз извинившись за исключение меня из разговора, перешли на ардангский. Пока за столом сидели дети, беседа крутилась вокруг Клода, Летты, Варлина и его семьи. Но уже через полчаса Лира и Кавдар уложили детей спать. Я, несмотря на протесты хозяйки, все же решила помочь и хотя бы отнести грязную посуду в ту часть комнаты, что служила кухней. Ромэр со священником остались у стола одни.

— Мне нужно с тобой поговорить, — услышала я тихий голос арданга, когда опускала в таз с мыльной водой тарелки.

— Исповедь?

— И это тоже.

— Понимаю, — кивнул священник и, помедлив, продолжил. — Ты всегда был осторожен в словах. Думаю, тебе хотелось бы многое рассказать. Но сейчас лучше спрашивай.

— Почему? — насторожился Ромэр.

— Прежде замечал, что участие священника в беседе побуждает людей откровенничать, — серьезно ответил Ловин. — Только поэтому. Прибереги сокровенное до того момента, как останемся наедине.

— Хорошо, — согласился Ромэр.

А я почувствовала, как спало возникшее после предупреждения напряжение.

Когда вернулись Лира и Кавдар, мы впятером пили чай со сладкими лепешками. Удивительно, хозяин снова предложил перейти на шаролез. Но я решительно запретила. Конечно, удобство гостя для ардангов крайне важно, но в этом случая я без ущерба могла от него отказаться.

Рассказ Ромэра о пленении, о пути в Ольфенбах и убийствах князей был коротким, сжатым. Даже скупым. Не знаю, что повлияло больше. Природная скрытность арданга, предупреждение священника или то, что Ромэр уже поделился частью своей боли, рассказывая эту историю родственникам. О клеймении он и словом не обмолвился, а наш побег описал очень сухо. Только сказал, что я его спасла. И зачем-то сделал ударение на том, что мне он обязан жизнью. Такое напоминание было мне неприятно, царапало душу, хоть я и понимала, что Ромэр, по сути, прав. Не хотелось, чтобы он считал себя должным, обязанным мне.

Хотя много позже поняла, что отчасти акцент на моей роли в этой истории Ромэр делал нарочно. Так он делал меня частью легенды, вплетал в песни бардов, в былины сказителей. Тем самым он обеспечивал мою безопасность. Ведь вряд ли кто пойдет против ангела-хранителя долгожданного короля.

Краткий, почти не отражающий эмоций рассказ Ромэра ранил каждым словом. Держать себя в руках, не выказать понимания, не проявить чувства, когда от ужаса воспоминаний, от волн ненависти перехватывало дыхание. Трудно, неимоверно трудно. Но я держалась, считая про себя от ста до единицы на ардангском, верейском, муожском. Вспоминала неправильные ардангские глаголы, перечисляла цвета. Все, что угодно, любое развлечение, лишь бы отвлечься от рассказа спутника, не дать воображению и памяти вызвать картины подземелья.

Лира плакала, братья негодовали. Я изображала легкое смятение. Ведь не могла же я не догадаться, о чем шла речь. Кавдар встал, подошел к высокому шкафу, открыв дверцу, достал с самой верхней полки пузатую бутыль с неровным горлышком и пять деревянных чарок.

— Надо успокоиться, — словно извиняясь, пробормотал он, расставляя чарки на столе. Выдернув зубами пробку, разлил по чаркам мутноватую, пахнущую сливами жидкость. Руки хозяина мелко дрожали, потому горлышко бутылки, казавшейся мне ошибкой стеклодува, постукивало по шлифованному дереву.

— За что выпьем? — ровным голосом спросил Ромэр.

— За будущее, — серьезно посмотрев ему в глаза, ответил брат Ловин. — Наше и Арданга.

— За будущее, — эхом откликнулись Кавдар и Лира, даже не потянувшись к чаркам.

— Нэйла, — «муж» повернулся ко мне и перевел тост. Кивнув, осторожно повторила за хозяевами тост на ардангском. Ромэр улыбнулся и положил ладонь рядом с моей.

— За будущее, — вновь глянув на священника, сказал арданг.

Мы взяли чарки, плотной группкой стоявшие на столе, и, чокнувшись, выпили. Настойка была ароматной, нерезкой, с приятным сливовым послевкусием. Оценить крепость незнакомого напитка я не могла. А пьянеть не хотелось. Я вообще не очень жалую подобные напитки, поэтому отпила самую малость. Лира в два глотка осушила чарку, мужчины справились за один и снова поставили чарки на центр стола. Я скептически глянула на свою едва початую рюмку, не зная, как вести себя дальше. По нашим традициям поставить ее на стол можно было лишь с разрешения хозяина. Иначе такое действие расценивалось как оскорбление. Сомнений в том, что ардангский этикет в этом вопросе мало отличается от шаролезского, у меня почти не было. К тому же хозяева могли подумать, что напиток или тост мне не понравились. Все время держать чарку в руке, значит, не дать другим возможности выпить еще. Сложно быть вежливой, когда не знаешь обычаев окружающих тебя людей. Сложно.

Ромэр, видимо, заметивший возникшую неловкость, пришел мне на помощь.

— Слишком крепкая? — ласково, спросил арданг.

— Есть немного, — призналась я, посмотрев на Ромэра. Удивительно, каким мягким бывает его взгляд.

— Помню, как ты рюмку вишневой настойки почти час пила, — улыбнулся арданг. Надо же, заметил… — Если больше не захочешь пить, оставь. Никто не обидится.

— Точно?

Потом подумала, что нужно было, наверное, глянуть на братьев, увидеть их реакцию. Но в тот момент не смогла. Смешно сказать, любовалась Ромэром, теплом его улыбки, нежностью взгляда. Совершенно забыла о других людях, сидевших за тем же столом.

— Конечно, — заверил он, кивнув.

— Никто не обидится, Нэйла. Не переживайте, — вклинился в разговор Ловин.

Ромэр повернулся к священнику, и волшебство разрушилось. Я словно выпала из сна. Снова оказалась в просторной комнате, освещенной висящей над столом лампой, в окружении незнакомых мне людей.

Лира встала, сказала, что приготовит гостям постель.

— Две постели, если это возможно, — попросил Ромэр.

Хозяйка, удивленно приподняв брови, глянула на мой платок, но задавать вопросы ей не пришлось. «Муж», посмотрев священнику в глаза, тихо сказал:

— Это маскировка. Не более.

Ловин, бросив на меня короткий оценивающий взгляд, кивнул и ничего не сказал. Когда Лира ушла, Кавдар налил еще настойки в чарки. Мужчины выпили. На сей раз за удачу.

Я, потягивая настойку, рассматривала собеседников Ромэра, отмечая семейное сходство, проявлявшееся не только в цвете волос, но и в разрезе глаз, в форме носа. Красивые мужчины с несколько крупными чертами лица, но для Арданга это естественно. Глядя на братьев, я все больше сомневалась в том, что передо мной не «славные». И с удовлетворением отмечала детали, подтверждавшие мою догадку. Как многое может выдать человека. Осанка, подбор слов, поворот головы, движения рук, взгляды… Братья удивили меня тем, что в разговоре использовали те же выражения, что и Ромэр, Клод, Варлин. Как позже объяснил Ромэр, эти речевые обороты не случайно были общими. Братья приходились «супругу» дальними родственниками.

Эти трое дружили с детства. Именно братья были главными помощниками, а зачастую и придумщиками забав, о которых мне рассказывал в Круче Ромэр. Кавдар, старший из них, считался одним из сильнейших мечников княжества Тарлан. Сам обучал Ромэра наравне с покойным князем. Сражался за Арданг во время первой войны и во время второй не остался в стороне. Ловин, который был старше Ромэра на два года, уже во время первой компании понял, что его призвание в служении Господу. И после меньше воевал, больше уделял внимания проповедям, поддержанию боевого духа. Оба преданных соратника Ромэра, к счастью, считались слишком мелкими фигурами для участия в Совете князей. И благодаря этому уцелели. Как сказал Ловин, «в том была воля Божья», потому что во время бойни при Артоксе Кавдару с братом удалось не только самим спастись, но и увести с поля большую часть своего отряда.

Братья рассказывали о положении деревень в этой части княжества Аквиль. Оказалось, что далеко не на всей территории Арданга такие спокойные «Вороны». В других местах население обдирали куда сильней. Объяснение меня даже не удивило, — эти земли были отписаны регентом маркизу Леску. Ловин сказал, маркиз сам неоднократно проезжал по деревням и городам, следил за тем, чтобы солдаты не слишком усердствовали, наполняя казну Шаролеза.

— Что ж, такое поведение не будет забыто, — пообещал Ромэр.

Низкий голос спутника звучал решительно, уверено и… властно. Невольно вспомнился отец. Я лишь однажды была свидетелем того, как он обсуждал какие-то дела с придворными в подобном тоне. Услужливая память вернула меня в тот день. Дверь в Зал Совета была открыта, заседание закончилось. В сопровождении фрейлин я проходила мимо и услышала голос отца. Высокий зеленоглазый русоволосый мужчина, на которого с каждым днем все больше становился похож Брэм, общался с вельможами. Отец был одет в простой костюм без изысков, на груди не лежала церемониальная тяжелая цепь. Он даже не надел тогда корону. Но все, совершенно все в его облике говорило: «Склонитесь перед своим Королем». Именно таким, величественным и властным, был в тот вечер Ромэр. И мне эта перемена была несказанно приятна.

Вернулась Лира, позвала меня в небольшую комнату на первом этаже. Окно, полностью занавешенное гобеленом, который использовали в качестве портьеры, лампа на стуле, заменявшем тумбочку. Узкая кровать с традиционным ярким пледом. Собственно, больше и не нужно путешественнику на одну ночь. Ромэр предупредил хозяйку, что мы оба захотим обмыться, поэтому я только оставила вещи в комнате и снова пошла за Лирой. В пристройке к сараю меня ждали таз с горячей водой, ковш, мыло и большое полотенце.

Возвращаясь в выделенную мне комнату, увидела, что Ромэра поселили в такой же комнатушке через стенку. Вежливо пожелав всем спокойной ночи, зашла к себе и, переодевшись в ночную рубашку, блаженно растянулась на кровати.

Уже когда задремывала, услышала, как в свою комнату зашел арданг. Кровать скрипнула под его весом. Я мысленно пожелала спокойной ночи «мужу» и, повернувшись на другой бок, постаралась снова заснуть. Но не судилось. К Ромэру зашел Ловин. Священник переставил лампу на пол, сам сел на стул. Мужчины тихо переговаривались о всяких мелочах, но мне было слышно каждое слово. Я не хотела случайно подслушать исповедь Ромэра, такие беседы — тайна. И начала придумывать, как ясно дать понять, что не сплю. Но, на мое счастье, разговор исповедью не был.

— Почему ты не хочешь, чтобы о твоем возвращении знали? — строго спросил Ловин.

Арданг помедлил с ответом.

— Мне нужно прочитать пророчество. Мы именно туда едем. Я должен знать, что имею на нее право.

Пришла очередь священнику помолчать.

— Я согласен лишь частично, — почему-то казалось, что Ловин хмурится, с таким нажимом прозвучали его слова. — Пророчество нужно тебе, но не Ардангу. Стране нужна надежда, нужен король. И совершенно неважно, в конце концов, что там написано. Хочешь ты этого или нет, но стране нужен ты.

— Я должен быть уверен, — твердо ответил Ромэр.

— Говорю же, отчасти я согласен с тобой. Отчасти. Ответь, мы поднимем людей?

— Да.

— Хорошо. На это решение могут повлиять древние слова?

— Нет, — голос Ромэра звучал холодно и уверено.

— Тогда почему о твоем возвращении не должны знать? — судя по голосу, Ловин терял терпение. Думаю, они уже обсуждали этот вопрос, пока я готовилась ко сну. «Муж» помолчал, а потом признался.

— Две стороны. Я не знаю, что сказать людям так, чтобы мне поверили.

— О, небо, Ромэр, — с облегчением выдохнул священник. — Это меньшая из проблем. «Сказ о возвращении короля» по большей части сделал это за тебя.

— Это сказка. Кто же поверит в нее? — грустно спросил арданг.

— Все, Ромэр. Все, — серьезно ответил Ловин. — Люди устали. Устали от Шаролеза, от «Воронов», от безысходности, от постоянной нищеты. От того, что еле сводят концы с концами, молятся, чтобы зимой не умереть от голода, — он замолчал, а после с горечью продолжил: — Им нужна надежда, вера в то, что они могут что-то изменить. Люди устали от «Лианды».

— Понимаю, — выдохнул Ромэр.

— Добавив к сказке подробностей, мы расскажем людям правду. И они ее почувствуют. Старинная история стала реальностью. За сказкой стоит настоящий живой человек, способный изменить жизнь Арданга.

— Хотелось бы верить. Но пока неясно, сбылось ли пророчество, — заметил Ромэр.

— Любому понятно, что сбывшийся «Сказ» основан на пророчестве, — возразил Ловин.

— Ну да, — не скрывал скепсиса арданг. — Мы оба знаем, что это не совсем так.

— Это мы знаем, — сделав ударение на «мы», заявил священник. — Потому что мы видели первоисточник. А кому еще он доступен?

Ромэр промолчал.

— Вот именно, — припечатал Ловин.

— Ладно, убедил, — помедлив, ответил «муж». — Тогда вторая сторона. Когда рассказать? Не мог же я, в самом деле, позволить расползтись слухам по Челна. Оларди и Варлина, да и многих наших немедленно повязали бы. Не могу и здесь объявиться в открытую. Подставлю под удар вас всех.

— Тут ты прав. Но на помощь придет пророчество, на помощь придут барды и сказители, — по голосу слышала, что священник улыбается.

— Ловин, я прошу, — начал было Ромэр.

— Ты никогда не ценил легенды, не видел их силы, — мягко пожурил священник, перебивая. — Всегда предпочитал действия словам. Меня удивляет, что тебе так важно пророчество. Но, люди меняются. И ты изменился… Надеюсь, ты расскажешь мне причину.

— Расскажу, — чуть нетерпеливо вклинился Ромэр. — Но не понимаю, как барды могут помочь.

— Благодаря им, ты появишься сразу везде. Будешь нигде, но и повсюду. Песни бардов, слова сказителей разлетятся по стране за пару недель, — усмехнулся Ловин. — Никто не останется равнодушным. Увидишь, народ поднимется как один человек. Увидишь.

— Я знаю, людей будет немало.

— «Немало»… Ромэр, это будет весь Арданг! — с жаром ответил священник.

— Посмотрим, — вздохнул Ромэр. Давно еще заметила, что так он отвечал, если не хотел спорить, но собирался обдумать слова собеседника.

— Посмотрим, — покладисто ответил Ловин, правильно истолковавший ответ «мужа». — Можно задать пару вопросов?

— Конечно, — разрешил Ромэр. Думаю, он, так же как и я, понимал, какие вопросы последуют. И священник не обманул ожиданий.

— Кто она?

— Она спасла меня, — серьезно сказал Ромэр и, усмехнувшись, добавил. — Она — мой ангел. Совсем, как в «Сказе».

— Не иронизируй, — попросил Ловин.

— И в мыслях не было.

— Ей можно доверять?

— Совершенно, — не колеблясь ни секунды, ответил Ромэр.

— Это хорошо, — священник задумался, прежде чем задать следующий вопрос: — Судя по твоему рассказу, из подземелья не было выхода. Стратег хранил все в строжайшей тайне. Как она узнала, как смогла помочь?

— Не сейчас. Твой брат еще не спит. Расскажу во время исповеди. Тогда и решим, что можно будет рассказать славным, что использовать в легенде.

— Как скажешь, — согласился священник. — Только на один вопрос ответь, пожалуйста, сейчас. Что это за идея с маскировкой?

— Все просто. Ищут ее, ищут меня, но не думаю, что ищут супружескую пару. Вот и притворяемся, — небрежно ответил Ромэр.

— Большего между вами точно нет? Или мне скоро придется проводить бракосочетание из-за истекающих месяцев? — Тон священника и его намеки мне совершенно не понравились. Почувствовала, как горят щеки от смущения и возмущения. — Чужачка…

Ловин осекся, а услышав голос Ромэра, поняла, какой у арданга был взгляд.

— Я простил тебе эти вопросы только потому, что ты мой духовник. Любого другого я бы за них уже убил.

Казалось, резкие, полные угрозы слова превращаются в лед прямо в воздухе. Я даже поежилась от холода. Но почувствовала себя отмщенной. Однако Ловин меня удивил. Сдавать позиции так скоро он не собирался, хотя заговорил куда мягче.

— Извини, перегнул палку. Но шаролезка рядом с королем… Народ ненавидит захватчиков. Тебя не поймут.

— Мне не нужно, чтобы меня понимали, — голос Ромэра чуть дрожал от сдерживаемого раздражения. — Мне нужно, чтобы она была в безопасности. Чтобы никто не смел даже подумать гадость об этой девушке. Чтобы эти мысли в народе не возникали. Никогда. Даже сам ее образ должен быть свят и неприкосновенен.

— Это будет трудно сделать, — ответил Ловин.

— Ты же веришь в силу слова, — с ноткой издевки возразил арданг. — И «Сказ о возвращении короля» уже многое сделал за нас и в этом случае.

Священник промолчал. Что ему оставалось, кроме как признать поражение?

— Прости, Ромэр, — прерывая затянувшуюся паузу, заговорил Ловин. — Я тоже бываю нетерпим, хотя, как служитель, не имею права на такое поведение и такие чувства. Извини.

— Я понимаю. Отчасти, — гораздо спокойней ответил арданг. — Одно могу пообещать, после моей исповеди тебе будет очень стыдно за те вопросы и слова.

Ловин не успел ответить, — в коридоре скрипнули половицы, послышались шаги, а через пару мгновений в дверь комнаты Ромэра постучали.

— Заходи, Кавдар, — разрешил арданг.

— Я так и думал, что брат не дает тебе отдыхать, — зашептал хозяин. — Какие планы на завтра?

— Встаем рано, едем дальше, — коротко ответил Ромэр.

— Я поеду с вами, — озвучил свое решение Ловин.

— Не возражаю. Думаю, так будет даже лучше. Расскажешь мне, как где дела, — ответил «муж». — Я в Арданге всего несколько дней. Ничего не знаю. Оларди собирает сведения, но информация лишней не бывает.

— Ладно. Будем ждать вас через три-четыре дня обратно, — шепнул Кавдар.

— Лучше через четыре. Тропа трудная, каменистая. Не хочу торопиться зазря. Поломанные ноги нам ни к чему.

— Это точно, — согласился хозяин. — Значит, через четыре дня. Будет раньше, значит, раньше. У вас все есть в дорогу?

— Да, спасибо, — слышала по голосу, что Ромэр улыбнулся. — Она запасливая. Даже топор с собой взяла.

Арданг не удержался от смешка.

— Знаешь, — изображая обиду, заговорил Ловин, — я надеялся, ты когда-нибудь забудешь ту историю. Нас десять человек тогда, между прочим, было. И никто топор не взял.

— Да-да, я слышал эти оправдания не раз, — веселый голос Ромэра перекрыл тихий смех Кавдара.

— Погоди, насмешник… Случится тебе ляпнуть, век вспоминать буду, — пригрозил, усмехаясь, священник.

— Да, пожалуйста, — легко разрешил Ромэр.

— Ребят, давайте спать ложится, дело к полуночи, — вмешался Кавдар.

— Да, ты прав, мы еще завтра наговоримся, — послышался шорох отодвигаемого от кровати стула.

— Мне словами не сказать, как я рад тебя видеть, — шепнул кто-то из братьев.

— И я счастлив быть здесь, — откликнулся Ромэр.

Судя по звукам, мужчины обнялись. А через пару минут братья вышли из комнатушки и поднялись на второй этаж. Кровать снова скрипнула, в щель под дверью было видно, что Ромэр погасил свет. С другого этажа доносились шорохи, сухое потрескивание половиц, приглушенный невнятный разговор Лиры и Кавдара. Но слов я не различала. Потом наступила тишина… И я задремала.

— Что?! Ромэр, я даже не знаю, как это назвать! — раздался над ухом громкий возглас.

— Ловин, тише, — резко оборвал священника арданг.

— Это … Это кощунство! — бушевал Ловин громким шепотом.

Ромэр усмехнулся:

— Оларди сказал, Стратег безумен.

— Очень может быть! — с жаром согласился священник. По тону понимала, Ловин и дальше бы говорил, но, видимо, Ромэр остановил духовника жестом.

— У нас не так много времени, — заметил «муж». — Давай я по порядку все расскажу, а ты просто послушаешь и постараешься держать себя в руках.

— Ха! Скажешь тоже, «держать себя в руках», — с горечью ответил Ловин. — Я не обещаю, что получится, но постараюсь возмущаться тихо.

— Хоть что-то, — шепнул Ромэр, а я представила, как он улыбается и едва заметно качает головой.

Конечно, я догадывалась, о чем идет речь. Исповедуясь, арданг не мог не упомянуть клеймо. Подслушивать не хотела, а потому, запрятав голову под подушку, постаралась снова заснуть. Удивительно, но получилось.

— Что она им сказала? — разбудил меня громкий вопрос нетерпеливого Ловина. Я даже на кровати подскочила от неожиданности.

— Что у меня есть вольная, подписанная Стратегом.

— Что сделал капитан, когда обман открылся?

— Это не обман. Вольная есть, — с некоторым триумфом ответил арданг.

— Как она ее достала?

— Даже не представляю! Ты знал, что в Шаролезе две государственных печати?

— Нет, — протянул ошарашенный Ловин.

— И я не знал. Она все выяснила, достала бланк, печать. А как она составила документ… Я читал как песню. Прицепиться не к чему! — в тихом голосе Ромэра слышалось восхищение. — Каждое слово выверено. Посмотри, как она защитила бумагу!

— Ты прости меня, — помолчав немного, сказал Ловин. — Ты был прав. Мне очень стыдно за те вопросы.

— Я рад, что ты понял это сейчас. Хоть я еще и не все рассказал, — серьезно ответил «муж».

Я снова запряталась под подушку, надеясь, заснуть. Который раз убедилась в правильности утверждения «усталость — лучшее снотворное».

Правда, спала я в и этот раз недолго, — наступило утро. В дверь постучали, Лира меня окликнула. Успокоив себя тем, что посплю в дороге, встала, оделась и вышла в большую комнату.

22

Сон… Возможно, заговорщикам и повстанцам он не нужен, но мне необходим. Когда меня разбудила Лира, я еле глаза открыла от усталости. Догадывалась, что Ромэр не спал совсем, но могла только позавидовать ему. Мне лучше ночь провести вообще без сна, чем так урывками дремать.

Я смутно помнила завтрак. Вязкое, словно желейное время, проведенное над чашкой чая. Невнятные разговоры за столом, смысл которых не улавливала. Кажется, потом я упаковывала вещи в сумку. Помню, что заснула, сидя на кровати. Проснулась от того, что Ромэр, присев передо мной на корточки, пытался высвободить из моих пальцев шнурки сумки. Вздрогнув, подняла голову, встретилась взглядом с ардангом. «Муж» ласково улыбнулся:

— Я понимаю, что ты устала. Но обещаю, в дороге мы с Ловином не будем мешать тебе спать.

— Ну, вчера вечером вы мне такого не обещали, — буркнула я.

— Прости, — немного смутился Ромэр. — Нам нужно было поговорить. Он не просто друг, он мой духовник.

— Не извиняйся, пожалуйста, я все понимаю, — стараясь встряхнуться и побороть зевоту, ответила я. — Поверь, это не первая бессонная ночь за последние месяцы. Высплюсь в дороге.

Он снова улыбнулся и поцеловал мне руку, смутив меня и вызвав покашливание со стороны двери. Повернув голову, увидела священника. Тот серьезно, даже сурово смотрел на Ромэра, а, встретившись взглядом с ардангом, покачал головой и отошел. «Муж», не глядя на меня, поспешно встал, поднял сумку.

— Он едет с нами? — запоздало спросила я, глядя Ловину вслед.

— Да, — сухо и по-деловому ответил Ромэр. — Он многое может рассказать о делах Арданга.

Прощание с Лирой и Кавдаром было сумбурным и скомканным, потому что проснулись дети. Девочка подняла плач из-за отъезда Ловина. Мальчик, почему-то решивший, что Кавдар тоже едет, просился к нам в телегу. В результате не меньше получаса мы потеряли на то, чтобы успокоить детей… Когда простились со всем семейством, солнце уже давно встало.

Суматоха и утренняя свежесть меня взбодрили. Спать не хотелось совершенно. Я даже настояла на уроке ардангского. Чем вызвала нескрываемую оторопь священника. Ромэру же моя просьба была более чем приятна. Он отослал Ловина спать и, пригласив меня на облучок, начал с повторения пройденного. Думаю, если бы к тому моменту ардангский не знала, с таким учителем выучила бы быстро. Жаль немного, что в то утро обучению мешал Ловин, часто встревавший со своими замечаниями. Спать священник не хотел и искренне верил, что помогает учебе, рассказывая байки и смешные истории.

Часа через два, когда я уже не способна была воспринимать все сведения и правила, потребовала сделать перерыв. Ловин предложил Ромэру лечь отдохнуть, и «муж» с благодарностью согласился. Завернувшись в большое одеяло, арданг зарылся в сено и, судя по изменившемуся дыханию, быстро заснул. Я сидела рядом со священником и лениво рассматривала простирающиеся по обе стороны дороги поля. Пахло нагретой солнцем травой, стрекотали вездесущие кузнечики, высоко в небе вскрикивали ласточки.

— Нэйла, — выдернул меня из дремоты тихий голос Ловина.

Я глянула на священника. Он показался серьезным и хмурым.

— Ромэр рассказал мне вчера, как вы познакомились, как ты помогла ему, — покосившись на моего «супруга», начал священник. — Я, как и любой другой арданг, безмерно благодарен тебе. Наверное, это сложно понять, но ты дала шанс, надежду целому народу, всей стране.

Нужно было вежливо кивнуть и промолчать. Я потом ругала себя за несдержанность. Но в то утро усталость сыграла со мной злую шутку.

— Честно говоря, судьба Ромэра всегда заботила меня гораздо больше будущего расплывчатого Арданга, — призналась я. Согласна, следовало лучше подбирать слова, но была, к сожалению, не в том состоянии.

— Понимаю, — в тихом голосе Ловина сквозили горечь и обида. — Для тебя, молодой шаролезки, Арданг как страна, скорей всего, даже не существует.

После я корила себя за то, что расценила эти слова священника, как упрек, обвинение. За то, что ответила так резко.

— Отчего же. Как раз для меня Арданг всегда был насильственно присоединенной к Шаролезу землей, — сама удивилась, насколько неприязненно прозвучал мой голос. — И ради этого присоединения погибло очень много шаролезских воинов. Об этом как-то забывают.

— Ты оправдываешь захватчиков, — так и не поняла, это был вопрос или утверждение.

— Нет, скорблю по павшим, — отрезала я, смерив Ловина тяжелым взглядом. — С обеих сторон.

Он долго молчал, даже подумала, тема себя исчерпала, и меня оставят в покое. Я злилась на Ловина. Почему он поставил мне в вину то, что судьба одного человека была для меня важней миража? Что пытался доказать и кому? Ведь Ромэр четко дал ему понять, что не потерпит нападок на меня, так зачем было заводить это разговор? Зачем действовать за спиной Ромэра? Чем дольше сохранялось напряженное молчание, тем больше я раздражалась. Будить Ромэра и просить его образумить друга мне не хотелось. Общаться с Ловином — тем более. Пообещала себе, что ни на какую реплику священника отвечать не стану, дождусь, пока проснется арданг. Пусть сам разбирается со своими людьми. Без моего участия. Но когда священник заговорил, я ответила. И была рада нарушить данное себе слово.

— Прости, — в голосе Ловина слышалось неподдельное сожаление. — Мне жаль, что мои слова были восприняты как упрек. Но знай, я не враг тебе и не хотел тебя обидеть.

Священник не смотрел на меня, но чувствовала, он сказал правду, а я ошиблась в суждениях. Мне стало стыдно.

— И ты прости меня. Я была слишком резка, — покаялась я.

Ловин повернулся ко мне, улыбнулся. Удивительно, не только взгляд, но даже черты лица стали мягче.

— Все в порядке, Нэйла, не извиняйся, — он чуть качнул головой. — Понимаю, тебе сейчас нелегко. Я говорил, Ромэр рассказал мне о тебе. И я услышал друга, за его словами увидел тебя, его ангела. Знай, я, как и он, восхищаюсь тобой. Что бы ни происходило, я буду на твоей стороне. Всегда.

Смутилась. Конечно, подобное обещание было мне очень приятно. Но почему-то именно в этот момент поняла, что стану неотъемлемой частью легенды о возвращении Короля. Меня увековечат в эпосе, обо мне будут петь барды, моим именем станет модно называть дочерей. И Ловин постарается сделать так, чтобы роль моя была такой, как описал Ромэр, — безгрешная светлая дева. Не знаю, может, следовало загордиться или хотя бы обрадоваться. Но я испугалась.

— Знаю, ты собираешься уехать из Арданга, — продолжал Ловин, не заметивший моего настроения. — Возможно, ты передумаешь. Если это случится, я буду очень рад. Уверен, Ромэр тоже.

— Я не передумаю, — твердо заверила я.

Он пожал плечами:

— Это твое право. Ромэр сделает все, чтобы защитить тебя, чтобы ты могла жить так, как хочешь. В любом случае. Но если все же надумаешь остаться, многих обрадует такое решение, — Ловин помолчал немного и сменил тему. — Ромэр объяснил, куда везет тебя?

— Нет, — призналась я. — Сказал, ему нужно мое объективное суждение.

Священник усмехнулся, качая головой:

— Наверное, он прав… Иногда очень важен взгляд со стороны.

Мы разговаривали о разных городах, княжествах. Ловин рассказывал об Артоксе, Ноарне, Нирне и больших портовых городах Арданга. Общаться со священником было приятно и легко. В этой непринужденной беседе проявлялась его принадлежность к знати. Как золотое шитье на темной ткани. Мы говорили на чужом для Ловина языке, но даже в этом случае множество емких и ярких оборотов делали рассказы священника образными, живыми. Совсем как у Ромэра. Правда, «муж» значительно лучше владел шаролезом. Темноволосый мужчина с мягким взглядом светло-карих глаз мне нравился. В Ловине чувствовался стержень, твердость, способность принимать решения, меняющие судьбы. Хоть в ночной беседе с Ромэром Ловин и говорил о силе слова, но ощущалось, что и сам он больше человек действия. Все в его облике подтверждало этот вывод. И тонкие губы, изогнутые в полуулыбке, и вертикальная морщинка между бровями. Я понимала, почему Ромэр считал его другом, — такому человеку хотелось доверять. Но не это стало неожиданностью. Удивило, что сан Ловина забывался мгновенно, полностью растворяясь в личности самого мужчины, становясь его неотъемлемой частью.

Многие шаролезские служители, по крайней мере, столичные, казались мне одинаковыми. Они, словно лишившись своей личности, всячески старались подчеркивать принадлежность к церкви. Напоказ выставляли нательные медальоны, в разговорах часто ссылались на Книгу и поучения пророков. Отграничивались от мирских проблем, уходили в монастыри, общались с людьми светскими свысока, будто обладали какими-то особенными качествами или знаниями. Неприятно было наблюдать все это на примере монахинь, опекавших приют. Отчасти из-за такого отношения шаролезских служителей я старалась с ними не общаться. Тем более в набожность и искренность веры этих людей не верилось. Да и должного доверия к столичным служителям не испытывала. Поэтому даже своего духовника у меня не было. Это шепотом порицали, изредка пытались посоветовать мне исповедника, но я всегда отказывалась. Раз за разом отвечая, что у мамы духовника, равно как и потребности в нем, тоже не было.

К полудню добрались до деревеньки с говорящим названием Межа. Она стояла на границе двух княжеств, Аквиль и Тарлан. Мы проехали по пыльным грунтовым улицам, остановились у колодца. Как только телега встала, проснулся Ромэр. Ловин проворно спрыгнул с облучка и пошел набрать воды для Ромашки. Ромэр, выбравшись из телеги, подошел ко мне, чтобы помочь спуститься на землю. Слезать с облучка было очень неудобно, это я выяснила еще в первый день путешествия. Маленькая узкая подножка покачивалась и подозрительно хрустела под ногой, словно намекая на скорую поломку. Упасть оттуда мне совсем не хотелось, поэтому помощь Ромэра, подавшего одну руку, а второй придерживающего меня за талию, я с радостью приняла. Уже оказавшись на земле, заметила, что Ловин хмуро посмотрел на друга и, наливая воду в поилку, неодобрительно покачал головой. Это увидел и Ромэр. Он склонился передо мной в легком поклоне и, поцеловав мне руку, отошел на шаг. Арданг нисколько не смутился. Уже второй раз за день Ловин выказывал недовольство, наблюдая за нашим с Ромэром общением. И это… озадачивало.

Я знала, что ко мне лично священник неприязни не испытывал. Мы мило общались до того. Он, предварительно спросив разрешения арданга, предложил мне перейти на «ты». Поразительно, но, даже после уточнения характера наших с ардангом взаимоотношений, к нам продолжали применять правила общения с женатыми парами. «Муж» разрешение дал, мне тоже было удобней обращаться к Ловину без соблюдения множества условностей. Но не думаю, что он стал бы предлагать такое, зная, что перед ним принцесса. Значит, Ромэр не открыл мою тайну, исповедуясь. И за оберегание моего секрета я была ардангу благодарна.

Этот маленький инцидент у телеги можно было бы оставить вообще без внимания, если бы поведение Ромэра не изменилось. Но он снова стал таким, как в начале нашего пути. Арданг держался подчеркнуто вежливо и отстраненно. Исключительно корректно и по-деловому, словно был на приеме во дворце. Ромэр улыбнулся, поблагодарил, когда я передала ему кусок хлеба с сыром и редис. Но все же четко давал понять, что не хочет со мной общаться. Еще казалось, что арданг зол.

Сидя в тени раскидистого дерева рядом с колодцем, я поглядывала то на «супруга», то на «совершенно случайно» севшего между нами Ловина. Ромэр старательно отводил глаза, а священник напротив, излучал добродушие и развлекал меня разговорами. Но я все же догадалась, в чем дело. Ловин был в чем-то прав, проявив свое неодобрение. Ведь король Арданга показал заботу и дружескую привязанность к… простолюдинке.

Меня сложившаяся ситуация забавляла. С одной стороны понятное стремление Ловина оградить Ромэра от компрометирующей его женщины перекликалось с желанием Летты и Клода. С другой стороны хотелось видеть лицо служителя, когда он узнает личность девушки, которой с такой легкостью предложил перейти на «ты». Была еще и третья сторона. Я жалела, что Ловин поехал с нами. Отчасти поэтому не смогла удержаться и поддразнивала священника, обращаясь к Ромэру с пустяковыми просьбами. Мой «муж», человек воспитанный, не мог отказать даме. А когда Ромэр мне подмигнул, поняла, что он тоже не прочь подразнить Ловина.

После привала меня сморило, вполне закономерно после бессонной ночи. Забравшись с помощью Ромэра в телегу, устроилась в сене, как в гнездышке, и почти сразу задремала. Даже не помню, как мы выехали из деревни. Мужчины сидели на облучке и тихо переговаривались на ардангском. Они старались сдержать данное «супругом» слово и не мешать мне спать, а потому разговаривали почти все время шепотом. Лишь изредка Ловин, когда хотел тоном подчеркнуть отношение к тому или иному событию, говорил чуть громче. Тогда до меня сквозь дремоту доносились обрывки беседы.

— Мы это уже обсуждали, — по голосу Ловина слышала, служитель хмурится.

— Вот именно, — процедил Ромэр.

— То, что ты делаешь, недопустимо, — резко отчитал друга духовник.

— То, что я делаю, тебя не касается, — голос Ромэра звучал раздраженно, даже зло.

— Я не так сказал, — Ловин и не думал отступать, напротив, даже заговорил громче. — Имел в виду…

Но Ромэр не дал ему договорить:

— Мне все равно, что ты имел в виду. Не! Лезь! Предупреждаю последний раз.

Холодные полные угрозы слова. Представив тяжелый взгляд Ромэра, даже поежилась. Не сдержалась и, приоткрыв глаза, посмотрела на мужчин. «Муж», повернувшись к священнику, буравил его взглядом. Ловин тоже был сердит, но ссорится явно не хотел, как и признавать свою неправоту. Рассматривая мужчин, вдруг подумала, что по моему дыханию они поняли, что я проснулась. Вмешиваться я не считала возможным, поэтому только повернулась на другой бок и натянула на плечи одеяло.

Они молчали. Долго. Я даже почти задремала.

— Прости, — пробормотал Ловин. — Конечно, ты вправе поступать так, как считаешь нужным.

Берег речки, вскрики ласточек-береговушек, фырканье довольной лошади. Ромэр сидел рядом на траве и задумчиво смотрел перед собой на камыши. В солнечных лучах ржаные волосы арданга казались золотыми. Он повернулся ко мне, ласково улыбнулся и, не говоря ни слова, взял за руку. Мы некоторое время сидели молча, глядя на речку. Потом Ромэр снова повернулся ко мне и, знакомо приподняв бровь, сказал:

— А… старые добрые методы?

Недоуменно пожав плечами, ответила:

— Не понимаю, о чем ты.

Тут вклинился еще один мужской голос:

— Они до сих пор действенны.

Я даже вздрогнула от неожиданности. Не сразу сообразила, что Ромэр разговаривал с Ловином, а мне все, кроме голосов, приснилось.

— Приятно слышать, — усмехнулся арданг.

— Ты хорошо придумал тогда. Не могут же «Вороны» хватать всех людей в латаной одежде, — в голосе Ловина слышалась улыбка. — А заметить нарочитость иных латок они не в силах. В конце концов, у стражи есть заботы и посерьезней.

Раньше уверенность Ловина в том, что весть о возвращении короля разлетится по Ардангу за пару недель, меня удивляла. Но, прислушиваясь к разговору, поняла, что священник не преувеличивал. Оказалось, Ловин много путешествовал по стране. В основном по трем соседним княжествам, Тарлан, Аквиль и Берши. Но частенько выбирался и в Ноарн. Этот город, ставший теперь официальной столицей Арданга, издавна был религиозным и культурным центром государства, местом, где князья собирались на Совет. Не удивительно, что именно туда со всей страны стекались новости. Перебродив в Ноарне, они распространялись по Ардангу довольно быстро. С помощью целой сети информаторов — бардов, сказителей и священников. В провинциях знали, кому из странников можно доверять, кто не только рассказывает истории, но говорит правду. Таких людей в народе называли «лоскутники» из-за выделяющихся заплаток на левом рукаве. Когда Ловин упомянул эту деталь, я заметила на рукаве его потертой черной куртки темно-серую прямоугольную заплатку, аккуратно пришитую черной ниткой с парой красных стежков.

Значительно позже, когда познакомилась со многими «лоскутниками», заметила некоторые закономерности. Серый цвет заплаты означал принадлежность к знати, красная нить — к служителям, зеленые нить и лоскут — к военным. Белые заплатки выделяли лекарей, черные — купцов. Реже прочих встречалась синяя ткань. Она говорила, что обладатель такой латки — чиновник, основной поставщик достоверных сведений. Разумеется, подтверждать мои догадки никто не спешил. Конечно, заплатки старались ставить так, чтобы они не казались ярким пятном на фоне одежды. Думаю, никому и в голову не пришло, что я обратила внимание на множество разных по форме и расположению на одежде заплаток у людей, ставших значительной частью окружения Ромэра.

Вечерело и парило. Сидя рядом с «супругом» на облучке, отметила, как изменилась местность. Большие поля сменились довольно крутыми холмами, на склонах ровными рядами росли хмель и виноград. По словам арданга здесь кроме прочих выращивали и лучшие в стране сорта, «Бархат» и «Черная ночь». Мне эти названия ровным счетом ни о чем не сказали, хоть я постаралась не подать виду. Но Ромэр все же заметил.

— Ты не знаешь эти сорта, — констатировал он с улыбкой. Неловко было ужасно, но я вынужденно согласилась.

— Тогда ты, скорей всего, знаешь вина. Хотя, учитывая, что выпивохой тебя назвать сложно, не удивлюсь, если и названия вин тебе неизвестны. «Черный всадник», «Бархат ночи», «Рыцарь», «Ласковая дева», — стал перечислять Ромэр.

— Это делают здесь? — выдохнула я, услышав названия самых дорогих вин Шаролеза.

— Хоть что-то ты знаешь о княжестве Тарлан, — усмехнулся арданг.

— Шутишь? Эти вина — мечта любого коллекционера. Стоят порой баснословные деньги, если удачного года. Торги порой идут не шуточные, а придворные потом хвастают, сколько бутылок и какого сорта им удалось купить, — вспомнились дворяне, их разговоры, но, заметив выражение глаз «мужа», я смутилась и пробормотала: — Извини.

— Не стоит, — он правдоподобно сделал вид, что все в порядке. — Я рад, что вина пользуются таким успехом.

Лошадка тащила поскрипывающую телегу, за спиной похрапывал развалившийся на сене Ловин, разговор сошел на «нет». Ромэр следил за ласточками, летающими низко, почти у самой земли. Я поглядывала на деревеньки, виднеющиеся слева и справа от дороги, на густой с виду лес впереди.

— Будет дождь, — тихо, словно разговаривая сам с собой, сказал Ромэр.

— Надеюсь, он пройдет ночью, — ответила я, проследив взглядом за ласточкой, пронесшейся мимо телеги, а потом над холкой Ромашки.

Эту примету я знала еще с детства, и она никогда не подводила. Но будущий дождь не радовал, — я помнила слова Ромэра о каменистой тропе. «Муж» думал о том же.

— Дождь, когда бы он ни пошел, некстати, — хмуро сказал арданг. — Нам завтра пешком идти. Долго и в гору.

— Ничего, мы справимся, — подбодрила я.

«Муж» посмотрел мне в глаза, ласково улыбнулся. Будто обнял. Не знаю, что он хотел сказать на самом деле, уверена, не то «Конечно», которое я услышала. Но даже от этого слова стало так легко, что я поддалась искушению и придвинулась ближе к Ромэру. Он осторожно обнял меня одной рукой. Я его тоже.

— Нам, «женатым людям», можно, — шепнула я, прислонившись головой к плечу арданга.

— Да, нам можно, — крепче прижав меня к себе, ответил Ромэр.

Ловин проснулся, когда мы доехали до границы леса. Его, как и Ромэра до этого, разбудила остановка. «Муж» как раз решил сделать короткий привал, дать отдохнуть уставшей Ромашке. Я была только рада возможности пройтись. Ромэр снял меня с телеги, подхватив на руки, перенес через глубокую канаву, на дне которой влажно поблескивала черная грязь. Строго говоря, можно было обойти глубокую и длинную рытвину, но «муж» избрал другой вариант. Из любопытства я глянула на Ловина, как он оценит такое неугодное священнику поведение. Но духовник, словно нарочно повернувшись к нам спиной, не обращал на нас внимания и говорил что-то ласковое кобыле.

Мы с ардангом пошли вдоль кромки леса. Вначале идти было приятно, даже несмотря на то, что было душно. Луговая трава под ногами мягко пружинила, стрекотали кузнечики, смешно замолкая, стоило подойти ближе. От деревьев падала густая тень, чем ближе мы подходили к лесу, тем ощутимей веяло прохладой. Ромэр не заводил разговоров, просто шел вперед. Мне даже подумалось, что он избегает Ловина. Россыпь белого и розового клевера и яркой люцерны сменилась другой, высокой травой, доходившей временами почти до колена. Идти было неудобно, длинные травинки оплетали сапоги, какие-то репьи вцеплялись в юбку, но я не жаловалась. Не хотела отвлекать Ромэра от размышлений. Тем более, по лицу арданга видела, что его мысли веселыми не были. Но «муж» сам заметил, что идти стало трудней, повернулся ко мне и предложил руку.

— Извини, я задумался, — тон Ромэра был виноватым.

— Все хорошо, — поспешила заверить я. — Мне тоже лучше думается во время прогулки.

— Помню, ты говорила, — улыбнулся арданг. Кивнув в сторону телеги, сказал: — Давай вернемся, перекусим.

На обратном пути остановились у двух упавших друг на друга деревьев, — Ромэр заприметил там землянику. Отпустив мою руку, он перешагнул через поваленное дерево и, присев на корточки, сорвал несколько ягод. Они не были такими крупными, как специально выращенные, но привлекательно алели на раскрытой ладони Ромэра. Никогда прежде я не пробовала настоящую лесную землянику. Непередаваемый аромат ягод смешивался с запахом нагретой солнцем листвы, стрекотом неугомонных кузнечиков, криками птиц. И, глядя в серо-голубые глаза Ромэра, наслаждаясь его ласковой улыбкой, вкусом круглой ягодки, я надеялась, что память навсегда сохранит эти минуты.

Набрав земляники в носовые платки, мы вернулись к Ловину и Ромашке. Пока нас не было, предоставленная самой себе кобыла прошла ближе к лесу и увлеклась ощипыванием цветочков клевера. Завидев нас, лошадь заинтересованно глянула в нашу сторону и пошевелила губами. Видимо, тоже не отказалась бы от ягод. Передав свой узелок ардангу, достала из сумки меньший котелок и протянула посуду Ромэру. «Муж», по очереди опуская узелки в котелок, ссыпал нашу добычу. Отставив котелок на облучок, я взяла несколько ягодок и угостила Ромашку. Она благодарно фыркала, щекоча ладонь бархатистыми подвижными губами. Я видела, что священник хотел что-то сказать Ромэру, по крайне мере очень решительно направился к ардангу. Но «муж» остановил его одним движением брови. Ловин замер, так и не сделав последний шаг. И, посмотрев в глаза Ромэру, склонил голову. Перед своим королем. Если бы сама не видела разыгравшуюся у телеги немую сцену, если бы раньше не слышала жесткий ответ Ромэра на слова духовника, хоть и не совсем поняла причину отповеди, никогда бы не заподозрила разлад между этими двумя.

— До Каменки отсюда рукой подать, — как ни в чем не бывало, сообщил священник.

— Да, она за лесом. Думаю, часа за два-два с половиной доедем, — согласился Ромэр.

— Что такое Каменка? — поинтересовалась я, подходя к мужчинам.

— Деревенька, в которой будем ночевать, — ответил Ловин, неодобрительно косясь на мою испачканную, облизанную Ромашкой ладонь.

Ромэр, однако, взгляда священника не заметил. Арданг доставал из телеги флягу с водой, полотенце и кусок мыла из своей сумки. Нужно было видеть выражение лица Ловина, когда «муж» помог мне помыть руки, а я ответила ему такой же услугой. Это простое действие Ловина удивило. Он с нескрываемым любопытством следил за тем, как фляга и мыло кочевали из рук в руки.

Мы с Ромэром достали из сумок полотенце, которое приспособили как скатерть, хлеб, копченое мясо и овощи. Приготовление нехитрого обеда не заняло много времени. Всего лишь нарезать хлеб, мясо, помыть огурцы и редиску. Мы так часто с Ромэром готовили подобные трапезы, что даже не отвлекались от беседы, ни разу друг друга ни о чем не попросили. Он просто знал, когда мне понадобится фляга, а я — когда ему нужен нож. Возвращаясь к откинутой задней стенке телеги, превращенной в стол, случайно посмотрела на Ловина. Он вдруг стал неимоверно похож на Летту. Она так же смотрела на меня, когда я отдала Ромэру вольную. Видно было, как на глазах меняется отношение ко мне, как вежливое добродушие сменяется почти родственным теплом.

Мы ели, стоя рядом с телегой, молчали. Честно говоря, зубы были заняты очень жестким, хоть и вкусным мясом. Нарезая мясо, не знала, что оно такое жесткое. Если прожевать его с горем пополам было можно, то откусить — почти нет. Но разумная мысль пришла сразу, — я решила нарезать мясо кусочками. Но прежде, чем сделала это для себя, повернулась к Ромэру и, протянув руку, предложила:

— Давай порежу.

Он благодарно улыбнулся:

— Я голодный, как волк, но отрывать куски от него не в силах.

— Я тоже, — вставил Ловин, в свою очередь протягивая мне мясо.

Он, вздыхая, посетовал на способ копчения, на жилы, а потом и вовсе перевел разговор на другую тему. Но я заметила, что священник искоса поглядывает на арданга, с трудом сдерживая улыбку и стараясь не встречаться взглядом ни с другом, ни со мной.

Быстро справившись с ужином, мы упаковали сумки, подняли заднюю стенку и собрались в путь. Ромэр помог мне забраться в телегу, сам собирался сесть следом, но его остановил Ловин.

— Прости, — шепнул невидимый мне из-за тканевого бока священник. — Я понял, что был неправ.

Ромэр промолчал, но, судя по звуку, хлопнул духовника по плечу.

В лесу быстро темнело, что мне совершенно не нравилось. Конечно, путешествуя в компании двух вооруженных мужчин, бояться мне, наверное, было нечего. Но я все больше нервничала, а воображение чуть ли не каждый куст превращало в ощерившегося медведя или волка. А с хищными зверями договориться трудно. Ромэр и Ловин, однако, тревоги не испытывали. По изменившемуся тону разговора слышно было, что мужчины оба рады примирению. Они болтали о разных мелочах, Ромашка неспешно шагала по дороге, таща за собой телегу по колее. Эта неторопливость в сгущающихся сумерках была мне непонятна и даже раздражала.

— Тут волки, случайно, не водятся? — не выдержала я.

— Водятся, — беззаботно откликнулся Ловин. — Но в эту часть леса редко заходят.

— Почему? — слова священника не успокоили, напротив, насторожили еще больше.

— Людей боятся.

— Не утешает, — призналась я. — Может, другие дороги многолюдней, но мы за день четверых человек видели. Вряд ли такие люди способны стать аргументом волчьей стае.

— Я имел в виду не путников, — небрежно пожал плечами Ловин. — А повстанцев.

Удивительно, но меня, шаролезку, это заявление успокоило. Наверное, потому что моими вооруженными спутниками были «лоскутник»-священник и король Арданга.

— А у кого мы заночуем в Каменке? — спросил Ромэр. — Дядя мне про вас с Кавдаром не сказал ничего. А мне приятно предвкушать такие встречи.

— Понимаю, сам хотел бы того же. Мы остановимся у Ирвана. Но не думаю, что ты его знаешь.

— Что за человек?

— Хороший, надежный. Я давно с ним знаком, уже года три. Старший из двух братьев, ткач, отец семейства. Жена Милла — очень приятная женщина. Растят двух дочек, Миру и Влери.

— Да, вижу, вы знакомы, — улыбнулся Ромэр. — А что брат?

— Тоже хороший человек. Не так выдержан, как Ирван. Но и Эттин заслуживает доверия.

— А чем знаменит сам Эттин?

Ловин повел плечом.

— Напоминает мне одного знакомого, — хитро усмехнулся священник. — Баламут с горячим сердцем и преимущественно холодной головой.

— Спасибо за лестный отзыв, брат Ловин, — раздался справа низкий с хрипотцой голос. — Честно, после того, как ты столько раз отчитывал меня, не ожидал.

— Не скромничай, Эттин, было за что отчитать, за что похвалить, — приветственно помахал рукой священник.

Ромэр натянул поводья, лошадь нехотя остановилась, глядя на вышедшего из кустов на дорогу плечистого мужчину без видимого интереса. С первого взгляда становилось понятно, что не только Ловин, но и Ромашка знакома с Эттином.

— Вечер добрый тебе и твоим спутникам, — вспомнил о приличиях мужчина.

— Добрый вечер, Эттин, — откликнулся Ловин. Мы с Ромэром тоже поздоровались. — А где твои спутники?

— На задании, — неопределенно повел плечом человек. — Позже расскажу.

— Ладно, — кивнул священник. — Ты домой?

— Ага, но вы ж к Ирвану? Так я с вами вначале. Новостей давно не слышали. Хотя, может, оно и к лучшему. Они редко бывают хорошими.

— Что-что, а новости мы с собой привезли, — усмехнулся Ловин. — И они хорошие.

— Вот и отлично, — потрепав по холке лошадь, откликнулся Эттин. Бросив многозначительный взгляд на священника, добавил: — Не хочу старушку нагружать, рядышком пойду. Тут недалеко.

— И то верно, — одобрил Ловин. — Я тоже пройдусь. Засиделся.

Он наклонился к Ромэру и шепнул:

— Он хочет со мной поговорит наедине. Я его духовник тоже.

Арданг молча кивнул, Ловин соскочил с телеги и подошел к Эттину. Мужчины по-свойски обнялись, похлопав друг друга по спине. Потом перешли на еле слышный шепот и, разумеется, на ардангский. Но исповедь Эттина мне слушать совершенно не хотелось, равно как и создавать у него впечатление, что некоторые слова из его беседы с духовником могли быть случайно подслушаны.

— Что за новости расскажет Ловин в деревне? — пересев ближе к Ромэру, спросила я.

— Правду.

Что-то в спокойном тоне спутника заставило меня уточнить:

— Сколько правды он расскажет?

Ромэр повернулся ко мне и неожиданно весело улыбнулся.

— Это правильный вопрос. Но немаловажен и другой: «Когда расскажут правду?».

— Видимо, не сегодня, — предположила я.

— Верно. Я посоветовался с Ловином, он лучше знает настроения в Арданге. Поэтому план такой, — продолжил Ромэр, вновь заговорив серьезным тоном, — завтра нам с тобой предстоит пеший переход. Ромашка по той дороге не пройдет. В это время Ловин пообщается со своим учителем в Орцине и снова вернется в Каменку.

Оказывается, священник не пойдет с нами. Эта новость обрадовала. Не то, чтобы я плохо относилась к Ловину, но путешествовать в компании одного лишь Ромэра мне было привычней и приятней. Рядом с ним я чувствовала себя уверено, в безопасности. А присутствие Ловина, так явно показавшего свое неодобрение наших дружеский отношений, создавало постоянную напряженность и вызывало у меня чувство вины. Будто по незнанию или недомыслию посягнула на что-то святое и прекрасное, будто только пристальное внимание священника не дает нам с Ромэром совершить ошибку. Вспомнились некоторые монахини, приглядывавшие за приютскими детьми так, словно все время ожидали от них недопустимых шалостей или неприличного поведения. Таких женщин я отстраняла от работы и была рада, что избавлюсь от подобного наблюдателя.

Арданг заметил мою улыбку, уверена, что и причину он понял правильно, хоть и решил не заострять внимание на этом вопросе.

— Потом мы поедем в Челна, а Ловин побудет здесь. После отправится в Дильмар.

— Где это?

Название казалось знакомым, но город на карте я не представляла.

— Это рядом со столицей княжества Тарлан, — мягко пояснил Ромэр.

— Восточней? — уточнила я, пытаясь вызвать в памяти карту Арданга. Не зря же разглядывала ее полдня в доме Клода.

— Совершенно верно, — кивнул «муж».

— Почему именно туда?

— Большой торговый город, много разного люда. Новости разлетятся скорей, — он помедлил, но продолжил шепотом, наклонившись ко мне. — В том городе меня провозгласили королем.

— О, тогда выбор символичен и понятен. Думаю, это правильно, начать с Дильмара, — так же шепотом ответила я.

— Вот и Ловин согласился. Но хочет обсудить некоторые вопросы с учителем.

Я знала, что священники проходили обучение в монастырях. Наставников, чаще всего настоятелей монастырей, было непринято называть учителями. Это, по мнению служителей, принижало наставников, ставило на одну ступеньку с мирянами. Подумалось, что первый раз за все время знакомства с Ромэром я столкнулась с трудностями перевода. Ведь в ардангском и учитель, и наставник определялись одним словом. Но на всякий случай решила уточнить:

— Учитель Ловина — настоятель монастыря?

И получила неожиданный ответ.

— Нет. В Арданге нет монастырей, — а тон Ромэра заставлял предположить, что так было всегда.

Мое удивление трудно описать словами.

— Как? — глядя на «мужа» распахнутыми глазами, выдохнула я.

Его моя реакция позабавила. Он тихо рассмеялся.

— Понимаю, это кажется странным, но в Арданге действительно никогда не было монастырей. Я больше скажу, служителям разрешено жениться.

Понимаю, другая страна — другие нормы поведения. Но некоторые вещи с детства казались незыблемыми, неизменными. К тому же в Арданге признавали Его, как творца сущего. Признавали Его ангелов, те же учения тех же пророков. Не то что в Коринее, на родине Нурканни. Попади я туда, была бы готова ко множеству подобных неожиданностей. Но в ответ на слова Ромэра смогла только задать следующий вопрос:

— Почему?

— Уверен, Ловин объяснил бы полнее, — чуть смутился арданг. — Но основной посыл в том, что человеку нет нужды закрываться от мира в попытке приблизиться к Богу. А служитель не может наставлять, если сам лишен части мирской жизни. Как он может помочь советом женатому человеку, если не понимает сложности и радости семейной жизни?

— Логично, ничего не скажешь, — пробормотала я через несколько минут. Когда спало ошеломление и вернулась способность мыслить критически.

— Я тоже так считаю. Но мне проще, я ведь другого не знаю. Радуюсь тому, что у нас,… - он замялся и поспешно продолжил, — у наших народов много общих традиций. Например, я видел, что у вас тоже изображают на картинах белые кувшинки. В знак единства прошлого, настоящего и будущего, своеобразной просьбы о небесном покровительстве.

Господи… Догадывалась же, что он не знал нашей легенды, когда дарил мне «символ вечной искренней любви». Как смущалась, сколько всего себе придумала… Но до единства времен не додумалась… Закусив губу, чтобы не рассмеяться в голос, смотрела на Ромэра. А он, чуть удивленно вглядываясь в меня, явно ожидал подтверждения своих слов. Я не смогла ответить. «Общие традиции»… Да соседнее государство оказалось для нас обоих страной загадок! Разбиравший меня смех вырвался наружу. Давно так не смеялась, до слез. Спрятав лицо в ладонях, надеялась только, что не весь лес перебудила.

Через несколько минут я, наконец, успокоилась и нашла в себе силы снова повернуться к Ромэру. Он смотрел на меня, улыбаясь и качая головой.

— Кажется, с этими кувшинками что-то не так, — «муж» сделал закономерный вывод.

— Еще как не так, — подтвердила я.

— Может, расскажешь, в чем дело? — спросил Ромэр, осознав, что продолжения не будет.

— Завтра, при свете дня, — пообещала я. — Хочу видеть твое лицо.

— Ладно, — голос арданга прозвучал несколько напряженно. И это меня не удивило. Думаю, если бы мне довелось услышать такой ответ, я бы тоже насторожилась.

— Мы уже почти доехали, — поменял тему Ромэр.

И правда, лес поредел, впереди сквозь просвет между деревьями виднелось поле и небольшая деревня на пригорке. Через несколько минут мы выехали из леса. Стало светлей, оказалось, что солнце даже еще не село. В разломе между двумя холмами еще виднелся кроваво-красный сектор. Ловин и Эттин все так же шли рядом с Ромашкой. Я рассматривала деревню, в которой нам предстояло ночевать. Насколько могла судить, все дома были деревянными, частокол, разумеется, тоже.

— Почему она называется Каменкой?

— Из-за речки. Там дно каменистое, — ответил арданг.

— Ты бывал здесь раньше? — слова сорвались раньше, чем успела прикусить язык. Услышать что-нибудь о войне не хотелось. Но на счастье Ромэр ответил:

— Да, в детстве.

И все же мне стало стыдно и больно из-за заданного вопроса. «Муж» повернулся ко мне, наклонился ближе и шепнул:

— Это же моя земля.

Легкое ударение на слове «моя», нежность, с которой он произнес эту фразу, боль во взгляде серо-голубых глаз… И зачем только отцу, королю спокойного Шаролеза, понадобился свободолюбивый Арданг? Зачем?

Каменка, небольшая деревушка, ничем особенным не выделялась из множества себе подобных. Дом Ирвана, стоявший близко к центру селения, был большим. Но, как и другие дома в Каменке, казался обветшалым. Растрескавшаяся дверь, отстающие куски побелки, надтреснутый ставень… За высокими воротами скрывался просторный двор, огород. Крупная черная собака на привязи зло облаяла нас вначале. Но, видимо, признав Ромашку и Эттина с Ловином, утихла и только как-то нервно поскуливала, размахивая хвостом.

Встретивший нас хозяин обрадовался Ловину и нам заодно, сказал, где можно оставить лошадь. Ромэр помог мне выбраться из телеги, подоспевший священник вместе с ардангом вынул сумки. «Муж» занялся кобылой, я скромно держалась в сторонке. Ловин, стоя у входа в отведенный Ромашке сарай, переговаривался с обоими братьями. Воду для кобылы принес Эттин, сена из телеги в кормушку Ромэр положил, не скупясь. Сняв с Ромашки сбрую и потрепав лошадь по холке, «супруг» подхватил наши сумки и попросил меня взять оба меча, свой и Ловина.

Лишь тогда я поняла, что показалось мне в повстанце странным. Эттин был безоружен. Хотя тут же поправила себя, — видимого оружия не заметила. Про меня тоже можно было так сказать, ведь о ноже в сапоге никто кроме Ромэра не знал. Но все же, сколько бы ножей ни прятал под одеждой Эттин, выходить против «Ворона» без меча глупо и самоубийственно. Оставалось надеяться, что повстанец спрятал свой клинок где-нибудь в лесу. Если окажется, что Ромэру нечем вооружить армию, то с восстанием придется долго ждать.

Эта мысль меня огорчила гораздо сильней, чем я ожидала. Вдруг осознала, что присутствие шаролезских войск в Арданге меня безобразно раздражает. Что искусственно созданное бедственное положение захваченной страны бесит. Что виноват во всех горестях ардангов Дор-Марвэн, мстивший противнику за поражения. Что ненависть к отчиму захлестывает ядовитыми волнами… Я даже не представляла, каково Ромэру, и могла только молить небеса о помощи. Так хотелось, чтобы Арданг снова стал свободным, чтобы у Ромэра все получилось.

С самого первого дня в Арданге замечала, что местные жители стараются строить двухэтажные дома. Даже если на каждом этаже было лишь по две комнаты, а лестницу наверх для экономии места в помещениях делали крытую с крыльца. Все дело было в разграничении «гостевых» и «хозяйских» комнат. Как мне позже объяснил Ромэр, приглашение на второй этаж было высшим проявлением доверия. В то время как даже подняться на несколько ступенек по лестнице на «хозяйский» этаж — оскорблением.

Милла и девочки обрадовались Ловину, которого давно не видели. Мы с Ромэром оказались в тени, что было только на руку. Из-за того, что хозяева и Эттин предпочли расспрашивать знакомого священника, а не нас с Ромэром, мое «незнание» ардангского заметили только на следующее утро. Милла недолго сидела в гостиной. Забрав посуду после ужина, она отвела дочерей наверх и спустилась только для того, чтобы помыть тарелки и нагреть воду обмыться. Женщина еще до ужина отвела меня в подготовленную для гостей комнату.

— У нас редко гостят семейные пары, — извиняющимся тоном сказала Милла, указывая на две узкие кровати, стоящие у разных стенок.

— Что Вы, Милла, мы очень признательны за то, что есть, — ответила я отрепетированной с Ромэром фразой.

— Брата Ловина, я расположу на диване в столовой, — сказала хозяйка. От меня не скрылся тот пиетет, с которым она относилась к священнику. Наверное, он действительно был хорошим служителем.

— Замечательно. Спасибо Вам большое, — откликнулась я.

Женщина улыбнулась и увлекла меня за собой в гостиную.

Ромэр и Ловин общались между собой как обычно. То есть не использовали «брат», обращались друг к другу на «ты». Ирван и Эттин быстро сообразили, что мои спутники хорошо знакомы, и сделали закономерный вывод: если от Ловина не таятся, то и Ромэру можно доверять. Выяснилось, что оружие у населения все же имелось. Мечи, секиры и кинжалы при наличии материалов делали кузнецы, особенно не скрывая. Были убеждены в верности собратьев ардангов. Так же, как с долей здорового цинизма уточнил Ирван, постоянные стычки с шаролезскими войсками являлись источником оружия и доспехов.

За ужином обсудили, что отряд Эттина, состоящий из десятка мужчин из близлежащих селений, готовил засаду на лесной дороге. Там через три дня ожидали обоз «Воронов». Слушать о подготовке к стычке мне было неприятно. Уже раньше слышала, что в подобных столкновениях пленных не брали. Ни Ирван, ни Эттин сочувствия к людям, которых собирались убить, не испытывали. Понимаю, война… но от нагловатого тона и подчеркнутой небрежности морозило.

Чувствовала, что грядущая стычка с солдатами Ромэру не нравится. Вряд ли он думал о смертях шаролезцев. Скорей об ответной реакции наместника. А, судя по рассказам мужиков в Соломе, наказание за нападение на обоз могло быть жестким. Вплоть до сожжения деревни в ответ на отказ выдать солдатам виновных. Но сейчас, когда сохранялась анонимность, Ромэр не мог приказать Эттину не нападать на «Воронов». И все же я была уверена, арданг постарается повлиять на повстанцев через Ловина. Дополнительные проблемы и внимание властей сейчас были совершенно не нужны. Да и лучше бы боеспособные люди поберегли силы для серьезных дел… А из разговора мужчин следовало, что многие арданги поднялись бы, будь у них достойный лидер. Учитывая, что такой человек сидел рядом со мной, с каждой минутой я все больше верила в победу Арданга.

Правда, приходилось все чаще напоминать себе, что моя судьба не связана с этой землей, с этим народом. Я невольно оказалась вплетена в историю второго восстания, но завязать в ней еще крепче не хотелось. Главное, не забывать, мое дело — держаться в стороне, не путаться под ногами, ни во что не вмешиваться, не привлекать внимания стражи. И уехать в Верей.

К счастью, в этот вечер разговор длился недолго. Эттин торопился к семье, Ирван с трудом сдерживал зевоту. Ловин, неожиданно ставший негласным лидером всей маленькой компании, честно признался, что устал и засыпает на ходу. Это стало сигналом расходиться.

Вскоре мы остались с Ромэром вдвоем в выделенной нам комнатушке, напоминавшей безликие постоялые дворы, которых за время путешествия я повидала множество. Обмывшись за занавеской в углу, переоделась в ночную сорочку и юркнула под одеяло. Через несколько минут Ромэр лег на свою постель и, заложив левую руку за голову, задумался. Заводить разговоры я не стала, только пожелала ардангу спокойной ночи. И довольно быстро заснула, убаюканная доносившимися сверху приглушенными голосами хозяев.

23

Рано утром меня разбудили какие-то шорохи. Приподнявшись на локте, оглядела комнату. Постель Ромэра была пуста и застелена, а занавеска в углу шевелилась. Через мгновение оттуда вышел переодевшийся в походную одежду «муж». Он осторожно отбросил ткань и явно старался не шуметь. Встретившись со мной взглядом, Ромэр виновато потупился и пробормотал:

— Извини, не хотел тебя будить.

— Ничего страшного, — шепнула в ответ. — Значит, раньше соберемся, раньше выйдем. Ты же сам говорил, что дорога трудная.

Он улыбнулся. В тусклом утреннем свете черты лица арданга показались мягкими, родными, а выражение глаз — нежным.

— Никогда бы не подумал, что с тобой будет так приятно путешествовать, — Ромэр почему-то смутился и поспешно добавил, словно оправдывая первую фразу: — Ты никогда не жалуешься и сохраняешь спокойствие. Кажешься готовой к любым неожиданностям. Я опасался, что мы будем продвигаться значительно медленней, и…

— Ромэр, — прервала я. Кажется, он обрадовался моему вмешательству. Глядя в глаза «мужу», искренне призналась: — Мне тоже очень приятно с тобой путешествовать.

Короткий вздох облегчения, ставшая родной за эти дни ласковая улыбка и странное ощущение недосказанности, когда Ромэр кивнул мне и вышел из комнаты.

Я встала, быстро собралась. Слышала, как наверху переговариваются хозяева, а в гостиной перешептываются Ловин и Ромэр. Укладывая перед небольшим зеркалом косы на затылке, в который раз убедилась в том, что ардангский женский головной убор очень удобен. Волосы аккуратно прячутся, не путаются. В косу не набивается пыль, семена одуванчиков, которые носит ветер. Одним словом, для путешествия вне кареты лучшего и не придумать.

Мы с Ромэром намеревались еще раз заночевать в этом доме и, глядя на наши сумки, я размышляла, можно ли что-нибудь оставить здесь. С одной стороны, таскать за собой вещи не хотелось. С другой, вспомнились поучения отчима. Я несколько раз присутствовала на его тактических занятиях с Брэмом. Брат и регент часто разбирали разные сражения. Склонившись над расстеленными на столе большими картами местности, обсуждали действия военачальников с обеих сторон, плюсы и минусы позиций, сильные стороны разных отрядов, организацию армий. И отчим всегда делал акцент на обеспечении войск. «Голодные солдаты сражаются плохо, потому что голод отвлекает. Собираясь в путь на два дня, бери припасов на десять. Никогда не знаешь, что произойдет, что придумает противник». Дор-Марвэн был совершенно прав. Он вообще часто бывал прав.

Вспомнилось одно из таких занятий. Оно отличалось от прочих, тем и запомнилось. Часто такие уроки перетекали в семейный ужин, я пришла намного раньше положенного часа и застала сосредоточенного Брэма, сидящего за столом и хмуро поглядывающего на лежащий перед ним исчерканный лист. Отчим, устроившийся в кресле сбоку, с веселой улыбкой поглядывал на Брэма. Когда я зашла, брат повернулся ко мне и явно хотел заговорить, но Дор-Марвэн предостерегающе поднял палец. Брэм, заметивший жест отчима, вздохнул и отвернулся к бумаге.

— И что вы такое делаете? — полюбопытствовала я.

— Пишем список, — буркнул Брэм, не поднимая головы.

— Уже скоро час пишем, — уточнил Дор-Марвэн, явно подтрунивая над братом.

— Что же это за список такой?

— Представь, что тебе нужно совершить долгий пеший переход. В одиночку. Какие вещи ты возьмешь? — во взгляде отчима проявилось лукавство.

Я задумалась, прежде чем ответить. Дор-Марвэн, склонив голову набок, протянул мне несколько листков бумаги и карандаш и жестом пригласил сесть за обеденный стол. Во время того ужина мы почти не разговаривали, были заняты. Брэма, прикрывавшего рукой свой список, отчим пару раз строго отчитал за подглядывание в мой листок. Когда я уточнила у отчима условия, выяснилось, что предполагаемый десятидневный маршрут проходит по равнинной местности, причем не безлюдной, а, можно даже сказать, густонаселенной, Брэм начал что-то судорожно черкать в своем листке. Это так позабавило Дор-Марвэна, что он даже прикрыл ладонью улыбку. Но брату было не до его реакции. Брэм, перебрав исписанные листки, с досадой обнаружил, что нетронутых листочков больше нет, и принялся клянчить у меня бумагу. Получив листы, тут же бросился ворошить старые записи в поисках не вычеркнутых предметов. Мне казалось, что Брэм воспринял мое участие в занятии как соревнование. А конкуренция всегда подстегивала брата.

От списка Брэма мой список, разумеется, отличался. Он был значительно короче, в нем не было десятка средств для ухода за оружием, лука и стрел. Кольчугу и войлочную куртку под нее я тоже брать не собиралась. По условиям отчима мы должны были прописать и одежду. Я искренне не понимала, почему Брэм к одежде относил наручи и наколенники. А так же кольчужные перчатки, внесением которых в список он явно гордился. Зато, помня наставления Стратега, Брэм включил в список огромное количество провизии. Жаль только, что необходимые вещи, например, одеяло и мыло, он посчитал неважными. Что было еще ожидать от тринадцатилетнего парня?

Просмотрев мой список, отчим назвал его «женским». Вовсе не потому, что там присутствовали два десятка заколок, ленты и гребни. А из-за лекарств и продуктов, которые можно было приготовить. Например, круп. Поэтому определение, данное списку регентом, прозвучало комплиментом. Наверное, в некоторой степени оно им и являлось. Разумеется, мой список не был идеальным. Но, взяв его за основу, мы втроем составили так называемый «походный лист».

Насмешка судьбы заключалась в том, что я сохранила тот самый список, который своей рукой дополнял отчим, внося разные полезные вещи вроде топора и трутницы. Именно на него я ориентировалась, собирая вещи для побега…

От горьких воспоминаний отвлек Ромэр, заглянувший в приоткрытую дверь и позвавший меня завтракать.

За столом уже сидели Ловин и Ирван, Милла принесла из кухни большой пузатый горшок каши. Старшая девочка расставляла тарелки, а исполненная гордости младшая раскладывала ложки, явно ожидая одобрения взрослых. Я, как и вечером, села рядом с Ромэром в уголок. Надеялась, что, как и в прошлый раз, это убережет меня от разговоров. Но не сбылось.

Младшая девочка, сидевшая напротив меня, минут пять молчала, внимательно меня рассматривая, а потом плотину прорвало. Оказалось, вчера Влери не заметила, что гостья чужачка. Вначале звонкий детский голос сообщил мне, что я красивая, как кукла. Потом, не дожидаясь ответа, мне поведали, что у самой Влери три куклы, но они незамужние, потому что их не за кого выдать замуж. Ведь достойных женихов мало. Но это было полбеды. Дальше, как горох из мешка, посыпались вопросы. Откуда я, как меня зовут, давно ли замужем за Ромэром, есть ли у нас дети. Куда мы с Ромэром едем, а почему сегодня идем пешком, а можно ли с нами… Вот тут мое «незнание» ардангского и выплыло, немало удивив хозяев. На счастье Ловин, пользовавшийся здесь непререкаемым авторитетом, заверил насторожившегося было Ирвана, что кого-кого, а меня точно можно не опасаться. Хозяев слова служителя убедили, напряженность исчезла. А уточнение Ромэра, что я старательно учу ардангский, как всегда, настроило людей на дружелюбный лад.

Попрощавшись с хозяевами и проводив Ловина, мы с Ромэром тоже отправились в путь.

Утро, воздух свежий и влажный после ночного дождя. На широкой грунтовой дороге лужи в колеях. Трава мокрая, в солнечных лучах алмазами блестят капли. Идти легко, ведь сумки я разгрузила, вынув дополнительную одежду. Рядом шел, тихо напевая, Ромэр. Признаться, для меня значения не имело, куда мы шли и с какой целью. То утро вполне можно было назвать прекрасным.

Урок ардангского начала я, спросив, что означает «оларди». Это слово и во вчерашней беседе довольно часто мелькало. Оно явно относилось к Клоду, но почему Ирван и Эттин старшим мужчиной в роду называют Клода, понять не могла. Вопрос Ромэра почти не удивил.

— Раньше так обращались к князю, старшему мужчине правящего рода, — озвучил известное мне значение арданг. — В прежние времена оларди, даже если не правил лично, уступив это право сыну, оставался судьей. К нему шли за советом. С древнего языка это слово переводится как «мудрейший». Эти места принадлежат моей семье, роду Тарлан. Но я — последний представитель своего рода.

Тон Ромэра оставался бесстрастным, но я заметила, что «муж» едва заметно помрачнел. Да уж, быть последним в роду — невеликая радость, знакомая и мне. Брэм ведь тоже был последним мужчиной сразу двух родов, Кираоса и Алона. Но брат, кажется, еще не осознал груза ответственности, а я, как и Ромэр, относилась к ситуации философски.

— Ближайший мой родственник — дядя, — продолжил объяснения арданг. — Последние годы он был здесь мировым судьей, советчиком, вынуждено став оларди и для Тарлана. Но после первой войны слово получило дополнительное толкование. Теперь так называют лидеров ополчения.

— Понятно.

— Есть еще какие-нибудь слова, требующие разъяснения? — указывая на какую-то звериную тропу, убегающую в сторону рощицы на холме, спросил «муж». — Нам туда.

Я послушно пошла за Ромэром. В который раз порадовалась тому, что не стала менять свои сапоги на ботинки. Высокая трава была мокрой, и подол юбки влажно хлопал по голенищам уже через несколько минут.

— Конечно, есть. Что такое «арэви»? — я прекрасно знала, что это слово означает, но не спросить не могла. Уж слишком часто оно повторялось.

— «Вороны», — холодно ответил Ромэр. — Так называют шаролезских солдат. Из-за герба на доспехах и щитах.

— Ясно, спасибо, — вежливо поблагодарила я, жалея, что испортила утро вопросами. Дернул же черт за язык, завести разговор на неприятную нам обоим тему. Размышляя, как бы исправить положение, задумалась. А когда Ромэр через пару минут резко остановился, от неожиданности чуть не налетела на него. Арданг повернулся ко мне, заглянул в глаза.

— Нэйла, — твердо начал он. — Я понимаю, ты многое слышала о второй войне. Знаешь, какие потери понесли войска Шаролеза. Я приложу все силы для того, чтобы в этот раз так не было. Чтобы ты не корила себя. Чтобы спасение тобой одной жизни не стало причиной гибели многих.

Я смотрела в серьезные серо-голубые глаза и верила каждому слову. Боже мой… Как Ромэр узнал?… Как догадался, что, даже желая Ардангу победы, именно о жизнях шаролезских людей я переживала с того момента, как поняла неотвратимость восстания? Он улыбнулся. Тепло, ласково и немного смущенно.

— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как в глазах собираются слезы.

Это был один из немногих случаев, когда я не посчитала нужным сдерживать свой порыв. И обняла Ромэра, спрятав лицо у него на груди. «Муж» промолчал, его руки приятно и естественно скользнули мне на талию и на плечи, когда он привлек меня к себе. Так нежно, так ласково. Он прижался щекой к моей голове… Мы довольно долго стояли обнявшись. Я была не в силах разжать руки и выпустить Ромэра из объятий, отстраниться. И мне было все равно, где мы находились, что делали, куда шли. Просто знала, рядом с ним я в безопасности. Он не предаст и не оставит, что бы ни случилось. Просто знала, Ромэр уверен во мне, доверяет. И все остальное было совершенно не важно.

Какая-то птица чирикнула прямо у нас над головой, Ромэр мягко окликнул меня и, поцеловав в макушку, отстранился.

— Нам нужно идти дальше.

— Знаю, — вздохнула я, отступая от «мужа» на шаг.

До рощицы мы дошли через час. Все это время повторяли «выученные» мной ардангские слова и выражения, Ромэр рассказывал основные правила. Припекало солнце, выпаривая воду с травы. Над лугом висело зыбкое марево. День обещал стать жарким. Ромэр, смахнув со лба испарину, посмотрел на чистое ярко-голубое небо и пообещал, что большую часть времени будем идти по лесу. Это радовало, ведь в лесу всегда прохладней.

Идти становилось тяжелей. И дело было не только во влаге, пропитавшей юбку до колена, но и в изменившейся местности. Холм, к которому мы подходили, издалека не выглядел таким уж крутым, но это ощущение было обманчивым. Ближе к роще даже стали попадаться крупные гладкие валуны. Когда мы с Ромэром остановились в долгожданной тени деревьев, я оглянулась на луг и далекую Каменку. Открывшийся мне вид был очень красивым. Широкий, похожий на зеленое море луг, по которому пробегали волны. Холм с деревушкой. Отсюда видела озеро, вытекающую из него речку, блестящей лентой огибающую Каменку.

Но кроме прекрасных видов я заметила еще кое-что.

— Камни лежат на лугу не случайно? — уточнила на всякий случай, хоть ответ был очевиден. Вряд ли огромный, почти ровный клин, на вершине которого мы теперь стояли, образовался сам собой. Под действием сил природы.

— Конечно, — кивнул Ромэр, казавшийся довольным моей наблюдательностью. — Нужен ориентир, иначе не найти то, что мы ищем. Именно по нему и другим отметкам я первый раз нашел нужное место. Но о метках мало кто знает. Поэтому место все еще остается тайной и частью легенд.

Глядя на Ромэра, который буквально кусал себя за язык, лишь бы не разболтать секрет, не испортить сюрприз, с трудом сдерживала улыбку. Не думала, что Ромэр так ярко напомнит мне брата. Брэм так же поглядывал на меня искоса, так же чуть прикусывал губу, словно просил задать наводящие вопросы. Чтобы потом, едва удерживаясь о того, чтобы раскрыть все карты, сказать: «Нет, терпи».

— Я не стану спрашивать, что мы ищем, — постаравшись придать лицу незаинтересованное выражение, ответила я. Можно было попытаться посмотреть на дразнившего мое любопытство Ромэра свысока. Но не при этой разнице в росте. Смотреть свысока, задирая голову, лично у меня получается плохо. — Буду терпеливо ждать сюрприз.

«Муж» весело улыбнулся:

— Вот и хорошо. Потому что я боюсь впервые за несколько лет не справиться с искушением и наговорить лишнего.

— Значит, нужно отвлечься.

— Привал? Или пойдем пока дальше? — указав вначале на толстое поваленное дерево, а потом и на едва заметную тропку, спросил Ромэр.

— Для привала рановато пока, — предложенное дерево мне не нравилось. Да и самая идея испачкать одежду о влажную после дождя кору не вдохновляла. — Пока пойдем, если ты не возражаешь.

Арданг кивнул и пошел вперед.

Мы шли по роще около получаса. Получилась приятная прогулка. Влажная листва, нагреваясь на солнце, пряно пахла. Лес полнился пересвистами птиц, где-то вдалеке стучал дятел, тропинку прямо перед Ромэром перебежала белка. Она тут же забралась на дерево и удивленно цокнула на нас.

— Камни на лугу — идея неплохая. Но, наверное, мешают, — предположила я.

— Их никогда не уберут, если ты об этом, — твердо ответил Ромэр.

— Откуда такая уверенность?

— На них знаки. Покажу, когда доберемся до следующей метки. Кстати, не думай, что я забыл. Ты обещала рассказать, что не так с кувшинками, — обернувшись, напомнил арданг.

— Обещала, — покладисто согласилась я.

— Не томи, мне же любопытно, — подстегнул он.

Я глянула на улыбающегося арданга, попыталась представить, как говорю ему о символе нерушимой любви. Почему-то вчера не подумала, что если я буду видеть лицо Ромэра, то и он будет прекрасно видеть мое. Но, даже чувствуя, как краснею, понимала, разговора не избежать.

— Тогда нужен привал, — вздохнула я.

Ромэр усмехнулся, брови вопросительно поползли вверх.

— Ты меня уже заинтриговала.

Оглядевшись, арданг вынужден был признать, что место для привала вначале нужно поискать. Качнув головой, Ромэр пошел дальше. Тропинка вывела к небольшой проплешине. Вначале я подумала, что ветром повалило деревья, но, словно прочитав мои мысли, «муж» сказал:

— Здесь скальная порода близко подходит. Деревьям уцепиться не за что.

Он жестом предложил мне располагаться. Что ж, местечко для отдыха получилось неплохое. Мягкий мох пружинил под ногами, вода к этому часу вся испарилась. Солнечные лучи пробивались сквозь листву окаймлявших полянку деревьев, было не жарко. Ромэр помог мне снять сумку, и я, последовав примеру арданга, села на землю. Пытаясь собраться с мыслями, постаралась оттянуть время и вначале достала продукты. Воскресив в памяти тот день на берегу реки, почему-то разволновалась. Чтобы скрыть нервозность, чуть дольше возилась с приготовлением еды, чем обычно. Разумеется, мои уловки не остались незамеченными. Подняв голову, встретилась с мягким, ласковым взглядом Ромэра и неожиданно для себя начала словами кормилицы: «Когда горы были молодыми…».

Легенду о Марике и Крамене мне удалось рассказать без запинок. До половины. Потом Ромэр, видимо, начал догадываться, куда легенда заведет. Выражение его лица изменилось. Любопытство спряталось за бесстрастностью, даже холодностью. Лишь вопросительно изогнутая левая бровь выдавала интерес. А я, к своему стыду, начала сбиваться.

— Кувшинки принято дарить на обручение. Ведь цветы символизируют нерушимость чистой любви. Принимая их, девушка соглашается выйти замуж за дарителя, — с грехом пополам закончила я.

Смутилась ужасно, но отвести взгляд, не смотреть в серо-голубые глаза арданга, ничего кроме вежливого интереса не выражающие, не смогла. Он молчал, как мне тогда показалось, неимоверно долго. У меня щеки полыхали от смущения, и я искренне завидовала Ромэру, умудрившемуся говорить таким спокойным, совершенно лишенным эмоций голосом:

— Ты приняла цветы.

— Конечно, — пробормотала я в свое оправдание. — Подумала, ты не знаешь наших обычаев.

— Не знал, — тем же пустым тоном подтвердил Ромэр. — Но ты не могла быть уверена в моем незнании.

Все так же глядя ему в глаза, качнула головой:

— Не могла.

— Теперь понятно, почему ты так смутилась тогда.

Признаться, надеялась, Ромэр воспримет шаролезское толкование кувшинок с большей долей юмора, а задумчивость спутника настораживала. И я только могла похвалить себя за то, что успела прикусить язык и не сказала ни слова об еще одном древнем обычае. Раньше, во времена Марики и Крамена влияние церкви не было сильным. В те годы брак заключался просто. Кувшинки, подаренные и не отвергнутые, благословение родителей, желательное, но необязательное, публичный поцелуй, — и все. Муж и жена.

— Интересная легенда, — заговорил, наконец, Ромэр. — Даже не знаю, какое толкование нравится мне больше.

— Мне больше нравится ардангское, — вздохнула я. Брови «мужа» удивленно поползли вверх. — Оно не вынуждает меня краснеть.

Ромэр рассмеялся. Тихий, низкий чарующий смех с искорками веселья. Я улыбалась, радуясь тому, что напряженность спала, что старинная история, неожиданно ставшая для нас с Ромэром щекотливой темой, все же оказалась на должном уровне. На уровне шутки, забавного стечения обстоятельств.

После короткого привала отправились дальше. Ромэр не ошибся, назвав тропу трудной. Мы шли по ориентирам, которыми служили большие поросшие мохом валуны. Указав на странные знаки на северной стороне камня, «муж» сказал:

— Видишь? Именно из-за этих слов камни на лугу и в других местах никогда не сдвинут.

— Это не ардангский, — удивилась я, запоздало сообразив, что, не зная язык, алфавит тоже знать не должна была.

— Верно, не ардангский, — кажется, моя осведомленность Ромэра не насторожила. — Это даже не старый ардангский.

— Что же это тогда? — выдолбленный в камне знак был шершавым на ощупь, но казался сделанным недавно. Он ярко выделялся на фоне зеленоватого мха, облепившего почти весь валун, оставив лишь «лысину» на вершине.

— Защитные молитвы. В некотором роде, — коротко ответил Ромэр, жестом пригласив идти дальше. Продолжение объяснений явно не планировалось. Пришлось переспрашивать:

— Защитные молитвы? — в голосе против воли прозвучал скепсис.

— В некотором роде, — откликнулся «муж».

— Это я уже слышала, — сказав это, поняла, что не только переняла интонации Ромэра, но и выражение лица, наверняка, у меня в этот момент было похоже на ироничную усмешку арданга.

— Это письмена волхвов древности, — начал все же рассказывать Ромэр. — Можно сказать, что это язычество, что верить в такое — отступать от Его заветов. Но ардангские служители говорят, что за всем, и за древними верованиями тоже, скрывается Его замысел.

— Думаю, так и есть, — согласилась я. — Ведь всё Ему подвластно.

Арданг кивнул:

— Как говорит Ловин, главное — правильно толковать знаки, вовремя увидеть Его промысел… — Ромэр тряхнул головой, словно отгонял какую-то мысль, и продолжил: — Эти «защитные молитвы» древние. Очень древние. Не хочу портить сюрприз, поэтому подробней расскажу позже. Скажу только, что их высекли несколько столетий назад. «Руны нерушимости» были нанесены, чтобы вечно указывать направление. Никому и в голову не придет двигать камни. На входе в ту… пещеру, куда мы идем, рун больше. Они, сплетаясь, образуют арку. По легенде тот, кто желает зла Ардангу, сквозь арку не пройдет. Руны не пустят.

Можно было с сарказмом уточнить: «И ты в это веришь?». Но я видела знаки на камне. Древние руны. Четкие, не поросшие мхом, не обветренные, не раскрошившиеся… Они выглядели так, словно были нанесены вчера. И я поверила. Старая магия Арданга… Почему бы и нет? В Коринее ведь магия есть. Нурканни — тому подтверждение.

Руны на валунах указывали направление, а нам ничего другого не оставалось, только следовать. Вначале взобрались на самую вершину холма, потом долго спускались по крутому склону. Думать о том, что предстоит идти обратно той же дорогой в вечерних сумерках, мне не хотелось. На западной стороне было значительно прохладней, влага еще не успела испариться. По мокрой траве ноги скользили, как по льду.

Вспомнилось, как отец учил меня кататься на коньках. Мне было шесть. Морозы той зимой были знатные, замковый пруд промерз чуть ли не до дна. Как-то с утра во время занятий музыкой, заметила, что слуги счищали снег со льда. А после полудня отец составил нам с мамой компанию во время прогулки. Жестом отпустив фрейлин и слуг, он отвел нас к пруду. Это был один из немногих дней, которые мы провели втроем. Без слуг и придворных. Даже кормилицы, долгое время сопровождавшей меня всюду, не было. Один из немногих дней, когда я, несмотря на сохранение принятых при дворе обращений, ощущала любовь родителей друг к другу, любовь ко мне.

Для мамы на берегу приготовили шатер, защищавший от ветра. Заглянув в палатку, увидела там толстый ковер, несколько меховых накидок, два широких кресла. На небольшом столе стояло блюдо с закусками и чайники под вязаными чехлами. Отец, усадив маму в одно из кресел, отошел вглубь палатки и вернулся оттуда с коньками. Тонкое костяное лезвие на подошве деревянных мелких ботинок, которые нужно было надевать сверху на обувь, выглядело острым. Отец помог мне с коньками, поцеловал маме руки и, наклонившись ко мне, помог выйти из шатра. Пока отец держал меня, кататься было весело. Но настоящее веселье началось, когда через полчаса тренировок я должна была попробовать кататься сама. Конечно, без падений не обошлось, хоть улыбающийся и подбадривающий отец, подавшись вперед, стоял с раскрытыми руками, готовый поймать меня.

Именно этот день невольно напомнил мне Ромэр. Арданг привязал к дереву длинную веревку. Держась за нее, мы спускались по скользкому крутому склону. На очень трудных участках Ромэр проходил на пару шагов вперед, поворачивался и, распахнув объятия, обещал поймать. Несколько раз ему пришлось сдержать слово. Я задумалась, вспоминая морозный день на пруду и, когда раз в пятый оказалась в уверенных руках высокого русоволосого мужчины, сказала:

— Благодарю, Ваше Величество.

Признаться, поняла, что сказала, только когда Ромэр усмехнулся и ответил:

— Не стоит благодарностей, Ваше Высочество.

Странно, но показалось, что простое озвучивание официальных обращений создало между нами незримую преграду, отчужденность. То, что еще пять минут назад казалось естественным и правильным, вызывало неловкость, смущение. Ромэр тоже это почувствовал. Его взгляд стал серьезным, даже холодным. Арданг отстранился, отступил на шаг. Дальше все произошло в мгновение. Он поскользнулся на мокрой траве, махнул руками в попытке сохранить равновесие, но видно было, что он упадет. Я еще держалась одной рукой за веревку, второй схватила Ромэра за куртку на груди. Вцепилась намертво. Через секунду мы оба твердо стояли на ногах. Ромэр первым обрел дар речи после неожиданной встряски.

— Благодарю Вас, Ваше Высочество, — глаза его смеялись, а губы изогнула задорная улыбка.

— Не стоит благодарностей, Ваше Величество, — едва сдерживая смех, ответила я.

Надеюсь навсегда сохранить в памяти эту сцену. Смех Ромэра, тепло его руки на моем плече, нежность во взгляде и слова: «Мне очень легко с тобой. Последнее время все чаще забываю, кто ты, а кто я», прозвучавшие комплиментом.

В распадке между двумя холмами было сумрачно. Лес, через который мы шли, становился гуще. Тонким березам, осинам и липам пришли на смену вязы, платаны и буки. От этого становилось все темней, а густой подлесок создавал впечатление непроходимой чащи. Но Ромэр, казалось, знал, что скоро станет легче. Он упрямо шел вперед, раздвигая для меня ветки кустов. Действительно, когда мы добрались до дна распадка, идти стало проще. Между большими камнями извивался ручеек, временами совсем пропадая под землей. Вдоль русла камни были мельче, но ноги на размокшей от дождя земле и скользкой гальке приходилось ставить очень осторожно. У того места, где мы выбрались к ручью, стоял очередной валун с руной. Но направление, указанное древними знаками, мне через версту совсем перестало нравиться. Ручей, к периодическим исчезновениям которого я уже привыкла, уходил в узкий низкий тоннель в скале, соединявшей холмы. Наклонившись почти к самой воде, Ромэр, кажется, хотел увидеть, где заканчивается этот природный лаз, и пояснил:

— Здесь раньше текла река. Она промыла ход в горе.

— А другого пути нет? — лезть в каменный тоннель, от которого веяло могильным холодом, не хотелось.

— Нет, другого пути нет, — протянув мне раскрытую ладонь, ответил «муж».

Вздохнув, вложила в его ладонь свою, он улыбнулся, ободряюще сжал мои пальцы и, склонившись, зашел в тоннель.

Под ногами журчала вода, звук, отражавшийся от каменных стен хода, был громким и, казалось, исходил отовсюду. Холодно и сыро. Выпрямиться в полный рост было невозможно, — свод тоннеля был очень низким. Да еще создавалось ощущение, что сам камень давит. Но больше всего угнетала темнота. Если у входа отблески воды на стенах хоть как-то освещали тоннель, то уже скоро и этот источник света исчез. Шорох воды и звук наших шагов сливался в один странный шепот. Мне чудились слова на ардангском, несколько разных голосов. Мужских. Голоса сплетались друг с другом, то один, то другой выходили на первый план. Обрывки фраз, осколки слов раздавались то ближе, то дальше.

— Поступив по чести, ошибется в главном, — прозвучало над самым ухом в кромешной темноте. Я вздрогнула и остановилась.

— Что случилось? — спросил Ромэр.

— Ты их слышишь? — мой собственный голос прозвучал тихо, эхом отразился от стен, став частью не смолкавшего шепота тоннеля.

— Да, — спокойно ответил Ромэр, а потом почувствовала, но не увидела во тьме взгляд «мужа». Чуть склоненная набок голова, приподнятая левая бровь, требовательное выражение глаз. — Они тебя пугают?

Вопрос удивил. Об этом аспекте я как-то не задумывалась.

— Нет, — помедлив, ответила я. — Не пугают. Даже такое ощущение, что подбадривают.

— Я бы удивился, будь иначе, — усмехнулся Ромэр. — Можешь разобрать, что они говорят?

Желание соврать, сказать, что не понимаю голоса, даже не возникло.

— «Поступив по чести, ошибется в главном», — послушно повторила услышанное, переведя его на шаролез. Бесплотные голоса подхватили слова, множили их, придавая фразе зловещее звучание.

— Что-то еще удалось разобрать? — выдержав паузу, деланно безразлично спросил «муж».

— Нет, отдельные слова… Но стоит ли им придавать значение? — я старалась не обращать внимания на несмолкающие голоса.

— Стоит, — потянув меня за руку, ответил арданг. — Легенда говорит: «Все услышанное на Озере шепотов — суть пророчество».

— «Озеро шепотов»? Я думала, это тоннель в скале, — нахмурившись, уточнила я.

От этого места меня морозило. Только обрадовалась тому, что Ромэр продолжил путь. Стараясь собраться с мыслями, пыталась отогнать вездесущие голоса. Тон их оставался по-прежнему доброжелательным, но мне было жутко. Словно они звали меня к себе, в небытие.

— Уже давно нет, — усмехнулся Ромэр. — Здесь было огромное озеро. Жаль даже, что у нас нет факела. Хотя проку от него все равно мало. Больше пары секунд свет здесь не держится.

— Понятно, — коротко ответила я.

Мой собственный голос казался глухим и слабым, теряющимся среди десятков других. Я брела за Ромэром, каждый шаг давался с трудом. Голоса говорили что-то о моем отце, о маме. Помня, что сказал Ромэр, выхватывала разрозненные слова, почему-то надеялась собрать их в одну картину. Но либо панно было необъятным, либо фразы не имели ко мне отношения, — воедино услышанное не складывалось.

— Нэйла, не слушай их, слушай мой голос, — больно сжав мою руку, вдруг велел Ромэр.

Я встряхнулась, вцепившись в руку арданга, хотела попросить его не отпускать меня. На языке вертелись слова: «Прошу, не бросай меня. Без тебя я не выберусь отсюда»… Кажется, я их все же произнесла, потому что Ромэр ответил:

— Не брошу, не бойся. Постарайся не думать о них, разговаривай со мной.

— Но ведь они — суть пророчество, — недоуменно отозвалась я. — Разве ты не хочешь послушать их?

Произнеся это, поняла, что повторила слова, нашептанные голосом, его вкрадчивую интонацию.

— Нет, не хочу, — твердо ответил Ромэр. — Многие приходили сюда за откровениями. И многие здесь погибли. Они забыли вторую часть легенды об Озере. «Чем больше слушаешь, тем больше теряешь себя. Пока не станешь одним из голосов». Нужно всего лишь помнить, кто ты и зачем здесь.

— И зачем мы здесь? — я старалась сосредоточиться на «муже», только бы он не молчал. Представляла до малейших деталей лицо, одежду, не пуская в сознание образы, вызванные голосами.

— Нам просто нужно пройти, — усмехнулся Ромэр. — Нам не нужны эти пророчества.

— Ты уже бывал здесь?

— Да. Однажды. До Артокса, — он вдруг заметно приободрился: — Смотри, вон уже и свет забрезжил.

— Слава Богу, — не скрывая облегчения, выдохнула я.

Вдалеке, похожий на звездочку, проблескивал дневной свет. Голоса стихли.

Свет, шелест листвы и трав, журчание веселого ручейка, значительно окрепшего под скалой. Я стояла рядом с Ромэром у следующего камня с рунами и нежилась в тепле лучей. Поежившись, вспомнила тот… могильник, из которого только что выбрались. Не знаю, сколько времени займет обходной путь, но я обратно в этот жуткий склеп не полезу, что угодно, только не туда. «Муж» осмотрел камень и, указав рукой направление, пошел дальше.

— А как можно было пробраться под скалой, если там текла река?

— Если нужно, то человек всегда найдет возможности, — улыбнулся Ромэр. — Можно лечь на плот или в плоскую лодку и, отталкиваясь руками от потолка, проплыть под холмом. Можно и вброд пройти, сама понимаешь, тут неглубоко. Я был здесь зимой. Хорошо, что догадался переждать ночь еще на той стороне и зашел в тоннель рано утром. Если бы не увидел дневной свет под скалой, наверняка потерялся бы там и никогда больше не вышел на поверхность.

Он говорил с некоторым пренебрежением к пережитым трудностям, а меня пробирало холодом от страха за арданга.

— Ты один ходил? Это же опасно!

Ромэр повернулся ко мне, глаза отразили смесь недоверия, удивления и… благодарности.

— Опасно, конечно, — мягко ответил он. — Но мне было важно побывать там.

— Даже сейчас не спрошу, куда мы идем, — погрозив пальцем, сказала я. — Терпи, не порти сюрприз.

Ромэр рассмеялся. Красивый смех, теплый взгляд серо-голубых глаз… С горечью подумала, что скоро все это станет лишь воспоминанием. А я уеду в Верей и буду там налаживать жизнь.

Идти оказалось недалеко. Из лощинки, в которую нас вывел ход, зашли в небольшую рощицу. Ромэр все чаще поглядывал на солнце, стараясь определить время, и обрадовался, когда я предложила поесть на ходу, а не останавливаться на полноценный привал. Тропинка привела нас к узкому проходу между скалами. Хоть там и было прохладно, такое гнетущее ощущение, как в тоннеле не возникло. Казалось, что мы идем по замковому лабиринту в парке, — стены прохода поросли плющом и мхом. Там гнездились птицы, под листья прятались встревоженные юркие ящерицы. Мы почти не разговаривали. Я все еще была под впечатлением после Озера шепотов. Вспоминая бесплотные голоса, старалась понять, что я слышала — откровения или отголоски своих мыслей. Поразмыслив, все же решила, что второе.

— Пришли, — сказал Ромэр, повернувшись к покрытой зеленым плющом стене.

Этот участок скалы на первый взгляд ничем не отличался от тех, мимо которых мы прошли. Но только на первый взгляд. Вглядевшись в камень, увидела руны, почти скрытые листвой. Арданг протянул руки и, раздвинув плющ, указал на широкий проход вглубь скалы.

— Не боишься, что руны меня не пустят? — в шутку спросила я.

— Если не пустят тебя, то и мне идти туда незачем, — повел плечом Ромэр. Но я чувствовала, он говорит совершенно серьезно.

«Муж» раздвинул плющ, будто портьеры, я проскользнула под его рукой в очередной ход. Через мгновение компанию мне составил Ромэр. Плющ с шорохом и треском вернулся на свое место. Зеленый сумрак, прохлада, тишина. Откуда-то сверху проникал дневной свет, камень стен мягко поблескивал. Арданг, как и в тоннеле под скалой, пошел вперед.

— А почему у Озера шепотов не держится свет? — полюбопытствовала я. Это было странно, воздух там казался неподвижным, следовательно, задуть факел не мог. Но ответ Ромэра меня почти не удивил.

— Древнее заклятие, — арданг повернулся ко мне и немного извиняющимся тоном продолжил: — Я тоже не верил в эти легенды. Но у меня странным образом потух закрытый фонарь. А зажечь новый в кромешной тьме у меня не вышло. Ни по дороге сюда, ни на обратном пути.

— Интересная в Арданге магия, — протянула я.

— Боюсь, тут я не смогу много рассказать, — увлекая меня за собой, ответил Ромэр. — Просто не знаю. Если тебе интересны такие вещи, то адали с удовольствием расскажет множество наших женских легенд.

— Женских легенд? — удивилась я. Такая особенность была мне незнакома.

— Да, — казалось, «муж» смутился. — Плохо прозвучало, согласен… Но так сложилось, что истории, связанные с волшебством, магией издавна рассказывают женщины.

— Настоящим ардангам негоже верить в такие вещи? — не скрывая легкой насмешки, предположила я.

— Именно так, — признал Ромэр. — Но как же я любил слушать кормилицу, а после адали зимними вечерами, ты не представляешь.

Почему эти слова так меня удивили? Ведь должна была догадаться, что у Ромэра, так же, как и у меня, была кормилица. Представила себе светловолосого мальчика лет шести, сидящего у камина, внимательного слушающего рассказы совершенно не похожей на него женщины. Интересно, она так же вязала носки и варежки, как моя кормилица?

— Отчего же? Представляю, — улыбнулась я. — Тоже очень любила слушать разные истории. Да и сейчас люблю.

— Это хорошо, ведь наше сегодняшнее путешествие связано с самой важной легендой Арданга. И мы почти дошли, — повернувшись ко мне, ответил Ромэр.

Действительно, казалось, что коридор в скале заканчивается. Очень скоро мы очутились на пороге большой вытесанной в скале комнаты. Ромэр, шедший впереди, сделал шаг в сторону, остановился и встал на колено, склонив голову. Я увидела залитую солнечным светом рукотворную пещеру, которую правильней было бы назвать гробницей. На возвышении слева стояли два каменных, покрытых затейливой резьбой гроба, справа — еще один, аскетически украшенный лишь лиственным рисунком.

— Здесь покоятся Король Риотам с супругой и его брат, Витиор, монах из Ноарна, — полушепотом сообщил Ромэр. Хоть я и сама уже догадалась, куда привел меня «муж».

Поклонившись великим людям прошлого, не спешила задавать вопросы, предпочла подождать разъяснений Ромэра. Он не обманул моих ожиданий. Арданг встал рядом, взял за руку, но на меня не смотрел. Казалось, его внимание привлекает что-то, находящееся впереди, у изголовья гробов. Но из-за десятка крутых ступенек, на которые еще нужно было подняться, я не видела, что могло интересовать Ромэра.

— О том, что сделал Король Риотам для страны, ты знаешь. Его брат — личность не менее известная. Из-за пророчеств, которые делал Витиор. Это трудно объяснить, но его стихи на первый взгляд похожи на набор образов, никак между собой не связанных. Главное — угадать ключ к его стиху о том или ином событии. Тогда остается только поражаться тому, как точно описал дни сегодняшние человек, живший четыре сотни лет назад.

— И ты хочешь расшифровать древнее пророчество? — уточнила я.

— Да, конечно, — кивнул спутник, не глядя на меня.

— Почему ты не сделал этого в тот раз?

— У меня не было ключа к стиху. А не понимая слова монаха, я не знал, имею ли право на нее, — он замолк, считая такое пояснение достаточным.

— На кого? — осознание, что у Ромэра может быть какая-то призрачная «она», почему-то покоробило. Видимо, какая-то частичка моего неудовольствия проявилась в тоне, потому что «супруг» мягко поправил:

— Не на кого, а на что. Пойдем, покажу, ради чего мы здесь.

Поднимаясь по лестнице, увидела высокий постамент, освещенный тремя направленными на него лучами. Над постаментом на стене золотыми буквами вился стих на ардангском. Подойдя ближе к постаменту, увидела, что хранилось в небольшом стеклянном ящике на вершине. И стало понятно, почему Ромэр так отреагировал на венок, который я подарила ему на берегу реки.

Золотые звенья-цветы по ободу, напоминающие одуванчики, белая стилизованная кувшинка в центре. Корона Короля Риотама. Даже сквозь не потревоженный слой многовековой белесой пыли она выглядела величественно и красиво.

Мы остановились в шаге от короны. Ромэр явно волновался, чуть сильней сжимая мою ладонь.

— Я надеюсь, что ты будешь тем ключом, которого мне не хватило в тот раз, — прошептал он. — Я очень на это надеюсь.

— Верю, с пророчеством или без него у тебя все получится.

— Да вознесутся твои слова к небесам… — смиренно ответил Ромэр.

Никогда бы не подумала, что ему настолько важны пророчества. Вспомнила, что и Ловина такое внимание к древним легендам удивило. Наверное, плен изменил Ромэра. Сделал его более суеверным, что ли. Честно говоря, удивилась бы, будь иначе. Он столько продержался там один, не сломался, не сошел с ума, веря… в ангела. Хорошо, что внимание Ромэра было целиком приковано к стиху, начертанному на стене, — мне с трудом удавалось держать себя в руках. Совладав с собой, посмотрела на спутника. Падавший сквозь прорубленные в толще скалы окна рассеянный свет золотил волосы, добавлял мягкости и решимости чертам молодого мужчины, вчитывающегося в древние письмена.

— Я прочитаю вначале на ардангском. Пусть ты не понимаешь, но услышишь мелодию стиха. При переводе на шаролез стих, к сожалению, потеряет, — Ромэр пытался справиться с волнением и говорить обычным тоном.

— Конечно, — согласилась я и неожиданно для себя добавила: — Мне очень нравится слушать, как ты говоришь на родном языке.

«Муж» улыбнулся, выпустив мою руку, обнял за плечи. Прижавшись к «супругу», в который раз отметила перемену тембра низкого голоса Ромэра. Стих, прочитанный ардангом, звучал так:

«Крылатый зверь, натравленный мечом,

Придет и победит неотвратимо.

И Дол падет, Гора падет, забыв,

Презрев в гордыне клятву побратима.

Кровь закипит в неистовых сердцах,

И за свою страну бороться станут,

Объединившись. Только в те года

Порыв сердец мечом будет обманут.

И, оплетя корнями пустоту,

Под крови алчущим мечом словам не веря,

Возложит дуб надежду на ольху,

Что рядом вырастет, скорбя, жалея.

Та, поддержав его, спасет себя.

И, судьбами, как ветками, сплетаясь,

Очнутся оба, словно ото сна,

В страну свободных сердцем возвращаясь.

И станет сильный духом королем,

Коли короной трав венчает ангел.

Меч затупится, а потом падет.

Союз с крылатым зверем будет славным.»

Каких усилий мне стоило не вцепиться в Ромэра, когда он озвучил стих, в который я не вчитывалась. Боже… Да, признаться, такого я не ожидала…

Тот раз Ромэр из рода Тарлан, второй король Арданга, не смог расшифровать древнее пророчество не потому, что не хватало ключа. Четыре года назад он пришел слишком рано! Как больно осознавать, что он должен был пережить и бойню в замке Артокс, и плен. В его истории должна была появиться я…

Почти не слушала, как Ромэр переводил стих на шаролез. Интересно, сам арданг понял теперь, что описывалось в пророчестве? Всматриваясь в спутника, понимала, — нет. Он осознает, но не полностью.

— Давай присядем, — предложила я, заглянув ардангу в лицо.

Он встревожено глянул на меня:

— Все в порядке? Ты бледная.

— Побледнеешь, когда обнаружишь, что кто-то четыре сотни лет назад описал твою жизнь, — попробовала отшутиться я.

— Ты поняла весь стих? — воодушевился Ромэр, помогая мне сесть.

— А ты нет?

— Не все. «Меч, ольха, дуб, крылатый зверь» — я не знаю, что это. Но Дол и Гора — обобщенное название княжеств во времена Риотама. О клятвах Побратимов тебе рассказывал адар, так что ты тоже знаешь, что это означает.

— Давай поступим так, — перебив «мужа», предложила я. — Возьмем листок и карандаш, все перепишем. Ты же все равно будешь пересказывать это Ловину и адару. А пока пишем разберем. Строчку за строчкой. Но, — я посмотрела в серьезные серо-голубые глаза. — Ромэр. Одно я скажу тебе сейчас. Вторым королем Арданга мог в истории этой страны стать только ты и только сейчас.

Он смущенно улыбнулся, на щеках появился едва заметный намек на румянец, левая бровь чуть удивленно приподнялась. Именно в такие моменты побороть искушение обнять Ромэра было крайне сложно.

— Вижу, ты — тот самый ключ, которого мне не хватало. Спасибо тебе, Дар Небес.

Подобное обращение удивило. Заметив мою реакцию, Ромэр пояснил:

— Так с древнего ардангского переводится твое имя.

— Я не знала. Но красиво.

— Главное, правдиво, — голос «мужа» прозвучал ласково, даже нежно. И искренне. «Словами не сказать», как мне было приятно слышать такое.

С ответом, разумеется, не нашлась и, в который раз похвалив себя за предусмотрительность, достала из сумки маленькую тетрадку и карандаш.

— Вот, — я протянула письменные принадлежности Ромэру.

— Боюсь, мне не удастся похвастать таким красивым почерком, как у тебя. Я вечность не писал. Наверное, даже разучился, — скептически повертел в руке карандаш арданг.

— Но выбора у тебя нет. Я буду очень долго перерисовывать почти незнакомые буквы.

— Тоже верно, — вздохнул Ромэр. — Ну, лиха беда начало. Приступим: «Крылатый зверь, натравленный мечом….»

Я дождалась, пока он перепишет и переведет первые две строчки.

— Мои трудности начинаются уже здесь, — хмуро заметил «муж». — Правда, после истории с двумя государственными печатями, подозреваю, что «крылатый зверь» — грифон Кираоса.

— Я тоже так думаю. А «Меч» — это меч с герба Дор-Марвэна.

— У Стратега на гербе всадник! — возразил арданг.

— Это на новом гербе. Отец восстановил Стратегу титул, утерянный пару столетий назад. Но по какому-то старому закону не мог восстановить герб, — серебряный меч на черном фоне.

— Это для меня еще одна новость. Могу побиться об заклад, что и дядя этого не знал, — усмехнувшись, кивнул Ромэр.

— Не удивлюсь. Старый герб почти никто не помнит. Я знаю только потому, что владелец этого герба был мужем моей мамы, — в голосе против воли проявилась горечь. Удивительно, как сложно сдерживать эмоции в разговорах с Ромэром. Помнится, совсем недавно, в Ольфенбахе, разговаривая с различными вельможами, я таких трудностей не испытывала.

— Надеюсь, вы никогда больше не встретитесь. А если свидитесь, то он не сможет навредить.

Прикусив язык, не дала сорваться фразе «Боюсь представить, что он сделает со мной, если поймает» и правдоподобно изобразила уверенность в завтрашнем дне.

— Я тоже на это надеюсь. Но давай вернемся к пророчеству.

— Конечно, — кажется, он хотел еще что-то сказать, но, тряхнув головой, снова посмотрел на стих. Следующие две строчки были записаны и переведены. В особом пояснении они, как и вторая строфа не нуждались.

— Дуб в шаролезских легендах — символ твердости духа, могучей воли. Олицетворение благородства. И символ молодого воина, — пояснила я. — Так что, думаю, теперь сомнений нет. Дуб в этом стихе — ты.

— А ольха, выходит, ты? — вопросительно изогнул бровь Ромэр.

— Выходит, да. Конечно, можно было бы просто сказать, что ольха — женское дерево. Но ольха — это дерево сирот. Помнишь сказание о святой Монике? Ее младенцем нашли под ольхой. Поэтому на приютах изображают ветки ольхи, — я помедлила, но все же решила сказать. — Не знаю, обратил ли ты внимание, когда мы вышли из тайного хода на берег Ольфенбаха…

— Да, над нами росли дуб и ольха, — задумчиво перебил Ромэр. — «И судьбами, как ветками, сплетаясь…».

Он долго молчал, глядя на золотые буквы на стене.

— Знаешь, когда я первый раз пришел сюда, надеялся, что какой-то монах, переписывая пророчество в книгу, ошибся. Потерял строчки, перепутал слова…, - он усмехнулся и добавил извиняющимся тоном: — Потому что стих казался мне бессмысленным. Это удивительное чувство, благоговейный трепет, когда осознаешь, что Витиор действительно предвидел, предсказал и не ошибся. Что образы, запечатленные им, находят нас в настоящей жизни… Как деревья, переплетшие ветви и корни. Поразительно…

— Да, поразительно, — согласилась я. — Но больше всего меня в этой связи радуют последние две строки. Падение Дор-Марвэна и заключение союза с моим братом.

— Как ты понимаешь, к свержению Стратега я приложу все силы, — усмехнулся Ромэр. — И буду рад, если удастся заключить мирный договор с юным Брэмом. Так будет лучше для всех. И для Арданга, и для Шаролеза.

Он был совершенно прав. Нет смысла в еще одной войне. Арданг еще раз сверил стих, написанный на стене, с переписанным текстом.

— Нам пора возвращаться. Знаю, что ты устала, но отдохнем после Озера шепотов, — встав, Ромэр протянул мне руки.

— Не напоминай мне про этот могильник, — невольно поежилась я.

— Если бы существовал другой путь, я бы с радостью им воспользовался! — заверил «муж». — Но иного пути нет.

Я поправила на плечах лямки сумки и вместе с Ромэром подошла к короне. Арданг склонился над стеклянным ларцом, осторожно провел пальцами по соединению крышки и стенок. Найдя маленькие, ювелирные щеколды, открыл крышку и замер над короной. Я знала, что Ромэр справится с грузом ответственности. Знала, что он постарается исполнить данное мне обещание. Что о таком короле Арданг, да и любая страна, может только мечтать. И, глядя, как Ромэр из рода Тарлан, второй Король Арданга, после краткой молчаливой молитвы касается короны, молила Бога о том, чтобы эта ноша не сделала Ромэра несчастным.

Он взял в руки корону, снял ее с парчовой подушечки. Тут справа от меня послышался какой-то шорох. Я даже подпрыгнула на месте от неожиданности, поспешно обернувшись, увидела, что часть стены отодвинулась в сторону.

— Кажется, это другой выход отсюда, — уняв колотящееся сердце и дрожь, сказала я.

— Похоже на то, — не сразу, с опозданием ответил Ромэр.

Повернувшись к спутнику, заметила, как он провел ладонью по нагрудному карману, будто что-то прятал. Арданг поднял голову, встретился со мной взглядом и улыбнулся, как ни в чем не бывало. Все выглядело так естественно, как и всегда, что я даже усомнилась в увиденном. Действительно, если бы Ромэр нашел в гробнице что-нибудь важное, он бы мне сказал.

— Нужно спрятать корону, — стряхивая с плеча сумку, решил арданг.

— Не боишься, что ход закроется? — спросила я.

— Нет, конечно. Даже обидно, что такой чуткий механизм был сделан здесь сотни лет назад для того, чтобы сработать один единственный раз, — посетовал Ромэр, вынимая вещи из сумки. Потом, сняв с подставки ларец, в котором арданг снова запер корону, спрятал стеклянную шкатулку между мягкими вещами. Он встал, закинул на плечо сумку. — Ну, пойдем?

— Пойдем, — кивнула я, вслед за Ромэром подходя к открывшемуся ходу. По незнакомой дороге арданг, как и весь день до этого, пошел первым.

Проход в скале вел наверх и больше всего напоминал спиральную лестницу без ступеней, точнее раковину улитки. Вначале витки были пологими и большими, но постепенно становились круче и меньше в диаметре. Под конец подъема я совсем запыхалась, Ромэр, повернувшись ко мне, даже предложил остановиться. Но меня не покидало ощущение, что в этой спирали, в этом подъеме было нечто мистическое. Я не сомневалась, что именно по указаниям Витиора строилась гробница в скале. А потому возникла уверенность, что король по замыслу провидца должен был преодолеть подъем без запинок. Поэтому упрямо отмахнулась и пошла наверх.

Как оказалось, я не ошиблась в предположении. Спираль заканчивалась закрытой дверью, к которой на уровне глаз была прикреплена металлическая пластина. Ромэр замер перед ней, как вкопанный, а потом прочитал вслух: «Король, твое восхождение на вершину, путь к спокойствию в стране будет таким, как этот подъем. А теперь узри Арданг. Да пребудет с тобой Его благословение».

Ромэр повернулся ко мне, подал руку. В рассеянном свете, проникавшем сквозь отверстия в скале, арданг казался странно чужим и величественным. Эту минуту, даже вопреки вдруг появившейся отчужденности, я тоже надеялась сохранить в памяти. Ромэр на пару мгновений стал другим. Статный воин с серьезным взглядом серо-голубых глаз, молодой король, перед которым хотелось склонить голову. Торжественность момента, ощущение, что здесь и сейчас вершится больше, чем история. Именно здесь, а не в гробнице почувствовала, что стала частью сбывшейся легенды. Завтра, когда Ромэр поговорит с Ловином, все люди, вся страна изменятся бесповоротно и неотвратимо.

Я вложила в ладонь спутника свою. Ромэр чуть заметно улыбнулся и распахнул дверь. Она легко отворилась, и мы вышли на небольшую площадку. От открывшейся красоты просто захватило дух. Место воистину было выбрано идеально. Мы стояли на вершине Указующего Перста, единственной горы в округе, возвышавшейся над крутыми, поросшими деревьями холмами. Совсем близко серел Верейский хребет, на западе в синеве неба угадывался намек на соленые воды моря, на юге даже виднелись пики далеких гор, а на востоке открывался прекрасный вид на холмистую равнину.

— Боже мой, как красиво, — выдохнула я.

— Арданг — прекрасная страна. Думаю, у тебя еще будут возможности в этом убедиться, — в голосе Ромэра слышалась нежность. Арданг был для Ромэра всем. Уже много раз замечала, сколько тепла и любви появлялось в голосе спутника, когда он говорил о своей стране.

— Надеюсь, — тихо ответила я, разглядывая кажущиеся игрушечными селения и города.

— Смотри, вон там, — Ромэр указал на северо-запад, — видишь? Это мой замок, — и задумчиво добавил: — Никогда бы не подумал, что с такой небольшой высоты его будет видно.

Я посмотрела в указанном направлении. На холме стоял красивый замок, построенный из белого и серого камня. Крепостная стена квадратом очерчивала замковые земли. Замок стоял на холме, у подножия которого расположился город Тарлан. Я не могла избавиться от странного ощущения. Казалось, чем пристальней смотрела, тем ближе становился замок, тряхнув головой, окинула взглядом большую часть страны до самого хребта.

— Согласна. Видно очень много. Поразительно много…

— Так не должно быть, — пробормотал арданг. — Не понимаю… Мы не можем отсюда видеть южные горы.

— Вот в этом весь ты, да и я не далеко ушла.

Ромэр, удивленно приподняв брови, глянул на меня.

— Каким бы волшебным ни был вид, от логики не отмахнуться, — усмехнулась я. Ромэр рассмеялся.

— Верно. Но ты натолкнула меня на возможную разгадку. «Волшебный вид». Древняя магия.

Он произнес это так, словно нашел единственно верный ответ. А поразмыслив, решила, что Ромэр прав. Только волшебством можно было объяснить это явление.

— Но, как бы там ни было, другая такая возможность увидеть весь Арданг как на ладони нам не представится. Гляди, — Ромэр указал на восток, — там Берши. Челна — это воон тот городок у реки. Аквиль чуть южней.

Он показывал разные города, парой слов характеризовал каждый из них, превращая белеющие поселения с безликими, ничего не значащими для меня названиями в жемчужины на зеленой карте Арданга. Мы долго стояли на скале, любовались видом. Я рассматривала замок Тарлан и ближайшие к нему поселения. Обнимавший меня за плечи Ромэр, оглядывал свою землю.

Прижав правую руку к сердцу, король Арданга шепотом просил Его о помощи. Это была старая, единая для всех, почитающих Его, молитва. И я подхватила ее, молясь вместе с Ромэром. Тоже шепотом, но на шаролезе. Наши голоса постепенно стали громче, казалось, сердца бились в одном ритме, последние слова, одинаковые в обоих языках, мы произнесли одновременно. И воцарилась тишина. Ромэр повернулся ко мне и обнял. Немного порывисто, но нежно, ласково. Прижавшись к ардангу, четко понимала, что уже завтра все изменится. Сегодня — наш последний день, когда он просто Ромэр, а я только Нэйла. Без всяких титулов и формальностей… Если бы только существовала возможность сохранить это… Если бы… Но я знала, что так не будет. И от этого было горько и больно.

— Нам нужно спускаться отсюда, — шепнул Ромэр и, поцеловав меня в макушку, отстранился.

— Конечно, — пытаясь справиться с эмоциями, ответила я.

— Я, кажется, видел здесь лестницу вниз, — голос арданга звучал немного хрипло, а сам Ромэр на меня не смотрел.

— Может, не придется идти через Озеро шепотов. Мне, признаться, и одного раза хватило.

— Будем надеяться, что не придется, — откликнулся Ромэр. Он спустился на пару ступенек по высеченной в скале лестнице, притаившейся за небольшим уступом у двери. — Мне там тоже не нравится. Пойдем, лестница выглядит вполне надежной.

Он был прав. Древние арданги меньше всего хотели, чтобы их новый король сломал себе шею, упав со скалы. Поэтому ступеньки были ровными, широкими, не слишком крутыми, а в опасных местах даже стояли перила. Но через час и такая щадящая лестница утомила. К тому же чем дальше мы шли, тем больше Ромэр уверялся в том, что выйдем мы на другой стороне Кулака. Так он назвал все это нагромождение камня. Услышав это, попросила сделать привал. Мы сидели на ступеньках, прислонившись к нагретому камню. Ели вареные яйца, редиску и хлеб с тонко нарезанным мясом и болтали. Ромэр рассказал мне несколько женских ардангских легенд. В который раз убедилась в том, что мой «муж» прекрасный рассказчик. От этих мистических, жутковатых историй даже при свете дня пробирало холодом.

Передохнув немного, продолжили спуск. Лестница еще через полчаса пути, наконец, закончилась и вывела нас к проходу между скалами. Ход был узким и извивался подобно змее между серыми холодными камнями. Впереди слышался звук, похожий на сильный ливень.

— Кажется, мы подходим к водопаду Рудун, — озадачено сказал Ромэр. — Если это так, то есть две новости.

— Хорошая и плохая? — я не сдержала улыбку, вспомнив, как Брэм похожим тоном сообщал мне о печальном исходе своей очередной проделки. «Нэйла, есть две новости. Хорошая и плохая», — всегда говорил он, а дальше следовал приблизительно такой текст: «Стекло в картинной галерее разбилось и порезало гобелен. Ну, помнишь, тот самый, Алонский, которому триста лет. А хорошая новость — починить его будет очень просто».

— Вроде того, — повеселел арданг. — К Озеру шепотов мы точно не выйдем. Но и в Каменку сегодня не попадем.

— По-моему, обе новости хорошие, — ответила я, прежде чем успела прикусить язык. Ведь Ромэр собирался встретиться с Ловином и вполне мог переживать из-за задержки. Но арданг ничего не сказал, лишь неопределенно пожал плечами.

Подумать только, первый водопад, который видела в жизни, увидела с изнанки. Хотя надо признать, что изнанка была великолепна. Мы вышли в просторную пещеру, где не только по стенам, потолку и полу стекала вода, но казалось, что воздух — взвесь мелких капелек. Солнце, клонившееся к закату, золотило струи, срывавшиеся с камня высоко над нами.

— С древнего языка Рудун переводится как «Золотой дождь», — любуясь рядом со мной зрелищем, сказал Ромэр. — Я был здесь давно. Конечно, с другой стороны завесы.

Вид завораживал. Думаю, если бы одежда не пропиталась влагой и холодом, мы бы долго стояли, глядя, как солнце наполняет золотым сиянием падающую с уступа воду. Скользкая тропинка вывела на другую сторону чуть ли не под самыми струями. Так что промокли мы основательно. Даже хотелось переодеться, но было не во что, — «лишние» вещи я ведь выложила. Но на жаре мы довольно быстро обсохли, а когда добрались до деревеньки, на купание под водопадом не осталось и намека.

24

Деревенька, расположившаяся на самом краю леса, логично называлась «Лесное». Десятка полтора дворов, небольшая выложенная каменными плитами площадь в центре, крохотный храм. Он казался нарядным из-за резных деревянных наличников и карнизов. Но Лесное запомнилось не этим. В селении в тот вечер играли свадьбу. Шумно, весело, всей деревней. На площади поставили длинные столы и скамьи, оставив в центре место для танцев и музыкантов. Мы не собирались задерживаться в Лесном, думали дойти до следующей деревни, чтобы оказаться ближе к Каменке. Но в Арданге гостей, даже случайных, просто так не отпускают. Новобрачные, стеснительная ардангская девушка в светлом платье и улыбчивый шаролезец в мундире стражника со споротым «Вороном», услышав от односельчан о путешественниках, лично попросили нас остаться. Разумеется, в такой ситуации отказываться было невежливо. Ко всему еще создалось ощущение, что Ромэр и сам хотел задержаться на празднике.

Ардангская кухня отличалась от привычной шаролезской. Но не было ни одного блюда, которое мне не понравилось бы. Даже яблочный сок, несмотря на терпкое и вяжущее послевкусие, понравился. Отличались и традиции застолья. Хотя тут я могла опираться лишь на книжные сведения, — на подобных шаролезских торжествах ни разу не бывала.

Церемонию венчания мы не видели, она закончилась за пару часов до нашего появления. Застали только одаривание молодоженов. Сами тоже решили не оставаться в стороне, раз уж попали на праздник, и подарили новобрачным четверть золотого. Вполне приличный подарок с дополнительным смыслом. «Двадцать пять» — счастливое число в Арданге. К тому моменту уже успела понять, что здесь двадцать пять серебряных монет были серьезной суммой. Молодожены не ожидали такой щедрости, но Ромэр мягко и настойчиво прервал попытки вернуть нам часть денег или отказаться от подарка. Смущенные новобрачные поблагодарили нас и пригласили выбрать себе место за столом. Мы устроились подальше и так, чтобы у меня не было соседей. Не хотелось привлекать внимание к моему «незнанию» ардангского, которым молодой муж владел свободно. Но даже оттуда новобрачных и то, что происходило за главным столом, было отлично видно.

Еще когда мы только познакомились с новоиспеченными супругами, мое внимание привлекли красивые брачные медальоны на двойных переплетающихся цепочках. Эти бронзовые эмблемы притягивали взгляды мягким блеском. Как мне значительно позже объяснила Летта, эти нательные медальоны только в день свадьбы носили поверх одежды. Две переплетенные цепочки означали сплетение судеб, на оборотной стороне брачных медальонов по традиции гравировали имена новобрачных. А вот узоры и форма медальонов разнились в зависимости от княжества и принадлежности к дворянскому роду. Так княжеские медальоны всегда были круглыми, овальный медальон выдавал пару «славных», ромбовидные носили служители, а квадратные — простые люди. Я не удивилась, когда Летта показала мне оба своих медальона. Круглый, вложенный в потайной кармашек, и квадратный, висящий на переплетенных цепочках. «Если скрывать себя, то скрывать все», — с горечью прокомментировала она.

Легенду, связанную с медальонами, красивую и романтичную, я знала и раньше, а о традиции засылать к родителям невесты сватов трижды, нет. В первый раз решительным отказом отвечали родители невесты. Второй отказ родителей, которым посулили богатый выкуп за невесту, был менее категоричным и превращался в согласие, зато возражала сама девушка. Между вторым визитом сватов и третьим будущие супруги встречались наедине и обменивались подарками, причем совершенно не обязательно парными. Честно говоря, это могло быть что угодно, браслеты, кольца, платок, вышитая рубашка, оберег… Лишь бы это был личный подарок, показывавший отношение влюбленных друг к другу. После этого обмена сваты приходили третий раз и передавали жениху два «Да».

Празднование проходило в теплой семейной обстановке. Удивительно, но среди множества совершенно посторонних людей я не чувствовала себя чужой. Мы привычно и правдоподобно изображали семейную пару. Ромэр прекрасно отыгрывал свою роль любящего супруга. И хоть внешне отличий в поведении арданга не было, но эту перемену я вдруг почувствовала очень ярко. Если прежде, все дни до этого вечера в Лесном, Ромэр был подчеркнуто заботлив и предупредителен, потому что так было нужно, то в тот вечер — потому что сам того хотел. Это ощущалось в мимолетных улыбках «мужа», в том, как Ромэр накрывал ладонью мою руку. Даже в том, что он добыл для меня кувшин с яблочным соком. Знал ведь, что много вина я не выпью, а кубок за молодых мы поднимали довольно часто. Не знаю, что вызвало эту перемену, но мне было очень приятно.

Из разговора Ромэра с соседом по столу выяснила, что далеко не все «Вороны» одобряли политику регента. Раньше я считала, что постоянное направление дополнительных людей в Арданг связано со смертью воинов во время необъявленной войны. Теперь же поняла, что солдат в Арданге становилось меньше, потому что они увольнялись. Так, покрутившись полгода-год, заработав немного деньжат, поступил и наш молодожен. Этим и объяснялся след от споротого Ворона Леску на мундире. Оказалось, многие солдаты после увольнения оставались в Арданге и вовсе не стремились возвращаться к себе на родину. Отношение к таким переселенцами было, как ни странно, вполне спокойное. Сосед Ромэра, пожав плечами, сказал: «Люди — они везде люди. Если человек хороший, за что ж его гнать?».

Когда на площади стало сумрачно, зажгли факелы на высоких подставках. Музыканты настроили инструменты и, поймав взгляд отца невесты, начали играть. Молодожены вышли на первый танец. Нежная певучая мелодия, спокойные фигуры танца. Бывший военный, а ныне винодел, бережно вел в танце избранницу. После первого танца к новобрачным присоединились другие пары. Исключительно родственники молодых. Когда закончился третий танец, отец и брат невесты достали из большого ящика у главного стола с дюжину бутылок в соломенной оплетке и начали обносить гостей.

— Это такая традиция, — шепнул на ухо Ромэр. — После третьего танца тост-молитва. Вино выпить нужно до дна. Это один из немногих случаев, когда недопитый кубок ставить нельзя.

Я кивнула. Когда отец невесты подошел ко мне, попросила, разумеется, на ардангском:

— Пожалуйста, мне немножечко.

Но он усмехнулся и налил почти полный кубок:

— Не бойся. Это «Ласковая дева». Ребеночку не повредит.

Я оторопело кивнула, не совсем понимая, о чем он говорил. Но моего ответа не ждали, тем более Ромэр отвлек мужчину на себя. Минуты через полторы все же сообразила, что меня почему-то посчитали беременной. Казалось, такое предположение Ромэра совершенно не удивило. На губах «мужа» играла веселая улыбка, а взгляд был мягким, теплым. Увидев, что я хочу что-то спросить, «супруг» обнял меня одной рукой и, поцеловав в висок, спросил:

— Что?

— Почему он решил, что я в положении? — шепнула, прижавшись к Ромэру.

— Он же арданг. Для него гостеприимство свято.

Не успела я сказать, что не вижу взаимосвязи, Ромэр продолжил:

— Он заметил, что ты совсем не пила вина.

— А, — протянула я, наблюдая за отцом невесты. — Тогда понятно.

Вскоре все, и пары, и музыканты, и виночерпии, расселись снова и, взяв кубки обеими руками, люди прочитали тост-молитву. Мы просили Его о покровительстве для новобрачных и для Арданга в целом, попросили о мире, благополучии и здоровье. Непередаваемое ощущение. Конечно, прежде во время служб в дворцовом храме читались подобные молитвы. Но я уже поняла, в чем было отличие. В искренности. Из-за нее казалось, что эта молитва обязательно будет услышана.

Когда последние слова отзвучали, собравшиеся выпили вино. Мне раньше доводилось пробовать ардангские вина, я знала их немалую цену. Потому не удивилась прекрасному вкусу, аромату и медовому послевкусию. Могла только отметить, что название очень подходило этому вину. Потихоньку попивая вино и рассматривая подтягивающихся к инструментам музыкантов, заметила, что Ромэр задумался над своим кубком. Казалось, что арданг чем-то расстроен. Пытаясь приободрить «мужа» положила ладонь ему на запястье. Ромэр повернулся ко мне, виновато улыбнулся и сказал:

— Отец говорил, что это было любимое вино матери.

Так и у меня… Старые раны… Уже давно привыкла к тому, что они есть, почти забыла, но стоит только тронуть, — болят и ноют сильнее свежих. Арданг, прикрыв глаза, медленно допил вино и стал рассматривать танцующих.

«Ласковая дева» оказалась очень легким вином, я не заметила, как допила. Но удивило не это. Ромэр, как выяснилось, ждал, когда я допью, чтобы предложить потанцевать.

— Я не знаю ни одного ардангского танца, — шепотом ответила я, почему-то испугавшись неожиданного желания Ромэра.

— С этим не будет трудностей, — заверил «муж». — Сложных фигур нет. Особенно, если ты умеешь танцевать шаролезский лар.

Я не жаловала танцы. Если возникала возможность, отнекивалась, как только могла. Но Ромэр был настроен серьезно и, посмеиваясь над моей нерешительностью, вывел на площадку между столами. Стоя друг напротив друга, мы ожидали начала новой мелодии. Пока музыканты, разговаривая с женихом, переводили дух, рядом с нами появились еще две новые пары. Вскоре зазвучала музыка. Легкая веселая, будто искрящаяся мелодия. Вначале я поглядывала на других танцующих, пытаясь подсмотреть и предугадать движения, чтобы хоть как-то попадать в такт. Но подглядывания только отвлекали и сбивали.

— Дорогая, — тихо позвал Ромэр. — Посмотри на меня.

Я подняла голову и, заглянув в серо-голубые улыбающиеся глаза «мужа», перестала волноваться из-за фигур танца. Улыбнулась в ответ, не задумываясь, вложила ладонь в его протянутую руку и, словно находясь под властью чар, больше отвести глаза от лица арданга не могла. Он казался близким и родным. Будто мы были знакомы не три месяца, а вечность. Мягкая ободряющая улыбка, теплый взгляд.

Я обязана была присутствовать на балах и приемах после достижения тринадцатилетия. Помню, как волновалась в первый раз, с каким тщанием выбирала платье, как переживала из-за того, что первые танцы уже были расписаны. Но довольно быстро балы превратились из события в опостылевшую рутину. Когда заболела мама, партнеры по танцам старались через меня повлиять если не на политику, то на деловые контакты короны. Попытка, изначально обреченная на провал, ведь отчим никогда не выпускал власть из рук. Но, даже понимая тщетность, придворные старались. И очень скоро опостылевшая рутина превратилась в пытку. Поэтому я не любила танцевать.

Но в тот вечер… такого раньше не бывало. Я впервые в жизни получала от танца удовольствие. Все, каждый шаг, каждое касание, казалось естественным и правильным. Руки Ромэра оказывались там, где нужно, а в его движениях сквозила затаенная нежность, даже ласка…

Праздновали допоздна. Всей деревней проводили молодоженов в новый дом, спели им с полдюжины шутливых и серьезных песен-пожеланий.

Постоялого двора в захолустной деревушке, разумеется, не было. Но о ночлеге переживать не пришлось. Нас пригласили сразу несколько семей. Такое отношение к незнакомцам удивило. Я прекрасно помнила, как в Шаролезе приходилось упрашивать селян разрешить нам переночевать хотя бы в сарае. А ведь мы еще предлагали плату за постой. Здесь же нас приняли, как родных, а от предложенных утром денег отмахнулись чуть ли не с обидой. Ромэр вежливо, с искренней благодарностью принял первое предложение, но, казалось, отношение к нам деревенских «мужа» нисколько не удивило. Родители невесты, пригласившие нас в свой дом, обрадовались нашему согласию. А я слышала, как женщина шепнула мужу: «Добрый знак. Да и пара такая красивая». Частью какой приметы мы стали, спросить Ромэра не решилась. Ведь этот вопрос выдал бы мое знание ардангского. Хватило и того, что «муж» заметил, как я подпевала, когда все собравшиеся желали молодым счастья, богатства и скорейшего прибавления. Он удивленно приподнял брови и, наклонившись ко мне, спросил:

— Ты знаешь слова?

— Нет, — почти не соврала я. Вот если бы он спросил, понимаю ли слова, тут я была бы вынуждена солгать. — Но припев легкий, сложного ничего нет.

«Супруг» понимающе кивнул, улыбнулся и, кажется, ничего не заподозрил.

Дом, в который нас пригласили, был почти в центре Лесного. Вначале я подумала, что нас разместят в бывшей девичьей спальне, но вспомнила особенности ардангского этикета и отмела даже мысль о такой возможности. Незнакомых людей никогда не пустили бы в хозяйскую часть дома. Как бы трепетно к гостям ни относились.

Единственная комната на первом этаже была большой, просторной. Кухню, занимавшую значительную часть помещения, отгородили высокими ширмами. Потом их поставили рядом с диваном так, чтобы хозяйка с утра могла пройти на кухню и не мешать гостям. Если бы случилось, что гости проспали. Но изначально ширмы предназначались не для этого.

— Это свадебный обряд, — шепотом рассказывал мне Ромэр, когда мы улеглись спать. Я на диване, а он на матрасе, разложенном у дивана. — За ширмами мать или названная мать невесты за несколько часов до венчания печет «тайные пироги». Молодым видеть их до церемонии нельзя. Плохая примета.

— А зачем нужны «тайные пироги»?

— Это древнее гадание, — в темноте лица собеседника не видела, но слышала, что он усмехнулся. — Сразу после венчания мать подносит пироги новобрачным. Муж выбирает и подает один жене. Та отламывает половинку. По начинке можно предугадать, какой будет совместная жизнь.

— И кто же будет делать для дочери «плохую» начинку? Это необъективное гадание, — иронично заметила я.

— Зато древнее и веселое, — возразил арданг. — Просто нужно видеть, как молодые выбирают пирог с тарелки. Мать рассказывает, что положила и соленый творог, символ слез, и травы, символ ссор, и разные другие «злые» начинки. Жених колеблется, гости подбадривают, невеста советует… В какой-то момент выбор пирога превращается из смешной традиции в крайне серьезное дело. Если верить старосте, эта пара час выбирала.

— Что выбрали? — полюбопытствовала я.

— Тыквенное варенье. Первый ребенок будет девочка, — шепнул «муж». — И, судя по тому, что ты, случайная гостья, сегодня ночуешь в этом доме, девочка будет красивой… Очень красивой.

— И какая взаимосвязь? — искренне удивилась я.

— Свадьба, — откликнулся арданг. — Все важно, все — примета.

Я задумалась над словами Ромэра. Ведь действительно, огромное количество поверий и примет было связано именно со свадьбами и в Шаролезе. Разные суеверия так прочно укоренились в нашей культуре, что и осуждение церкви их не изжило. Приметам нашлось место даже на свадьбе мамы и Дор-Марвэна. Вспомнились букеты белых цветов, перевитые синими лентами, символы чистоты помыслов и верности. Хмель и жасмин, которыми украсили скамьи в церкви, не только выглядели красиво и необычно, но и были своеобразным пожеланием здоровья и радости… Вообще считалось, что чем больше зеленого, тем лучше. Ведь зеленый — символ спокойствия. Вспоминая разные свадебные традиции, не заметила, как уснула.

Проснулись мы рано. Может, самую малость позже хозяев. Быстро привели себя в порядок, умылись. Я предложила хозяйке помощь, но женщина покачала головой и, указав на стулья у большого накрытого скатертью стола, пригласила садиться.

Уже через полчаса мы вчетвером завтракали горячими оладьями с тыквенным и вишневым вареньем. Попутно Ромэр выяснил, как скорей попасть в Каменку. Хозяин заверил, что если не заблудимся, то к полудню до деревни доберемся. Эта новость обрадовала и огорчила одновременно. Я знала, что Ловин волнуется из-за задержки, да и Ромэру многочасовое опоздание не нравилось. Но прекрасно понимала, что все изменится. Уже после возвращения в Каменку наши пути начнут расходиться. Медленно, но неотвратимо, как расплетаются нити, составлявшие до того веревку. Он будет готовить восстание. Я буду надеяться на помощь Клода и ждать, ждать того дня, когда смогу уехать в Верей.

Эти мысли были тяжелыми, горькими, болезненными. В горле саднило, но я должна была подавлять слезы и удерживать улыбку на лице. С задачей справилась с честью. Никто ничего не заметил. А Ромэр так умело вел разговор, что мое «незнание» ардангского так и не всплыло.

Хозяин не обманул. Действительно, к полудню мы вышли к тому самому лугу, на котором лежали клином камни. Оттуда до Каменки было уже рукой подать. Ромэр не подгонял, нет. Ни словом не обмолвился о ждущем и беспокоящемся о нас Ловине. Но чувствовалось, что задержка арданга тяготит. Он хотел бы поскорей оказаться в Каменке. А я только часа через два пути поняла, что надеялась сбиться с дороги. Лишь бы отсрочить грядущее охлаждение отношений. Но, разумеется, мои желания не повлияли на скорость. Я все так же бодро шла рядом с молчаливым, задумчивым Ромэром по дороге между виноградниками и пыталась проанализировать свои чувства.

Получившийся результат не удивил. Я боялась потерять Ромэра. Боялась лишиться, пожалуй, единственного друга, который был у меня в жизни. Удивительно, но именно ему я могла доверять полностью и безоговорочно. Вот его соратникам доверять не могла. По вполне объективным причинам. А потому утаивала знание ардангского. Но из-за этого обмана постоянно чувствовала стыд, когда Ромэр что-то переводил мне при посторонних, каждый раз неизменно добавляя, что я учу язык.

Вспомнив о наших уроках ардангского, почти поддалась искушению попросить Ромэра дать мне слово, что он не забросит занятия. Но, не решаясь отвлечь арданга от размышлений, упустила момент. А потом стало поздно. Время, отпущенное нам с «мужем» на общение без посторонних, закончилось значительно раньше, чем я предполагала. Ромэр заметил впереди одинокую фигуру, и все его внимание оказалось приковано к быстро приближающемуся человеку. Путником был издергавшийся Ловин, не скрывавший облегчения от встречи. Я поняла, насколько сильно служитель волновался за друга, только когда священник потребовал сделать привал. Тогда увидела, что у Ловина мелко трясутся руки, а нижняя губа искусана в кровь.

— Где вы были?! — вместо приветствия выпалил служитель. — Вы должны были вернуться еще вчера!

— Ловин, все хорошо, — попробовал успокоить духовника Ромэр.

Но оказалось, Ловин не мог просто сделать глубокий вздох, сосчитать до десяти, выдохнуть и воспринимать новую информацию. Он еще пару минут сыпал вопросами и упреками, совершенно не слушая Ромэра. Арданг знал об этой особенности своего друга и больше не делал попыток вклиниться в поток нареканий. Мало-помалу Ловин утих и, хмуро взирая на Ромэра, выслушал короткий рассказ о другом выходе из пещеры-гробницы.

— Слава Господу, что все обошлось, — подытожил служитель.

— Слава, — тихо откликнулся Ромэр.

Во время короткого привала арданг зачитал духовнику пророчество Витиора и показал корону. Слушая расшифровку пророчества, Ловин покусывал многострадальную губу и бросал на меня взгляды исподлобья.

— Пророчество удивительно перекликается со «Сказом о возвращении короля», — задумчиво сказал священник, когда выслушал и рассказ о вчерашней свадьбе, на которую мы случайно попали. — Это хорошо. Очень хорошо.

Ромэр не ответил. Сказ мне рассказывать, судя по всему, никто не собирался. А я решила не настаивать, подумав, что момент неподходящий. Оба мужчины думали о своих проблемах, замкнулись, всем видом показывая, что не желают общаться. Если, приложив некоторые усилия, я еще могла бы разговорить Ромэра, то в присутствии Ловина у меня не было желания навязываться. Я жалела о том, что священник поехал с нами. Жалела о том, что он проявил заботу и отправился нас искать. Жалела о том, что он украл последние часы, которые я могла бы провести с Ромэром наедине.

Мы вернулись в Каменку. Ирван и Эттин тоже волновались, взбудораженные Ловином. Но, в отличие от священника, объяснений не требовали. И хоть братья и Милла держали свое любопытство в узде и не докучали расспросами, я не смогла долго пробыть в гостиной вместе с хозяевами. В любом другом случае я бы вежливо общалась с ардангами, пытающимися обращаться ко мне на шаролезе, порой безбожно коверкая слова. Но тогда я чувствовала себя чужой и потерянной, совершенно инородной и ненужной. Пытаясь поддерживать беседу, промучилась больше часа и поняла, почему мне вдруг стало так неуютно в этом доме. Ромэр, задумавшись, отгородился от всего мира. И от меня.

Осознав это, не увидела причины, обязывавшей меня и дальше терпеть общество незнакомых людей. И, сославшись на головную боль и усталость, ушла спать еще засветло. Уснуть не удалось, но когда через несколько часов в комнату крадучись вошел Ромэр, я притворилась спящей. Арданг, ставший в тот день чужим и недостижимо далеким, старался не шуметь. Словно ему действительно было не все равно, разбудит он меня или нет.

Утро по уже сложившейся традиции началось рано. Ловин и Ромэр вывели Ромашку из стоила, в считанные минуты подготовили телегу, мы простились с хозяевами. «Муж» бережно помог мне забраться в сено, а сам сел на облучке рядом с Ловином. Тронулись в обратный путь.

Я прекрасно помнила слова Ромэра о том, что брат Ловин не будет нас сопровождать. В некотором смысле так и было. Это мы сопровождали священника, делая небольшой крюк. Просто, планируя дни, друзья не учли, что далеко не все смогут обсудить вечером при хозяевах. Меня эти изменения намеченного пути не волновали. Я действительно неважно себя чувствовала. И лишь обрадовалась тому, что занятые своими разговорами мужчины пару часов тихо перешептывались на облучке и не мешали мне спать. Хотя назвать это полузабытье сном можно было только с большой натяжкой. Сквозь дремоту долетали обрывки беседы. Ловин рассказывал о политике Дор-Марвэна на большей части княжества Тарлан. Я и не сомневалась, что землю личного врага отчим заберет в собственные владения. Говорил о поездке к учителю, упомянул деятельность Эттина и подобных ему. Не обошел вниманием и готовящееся нападение на обоз «Воронов». Как я и предполагала, Ловин по указанию Ромэра уговорил повстанцев пропустить солдат без боя.

— Конечно, в восторге они не были. Намекнул, что близятся серьезные перемены. Что нужно поберечь силы и надежных людей, — прокомментировал священник. — Но я же говорил, что Эттин почти всегда сохраняет холодную голову. И не пойдет против слова командира. А командиром у него и его бойцов пока я.

Часа через три сделали привал недалеко от перекрестка. Устроившись в тени телеги, перекусили пирожками с творогом, которые напекла нам в дорогу Милла. Ловин держался тепло и приветливо, чем разительно отличался от по-прежнему погруженного в свои мысли отстраненного Ромэра. Арданг казался чужим. Словно не было последних недель, словно я опять оказалась в начале пути рядом с незнакомцем, просто выполнявшим свою часть договора. Передавая «мужу» огурец, окликнула. Ромэр посмотрел на меня так, словно начисто вытер меня из своей памяти и не сразу понял, кто перед ним. Неудивительно. Но от этого не менее обидно и больно. Никогда бы не подумала, что безразличие может так ранить.

Конечно, Ромэр быстро взял себя в руки, сразу улыбнулся, поблагодарил. Но то мимолетное выражение серо-голубых глаз я запомнила надолго… Да рядом с Ромэром Ловин, с которым была знакома пару дней, казался чуть не родственником! Такое отношение «мужа» ко мне обижало, но я знала, как скрывать эмоции. Большая часть моей жизни — школа успешного утаивания истинных чувств. «Легкий намек на возможную улыбку, вежливое внимание к собеседникам, осторожность в словах и взглядах… Бесстрастность, но не безразличие. Принцесса должна знать себе цену, но не имеет права чувствовать и показывать другим превосходство и пренебрежение. Так можно навредить Короне. Принцесса должна нести себя, подняв голову, расправив плечи, чтобы ни случалось. Элегантно, но ни в коем случае не заносчиво. Хрупкая красота образа скроет булат внутреннего стержня, не каждый сможет разглядеть его сразу», — говорила мама. Я помнила науку, доведя в итоге искусство владения собой почти до совершенства. Мне ведь даже несколько лет удавалось обманывать Дор-Марвэна, выдавая ненависть за приязнь. Правда, почему-то была уверена, что скрывать истинные чувства от Ромэра мне не придется. Почему я так считала?.. Не знаю.

Через несколько минут, когда заметила изменение тона священника, осознала, что выбилась из образа внебрачной дочери дворянина, что показываю Ловину свою сущность, свое происхождение. Ромэр не ошибся, когда говорил, что я не смогу выдавать себя за простолюдинку. Спохватилась довольно быстро и исправила поведение. Хотелось надеяться, что, если у Ловина и мелькнула догадка, мне удалось отвлечь его вопросом. И в этот момент священник еще раз невольно показал, что приходится Ромэру родственником. Прежде чем ответить, он нахмурился, тряхнул головой, словно отгонял странную мысль. Совсем как «муж»,… как король Арданга.

Отдыхали мы недолго. Просмотрев продукты, настояла на том, чтобы большую часть гостинцев Миллы забрал Ловин. Нам оставалось более чем достаточно, а его сумка была почти пуста. Пока я возилась, сидя в телеге, мужчины прощались.

— Береги ее и будь осторожен, — строго велел священник.

— Ты тоже, — судя по шорохам, мужчины обнялись.

— А она оказалась лучше приспособлена к такой жизни, чем я решил вначале, — хмыкнул Ловин.

— Я тоже был приятно удивлен.

— Нетребовательная, некапризная, неболтливая… Друг, эта девушка состоит из одних достоинств, — судя по голосу, невидимый мне из-за тканевого бока телеги священник и не думал издеваться. Казалось, он о чем-то серьезно думает. Ромэр молчал, ожидая продолжения.

— Храбрая, добрая… Красивая, наконец… Ангел из пророчества и должен быть таким, но то ангел, а она должна быть настоящей… Нужны отрицательные черты, чтобы люди верили.

Сложно было не согласиться с Ловином. Действительно, образ получился идеальный.

Арданг тяжело вздохнул.

— Ты прав, но отрицательных черт немного. Самая важная из них: ангел — шаролезка.

— Думаешь, это стоит упоминать бардам? — в голосе священника слышалось сомнение.

— Уверен, — твердо ответил Ромэр. — Еще она упряма и своенравна.

— Как и любая ардангская женщина, — усмехнулся Ловин.

— Это и хорошо, сделает образ понятным. И не забудь имя. Оно говорит само за себя.

— Не забуду, — заверил служитель. Когда он снова заговорил, тон изменился, стал даже мрачным, словно Ловин заранее знал, какая последует реакция на слова. — Теперь другой вопрос. Ясно, что для людей ангел все это время представлялась сестрой. Но в настоящей жизни ты порочишь, компрометируешь девушку.

— Я разберусь, — отрезал Ромэр. Холодно и бескомпромиссно.

Священник вздохнул, но отступать не собирался. Он говорил тихо, но уверенно, голос звучал жестко, словно в этом случае Ловин не мог позволить королю действовать по своему усмотрению.

— Ромэр, я не имею права промолчать. И это не только мои слова, но и слова учителя, — кажется, Ловин привел значимый для арданга аргумент. Догадывалась, что Ромэр знакомо сложил руки на груди, но не стал перебивать. — Ты уже не мальчик, ты взрослый мужчина. И ты король. Должен понимать, что все это — не игрушки. Тебе нужно строить страну, тебе нужна достойная жена. Хороших невест из славных родов много. Выберешь. А она… Ангел может тебя, не желая того, потопить, испортив репутацию. Ты, как король, не обязан на ней жениться, но и делать вид, что вы не путешествовали вместе, не можешь. Ее нужно пристроить. И срочно. Пока не поползли слухи, порочащие тебя. Скажи оларди, чтобы поискал ей достойного мужа из богатых семей. Если он не найдет никого за три-четыре недели, я готов сам жениться на ней.

Ромэр хмыкнул, и Ловин поспешно добавил:

— Если она согласится. Разумеется, неволить нельзя. Но срочно выдать замуж надо. Сам понимаешь, задета ее честь.

— Я все прекрасно понимаю. Спасибо за совет, — не скрывая ядовитого сарказма, процедил Ромэр. — И предложение славного взять в жены простолюдинку, запятнавшую честь путешествием с посторонним, воистину великодушно.

— Я помочь хочу, а не навредить! — Ловин, конечно же, обиделся.

— Вот и не вмешивайся! — прошипел Ромэр. — Сколько раз мне нужно повторить, чтобы ты понял?

— Поступай, как знаешь! — не сдержался служитель, срываясь почти на крик. — Но будь готов к тому, что вас вынудят пожениться!

— Учитывая наши статусы, вряд ли. Но даже если и вынудят, тебе-то что? — равнодушно спросил Ромэр.

Ловин с ответом не нашелся. А я сообразила, что не отреагировать на разыгрывающуюся ссору не могла, и выглянула из телеги.

— Что вы шумите? Все в порядке?

Картина, представшая передо мной, была ожидаемой. Думаю, если бы не мое вмешательство, мужчины поссорились бы серьезно и надолго. Ромэр, сложивший руки на груди, пронизывал взглядом Ловина. При этом арданг излучал совершенную холодность и истинно королевское спокойствие. Лишь чуть сдвинутые брови и выдвинутый вперед подбородок выдавали раздражение. Священник покраснел, плотно сжатые губы, глубокие вертикальные морщины между бровями, почему-то растрепанные волосы. Ловин выглядел крайне смущенным.

Вообще-то, мне, наверное, следовало быть ему благодарной. Ведь, казалось бы, он пытался блюсти мои интересы, защищал мою честь. Но в любом случае я считала Ромэра в этой ситуации правым. Ловин не должен был вмешиваться и уж тем более предлагать себя в качестве мужа.

— Конечно, — не поворачиваясь ко мне, ответил король. Он не сводил глаз со священника и, как я потом поняла, ждал его ответа на свой вопрос. Но ссору нужно было предотвращать. Не хватало только, чтобы Ромэр из-за меня терял друзей и соратников.

— Вот и хорошо, — нарочито бодро сказала я. — Пожалуйста, помоги мне слезть отсюда.

— Сейчас, — холодно отозвался Ромэр.

Он подошел ближе, подав мне руку и придержав за талию, помог спуститься на землю. Легко кивнул, словно мы были на балу, а он подал мне веер, и вернулся к Ловину. Вдвоем они отошли в сторону шагов на двадцать и разговаривали шепотом. Я решила не вмешиваться, рассудив, что мужчины сами разберутся. Так и вышло. Когда через несколько минут оба вернулись, Ромэр казался задумчивым, Ловин расстроенным, но, в целом, беседа прошла мирно. Я же старательно делала вид, что ссоры не заметила.

Пожелав друг другу удачи, мы расстались с Ловином. Он, как и собирался, отправился в Дильмар, а мы поехали в Челна.

Не знаю, что обсуждал Ромэр с духовником, но отношение короля осталось таким же, каким было весь прошлый день. Вежливость, некоторая холодность, отстраненность, истинно рыцарская предупредительность. Во всем. Мы изредка переговаривались, но в то же время мне четко и недвусмысленно дали понять, «вот она, черта, разделяющая мой мир и твой мир. Я не хочу, чтобы эти миры смешивались». Мы всё это уже проходили. Сугубо деловые отношения вынужденных партнеров…

Но если всё это уже было, то почему в тот момент эти отношения казались несправедливыми, неправильными? Почему тогда было так обидно и больно?

Моего настроения Ромэр не заметил. Или предпочел сделать вид, что не заметил. Тон общения изменился ближе к вечеру. Создалось ощущение, что к этому моменту Ромэр рассортировал все полученные сведения, принял необходимые решения и, наконец-то, мог позволить себе отдых. Разделяющая нас черта почти стерлась. Но я отчего-то слишком близко к сердцу приняла отчужденность арданга, а потому не спешила эту черту переходить.

Окончательно ситуацию исправила встреча с Кавдаром и Лирой. Конечно, они приняли нас радушно, а Ромэра ждали с нетерпением. Кажется, они даже мне обрадовались. Разговор за столом шел на ардангском. С моего разрешения, разумеется. Я же всё равно понимала каждое слово, но в этот раз, хоть и была по собственной воле исключена из разговора, чужой и ненужной себя не чувствовала.

Может, потому что Ромэр, рассказывая о нашем путешествии к гробнице, положил руку на мою? Это прикосновение успокаивало, говорило, все будет хорошо. Может, потому что Ромэр ни разу не упомянул древние знаки на камнях, даже когда Лира спросила, как мы нашли дорогу? Это создавало ощущение, мне доверена тайна, которую не доверяют даже родственникам. Может, из-за того, как Ромэр прочитал пророчество? Его мягкий низкий голос читал стих, будто каждым словом напоминая — наши судьбы сплетены. Но, думаю, сильней повлияло то, что король расшифровал не всё. Ровно столько, чтобы смысл был понятен, а наши личные отношения и воспоминания не стали достоянием общественности. Стало ясно, памятью о пережитом вместе Ромэр дорожил, оберегал ее. И мне это было так приятно, словами не выразить.

В конце рассказа Ромэр показал родственникам корону. В желтом свете лампы венец, который не достали из стеклянного ларца, мягко поблескивал старинным золотом.

Конечно, в тот вечер было много радости, воодушевления, поздравлений. Кавдар снова достал сливовую настойку и рюмки, сказав, что такие новости нужно отмечать. Но засиживаться не стали. Довольно быстро разошлись по комнатам. Когда, вымывшись, возвращалась в отведенную мне коморку, встретилась с Ромэром в коридоре. Арданг заглянул мне в лицо и с заботой и теплом, по которым успела соскучиться за полтора дня, спросил:

— Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше?

Глупо, конечно, но почувствовала себя цветком, обрадовавшимся солнцу. Стало легко и радостно, на губы скользнула улыбка.

— Да, спасибо.

— Я рад, — улыбнулся Ромэр. Ласково, словно обнял. Он посторонился, пропуская меня в узком коридоре. Надо же, и такому не слишком приятному дню судилось хорошее завершение.

Уже задремывая, услышала, как в соседнюю комнатушку зашел Ромэр. Кровать, как и в тот раз, скрипнула под его весом. Мысленно пожелав спокойной ночи «мужу», вдруг услышала шепот Ромэра:

— Спокойной ночи, Нэйла.

Не ответила. Показалось, что он, как и я, просто не мог не сказать это.

Следующий день прошел в пути. Было нежарко. Знакомый пейзаж, неторопливая Ромашка, мерный перестук копыт по пыльной дороге. Вчерашняя холодность между нами исчезла, словно ее и не было вовсе. Справа на облучке сидел открытый, родной Ромэр. И мне нравилось быть рядом с ним, слушать его голос. Нравилось, повернувшись, встречать теплый взгляд серо-голубых глаз, видеть мягкую улыбку. Хотелось, чтобы так было всегда.

Все стало так, как прежде. С утра мы даже занимались ардангским. «Супруг» хвалил меня, отмечал успехи. Рассказал еще немного о традициях.

— Знаешь, у дворян принято другое платье, — заметил Ромэр.

— Я догадалась, — заметив удивленно приподнявшуюся левую бровь собеседника, пояснила. — Это слишком практичное.

— Верно, — усмехнулся «муж». — Дворянское женское платье значительно красивей, у него другой крой. Да и платки даже замужним женщинам носить не обязательно, — есть множество других интересных украшений. Поэтому женщины скрывают волосы только в церкви и по желанию. Но если волосы такие красивые, как у тебя, конечно, желания скрывать их не возникает.

Удивительно, но я даже не сразу сообразила, что слова Ромэра можно было расценивать как комплимент. Они прозвучали лишь подтверждением непреложной истины. Кажется, говорить людям лестные слова Ромэр мог только случайно. Но зато искренне. И такие комплименты были дороже всех придворно-обязательных, что я выслушала за свою жизнь.

Обратный путь до села Вер, где мы собирались отдать Ромашку, спокойным не был. В двух деревнях нас останавливали «Вороны». По всему становилось понятно, что их разослали из Челна с четкими указаниями. Воины искали меня.

Оба небольших отряда вцеплялись в нас, как клещи. Задавали множество вопросов, допытывались, кто мы, куда и откуда едем. Фальшивые имена, подправленная легенда, красноречие и прекрасно сыгранное добродушие Ромэра выручили. Не знаю, что бы делала, не будь со мной арданга. Воины не сказали мне ничего дурного, но пугали уже тем, что пристально, изучая каждую черточку, разглядывали меня. Сердце колотилось, дрожь удавалось унять с большим трудом. Я жалась к обнимавшему меня ардангу, держалась непринужденно и вежливо. И молила небо о защите.

Если в первой деревне все прошло гладко, то во второй чуть не закончилось бедой, когда трое «Воронов», продержав нас более полутора часов, потребовали показать брачные медальоны. Нет, я понимаю, почему воины так поступили. Ведь по медальонам можно было выяснить очень многое, не только имя, выгравированное на обратной стороне. Но «Вороны» не могли не знать, что подобное требование — неслыханная наглость. Оскорбление. Если сдержанный Ромэр еще мог постараться ответить на это почти вежливо, то наблюдавшие за допросом мужчины из местных — нет. Они и так еле сдерживались.

Вообще, ужасное ощущение, вот так оказаться допрашиваемой преступницей, человеком, ни единому слову которого изначально не верят. Напряженность нагнеталась с каждым словом, с каждым жестом «Воронов». Вначале двое стариков сидели у колодца в тени и просто наблюдали за нашей беседой с пришлыми воинами. Потом, когда стало ясно, что разговор с нами затянется надолго, к колодцу подтянулись и крепкие мужчины помоложе. Видимого оружия не было, но я сомневалась в том, что арданги пришли только посмотреть. Из любопытства. Чувствовала, местные готовы вмешаться, если придется. А после требования «Воронов» предъявить медальоны, арданги решили, что вмешаться надо…

Шестеро местных, трое «Воронов», с трудом сдерживающий злость Ромэр, вынужденный в этой ситуации еще и успокаивать обе стороны! Потому что казалось, достаточно одного неосторожного слова — и вспыхнет огонь. Но я была ардангам очень благодарна. Если бы не их вмешательство, нам пришлось бы туго. Ведь брачных медальонов у нас не было и в помине. Почувствовав за нами поддержку местных, солдаты стушевались и поменяли тон. В результате «Вороны» почти извинились перед нами, а местные, поддавшись мягкому, но настойчивому давлению Ромэра, разрешили им «пойти на попятную», как сказал потом «муж».

— Не думал, что они дойдут до такого, — пробормотал Ромэр, когда мы уже далеко отъехали от деревни. — С медальонами они палку перегнули. Но их тоже можно понять. Ты Стратегу очень нужна…

Я не ответила. Что ж тут скажешь? Сама прекрасно понимала, что в данной ситуации меня спасли статус замужней женщины и неожиданная помощь ардангов. Никогда бы не подумала, что незнакомые люди будут готовы открыто пойти против «Воронов», защищая честь неизвестной женщины. Их не волновало, что, в конечном итоге, они спасают шаролезку от шаролезцев. Для них я была «своя», принадлежала к ардангскому народу. Я ведь вышла замуж за арданга… А честь ардангской женщины свята…

Честь… Именно о ней говорил вчера Ловин. Откровенно говоря, я не слишком переживала о своей репутации. С одной стороны, портить дальше было уже просто некуда. С другой стороны, считала, что моя безнадежно погубленная репутация мало кого должна интересовать. Но вчерашняя ссора Ловина и Ромэра показала, что ошибалась. Не учла, что стала частью легенды, что стала ангелом. А ангел обязан иметь безупречную, идеальную репутацию. Ведь любому будет интересна дальнейшая судьба девушки, спасительницы короля…

В таком свете упреки и вмешательство служителя в наши отношения были не только оправданными, но и правильными. Его слова были проявлением порядочности. Я постаралась подавить поднявшееся раздражение и рассмотреть сложившуюся ситуацию объективно. Вчера, поддавшись эмоциям, я не могла мыслить критически. Честно говоря, услышав слова о необходимости замужества и предложение священника, разозлилась ужасно. Чуть не сказала мужчинам, что думаю о теме их беседы. В последний момент прикусила язык и не выдала свое знание ардангского. Теперь же выпала возможность осмыслить услышанное, и получившиеся выводы меня не радовали.

С какой стороны я к вопросу ни подходила, а прав оказывался Ловин. И Ромэр это, несомненно, понимал. Думаю, потому так раздражался, стоило священнику затронуть неприятную тему. Путешествие с незнакомым мужчиной и то, что мы выдавали себя за супругов, — несмываемые пятна на его и моей репутации. И, если судить объективно, а не доверять эмоциям, священник был прав, настаивая на том, чтобы Ромэр не усугублял положение, ограничивал контакты со мной. Хотя, это требование было бестолковым. В любом случае я уже была опорочена, так что никаким ограничением спасти положение было невозможно. Вообще-то, благородный рыцарь Ромэр обязан был на мне жениться. Но короли не женятся на простолюдинках. А скомпрометированная девушка — проблема.

Проблемы можно решать по-разному. Убить, выдать замуж, сослать в монастырь, выслать из страны. Монастырей в Арданге нет, как оказалось. А жаль, для ангела самое подходящее место. Выслать из страны — не выход. Этим разговоры не остановить. Убивать ангела… Это даже несколько неэтично. А вот выдать замуж можно. И, нужно отдать Ловину должное, он подчеркнул, что к замужеству меня принуждать нельзя. Да и женихов предложил подбирать не из подзаборных пьяниц, лишь бы быстрей избавиться от проблемы. Конечно, я не собиралась выходить замуж в Арданге, у меня была совершенно другая цель. Но, если рассматривать ситуацию умозрительно и мыслить объективно, зря Ромэр язвил из-за последнего предложения Ловина. Для простолюдинки, которой я, к счастью, не являлась, оно было более чем щедрым и благородным. А потом, устроив мою судьбу и скрыв скорым браком пятнающий короля Ромэра позор, можно подправить легенду. Почему бы бардам не петь о прекрасной девушке-ангеле, о скромном священнике и их любви с первого взгляда? Даже красиво…

То, что возникновение предсказуемой закономерной ситуации так злило, лишь еще раз подчеркивало мою недальновидность. Когда планировала побег, наивно представляла, что в Пелиоке Ромэр доставит меня в порт, посадит на корабль, и наши пути разойдутся. Позже такая же наивная картинка лишь потеряла название портового города, но осталась, в принципе, неизменной. Я как-то предположить не могла, что попаду в ловушку морали и понятий о чести. Судя по вчерашней задумчивости Ромэра, он тоже не находил выхода.

— Не бойся, мы будем тебя хорошо прятать, — шепнул арданг, сжав в своей ладони мою. Я так задумалась, что почти забыла, где нахожусь и о чем раньше говорила с Ромэром. — Им будет очень непросто тебя найти.

Подумала, что повстанцы, собираясь в определенных домах, привлекут внимание стражи. А «Вороны» могут дома и обыскать.

— Я в опасности, пока остаюсь в Арданге. Ты и сам это знаешь.

— Знаю, — кивнул Ромэр. — Но я рассчитываю на дядю. Он выполнит мою просьбу и найдет достойных людей, с которыми ты сможешь уехать.

— Надеюсь, все это решится быстро.

Ромэр кивнул и, выдержав небольшую паузу, продолжил:

— Не знаю, когда нам еще выпадет возможность поговорить без посторонних… Ты не можешь вечно бегать от Стратега. Не можешь вечно скрываться и жить чужой жизнью. Твоя жизнь другая. Ведь ты — принцесса Шаролеза.

Он говорил твердо, спокойно. Но я хорошо изучила своего спутника и по некоторым признакам определила, что он нервничает. Сама же, еще не успев отмахнуться от мыслей о навязанном браке, почему-то решила, что и Ромэр думает в том же направлении. Даже почти ожидала, что король Арданга упомянет мою опороченную честь и предложит принцессе Шаролеза политический брак ради сохранения моей репутации и облегчения задачи повстанцев. Но я не очень верила в собственное предположение. Я ведь знала Ромэра.

— Сегодня это предложение покажется преждевременным, но я хочу, чтобы ты уже сейчас подумала на эту тему, — сказал Ромэр, невольно подтверждая мою догадку и заставляя насторожиться. — У этого решения много оснований. И в некоторой степени оно вынужденное. Как для тебя, так и для меня.

О, Боже! Да не тяни, скажи, наконец!

— Я считаю, что ты должна стать регентом при Брэме.

На меня такой волной накатило облегчение, что я с трудом подавила нервный смех.

— Мы оба понимаем, что у тебя, если выразишь такое желание, должна быть поддержка, — не замечая моей реакции на свои слова, продолжил Ромэр. — Стратег опасен для тебя, для молодого короля и для Арданга. Поэтому я приложу все усилия, чтобы Арданг стал для тебя необходимой опорой. Понимаю, что пока у тебя не было времени и возможности проанализировать поведение шаролезской знати, но прошу. Подумай, кто из дворян мог бы выступить против Стратега. А я найду способы, как с ними связаться.

— Смотрю, определенный план действий ты уже выработал, — улыбнулась я.

— Так и есть, — кивнул Ромэр. — Ты уедешь из Арданга с надежными людьми. Но, надеюсь, ненадолго. Месяца на полтора, может, два. Ты извини, можешь, считать меня суеверным, но не хочу освещать подробности.

— И не нужно, — качнув головой, ответила я. — Ты ведь тоже о моем плане ничего не знал.

— И в Шаролезе есть такое суеверие? — казалось, Ромэр обрадовался уходу от серьезной и в эти дни еще очень шаткой темы.

— Нет, я, признаться, просто боялась тогда заговаривать о планах.

— Понятно, — улыбнулся Ромэр.

Думала, на этом разговор и закончится, но, оказалось, арданг подбирал слова.

— В ближайшие недели ты поживешь у Варлина. Его дом приспособлен лучше для приема гостей. Так будет удобней. Я…, - во взгляде Ромэра мелькнула ласка и почему-то обреченность. — Я постараюсь навещать тебя так часто, как только смогу.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я. Вдруг подумалось, что Ромэр, как и я, жалел о скором расставании.

25

Смеркалось. Из-за «Воронов» мы потеряли много времени, а потому до подворья, где должны были оставить Ромашку и телегу, добрались лишь поздно вечером. Нам обрадовались, хозяева попытались уговорить нас остаться на ужин. Мы, разумеется, отказались, взяв только шедай.

— Стража кого-то ищет, — предупредил старик. — В городе особо лютуют, к нам в село дважды заходили. Люди говорят, «Вороны» ищут какую-то девушку украденную. Самих стражников спрашивал, они не ответили. Грозятся только. Мол, если мы что знаем, но не говорим, а утаивание потом выплывет, то дома пожгут. Люди говорят, Стратег лично тому награду даст, кто девушку в Ольфенбах привезет.

— А что за девушка? Как хоть выглядит?

— «Вороны» разве ж скажут? Но ходят слухи, что красива словно ангел, хоть и шаролезка.

Услышав такое определение, ужасно смутилась и порадовалась тому, что с хозяином разговаривали в сумерках. Была слабая надежда, что меня он не разглядел.

До подземного хода добрались чудом. Без Ромэра я бы ход не нашла. Повезло, что арданг значительно лучше меня ориентировался на местности, даже в темноте. О колючие ветки я, правда, сильно оцарапалась в потемках, но это были мелочи. Неприятней было, что масло в светильнике закончилось на полдороге, поэтому до заветного подвала мы добрались в кромешной тьме. Ход был сделан аккуратно, но все равно идти следовало осторожно. В темноте помехой стало все. И неровность пола, и балки, поддерживающие земляной свод, и изредка подворачивающиеся под ноги корни. Мы ступали осторожно, даже крадучись. Это и спасло. Голоса мы услышали издалека.

В подвале разговаривали еще мирно, но уже на повышенных тонах. Хотя, в полной мере прочувствовав, как ведут себя некоторые стражники, я не исключала того, что разговор они начали агрессивно. Но Варлин держался вежливо и спокойно. Какой-то «Ворон» грозился, что он всех выведет на чистую воду, что не потерпит беспорядков в городе, что знает, кто будоражит народ. Да, звучало грозно и серьезно. Но ничего определенного стражник не сказал. Из чего я сделала закономерный вывод, — все угрозы были пустыми. Познакомившись с Клодом и Варлином, понимала, что эти люди вели себя тихо и уже много лет не привлекали внимания стражников. Чем в таком случае был вызван визит, я не догадывалась.

Мы с Ромэром долго, не меньше часа просидели в ходе под шкафом. «Вороны» давно ушли, но Ромэр опасался, что они решат оставить здесь дежурного. Поэтому мы ждали. Временами я задремывала, что в такой поздний час и после трудного дня было неудивительно. Наконец, все шорохи стихли. Арданг встал, чем-то пошуршал в темноте над моей головой. Где-то высоко раздался такой звук, словно ложка ударила по чашке.

Оказалось, что Варлин ходил очень тихо. Я даже испугалась, когда заскрипел по полу отодвигаемый шкаф. Родственник Ромэра был рад нас видеть и, не дожидаясь пока мы выберемся из хода, бросился обнимать арданга.

— Хвала небесам! Мы ждали вас еще вчера! — выпалил он, когда поклоном поприветствовал меня. — К нам «Вороны» залетали.

— Мы слышали, — ответил Ромэр. — Я все расскажу позже. Но сейчас нам нужно попасть к оларди. Стражники точно не дежурят снаружи?

— Совершенно, — уверенно ответил Варлин, провожая нас в коридор. — У них это обычная тактика запугивания. Заходят в случайный дом, начинают угрожать, пытаются провести обыск. Раньше еще требовали, чтобы их на второй этаж пустили, но с годами поутихли.

В коридоре было светло, по лестнице к нам спускалась Ирла.

— Слава Богу, вы вернулись, — она, как и в тот раз подошла к Ромэру и, взяв его лицо в ладони, поцеловала в щеки. Тогда меня удивлял этот жест, но узнав больше о традициях ардангов, поняла его значение. Это было выражение нежной сестринской любви. Ирла обняла и меня. — Мы очень переживали. Останетесь ужинать?

— Нет, спасибо, — поблагодарил «муж». — Нам нужно к оларди.

— Понимаю, — вздохнула женщина, снимая с полочки шкатулку с шедай.

Ромэр поблагодарил и взял две лепешечки:

— Спасибо, извините, что мы так поздно, — подав мне руку, попрощался с родственниками арданг.

— Небо, он еще и извиняется, — усмехнулся Варлин, отпирая дверь. — Главное, будьте осторожны. Передайте оларди, я зайду вечерком.

Если без малого неделю назад в городе было тихо, то теперь по дороге к дому Клода мы встретили четырех «Воронов». Как и предупреждал Варлин, стражники усилили ночные патрули в надежде поймать «некую шаролезку». Судя по тону и недвусмысленному взгляду мужчины, он прекрасно понимал, что ищут именно меня. Но нужно отдать ему должное, он не посчитал себя вправе задавать Ромэру вопросы. Мысль о том, что Варлин в присутствии арданга мог спросить меня, в голову даже не пришла.

Услышав короткий рассказ об активности «Воронов» в городе, вспомнила, что Ромэр собирался устроить меня в доме Варлина на некоторое время. А, учитывая новые сведения, выходить на улицу мне не хотелось. Словно прочитав мои мысли, арданг сильней сжал мою ладонь и сказал: «Нам нужно к оларди».

Мы шли медленно, прятались от света редких фонарей, прижимаясь к самым домам. Дважды Ромэр заталкивал меня в ниши чужих дверей, прикрывал собой. А мимо проходили какие-то люди. Я стояла, прижавшись к ардангу в вынужденном полуобъятии, слушала гулкие удары сердца и молила Секелая о защите.

Когда отошли дальше от центра города, стражников стало меньше. Но в свете звезд улицы казались враждебными. С замиранием сердца ждала, что из тени вот-вот выступит стражник. Но, к счастью, обошлось. До дома Клода мы добрались незамеченными. На первом этаже было темно, из окна спальни сквозь плотно задернутые шторы просачивался свет. Скрипнула калитка. Я ожидала, что в окне мелькнет тень, но не удивилась, ее не заметив. Арданг, все также не выпуская мою руку, закрыл калитку и, поднявшись на крыльцо, постучал в дверь. Тук-тук. Тук-тук. Клод распахнул дверь, в коридоре было темно, в руках адар держал незажженный светильник.

— Заходите, заходите, — поторопил Клод.

Мы скользнули в дом. Дверь за нами закрылась.

Держа в руке свечу, к нам спускалась с хозяйского этажа Летта, на ходу поправляя платок.

— Вернулись! — она передала свечу мужу, по очереди обняла Ромэра и меня. — Мы изволновались.

— Понимаю, — виновато ответил арданг. — Так вышло.

Мы устроились в гостиной за столом. Летта и Клод в считанные минуты приготовили нам нехитрый ужин, попутно делясь новостями последней недели.

Оказалось, что через несколько часов после нашего отъезда стражники получили приказ из Аквиля и зашевелились. Днем и вечером проверили все таверны и постоялые дворы, зашли к людям, сдававшим комнаты, провели обыски, но зеленоглазую шаролезку с утонченными, аристократическими чертами не нашли. А по городу пополз слух об огромной награде, обещанной Стратегом лично, за сведения о похищенной девушке.

На следующее утро «Вороны» пришли на рыночную площадь, устроили там большой переполох. Но искали не только девушку, но и молодого человека, смутно напоминавшего Ромэра. Отсутствие у стражников сведений о внешности «похитителя» меня не удивило.

Въехать в город и покинуть его стало затруднительно как мужчинам, так и женщинам. Но темноволосых женщин в Арданге мало, а тех, чьи черты можно назвать утонченными — еще меньше. А вот светловолосых мужчин в Арданге девять из десяти, поэтому единственной особой приметой Ромэра стало клеймо. Но Клод тут же успокоил, сказав, что это не проблема. Заставить вызвавшего подозрения мужчину расстегнуть куртку и рубашку «Вороны» даже не пытались. Опасались закономерного негодования не только самого мужчины, но и невольных свидетелей. К концу недели стражники поутихли в городах, но взялись за деревни.

— Мы заметили, — хмуро кивнул Ромэр. — Нас дважды останавливали по дороге. А когда дошли до Варлина, обнаружили, что у него гости. Стража заглянула.

— Да, они это делают время от времени. Пытаются показать, что они здесь хоть какой-то вес имеют, — хмыкнула Летта. — Потому что их «обыски» просто смеху подобны.

— Они не заходят на верхний этаж? — недоверчиво уточнил Ромэр.

— Вот именно, — веско сказал Клод. — Мы еще четыре года назад написали маркизу Леску, объяснили, что нарушение святости жилища недопустимо. Он запретил стражникам на подвластных ему землях заходить на верхний этаж без соответствующих документов, которые выдает суд. Подчиняясь требованию того же маркиза, суд выписывает такие бумаги с неохотой. Вообще, судя по всему, маркиз Леску — неплохой человек.

Озвучив этот вердикт, Клод посмотрел на меня, словно ожидал подтверждения своих слов. Но я молчала, будто не знала маркиза лично и не могла оценивать качества этого достойного человека. Уголок рта князя приподнялся в усмешке, в глазах мелькнула хитреца, но тон Клода, обратившегося к Ромэру, не изменился, остался таким же спокойным. Я так и не поняла, догадался оларди или нет, с кем в моем лице имеет дело. Ведь он вполне мог считать, что внебрачная дочь графа, проведшая во дворце последние годы, была наслышана о маркизе Леску.

Из дальнейшего рассказа Клода следовало, что «Вороны» не только получили приказ из Аквиля, но и считали, что «похищенную шаролезку» следует искать именно там, а шум в других городах результата не даст. Клоду передали, как освещал приказ из Аквиля начальник стражи. У командира было точное описание моей внешности. Даже небольшой шрам над левой бровью, след одной из игр с Брэмом, не забыли. Описание было настолько точным, что Клод, внимательно рассматривающий меня, даже высказал предположение, что страже предоставили рисунок. Но из пересказа слов начальника стражи следовало: Стратег был уверен, совершенно уверен в том, что мое исчезновение связано с Аквилем. По какой причине у него возникла такая стойкая уверенность, непонятно.

— Почему Стратег заинтересован в поисках лично, мне не совсем ясно, — медленно, словно размышляя, сказал Клод. Оларди смотрел на меня. Я чувствовала это, но из-за усталости была не в том состоянии, чтобы выдержать поединок взглядов, а потому рассматривала лежащие на столе руки Летты.

— Мы подумаем об этом завтра, — голос Ромэра прозвучал твердо и настойчиво. Арданг одной фразой завершил эту часть беседы, не допуская возможности снова вернуться к неприятной теме. — Думаю, вам тоже интересно, как прошла наша неделя.

«Муж» не стал томить родственников долгим вступлением. Лишь укорил дядю за то, что тот не упомянул Кавдара и Ловина, и заговорил о пророчестве и гробнице. И опять в рассказе Ромэр сберег для себя и деревья над тайным ходом, и слова на Озере шепотов. Я уже слышала, как арданг рассказывает Ловину и Кавдару с Лирой о нашем путешествии. На сей раз расшифровка пророчества Витиора была полней, рассказ дольше. Но Ромэр говорил только о том, что родственникам нужно было знать. Ни слова больше. В конце рассказа вернувшийся в родную страну король Арданга достал из сумки стеклянный ларец с короной и поставил его на центр стола.

— Я тогда не понимал, почему ты не взял корону в первый раз, — внимательно рассматривая венец, сказал Клод. — Но ты был прав. Как ни горько прозвучит, тогда ты не имел на нее права.

— Я чувствовал это, потому и не осмелился взять. Зато теперь, благодаря помощи Нэйлы, знаю, что в пророчестве монаха говорилось именно обо мне.

За время разговора нагрелась вода для мытья. Ромэр признался, что мы ужасно устали, но это не уберегло его от очередной ночной беседы. Судя по тому, как Клод и Летта пожелали нам с Ромэром спокойной ночи, предполагалось, что об этой беседе я и догадываться не буду. Выкупавшись, зашла в выделенную мне комнатушку, отделенную от гостиной занавеской.

Несмотря на усталость, заснуть не могла. Пока рассеянно слушала Ромэра, вспоминала рассказ Клода, думала об обещанной за меня награде. Не в этом ли была причина настойчивости Ромэра, не пожелавшего оставить меня в доме Варлина? Ведь родственник мог и не посмотреть на то, что девушка, за которую обещано двести золотых, — ангел короля.

Двести золотых — огромная, невообразимая сумма для Арданга — могли переубедить людей, решивших скрывать шаролезку. В то, что такой человек, как Варлин, способен выдать меня страже, я не верила. Слишком много для него и его жены значил Ромэр. Слишком ценной была для них моя помощь Ардангу. Но что-то подсказывало, сам король не до конца был уверен в преданности Варлина. Поэтому пошел на риск и отвел меня этой ночью к Клоду.

Хотя нет, Ромэр понимал, что сейчас я в безопасности только рядом с ним. Он не к Клоду меня отвел. Он не отпустил меня от себя. Но я прекрасно осознавала, что Ромэр не сможет быть рядом со мной все время, у него много других дел.

Если бы не была такой уставшей, наверное, безумно злилась бы на себя. Мышеловка… Ловушка, в которую собственными руками себя загнала…

Я лежала в темноте, слушала, как за стеной плещется под комнатным дождем Ромэр. Он еще не вернулся, а по лестнице тихо крадучись спустились Клод и Летта. Если бы не тени на занавеси, я бы испугалась, услышав их шепот так неожиданно близко. Ромэр, кажется, тоже не рассчитывал увидеть родственников в гостиной, потому что остановился у входа. Потом подошел к занавеси и прислушался, пытаясь определить, уснула я или нет. Замерла, старалась дышать глубоко и ровно, глядя на четко очерченную тень арданга. Кажется, он решил, что я сплю.

Не предполагала, что за столь короткий срок Клод сумеет узнать так много. С одной стороны это радовало, ведь без информации планировать действия было невозможно. А с другой стороны, сам факт наличия такого количества вполне достоверных сведений настораживал. Не могла не задавать себе вопрос: «Кто те люди в Арданге, что так хорошо осведомлены о положении дел в Ольфенбахе и не считают зазорным делиться знаниями с Клодом?».

Ромэр тихо сел на диван, снова встал, передвинул лампу на столе. Видимо, так, чтобы свет не бил ардангу в глаза. На занавеске, отделявшей мою комнатушку от гостиной, появились тени всех троих людей.

— Мы посоветовались и решили, что пока не поговорим с тобой, поведение менять не будем, — шепотом начал Клод.

Ромэр промолчал. Как наяву увидела арданга: скрещенные на груди руки, ничего не выражающее непроницаемое лицо, лишь внимательный взгляд серо-голубых глаз и вопросительно изогнутая левая бровь выдают сдержанный интерес.

— Ты знаешь, кто она?

Ромэр все так же молчал. Видимо, ожидавший вопросов или хотя бы проявлений любопытства, Клод был сбит с толку, потому что продолжил немного нерешительно.

— Я сверил все, сопоставил факты… Я более чем уверен, что она — шаролезская принцесса. Это единственное объяснение странностям рассказанной нам легенды. Вообще-то, байка, которую нам рассказали, правдива только в одном. Брак со стариком, — шептал Клод. — Не знаю, говорила ли она тебе, но Нэйла согласилась на брак с муожским князем.

Ромэр промолчал и в этот раз, даже не шевельнулся. Тон оларди изменился, стал жестче, напористей. Понимаю, молчать арданг умеет, как никто другой. И временами это может сильно раздражать.

— Я посчитал. Исчезновение принцессы совпадает с днем вашего побега. Только принцесса могла иметь доступ к королевской печати, — кажется, перечисляя факты в поддержку своего мнения, Клод загибал пальцы. — Только принцесса могла просмотреть архивы и правильно составить вольную. Мало всего, так принцесса идеально подходит под описание якобы похищенной девушки. Тогда понятно, почему Стратег лично заинтересован в ее возвращении. Ниар, сомнений нет, она — принцесса Нэйла.

— Твои выводы верны. Это правда, — холодно подтвердил Ромэр.

— Так ты знал? — выпалила Летта в голос.

— Да, — шепотом сказал король. — С первого дня на свободе. Я прошу, нет, требую. Об этом больше никто не должен знать!

— Это не скрыть, — возразил Клод. — Уверен, что и Варлин, как и я, сопоставил факты. Но он, разумеется, никому не скажет. Мы же не хотим навредить себе. Описание, произнесенное стражниками на базарной площади, очень полное. По такому можно и в Шаролезе найти шаролезку, не то что в Арданге, где чужачка бросается в глаза.

— Она должна быть в безопасности, — отрезал Ромэр.

— Это возможно лишь пока ее никто не видит, — хмыкнул Клод. — А ей нужно будет выйти из дома, если она хочет попасть в Верей. Хотя, думаю, недели через две «Воронам» станет не до девушки.

— Тоже верно, — согласился арданг.

— Ромэр, отпускать ее в Верей просто глупо, — подчеркивая каждое слово, сказал Клод.

— Это не обсуждается, — в голосе Ромэра прозвучала угроза.

— Отчего же? — князь не собирался отступать. — Ты не можешь не видеть выгод!

Но тут вмешалась Летта, прерывая явно заготовленную речь мужа.

— Не надо, — ее голос прозвучал неожиданно твердо.

И Клод осекся на полуслове. Я уже не первый раз замечала, что Летта часто перехватывает инициативу, когда в беседе затрагиваются неприятные темы, а оларди в таких случаях не противоречит жене. Но причину, по которой женщина теперь оборвала мужа, я не понимала. Ведь Клод был прав. Меня можно великолепно использовать на благо Арданга. Принцесса — удобная заложница, за которую требуют денег и подписания выгодных Ардангу договоров. Но в таком случае нет гарантии того, что Стратег после моего возвращения в Ольфенбах будет соблюдать подписанные условия. Поэтому принцессу лучше всего вначале использовать как заложницу, а потом выдать замуж за короля, и так скомпрометировавшего девушку. Прекрасная партия! Главное, что ни мнение короля, ни мнение принцессы учитывать и не нужно. Достаточно просто поставить перед фактом и сказать: «Так будет лучше. Для всех».

Меня бесила собственная наивность. Раздражало понимание того, что не очутилась бы в этом бесправном положении, если бы отказала Ромэру в просьбе навестить дядю. Бессилие и совершенная невозможность на что-либо влиять злили. Я была уверена, что Ромэр, значительно лучше меня разбирающийся в политических играх, просчитал и предвидел эти варианты. Возможно, короля раздражал такой поворот, а Летта заметила? Судя по тону Ромэра, я не ошиблась в предположении.

— Нэйла хочет уехать в Верей, — твердо и жестко сказал арданг. — Я сделаю всё, чтобы исполнить ее желание и обеспечить при этом ее безопасность.

Я мысленно поблагодарила Ромэра за защиту моих интересов. Но, если говорить откровенно, тогда усомнилась. Не в нем, конечно. В том, что арданг сможет противиться давлению Клода и славных до конца. Ведь принудительный брак со мной, как ни горько это было осознавать, решал многие проблемы мятежной провинции. Ромэр мог бы говорить, что не желает брака, не хочет неволить меня, что решение короля — закон. Но на одной чаше весов во многих спорах лежали бы моя свобода и два желания. Мое и его. А на другой чаше — множество жизней, которые можно сохранить браком короля Арданга и принцессы Шаролеза. И я сомневалась, что давлению таких аргументов Ромэр сможет долго противостоять. Уже сейчас Клод не собирался сдаваться:

— Это неразумно.

— А я не хочу, чтобы кто-либо оценивал разумность этого решения, — ответил король. Он говорил тихо и медленно, подчеркивая каждое слово. И казалось, воздух дрожит от напряжения. — Потому что другого решения по этому вопросу не будет. Она — свободный человек и вольна поступать так, как считает нужным. Если она решит навсегда уехать в Верей, то так и будет. Если решит остаться, то так и будет. Захочет вернуться в Шаролез и жить там, — так и будет.

Ромэр был непреклонен, и в этот раз Клод не решился перечить.

— Да, мой канунг, — тихо ответил князь. А по тени я видела, как он склонил голову перед племянником, которого назвал королем.

На этом тема Ольфенбаха, однако, не закончилась. Новости, рассказанные Клодом, ошеломили меня. Я очень жалела, что не могла сама задавать вопросы оларди, а сведения князя были поразительными и казались достоверными. Ромэр еще раньше говорил, что авторитет отчима подорван последними событиями в столице. Арданг был совершенно прав.

Заключение предварительного договора с Муожем далеко не всем нравилось именно из-за малых выгод, которые получал Шаролез в обмен на принцессу и обещанную княжеству военную помощь. Покушение на меня разочаровало знатные семейства еще больше. Заговорщиков, желавших моей смерти, разоблачили через несколько дней после нашего побега. Среди полудюжины имен Клод упомянул и графиню Рувийскую, развлекавшую меня рассказами о любовных подвигах князя Муожского. Признаться, я не была удивлена.

Слушая Клода, узнала, что многие благородные семейства рассчитывали на мой брак с наследником Верейской династии. Эти мысли я могла понять и даже, рассматривая эту кандидатуру с точки зрения государственного деятеля, одобрить. Принц Верея был всего на пять лет старше меня, да и внутриполитическая обстановка в его стране благоприятствовала развитию спокойных длительных отношений между нашими государствами. Такой брак был бы Шаролезу чрезвычайно выгоден. Союз с Вереем давал бы Короне возможность влиять на богатого соседа и расширить торговые связи за счет государственного союза. В то время как союз с Муожем означал для Короны лишь неминуемую относительно скорую смерть принцессы и следующие за ней экономические потери.

Стратег это осознавал. Но за год траура договориться с Вереем не сумел. Соседи, понимавшие возможные выгоды Шаролеза, требовали за принцессой большое приданое. Давать его Стратег не собирался. Потому и согласился на Муож. Отчим намеренно тянул со свадьбой, еще до моего исчезновения передвинул бракосочетание на два месяца. Пока я готовилась к побегу, Дор-Марвэн активно участвовал в заговоре против князя Бойна, продвигая нужную отчиму кандидатуру, бастарда Волара. Заговор имел успех. Если верить информаторам Клода, коронация Волара должна была состояться через неделю. Решение о подписании брачного и государственного договоров, несмотря на смену правителя, оставалось в силе.

Конечно, такой поворот был выгоден Стратегу и, возможно, Шаролезу. Муож получал слабого, но устраивающего большую часть дворянства князя, принцессу из сильного государства, соблюдающую интересы Ольфенбаха, и военную помощь. А через пару лет Шаролез мог увеличить военное присутствие, оказывая эту «помощь», и сделать Муож своей провинцией. Разумеется, с согласия правящей четы. Продуманная партия, видимые перспективы. Вот только цена этой игры меня не устраивала, ведь Стратег сознательно рисковал моей жизнью.

Побег не только серьезно подорвал авторитет, но и испортил Дор-Марвэну игру. Скрыть мое исчезновение Стратег мог бы попытаться, если бы находился в это время в Ольфенбахе. А так спешно вернулся из окрестностей Пелиока к взломанной комнате, переполошенной знати и растерянной страже. Мысль о том, что принцесса могла сбежать сама, ничью голову, разумеется, не посещала. Похитителями объявили муожцев. Тем более к моменту возвращения Стратега в Ольфенбах заговор с отравлением был уже раскрыт. Дальше стража бросилась по несуществующему «муожскому следу» и, конечно же, результатов не добилась. В то же время по всей стране разлетелись сведения о похищенной девушке. Без указания имени и даже намека на происхождение. Зато с точным описанием.

На десятый или одиннадцатый день после нашего побега злой, как все демоны преисподней, Стратег вместе с колдуном вернулись в Ольфенбах. Информатор Клода утверждал, что после того, как эти двое сами побывали в моих комнатах, на отчима было страшно смотреть. Осведомитель сказал: «Стратег был так же плох, как в день смерти королевы». Отчим заперся у себя вместе с Нурканни до следующего дня, до заседания Совета. До начала собрания заметно поседевший регент несколько раз, словно разговаривая сам с собой, повторил: «Его нужно найти. Во что бы то ни стало!». Когда Стратега попробовали поправить, мол, «ее», принцессу, Дор-Марвэн резко ответил: «Нет! Именно его! Он угроза всему!».

К сожалению, это были самые свежие новости из Ольфенбаха, которые были известны Клоду. Что происходило в последние недели в столице, оларди еще собирался выяснить из другого источника. Но я понимала, что до Клода сведения придут с задержкой.

— Откуда эта информация? — спросил Ромэр. Закономерный и очень интересный вопрос. О таких делах на базарных площадях не судачили. Сведения передал кто-то приближенный ко двору… Кто?

— Слуги всегда знают и замечают больше, чем принято считать, — усмехнулся Клод.

— Верно, — согласился король. — И кто из слуг-шаролезцев готов помогать нам и почему?

— А сильные мира сего не обращают внимания на семейную жизнь прислуги. У дворецкого, что уже больше двадцати лет служит во дворце, жена из Арданга, — пояснил князь. — Его сын приехал позавчера. Родственников навестить. Приятный парень, наблюдательный.

— Понятно. Все, что сейчас знаем о делах Ольфенбаха, расскажем завтра Нэйле. Ей нужно знать.

— Хорошо, — легко согласился Клод и заговорил о гарнизонах в основных городах Арданга, о резервных войсках и силах повстанцев.

Эта тема меня не слишком волновала, поэтому я не прислушивалась. Думала о Брэме, об Ольфенбахе. Хотелось бы узнать, как брат воспринял новости, не поменялось ли его отношение к Стратегу. Брат никогда не был дураком и умел самостоятельно анализировать ситуацию. Но Брэм доверял отчиму и его суждениям. Мне открыл глаза на некоторые события Ромэр. Оставалось надеяться, что и брату повезет с советчиком.

Насколько я знала, Брэм чуть пренебрежительно относился к маркизу Леску, подражая отчиму. Я надеялась, что порядочный и даже мудрый маркиз нашел в эти дни подход к брату. Это было бы замечательно. Ведь о возможности стать регентом я теперь думала всерьез. И маркиз представлялся мне одним из наиболее вероятных союзников. Чем больше размышляла о регентстве и семьях, которые могли бы поддержать меня в борьбе против отчима, тем больше сторонников находила. Герцог Ронт, один из богатейших людей государства, не одобрял союз с Муожем и не стеснялся об этом открыто говорить. Граф Керн и прежде очень часто критиковал Стратега, всегда небезосновательно. Мне же грубоватый и лишенный столичного лоска военный симпатизировал. Вспоминая этого рослого мужчину, всегда уточняла про себя, что граф пользуется уважением в среде старших офицеров. Баронессу Лирон, приобретшую благодаря приютским делам влияние в кругу отставных и несостоявшихся фрейлин, тоже нельзя было сбрасывать со счетов.

Я ни минуты не жалела о том, что сбежала. Конечно, многие варианты решения проблемы с замужеством, я не только не просчитала, но даже не увидела. Но себя за это укорять не могла. Была уверена, что любые попытки начать действовать против Стратега закончились бы для меня колдовством Нурканни.

От невеселых мыслей отвлек Клод. Он встал, случайно зацепил стул, тут же принялся шепотом просить прощения за поднятый шум. Потом оларди ушел, а Летта осталась рядом с Ромэром. Они молчали, а в совершенной тишине дома я слышала, как поскрипывают ступени под ногами Клода. Женщина заговорила, когда оларди поднялся в спальню.

— Ниар, — я даже не удивилась ласковому семейному обращению, к которому Летта прибегала редко. Значит, женщина хотела сказать что-то важное. — Твой дядя… он мыслит практично. Как человек государственный, как политик. Он не хотел оскорбить твои чувства или обидеть.

— Понимаю, — тихо ответил Ромэр, складывая руки на груди. Конечно же, этот жест не остался незамеченным Леттой. Но отступать тетя не собиралась.

— Я не говорю, что он прав, но не обсуждать открывшиеся возможности нельзя.

— Возможностей нет. Обсуждать нечего, — холодно ответил Ромэр.

— Не упрямься, — мягко попросила Летта. — Поговори со мной не как король с подданной, а как племянник с тетей.

Ромэр вздохнул:

— Прости, адали. Ты помнишь, я и раньше не был склонен откровенничать, а уж теперь…

— Понимаю, — женщина потянулась и погладила арданга по плечу. — Но если ты ничего не объясняешь, то понять тебя трудно. Ты не делишься тем миром, что хранишь в себе. Ты же чем-то руководствуешься, принимая то или иное решение…

— Конечно, — Ромэр снова вздохнул. — Конечно. Но даже разговаривать подолгу, не только обсуждать решения я давно отвык. Учусь заново…

Летта пересела к племяннику на диван и, наверное, обняла Ромэра.

— Я объясню это твоему дяде. Ты же знаешь, он обижается, если его ставить перед фактом. Ему нужно понимать причины.

— Знаю. Я попрошу у него прощения за резкость завтра, — пообещал арданг.

— Вот и хорошо… Скажи, какого отношения ты хочешь к ней?

— А какого она заслуживает?

Женщина хмыкнула:

— Ты всегда умел задавать правильные вопросы…, - она помолчала, собралась с мыслями и ответила. — Я тебе так скажу. Если бы у меня была дочь, я бы каждый день молила небо, чтобы она напоминала Нэйлу. Но у меня нет ни дочери, ни сына. У меня есть только ты. И мне не важно, король ты или нет, главное, чтобы ты был жив, здоров и… счастлив.

— Спасибо, адали.

— Я не договорила, ниар, — мягко прервала Ромэра Летта. — Знаю, ты не захочешь слушать, но то, что я скажу, — правда. Даже не зная, что Нэйла — принцесса, я считала, что лучшей жены, чем она, тебе не найти.

Я была благодарна Летте за похвалы. Почему-то подумалось, что они искренние. Ведь женщина и прежде хорошо ко мне относилась, особенно заметным стало ее расположение после того, как я отдала ардангу вольную. Но, как бы ни льстили мне слова Летты, я прекрасно понимала, что и с политической точки зрения женщина права. Ромэр, казалось, задумался. По крайней мере, ответил не сразу.

— Знаешь, я задумывался о таком повороте, особенно после высказываний Ловина. Но не стану даже обсуждать это с Нэйлой.

— Я не понимаю, почему, — не выказывая недовольства или нетерпения, ответила Летта.

Ромэр вздохнул и заговорил чуть громче. Но его голос звучал поразительно безжизненно:

— Представь себя на ее месте, просто закрой глаза и подумай. Ты одна в незнакомой стране, где люди говорят на непонятном языке, а твоих соплеменников ненавидят. За тобой охотятся, обещана награда. И ты понимаешь, что через несколько дней двести золотых превратятся в триста, а после и в четыреста. Можешь ли ты доверять окружающим? Ты ведь им чужая. Станут ли они противиться искушению получить деньги? Подвергнут ли риску свои жизни, дома и дело ради тебя? Станут ли выполнять обещание и помогать в дальнейшем бегстве?

Летта молчала. Никогда бы не подумала, что Ромэр насколько хорошо понимает всю безнадежность моего отчаянного положения. Он ярко, точно и немногословно описал страхи и сомнения, о которых я никогда не сказала бы Ромэру.

— А потом тебя, помеху, находят способ использовать, — продолжил арданг, а в голосе мне слышалась горечь. — Конечно, прикрываясь благой целью. Как же иначе? Не просто использовать, торгуя тобой, твоей жизнью. Но захотят связать тебя браком. Украсть всю свободу, которая только дана небесами человеку, навеки привязать к чужаку, к чужой стране. И пусть говорят, что муж — достойный человек. Он не может быть достойным в этой ситуации, раз позволил так беззастенчиво и жестоко использовать попавшую в беду девушку.

— Ниар, — вздохнула Летта, но Ромэр не дал ей продолжить.

— Я хочу оградить ее, защитить от опасностей. Пойми, она стала мне родной, относится ко мне, как к брату. Я не хочу и не позволю добавлять к вороху её проблем навязанный брак.

Давно уже слушала арданга, закусив губу, а теперь поняла, что плачу. Я была бесконечно благодарна Ромэру за защиту, за помощь, за понимание моих невысказанных страхов. За нежность, с которой он произнес последние слова. От них на душе становилось тепло и радостно.

Летта встала, обняла Ромэра и шепнула:

— Понимаю, ниар, понимаю. Я поговорю с твоим дядей, он больше не будет затрагивать эту тему.

— Надеюсь, — тихо ответил арданг.

— Я пойду спать. И ты отдыхай. Постараюсь с утра не будить.

— Спасибо, мы очень устали за эти дни. Будет замечательно, если удастся выспаться, — провожая Летту до двери, отозвался Ромэр. Женщина обняла племянника на прощание, вскоре я услышала, как она поднялась в спальню. Ромэр погасил лампу, устроившись на диване. Сквозь плотно задернутые шторы в гостиной просачивался тусклый утренний свет.

— Спокойной ночи, Ромэр, — подумала я и готова поклясться, что услышала едва различимый шепот «Спокойной ночи, Нэйла».

На следующее утро отношение Летты и Клода ко мне не изменилось совершенно. Они были добры и приветливы, но тему титулов до позднего завтрака не затрагивали. Да и утро мы все провели совершенно не по-королевски. Мы с Леттой готовили еду, женщина напевала старую ардангскую песню о первой любви. Песню я знала и удивила адали тем, что подпевала на припеве, раскатывая тесто. Летта расцвела улыбкой, теплой и ласковой, напомнив мне кормилицу. Ромэр предупредил адали, что я очень быстро учусь, так что женщина не прервала песню. Ее вариант, однако, отличался от известного мне тем, что для влюбленных из разных уголков страны все закончилось хорошо.

Ромэр колол дрова во дворе, ухаживал за конями. Клод ненадолго уходил из дома, а, вернувшись, зашел через кухонную дверь. Я помогала Летте сервировать стол, когда услышала голоса Ромэра и Клода. Что именно сказал арданг, не расслышала, а князь ответил: «Это ты извини меня, я зря напирал. Теперь я понял, что ты прав». Прозвучало это вполне искренне, что очень радовало. Я уже начала переживать из-за тех слов, что сказал Клод. Фраза «Да, мой канунг» показалась мне страшней открытого противопоставления оларди молодому королю.

Но, к счастью, отношения Ромэра и его советника оказались крепче недопонимания. Когда мужчины зашли в комнату, на напряженность не осталось и намека. Оларди улыбнулся, обняв за плечи жену и поцеловав ее в висок. Ромэр полной грудью вдохнул сдобный дух, в предвкушении прикрыв глаза, и сел рядом со мной.

— Смотрю, тебя тетя учила готовить, — ласковый низкий голос Ромэра казался музыкой, а улыбка в серо-голубых глазах покоряла теплотой. Я невольно залюбовалась ардангом и на мгновение опоздала с ответом.

— Учить и не нужно было, — раздался рядом голос Летты, выдергивая меня из этого сна наяву. — Нэйла прекрасно все умеет и без моих уроков.

— Кормилица научила. Когда я была совсем маленькая, — объяснила я. Может быть, умение готовить соусы, замешивать тесто и лепить пирожки и странное для принцессы, но мне всегда нравилось это занятие. Поэтому в детском крыле даже сделали свою небольшую кухню. Кормилица любила печь, стряпать. Всегда пела, когда возилась на кухне, говорила, так еда получается вкусней. А я сидела за высоким деревянным столом, вырезала деревянной чашкой с тонкими краями кружочки, защипывала маленькие, на один укус, пирожки с разными начинками и подпевала.

— Необычные навыки, Вы не находите, Ваше Высочество? — склонив голову набок, Клод внимательно рассматривал меня. Ждал, как я отвечу на обращение.

— Нет, Мехдиар, — Его Сиятельство едва заметно улыбнулся, услышав от меня правильное обращение на ардангском, — не нахожу.

Голос прозвучал спокойно, уверенно, словно я была на приеме во дворце. Неужели Клод действительно рассчитывал увидеть удивление, недоумение, смущение, наконец? Я же и без подслушанного разговора прекрасно понимала, что князь, добывая информацию о последних делах Ольфенбаха, не мог не сопоставить факты.

— Вы нас обманывали, Ваше Высочество, — не слишком правдоподобно изобразив обиду, сказала Летта.

— Вы меня тоже. Когда весь вечер притворялись, что не говорите на шаролезе, — напомнила я. — Так что мы квиты.

— Что верно, то верно, — старательно сохраняя серьезное выражение лица, кивнула Летта. — Как бы Вы хотели, чтобы мы к Вам обращались?

— Я не считаю, что титулы должны как-либо влиять на наши отношения.

— Значит, и не будут, лайли, — улыбнувшись, заверила Летта.

За завтраком Клод почти дословно повторил то, что рассказал Ромэру ночью. Эти новости я уже знала. Оставалось только, обсуждая сведения, следить за тем, чтобы мои реплики не предвосхищали слова Клода. Кроме того, князь рассказал и новые детали расследования покушения на меня. Эти сведения были более поверхностными и казались выжимкой слухов. Поэтому я решила, что их предоставил другой информатор.

В целом, разговор получился крайне полезным. Но не покидало ощущение, что нахожусь на очередном заседании Совета. Очень уж похожим был тон, выбранный присутствующими. Хладнокровный расчетливый арданг, серьезная Летта, осторожно взвешивающий каждое слово Клод. Если ночью уставшему Ромэру озвучивали информацию, то теперь полученные донесения активно обсуждались. Так мы просчитали, кто мог снабдить служанку ядом, кому из муожцев выгодней всего было убрать меня с дороги, кто из шаролезской знати поддерживал заговор против Бойна. Попутно изменился и мой список возможных союзников: добавились еще четыре семьи, а одну вычеркнула.

Когда закончили обсуждать дела Ольфенбаха, Летта пригласила меня на хозяйский этаж.

— Лучше, если ты останешься у нас и не будешь выходить некоторое время на улицу. Так безопасней. Спальня наверху только одна, — виноватым тоном пояснила женщина. — Но если заглянут «Вороны», ты поднимешься сюда.

Она подвела меня к простенку между двумя дверями, отодвинула панель, чуть нажав на нее. В открывшемся тайнике со всеми удобствами мог долго жить один человек. Даже двое, с чуть меньшим комфортом.

Ближе к вечеру пришли Ирла и Варлин. Мы с женщинами остались на кухне готовить, а мужчины поднялись в кабинет Клода обсуждать свои дела. Конечно, повстанцы постарались уйти под предлогом «Не будем вам мешать» и не показывать, что не хотят разговаривать при мне. Но все было понятно и без слов.

Я старалась получать удовольствие от общения с обходительными, радушными женщинами и не задумываться об истинной природе наших отношений. Все ждали возможности избавиться от опасной обузы в моем лице. Хотя нужно отдать гостеприимным ардангам должное, — никто ни разу не показал, что тяготиться моим присутствием.

Четыре следующих дня были похожи друг на друга, как капли воды. Вставали рано, я помогала Летте готовить еду. Ромэр и Клод ухаживали за животными. Потом мы завтракали. Неизменно вчетвером. Потом мужчины уходили куда-то. Летта не объясняла, только намекнула, что они не хотят привлекать внимание к своему дому, общаясь здесь с информаторами и полезными людьми. Я была благодарна ей за эти слова. Так меньше чувствовала себя помехой.

Вечерами, всегда до захода солнца, мужчины возвращались. Когда вместе, когда порознь. Мы ужинали вчетвером, ни о чем важном не разговаривали. Честно говоря, преимущественно молчали. Клод не хотел обсуждать при мне дела даже на ардангском, Летта и не думала расспрашивать. Ромэр был серьезен и задумчив. Сидя рядом во время трапез, на меня не смотрел, не то что не заговаривал. Я понимала, ему нужно рассортировывать новую информацию, но все равно чувствовала себя покинутой, брошенной и ненужной. К исходу четвертого дня осознала, что за последнее время услышала от Ромэра десятка полтора фраз, обращенных ко мне… Не удивительно. Ведь у короля Арданга возникло множество хлопот и проблем. Он не мог уделять внимание еще и мне. Изменение отношения было понятным, но все равно… обидным.

Лежа ночью без сна, постаралась объяснить хотя бы себе, почему меня так задевает холодность и отстраненность Ромэра. Ведь его поведение было предсказуемым, ожидаемым. Ответ оказался простым. Не расставшись, я потеряла Ромэра. Лишилась всего, к чему успела привыкнуть за неполный месяц после побега. Участия, тепла, советов, непринужденных разговоров, нежной и ненавязчивой заботы. И, пожалуй, самое главное, в лице Ромэра я неожиданно обрела друга, которому могла полностью довериться, друга, который доверял мне. У меня даже с мамой, даже с кормилицей, не говоря уже о Брэме, не было подобного взаимопонимания. Не удивительно, что такую потерю я переживала столь болезненно.

Утро пятого дня началось рано. Об этом предупредила Летта еще вечером, поэтому я не удивилась. Встала, оделась, привела себя в порядок. Когда заплетала косу, Ромэр попросил разрешения зайти ко мне. Вставший рядом с застеленной кроватью арданг казался мрачным, хмурым.

— Нэйла, — внимательно наблюдая за моими движениями, заговорил Ромэр. — Мы с дядей уедем после завтрака. Вернемся через пару дней. Дядя нашел людей, с которыми ты сможешь отправиться в Верей.

Я замерла, прядь выскользнула из пальцев. Вот так новости… Руки опустились сами собой, я смотрела на грустного, но сосредоточенного арданга и ждала его слов.

— Это купеческая семья, — продолжил Ромэр, все еще не глядя мне в глаза. — Арданг вместе с двумя братьями торгует винами и шерстью. Жена у него — верейка. Двое детей, десять и пять лет. Документы оформим так, словно ты у них гувернантка. Будешь жить в их доме, но работать, разумеется, не будешь. Деньги, достаточное количество, тебе даст дядя.

Ромэр встретился со мной взглядом, но выражение серо-голубых глаз арданга я не смогла понять. Его шепот тоже ничего не прояснил:

— Я хочу сам познакомиться с этой семьей, прежде чем вверять им тебя.

Ромэр коротко кивнул мне и вышел. Я, как завороженная, глядела на колышущуюся занавеску и понимала, что не хочу уезжать. Не хочу… И понимала, что должна. Только так я смогу сохранить свою свободу, свою жизнь. Только так смогу позволить Ромэру отвоевывать Арданг, не впутываясь в планы. Не вынуждая и не соблазняя Ромэра под давлением славных поступаться принципами и использовать меня в качестве заложницы или жены. А потом, когда Арданг обретет независимость, я смогу вернуться и стать тем регентом, назначения которого будет требовать свободная и окрыленная бывшая провинция. Смогу стать тем регентом, которого поддержит и знать Шаролеза, разочаровавшаяся в Стратеге.

Чтобы осуществились планы, я должна скрыться, должна быть в безопасности, поэтому должна уехать. Должна…

Жаль, что нельзя делать то, что хочется.

После завтрака, прошедшего в молчании, Ромэр с Клодом уехали. А я завидовала Летте, имевшей право обнять Ромэра. К сожалению, при родственниках арданг не осмелился нарушить правила этикета, лишь поцеловал мне на прощание руку. Словно мы были чужие.

— Тебе жаль, что он уехал? — вывел из задумчивости голосок Дайри.

Она, как и в предыдущие дни, пришла ко мне в гости. Считалось, что она помогает Летте учить меня ардангскому. Девочке не сказали, кто я, хотя Варлин и Ирла были осведомлены. Как и предсказывал Клод, сами догадались. Дайри относилась ко мне… как к старшей сестре. Да и я привязалась к ней за это время. Думаю, если бы ни веселая, щебечущая, смешливая девочка, я сошла бы с ума от волнений.

— Да, жаль, — честно призналась я.

— Он обязательно вернется, — уверенно заявила Дайри.

— Я тоже в это верю, — силясь улыбнуться, постаралась увести разговор в другое русло, вернувшись к потрепанному учебнику. — Так как правильно читается это слово?

Но отвлечь девочку оказалось не так-то просто.

— А ты скажи ему, что скучала.

— Об этом не говорят, так не принято, — мягко ответила я.

— Почему? — любимый вопрос, за которым последовало любимое утверждение. — Если это правда, ее нужно говорить.

— Дайри, так не принято.

— А как он еще узнает, что нравится тебе? — нетерпеливо ожидая ответа, маленькая сваха смотрела мне в глаза. — Как? Если ты ничего не говоришь?

— Дайри, — вмешалась в разговор Летта, выглянувшая из кухни. Дальше женщина говорила по-ардангски. — Не лезь не в свое дело, пожалуйста. Сколько раз говорить? Взрослые сами разберутся.

— Но они не разбираются! — выпалила, подскочив со стула девочка. Разумеется, тоже на ардангском. — Она грустная. Меня не слушает. Я ей правило объясняю, а она букву «Р» рисует. Одна радость, что на ардангском, — подражая чьему-то сварливому тону Дайри махнула рукой в сторону моей тетрадки. Я смутилась и в последний момент заставила себя не закрывать тетрадь ладонью.

— Это не твое дело, — отрезала Летта.

— А чье? — не сдавалась Дайри.

— Не твое, — поджав губы, адали серьезно посмотрела на девочку. — А тебе советую эту тему больше не затрагивать. Иначе я буду считать, тебе лучше проводить дни дома.

— Это нечестно и несправедливо! — Дайри топнула ногой, сложила руки на груди, всем видом своим показывая, что никуда отсюда не уйдет.

— Ты будешь молчать?

Девочка фыркнула, но кивнула.

— Хорошо, — смерив ребенка суровым взглядом, сказала адали. Она вновь перешла на шаролез: — Прости, я попыталась объяснить, что некоторые вещи обсуждать непринято. Что существуют правила поведения.

— Их бывает полезно нарушать, — буркнула Дайри, садясь за стол.

Летта вздохнула:

— Занимайтесь. Я почти закончила готовить.

С этими словами она снова ушла на кухню. Оттуда я услышала тихий шепот адали:

— За что небеса наказали? Всю жизнь меня окружают одни упрямцы…

Но к теме моих взаимоотношений с Ромэром Дайри больше не возвращалась.

Вечером я задумалась о словах девочки. Да, я скучала по Ромэру, тосковала без него. Не догадывалась, что это настолько заметно… Хотя, наверное, Дайри права. Думая о нем, я забывала о других людях, забывала следить за выражением лица. Даже старая привычка рисовать на листочках буквы имен тех, о ком думала, вновь проявилась. А я ведь последние годы была уверена в том, что полностью искоренила ее. Ромэр… О таком друге, как он, стоит переживать и волноваться. О таком друге…

Друг. Кого я обманывала? Дело было не в дружеской привязанность, о нет… Чувство, которое я испытывала к Ромэру, было другого рода. И я отчетливо понимала это, представляя себе арданга. Вспоминая с точностью до последней черточки лицо Ромэра, осознавала, что скучаю по серо-голубым глазам, мягкой улыбке, низкому мелодичному голосу. Я жалела о невозможности сказать ему банальное, обыденное, но ставшее таким важным «Спокойной ночи, Ромэр» и услышать в ответ тихое «Спокойной ночи, Нэйла». Я мечтала о том, чтобы он меня обнял, когда вернется, чтобы поцеловал в висок и ласково улыбнулся. О, небо, можно обойтись и без объятий, но чтобы он просто поговорил со мной хоть четверть часа!

И прикрывать дружескими или даже «родственными» чувствами любовь бессмысленно.

Любовь…

Только ее мне не хватало. Я привыкла считать себя разумной и рассудительной девушкой, способной положиться на объективность собственных решений. Влюбляться и начинать делать глупости мне было нельзя категорически! Слишком многое зависело от правильности принятых решений, от способности мыслить трезво…

— О чем задумалась? — голос Летты, сидевшей напротив и вязавшей свитер, вклинился в мои размышления.

Я вздрогнула, смяла листок, на котором успела трижды написать «Ромэр» ардангскими буквами, глянула на адали. Она была увлечена цветным узором и на меня, к счастью, не смотрела.

— Об истории, — соврала я.

— О какой? — в руках женщины чуть слышно постукивали спицы.

— Почему никто не объявил себя королем после Риотама? — этот вопрос меня действительно занимал. Я не могла предположить, что лет триста в Арданге не появлялось никого, подобного отчиму. Дор-Марвэн не раздумывал бы долго. Если ему удалось повлиять на заговор в чужой стране, то королевский трон, не принадлежащий ни одной семье, он получил бы куда скорей.

Летта оторвалась от вязания, посмотрела на меня с искренним непониманием. Ее встречный вопрос меня поразил:

— Как можно?

Я даже на мгновение потеряла дар речи.

— Это было бы логично и практично. После смерти первого короля страна осталась без руководителя.

— Ты, конечно, права, — медленно заговорила Летта. — Но, боюсь, ты не понимаешь особенности Арданга, особенностей мышления ардангов. Думаю, при желании, ты научишься.

Она замолчала, подбирая слова, а я подумала о своем учителе ардангского языка. Учитель был шаролезцем, но владел ардангским в совершенстве. По крайней мере, я еще ни разу не попала в ситуацию, когда бы не понимала, о чем говорят коренные арданги. Но о короле Риотаме он не рассказывал. Теперь создавалось впечатление, что и не знал.

— Понимаешь, король Риотам не только управлял страной, но и сделал для нее очень многое, — начала Летта. — Он объединил разрозненные княжества, сплотил народ. Его армия не потерпела ни одного поражения, все его законы помогали Ардангу. Его правление было благословлено небесами, не иначе. Посягать на его трон и корону никто из ардангов не решился бы, а чужака на троне не потерпели бы.

Летта усмехнулась:

— Думаешь, Ромэр единственный, кто знал путь к гробнице? Нет, мой брат тоже был там, когда был еще юношей. Он хотел стать королем, хотел усилить Арданг, хотел править. Он жаждал власти, считал, что сможет перевернуть мир. Брат ходил туда со своим другом, верным соратником. С тем, с которым пал в бою, сражаясь рядом, бок о бок. Кто бы помешал моему брату, как и многим до него, забрать корону?

Снова вспомнив отчима, только пожала плечами. Слова о благословленном небесами правлении уже дали большую часть разгадки, но я хотела, чтобы Летта сама все сказала.

— Потому что пророчество было не про них, — охотно пояснила адали. — И все они, мой брат и те, что были до него, знали это. Никто не хотел вызвать на себя гнев небес. Поэтому Ромэр теперь — это не только символ восстания. Не только лидер и будущий победитель. Не только король Арданга. Это знак свыше.

— А все ли его примут, как своего короля? — вообще-то, на этот беспокоящий меня вопрос Летта уже дала ответ. Но я посчитала необходимым уточнить. Женщина улыбнулась. Тепло и уверенно.

— Конечно, без сомнений.

Она была убедительна, как и любой человек, свято верящий во что-то. И мне хотелось верить в то, что у Ромэра будут только внешние враги. Это облегчило бы многое. Мы помолчали, я смотрела, как Летта довязывает рукав свитера для брата Дайри.

— Мне так никто и не рассказал сказ о возвращении короля, — вспомнила я.

— Правда? Это древняя сказка, — Летта мечтательно улыбнулась. — Как моя бабушка говаривала, многие годы спустя после смерти Риотама, король возродится. Когда страна более всего будет нуждаться в его помощи, вмешательстве. Он зажжет пламя в остывших сердцах отчаявшихся и объединит их в одно. Новый король по прозванию Данный, столь же мудрый, как и Риотам, поведет за собой воинов и будет одерживать победу за победой. Но огонек надежды скоро погасит зависть, а король пропадет. Страну будут раздирать птицы с черными крылами, похитившие короля. Но король пройдет выпавшее ему испытание и, ведомый ангелом, вернется в Арданг.

— А дальше? — Летта явно закончила рассказ, но мне не казалось, что это конец истории.

— Дальше? — адали вздохнула. — Ангел со странным именем Ольха венчает короля короной из цветов, тем самым благословит его правление. После перед королем склонятся все свободные сердцем, и он приведет народ к победе. Освободив страну от черных птиц, вернет благоденствие.

— Почти дословно повторяет пророчество Витиора, — пробормотала я.

— Да, так и есть, — согласилась Летта.

Ночью я думала о сказе, о пророчестве, о своей роли в этой истории. О Ромэре и своих чувствах к нему. Спустя пару бессонных часов мне удалось убедить себя в том, что все-таки ошиблась, назвав почти сестринскую привязанность любовью. Не могла же я влюбиться в человека, которого знала меньше месяца!

Все же способность к самовнушению — одна из сильнейших особенностей моего характера. Вскоре мне удалось убедить себя, что ни удовольствие от общения, ни сочувствие, ни сопереживание, ни доверие еще не говорят о влюбленности. А, значит, и волноваться не о чем.

Целый день парило, было душно. Сидя с Дайри в прохладном доме, я могла только посочувствовать Летте, отправившейся на базарную площадь. Хотя невозможность просто выйти из дому угнетала. Уходя, адали потребовала, чтобы Дайри дала слово не затрагивать тему наших с Ромэром взаимоотношений. У девочки явно были свои планы на этот счет, уж слишком явным было ее недовольство из-за запрета Летты. Но слово свое Дайри сдержала. Частично. Она просто то и дело, к месту и не к месту, говорила о том, что помнила из общения с Ромэром. Несколько предложений, яркие сценки, кажущиеся родными и близкими. А я невольно представляла русоволосого мужчину, качающего на коленях девочку лет пяти. Высокого, хорошо сложенного воина, подхватывающего ребенка на руки, подбрасывающего в воздух. Ромэра, рассказывающего детям сказки.

Может, умом я и понимала, что на самом деле Дайри рассказывает мне о своем отце. Ведь когда Ромэр мог бы все это делать, он руководил восстанием. В Арданге шла война. Но я так хотела, чтобы эти красивые, теплые картинки стали для арданга правдой. Чтобы он, несмотря ни на что, был счастлив…

Когда вернулась Летта и отослала Дайри домой, женщина рассказала мне новости. По городу распространился слух, дошедший из Тарлана, что вернулся король. Что его видели на родной земле в нескольких городах. Всегда его сопровождала шаролезская девушка, удивительно красивая, словно ангел. Временами «словно» в разговорах опускали. Стража пыталась задержать и расспросить тех, кто говорил о короле. Но нельзя поймать весь город.

Ловин передал через одного сказителя привет. Что удивительно, лично мне. «Дару небес от богослова-странника наилучшие пожелания». Я не сразу поняла, чем заслужила подобную честь. Лишь через пару минут вспомнила щедрое предложение священника-дворянина взять в жены скомпрометированную простолюдинку. Не сдержала улыбку, представив лицо Ловина в тот момент, когда ему скажут, что простолюдинка на самом деле принцесса. Подумалось, что удивленный духовник наверняка выглядит комично.

— Брат Ловин — достойный человек из знатного рода, — голос Летты звучал ровно, спокойно, но казался лишенным эмоций. Посмотрев на женщину, выкладывавшую продукты из корзины на стол, поняла, что адали внимательно следила за выражением моего лица. — Он хороший служитель и воин. Рада, что вы с ним поладили.

— Мне он показался несколько нетерпимым, — честно ответила я. Во взгляде Летты появилась улыбка. — Но очень милым, — улыбка адали немного потускнела.

— Он, конечно, священник, но смирением не отличается. Ведь, в первую очередь, он арданг.

— Это чувствуется по всему, — заверила я. — Особенно по упрямству.

Летта рассмеялась:

— Да, ты верно подметила. Наши мужчины часто бывают упрямцами. Зато они верные мужья, чаще всего однолюбы.

Эта фраза против воли запомнилась мне. Я потом часто ее вспоминала.

Мужчины вернулись вечером. Оларди лучился счастьем, — он был рад оказаться дома. Ромэр казался хмурым. Но я не удивлялась и не обижалась. Он всегда становился замкнутым и мрачным, если обдумывал что-то серьезное. Мне, как другу, следовало знать о таких особенностях Ромэра и принимать его таким, какой он есть. А мой друг может в кругу тех, кому доверяет, не скрывать истинный настрой под маской добродушия. Для этого и существуют друзья. Чтобы рядом с ними не бояться быть собой.

За ужином Клод рассказывал о поездке. Ромэр лишь изредка вмешивался в разговор. Когда оларди заговорил о той семье, к которой они ездили. Те люди казались надежным вариантом. Мои будущие «наниматели» произвели благоприятное впечатление на своего короля и пользовались доверием повстанцев Ардена. Отъезд в Верей планировался через три недели. За это время мне нужно было подготовить документы на выезд, а купцы должны были успеть уладить свои дела.

Я старалась слушать и воспринимать информацию бесстрастно, как и подобает принцессе, принявшей решение. Правильное решение, идущее на пользу государству, короне. Но мысли об отъезде были болезненными. Поймала себя на том, что только слушаю мелодичный низкий голос Ромэра, но не вникаю в смысл слов. Что смотрю на наши руки, лежащие рядом на столе, и думаю о том, что мы, к сожалению, не в Шаролезе. Традиции моего народа не запрещают мужчине касаться женщины. У нас не осуждаются даже дружеские объятия…

Лечь спать решили рано. Мы с Леттой убрали со стола, вымыли посуду. Пока возились на кухне, адали передала Ромэру устное послание от Ловина и последние слухи Челна. За это время Клод выкупался и, пожелав нам с Ромэром спокойной ночи, увел адали за собой наверх. Арданг вежливо кивнул мне и, сказав, что вода остывает, тоже ушел купаться.

Я в нерешительности стояла у входа в свою комнатушку. С одной стороны, можно и даже нужно было все обсудить днем. Еще и совета Клода спросить. С другой стороны, мне хотелось хоть недолго побыть с Ромэром наедине. А предлога я не находила. К счастью, мои метания прервал быстро вернувшийся арданг.

— Хорошо, что ты еще не спишь, — услышала я за спиной его тихий голос.

Обернувшись, впервые за последнюю неделю увидела перед собой не расчетливого политика, не военачальника, не короля, а молодого красивого и очень обаятельного русоволосого мужчину с теплым взглядом серо-голубых глаз. Ромэр улыбнулся мне знакомой ласковой улыбкой. И об эту улыбку вдребезги разбились все результаты моего самовнушения.

Я поняла, что себя обмануть мне не удастся.

Я люблю Ромэра.

— Рад, что мы одни, — сказал он и поспешно добавил. — Нам редко удавалось поговорить в последние дни. А вопросов и проблем много.

Кивнула, не отводя взгляда от лица Ромэра. Слишком давно его не видела таким.

— Ты, наверное, хотела что-то обсудить? — предположил арданг, а на щеках проступил едва заметный румянец, левая бровь изогнулась. Сообразив, что смущаю Ромэра своим пристальным вниманием, снова кивнула и отвернулась.

— Давай присядем, — пытаясь сгладить возникшую неловкость, указала на стулья.

Арданг молча согласился и подошел к столу. Учтиво подождав, когда я выберу себе место, сел напротив. Через стол. Это было естественно, ведь мы собирались обсуждать что-то серьезное, но все равно задело. Я постаралась взять себя в руки и рассуждать как принцесса, а не как влюбленная дурочка.

— Я подумала над твоими словами и решила, что должна попытаться стать регентом. Но мы оба понимаем, без поддержки это невозможно.

К сожалению, эта тема была единственной, оправдывающей желание поговорить с моим советником без свидетелей. И я кляла себя за то, что мои слова заставили улыбку Ромэра потускнеть. Но не говорить же, в самом деле, что скучала, что ждала, что волновалась и боялась за него? Это должно быть ясно и так…

— Это правильное решение. Единственный способ сместить Стратега. Арданг поможет тебе, в этом не сомневайся, — пообещал король. Его голос зазвучал сухо и официально, может, поэтому правда, которую я и так знала, показалась столь едкой. — Конечно, ты и сама уже задумывалась об этом. Смена регента выгодна Ардангу. И ты, с точки зрения политики моей страны, — лучший регент, которого можно только вообразить. Не буду лукавить, общение с Дор-Марвэном на любом, тем более государственном уровне для меня исключено. В то же время наши страны и народы тесно связаны. Поэтому я приложу все усилия для того, чтобы отстранение Стратега произошло как можно скорей. Чтобы ты недолго была в Верее.

— Мне сложно судить, я не знаю людей, не вижу всю картину… Но ты уверен, что в Верее я буду в безопасности?

— Твои «наниматели» не знают, кто ты, — качнул головой Ромэр. — А если узнают, то никому не скажут. Для них великая честь оберегать ангела своего короля. Ты представить не можешь, насколько любой арданг считает себя обязанным тебе.

— Не пойми неправильно, мне нравятся арданги… — я замялась, но сказать это было необходимо. — Двести золотых — большие деньги. А триста — еще большие… Я ни на что не намекаю, но если уж Арданг — страна легенд, то нужно вспомнить пророчество и сказ. После венчания короля ангел почему-то нигде больше не появляется.

— Пророчество… — задумчиво пробормотал Ромэр, словно мои слова натолкнули его на какую-то неуместную, но навязчивую мысль. Он тряхнул головой, отгоняя ее. — Нет, в этих людях я могу быть уверен. Слишком многие, проверенные годами, отзывались о них хорошо, чтобы возникали сомнения.

— Я и не сомневаюсь, — поспешила заверить. — Но в Верее… Я опасаюсь людей Стратега. Он старается везде держать информаторов.

— Не предполагал иного. Но в угоду ему стража Верея не станет искать тебя. Да и чем мы привлечем их внимание? На скромную гувернантку неприметных купцов не будут смотреть. Это настолько обычно, что не вызовет подозрений, — его голос звучал успокаивающе. И я чувствовала себя в безопасности. Рядом с Ромэром. — Через недельку переберемся в Арден. Я бы предпочел Аквиль, он ближе, там у дяди больше знакомых. Но, как назло, Стратег почему-то уверен, что твое исчезновение связано с этим городом. Там стражники пытаются тебя из-под земли достать, а в других местах поутихли уже. Даже если вознаграждение увеличат, сильней они стараться не будут. — Ромэр лукаво улыбнулся. Как же ему идет эта задорная и чуть хитрая улыбка. — У них возникнут другие проблемы.

— Это приятно слышать, — кивнула я, пытаясь сохранять трезвость мышления.

Он все продумал, просчитал. Постарался меня обезопасить и уберечь, как только возможно. Быть может, в любом другом случае я и радовалась бы такой предупредительности и заботе. Но с горечью понимала, что скоро у меня в противовес долгу и здравому смыслу останется только один аргумент. Нежелание уезжать и расставаться с Ромэром.

— Я написала список тех из дворян, кто восстал бы против Стратега, — стараясь сохранять остатки спокойствия, сказала я.

Достала из кармана листок, пять фамилий. Хотелось бы больше, но уверена я была только в этих. Принимая у меня бумагу, Ромэр коснулся пальцами моих. О, небо… За что мне эта любовь? Простое касание отозвалось дрожью в сердце и горечью незавершенности, неполноценности. Вспомнились объятия Ромэра, уютная тяжесть его руки на моем плече. Эти мысли только растревожили, разбередили душу.

Ромэр, занятый изучением списка, конечно же, ничего не заметил. Наверное, к лучшему. Все эти чувства совершенно не к месту и не ко времени.

— Я постараюсь с ними связаться. Проще всего будет поговорить с маркизом Леску. Уверен, мне даже удастся сделать это с глазу на глаз, — снова посмотрев на меня, сказал Ромэр.

— Как? — такое заявление удивило.

— Маркиз часто здесь бывает, в среднем раз в два месяца. Недели через четыре снова объявится в Аквиле. Конечно, точной даты нет, но о его визите мне сообщат заранее, — губы арданга изогнулись в легком намеке на улыбку. Удивительно, но Ромэр хвастался мне своей осведомленностью. И выглядел при этом по-мальчишески, напомнив Брэма. — О графе Керне я слышал немного. Но помню свое впечатление о нем. Порядочный человек. В первую очередь, военный. А только во вторую — политик. Другие имена говорят мне меньше, но я спрошу дядю.

— Конечно, я даже хотела предложить обсудить мои дела и с ним тоже. Он мудрый человек, поможет советом.

— Мне очень приятно, что вы поладили. Признаться, опасения были.

Он явно не собирался продолжать, но мой взгляд, выжидающий и требовательный, заставил. Ромэр виновато улыбнулся и пояснил:

— Боялся, что мои родственники не смогут увидеть тебя за титулом. И я счастлив, что переживал напрасно.

Конечно, он немного лукавил. Но если бы я не знала ардангский и не слышала ссор Ромэра с родственниками, не задумываясь, поверила бы. Хотя нужно было признать, наши отношения с Леттой и Клодом стали действительно дружескими, почти родственными. Не думаю, что все сложилось бы так же, знай они изначально обо мне правду.

— Может, ты хотела обсудить что-нибудь еще? — поинтересовался Ромэр.

Я отрицательно покачала головой и встала. Других предлогов, позволяющих мне задержаться в гостиной, придумать не смогла. Ромэр тоже встал, проводил до комнатушки. Я замерла на пороге, зная, что нужно сделать шаг, задернуть за собой занавеску и лечь спать. Но не удержалась и все же сказала:

— Рада, что ты так скоро вернулся. Мы волновались.

— Я тоже рад. Еще очень много дел, — голос Ромэра был ровным и спокойным, губы облюбовала вежливая улыбка, а по глазам арданга видела, что мысли его уже заняты чем-то другим. Это ранило, но винить его я не могла. Сама виновата.

— Спокойной ночи, Ромэр, — голос-предатель дрогнул. Но арданг, кажется, не заметил.

— Спокойной ночи, Нэйла, — тихо ответил он, кивнув на прощание. Вежливость вынудила его проводить меня до комнаты, и только вежливость можно было прочитать во всех его движениях и жестах.

Я сделала шаг за порог, привычным движением задернула занавеску и стала готовиться ко сну.

Закусив губу, изо всех сил старалась не плакать. Сердце болело, кажущаяся неправильность происходящего убивала, в горле болезненным комом встали слезы. Но… чего я еще ждала? Чего?

26

За завтраком такие серьезные вопросы, как мое возможное регентство, не затрагивали. Клод торопил Ромэра, они вдвоем хотели с утра встретиться с кем-то из осведомителей. При мне, как и прежде, никакие дела восстания не обсуждали. Это только радовало. В качестве испытания вполне хватало и того, что Ромэр по сложившейся традиции сидел рядом. Он был близко, но не обращал на меня никакого внимания. Даже с Леттой говорил больше, чем со мной. И с каждой минутой я все больше убеждалась в том, что правильно вчера ничего не сказала. Только выставила бы себя наивной дурочкой. В лучшем случае.

Когда мужчины ушли, помогла адали убрать со стола и собралась помыть посуду, но Летта меня остановила.

— Оставь, — она махнула рукой на таз с мыльной водой. — Давай чайку попьем.

С этими словами адали вынула из шкафа баночку абрикосового варенья.

Чай был вкусным, абрикосы, сваренные половинками, удивительно нежными и не приторными. А вот тема разговора меня удивила. Летта решила рассказать о родителях Ромэра.

Думаю, с годами историю приукрасили, но незначительно. Такая история не нуждалась в дополнениях. И так походила на легенду.

Мэри Аквильская была красивой и скромной девушкой. Рене Тарлан, молодой князь, познакомился с ней в Ноарне. На празднике, традиционно устраиваемом после Совета. Мэри покорила князя. Сперва красотой и грациозностью, а после, когда Рене пригласил девушку на танец, и умом. «Словами не передать», каким жестоким было разочарование молодого князя, когда он на следующих день пришел к «славной свахе», устраивающей браки знати. Ведь она сказала, что Мэри Аквильская уже просватана. Но, по словам Летты, мужчины рода Тарлан всегда были решительны в сердечных делах. Дед Ромэра даже выкрал свою возлюбленную, когда ее родители не согласились на брак. И Рене не стал исключением. Он не посчитался с тем, что нарушает несколько правил этикета, и, разумеется, с богатыми дарами отправился в гости к соседу. Князь Аквиль принял неожиданного визитера радушно, как подобает ардангу. Когда за ужином за столом собралась вся семья Аквиль, Рене попросил расторгнуть помолвку Мэри. Причиной назвал свою любовь к девушке. Я почему-то ожидала, что в этом месте будет рассказ о разыгравшемся скандале. Но, как сказала Летта, покойный князь Аквиль только улыбнулся и отрицательно покачал головой. Да, никто не утверждал, что брак, спланированный задолго до появления Рене, был основан на любви. Но жениха подобрали давно, выкуп за невесту он предлагал очень щедрый. Отказываться от планов из-за внезапной влюбленности соседа князь Аквиль не собирался. Рене Тарлан не искал ссоры, потому не стал настаивать. Но и отказаться от девушки тоже не мог.

Он снял дом в городе и неизменно «случайно» встречал Мэри, стоило ей покинуть замок. Это были мимолетные встречи, молодые люди в большинстве случаев даже не разговаривали. Но Мэри знала, что князь не отступился и, хоть по закону не имел права еще раз посетить дом князя Аквиль, не имел права сам заговорить с девушкой, но все же очень ею интересуется. Так продолжалось почти месяц. А потом со вторым визитом приехал жених. Родители невесты, по традиции отказавшие в первый раз, согласились. Теперь упрямиться должна была девушка. И она упрямилась. Летта сказала, от тихой и покладистой Мэри никто не ожидал такой категоричности и неуступчивости. Невеста решительно отказала жениху, что вполне соответствовало обычаю. Но встречаться с ним наедине для обмена подарками тоже не пожелала.

Если до этого момента в рассказе я была уверена в том, что упрямство Ромэр унаследовал от отца, то теперь знала, — постарались оба родителя. Покойный князь Аквиль три недели пытался заставить дочь следовать традиции. Безуспешно. Мэри на свидание не пришла и после того, как отец, рискуя начать небольшую войну между княжествами, выдворил из города Рене. Она не пошла на свидание с женихом, когда отец пригрозил отречься от дочери. Не уступила просьбам матери и увещеваниям брата.

Через три недели жених понял, что «нет» невесты было ее окончательным решением, что увеличением суммы выкупа тут не помочь. И уехал. А еще через месяц сыграли свадьбу «упрямой Мэри» и «наглеца Тарлана».

— И что он подарил ей? — я уже знала, что подарки, которые делают друг другу жених и невеста, особенные. Не всегда дорогие и парные, но все же в чем-то уникальные.

— Самую ценную для него вещь, — улыбнулась адали. — Кольцо матери.

— А она ему?

— Вышивку. Очень красивую. На темно-синем фоне серебряными нитями изображение лунного оленя. Думаю, ты когда-нибудь увидишь ее. Я ведь точно знаю, что во время первой войны Рене ее спрятал. Ромэр во время второй войны вещи в замок не возвращал. Будем надеяться, она пережила грот.

— Грот? — в любом другом случае я держала бы в узде любопытство, но разговор получился очень доверительным. И я не сомневалась в том, что Летта ответит.

— Да, под замком Тарлан есть ходы. Один из них ведет в подземный грот. Там спрятаны все ценные вещи. Чтобы «Вороны» не растащили. Им досталось, по сути, только здание.

Я не знала, как отвечать на такие слова, но Летта продолжила.

— Рене всегда был предусмотрительным и не склонным верить в иллюзии. В этом они с Клодом очень похожи, потому и ладили так хорошо. Конечно, мужу не все удалось спасти, но за фамильные драгоценности и любимую тиару с изумрудами я могу быть спокойна.

Я восхищалась Леттой. Не каждому под силу с таким достоинством и даже долей юмора выдерживать подобную жизнь. Бывшая княгиня, притворяющаяся обыкновенной мещанкой, вынужденная сама вести хозяйство… Ромэр говорил, что в первую войну на дворян Арданга охотились люди Стратега. Каково гордой Летте было тогда?

— Я очень хочу, чтобы в этот раз все получилось, — сказала прежде, чем сообразила, что говорю. Адали улыбнулась. Грустно и тепло, словно мы действительно были родственницами, словно женщина и на секунду не усомнилась в моей искренности.

— Я тоже…

К полудню пришла Дайри. Мы недолго позанимались ардангским, помогли Летте готовить еду. Когда мясное рагу поставили томиться в печь, а суп был уже готов, вернулся Ромэр.

Считая, что Дайри невольно перенесла свои воспоминания об отце на любимого дядю, я ошиблась. Увидев племянницу, Ромэр сразу изменился. Непроницаемое спокойствие исчезло, сменившись искренней радостью. Встав на колено, арданг обнял девочку, что-то сбивчиво радостно щебечущую. Я, замерев в дверях кухни, наблюдала за Ромэром, украдкой любовалась им. Веселая улыбка, теплый взгляд, — и черты лица арданга изменились, стали мягче. Он расспрашивал Дайри о ее делах, о том, как она справляется с ролью учительницы. Внимательно слушал ответы и, казалось, ни разу за полчаса разговора не вспомнил о своих заботах.

Летта засуетилась, усадив племянника за стол, велела Дайри убрать в сторону тетради и учебник. Девочка была слишком увлечена дядей и не спешила слушаться. Я взяла тетрадки и положила их вместе с карандашами на подоконник. Книгу мне передал Ромэр. Отвечая на какой-то вопрос девочки, он посмотрел мне в глаза, — сердце, и до того трепещущее, как у пичужки, заколотилось еще сильней. Ромэр подмигнул мне и отвернулся, целиком окунувшись в разговор с Дайри, растворившись в нем и до самого ухода больше не обращая на меня внимания. Он любил Дайри, и это чувствовалось в каждом жесте, в каждом взгляде. А я, влюбленная дурочка, радовалась тому, что мне случайно досталась частичка его тепла и нежности.

К тому моменту, как Ромэр закончил обедать, я поняла, что ревную его. Ревную к Летте, ведь ей можно было обнимать Ромэра. Ревную к Дайри, при ней Ромэре забывал обо всем, отвлекался от проблем. Когда он общался с ней, в его голосе слышалась нежность. А при мне он становился замкнутым и отстраненным. Приходилось все время повторять себе, что ревновать к десятилетнему ребенку просто глупо. Но уговоры результатов не дали. А когда Ромэр поцеловал Дайри на прощание в лоб, к ревности добавилась и зависть. Закрыв за племянником дверь, адали погладила меня по плечу и предложила:

— Давайте, девочки, приготовим что-нибудь сладкое.

Мы готовили снощи. Летта пела, Дайри подпевала, а я старалась совладать с собой и не показывать, как мне плохо. Хотя не покидало ощущение, что ни от адали, ни от девочки утаить свое состояние не получится. Никогда бы не подумала, что равнодушие может так сильно ранить.

Вечером после ужина Ромэр завел с Клодом разговор о моем возможном регентстве. Оларди одобрил эту идею и пообещал в скором времени раздобыть свежие сведения о состоянии дел в Ольфенбахе.

— Конечно, я смотрю со своего холма, а тебе мои слова могут показаться жестокими, — извиняющимся тоном сказал Клод. — Но я должен это сказать, чтобы ты не сомневалась в серьезности намерений, не боялась пустых обещаний. Арданг заинтересован в смене регента при Брэме, как никакая другая страна. Нам нужен у трона Шаролеза кто-то, пусть не продвигающий выгодные для нас законы, но способный мыслить человечно и судить справедливо. Арданга устроили бы двое: ты и маркиз Леску. У тебя, как у родственницы короля, больше шансов стать регентом. Разумеется, мы тебя поддержим.

Ничего неожиданного Клод не сказал. Маркиз возглавлял мой список возможных соратников и советников. Откровенно говоря, считала, что с обязанностями регента пожилой политик справился бы успешней, чем я. Как показали беседы с Ромэром, мне не хватало особого политического мышления. Я часто рассуждала и действовала как одиночка, вместо того, чтобы искать союзников. Единственный раз, когда прибегла к чужой помощи, передала дела приюта в руки баронессы. Оставалось надеяться, что со временем научусь так разбираться в политических течениях, как Ромэр, Клод и другие достойные политики. В настоящее время я могла лишь опираться на советы тех, кто заслуживал доверия.

Но с оларди я была согласна. Маркиз Леску мог бы стать хорошим регентом. Он не был властолюбцем, как и люди, с которыми он больше всего общался. Иначе вельможи давно уже попробовали бы вместе предпринять что-то против Стратега. Размышляя о возможных сторонниках, я вообще пришла к выводу, что переоценивала усилия отчима в вопросе обеспечения безопасности Брэма. Знать мог не устраивать отчим, но не малолетний король. Такой несамостоятельный официальный правитель представлялся удобной фигурой для проведения нужной регенту и его приближенным политики. Повезло, что политика отчима не вредила короне.

— Насколько я знаю, — продолжал Клод, — Дор-Марвэн пока держится крепко. Но скоро его кресло сильно закачается. К тому времени мы подготовим почву для твоего возвращения в Ольфенбах.

Клод улыбнулся. Ободряюще и ласково. Удивительно, но именно такая улыбка сильней всего подчеркивала семейное сходство князя и Ромэра.

— Конечно, — кивнула я, стараясь не думать о сидящем рядом арданге.

— Никто не возьмется называть сроки, но надеюсь, ты недолго пробудешь в Верее, — выражение лица Клода изменилось почти неуловимо. Но я сразу почувствовала, что оларди не одобряет мою поездку в Верей. — Через пару дней прибудет гонец из Ардена, за это время мы придумаем, как переправить тебя туда так, чтобы не привлекать внимание.

— Я так понимаю, — с трудом сдерживая раздражение, начала Летта, — вы серьезно решили отправить Нэйлу в Верей?

— Да, — в голосе Ромэра послышались металлические нотки. — Нэйла сама этого хочет, и там она будет в безопасности.

Женщина нахмурилась, чуть выпятила вперед челюсть. Напряженная пауза длилась недолго, Летта обратилась ко мне. Ее вежливый тон совершенно не соответствовал ни выражению глаз, ни мимике.

— Лайли, милая, не сочти за труд. Принеси, пожалуйста, мое вязание из спальни наверху.

— Конечно, — кивнув, я встала и вышла из-за комнаты.

Разумеется, Летта не хотела говорить при мне, но и сдерживаться тоже больше не могла. Понимая это, я очень быстро поднялась на второй этаж, метнулась в спальню, взяла корзину с вязанием и, вернувшись к лестнице, замерла на верхней площадке. Как раз вовремя, чтобы поспеть к началу разговора.

Летта кипела от негодования, даже голос дрожал.

— Я не знаю, откуда у тебя такие бредовые мысли. Она не хочет уезжать в Верей. И там она не будет в безопасности.

— Адали, — я ожидала услышать в голосе Ромэра предупреждение, недовольство, раздражение, наконец. Но низкий голос арданга не выдавал совершенно никаких эмоций, казался неживым. — Она сама решила, сама этого хочет.

— Возможно, она этого хотела, но давно, — перебила Летта.

— Она свободна в своих решениях, — не обращая внимания на женщину, продолжал арданг все тем же ровным и глухим голосом. — А я сделаю все, чтобы помочь с воплощением.

— Помогая так, ты предашь ее! — выпалила адали.

— Я делаю все, чтобы обеспечить ее безопасность, — возразил Ромэр.

— Если она уедет, то ничего ты обеспечивать не сможешь, — вмешался в разговор Клод.

— Я обещал ей, таково было условие сделки.

— Поговори с ней. Она не хочет уезжать! — увещевала Летта.

— Адали, это вопрос уже решенный. В Арданге для принцессы Шаролеза будет слишком опасно. Верей не заинтересован в ее поиске и поимке. Люди, с которыми она едет, не знают о попутчице ничего. Мы с дядей даже обсудили маскировку. Говорят, грим творит чудеса, — в голосе Ромэра послышалась усталость, словно подобные разговоры он уже неоднократно вел. — Пойми, все договорено, осталось только оформить бумаги и выехать. Нет препятствий для исполнения ее желания.

— Есть! — решительно ответила Летта. — Я. Я не позволю тебе сделать эту глупость, не позволю рисковать ее свободой и жизнью. Не позволю. Ее слишком усердно ищут, стоит ей выйти на улицу, немедленно попадет в когти «Воронов»!

— Адали, — вздохнул Ромэр. — Пожалуйста, выслушай. Я понимаю, почему ты беспокоишься. Если тебе от этих слов станет легче, знай, я тоже не в восторге от ситуации. Но это единственный выход. Не для меня, для нее. Посмотри ее глазами. Положение, в котором она оказалась, просто ужасное. Кто она здесь, в стране, готовящейся воевать с ее родиной, против ее людей? Кто? Пленница? Заложница?

— Спасительница короля. Ангел из сказа, — резко ответила Летта.

— Пусть ангел, — сквозь усталость и безжизненность в голос Ромэра пробилась горечь. — Но это только в легендах все красиво и благородно. А здесь, если мой план сорвется, будет война. Такая же, как первые две. Ты видишь, что происходит, видишь, как воодушевлены люди. И ты знаешь, как такой настрой в смеси с ненавистью к захватчикам может выплеснуться. Ты видела эту кровь. Я не хочу, чтобы Нэйла была здесь в это время.

— Она сильная, справится, — уверенно ответила адали. — Да все наши женщины видели войну. И ничего, живы.

— А многие наши женщины были причиной войны? — уточнил арданг. Летта не нашлась с ответом, и Ромэр продолжил: — Нэйла освободила одного, а из-за него погибнут сотни. Ее народ. И она это понимает. Я уверен, что она выдержит, если война, разгоревшаяся из-за ее милосердия, будет лишь новостями из далеких краев. Но не уверен, что она справится, если война будет прямо под окнами.

Ромэр был прав. Я с ужасом представляла себе то, что в ближайшее время ожидало Арданг. И наблюдать все это воочию совершенно не хотела. С другой стороны ехать в Верей было страшно. Трудно было довериться незнакомым людям, сложно надеяться на лучшее, на сохранение моей тайны. А сердце пропускало удары, стоило представить, как я пытаюсь получить документы на выезд, когда мой точный словесный портрет лежит на столе у каждого чиновника. Гримом нельзя скрыть все. И уверена, опытный человек сразу разоблачит такую маскировку.

В гостиной повисла пауза. Не такая напряженная, как прежде, но я решила все равно не спускаться, пока не позовут.

— Хорошо, что, наконец, могу понять, что движет тобой, — вздохнула Летта. — В чем-то ты прав. Но прошу, поговори с Нэйлой. Она не хочет уезжать, я в этом уверена. И помни, я ее из дома не выпущу. У стражи глаз наметанный, гримом никого не обманешь. А рисковать ее свободой и жизнью ради сомнительной пользы я не позволю.

— Здесь для нее слишком опасно, — бесцветным голосом ответил Ромэр.

— Вне этого дома опасностей еще больше, — женщина была непреклонна. — Не знаю, какие у вас между собой договоры, что ты ей обещал, но в Верей ей нельзя. И не переживай, она поймет.

Еще одна пауза. Я знала, что лицо арданга, задумавшегося над словами тети, словно окаменело, лишившись выражения так же, как и голос.

— Ты тоже так думаешь? — Ромэр обратился к дяде.

— Да, — коротко ответил Клод.

Снова пауза.

— Я поговорю с ней, — пообещал арданг, признавая правоту родственников.

Разговор Ромэр решил не откладывать и тем же вечером попросил меня остаться в гостиной после того, как Клод и Летта ушли наверх. Он снова жестом предложил мне выбрать место, но опять сидеть через стол я не хотела. Поэтому села на диван, пытаясь придать нашей беседе менее официальный характер. Не вышло, — Ромэр, взяв стул, сел рядом с диваном, так чтобы оказаться напротив меня. Мы некоторое время молчали, сверху доносились приглушенные голоса хозяев. Подумалось, что арданг не знал, с чего начать.

— Нэйла, — Ромэр посмотрел мне в глаза. — Надеюсь, ты поймешь правильно. Знаю, ты хотела уехать из страны, скрыться. Если после моих слов, твое желание останется неизменным, я сделаю все, чтобы ты смогла уехать.

Он снова помолчал и продолжил сухим официальным тоном:

— Заверяю тебя, что я тщательно продумывал все варианты. Есть способы доставить тебя в Арден, а после и в Верей скрытно, с наименьшим риском.

— Не сомневаюсь и очень благодарна тебе, — вставила я. В уголках рта Ромэра появился намек на улыбку, но тон остался прежним.

— Ехать в Верей опасно. Если мне позволено быть до конца откровенным, тебе опасно даже покидать этот дом. Я не хочу пугать, однако Стратег настроен решительно. Ему нужно найти тебя.

— Понимаю, — кивнула я.

— Положение твое незавидное. На одной чаше весов возможность быть пойманной людьми Стратега при попытке уехать в Верей. На другой — ситуация здесь. В Арданге будет неспокойно, а если мой план провалится, возможна война. Даже затяжная, — голос Ромэра был тихим и безжизненным, лицо не выражало эмоций. Если бы не слышала его разговоров с родственниками, никогда не сказала бы, что арданг не одобряет мой отъезд в Верей. — Это сложное, трудное решение. Но это только твой выбор. Я обязан тебе всем и помогу в любом случае.

— Думала, мы уже договорились, что ты ничего мне не должен, — чуть резче, чем следовало, ответила я. Но мысль, что Ромэр помогает мне, лишь возвращая долг, показалась даже в чем-то оскорбительной.

— Я помню все наши разговоры, — мне показалось, что взгляд арданга на мгновение изменился, в нем, как и в бесстрастном голосе, проскользнула мягкость. Но лишь на миг. Следующие слова прозвучали отрезвляюще холодно и безжизненно. С трудом скрыла дрожь, и призналась себе, что мне тяжело было находиться рядом с таким Ромэром. Словно не существовало месяцев общения, не было нашего с ним путешествия, не было пророчества. Словно я опять в первый раз после той страшной ночи вошла в подземелье, говорила с пленником, не скрывавшего своего недоверия и подозрительности. И снова разговоры о долге…

Хотелось прекратить эту беседу, вежливо встать, кивнуть и уйти в свою комнатушку.

— Я помню и твое отношение. Но все же считаю себя твоим должником. Вряд ли это когда-нибудь изменится, — он улыбнулся одними губами.

— Друзья не считают, кто кому больше должен, — пытаясь совладать с раздражением, ответила я. Он промолчал, только кивнул.

Я отвернулась от арданга, стараясь сосредоточиться на основной проблеме. Не смогла. Тон Ромэра, его слова и холодность, граничащая с отторжением, обижали. Было горько и больно.

В глазах неприятно защипало, но я запретила себе плакать. И почему рядом с Ромэром мне так сложно сохранять видимость спокойствия? Почему ардангу без труда удавалось держать эмоции в узде? Несправедливо… Но вывод напрашивался сам собой. Потому что я влюбилась. Глупо и безнадежно… А он рассматривал меня как часть пророчества. Даже хуже. Как благодетеля, откупиться от которого невозможно, которому останешься должным, что бы ни делал. Обида и отчаяние продиктовали мои следующие слова, и была рада, что пошла на поводу у чувств.

— Я надеялась, ты поможешь мне советом.

Ромэр вздохнул, а в голосе послышалось сожаление.

— Я хотел бы… Но не имею права влиять на твой выбор.

— Почему? — такое объяснение я не понимала. Кто, если не он, мог мне советовать?

Ромэр грустно улыбнулся и подался вперед, заглянув в глаза.

— Потому что я — последний человек на свете, чье суждение будет объективным. Поверь только, что помогу в любом случае, каким бы ни было твое решение.

Конечно, я не могла знать, в чем причина его необъективности. Но мое неразумное влюбленное сердце затрепетало в надежде на чудо. Ведь могло быть так, что отчужденность Ромэра — своеобразная защита от чувства? Что, понимая неуместность любви в преддверии восстания, арданг ограничивает общение со мной, дабы не тревожить сердце. Такая мысль нравилась мне куда больше предположения, что я для Ромэра всего лишь часть его истории, эпизод. Причем эпизод не слишком приятный… Постоянное напоминание о годах в подземелье.

Мне хотелось верить в чувства, особенно, когда во взгляде арданга за напускной холодностью видела тепло и нежность.

Робея, постаралась спрятать смущение за улыбкой.

— Я очень благодарна тебе за все. За то, что нашел людей, с которыми я могу уехать в Верей.

Арданг чуть отстранился. То выражение глаз, что вселяло в меня надежду, исчезло, сменившись бесстрастной расчетливостью. Но я чувствовала, что поступаю правильно, что отступать нельзя.

— Но теперь я прошу тебя помочь найти веское оправдание, важную причину, чтобы мне не пришлось ехать в Верей.

— Ты все же решила не ехать? — склонив голову набок, переспросил Ромэр.

Я и прежде замечала, что левая часть лица арданга не всегда слушает хозяина. Так и в этот раз левая бровь вопросительно изогнулась, губы дрогнули в намеке на улыбку. Даже показалось, что Ромэр обрадовался такому моему решению. Но прочитать эмоции арданга, если он этого не хотел, было очень сложно.

Я на мгновение залюбовалась Ромэром. Мягкостью взгляда серо-голубых глаз, теплом полуулыбки, которое он так и не смог полностью спрятать. Почувствовала, что и сама улыбаюсь, не в силах отвести взгляд от лица арданга, которого даже про себя не решалась назвать любимым. Не знаю, откуда вдруг взялось это наглое, совершенно несвойственное мне кокетство, но слова вырвались прежде, чем успела остановиться.

— Если ты назовешь причину, которая позволит мне не ехать, — прошептала я. Даже не знаю, на что в этот момент надеялась. Кажется, действительно ждала, что Ромэр попросит не уезжать, скажет, что, как и я, не хочет расставаться.

Арданг снова подался вперед, его лицо оказалось на одном уровне с моим, заглянул в глаза.

— Нэйла, — как бы хотела в этот момент точно знать, что нежность, с которой он произнес мое имя, не послышалась. Ромэр протянул руку, чтобы положить на мои чинно сложенные на коленях ладони. — Я…

Он осекся, улыбка сменилась горькой усмешкой. Он отстранился, так и не коснувшись меня, отвел руку, знакомым жестом прикрыв клеймо. Голос прозвучал сухо и официально.

— Я думаю, тебе нужно остаться и вместе со мной поговорить с маркизом Леску. Сейчас не время для бегства, сейчас нужно использовать все возможности, все влияние, чтобы не развязать здесь войну.

Разочарование всегда ранит сильно, причиняет много боли. Особенно, если обманута глупая, безосновательная надежда, которую сама себе внушила. Я же знала, знала, что не услышу в ответ что-либо иное. Тогда почему позволила себе хоть минуту надеяться? Зачем?

Но принцесса не должна показывать свои истинные чувства! Не должна. Особенно тому, кто рассматривает ее в лучшем случае исключительно как партнера в политической игре. Я не хотела, чтобы Ромэр заметил мое смятение, боль. Поэтому на мгновение отвернулась, пытаясь скрыть эмоции и подступающие к глазам жгучие слезы. Но чтобы взять себя в руки, мне потребовалось лишь мгновение. Плакать сейчас непозволительно, для слез существует подушка.

— Это веская причина, и ты, разумеется, прав. Совершенно, — снова посмотрела на арданга, ответила учтиво, даже голос не дрогнул. — Мне нет смысла уезжать, если я действительно смогу помочь. В конце концов, я ведь тоже заинтересована в том, чтобы в Арданге все закончилось быстро и с наименьшими потерями. Чтобы я как можно скорей вернулась в Ольфенбах.

Ромэр кивнул. Холодно и спокойно, в лице собеседника читалась только вежливость. Мне хотелось разрушить эту бесстрастность, хотя бы смутить Ромэра. Уточнить, что будет отвечать Ловину и прочим, когда возникнут вопросы о нашем путешествии. Намекнуть на то, что теперь скомпрометированную девушку нельзя тихо выдать замуж за священника, положение не позволит. И защищать свою и мою честь Ромэру придется и перед шаролезской знатью. Хотя, если девушка — лишь инструмент в достижении цели, то можно и жениться. Король и принцесса, какая пара может быть лучше? В тот момент осознав себя не личностью вовсе, а всего лишь марионеткой в руках Ромэра, Клода, маркиза и прочих, мне захотелось причинить ардангу боль. Спросить, например, будет ли он говорить о клейме своим соратникам? Или, возможно, тому же маркизу?

Но я сдержалась. В конце концов, Ромэр не виноват, что не полюбил меня. А пытаться отомстить за равнодушие, на которое он имеет право, низко.

— Я рад, что мы поговорили, — Его Величество закончил аудиенцию, мне пора было прощаться. Встала, сделала пару шагов к комнатушке. Собеседник, живое воплощение учтивости, последовал за мной, провожая даму.

— Я тоже. Мне не нравится идея прятаться за спинами ардангов, добывающих для меня кресло регента. Надеюсь, что пользуясь при случае скупыми политическими связями, смогу оказать ощутимую помощь восстанию, — в голосе против воли сквозило раздражение. Не удивительно, что Ромэр воспринял эти слова, как упрек.

— Нэйла, — заговорил арданг с мягким укором. — Ты и так помогла сверх всякой меры. Ты вернула мне Жизнь, дала стране, людям надежду. Поэтому даже мысли не допускай, что должна или обязана здесь кому-то. Это не так.

Он взял меня за руку и сжал ладонь в своих.

— Я хочу помочь тебе жить той жизнью, что твоя по праву. Той жизнью, которую у тебя отнял Стратег. Уверен, ты станешь прекрасной правительницей.

Прежде, чем успела ответить, он поклонился мне и поцеловал руку. О, небо, помоги мне не думать о былых объятиях, о чувстве защищенности и правильности происходящего, возникавшем, когда я оказывалась в руках Ромэра. Не вспоминать мелодичный чарующий смех и ласковую улыбку. О, Боже… помоги мне разлюбить Ромэра…

— Спокойной ночи, Нэйла, — шепнул арданг, выпустив мою ладонь из своих и отступив на шаг.

— Спокойной ночи, Ромэр, — ответила я и спряталась в комнатушке за занавеской.

Укрывшись с головой тонким одеялом, обхватив обеими руками подушку, я долго плакала над осколками глупой надежды услышать в свой адрес от Ромэра слова не о политике и войне. Плакала от бессилия и горечи неразделенной любви. А когда задремала, приснился вечер на берегу речки, яркие звезды над головой и Ромэр, ласково гладивший меня по голове. Кажется, во сне я тоже плакала…

— Ты поговорил с ней? — услышала я шепот Летты, когда женщина перед завтраком оказалась на кухне наедине с племянником.

— Да, поговорил, — сухо ответил Ромэр.

— И? — подтолкнула Летта, осознав, что продолжать арданг не собирается.

— Она остается.

— Это замечательно, — судя по голосу, адали улыбалась. — И почему она изменила решение?

— Считает, что будет правильным поговорить с временным хозяином этих земель, чтобы помочь стране.

Я не сразу сообразила, что арданг говорит о маркизе Леску. Ведь Ромэр осторожничал в разговоре с тетей, потому что не знал, насколько я официально продвинулась в изучении ардангского.

— Она сама так сказала? — строго спросила Летта.

— Скорей согласилась со мной, — честно ответил Ромэр.

Летта долго молчала, потом, видимо, жестом выпроводила племянника из кухни. Когда арданг ставил на стол в гостиной хлеб, я услышала шепот адали:

— Господи, за что это наказание?

За завтраком Ромэр объявил о моем решении не уезжать. Безжизненный голос короля не выдал его чувств, не показал личного отношения к моему выбору. Клод был сдержан в проявлении эмоций, только сказал «Думаю, это разумное решение». Летта отреагировала куда ярче, хоть уже и узнала новости раньше мужа. А может, потому и не сдерживалась. Она подошла ко мне, обняла, расцеловала в щеки:

— Это мужественный поступок. И правильный выбор. Даже если он сейчас не кажется таковым, — в ее голосе прозвучала нотка утешения.

Уже уходя на кухню, адали бросила короткий хмурый взгляд на племянника. И, возможно, я была слишком мнительна, но почему-то показалось, что причина моих душевных терзаний для Летты давно не секрет. И она недовольна поведением Ромэра. Но не может же он в угоду тете полюбить меня. Он относится ко мне, как к сестре, а чувство, которое испытывает, называется благодарностью…

И мне нужно смириться с этим, научиться успокаивать сердце, каждый раз отзывающееся болью на скользящий по мне взгляд равнодушного Ромэра. Нужно смотреть на ситуацию трезво. Нужно, даже если и тяжело.

Ромэр и Клод вскоре ушли, а мы с адали остались готовить и ждать Дайри. Девочка должна была, как обычно, прийти часам к девяти, до того, как становилось жарко. Судя по избранному блюду, Летта желала меня отвлечь. Мы готовили пиннули, маленькие конвертики из теста с разными начинками. Работа кропотливая, монотонная и легкая, особенно в сочетании с разговорами. Темой беседы в тот день стали традиции. Празднование Середины зимы в Шаролезе и Арданге, дни святых и церковные праздники. Незаметно и плавно разговор перешел на семейные традиции, воспоминания о былых торжествах.

Летта затеяла разговор на ардангском, чему я была только рада. Это помогало справиться с горечью из-за безразличия Ромэра. Признаться, поэтому не сильно заботилась о том, какой отклик будут иметь мои слова. Всё равно ничего секретного и тайного не говорила. Больше внимания уделяла сохранению неуверенности в подборе фраз. Нужно было следить за тем, чтобы не использовать сложные и «незнакомые» слова и грамматические формы. И я рассказала немного о своем детстве, даже упомянула «семейные ужины», введенные отчимом.

— А на первый взгляд он кажется неплохим человеком, — полушепотом прокомментировала женщина, внимательно слушавшая меня.

— Я тоже так долго считала, — признавшись, закусила губу, пытаясь совладать с эмоциями. Общество Ромэра и его родственников на меня плохо влияло. До близкого знакомства с ними не испытывала таких сложностей с маскировкой чувств. Ни ненависть к Дор-Марвэну, ни постоянная злость, вызванная необходимостью сохранения видимости хороших доверительных отношений, ни презрение, которое испытывала к Нурканни… все это осталось скрытым от посторонних настолько хорошо, что правде бы вряд ли поверили. — Но страшней даже не это. Боюсь, брат до сих пор не понимает, каково истинное лицо его кумира.

— Он узнает, — утешила Летта.

— Да, наверное, — невесело усмехнулась я. — Вопрос только в том, когда это произойдет и не будет ли слишком поздно.

— Нэйла, — серьезно сказала адали. — Даже если в какой-то момент жизни тебе кажется, что хуже быть не может, верь, что все разрешится хорошо.

Я не смогла скрыть иронию во взгляде, но Летта не обиделась нисколько.

— Небеса вернули мужу, мне, всей стране Ромэра, когда, казалось, самые смелые и отчаянные надежды умерли. Я верю в удачу, счастливое завершение восстания, верю, что у тебя все сложится хорошо. И ты верь.

Ее голос звучал убедительно и уверенно.

— Я стараюсь, но порой мне очень трудно…

Летта не ответила, только потянулась через стол и положила ладонь на мои сцепленные пальцы, невольно напомнив мне вчерашний разговор с Ромэром, его незавершенное движение. Словами не высказать, как больно мне порой было находиться в этом доме… Я не смогла больше смотреть на Летту, поспешно отвела взгляд, сморгнула предательские слезы. Адали сделала вид, что не заметила. Мы помолчали, занятые каждая своими мыслями. Летта отняла руку и ровным спокойным голосом попросила:

— Расскажи о брате что-нибудь. Юный король Шаролеза — загадка для большинства ардангов.

— Почему? — наблюдая за тем, как женщина раскатывала следующий кусок теста, спросила я.

— О нем редко говорят, — пожала плечами Летта и добавила, лукаво усмехнувшись. — А если ставленники Стратега Брэма не обсуждают, то нашим осведомителям не к чему прислушиваться.

— Ясно, — хмыкнула я.

Такое положение вещей не удивило. Действительно, зачем говорить о короле, если страной на деле правит отчим? Я понимала интерес адали, но не сразу сообразила, с чего начать. Слепив еще три пиннули, решила, что начинать все равно придется. И лучше сделать это скорей, потому что пауза затягивалась и постепенно становилась неприятной.

— Признаться, ты застала меня врасплох, — я смущенно улыбнулась. — Прежде никогда ни с кем не обсуждала брата… Он хороший, добрый, умный. Я его очень люблю, но, думаю, ты не это хотела услышать.

Я в некоторой растерянности смотрела на Летту.

— И это тоже, — адали тепло улыбнулась. Удивительно, как одна и та же женщина может вызвать разные воспоминания. Теперь мне на мгновение показалось, что вернулась в детство. В большую кухню в детской части замка, к массивному столу, к уютной родной женщине в белом переднике, к запаху выпечки…

И незримую плотину прорвало. Я перешла на шаролез и рассказывала о своем детстве, о маме, о Брэме, вспоминала кормилицу, говорила об Ариме. Потому что он, даже будучи сыном Дор-Марвэна, оставался моим братом. Я больше не отделывалась сухими казенными фразами, обозначая свое прошлое невнятными мазками. Говорила честно и не жалела красок…

Возможно, откровенничать и открываться было неразумно. Можно сказать, что я безоговорочно доверяла Летте, но такие слова были бы отчасти неправдивыми. Просто в тот момент мне было все равно. Я нуждалась в возможности выговориться, в отдыхе. Должна была хоть ненадолго отмахнуться от всех забот, отвлечься. Дома, в Ольфенбахе я в такие дни приходила к кормилице, здесь роль отдушины сыграла Летта. И это счастье, что у меня была адали.

— Ты ни разу не сказала, как выглядит Брэм, — улыбнувшись, заметила адали.

— Он очень похож на отца, — повела плечом, чуть склонив голову набок. И, только завершив жест, поняла, что скопировала движение Ромэра. Но через силу улыбнулась, словно ничего не произошло, запретила себе думать об арданге и продолжила говорить о брате. — Когда вырастет, тоже будет высоким. Русоволосый, красивый, зеленоглазый.

— Знаешь, Ромэр тоже очень похож на своего отца. У нас в таких случаях говорят «Сын — отражение молодости». Когда ниар был ребенком, он и по характеру сильно напоминал Рене. Такой же открытый и веселый. Душа-человек… — Летта вздохнула. Она хотела скрыть горечь, не обременять меня своими переживаниями, но настроение адали выдало выражение глаз. — Вот оглядываюсь назад… он так изменился, стал замкнутым. Конечно, мы все изменились. Никогда бы не подумала, что Ловин, например, станет священником, но после смерти родителей он посчитал этот путь единственно возможным, — она повела плечом, бросила грустный взгляд на оставшееся тесто и села, отложив скалку. Я заметила, что руки адали дрожали, поэтому она сцепила пальцы. — Война всех изменила. Но ниару досталось больше всех. Смерть Рене, ранение Клода… Ты, наверное, знаешь, что муж умер бы, если бы Ромэр не вытащил его с поля боя. Потом вторая волна. Потом Артокс и плен. Я с ужасом представляю, что ему пришлось вынести… Неудивительно, что он закрылся ото всех.

Да, с Леттой трудно было не согласиться. И мне хотелось верить в правильность ее рассуждений, оправдывать холодность и отчужденность Ромэра пленом, навалившимися проблемами. Если бы не одно «но».

В логике Летты была брешь. Казалось бы, почти незаметная постороннему, но бывшая для меня зияющим провалом в бездну. Я не только видела Ромэра другим, я знала, что он был иным рядом со мной и благодаря мне. Открытым, родным, близким. Слышала чарующий мелодичный смех и низкий ласковый голос. Даже успела ощутить уют и тепло его объятий. Но все это прошло, исчезло, как и не бывало. А мне оставалось только вспоминать мягкую улыбку, нежность во взгляде серо-голубых глаз и гнать от себя противную навязчивую мысль.

Все исчезло, потому что я перестала быть нужна Ромэру…

И в таком свете попытки Летты выгородить, оправдать племянника, причиняли не только душевную, но даже телесную боль… Я не расплакалась при адали лишь потому, что пришла Дайри. Пока Летта встречала девочку, мне удалось худо-бедно взять себя в руки.

— Ой, пиннули! — воскликнула Дайри, оказавшись на кухне. — Я так их люблю, а мама редко готовит. А с творогом есть?

— Налепишь — будут, — усмехнулась Летта, сев обратно к столу.

— О, не сомневайтесь, я налеплю сотни две! Главное, чтобы теста хватило, — Дайри, оставив сумку с книжками и тетрадями в гостиной и, вымыв руки, надела передник. Сев рядом со мной, с присущей ей непосредственностью, спросила:

— Ты знаешь, что за сведения о тебе предлагают триста золотых?

— Последняя известная мне сумма — двести, — как ни в чем не бывало, ответила я.

— Но уже триста, — Дайри чуть нахмурилась и, буднично окунув пальцы в муку, продолжила. — Я вообще не знала, что тебя ищут. Родители не говорили, оларда тоже. Сегодня мимо площади шла, потому что на Бражной улице «Вороны» дома проверяют, и услышала.

Летта, судя по выражению лица, вмешиваться не собиралась.

— А почему тебя ищут? — спросила Дайри.

— Потому что я помогла твоему дяде бежать, — честно ответила я.

— Выходит, ты и правда ангел из сказа? — в распахнутых глазах девочки читался восторг. Но мои слова стали для нее неожиданностью. Да, Варлин и Ирла тщательно оберегали секрет даже от детей, чтобы двойняшки случайно где-нибудь не проговорились.

— Правда, — не сдержав улыбку, ответила я.

— Здорово! — воодушевилась Дайри. — Норт будет завидовать. Он же тебя даже еще не видел!

— Тебе нельзя никому рассказывать о Нэйле, помнишь? — строго сказала Летта. — Иначе ее найдут «Вороны».

— Но Норт уже знает, что Нэйла тут живет, — возразила девочка.

— Он не знает, ни как она выглядит, ни что она — ангел из сказа. Это тайна, о которой тебе ни с кем нельзя говорить, — голос адали звучал жестко. Женщина не допускала возражений.

— Хорошо, обещаю, что даже ему не скажу, — вздохнула Дайри.

Казалось, ее расстроил только запрет похвастаться ангелом-подружкой. Но я почему-то ждала фразу о трех сотнях золотых в пересчете на кукол. Мои ожидания были обмануты.

— На площади говорили, что «Вороны» и регент тупицы, — буркнула девочка. Летта, вопросительно приподняв брови, ждала продолжения. — Барды поют о шаролезской девушке-ангеле, люди рассказывают, что видели короля вместе с ней. Вот и говорят, что все сходится. Что раз «Вороны» ищут, раз золото обещают, то и ангел, и король настоящие. Кто же отдаст ее на растерзание? Сколько бы ни предлагали.

От таких слов стало тепло на сердце. Одно дело — заверения Ромэра в том, что арданги не выдадут меня страже. И совсем другое — слова неизвестных людей с площади, переданные Дайри. Спасибо Ромэру, что настоял на подчеркивании в балладах моего шаролезского происхождения. Это стало моей защитой в значительно большей степени, чем я вначале думала. Признаться, раньше считала расплывчатые описания моей внешности в песнях щелчком по носу отчиму.

— Я всегда думала, что ангел короля… это, ну, как ангел в церкви, — от раздумий отвлек голос Дайри. — А люди, — философски заметила она, — помогают по какой-то причине. Ты помогла дяде, потому что влюбилась в него уже тогда?

Это прекрасное объяснение на мгновение выбило у меня почву из-под ног. Я даже не сразу нашлась с ответом, но девочка, воплощение незамутненного любопытства, не подгоняла.

— Нет. Мне жаль тебя разочаровывать, — выдохнула, наконец, — но нет.

— Почему тогда? — не успокаивалась Дайри.

— Потому что должна была помочь и могла это сделать, — я постаралась, чтобы голос прозвучать твердо, даже жестко. Надеялась прекратить разговоры на эту тему. Повлиять таким образом на Дайри удавалось не всегда. Если честно, то почти никогда. Поэтому «непонимание» намека нисколько не удивило.

— А ему ты тоже так ответила?.. — начала девочка, но ее прервал требовательный стук в дверь и зычный мужской голос.

— Откройте именем короля!

Дайри вздрогнула, повернулась ко мне, в ее глазах читался ужас. Я от неожиданности так сжала пиннули, что раздавила. Только Летта оставалась внешне невозмутимой. Она посмотрела на меня, взгляд был уверенный, спокойный. Приложив указательный палец к губам и указав кивком головы на дверь кухни, адали шепнула:

— Иди наверх, спрячься там. И не выходи, что бы тут ни происходило. Ясно?

Я кивнула. Встала, осторожно отодвинув стул, и поспешила к лестнице.

— От тебя чтобы я не слышала ни слова, ни звука. Что бы ни случилось. Это понятно? — шепот Летты звучал жестко, как приказ. Ответ Дайри, если он был, я не услышала, — в дверь снова постучали.

— Именем короля откройте! — повторил стражник.

— Сейчас-сейчас, — откликнулась адали, вслед за мной выходя в прихожую.

Почти бегом поднимаясь на второй этаж, вытирая о передник руки, чтобы нигде не оставить следы муки и теста, я видела, как Летта подошла к двери, бросила короткий взгляд на лестницу. Наши взгляды встретились. На мгновение. Но адали кивнула и едва заметно улыбнулась, каким-то непостижимым образом мой страх уменьшился. Я знала, что все обойдется.

Задвинув за собой панель, прислушивалась к происходящему внизу. Судя по всему, стражников было трое. Главный или просто самый шумный из них общался с Леттой, пытаясь придать беседе тон шутливых ухаживаний. Восхитился вязаным пледом на диване, сделал пару комплиментов хозяйке, назвал Дайри не «внучкой», а «дочкой». Одним словом старался расположить к себе. Разумеется, адали не отталкивала стражника, но и не поощряла. Несмотря на внешне дружелюбный настрой «Ворон» заметил многое и задавал правильные вопросы. Третье рабочее место на кухне легко объяснилось тем, что Летта, встретив Дайри, просто пересела. Стражники, казалось, поверили. Принесенные Дайри учебники стали поводом для легкого недоумения, но не более. Это меня не удивило, я ведь отлично знала, что шаролезцы в большинстве своем грамотой владели плохо. А вот застеленная постель в комнатушке, свидетельство пребывания в доме гостя, вызвала закономерные вопросы. И я, сцепив руки у лица, до боли, до онемения переплетя пальцы, молила Бога о защите и благодарила за то, что надоумил больше недели назад предложить Летте спрятать все мои вещи здесь, в тайнике за панелью. Но я отлично помнила, у зеркала остался лежать костяной гребень — единственный намек на то, что в комнатке жила женщина. Адали с честью справилась и с этими неудобными вопросами, объяснив, что они с мужем ожидают племянника.

— Он собирался приехать на днях из деревни, — ровным не дрогнувшим голосом сказала Летта.

— Госпожа, а что здесь делает женский гребень? — вопрос стражника прозвучал снисходительно, словно «Ворон» не верил ни слову адали.

— Вам не кажется, что в Вашем вопросе заключен ответ? — по голосу Летты слышала, что она усмехнулась. — В доме, в который вы зашли, живет женщина. Понятное дело, в этом доме попадаются женские вещи.

— Но им место в спальне, — ничуть не смутился стражник.

— В моем возрасте женщины порой становятся забывчивыми и рассеянными, — бесстрастно возразила Летта.

— Никогда не поверю, что такая аккуратная хозяйка могла расчесывать свои прекрасные волосы и заплетать толстые косы не в спальне, а в каком-либо другом месте, — гнул свою линию «Ворон».

— Поверьте, мне, конечно, очень стыдно, но во время работы по дому иногда из прически выбивается прядь другая, — казалось, сбить Летту не мог никто. — Приходится порой косы и переплетать.

— Ну, положим, — согласился стражник, осознав, наконец, что пробить спокойствие женщины он не в силах. — Тогда мы продолжим наверху.

— Вы не хуже меня знаете, что на хозяйский этаж вам нельзя без разрешения суда, — в голосе адали прозвучал мягкий укор. Словно непослушные дети в который раз пытались стянуть с ее кухни печенье.

— Поймите, мне это тоже не доставляет радости, — с каким-то неожиданным недовольством, так не вязавшимся с полушутливым тоном предшествовавшей беседы, ответил стражник. — У нас есть разрешение господина регента. Бумаги сегодня пришли.

— Что же он ищет такое важное? — разыгрывая наивное удивление, спросила Летта.

— Будто Вы не слышали, — скептично хмыкнул «Ворон». — Ищем девушку, шаролезку. Деньги за сведения о ней предлагаем немалые. Ой, какие немалые. Господин Стратег уверен, что девушка здесь, в этом княжестве. Но до сих пор ее никто не видел, нам о ней никто не говорил…

— И не скажут, — буркнул еще один мужчина.

Старший не прокомментировал вмешательство подчиненного в разговор и продолжил:

— Очень красивая шатенка, черты лица утонченные, аристократические, глаза зеленые, волосы длинные. Над бровью, вот тут, — видимо, он показал рукой, — маленький шрам. Вот документ, позволяющий осмотреть и хозяйский этаж дома.

Повисла пауза. Наверное, Летта читала бумагу. Прежде, чем адали что-либо ответила, «Ворон» вздохнул:

— Поверьте, нам это тоже не нравится. Только врагов себе наживаем с этими приказами. Но мы люди маленькие. Нам велели, — мы делаем.

— Мне прятать и скрывать нечего, — с показным равнодушием ответила Летта. — Но, думаю, маркиз Леску скоро получит еще не одно письмо с протестами.

— Госпожа, я понимаю ардангов. Вон у меня дочка за местного замуж собирается. Так что если будет письмо маркизу, можете рассчитывать и на наши подписи. Но сейчас мы должны попасть наверх.

Не знаю, стоило ли верить словам стражника. Конечно, возможно, смешанные браки не так редки в Арданге, как казалось раньше. Но я почему-то считала, что «Ворон» лжет, пытаясь вызвать адали на откровенность. Словно ожидал услышать от Летты имена тех, кто будет составлять новое письмо маркизу. Но женщина промолчала. Разумеется.

Через минуту я услышала тяжелые шаги по лестнице. Стараясь дышать как можно тише и медленней, боялась шелохнуться. Сердце колотилось так, что казалось, стук его слышен в коридоре. Колени дрожали, а перед глазами поплыла сероватая пелена. Зацепившись рукой за выступ в стене, ругала себя всеми известными грубыми словами, надеясь стряхнуть накативший волной липкий страх. Принцессе не пристало так паниковать! Облегчение принес пробившийся сквозь гул в ушах спокойный голос Летты:

— Как видите, кроме нас с вами в этом доме никого больше нет.

— Да, вижу, госпожа, — буркнул стражник и, судя по звуку шагов, подошел к столу Клода в кабинете. Шорох передвигаемых бумаг и спокойный голос адали:

— Разве в «осмотр всего дома» входит чтение чужих документов? — в этом вопросе Летты мне послышалась насмешка. Сама не сдержала усмешку. Я, как и женщина, прекрасно знала, что никаких важных бумаг Клод на столе не оставлял никогда. Закончив работу, он всегда убирал документы и тетради в потайную нишу, примыкавшую к секретной комнатке, в которой теперь пряталась я. На столе оставались разбросанные в творческом беспорядке заметки об удоях коз, проданных сырах и шерсти.

— Я не читаю, только смотрю, — хмыкнул «Ворон». А я уверилась в том, что по поводу дочери, выходящей замуж за арданга, стражник солгал. Он продолжил прежним веселым тоном: — А теперь мы посмотрим сарай, погреб, двор. Все, что в хозяйстве есть.

Топот на лестнице, скрип половиц и ступеней, глухой стук закрывшейся кухонной двери. Стражники вышли во двор вместе с Леттой и, судя по тишине в доме, вместе с Дайри. Сев на пол и оперевшись спиной на дверь, прислушивалась к звукам в доме и ждала, когда ко мне поднимется Летта. Но, к моему удивлению, осмотрев двор, стражники вернулись в дом. Я слышала, как они открыли ляду на кухне, как один из «Воронов» спустился в погреб.

— Думаю, госпожа не будет возражать, если мы возьмем небольшое вознаграждение за наши труды, — наглым тоном предположил все тот же «Ворон».

— Вообще-то, будет. Верните окорок на место, — холодно ответила Летта.

Стражник хохотнул, его товарищи в разговор не вмешивались.

— Давайте будем считать этот пустяк платой за вашу сохранность. Мы же обеспечиваем покой жителей. Нас нужно благодарить за то, что проблемы не возникают, — заявил этот проходимец в мундире.

Я думала, Летта промолчит. Ведь что она могла сделать? Женщина и девочка в доме против троих вооруженных мужчин, на сторону которых встанет вся стража. Но адали к моему ужасу молчать не собиралась.

— Давайте называть вещи своими именами. То, что вы сейчас пытаетесь сделать, — грабеж, — в ее голосе прозвучала угроза. — И маркизу это очень не понравится.

Боже, образумь ее! Пусть молчит и терпит, пусть просто даст им уйти. Сейчас не время, совсем не время для подобных геройств! Ведь стражники могут сделать что угодно. Ударить, арестовать, даже убить на месте!

— А кто поверит, что вы, госпожа, отдали нам окорок не добровольно? Ведь вы же только рады поддержать защитников, — нарочитая вежливость «Ворона» звучала глумливо.

— А вы посмотрите на улицу. Неужели вы рассчитывали выйти незамеченными? — она усмехнулась. — Так что отнесите окорок туда, откуда взяли.

Повисла напряженная пауза. Видимо, стражники взвешивали свои шансы поживиться и сравнивали их с проблемами, которые создаст склочная тетка. Я очень надеялась, что мысли о возможных неприятностях перевесят. И, беспрерывно повторяя про себя молитву о защите, ждала, когда стражники уйдут.

— Ну, маркиз еще когда обо всем узнает, — задумчиво протянул прежде молчавший «Ворон». — А мы здесь и сейчас…

— Не тратьте силы. Запугать меня у вас не выйдет, — спокойно ответила Летта. — Я не совершала преступлений, и ничего подозрительного вы в моем доме не нашли. Положите, что взяли, и идите себе с миром.

Еще одна пауза, прервавшая через минуту звуком опускаемой на стол тяжести.

— Ладно, госпожа, — хмуро сказал разговорчивый стражник. — До следующего раза.

Стражники ушли, дверь за ними тихо и аккуратно закрыла Летта. Я сидела, уткнувшись лбом в колени, и пыталась выровнять дыхание, успокоить колотящееся сердце. Обошлось…

Незадолго до возвращения Ромэра и Клода в доме появился гость. Брат Ловин вернулся из Ноарна. Признаться, переживала за служителя и часто вспоминала «богослова-странника», а получить весточку от него было очень приятно. Я давно уже не сердилась на священника за вмешательство в наши с Ромэром отношения, за предложение взять «скомпрометированную простолюдинку» в жены. Потому что служитель был прав. К тому же, тот вечер дал мне возможность увидеть Ловина и ситуацию в другом свете. К сожалению…

Священник был счастлив увидеть адали и радовался встрече со мной. Казалось, совершенно искренне. Когда Летта выпустила его из объятий, Ловин склонился передо мной в легком полупоклоне и, нежно сжав в своих ладонях мою руку, поднес к губам и поцеловал. Светло-карие глаза служителя лучились теплом и добротой, красиво очерченные губы облюбовала ласковая улыбка, даже черты лица Ловина смягчились. Странно, но до того момента никогда не думала о Ловине, как о мужчине. Наверное, с толку сбивал сан… Думаю, поэтому приветствие, так неожиданно ставшее чем-то большим, чем дань вежливости, меня смутило. Почувствовала, что краснею.

— Я очень рад встретить тебя здесь, Нэйла, — голос Ловина напоминал голос Ромэра тембром и интонацией. Но именно поэтому отозвался в сердце болью, — не те глаза, не тот арданг…

— Боялся, Ромэр нашел способ отправить тебя в Верей.

— Он и нашел, — ответила я, пытаясь совладать с собой. — Но я решила не ехать.

— Правда? Это замечательно, — просиял Ловин.

Я кивнула и, мягко высвободив ладонь из рук священника, спросила Летту, не нужно ли чем помочь. Мне стало очень трудно находиться рядом с Ловином, излучавшим нежность, которую тщетно надеялась вновь почувствовать в отношении Ромэра к себе. Адали, казалось, обрадовалась моему предложению, и я ушла на кухню резать зелень для салата. Но Ловин не хотел отдыхать с дороги и вскоре присоединился к нам с Леттой на кухне. Адали живо интересовалась делами Кавдара и его семьи. Служитель охотно отвечал на вопросы, но я почти все время чувствовала на себе его взгляд. Я не поднимала глаз. Жаль, что нельзя было сбежать в гостиную.

Вечером мы впятером ужинали. Я напрасно ожидала увидеть удивление Ловина. Служитель сам давно сопоставил факты и сделал правильные выводы из рассказов Ромэра и сведений своих информаторов. Ловин прекрасно понимал, что разыскиваемая девушка, ангел короля, «простолюдинка» Нэйла и принцесса Шаролеза — один и тот же человек. Правда, в отличие от Летты и Клода, даже не пытался перейти на «вы» и использовать в качестве обращения титул. Вообще, я была вынуждена признать, что отношение ко мне Ловина не изменилось. Он остался таким же предупредительным и вежливым, как и во время первой встречи. Просто на фоне безразличия Ромэра любое проявление душевной теплоты казалось чем-то особенным.

Ни священника, ни Клода, ни Ромэра визит «Воронов» не удивил. Повышение награды за меня тоже. Мужчины бесстрастно выслушали рассказ Летты, и это была единственная серьезная тема, которую в тот вечер обсуждали. Ловин совсем немного рассказал о делах в тех городах, в которых побывал, но в основном сплетни. Почему-то сложилось ощущение, что при мне он не хотел говорить о важном. А у Ромэра не возникло желание расспрашивать друга.

Спать легли рано, адали постелила Ловину в гостиной матрас на полу. Пока Летта возилась с постелью для священника, нагрелась вода для купания. Воспользовавшись предложением вымыться первой, я быстро привела себя в порядок и запряталась в комнатушке. Находиться дольше, чем было необходимо, я ни рядом с Ромэром, ни рядом с Ловином не могла. Ранило холодное равнодушие Ромэра, кажущееся в свете родственного расположения священника чуть ли не преступным. В сердце поселились горечь и разочарование. Но я не могла обижаться на арданга, ведь ясно понимала, что не только нелюбима им, но и не нужна ему. Он не раз это показывал, старательно отодвигая меня за границы своего мира. Я все еще занимала какое-то место в его жизни только потому, что Ромэр считал себя мне обязанным. Но на уголок в его сердце рассчитывать не приходилось. Его сердце занято целиком и полностью. Занято Ардангом. И мне надеяться не на что…

Лежа в темноте, прислушиваясь к мерному тихому похрапыванию Ловина, пыталась смириться, свыкнуться с этой мыслью. И молила небеса о милости, — помочь мне разлюбить Ромэра.

27

Новости, рассказанные священником утром, меня очень удивили и насторожили. Видела, что Ромэру они тоже не нравились. Казалось, он, как и я, не мог поверить в серьезность такого шага отчима и пытался разгадать истинную причину поступка.

В Ольфенбахе было неспокойно. Мое исчезновение сильно испортило жизнь Дор-Марвэну. Он изо всех сил старался найти меня, обещал награду, рассылал везде проверенных людей в надежде найти пропавшую принцессу. Но складывалось впечатление, что он все еще верил в историю с похищением. Из-за этого в немилости оказалось несколько дворянских семей, которые Стратег считал причастными. Я почти не удивилась, услышав, что список опальных дворян возглавил граф Керн. Они с отчимом никогда не ладили, хоть и открытого противостояния не было. Но, видимо, не использовать возможность навредить извечному оппоненту отчим не мог. Поэтому такие новости неожиданностью не стали. Как и письменные заверения князя Волара в том, что он сочтет за честь взять меня в жены.

Но мое исчезновение испортило игру и бастарду. Видимо, он рассчитывал на брак со мной, надеясь так укрепить свое положение. Скрыть мое исчезновение Стратег не имел возможности. Сам узнал с большим опозданием. Разумеется, пропажа невесты не могла не обеспокоить нового князя Муожа. И его посол спросил у Дор-Марвэна, каковы шансы найти и вернуть принцессу. Если верить информаторам Ловина, то Стратег ответил грубостью. Фразу «Больше, чем у бастарда стать правителем» ни с какими натяжками нельзя назвать иначе. Такие слова отчима меня поразили. Он прежде не позволял себе подобного. Но грубостью Дор-Марвэн решил в тот день не ограничиваться. Услышав слова Стратега, посол Муожа обратился к Брэму:

— Ваше Величество, прошу Вас повлиять на поиски Вашей сестры. Мы же не хотим, чтобы из-за нарушения подписанных договоров у наших государств возникли трудности с взаимопониманием.

Прежде, чем Брэм успел ответить, вмешался отчим:

— Знаете, Ваше Величество, я давно уже пришел к выводу, что чем меньше соседей, тем меньше проблем с взаимопониманием.

— Не думаю, что в данном случае Вы правы, — ответил Брэм и заверил посла в том, что приложит все усилия для того чтобы найти пропавшую принцессу в кратчайшие сроки.

Я могла бы попытаться объяснить поведение отчима на приеме усталостью и крайне плохим настроением. Временно забыть, что, как государственный деятель, он не имел права на подобные высказывания вообще никогда. Но даже в этом случае ситуация, описанная Ловином, казалась абсурдной.

— С трудом могу представить, что Дор-Марвэн вот так решился угрожать соседнему государству, — честно призналась я. — Ловин, не обижайся. Но я не верю в правдивость этих сведений.

— Мне тоже поведение Стратега кажется странным, — задумчиво кивнул Ромэр. — Но, думаю, разговор был, и его нам передали точно. Это единственное объяснение тому, что Шаролез отзывает часть войск из Арданга.

— Что? — я не скрывала удивления.

— Пять гарнизонов из Нирна, Ноарна, Ардена, Берши и Артокса уже уходят. По слухам еще столько же воинов готовятся к путешествию на восток, — сухим тоном полководца на военном совете сообщил Клод.

Я молчала, осмысливая услышанное. Неожиданно, что говорить. В голове не укладывалось. Отчим добровольно ослабляет позицию Шаролеза в неспокойной провинции? Действительно пытается развязать новую войну в то время, когда у нас и так есть постоянный источник неприятностей?

— Нет, я не возражаю. Это Ардангу только на руку, — небрежно поведя плечом, глянула на Ромэра. Король был невозмутим и сосредоточен. Во взгляде чувствовался металл. Краем глаза заметила реакцию Ловина на свои слова. Служитель настороженно прищурился и чуть подался вперед. — Чем меньше здесь «Воронов», тем проще нам. Хотя все равно не понимаю действий отчима. Но что удивительно, сейчас мне хотелось бы, чтобы положение Дор-Марвэна было как никогда прочным.

— Почему? — нахмурившись и едва скрывая раздражение, спросил Ловин.

Я почти не обиделась на это проявление недоверия. Понимала, что принцесса Шаролеза, надеющаяся на успех восстания в провинции, — образ, который не может казаться правдоподобным. Но прежде, чем успела ответить, вмешался Ромэр. В голосе арданга слышался намек на улыбку, а ладонь Ромэра оказалась так близко к моей, что наши пальцы даже касались. Как же жаль, что он даже не представляет, как долгожданны, драгоценны и болезненны для меня эти крохи его заботы… И не должен узнать. А мне не следует позволять чувствам становиться помехой в решении государственных проблем. Девушка королевской крови не имеет права отвлекаться на подобные несущественные заботы, когда решаются судьбы стран. Когда Корона может оказаться под угрозой.

— Потому что Стратег не один управляет страной и армией, — спокойно пояснил Ромэр. — Но чем больший вес имеют его слова, тем меньше у Совета шансов остановить переброску войск и вернуть сюда уже снявшихся с места солдат.

— Совершенно верно, благодарю за уточнение. Именно это я и имела в виду, — подтвердила я. — Боюсь, регент до сих пор пользуется уважением Брэма. Поэтому позиция Стратега пока сильна. Только, радуясь уменьшению количества солдат здесь, нельзя забывать об обороне морской границы. Если Верей больше не посягает на эти земли, то Баринта и Оровэлл, часто нападающие на наши торговые корабли, могут попытаться воспользоваться смутой и отхватить себе куски Арданга.

Ромэр нахмурился. Клод подтянул к себе карту и, задумавшись, провел пальцем вдоль линии берега. Ловин молчал, подперев рукой подбородок.

— Не знала, что на корабли часто нападают, — пробормотала адали.

— К сожалению, это так. Но суда мы теряем редко.

Повисшую паузу прервал Ромэр:

— Ты права, нам нужно будет укрепить границы тоже. Честно говоря, рассчитывал создать вдоль морской границы зону без боев. В таком случае «Вороны», не получив других указаний, по-прежнему обороняли бы Арданг от вторжения извне. Даже в условиях смены власти. Но ты права. Нужно выделить людей и на это.

— Я займусь, — кивнул Ловин.

Днем мужчины ушли по своим делам. Мы с Леттой готовили. Долго молчали. Каждой из нас было о чем подумать. Я пыталась найти объяснение поведению отчима. Конечно, он был раздражен, конечно, его бесила нетерпеливость Волара и попытки бастарда повлиять на что-либо, проверить, какое влияние он имеет. Наверное, я бы тоже считала, что, помня об оказанных услугах, мой ставленник обязан держаться скромнее. Если верить информаторам Клода, именно Стратега Волар должен был благодарить за возможность получить трон Муожа. Я могла бы считать, что теми словами отчим напоминал бастарду его место. Но непростительной наглостью Дор-Марвэн не ограничился, а перешел к действиям. Зачем? Попытаться отвлечь двор, Брэма и «жениха» от моего исчезновения? Но я не слишком-то верила в действенность такого метода.

— Не думаю, что он хочет развязать войну с Муожем, — вклинился в мои размышления голос Летты. Вздохнула:

— Я тоже. Слишком нарочиты действия отчима.

— Кажется, он просто хочет запугать Муож, не более.

Я усмехнулась, даже не делая попытки скрыть иронию:

— Ослабляя позиции в Арданге?

Летта не ответила, а по выражению ее лица я поняла, что адали сама не сильно верила своему предположению.

— Кроме того, отчим не из тех, что пытаются угрожать. Он из тех, кто бьет на поражение.

— Какой он политик? — бесстрастно спросила Летта.

— Острожный, — не раздумывая, ответила я и, подчиняясь выжидающему взгляду адали, пояснила. — Вдумчивый, рассудительный, всегда исключительно дипломатичный. Он знает, что управление государством — серьезная работа. И выполняет ее с удовольствием, — вспомнив выражение глаз Стратега во время заседаний Советов, добавила: — Он любит править, это — самая большая радость и цель его жизни.

Летта хмыкнула:

— Об этом все догадались и так.

— Боюсь, брат до сих пор считает, что Дор-Марвэн, став регентом, выполняет волю покойной матери, а не свое сокровенное желание.

Вспомнилось предположение Ромэра о причастности Стратега к смерти мамы. Я все больше уверялась в том, что Дор-Марвэн был замешан. Перед глазами на мгновение мелькнула картинка маминой свадьбы с Великим полководцем. Мама казалась счастливой, а он… Дор-Марвэн выглядел триумфатором, а не любящим человеком. Мамина вера в любовь Стратега стоила ей жизни… Неудивительно, что горечь и глухую боль, вызванные этим воспоминанием, мне удалось скрыть не до конца. Но я постаралась взять себя в руки и говорить о деле.

— С другой стороны Стратег знает, что далеко не все дворяне признают его вновь обретенный титул, что многим не нравится он лично и проводимая им политика. Поэтому старается принимать решения не в одиночку. Чтобы никто не мог обвинить его в узурпации власти. У него достаточно голосов поддержки в Совете. Это люди, которых он продвинул сам, — пожав плечами, пояснила прописную истину. — Но Стратег обычно старается заручиться поддержкой большей части Совета. Умеет убеждать, привлекательно преподносить свои идеи, мнение…

Я почистила и отложила в большую миску очередную сыроежку и призналась:

— Разговор с муожским послом настолько не похож на привычное поведение отчима, что я не могу найти объяснения, как ни стараюсь. Про отзыв войск даже и говорить не нужно. Это одно из немногих решений регента, способных навредить Короне. Имея один постоянный источник неприятностей, только слабоумный или же самоуверенный дурак способен создавать новые серьезные проблемы для всей страны.

— Стратег не является ни тем, ни другим, — осторожно уточнила адали.

— Знаю. Знаю… Именно поэтому пытаюсь придумать хоть какое-то правдоподобное объяснение его приказов. И не получается, — я растеряно пожала плечами, качнула головой.

— Если честно, у меня тоже.

Ловин вернулся домой около полудня. Служитель привычно, но от этого не менее ласково обнял Летту, обезоруживающе улыбнувшись, склонился в поклоне передо мной и снова поцеловал мне руку. Пусть это было совершенно необязательно, зато приятно. Впервые за долгое время снова почувствовала себя женщиной. Не соратником и единомышленником, не воином в отряде, не членом Совета, не спутником. А именно женщиной, хрупкой и красивой, одной из тех, за которыми хочется ухаживать. Столь яркое, бросающееся в глаза различие поведения двух мужчин огорчало, ранило, но казалось закономерным. Король Арданга, хладнокровный и серьезный политик, испытывал ко мне лишь благодарность. И я с горечью понимала, что то тепло, та нежность, которые раньше чувствовала в Ромэре, — только отголоски роли любящего мужа, которую он играл на людях. Каждый раз, когда встречалась взглядом с улыбчивым и по-домашнему уютным служителем, убеждалась в том, что правильно расценивала поведение Ромэра.

Если бы разговор можно было перевести из русла семейной беседы на тему новостей из Ольфенбаха, мне было бы легче не думать об арданге. Но, к сожалению, Ловин, если и узнал какие-то новости, то обсуждать их без Ромэра не собирался. Пообедав, служитель остался в гостиной, склонившись над разложенными на столе картами и своими пометками. Я ушла на кухню к адали, пытаясь сдержать данное себе слово и думать о Ромэре только как о короле Арданга. Смотреть на Ловина, живо напомнившего мне Ромэра, всего несколько недель назад так же изучавшего бумаги, я была не в силах.

Вскоре вернулся и Ромэр. Улыбнулся Летте, сдержанно кивнул мне, бросив взгляд на занятого Ловина, попросил разрешения пообедать на кухне. Адали быстро накрыла на стол, поставила перед племянником большую тарелку супа и блюдо со свежими грибными пирогами. Я старалась держаться в стороне и не привлекать к себе внимание короля. Потому что каждый его безразличный холодный взгляд причинял боль, которую я не имела права не то что показывать, но даже испытывать. Но, оказалось, что в Арданге не принято делать пироги с грибами. Поэтому Ромэр, удивленный неожиданной начинкой, сразу догадался, кто готовил. Посмотрел мне в глаза:

— Очень вкусно, спасибо, — тепло улыбнувшись, сказал он.

— Рада, — кивнула я. Вежливость и ничего кроме вежливости. Главное — всегда помнить, что он не любит меня. Я ему не нужна. Тогда ни ласковый взгляд серо-голубых глаз, ни мягкость улыбки не смогут меня больше обмануть, не смогут ранить.

Летта вздохнула, как-то тяжело села напротив племянника, качая головой.

— Ты остаешься или опять уйдешь?

— Остаюсь. Адар вернется через пару часов. Не один. С ним должен быть младший секретарь суда Челна.

Летта терпеливо ждала продолжения, давая возможность Ромэру поесть.

— У него есть сведения о последних распоряжениях Стратега по Аквилю, Артоксу и еще нескольким княжествам.

— Ясно, — задумчиво кивнула адали. — Хорошо бы нам побольше новостей. Может, они объяснят поведение регента. Потому что Нэйла говорит, что история с Муожем не ложится на канву.

— Я тоже не могу найти логичное объяснение, — повел плечом Ромэр, чуть склонив голову набок. — Ни перебрасыванию войск на границы с Муожем, ни грубости Стратега в разговоре с послом. Хотя с другой стороны почти уверен в том, что Совет пока не может противодействовать регенту. Он, высказав подозрения о причастности некоторых дворян к похищению принцессы, обезвредил всех тех, кто мог бы ему противоречить.

Я прекрасно понимала, что Ромэр прав. Но ситуация мне от этого не нравилась больше.

— Это опасно, — задумчиво пробормотала Летта.

— Согласен, — кивнул король.

Вечернего гостя я, разумеется, не встречала. Еще заметила, что оставшиеся пироги с непривычной для Арданга начинкой, Летта запрятала в шкаф. Видимо, не желала случайно выдать присутствие шаролезки в доме. Сидя на самой верхней ступеньке лестницы, прислушивалась к разговору. Судя по немного хриплому голосу и манере разговаривать, гость был пожилым человеком. Рассказ был долгим и обстоятельным. Секретарь суда подробно перечислил большую часть постановлений регента за последние три месяца, сказал об уменьшении числа нападений на «Воронов» в последнее время. Упомянул сокращение числа арестов. Это были явные признаки «затишья перед бурей», которые нельзя было трактовать иначе. И меня удивляло, что отчим отвел войска вместо того чтобы усилить их.

К сожалению, гость не рассказал ничего нового о ситуации в Ольфенбахе, а в свете последних событий я начинала волноваться за Брэма.

Следующие четыре дня пролетели быстро. Ожидание новостей, обсуждение их с Ромэром, Клодом, Леттой и Ловином. Редкие встречи с Дайри. Долгие часы, проведенные на последней ступеньке лестницы. Ромэр не считал возможным открывать приглашенным в дом информаторам тайну моего пребывания у Клода. Правильное решение. Ведь четыреста золотых, которые обещали за меня, могли на время помутить разум любому, заставить не сопоставить описание ангела короля и пропавшей шаролезки. Поэтому я поднималась на хозяйский этаж, а когда посетитель проходил в гостиную, крадучись, возвращалась на лестницу и слушала. Передвижение войск, обеспечение ардангских отрядов, ситуация на границе с Шаролезом, информация об охране побережья… Все это я большей частью пропускала мимо ушей. Меня волновали только новости из Ольфенбаха. А их было мало, очень мало. По сути, только приказы Стратега.

Я не понимала, почему отчим так упорно связывал мое исчезновение с Аквилем, но большая часть распоряжений регента касалась именно этого города и княжества. Аквиль остался единственным княжеством, из которого не отозвали военных. Единственным княжеством, в котором стража чуть ли не каждый день обыскивала дома. Единственным княжеством, в которое Стратег послал десять «Ястребов», сыщиков, специализирующихся на поиске людей. Конечно, я с самого начала знала о таких ищейках, состоящих на службе у Короны, и предупредила Ромэра. Поэтому новость о приказе регента не стала неожиданностью ни для короля, ни для меня. Но я не сомневалась, что Вершинный, Солом и стражник на воротах Челна приведут «Ястребов» если не к самому дому Клода, то в город точно. Исходя из скорости, с которой до нас доходили приказы Стратега и новости, «Ястребы» должны были появиться в Арданге со дня на день.

Но среди распоряжений отчима попадались и странные. Так попытка обязать стражу арестовывать и допрашивать каждого человека, упоминавшего в песне, сказе, проповеди или просто разговоре короля Арданга, была наивной и даже в чем-то трогательной. Меня вначале удивляло, что отчим совсем не так активно, как предполагала, искал самого Ромэра. Но позже поняла, что причин было две. Стратег не рассчитывал его найти, знал, это будет просто невозможно. Еще отчиму каким-то образом нужно было объяснять, кем является разыскиваемый. А объяснения у Дор-Марвэна не было. Равно как и желания делать меня непригодной для замужества, постоянно упоминая в связи с моим исчезновением какого-то невразумительного арданга.

Дни протекали однообразно. Мужчины уходили сразу после завтрака и возвращались к полудню. Осведомители чаще всего приходили ближе к вечеру. По утрам мы с адали готовили, я «учила» ардангский, обдумывала новости и пыталась убедить себя в том, что не люблю Ромэра. Безуспешно. Моя способность к самовнушению первый раз меня подвела. Поэтому случайно подслушанная короткая беседа священника и Ромэра меня так огорчила.

— Не думай, что я забыл тот наш разговор, — шептал Ловин, считавший, что мне неслышны и непонятны его слова. — Скомпрометированной девушке нужен муж. А скомпрометированному ангелу он необходим. Как воздух. Себя, конечно, предлагать больше не буду. Но теперь ничто не мешает тебе самому предложить ей брак.

— Этого не будет, — спокойно ответил Ромэр.

— Почему?

— Она мне как сестра, — ничего не выражающим тоном ответил король.

— Но не сестра. А ты для нее кто угодно, но не брат, — слова Ловина прозвучали неожиданно жестко, даже агрессивно. — Если тебе почему-то не хочется признавать это, то следует придумать какую-то более действенную, более вескую отговорку, чем мнимое родство.

— Ловин, — сердито попытался осадить друга Ромэр. Но скрытая угроза в голосе короля не оказала на служителя должного воздействия.

— Я уже двадцать восемь лет Ловин, — устало отмахнулся священник и, вздохнув, вышел из комнаты.

Не знаю, к чему он заводил этот разговор. Если надеялся повлиять на отношение Ромэра ко мне, то зря. Арданг в тот день, как и в последующие, оставался таким же отстраненным и чужим, как и прежде. Если пытался организовать брак короля Арданга и принцессы Шаролеза, то провал был ожидаемым. Хотя в том, что у Ловина могла быть такая цель, сомневалась. У священника не было никаких оснований считать, что Ромэр изменил свое мнение по поводу брака. А думать, что мои душевные терзания заметны и понятны даже почти чужому мне Ловину, не хотелось…

В эти дни мы с Ромэром почти не общались. Обменивались парой общих реплик, обсуждали новости, сидя рядом за одним столом. Я пыталась держать себя в руках. С каждым днем это становилось все трудней, но удавалось лучше. Подражая королю Арданга, в его присутствии вела себя так, словно была на приеме во дворце. Вежливо, корректно и исключительно официально. Даже уверилась в том, что, наконец-то, научилась владеть собой в его присутствии. Хотя должна признаться, пытаясь сохранить хоть какие-то остатки душевного равновесия, я Ромэра избегала. Он в свою очередь тоже не стремился к общению.

Поэтому удивилась желанию Ромэра поговорить, когда мы случайно остались наедине. Занимаясь вышивкой, которая отвлекала от тревог и стежок за стежком помогала привести мысли в порядок, не заметила, что Ловин вышел. Иначе, как и в другие дни, оставила бы Ромэра в комнате одного.

— Я понимаю, ты очень волнуешься за брата, — низкий мелодичный голос арданга прозвучал совсем близко. Оторвавшись от рукоделия, подняла голову и встретилась взглядом с Ромэром. Надо же, так задумалась, что не заметила, как он подошел и сел на стоящий неподалеку стул. Но удивило даже не это. В серо-голубых глазах читалось участие. Впервые за многие дни на лице Ромэра, в его глазах отражались эмоции отличные от прагматичной расчетливости политика. И я не могла заставить себя опустить глаза, хотя бы сделать вид, что вернулась к вышивке, не смотреть на родного, любимого мной человека… Не раскалывать свою душу глупой надеждой и осознанием его нелюбви.

— Жаль, что новости из Ольфенбаха мы получаем по крупицам и с задержкой, — продолжал Ромэр. — Но ты не переживай. Брэм показывает себя с наилучшей стороны. Он спокоен, сдержан и дипломатичен. Я уверен, что он справится с ситуацией и, опираясь на большую часть Совета, не допустит начала войны с Муожем.

Глядя в эти ласковые глаза, слушая мягкий голос Ромэра, я хотела сказать так многое… Но, заставив себя вежливо улыбнуться, ответила:

— Тоже на это надеюсь.

Он легко кивнул мне, каким-то непостижимым образом стерев за мгновение все эмоции, снова превратившись из Ромэра в короля Арданга. Красивого, отстраненного, величественного и чужого. Но и таким мужчиной, не обращавшим на меня более внимания, вернувшимся к чтению документов, хотелось любоваться. О, Боже,… за что? Почему я не могу разлюбить его?

На пятый день я впервые не поднялась на хозяйский этаж, когда приехали гости. Ромэр, которого полностью поддерживал Клод, считал, мне необходимо познакомиться с оларди других княжеств. Новость о таких гостях, решивших собраться в одном доме, беспокоила. Но если напомнить Ромэру историю Артокса я не решилась, то опасения из-за внимания стражи все же высказала.

— Не переживай, — улыбнувшись одними губами, ответил арданг. — «Воронам» сегодня и без нас будет чем заняться.

Уточнить я не осмелилась. Знала, что Ромэр расскажет, но не была уверена в том, хочу ли слышать ответ.

Часы на ратуше в центре города пробили двенадцать раз. Маленькие колокольчики вызванивали незамысловатую мелодию, по слухам сопровождавшую шествие фигурок. Смолкли последние отзвуки. Тишина. Только в тот момент я поняла, как сильно волновалась. Помня слова Летты, не сомневалась в том, что оларди вновь признают Ромэра своим королем. Знала, что они примут и его план, но даже боялась предположить, как они отнесутся ко мне. Принцесса-чужачка, удобная пешка, разменная монета, беззащитная кукла… Я прекрасно осознавала свое незавидное положение, но не была готова выслушивать планы по использованию меня на благо Арданга. И сомневалась, что король в сложившейся ситуации резко осадит кого-либо из оларди.

Подчиняясь правилам ардангского этикета, я стояла рядом с адали в гостиной, спиной к закрытой двери на кухню. В стороне от мужчин. Даже не удивилась, узнав, что и в этом традиции наших народов разнятся. Арданги оберегали своих женщин, преподносили их, словно драгоценность. Гости могли подойти и поприветствовать женщину только после разрешения ответственного за нее мужчины.

В доме было тихо. Мы все ждали, когда скрипнет калитка, когда раздастся условный стук в дверь. Я старалась успокоиться, дышать глубоко и ровно, сцепив пальцы, сдерживала предательскую дрожь. И не могла оторвать взгляда от стоящего у стола Ромэра. Черная жилетка, надетая поверх белой рубашки, подчеркивала стройность его фигуры, солнечные лучи золотили русые волосы и придавали красивому спокойному лицу мягкость… В тот день он казался особенно величественным. Что было совершенно неудивительно. Ромэр из рода Тарлан, молодой король Арданга, впервые надел корону Риотама.

В дверь постучали, Клод пошел открывать. Ловин, задумавшийся до того о чем-то своем, вздрогнул и выпрямился. Стоявшая рядом Летта коротко выдохнула, выдавая свое волнение. Ромэр повернулся ко мне, наши взгляды встретились. Он улыбнулся, тепло и ласково. Еще одно мгновение, которое я надеялась на всю жизнь сберечь в сердце. Мгновение, когда два образа, отстраненный король и родной любимый мужчина, слились в один, показав на миг настоящего Ромэра. Я любовалась им, забыв обо всем на свете, оказавшись во сне наяву и мечтая не просыпаться.

— Добро пожаловать, господа, — послышался из прихожей голос Клода. Ромэр легко кивнул мне, ободряя, и отвернулся. Я спрятала ответную улыбку, не годящуюся для разговора с оларди, и расправила плечи. Что бы ни говорили, что бы ни думали гости, как бы они ни пытались использовать мое зависимое положение, я не одна. Пока рядом Ромэр, я даже в Арданге не одна.

Гостей было двенадцать, что меня нисколько не удивило. Прежде в Арданге было семнадцать княжеств и представитель от Ноарна, свободного города. Но после войн, когда несколько княжеских семей уничтожили полностью, некоторые княжества объединились, их стало четырнадцать. Да и Ноарн потерял свой статус. Два княжества, Тарлан и Аквиль, уже были представлены самим Ромэром и Клодом. Но все равно, небольшая гостиная с трудом вмещала семнадцать человек. Когда все расселись на диване и стульях, в комнате стало тесно.

То, как оларди приветствовали своего короля, меня удивило. Негласные правители княжеств по одному входили в гостиную, преклоняли колено перед стоящим в двух шагах от меня Ромэром. После мужчины неизменно доставали кинжалы и, глядя в лицо Его Величеству, королю Арданга, коротким движением надсекали до крови левые ладони.

— Я, — князья называли свои имена, — кровью своей, кровью рода своего, клянусь верой и правдой вечно служить Ардангу и его королю. Да будет истреблен мой род и проклят на веки веков, если предам короля своего и Побратимов, тем самым предав свой народ.

Ромэр показывал оларди свою левую ладонь, белый шрам — след такой же клятвы, принесенной пять лет назад.

— Я, Ромэр из рода Тарлан, волею небес и сынов Арданга избранный королем, принимаю клятву. И клянусь в верности своему народу, своей стране и Побратимам.

Не сразу поняла, почему князья приносили клятвы. Вначале это показалось мне торжественным, но ненужным повторением. Ведь шрамы на ладонях Клода и Ромэра красноречиво свидетельствовали, — клятвы уже принесены. И запоздало вспомнила, что те люди, которые от имени своих родов клялись в верности королю, были убиты в подземелье отчима. Услышав фразу «да будет истреблен мой род», не сдержала горькую усмешку. Красивые слова, не впечатлившие Ир-Карая из рода Артокс. Когда перед Ромэром преклонил колено одиннадцатый князь, я решила, что представитель опозорившегося рода хочет принести клятву последним. Но двенадцатый оларди был родственником Летты и руководил Берши.

— Род Артокс больше не существует, — чуть удивленно, словно прописную истину объяснила мне Летта позже, когда гости ушли.

— Извини? — не поверила я.

— Предав, Ир-Карай нарушил клятву и сделал себя, свой род, кровными врагами всему Ардангу, — в голосе адали слышалось недоумение. И она явно считала такое пояснение исчерпывающим.

— Но… Ромэр хотел отомстить предателю…

Летта усмехнулась:

— В этом весь Ромэр. Он никогда не придавал большого значения словам. Для него значимы только поступки. Думаю, поэтому он и полагал, что Ир-Карай мог дожить до этих дней. Отомстить Ромэр лично никогда не смог бы. Даже если бы Стратег не вмешался.

— А род Артокс… они же тоже стали кровными врагами. Их что, всех убили? — от такого предположения пронизывало холодом, но все же оно казалось правдоподобным.

— Зачем же всех? — искренне удивилась Летта. — Лишь мужчин, которые считали Ир-Карая правым. Таких было только пятеро. Все остальные, что мужчины, что женщины, отреклись от родства, любых притязаний на земли, от права принадлежать к славным. Теперь они безродные… А княжество разделено между соседями.

Лишь после того, как князья принесли клятвы верности своему королю, Ромэр представил оларди мне. Двенадцать мужчин разных возрастов, двенадцать пар крайне заинтересованных и удивленных глаз. Конечно, князья узнали меня по описанию. Конечно, поняли, кто перед ними, до того, как Ромэр назвал меня.

— Нэйла из рода Кираоса, первенец короля Орисна, принцесса Шаролеза, княжна Алонская. Ангел-Спасительница из пророчества Витиора.

Никто из преклонивших передо мной колено мужчин не осмелился поцеловать мне руку, хотя приличия если не обязывали, то рекомендовали это сделать. Неудивительно, после оглашения всех титулов я бы тоже не решилась прикоснуться к подобной святыне.

Разговаривали на шаролезе, хотя ко мне лично никто из оларди так ни разу и не обратился. Ромэр коротко и сжато рассказал об убийствах князей, родственников собравшихся. Поразил меня тем, что упомянул клеймо. Как позже объяснила Летта, так ему посоветовали Клод, Ловин и учитель Ловина. Об этом оскорблении всему Ардангу, всему дворянству в целом, по мнению советников, должны были знать славные. Возмущение, негодование, ярость, — реакция собравшихся была предсказуемой. Равно как и утверждение, что лишь сумасшедший мог позволить себе такую выходку. Успокоили князей только напоминание о том, что времени мало, и рассказ о нашем бегстве и пророчестве. Слова короля о моем желании стать регентом при Брэме, не стали неожиданностью. Мое решение было поддержано князьями, заверившими меня в своей готовности всесторонне помогать.

На этой ноте разговор зашел в тупик. Я, как и любой другой, понимала, что князья не хотят в моем присутствии обсуждать детали планов восстания. Я бы крайне удивилась, если бы оларди вели себя иначе. Но предложить мужчинам говорить о проблемах без меня не осмелилась, знала, что Ромэр будет возражать. На помощь пришла Летта. Она встала, сразу же, как один, поднялись все мужчины.

— Что же, господа, — адали обворожительно улыбнулась. — Ее Высочество и я оставим вас обсуждать дела. Планы военных женщинам слушать необязательно.

Я тоже встала и вышла из комнаты вместе с Леттой, пройдя мимо мужчин, почтительно склонивших головы. Уже оказавшись на лестнице, обернулась. Князья рассаживались по местам, только Ромэр все еще стоял и смотрел мне вслед. Когда наши взгляды встретились, Его Величество сдержанно кивнул. Я ответила вежливой улыбкой и поднялась на хозяйский этаж.

Мы с Леттой устроились в кабинете Клода, изредка переговаривались, но к разговорам внизу не прислушивались. На площади часы пробили три часа пополудни, из гостиной донеслись звуки переставляемых стульев, голоса казались громче. Я догадалась, что некоторые князья вышли из комнаты в прихожую. Летта кивком указала на дверь, встала. Да, она была права, нам следовало попрощаться с гостями. Спустившись вслед за адали, увидела, что не ошиблась в предположении. Пятеро князей стояли в узкой прихожей у самого входа в гостиную. Спускаться дальше было некуда. Остановившись на полпути, поверх голов мужчин увидела Ромэра. Король беседовал с оларди из Нирна, очень пожилым человеком. И, судя по тому, как громко разговаривал князь, слышал он плохо.

— Мой канунг, для политики, для Арданга этот брак, брак с принцессой, — лучшее лекарство, — вещал оларди, перекрикивая стоящих у подножия лестницы князей. — Это шанс!

Старик для убедительности потряс ладонью с растопыренными пальцами.

— Я обязательно подумаю над Вашими словами, — ровным, ничего не выражающим голосом заверил Ромэр.

Конечно, я знала, такое предложение, такой совет обязательно будет озвучен. Этот брак был бы очень удобным выходом из затруднительной ситуации, в которой оказалась страна. Все прекрасно понимали, что поставленный на грань нищеты Арданг, не способный самостоятельно прокормить своих воинов, не в состоянии вести затяжную войну с Шаролезом. Даже если «Воронов» в стране стало меньше. Но одно дело — знать, что такие разговоры неизбежны, другое — слышать их. И то, что Ромэр предпочел своему твердому и категоричному «Нет» дипломатичное «Подумаю», мне совершенно не нравилось.

Гости ушли, мы с Леттой разогрели обед, мужчины убрали на улицу под навес принесенные ради приема стулья. В комнате сразу стало просторней. Во время трапезы почти не разговаривали. Ловин делал карандашные пометки в небольшой тетрадке, которую всегда носил с собой. Клод невидящим взглядом смотрел в тарелку. Ромэр, спрятавший в тайнике корону, почему-то казался не просто задумчивым, а сердитым. И, кажется, действительно думал, я не замечу, как он поглаживает указательным пальцем правой руки несуществующее обручальное кольцо на безымянном пальце левой… Что ж, причина задумчивости короля понятна и объяснима. Брак с шаролезской принцессой мог бы избавить страну от множества неприятностей.

После обеда Ловин сказал, что ему нужно встретиться с информатором в городе. И, получив от Летты список продуктов, которые нужно было купить, ушел. Пока мы с адали возились на кухне, Клод поднялся к себе в кабинет, оставив Ромэра наедине с подробной картой прибрежных княжеств.

Когда посуда была вымыта и убрана в шкаф, я взяла чашку чая для Ромэра и вернулась в гостиную. Карта больше не занимала арданга. Он стоял у окна, смотрел на улицу и обернулся на звук шагов. Я замерла у входа, — не ожидала увидеть Ромэра таким. Не отражающее эмоций спокойное лицо, казавшееся мне ликом статуи, решимость и металлические проблески в глазах. Сложенные на груди руки дополняли образ. Я думала, что научилась читать эту позу правильно. Ромэра в тот момент крайне раздражала некая мысль, отмахнуться от которой было невозможно. Арданг на мгновение отвел взгляд, — стоящая за моей спиной Летта, разумеется, поняла намек.

— Пойду проверю, как там козы, — будничным тоном сказала адали, возвращаясь на кухню.

Летта вышла во двор, тихо прикрыв за собой дверь. В комнате повисла напряженная тишина. Я молчала, предоставив возможность королю самому начинать беседу. Разговор, судя по внешним признакам, намечался трудный и, скорей всего, неприятный. В качестве темы подобной беседы я могла представить только навязанный нам обоим брак. Не верилось, что Ромэр пойдет на это. Но не могла не учитывать давление Ловина, постоянно делавшего ударение на моральной стороне вопроса, и князей, заботившихся о политике. Что отвечать на предложение замужества, если оно вдруг будет озвучено, даже не представляла.

Арданг окинул меня тяжелым долгим взглядом, едва заметно нахмурился, жестом указал на стулья у стола.

— Прошу, садись. Нам нужно поговорить, — в голосе Ромэра мне послышалась обреченность, а сам арданг показался растерянным.

Я поставила чашку на стол и, обойдя его, села на диван. Допускать, чтобы этот разговор велся через преграду, через дополнительный барьер, я не собиралась. Ромэр взял стул, повернул его, сел на край, выпрямив спину, снова сложив руки на груди. Все молча, стараясь не встречаться со мной взглядом. Входная дверь едва слышно скрипнула, — Летта зашла в дом, поднялась на хозяйский этаж.

— Я не знаю, как начать этот разговор, — тихо сказал Ромэр, все еще не глядя мне в глаза. — Мне очень жаль, что события разворачиваются таким образом. Но ни ты, ни я повлиять на них сейчас не можем.

Напрасно я думала, что поза арданга выдает раздраженность. Во взгляде Ромэра читалось смятение, странная опустошенность и почему-то боль…

Конечно, я понимаю, что, даже осознавая всю выгоду этого союза, король Арданга вовсе не стремится брать в жены нелюбимую женщину. Но он зря боится моего «да». Я никогда не соглашусь на брак с ним, никогда не привяжу его к себе, никогда не лишу его данной человеку небесами свободы следовать зову сердца.

Потому что я Ромэра люблю. А он меня — нет.

Крепче сцепив руки на коленях, собрав всю волю, изобразила на лице легкую вежливую полуулыбку.

— Начинать все равно с чего-то нужно, — голос прозвучал удивительно мягко и спокойно. Видно, сказались годы утаивания истинных чувств от окружающих.

Ромэр встретился со мной взглядом и тоже улыбнулся. Неожиданно ласково и нежно. Словно никогда не бывало между нами отчужденности и холодности. Словно не было короны, пророчества, восстания, клятв Побратимов… Словно для меня могла существовать надежда на его любовь…

— Ты удивительная девушка, Нэйла. Очень мужественная, — тихий низкий голос прозвучал музыкой. — Я счастлив, что судьба свела меня с тобой.

О, Господи… дай мне силы! Я не могу расплакаться при нем, наговорить глупостей, за которые буду потом себя ненавидеть. Дай мне силы держать чувства при себе!

Ромэр подался вперед, положил ладонь на мои сложенные руки.

— Поверь, я бы хотел, чтобы новости были другими, — теперь в голосе арданга слышалось сочувствие.

— Какие новости? — выдергивая себя из глупых и неуместных мечтаний, спросила я.

— Собравшиеся здесь оларди рассказали некоторые новости из Ольфенбаха. Конечно, у князей есть свои информаторы. И я рад, что сведения дополняют друг друга. Так картина получается более полной…

Кажется, он решил меня вначале утешить, подготовить, а потом говорить о новостях. Сердце заколотилось, словно бешенное, руки, как-то незаметно оказавшиеся в теплых ладонях Ромэра, задрожали и заледенели. Я перебила арданга, высказав подозрение, захлестнувшее волной ужаса.

— Брэм жив?

— Да.

По глазам и тону Ромэра поняла, что не ошиблась в предположении.

— Слава Богу…

По щекам скользнули слезы, я закусила губу, чтобы не расплакаться в голос. Несколько минут спустя мне удалось выровнять дыхание и успокоиться. Да, я недооценила отчима… Конечно, не думала, что Стратег может убить своего единственного сына, но все же спросила:

— Арим?

— Тоже жив.

— Что произошло?

— Ты же знаешь, новости доходят до нас с опозданием, — осторожно начал Ромэр.

— Конечно, знаю, — чуть резче, чем следовало, ответила я. Хорошо, хоть не добавила, что проклинаю эти задержки почти каждый день.

— Так вот, две недели назад состоялось заседание Совета. Информаторы сказали, это был первый раз, когда регент и несовершеннолетний король пришли в зал порознь.

Я кивнула, подтверждая правдивость этих слов, и Ромэр продолжил рассказ.

Это был первый раз, когда Брэм показал, что и четырнадцатилетний король — в первую очередь Король. Это был первый раз, когда Брэм открыто и решительно выступил против отчима. И не просто не согласился с каким-то предложением, а предъявил Стратегу обвинение.

По мнению брата и сплотившихся вокруг него дворян, Дор-Марвэн сделал все возможное, чтобы устранить меня, угрозу своей власти. Удивительно, но аргументация брата перекликалась со словами Ромэра. Совершеннолетняя сестра, завершившийся траур. Ненужный, невыгодный Шаролезу брак. Попытка избавиться от возможного регента… Брэм даже спросил Дор-Марвэна, проглядел ли отчим покушение на принцессу или сам был в нем замешан? В конце своей обвинительной речи Брэм сказал, что, по его мнению, никакого похищения не было. Просто Стратег осознавал настроения знати, активно противодействующей замужеству принцессы. Понимал нежелание самой девушки выходить замуж во вред государству и себе. И знал, что под себя столь многих поломать не сможет. А потому приказал своим людям принцессу убить.

Да, Брэма поддержали не все члены совета, но большинство. Все те, кто не был обязан Стратегу своим положением. На стороне юного короля выступали маркиз Леску, глава древнейшего семейства Шаролеза, герцог Ронт, один из богатейших людей государства, граф Керн, а, значит, вместе с ним и подавляющее большинство офицеров. За спиной короля во время обвинительной речи стоял десяток представителей дворянских семей, так и не признавших восстановленный графский титул Дор-Марвэна.

Я представляла себе, как это было. Как сосредоточенный, бледный брат, невероятно похожий в подобные моменты на отца, стоит у стола и сверху вниз смотрит на Стратега. Отчим не перебивал и опроверг только одно заявление молодого короля: «Я не убивал Вашу сестру, Ваше Величество, и не причинял ей другого вреда». «Тогда я даю Вам две недели на то, чтобы найти и вернуть ее, господин пока еще регент!», — отрезал Брэм и, сопровождаемый всеми своими сторонниками, покинул зал Совета. Дор-Марвэн, проводивший взглядом короля, пробормотал: «Друг мой, я зря надеялся на счастливую случайность».

Я не придала этой фразе особого значения, но видела, что Ромэру она очень не нравилась.

— Что не так? — мне не нужны были недомолвки и утаивания. И я хотела, должна была знать не только факты, но и то, какие подозрения возникли у арданга.

— Это всего лишь слухи. Старые россказни, — попробовал уйти от прямого ответа Ромэр.

— Но они тебя беспокоят, — констатировала я.

— Да, — помедлив, согласился арданг. — Говорят, во время первой войны, когда Шаролез захватил южные княжества и дошел до моря, у твоего отца и Стратега возникли разногласия. Орисн, видя яростное сопротивление северной части Арданга, хотел остановиться на достигнутом. Ведь кому нужны виноградники, если рудники приносят в разы больше денег? А еще говорят, королю надоела война, он хотел домой.

Ромэр замолк. Я терпеливо ждала продолжения.

— Это все слухи, — словно оправдываясь, сказал он. — И это было давно. Но говорят, что, выйдя из палатки после очередного закрытого совещания, Стратег будто бы сказал колдуну эту фразу. А через три дня Орисна не стало.

Нет, я не пыталась оправдать отчима. Думаю, попыткой отрицать причастность Дор-Марвэна к смерти отца, я совершенно нелогично надеялась отвести беду от Брэма.

— Отец погиб на войне, — голос не слушался, даже шепот превратился в робкий шелест.

— Нэйла, — Ромэр произнес мое имя с нежностью, словно обнял. — Он никогда не участвовал в сражениях лично. И ты это понимаешь.

Я смотрела в родные серо-голубые глаза, находила поддержку в их тепле и старалась побороть страх. Нет, не страх. Леденящий душу ужас за жизнь Брэма.

— Конечно, понимаю.

Он поднес мои руки к своим губам, поцеловал тыльные стороны ладоней.

— Ты очень сильная. Ты обязательно справишься.

Я не знала, что ответить, да и искать слова у меня сил не было. Ромэр правильно истолковал мое молчание и продолжил говорить о делах Ольфенбаха.

Боялась, что арданг расскажет о каком-то странном недуге или отравлении. Но, на счастье, все оказалось проще и нарочитей. Через неделю после того несостоявшегося заседания Совета на брата попытались напасть в его спальне. Только не знали, что после моего исчезновения Брэм нашел себе телохранителя, договор с которым брат держал в строжайшей тайне. Им стал тренер по фехтованию. Тот самый виконт эр Сорэн, которого прочил мне в защитники Дор-Марвэн. Я не скрывала облегчения, когда Ромэр сообщил, что брата даже не оцарапали. По словам арданга двоих несостоявшихся убийц обезвредил виконт, а третьего заколол Брэм лично.

Мысленно поблагодарив Господа за защиту и помощь брату, я помолилась и за виконта, не только научившего Брэма так хорошо сражаться, но и спасшего ему жизнь.

— К сожалению, ничего полезного на допросах наемники не рассказали, — немного охладил мою радость Ромэр. — Их нанимали через подставных лиц, выйти на след которых «Ястребы», подчиняющиеся регенту… «не смогли». Поэтому доказать причастность равно как и непричастность Стратега к покушению нельзя.

— Честно говоря, не ожидала иного.

— Я тоже. Но Стратег — единственный, кому сейчас мешает Брэм.

Разумеется, я знала, что некоторые вельможи поплатились положением за менее опасные слова, чем обвинения, высказанные Брэмом. Но почему-то казалось, что сорванное заседание Совета — не единственное проявление конфликта между братом и регентом. Я выжидающе смотрела на Ромэра, и арданг не обманул моих ожиданий.

— Брэм остановил продвижение войск на восток, на границу с Муожем, отменив прямой приказ Стратега. Отстранил регента от разговоров с муожским послом.

— Как ему это удалось? — не сдержалась я.

Ромэр неожиданно лукаво улыбнулся.

— Из-за смерти Бойна подписанный регентом и покойным князем предварительный договор о твоем замужестве потерял часть силы. Именно поэтому Волар еще до коронации письменно заверил Стратега в желании взять тебя в жены. Именно поэтому Муожу необходимо подписать с Шаролезом новый исправленный договор. Брачное обязательство, связывающее тебя с новым князем.

Мысль о том, что брат мог за моей спиной подписать подобную бумагу обидела и оскорбила. Хотя… я не роптала, не противилась решению отчима. Брат вполне мог считать, что мысль о браке с Бойном меня устраивала.

— Не переживай, — видимо, подумав о том же, утешил Ромэр. Его голос прозвучал ласково, а следующие слова объяснили лукавую улыбку, все еще не сходившую с губ арданга. — Брэм не стремится выдать тебя замуж за Волара. Поэтому договор не подписан.

— Как он объяснил отказ послу? — поведение брата меня, конечно, радовало. Но отношения с Муожем у нас и так были на грани.

— Спросил, не кажется ли послу преждевременной и поспешной попытка решить судьбу девушки, если принцесса бесследно исчезла. Посол, и так счастливый оттого, что молодой король остановил войска, согласился и предложил обсудить и подписать все после возвращения принцессы.

Слушая Ромэра, не скрывала радостную улыбку. Я гордилась братом. Его дипломатичностью, выдержкой, способностью прислушиваться к мнению других и анализировать ситуацию. Брэму пришлось быстро повзрослеть, но с навалившимися проблемами и ответственностью он справлялся с честью и не без фантазии. Еще больше меня порадовали слова Ромэра, которые он сам вряд ли расценивал как комплимент: «С таким королем будет интересно вести дела». Но как бы ни восхищалась братом, какой бы подъем ни испытывала, все явственней понимала: я нужна Брэму, как никогда прежде.

— Сейчас знать сплотилась вокруг Брэма. Судя по обращению «господин пока еще регент», дворянство настроено сместить Стратега. Сделать это непросто, но возможно. И Арданг поможет в этом. Ведь регента можно обвинить в государственной измене на основании того, что Стратег отвел войска из неспокойной «провинции» и попытался развязать войну на востоке, — с каждой последующей фразой голос Ромэра терял выразительность, краски. — Конечно, потребуется время, чтобы устранить Стратега. Но нескольких месяцев у него в запасе тоже нет.

— Понимаю.

Я постаралась, чтобы мой голос звучал спокойно и официально, несмотря на поднимавшуюся в душе тревогу. Покушение на брата не может быть последним, если Стратег решил убить Брэма. После свержения Дор-Марвэна знать, объединившаяся сейчас ради достижения этой цели, попытается выбрать нового регента. Каждый из кандидатов постарается втереться в доверие к брату. Он не дурак, но ему только недавно исполнилось четырнадцать. Растерянный одинокий подросток, лишь сейчас начинающий видеть истинное лицо отчима, истинные лица политиков. Сможет ли он сделать правильный выбор? Не станет ли борьба за кресло регента началом междоусобицы в Шаролезе? Я очень боялась, что станет. Понимала, что появление нейтральной фигуры, не представляющей ни одну из политических сил страны, может удовлетворить большинство желающих пробраться к власти. А если такой фигурой станет скромная принцесса, единственный родной человек несовершеннолетнего короля, то в выигрыше окажутся все. Брэм, о чьей безопасности я смогу позаботиться, чьи решения я смогу поддержать. Корона, власть которой будет сохранена. Шаролез, защищенный от внутренней распри. Арданг, война против которого не начнется. Ромэр, избавленный от риска потерять тех немногих дорогих ему людей, что выжили в первых двух войнах.

— Ты нужна ему, не спорю, — прервал затянувшееся молчание тихий голос Ромэра. — Но, боюсь, сейчас это мысли сестры, а не политика.

— Я нужна и своей стране тоже. Да и Ардангу смогу помочь из Ольфенбаха.

— Это так же верно. Но покидать этот дом, учитывая вознаграждение и охоту, тебе просто опасно.

Учитывая, что всего неделю назад Ромэр всерьез намеревался помочь мне выехать в Арден, а после в Верей, аргумент об опасностях казался слабым. Будто Ромэр цеплялся за эти слова, но сам в них не особенно верил.

— День-два можно понадеяться на грим. А после… никто не будет искать меня в Шаролезе, — ответила я нарочито уверенно, стараясь сохранять видимость спокойствия.

Ромэр долго молчал, чуть отстранившись, но все еще сжимая мои ладони в своих.

— Мне трудно оставаться объективным, когда речь идет о тебе и твоей судьбе. Поэтому считаю себя не в праве тебе советовать. Это только твой выбор… Но ты уверена, что хочешь рискнуть свободой и жизнью ради Шаролеза?

— А ты уверен, что хочешь рискнуть собой ради Арданга? — я усмехнулась, ответив вопросом на вопрос. Губы Ромэра тронула улыбка. — Мы оба понимаем, мое место там. Я должна ехать.

— Я боялся услышать такие слова, но, признаться, не ожидал услышать и другие, — с какой-то обреченностью вздохнул Ромэр. — Прошу тебя лишь обдумать все до завтра. Взвесить «за» и «против» и принять окончательное решение.

— Оно не изменится, — качнув головой, заверила я.

Ромэр вздохнул, отвел взгляд и выпустил мои ладони из своих. Бережно, как драгоценность, касаться которой он не имел права. Наверное, поэтому я так остро ощутила безнадежность и обреченность, пронизывающие каждое движение Ромэра. Но его голос прозвучал твердо, даже величественно.

— Я говорил прежде и повторю сейчас. Я поддержу любое твое решение.

— Спасибо, — поблагодарила я, вкладывая в слова часть того чувства, которое не смела показывать.

Губы Ромэра дрогнули в горькой полу-усмешке. Скрестив руки на груди, король Арданга заговорил. В его сухом официальном тоне мне почему-то слышалась ожесточенность.

— Ловин сейчас проверяет правдивость полученных сведений. И договаривается о покупке еще двух лошадей.

— Двух? — я не скрывала удивления.

— По нашим обычаям в гости можно прийти с двумя спутниками. Конечно, вы с Ловином не будете представляться парой, но он, как священник, блюститель добропорядочности незамужней девушки, не в счет. Поэтому вас будут сопровождать двое воинов. Можно, конечно, собрать больший отряд, но это лишь привлечет к тебе ненужное внимание.

— Согласна, — у меня возникло ощущение, что Ромэр сердится. И, надеясь успокоить его, говорила мягко. Не хотелось бы, чтобы наш, возможно, последний разговор, оставил осадок в душе. Удивительно, но, кажется, Ромэр сам заметил изменение своего тона. И оно было ему неприятно. Арданг на пару мгновений закрыл глаза и коротко выдохнул, собираясь с мыслями.

— Я постараюсь подобрать не только верных людей, — куда спокойней заговорил он. — Но и таких, что больше походят на шаролезцев внешне. Достаточно того, что Ловин — ярко выраженный арданг. Но он единственный, кому я смогу тебя доверить. Люди в селениях этой части страны знают его и относятся с уважением. Поэтому там я проблем не жду. В Шаролезе он, подобно иным священникам, не будет скрывать нательный медальон. Спутник-служитель в Шаролезе станет для тебя подтверждением непорочности, добродетельности, как фрейлина. В твоей стране священникам не подобает даже смотреть на женщин. Если придется обращаться к нему на людях, прошу, зови его «брат Ловин».

— Конечно, — я легко кивнула, соглашаясь. Но не думаю, что это заметил Ромэр, сосредоточенно рассматривающий мои руки.

— Вы поедете через Аквиль и Сурин по направлению к городку Этал, — ничего не выражающим бесцветным голосом продолжил собеседник. — Он стоит совсем рядом с Западным трактом. Это небольшой крюк, но тебе опасно повторять тот же путь, который мы проделали. Северо-западный тракт для тебя тоже закрыт, — по нему уходят шаролезские войска из Берши, Тарлана и западных княжеств. Конечно, можно выбрать другую дорогу, не выходить на тракт вовсе.

— Но на тракте безопасней, — вставила я.

— Именно, — кивнул Ромэр. — Если твое решение все же останется прежним, завтра-послезавтра выберу людей тебе в спутники.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я. — Ты обо всем подумал.

Ромэр посмотрел мне в глаза и тихо ответил:

— Мне очень важна твоя безопасность.

Дипломатичная фраза отозвалась болью. Потому что именно она, смешанная с горечью, отражалась во взгляде Ромэра вместо ожидаемой вежливости.

Горечь и боль его взгляда так сильно ранили, потому что именно эти чувства я скрывала. Закусив губу, сдерживала непрошенные слезы не в силах отвести глаза и не смотреть на Ромэра.

— Нэйла, — чуть осипшим голосом начал он. — Я…

Скрипнула калитка, я вздрогнула от неожиданности.

— Это наверняка Ловин, — как-то нарочито бодро успокоил Ромэр. — Ты не переживай. Я уверен, мы со всем справимся.

Он чуть подался вперед, положил руку на мои сплетенные пальцы, ободряюще пожал. Встал и вышел в прихожую встречать друга.

Ни опровергнуть, ни подтвердить слова оларди информаторы Ловина не смогли. Поэтому священник собрался в Аквиль, побеседовать с человеком, работавшим у Леску. Сейчас в замке жил Леску-младший с женой, и разумно было полагать, что маркиз держит семью в курсе событий. Я рассчитывала получить свежие новости, хотя эти сведения не стали бы для меня решающими. Я знала, что должна ехать в Ольфенбах.

Ромэр, как всегда сидевший рядом за столом, кажется, всерьез полагал, я могу отказаться от поездки. И потому не сказал родственникам о моем решении. Но, судя по красноречивым взглядам, которые бросала на меня Летта, адали подозревала, что сидеть сложа руки я не буду. И боялась этого.

Но все же по какой-то негласной договоренности дела Ольфенбаха, да и проблемы Арданга и восстания, не обсуждались. Говорили о семье Варлина, о Кавдаре и его детях, о двоюродном брате Летты, ставшем после второй войны оларди Берши. Веселясь вместе со всеми над историей, рассказанной Ловином, невольно вспомнила камерные трапезы, введенные отчимом. Время, предназначенное исключительно для семейного, родственного общения. Отдушина, отдых от политики и дворцовых сплетен… Пожалуй, единственное из нововведений Стратега, которое мне хотелось бы сохранить.

Но к делам военным разговор все же вернулся. Поздно вечером, когда, разминувшись с Ловином в коридоре, шла в свою комнатушку, услышала обрывок разговора Клода и Летты.

— Она умная и рассудительная девушка, — адар явно пытался успокоить жену. — Она примет правильное решение.

— Боюсь, наивные дурочки, принимающие другие решения, гораздо счастливей в жизни, чем такие умницы, как она, — вздохнула Летта.

28

Ночью спала очень мало. Нет, в правильности принятого решения я не усомнилась ни на миг. Лежа в постели, слушая тихое мерное похрапывание Ловина, вспоминала законы о регентстве. Надеялась найти базу для ареста отчима. Разумеется, наивная мысль о Стратеге, отдающем свою власть без боя, была мне чужда. Мести Дор-Марвэна я боялась и пыталась придумать способы обезопасить себя. Не столь успешно, как хотелось бы…

Так же не стоило забывать и о тех людях, что получили деньги, власть и влияние благодаря Стратегу. Трезво посмотрев на ситуацию, я усомнилась в том, что отчим мог попытаться устранить Брэма, ведь даже само подозрение сильно осложняло Дор-Марвэну жизнь. А вот инициатива некоторых добрых знакомых Стратега не казалась мне такой уж невозможной. Лишь немногих из ставленников отчима можно было назвать дальновидными. А прочие вполне могли решиться оказать своему покровителю такую сомнительную услугу. К сожалению, приспешников у отчима было многовато. Если бы я начала писать список фамилий, готовых пойти на убийство брата ради сохранения своего положения, перечень получился бы длинный. Куда обширней того, что включал бы имена преданных Короне.

Пытаясь отвлечься от пугающих мыслей, сосредоточилась на возможных союзниках. Более полутора десятков имен. Почему-то мне казалось, что за две недели, прошедшие после того заседания Совета, число дворян, вставших на сторону Брэма, увеличилось. Конечно, сведений, подтверждающих такое мнение, у меня не было. Но думала, что достаточно хорошо научилась видеть политические течения в среде придворных. А благодаря Ромэру, получив возможность рассмотреть ситуацию с другой точки зрения, убедилась в том, что положение отчима никогда не было таким незыблемым, как привыкла считать. И такое открытие не могло не радовать.

Утром до завтрака Летта по обыкновению вышла к козам, Клод и Ловин ухаживали за конями, доставали воду из колодца. Слушая, как позвякивает цепь, наматываясь на ворот, я в своей комнатушке заплетала перед зеркалом косу. В дверном проеме появился Ромэр и, дождавшись моего кивка, вошел. Я с трудом сдержала неуместную горькую усмешку. Мы столько времени провели вместе, столько дней успешно притворялись супругами. Не только делили радости и невзгоды, но даже спали в одной постели. А теперь соблюдаем правила ардангского этикета, ведем себя так, словно едва знакомы.

Ромэр молча подошел ко мне, встал за спиной. Глядя в зеркало, видела, он поднял руки так, словно хотел положить их мне на плечи, но не сделал этого, выбрав спинку стула. Подняв голову, Ромэр встретился взглядом с моим отражением и тихо спросил:

— Ты остаешься?

Странно, но возникало ощущение, он действительно ожидал, что мое решение изменится. Почему у него сложилось такое мнение, не знаю.

— Нет, — так же полушепотом ответила я.

Ромэр едва слышно вздохнул, пару раз кивнул своим мыслям и, закрыв глаза, опустил голову.

— Мне жаль, — шепнул он, помолчав немного.

— Мне тоже, — совершенно искренне ответила я.

— Сегодня же начну подбирать воинов тебе в сопровождение, — его голос звучал твердо. Но слова, безжизненные и бесцветные, казались неправильными. Будто Ромэр хотел произнести вовсе не их. Я не ответила. Глядя на отражение любимого мужчины, стоявшего у меня за спиной, не находила слов. С трудом сдерживала слезы и мелкую дрожь.

— Пойду помогу адару. О твоем решении сообщим за завтраком, — все так же стараясь не встречаться со мной взглядом, Ромэр отошел к двери, остановился в проеме. Была уверена, он хотел что-то сказать, но, посмотрев мне в глаза, Ромэр медленно кивнул. Словно поблагодарил принцессу Шаролеза за уделенное ему время.

Слышала, как он зашел на кухню, как тихо прикрыл за собой дверь во двор. Сдерживать слезы я больше не могла и, спрятав лицо в ладонях, беззвучно плакала. Чувствовала себя опустошенной и ненужной. А еще почему-то… обманутой.

Да, я приняла правильное решение. Я должна была уехать. Оставаться в Арданге… нет, не так… Оставаться рядом с Ромэром мне было незачем.

Мое решение не стало неожиданностью ни для кого. Но ни Клод, ни Ловин, ни даже Летта, разочарование которой видно было сразу, не прокомментировали мои слова. Только посмотрели на Ромэра, ожидая подтверждения. Ардангские обычаи… Ответственный за меня мужчина… Мне было безмерно приятно ощущать его заботу и мягкое ненавязчивое покровительство. Жаль только, что научилась ценить, лишь потеряв. Теперь его, несомненно, приятная, почти родственная опека отдавала горечью и болью. Но и это саднящее ощущение я старалась сохранить в памяти. Ромэр, бесстрастно встретив взгляд Клода, кивнул и тоже промолчал.

После завтрака Ловин уехал в Аквиль. Клод и Ромэр ушли в город по делам, оставив нас с адали ненадолго одних. Мы возились на кухне и долго молчали. Казалось, адали не знает, как начать беседу, а я не стремилась к общению. Еще утром, после короткого разговора с Ромэром, дала себе слово не думать об арданге, о предстоящей разлуке. Но выполнить данное себе обещание не смогла. Навязчивая мысль о том, что многие дни, месяцы, возможно, годы не увижу Ромэра, не услышу мелодичный низкий голос, красивый смех с искорками веселья, причиняла боль. Но и давала надежду на избавление от любви. Я верила в свою способность к самовнушению. Знала, что в разлуке мне почти наверняка удастся убедить себя в том, что заблуждалась, называя свои чувства к Ромэру любовью. Я не хотела убеждать себя в этом, разрушать прекрасное чувство, но понимала, что буду должна. Иначе рана неразделенной любви не затянется никогда…

Я резала овощи для рагу, Летта готовила тесто и начинку для пирогов. Закончив, адали, видимо, посчитала, что нашла правильные аргументы и окликнула меня.

— Лайли, не делай этого, — упрашивала адали чуть ли не со слезами на глазах. Летта была огорчена моим решением и не собиралась это скрывать. — Пожалуйста. Это очень опасно.

— Я нужна брату, нужна своей стране, — бесстрастно возразила я. — И Ардангу смогу помочь из Ольфенбаха. В выигрыше окажутся все.

На губах, словно приклеенная, играла мягкая полуулыбка, мой голос звучал спокойно. А то, как колотилось сердце, адали слышать не могла.

— Нэйла, все так, конечно. Но только если пойдет так, как задумано. Тогда ты сможешь помочь. Но представь, что будет, если ты попадешь в руки Стратега!

Летта, сцепив пальцы, смотрела на меня с искренним беспокойством, в серых глазах отражался страх. Страх потери. Но я уже приняла решение, а в то утро получила и дополнительное подтверждение его правильности. Ромэр ясно дал понять, что я ему не нужна. А в таком случае причин оставаться в Арданге у меня не было.

— Шанс такого развития событий невелик, — голос слушался, звучал твердо, уверенно и даже величественно. Даже жаль, что я сама так мало верила своим словам. — В конце концов, «Вороны» и «Ястребы» — это мои воины и сыщики. Им я, если попадусь, смогу приказать. И меня послушают.

— Ты же понимаешь, — это мечты, — ласково, словно маленькому упрямому ребенку, говорила Летта. — Риск, что все пойдет не так, как надеемся, огромен.

— Лучше я рискну, чем буду бездействовать, — жестко отрезала я.

Взгляд Летты изменился. Черты лица ожесточились, нижняя челюсть чуть выдвинулась вперед, плотно сжатые губы выдавали раздражение.

— Все можно решить иначе, даже если это произойдет позже. А пока Брэм прекрасно обойдется и без тебя. Справлялся же все это время, — голос Летты дрожал от сдерживаемого негодования.

— Он может принимать решения самостоятельно. Он достаточно умен и осторожен. Но напомню, ему всего лишь четырнадцать. Ему нужна поддержка человека, которому брат может всецело доверять, — я говорила холодно, медленно, будто подчеркивая каждое слово. — Я не имею права полагаться на его советников, не имею права позволять другим людям играть судьбами Шаролеза и Короны. Есть политическая необходимость моего отъезда. И риск быть пойманной Стратегом не так страшит меня, как угроза смерти брата и начала междоусобицы в Шаролезе.

— Есть другие возможности влиять на Шаролез! Да, эти пути станут доступны со временем, не в ближайшие три дня. Но пойми, достаточно лишь недолго подождать. У тебя нет причин уезжать и подвергать свою жизнь и свободу опасности. Все можно решить иначе! — настаивала Летта. В ее голосе слышался металл.

— Причин оставаться у меня куда меньше, чем причин уехать, — спокойно, но твердо возразила я.

Адали коротко и как-то зло выдохнула, хотела что-то сказать. Судя по выражению лица, колкость. Но в последний момент сдержалась. К лучшему. Препираться с Леттой я не хотела.

Она тоже не искала со мной ссоры и после этого разговора даже сохраняла видимость спокойствия. Но адали не побоялась испортить отношения с племянником. Когда Ромэр вернулся около полудня, Летта буквально затащила его на кухню. Желания подслушивать у меня не было никакого, я собиралась уйти в свою комнатушку, но это выглядело бы признанием в том, что понимаю ардангский значительно лучше, чем принято считать. Поэтому осталась на диване в гостиной, держа в руках пяльцы и пытаясь думать только о вышивке.

Ромэр и адали разговаривали вначале очень тихо. До меня даже не долетали обрывки фраз.

— Она уедет, подвергнет себя опасности. И это будет только и исключительно твоя вина! — донесся до меня голос крайне раздраженной Летты.

Ответ Ромэра я не разобрала.

— Ты либо безумец, либо слепец! — шумела Летта, с трудом удерживаясь от крика. — В любом случае небеса тебя за это накажут!

— Знаешь, — кажется, Ромэр впервые не совладал с собой и ответил громко и довольно зло, — я думал, меня давно наказали. Вперед. И хуже уже не будет.

Адали хмыкнула:

— Поверь, хуже бывает всегда.

Ромэр не ответил, только вышел во двор, тихо прикрыв за собой дверь.

После Летта еще несколько раз пробовала повлиять на меня. Но я была непреклонна. Знала, что приняла правильное решение. Адали, убедившись, что в упрямстве я могу дать фору многим ардангам, отступилась. Лишь когда мы оказывались одни, повторяла «Одумайся». Но, к счастью, наедине мы оставались редко.

Клод пытался оправдать мой выбор в глазах жены, но не преуспел. Не могу сказать, считал ли адар мое решение верным. Просто была благодарна ему за то, что отговаривать меня Клод не пытался. И так было тяжело и страшно.

Конечно, я старалась сохранять видимость абсолютного королевского спокойствия. Не раз замечала, что веду себя с Ромэром и этими ставшими мне родными людьми так, словно нахожусь на заседании Совета. Холодно, отстраненно, предельно вежливо и учтиво. А когда во время одного из разговоров с Леттой случайно увидела свое отражение в зеркале на хозяйском этаже, поразилась тому, как похожа я была в тот момент на маму. Расправленные плечи, горделиво поднятая голова, чопорно сложенные руки, на лице выражение совершенной и непоколебимой уверенности в правильности своих действий. Чуть приподнятая бровь выдавала легкое недоумение: «Неужели собеседник сам не понимает тщетности разговора?». Когда мама была в подобном настроении, противоречить Королеве решались единицы. Я не знала, что так напоминаю маму, когда рассержена или отстаиваю свою позицию. Но это объясняло, почему спорить со мной при дворе осмеливались немногие. Видимо, Летта была исключением из правил. Думаю, сказывалось врожденное ардангское упрямство.

Сообразив, какое впечатление произвожу на окружающих, постаралась исправить линию поведения. Ни Летта, ни Клод, ни Ромэр не заслужили ту ледяную отчужденность, которую я каждую минуту показывала. Мне хотелось остаться в памяти этих людей не принцессой враждебного государства, а лайли, любимой племянницей. Хотелось запомнить не княгиню и князя Аквиль, а любимых дядю и тетю, адара и адали, которыми они за время нашего знакомства стали. Знала, что в любом случае король Арданга навсегда останется в моей памяти величественным красивым мужчиной с ласковым взглядом серо-голубых глаз. Любимым мужчиной. И я до боли в сердце хотела, чтобы Ромэр запомнил меня родной и близкой, не забыл, что за титулом и политической фигурой стоит живая девушка. Та самая Нэйла, что танцевала с ним на деревенской свадьбе, та самая Нэйла, которую он учил ардангскому, которой рассказывал о созвездиях…

Та самая Нэйла, которая полюбила его, и чувство которой Ромэр не заметил…

Удивительно, как изменение поведения отразилось на отношении ко мне. Клод, до того ограничивавший наши контакты необходимостью, казалось, искал общения. И мне внимание адара было приятно. Летта словно поняла, почему мне так важно было сохранить родственные доверительные отношения. И это окончательно убедило ее в серьезности моего намерения. Она не хотела меня отпускать, но перестала видеть смысл в уговорах. Адали, как и я, пыталась наслаждаться оставшимися днями. Но я видела, что она часто с трудом сдерживала слезы. А еще замечала, что она очень обижена на Ромэра. Наверное, потому что он позволил мне принять такое решение. Но Ромэр успешно делал вид, что не замечает настроения адали и просто занимался своими делами. Я же радовалась тому, что львиную долю времени он проводил дома. Если бы, рассказывая о новостях Ольфенбаха, Ромэр хоть словом, хоть жестом показал, что не хочет со мной расставаться, я бы смела надеяться, что король переносил встречи с нужными людьми в дом Клода из-за меня. Стараясь продлить общение. Даже не знаю, окажись предположение правдой, повлияло бы изменение отношения Ромэра на решение вернуться в Ольфенбах…

Но Ромэр первые дни был холоден и молчалив, как обычно. Мы почти не разговаривали. По сути, сказав «Мне жаль», он единственный раз показал личное отношение к моему отъезду. Во всех остальных случаях Ромэр рассматривал мое решение исключительно с точки зрения политики. Именно поэтому я часто общалась с его гостями, рассказывавшими о делах разных княжеств. Мне, как наиболее вероятному будущему регенту, такая информация была необходима, а общение «лоскутников» со мной, Ангелом Короля и принцессой Шаролеза, вселяло в людей уверенность, укрепляло решимость, давало надежду, что в этот раз все будет иначе…

И я надеялась вместе с ними. Что Арданг будет свободен, что получится не допустить междоусобицы в Шаролезе, что Дор-Марвэна удастся отстранить от регентства, несмотря на завещание мамы.

Восемь дней до отъезда.

Ловин должен был вернуться вечером. Столь долгое отсутствие священника меня поначалу удивило. Ведь до Аквиля было, судя по карте, недалеко. День-полтора пути. Ромэр объяснил, что по дороге Ловин собирался решить еще некоторые вопросы, касающиеся подготовки к «тому дню». Я не выпытывала, каков план Ромэра, помнила об ардангской примете. Да и, признаться, не хотела знать подробностей. И без того хватало пищи для размышлений.

До меня доходили слухи о расследовании покушения на брата. Муожский посол был крайне заинтересован в получении скорейших результатов и наказании виновных. А потому активно помогал информацией. Думаю, по двум причинам. Здоровье и жизнь Брэма напрямую влияли на политику Шаролеза в отношении Муожа. Регентом все еще официально оставался Дор-Марвэн. А в случае неспособности брата противодействовать отчиму Стратег мог все же начать войну с княжеством. И нужно смотреть на факты объективно, — Муож не выстоял бы. Кроме того посол, вмешиваясь, полагаю, стремился отвести подозрения от своей страны. Скандалов и осложнения дипломатических отношений после покушения на меня Муожу хватило на годы вперед. Но, к сожалению, пока определить заговорщиков не удалось.

Подозрения о причастности отчима тоже звучали. Их повторяли неохотно, но настойчиво. Удивляло, что Дор-Марвэн обвинений словно не замечал. По крайней мере, ни разу не высказался по этому поводу. Если надеялся таким образом пресечь разговоры, то зря. О причастности Стратега к покушению на Брэма судачили даже «Вороны» в Челна. И многие из них были не на стороне отчима.

Ромэр подобрал воинов-телохранителей и представил их мне на пятый день после отъезда Ловина. Молодых людей действительно можно было принять за шаролезцев. Темные волосы, черты лица не столь крупные, как у большинства ардангов. Даже мягкий ненавязчивый акцент и речевые обороты, которые арданги порой переводили на шаролез дословно, выдавали их не сразу.

Воины мне понравились. Наверное, потому что, осознавая, кого им предстоит охранять, отнеслись ко мне как к человеку, а не как к ожившей легенде. И это радовало. Когда оларди не осмелились даже коснуться меня, я поняла, насколько свят для ардангов образ ангела из сказа. И боялась, что мои телохранители поведут себя подобно князьям. Но опасения, к счастью, не оправдались. Ведь воинам придется время от времени подавать мне руку, помогать садиться на лошадь. А в случае необходимости толкнуть, сгрести в охапку, сбить с ног… Не до политесов, когда речь идет о безопасности. Судя по всему, воины это понимали.

Я почему-то ожидала, что Садор и Вел, мои охранники, поклянутся своему королю защищать меня даже ценой жизни. Учитывая наше общее с Ромэром пренебрежительное отношение к клятвам, обрадовалась, когда не услышала от воинов ни пафосных речей, ни даже обещаний. Арданги получили от своего Короля прямой приказ. Сомнений в том, что он будет исполнен в точности и без лишних разглагольствований не возникло. Ни у Ромэра, ни у меня.

Вечером пятого дня Ловин не вернулся, как собирался. Я волновалась, напридумала себе ужасов. Лета тоже нервничала, да и Ромэр все чаще поглядывал на улицу, прислушивался, не скрипнула ли калитка. За окном стемнело, а ни Ловин, ни Клод, проведывавший Варлина, не вернулись.

Лета настояла на ужине, но я не могла заставить себя есть. Хорошо, что адали догадалась не раскладывать тушеное с овощами мясо по тарелкам, а поставила пузатый горшок на стол. Ромэр торопливо поел, словно ожидал серьезных неприятностей и подозревал, что следующий раз поесть удастся нескоро. Адали задумчиво крутила в пальцах ложку, прижав другую руку к груди, к потайному карману, где хранила брачный княжеский медальон. Я сидела на своем привычном месте по правую руку от Ромэра и прислушивалась к шорохам на улице. Снаружи было темно и тихо. Лишь изредка со двора доносилось приглушенное позвякивание козьих колокольчиков. Старалась дышать ровно и спокойно, пыталась угомонить колотящееся сердце. Безуспешно.

Ромэр встал, отнес на кухню грязную тарелку. Слышала, как он опустил ее в таз с мыльной водой. Почему-то решила, что Ромэр сейчас уйдет из дома. И испугалась этого. Но, к счастью, он снова сел рядом со мной. Все так же молча. Я чувствовала его напряжение, волнение. Такие яркие, что даже воздух в комнате казался дрожащим от сдерживаемых эмоций.

А потом стало легче. Причину поняла не сразу, с большим опозданием. Оказалось, Ромэр прикрыл ладонью мою руку, которую я, совершенно не задумываясь, положила ему на запястье. Посмотреть на Ромэра я не отважилась. Боялась расплакаться. Только чуть крепче сжала его руку. И он ответил пожатием.

Так мы и просидели до половины второго. Перебрав и по нескольку раз прочитав все молитвы о защите, сбившись на бессильное «Прошу тебя, Господи», обрадовалась, услышав скрип калитки. Летта, вздрогнув, выронила ложку, поспешно встала, но к двери пошла, только услышав условный стук Клода.

Адар, показавшийся мне той ночью постаревшим, первым делом сообщил, что Ловин у Варлина.

— Что произошло? — требовательно, властно спросил Ромэр, когда Клод сел на свое место за столом.

— У него случилась небольшая ссора с «Воронами», — коротко ответил оларди. Ромэр нахмурился, но промолчал, ожидая дальнейших слов адара.

— Бедро и рука, — вздохнул Клод. — Левые.

И добавил, словно просил у меня прощения:

— Он хороший воин, опытный. Но один против четверых мечников не справился. Местные вовремя подоспели ему на помощь, иначе закончилось бы все трагично.

— Как он? — в голосе короля слышалось беспокойство, которое он зачем-то пытался скрывать.

— Ты же его знаешь. Если Ловин должен был что-то сделать, помрет, но поручение выполнит, — горько усмехнулся Клод. — Ему бы из Аквиля сразу сюда ехать, но нет же… Конечно, теперь ему плохо. Столько крови потерял, да еще дорога… Слышал бы ты, как Ирла его чихвостила пока перевязывала…

— От меня ему тоже достанется, — хмуро заверил король. — Из-за чего была ссора?

— А вот тут интересней, — вздохнул Клод. — Ловин говорит, что искали именно его. У «Воронов» было довольно точное описание внешности и одежды. И первый раз за эти годы стража обратила внимание на заплатку. Правда, не провела параллелей с другими «лоскутниками».

— Это хорошо, — мрачно заметил Ромэр. — В какой связи тогда упомянули заплату?

— Только как деталь одежды Ловина, — уверенно ответил адар. Покосившись на меня, продолжил: — У их командира был при себе футляр с бумагами, подписанными Стратегом. В одном документе, судя по дате, отправленном сюда две недели назад, говорится о темноволосом священнике-арданге, который будет в Аквиле в это время. Имя переврано, но в бумаге Ловина назвали бродягой-богословом…

— Даже так? — вопросительно изогнул бровь Ромэр.

Я помнила, что в среде «лоскутников» Ловина знали как богослова странника. Если бы кто-то из своих предал его, то имя и правильная кличка были бы известны отчиму и страже. И дата настораживала… О том, что Ловин будет в эти дни в Аквиле, не знал даже сам служитель. Предположение озвучила раньше, чем успела прикусить язык и не вмешиваться в разговор мужчин:

— Колдун постарался.

Адар промолчал, вопросительно изогнув бровь, смотрел на меня. Ромэр, обдумывая версию, несколько раз кивнул своим мыслям.

— Да, ты права, — признал он через пару минут. — Другого объяснения я не вижу. Зачем им нужен был Ловин?

— В бумаге говорилось, что он причастен к похищению принцессы, — пожал плечами Клод, будто пояснял очевидное.

— Чудесно, — саркастично хмыкнула Летта. Судя по выражению лица, адали собиралась опять завести разговор о моем отъезде. Ведь Ловин, которым так интересовались «Вороны», должен был сопровождать меня. Но выслушивать уговоры Летты я была в ту ночь не намерена. Ромэр тоже. Это чувствовалось по тому, как он расправил плечи, едва заметно изменился, готовясь дать адали вежливый, но категоричный отпор. Клод посмотрел на меня, снова перевел взгляд на племянника и, положив ладонь на руку жены, миролюбиво предложил:

— Давайте ложиться спать. Время уже позднее.

Заснуть не удалось до самого рассвета. Думала об отчиме, о колдуне, о Ловине. Я была уверена, что лишь ворожбой Нурканни объяснялся интерес «Воронов» к служителю. Но не могла понять, почему из всех новых знакомых маг увидел только Ловина.

Возможно, эта история должна была напугать меня, заставить отказаться от задуманного. Но на деле лишь укрепила мою уверенность в правильности принятого решения. Став регентом, я смогу предотвратить войну в Арданге. И Ромэр не потеряет ни родственников, ни друзей.

Я поняла, насколько сильно Ромэр переживал за Ловина, когда на рассвете услышала, что арданг собирается уходить. Не раздумывая долго, встала, накинула халат и вышла проводить Ромэра.

— Извини, не хотел будить, — ответил он на мое приветствие.

— Я не спала, — просто сказала я. — Ты к Ловину?

— Да, — кивнул он, надевая куртку, и добавил, словно оправдываясь: — Мы росли вместе. Он и Кавдар… они мне как братья.

Удивительно, но, кажется, история с Ловином разрушила столь тщательно возводимую Ромэром стену королевского спокойствия. Последние дни даже создавалось ощущение, что Его Величество не испытывал вообще никаких эмоций, так мастерски он их скрывал. И я была рада вновь увидеть не расчетливого политика, а живого человека, искренне переживающего за своих близких. Хотелось надеяться, что он так же волнуется за меня, ведь по его собственному признанию я стала ему родной. Жаль только, что истинные чувства Ромэр никак не проявлял внешне. Поэтому приходилось довольствоваться отголосками его тепла. Порой я напоминала себе цветок, тянущийся к солнцу, неожиданно выглянувшему из-за тучи. Обидно, что солнечных дней было мало…

— Я понимаю, — постаралась, чтобы голос не выдал горечь. — Передавай от меня привет. Пусть выздоравливает.

— Обязательно, спасибо, — он улыбнулся. Чуть растерянно, немного смущенно. Кивнул мне, будто поклонился, и вышел через кухню во двор. Предосторожность, оказавшаяся напрасной. Если тихо двигающийся засов кухонной двери никого не разбудил, то скрип калитки не остался незамеченным. Слышала, как кто-то из хозяев встал, сделал шаг к окну и снова вернулся в кровать. Я также возвратилась в свою комнатушку, но больше не ложилась.

Ромэр пришел как раз к завтраку. Настроение арданга заметно улучшилось, и его оценка состояния Ловина («Лучше, чем я опасался») мне понравилась.

Случившееся с Ловином повлияло на Ромэра больше, чем он готов был признать. Жестокое напоминание о том, что расставание на несколько дней может стать разлукой навсегда изменила отношение Ромэра ко мне. Король-политик отошел на второй план, дав мне возможность побыть перед отъездом в обществе ставшего родным человека. Я старалась сохранить в памяти каждую минуту. Любовалась теплом улыбки, слушала низкий мелодичный голос, ловила взгляд серо-голубых глаз. Мне казалось, что в эти дни Ромэр из рода Тарлан, второй король Арданга, позволил себе быть просто человеком. Каждая черта характера оттеняла другую, показывая истинный образ моего любимого. Величественного и улыбчивого, гордого и ласкового, доброго и властного, расчетливого, умного и предупредительного.

Я понимала, что чем больше общаюсь с таким Ромэром, тем сложней мне будет его разлюбить. Но в те дни, когда каждая минута отдавала горечью грядущей потери, а сердце радовалось даже одной возможности быть рядом с любимым, мне было все равно. Знала, что от любви мне останутся лишь воспоминания, и хотела, чтобы их было больше…

Семь дней до отъезда.

Новости, переданные Ловином Ромэру, мне не нравились, только лишний раз подтвердили правильность решения. Конфликт между братом и Дор-Марвэном вышел на новый виток. Теперь Брэм играл с огнем.

Первые две недели после Совета Брэм держался с отчимом холодно, но вежливо. Казалось, брат действительно думал, что после его обвинений на заседании Совета ситуация может измениться. Понимаю, Брэм переживал за меня и надеялся получить хоть какую-то ясность, определенность. Надежда не оправдалась, а брат зачастую болезненно реагировал на разочарования и искал возможность испортить жизнь тому, кого считал виноватым. Поэтому у меня возникло ощущение, что брат намеренно провоцировал Дор-Марвэна. Что было крайне опасно, — Стратег всегда мстил тем, кто уязвлял его самолюбие. А советники Брэма по какой-то причине не останавливали брата. Либо не хотели, либо не имели на него достаточного влияния.

Отношения между королем и регентом с каждым днем становились все напряженней. Брэм не стеснялся показывать Дор-Марвэну свою неприязнь даже на официальных приемах. Со свойственным ему упрямством при любой встрече напоминал отчиму, что тот потерял доверие короля. Ведь Стратег не вернул принцессу во дворец и не предоставил никаких доказательств своей непричастности к ее исчезновению. Если вначале отчим не проявлял даже раздражения, то в последнее время выдержка все чаще изменяла ему, настолько явно бесила его ситуация. По слухам он даже швырнул в закрывшуюся за Брэмом дверь книжку. Возможно, такое проявление слабости, бессильной ярости Дор-Марвэна должно было меня порадовать, но на деле испугало. Сомнений в том, что следующую попытку устранить Брэма предпримет Стратег, а не кто-то из его инициативных, но неумелых приспешников, не было. И я прекрасно понимала, что в таком случае шансов выжить у брата останется мало.

Дразня Дор-Марвэна, Брэм ходил по краю, а остановить его было некому.

Кроме конфликта с королем у отчима появились и другие поводы для беспокойства. Некоторые семейства, раньше поддерживавшие Стратега, перестали быть ему опорой на заседаниях Совета. Не примыкали к Брэму и его сторонникам, но откладывали решение выдвинутых на обсуждение вопросов на более поздние сроки. Два заседания Совета стали просто тратой времени. Ведь даже пустячные проблемы не были решены. А все из-за «недостатка объективных сведений».

Так же маркиз сообщал сыну, что отстранить Дор-Марвэна, лишить его права оставаться регентом не так просто, как могло показаться. Одного приказа несовершеннолетнего короля было, разумеется, недостаточно. Суд, законный способ лишить Стратега власти, требовал много времени. Мысли об убийстве так же довольно часто возникали в головах придворных, но еще не обрели достаточной силы, чтобы превратиться в полноценный заговор. В то же время мелкие ссоры на ровном месте между сторонниками Брэма и Дор-Марвэна возникали все чаще.

Я понимала, что короткие письма маркиза Леску сыну не отражали ситуацию полностью. Вспоминала настроения при дворе, когда вскрылся заговор герцога Ралийского, маминого кузена, посягавшего на трон. Многие семьи до сих пор если не враждовали, то и не поддерживали отношений. Я осознавала, что мое скорейшее вмешательство необходимо. И считала дни до возвращения в Ольфенбах.

Два дня до отъезда.

В гости зашел Ловин. Он чувствовал себя хорошо, быстро поправлялся. Это радовало. Ловин много значил и для Ромэра, и для меня… Даже о возможности потерять друга думать не хотелось. А судя по записке Ирлы, ранения Ловина были серьезными. Это ужасно, когда для мужчины не существует «не могу», когда его жизнью управляет только «я должен». Не вернувшись в Челна после стычки с «Воронами», а продолжая выполнять поручение Ромэра, Ловин действительно мог умереть…

Поразмыслив над моим предположением, служитель пришел к выводу, что других информаторов кроме Нурканни, у стражи не было. В любом другом случае сведения «Воронов» о смутьяне-священнике были бы полней и правильней.

Странно, но Ловин серьезно полагал, что я способна отказаться от поездки. Его удивление граничило с восхищением, но все же он попытался меня отговорить. Разумеется, безуспешно. Ромэр не участвовал в разговоре и старался на меня не смотреть. Повторяя уже в который раз свои аргументы, украдкой поглядывала на арданга, прижавшего к груди ладонь с растопыренными пальцами. Он снова стал далеким и чужим, снова отгородился от всего мира. Я почувствовала себя брошенной, одинокой, как никогда прежде. Его молчание ранило, было даже в чем-то оскорбительным. Я хотела, чтобы бесстрастный и, к сожалению, равнодушный Ромэр вмешался, высказал, наконец, свое отношение к моему решению.

Но он молчал, словно этот вопрос его совершенно не интересовал. И каждая минута его молчания убеждала меня в верности выбора.

Я сдерживала слезы горечи и обиды, вежливо улыбалась Ловину, стараясь оставаться внешне невозмутимой и спокойной. Не показать непозволительную для девушки королевской крови слабость. Осознав мою решимость и непреклонность, служитель отступился.

Ловин задержался ненадолго. Кажется, он заходил только с одной целью — постараться разубедить меня в необходимости ехать.

Напрасно. Выбор был давно сделан, а Ромэр в который раз подтвердил его правильность. И даже Летта, воспользовавшаяся первой вечерней отлучкой племянника со дня совета князей, чтобы в последний момент постараться меня остановить, не могла повлиять ни на что.

День перед отъездом.

После завтрака я складывала сумку, проверяла по списку, не забыла ли что-нибудь. Конечно, волновалась, не могла спать, с трудом сдерживала нервную дрожь. Но рядом с Ромэром мне становилось легче. Тепло его улыбки и мягкость взгляда в который раз оказались лучшими лекарствами от волнения. Ромэр держался спокойно, излучал уверенность. В тот день он часто отступал от принятых в Арданге норм поведения с незамужней девушкой. Но я так волновалась, что поняла это значительно позже. Через несколько дней. Вспомнила руку Ромэра на своей, раздобытую ардангом бутылку «Ласковой девы», единственного вина, которое мне не казалось крепким. Вспомнила, как пару раз после имени, Ромэр сказал «милая»… Явно подражая Летте, желая меня успокоить. Я знала, что, произнося шаролезские «любимая», «дорогая» и прочие, он не вкладывал в них тот смысл, который должны были отражать эти слова. Для него истинное значение они обретали только сказанные на ардангском.

В тот день не было ни посетителей, ни разговоров о восстании и делах Шаролеза. Последний день полностью посвятили семье. Мы болтали о пустяках, разговаривали на ардангском, пекли шедай и лепешки мне в дорогу.

— Знаешь, есть такой обычай, — вымешивая на столе тесто, сказала адали, — когда пекут хлеб в дорогу, загадывают пожелание для путника. Купцу желают удачной торговли, его охранникам — спокойной дороги, любимому — скорейшего возвращения, моряку — моря без штормов и туманов. Выбирают то, что важней.

— Выбирают? — удивилась я. — А все сразу пожелать нельзя?

Летта усмехнулась, качнула головой.

— Нет. Такой обычай, только одно пожелание, — встретившись со мной взглядом, продолжила. — Я желаю тебе стать счастливой. И очень надеюсь, что это сбудется.

Летта говорила искренне, в ее глазах блестели слезы, а взгляд отражал горечь. Я тоже боялась за адали, за адара, мне тоже было больно расставаться с ними. Поэтому не нашлась с ответом, порывисто вскочив, обняла Летту. Прижавшись щекой к ее щеке, не удержалась и расплакалась, закусив губу. Летта, стиснувшая меня в объятиях, тихо всхлипывала.

В тот день решили ложиться спать рано. Мы с Ромэром собирались выходить на рассвете. Он хотел проводить меня до дома Варлина, по дороге встретить телохранителей. Вечером, уделив меньше получаса повторению некоторых моментов легенды-объяснения моего путешествия с Ловином, будто совсем забыли о титулах, положении, обязанностях, долге. Адали и адар рассказывали разные веселые истории, Ромэр, казавшийся необыкновенно родным, сидел рядом за столом, положив руку мне на запястье. Он был немногословен, хотя, возможно, у меня просто сложилось такое впечатление. Ведь от переживаний смысл бесед иногда безнадежно ускользал от меня. Оставалось лишь звучание переплетающихся в разговоре голосов. Успокоиться не получалось, от волнения я была сама не своя и скрыть это, как ни старалась, не смогла. Но никому и в голову не приходило делать акцент на моей невнимательности и незначительном участии в беседе. Напротив, собеседники были милы, предупредительны. И я долго еще вспоминала последние часы, проведенные в этом доме, с нежностью и теплом.

Клод и Летта поднялись к себе. Ромэр купался за стенкой. Я, набросив легкое одеяло, лежала в своей комнатушке и пыталась заснуть. Напрасные усилия… Слышала, как Ромэр вернулся в гостиную, как скрипнул под весом арданга диван. По тени видела, что Ромэр протянул руку, погасил лампу…

Приятный сгущающийся полумрак летнего вечера, редкие пересвисты птиц за окном, далекий звон часов на ратуше. Десять. Даже жаль, что легкий хмель после бокала «Ласковой девы» так быстро выветрился. Возможно, он помог бы мне заснуть. Я знала, что нужно отдохнуть, потому что иначе целый день в седле не выдержу, но сон не шел. Оттого только больше волновалась и чуть не подпрыгнула в постели, когда услышала стук о косяк закрытого занавеской дверного проема.

— Нэйла, ты не спишь? — едва слышным шепотом спросил Ромэр.

— Нет, не сплю. Заходи.

Он откинул занавеску и вошел, доставая из-за спины лампу. Поставив светильник на стол, хотел сесть на пол рядом с кроватью. Но я остановила арданга жестом. Отодвинувшись к стене и похлопав по освободившемуся месту на кровати, пригласила Ромэра сесть рядом со мной. Он усмехнулся, легко качнул головой, но занял предложенное место, никак не прокомментировав очередное нарушение мной правил этикета. Не только ардангского, но и шаролезского.

— Я почему-то так и думал, что ты не сможешь заснуть.

В свете лампы волосы Ромэра казались медово-золотыми, а черты лица мягкими. Ласковая улыбка, игравшая на красиво очерченных губах, тепло взгляда серо-голубых глаз… Я молчала и любовалась Ромэром, человеком, которого полюбила. Человеком, которого завтра оставлю. Возможно, никогда больше не увижу. Ведь наиболее вероятный вариант нашего общения — государственные пакты и договоры. Учитывая само существование Дор-Марвэна и его приспешников, не могла представить себе короля Арданга, решившегося на визит в столицу Шаролеза.

Под моим взглядом Ромэр заметно смутился, отвел глаза. Его рука знакомо потянулась к груди, прикрыть клеймо. Меня этот жест с некоторых пор раздражал. Поэтому я поймала ладонь Ромэра и шепнула:

— Не нужно. Не со мной.

Он бросил на меня короткий взгляд, выражение которого не смогла понять. Тут же улыбнулся, склонил голову в подобии поклона.

— Прости, больше не повторится.

Я хмыкнула. Да, он прав. Не будет возможности. Скорей всего, мы больше никогда не увидимся. Не знаю, о чем подумал помрачневший Ромэр, возможно, о том же. Но он заставил себя удержать улыбку, даже тон почти не изменился.

— Я уверен, что все будет хорошо. Небеса на нашей стороне.

— Хочется в это верить.

Кажется, Ромэр посчитал эту тему слишком грустной, потому что поспешно перевел беседу в другое русло. Передал привет от Дайри, которую видел в то утро, проведывая Ловина. Девочка не знала, что я уезжаю на рассвете. Маленькая сваха наверняка очень расстроится, узнав, что ее ученица уехала. Разговор плавно перешел на учителя Ловина, на какие-то поучения, легенды Арданга…

Мы разговаривали о разных мелочах, несущественных вещах, которые и не упомнить. Не знаю даже, почему Ромэр зашел ко мне той ночью. Я не спрашивала. В тот момент это было и неважно. Радовалась возможности слушать его голос, видеть улыбку во взгляде… Мне было так хорошо в ту ночь, так светло и легко рядом с ним, что тревоги отступили, волнение ушло. Не заметила, как начала засыпать. Последнее, что помню, — тихий голос Ромэра, сказавшего на ардангском простую, но ставшую такой важной для меня фразу.

— Спокойной ночи, Нэйла.

Прощание с Клодом и Леттой было ожидаемо болезненным. Адали плакала, не таясь, не пытаясь даже хоть как-то скрыть чувства. Хоть адар и вел себя значительно сдержанней жены, видно было, что деловое спокойствие дается ему нелегко. Он даже отступил от норм поведения с незамужней девушкой, — обнял меня и поцеловал в лоб.

— Пусть хранит тебя Защитник, — пробормотал Клод, отстранившись. Такие слова не удивили. Я уже знала, что арданги считают Секелая своим покровителем.

Летта, обнявшая и поцеловавшая меня в обе щеки на прощание, плакала, повторяя слова мужа.

Знала, что расставаться с этими ставшими мне родными людьми будет тяжело. Так же больно, как с братьями и кормилицей. Но я сохранила видимость спокойствия тогда и удержалась от слез в доме Клода. Знала, что самое трудное еще впереди.

Несколько недель назад, уезжая с Ромэром в Тарлан, мы крались утром по городу, опасаясь встретить стражников. Теперь король Арданга был совершенно уверен в том, что никто из «Воронов» ему на пути не попадется. Он говорил раньше, что улицы, по которым мы собирались пройти, будут охранять. И я не удивилась, заметив по дороге к дому Варлина десятка четыре мужчин. Они стояли в арках, просто на улицах. Трудно сказать, что отличало воинов от обыкновенных прохожих, появившихся с восходом. Точно не оружие. Ведь именно его я не заметила, хотя это не означает, что его не было. Когда мы прошли около половины пути, появились мои телохранители. Не говоря ни слова, Вел и Садор пошли за нами, держась всего на пару шагов позади.

Варлин ждал нас и на стук открыл сразу. Ромэр пропустил меня вперед в отделанную деревянными панелями прихожую. Тот же дом, тот же улыбчивый хозяин, та же радушная Ирла. Традиционное приглашение на завтрак, тонкий аромат пряностей и карамели. Но все было иным. И то, что прежде подчеркивало радость встречи, теперь усиливало боль разлуки.

Как и в тот раз, мы согласились выпить чаю с хозяевами. Ловин общался с воинами, судя по разговорам, они были давно знакомы. Ирла сожалела, что Дайри не может со мной проститься. Говорила, что девочка очень привязалась ко мне и, несомненно, будет скучать. Я тоже тепло относилась к Дайри и жалела, что не увидела ее перед отъездом. Но прощания с непосредственным искренним ребенком я в то утро не выдержала бы. Разговор отвлекал меня, но все же заметила, как Варлин, склонившись к Ромэру, шепнул: «Зря». Одно короткое емкое слово… Ромэр хотел возразить, но только вздохнул и отвернулся от хозяина.

Раннее чаепитие, — короткая передышка перед дорогой, — близилось к завершению, а я не находила слов, чтобы попросить всех оставить нас с Ромэром наедине. К счастью, сам арданг попросил Варлина о том же.

— Нам с Нэйлой нужно поговорить, — голос короля говорил, что беседа будет исключительно деловой.

— Разумеется, — кивнул хозяин, вставая, жестом пригласив нас следовать за собой.

— Спасибо, — вежливо, даже несколько чопорно поблагодарил арданг, вставая и подавая мне руку.

Комната, в которую нас пригласил Варлин, была небольшой и уютной. Лучи давно вставшего солнца золотили выкрашенные светлой краской стены, поблескивали на рамах картин. Ромэр осторожно и тихо притворил за нами дверь, повернулся и посмотрел на меня. Мы довольно долго молчали. Я не находила слов, не могла оторвать взгляд от лица любимого. Он, кажется, тоже не знал, как начать.

— Нэйла, — голос Ромэра прозвучал глухо. — Словами не высказать, как трудно мне было принять твое решение. Но, понимая, что на твоем месте поступил бы так же, осознавал, что не вправе просить тебя остаться.

Я усмехнулась и, не выдержав, призналась:

— Если кто и имел право просить меня о подобном, то только ты.

Взгляд серо-голубых глаз любимого на мгновение изменилось, но выражение я понять не смогла.

— Но теперь поздно что-либо менять. Решение принято…

— Да, — чуть помедлив, согласился он. — Я желаю тебе удачи, спокойной дороги и Его покровительства.

— Спасибо, — заставила себя улыбнуться, хотя на самом деле с трудом сдерживала слезы, а потому говорила медленно. Голос не слушался, дрожал. — Я буду молить небо за тебя… И очень прошу, не рискуй собой. Даже если будет серьезная причина.

Его губы дрогнули в усмешке:

— Мой выбор тоже сделан. И мне тоже поздно что-либо менять.

— Понимаю, — кивнула я, закусила губу, чтобы только не расплакаться.

Он замолчал, отвел глаза, но быстро собрался с мыслями и снова посмотрел на меня. Его голос звучал уверено, твердо.

— Хочу, чтобы ты знала. Я тебе очень благодарен за все. Я счастлив, что судьба свела меня с тобой, что мне выпал шанс узнать тебя так близко. Что мне повезло провести с тобой так много времени.

Да, я уже слышала, что чувство, которое он ко мне испытывает, называется благодарностью… Слышала, но даже в тот момент надеялась на что-то… Смахнув скользнувшую по щеке слезу, все же решилась. Ведь это была последняя возможность показать ему хоть малую часть своего чувства. Не опасаться неловких моментов, сочувственных взглядов искоса или искреннего недоумения в связи с завуалированным признанием.

— Ромэр, не знаю, когда мы еще увидимся и встретимся ли… Но я тоже благодарна судьбе за… знакомство с тобой. И я желаю тебе счастья, — дрожащей рукой вынув из кармана юбки перстень отца, продолжила: — И хочу сделать тебе подарок. Чтобы ты хоть изредка вспоминал меня.

— Тебя не забудешь, — прошептал Ромэр, глядя мне в глаза и не обращая внимания на кольцо в моей руке. — Я тоже хочу сделать тебе подарок на память. И попросить о том же. Вспоминай меня, пожалуйста.

В ответ я только кивнула. Ни сил, ни способности что-либо сказать не осталось. Чувствовала, как по щекам бегут слезы, как колотится разрывающееся на куски сердце… Ромэр улыбнулся. Ласково, ободряюще, виновато. И на мгновение отвел взгляд.

— Нэйла, — в серо-голубых глазах любимого отразилось неподдельное удивление. — Очень… интересный подарок.

Я кивнула, вытерла неуместные слезы, пытаясь взять себя в руки. И пояснила:

— Перстень отца, — прозвучало как-то сухо. Я постаралась исправить впечатление, но из-за смущения мне это, кажется, не удалось. — Хотя правильней, перстень Кираоса… Отец его любил, носил часто… Он отдал мне его незадолго до последнего похода. Пожалуйста, прими его. Надеюсь, что это кольцо станет тебе оберегом.

— Боюсь, никакие слова благодарности не смогут отразить мои чувства, — вдохнул Ромэр, взяв меня за руку. — Это воистину бесценный подарок. И я буду хранить его. Но и ты прими мой, мне эта вещь не менее дорога…

С этими словами он надел мне на безымянный палец кольцо. Аккуратное красивое золотое с прозрачным сиреневым камнем. Я смотрела на кольца, как завороженная. Аметист на пальце мягко поблескивал в утренних лучах, словно подмигивая аметисту на ладони.

— Кольцо матери, — почему-то шепотом объяснил Ромэр. — Точнее, кольцо Тарлан.

Как во сне, не до конца осознавая, что делаю, уверенно взяла руку Ромэра и надела ему на безымянный палец перстень отца.

Вновь встретившись взглядом с Ромэром, не удержалась и обняла любимого. Спрятавшись в уютном тепле его рук, беззвучно плакала. Он обнимал меня нежно, бережно, положив одну ладонь мне на голову, касаясь щекой виска.

Мы долго стояли, обнявшись. Долго. Жаль, что не вечность. В соседней комнате из-за стола вставали люди, тихо отодвигая стулья. Заставила себя отстраниться, выпустить из рук Ромэра.

— Мне пора уходить, — прошептала я, вглядываясь в лицо любимого.

Он кивнул и не ответил. Слышала, как в коридоре поскрипывали половицы, — хозяева и воины спускались в подвал. Последние минуты рядом с Ромэром. Последняя возможность показать, насколько он мне дорог, что значит для меня… Я знала только один способ это сделать. Взяв в ладони лицо Ромэра, привстав на цыпочки, поцеловала в обе щеки. Выражение искренней нежной сестринской любви, допустимое для ардангов лишь в кругу семьи… И нарушение всех мыслимых правил шаролезского этикета, что бы о распущенности наших женщин ни говорили.

Взгляд родных серо-голубых глаз отразил горечь и боль. Порывисто обняв меня, Ромэр шепнул:

— Мне очень жаль, что все так заканчивается.

— Мне тоже, — сглотнув болезненный комок в горле, ответила я.

— Я ничего не могу обещать, — в голосе Ромэра послышалось отчаяние. — Но надеюсь на скорую встречу. Когда наши страны не будут воевать.

Он поцеловал меня в висок, надолго замерев в этой позе. Душа разрывалась на части, каждый удар сердца причинял боль. Но я умудрилась не только перестать плакать, но даже выровнять дыхание. Ромэр тоже взял себя в руки. Ему не удалось снова стать холодным отстраненным королем Арданга, но мы оба были готовы выйти из небольшой уютной комнаты и вежливо проститься друг с другом на людях.

— Я не хочу говорить «Прощай», — он попытался улыбнуться, но получилась лишь горькая усмешка. — Пусть будет «До свидания».

Я кивнула, соглашаясь.

— До свидания, Ромэр.

— До свидания, Нэйла.

До потайного хода добрела, как в тумане. Не помню ни напутственных слов Варлина, ни пожеланий Ирлы. Помню только Ромэра, до последнего момента сжимавшего мою ладонь в своей. Помню лицо любимого, не сказавшего мне больше ни слова. Помню взгляд родных серо-голубых глаз и опустошенность. Словно от меня осталась только оболочка, лишенная души. Неудивительно, ведь моя душа осталась рядом с Ромэром…

Первая половина дня до полуденного привала осталась в памяти размытым пятном. Мы ехали какими-то окольными путями через реденькие рощи. Ни Ловин, ни воины со мной не заговаривали. А мне не приходило в голову укорять их за молчаливость. Прощание с Ромэром причинило больше боли, чем я предполагала, хотя заранее знала, что будет нелегко. Думаю, сильней всего ранила глупая, наивная несбывшаяся надежда, что услышу от Ромэра не подтверждение благодарности, а другие слова…

Я вспоминала каждую деталь последнего разговора с любимым, и мне становилось все трудней сдерживать слезы. Почему-то винила в этом кольцо Тарлан. Красивое украшение, великолепный камень, наверное, единственная вещь, оставшаяся Ромэру после матери. Я была благодарна за подарок, которым не могла налюбоваться, но совпадение ошеломляло. Отдать кольцо с аметистом, чтобы получить такое же!

Наш обмен подарками не остался незамеченным. Если воины на привале изредка косились в сторону кольца, но вели себя лишь еще почтительней, чем прежде, то Ловин посчитал возможным завести со мной полушепотом разговор на эту тему. Конечно, благодарности за то, что духовник тревожил свежую рану, я не испытала.

— Признаться, увидев у тебя на пальце это кольцо, я очень удивился, что мы все же едем в Ольфенбах, — осторожно начал друг.

Я промолчала, вопросительно изогнув бровь, ожидала продолжения.

— Ты, возможно, не знаешь истинной ценности этой вещи, — под моим взглядом Ловин неожиданно смутился и, кажется, сожалел о начатой беседе. — Это кольцо никогда прежде не покидало семью.

— Перстень Кираоса прежде славился тем же, — холодно ответила я, наблюдая, как меняется выражение лица Ловина. Не ошиблась, предположив, что удивленный священник выглядит забавно.

— Ты подарила ему перстень отца? — недоверчиво вглядываясь в меня, переспросил Ловин.

— Да.

В этот момент Ловин, совершенно непохожий внешне на Ромэра, очень живо его напомнил. Выражением глаз. Служитель смотрел на меня, как на святую Агнессу, восхитительно трогательную и прекрасную в своем безумии.

— И после этого мы едем в Ольфенбах? — пробормотал он.

— Да, — подтвердила я, сумев, однако, сдержать непрошеные слезы.

— О, небо, — выдохнул друг, прикрыв пальцами рот и качая головой.

Я отвернулась, не могла смотреть на Ловина — живое воплощение сочувствия.

Ничего не стала объяснять. Не потому, что в то время мне было не до разговоров. Хотя из-за волнения каждое слово давалось с трудом. А потому, что не знала, смогу ли объяснить все.

Моя судьба, судьба принцессы, искусно вырезанной, но ничего не решающей фигуры на доске политической игры, была решена еще до моего рождения. Я — заложница, гарант мира, приз иностранному союзнику или наиболее влиятельному семейству, оказывающему поддержку брату и Короне. И я буду счастлива, если ценой своей свободы и жизни смогу уберечь Шаролез от междоусобицы, от серьезных внутренних конфликтов, зреющих сейчас на почве разногласий Брэма и Стратега. На большее рассчитывать и не приходится. Мне не стать такой правительницей, как мама. Не только потому, что не обладаю достаточной силой, знаниями, умениями, но и потому что лишена поддержки. Конечно, обещания князей и Ромэра помогать мне могли вселять хоть какую-то надежду. Но нужно было объективно признать, что ни Ромэр, ни князья сами не обладали мощью. Ни военной, ни политической. Нужно было ждать того момента, когда свободный Арданг сможет стать мне опорой.

Достойная поддержка для принцессы — это не пять тысяч повстанцев, не имеющих должного вооружения, обмундирования и военной подготовки. При хорошем планировании восстания этих людей хватит, чтобы осуществить переворот, захватить власть в Арданге. Но достанет ли этим людям сил, чтобы удержать свою независимость?

Достойная поддержка для принцессы — это не разоренная страна, озабоченная своим собственным выживанием.

Достойная поддержка для принцессы — это не прятавшиеся многие годы в подполье князья, не обладающие связями с шаролезскими аристократами. Не король, не имеющий признания прочих правителей, веса на чашах политических весов.

Чтобы Арданг стал мне достойной поддержкой, нужно время. Которого нет.

И я отлично понимала, зачем возвращаюсь в Ольфенбах. Чтобы остановить Брэма, начавшего делать опасные глупости. Чтобы стать женой или невесткой сильнейшему соратнику, чтобы с пользой для Короны продать единственное свое достояние. Себя. Это только звучит красиво «постараюсь стать регентом», на деле меня, с большой долей вероятности, ждет регентство на бумаге. Я не в том положении, чтобы пытаться диктовать кому-либо свою волю. Потому моя судьба — быть лишь вывеской, ширмой для настоящих правителей — Леску, Керна, Ронта и прочих. Что, учитывая военную и политическую силу этих людей и их не желание избавляться от Брэма, не так и плохо. Брат нужен им живым и спокойным, значит, послушным. Несовершеннолетний король выгодней и безопасней для политики, чем новый король, получивший трон после смутного времени. Смута никому не нужна, она вредит торговле, разоряет страну, выжигает поля. Новый король, а после войны им может стать только сильный опытный военный, будет проводить свою политику, продвигать своих ставленников. Такой король не всем удобен, потому что его действия трудней предсказать, на решения сложней влиять.

Конечно, мне горько было осознавать истинную роль брата, свое предназначение. Но даже пытаться обмануть себя не считала разумным. Лишь благодарила судьбу за то, что Ромэр не полюбил меня. Не пришлось делать выбор между судьбой влюбленной и любимой женщины и долгом принцессы Шаролеза. Потому что, боюсь, даже в такой ситуации я все же выбрала бы долг.

Аметист блеснул, преломив солнечный луч. Я накрыла кольцо ладонью. Семейная драгоценность Тарлан… Перед глазами снова возник образ русоволосого мужчины с мягким взглядом серо-голубых глаз. Но я постаралась думать о Ромэре только как о политике, только как о короле Арданга. Я понимала, что избавиться от любви к этому человеку вряд ли смогу, но знала, что моим мужем ради сохранения множества жизней и судеб станет другой…

29

Четыре дня пути показались четырьмя неделями. Я волновалась, много думала о политике, о Дор-Марвэне, о брате. Но мыслями все время возвращалась к Ромэру. Против воли вспоминала улыбку, голос и замечательную способность успокаивать меня одним своим присутствием. Расставание с любимым далось мне тяжело. Приходилось прикладывать усилия, чтобы не думать о нем. Я не скучала, нет… Этот этап был пройден в первые два часа после прощания. Я тосковала так, что болела душа, разрывалось на части сердце. И могла лишь надеяться, что со временем станет легче. Потому что появятся другие заботы.

Подарок Ромэра спрятала в нательном поясе, потому что смотреть на кольцо без слез не могла, а плакать, так же, как показывать слабость, не имела права. Решившись на возвращение в Ольфенбах, я лишилась права на эмоции, на чувства. Превратилась в принцессу, в будущую правительницу, будущего регента. А такие люди — в первую очередь политики, и чувства, слабости им непозволительны. Я это понимала, вновь связав себя обязанностями перед страной и Короной. Конечно, ответственность страшила, но я знала, что справлюсь.

Мы продвигались вперед медленней, чем предполагалось. Из-за ранения Ловина. Он старался не показывать, что плохо себя чувствует. Но я замечала бледность и то, как друг вцеплялся в повод и луку седла, когда рана на бедре причиняла особенно сильную боль. Разумеется, сам Ловин ни разу не предложил сделать привал. Не понимаю, чего он ждал. Когда станет так плохо, что он свалится с лошади? Как бы мне ни хотелось временами обругать Ловина, оскорблять его гордость повышенным вниманием к самочувствию мужчины я не собиралась. Просто чаще заставляла спутников делать привалы и, разобрав пузырьки и склянки со снадобьями, выдала Ловину обезболивающее. Он, не раздумывая и не споря, пил предложенную микстуру без напоминаний. Уже одно это являлось показателем того, что духовнику было очень плохо.

Вечером четвертого дня мы добрались до городка Этал. От него до Западного тракта было рукой подать. Заночевали, как и в другие ночи, у знакомых Ловина. Вежливые улыбки, радушные хозяева, недоуменные взгляды в мою сторону. В сторону хорошо владеющей ардангским шаролезки, находящейся под опекой священника-лоскутника. Диво-невидаль, как сказала бы про меня кормилица. Но нужно отдать людям должное. Ни в одном из тех домов, где мы останавливались на ночлег, никто не задал ни единого личного вопроса.

Я, как и в предыдущие разы, спала в комнате одна. Под окном по половине ночи караулили Садор и Вел, в соседней комнате отдыхал Ловин. Но я слышала, как он несколько раз вставал и подходил к моей двери, останавливался, прислушиваясь, после шел на улицу, проверить, все ли в порядке у воинов.

Утром пятого дня мы выехали на Западный тракт, около полудня покинули Арданг. А стражники меня даже не увидели. Ловин договорился со знакомыми пивоварами, и те спрятали меня в пивной бочке. На большой телеге, которую тянули два невозмутимых вола, уже стояло три десятка полных бочонков. Спрятать среди них один с секретом не составило труда. Опасаясь того, что всадников могут пропустить без особых вопросов, а полную телегу задержать на границе, Ловин тоже пересел к пивоварам. И я была благодарна ему за это. Мне было легче переносить несколько часов на жаре в насквозь пропахшей пивом тесной, подпрыгивающей на каждой выбоине бочке, зная, что друг рядом.

Отъехав на безопасное расстояние от границы, Ловин снял с моей бочки плотно пригнанную специально утяжеленную крышку…

Боже. Спасибо тебе за глоток свежего воздуха, за избавление от темноты, от ужасного, удушливого запаха пива. Я прежде была к этому напитку равнодушна, но теперь знала, что всю оставшуюся жизнь буду его с чистой совестью ненавидеть. Пожалуй, это было худшее путешествие в моей жизни. Из того укрытия, что спасло меня от стражников, выбралась еле живая. Вцепившись в Ловина, несколько минут просто стояла, дышала, наслаждалась ветерком и возможностью выпрямить спину. Увидев, в каком я состоянии, Ловин не на шутку испугался и принялся просить прощения.

— Это была хорошая идея. Все же получилось, — утешила я, пытаясь выбраться с помощью мужчин из бочки. При этом меня так шатало, что телохранитель, пробормотав под нос в адрес «Воронов» какое-то ругательство на ардангском, просто подхватил меня на руки и отнес в тень. Садор принес из протекающего неподалеку ручья ледяной воды и, намочив полотенце, положил мне на лоб. Не знаю, сколько я так сидела, приходя в себя. Все же больше пяти часов в бочке на солнцепеке — это весьма сомнительное удовольствие.

Пивовары, которых я искренне поблагодарила за помощь, сослались на необходимость ехать дальше. Они и так опаздывали на два дня, — ждали появления Ловина. Безразличные ко всему волы, мирно пережевывая жвачку, потащили телегу дальше, воины и Ловин собрались перекусить. Мне мысль о еде была отвратительна. Болела и кружилась голова, мутило… Понимая, что продолжить путь в таком состоянии я не смогу, предложила сделать долгий полноценный привал. Никто не возражал, напротив, Вел даже устроил мне постель в тени большого куста и посоветовал поспать. Я постаралась последовать совету, но назвать сном болезненное беспамятство, в которое провалилась, было трудно. Очнувшись, поняла, что будить меня спутники не решились, и что в итоге проспала часа четыре, не меньше. Разумеется, переживать из-за задержки было бессмысленно. К тому же мне стало легче. Хотя аппетит не появился.

Место для отдыха оказалось неожиданно хорошим. На полянке в придорожной рощице паслись скрытые густым подлеском от любопытных взглядов стреноженные кони. Вокруг нас была густая тень, а вода из журчащего недалеко ручейка оказалась вкусной. Несколько кустов ирги, увешенные спелыми яблочками, прятали нас от проезжающих, но давали возможность разглядеть, что происходит на Тракте.

Издалека заметила трех всадников, так же едущих по тракту в сторону столицы. Даже не знаю почему, но темноволосого командира, ехавшего чуть впереди остальных, мысленно назвала дворянином. И что-то в нем показалось мне смутно знакомым, но кого всадник напоминал, я сообразить не могла. Все же видно было из-за веток плохо. Нас не заметили, и трое поехали дальше. Думаю, если бы не «дворянство» командира и заметная хромота скорей всего потерявшей подкову лошади одного из его спутников, я бы и не обратила на всадников внимания. Мне, признаться, в то время было не до волнений, даже думать ясно не могла. Но чувствовала, как напряглись спутники, видела, каким серьезным взглядом Ловин проводил всадников. Однако когда путешественники отъехали уже далеко, священник тряхнул головой, словно отгоняя глупую мысль. А когда я спросила, что ему не понравилось, Ловин, виновато улыбнувшись, ответил:

— Все в порядке. Не обращай внимания на мою излишнюю подозрительность. Просто неуютно чувствую себя на чужой земле.

Западный тракт был проложен через эти места сравнительно недавно и еще не успел обрасти деревушками. Кроме того отчим всегда настаивал на том, что тракты нужны в первую очередь для быстрой переброски войск. Солдатам нужно не только пройти, но и ночевать у дороги. А проситься в дома простых жителей Стратег военным категорически запрещал и серьезно наказывал за нарушение этого правила. Поэтому мы и ехали по пустынной местности, лишь изредка замечая вдалеке стада и пастухов.

Мы не думали, что доберемся в тот день до городка Вязь, а потому не спешили. Учитывая ранение Ловина, мое ужасное самочувствие и несколько потерянных на привале часов, можно было только надеяться, что до темноты доберемся до поселка Полевка. Признаться, я не хотела останавливаться на постоялых дворах, и мы со спутниками договорились, что постараемся ночевать не в селениях, если погода позволит. Но Полевка, где хозяевами гостиницы были арданги, знакомые Вела, должна была стать исключением. Поселок получил свое название, если верить рассказам хозяина постоялого двора, из-за нашествия полевых мышей. С тех пор в каждом доме поселилась кошка. Судя по нахальной мыши, вальяжно перешедшей мне дорогу, кошки в Полевке не только не голодали, но и откровенно бездельничали.

Сам поселок был небольшим. Частокол, деревянные дома, ровные улочки, перпендикулярно расходившиеся от тракта, указатели, зазывавшие путников на постоялый двор, в лавку местного торговца и в кузницу. Поэтому долго не ходили, дорогу нашли сразу. Постоялый двор оказался длинным зданием, расположенным напротив маленькой церкви. Ниже по улице, судя по указателям, должна была находиться кузница, еще дальше контора и конюшни стражи. Братья-хозяева, радушно принявшие земляков, не удивились просьбе предоставить нам три комнаты. Это не стало проблемой, и ключи мы тут же получили. Жена одного из братьев, шаролезка, проводила меня в мой номер, расположенный между комнатами, предназначенными для сопровождающих, и пообещала вскоре принести ужин.

Первым делом я вымылась, с наслаждением избавляясь от преследовавшего меня весь день запаха застаревшего пива. Оделась в свежую дорожную одежду, приводя в порядок волосы, стоя у небольшого зеркальца у двери, принюхивалась к дразнящим аппетит ароматам кухни. Радовалась тому, что все же решила остановиться в Полевке. Конечно, можно было бы на привале в лесу спокойно тратить свои запасы, благо еды мы взяли вдоволь. Но хотелось поесть горячего, а запах грибного супа обещал вкусный ужин.

Хозяйская дочка, светловолосая девочка лет двенадцати, появилась в моей комнате с подносом и в компании Ловина. Друг решил составить мне компанию, оставив воинов в общем зале. Девочка почему-то показалась мне растерянной, но об этом я подумала значительно позже. Тогда все мое внимание привлекал поднос. Глиняный горшочек с супом прикрывала лепешечка из ржаной муки, на тарелке лежал кусок тушеной курицы, гречневая каша и молодые огурчики. Девочка поставила поднос на небольшой столик в углу рядом с кроватью, пожелала приятного аппетита и вышла. Ловин, тщетно пытавшийся не приволакивать раненую ногу, поставил свой поднос рядом и, тяжело опустившись на единственный стул, жестом пригласил меня сесть на кровать. Грибной суп был вкусным, хоть и чуть переперченным. Напрасно я уговаривала Ловина попробовать суп. Арданг, для которого такое блюдо было в новинку, пригубил пару ложек и, сославшись на жару, ел только второе, нахваливая.

Мы почти не разговаривали, изредка перекидывались короткими фразами. Усталость предыдущих дней, сытная вкусная еда и плохое самочувствие сыграли со мной злую шутку. Смотрела на сидящего передо мной Ловина, осоловело разглядывала висящий у него на груди медальон священника и чувствовала, что засыпаю. Заметив это, друг встал, закрыл ставни и окна, поставив подносы друг в друга, сгрузил на них посуду. Пожелав мне хорошо отдохнуть, Ловин ушел.

В номере было тепло и немного душно. Я, пытаясь отогнать сонливость, открыла окно, чтобы проветрить. Держась за створку, сквозь вырезанные в ставнях ромбы наблюдала за курами, гулявшими во дворе, за важно вышагивавшими индюками. За хозяйской дочкой, игравшей с котятами. Эта картина показалась мне такой умиротворяющей, что я села у окна и некоторое время наблюдала за девочкой.

Проснулась от криков, запаха дыма и того, что меня сильно толкнули. Так, что я упала со стула, пребольно ударилась, но, главное, дурман сонливости рассеялся, ко мне на время вернулась способность почти четко мыслить.

Увиденная картина была ужасной. Судя по крикам и ржанию напуганных лошадей, горела конюшня. Я помнила, что это, по сути, часть дома, что на втором этаже живут хозяева. В окно, оторвав ставень, влезал оттолкнувший меня человек, казавшийся в зареве пожара демоном. Но на меня он не смотрел, все его внимание было сосредоточено на Ловине, как раз распахнувшем дверь. Мужчинам потребовались считанные секунды, чтобы обнажить клинки и сойтись в поединке. Бой шел недолго, — Ловин, прихрамывающий после ранения, значительно уступал сопернику в ловкости и подвижности. Хотя все же умудрился ранить противника. Но не серьезно. Тот лишь обозлился и стал активней атаковать, оттесняя священника к двери. В это время из коридора появился еще один незнакомец с обнаженным мечом. Не удивило, что он тут же ввязался в бой. Низость и подлость этого человека отозвались во мне ненавистью, придав сил и безрассудной решимости. Тот, что появился из коридора, заметил хромоту Ловина и, улучив момент, ранил священника в больное бедро. Друг взвыл от боли, но все еще пытался отбиваться. Недолго. Поскользнувшись на крови, упал. Первый напавший занес меч, собираясь убить Ловина, но я толкнула человека так, что он потерял равновесие и отшатнулся. Загородив собой друга, повернулась к незнакомцу, чье лицо казалось зловещим в отсветах пожара.

— Не смей.

— Я не люблю оставлять после себя трупы, — нагло ухмыльнулся человек. — Он будет жить, если поклянетесь, что не попробуете удрать от меня.

— Клянусь, — не раздумывая, ответила я.

Разумеется, я не была настолько наивной, чтобы поверить словам незнакомца. Понимала, что попалась, что клятва или ее отсутствие ничего не меняют. Понимала, что Ловин и мои телохранители, если живы, в ближайшие дни не смогут мне ничем помочь. Зачем этому человеку вдруг понадобилась глупая игра в лже-благородство, я сказать не могла. Но, с трудом сдерживая бессильную ярость, осознавала, что выбора не было. Позволить напавшим убить Ловина на моих глазах не могла.

— Замечательно, — осклабился незнакомец и широким жестом пригласил меня выйти в коридор. — Прошу.

— Попрощаюсь и выйду. А вы с напарником пока можете подождать в коридоре, — отрезала я, отворачиваясь и приседая рядом с Ловином. К моему несказанному удивлению, оба незнакомца действительно вышли из комнаты. Тот, что влез через окно, ушел, второй остался у двери, которую, конечно, закрывать не собирался. К лучшему, так было светлей.

— Прости, — прошептал Ловин, вцепившись в мою руку.

— Мы все знали, что риск велик, — утешила я. Мягко высвободив руку, разорвала на друге штанину, чтобы осмотреть рану. На счастье глубокой она не была, но незнакомец попал всего на палец ниже свежего шрама. Поэтому Ловину было так больно. Встав, принесла кувшин с водой, таз и мешочек со снадобьями. Снова присела рядом со священником, краем глаза заметив, как на меня смотрел незнакомец, приоткрывший от удивления рот.

— Ты ни в чем не виноват, — смачивая корпию в кровеостанавливающем бальзаме, ровным, ничего не выражающим голосом сказала я. — Лекарство жжется.

Ловин, сцепив зубы, всхлипнул от боли, когда я промокнула бальзамом рану, и отвернулся. Я же чувствовала себя механической куклой, лишенной чувств, действующей, как предписано. И невозмутимо, как ни в чем не бывало, продолжала:

— Просто так вышло. Я благодарна вам за все, а теперь возвращайтесь домой.

— «Возвращайтесь», — горестно хмыкнул Ловин. — Вел мертв, а Садор сильно ранен. Коней у нас не увели, но в седло я смогу сесть нескоро.

Я вздохнула. Эти новости не стали неожиданностью. Достав из коробочки иголку и шелк, принялась зашивать рану, почти не соображая, что делаю. Удивительно, но снова почувствовала сильную сонливость. И полное, абсолютное безразличие к происходящему вокруг.

— Мне жаль. Но я ничего не могу сделать для вас с Садором. Только оставлю лекарства, — с этими словами я придвинула ближе к Ловину мешочек со снадобьями и бинтами. — Там список. Разберетесь. Главное, выздоравливай.

— Прости, если сможешь, — друг был убит горем и чувством вины.

— Ты ни в чем не виноват, — через силу улыбнулась я. — Прощай, Ловин. Желаю вам… вам всем, удачи.

— До свидания, Нэйла, — стиснув мою ладонь в своей на прощание, ответил Ловин.

Я встала, кивнула и вышла в коридор. Голова кружилась, гудела, пол уходил из-под ног, но я не показывала, что плохо себя чувствую. Не время и не место проявлять слабость. Незнакомец вернулся в комнату за моими сумками. Издевательски вежливо поклонился и указал рукой на выход в зал. Послушно пошла перед ним, вышла в небольшой двор перед постоялым двором. Оглянулась. Все крыло, где располагалась конюшня, еще горело. Но люди, выстроившиеся в цепочку, передавали друг другу ведра с водой, заливали огонь. Плеск, шипение, треск ломающихся балок, крики, ржание лошадей, едкий дым, отсветы пламени… Двое незнакомцев держали под уздцы нервничающий, нетерпеливо бьющих копытами коней. Мой спутник, бросив на землю свою ношу, помог мне сесть в седло. Потом пристроил сумки. Через несколько минут мы покинули Полевку.

Больше ничего не помню.

Лежа в постели, нежась под одеялом, не открывала глаза, надеясь снова заснуть. Отчего-то мне казалось, что было еще очень рано. Подумала, это потому, что толком не отдохнула, а сон приснился чудовищно глупый.

— Она еще часа два проспит, — услышала приглушенный незнакомый мужской голос совсем рядом. Прислушавшись, решила, что говорили за стеной. Не ошиблась. — Иргит — хорошее снотворное, надежное.

— Ну да, — скептично ответил ему другой голос. Сказать точно было сложно, но мне казалось, говорил тот, что потребовал у меня клятву. — Вот только действует долго.

— Я ж на мужчин рассчитывал, — принялся оправдываться первый. — Кто же знал, что они суп есть не станут? А ей понравится такое острое?

— Хорошо, что всегда есть другой план, — вмешался в разговор третий мужчина. — Но все-таки зря мы так много внимания привлекли. Еще и труп по себе оставили.

— Ой, не нуди, — отмахнулся второй. — Главное, что она у нас.

— Я понимаю, что у тебя с ним свои счеты, но будь осторожней, ладно? — посоветовал третий. — Он не любит слишком уж прытких. Сам знаешь.

— Знаю, — буркнул второй. — Пойду проверю, как она…

Я открыла глаза, быстро огляделась. К счастью, лежала спиной к двери, так притворяться спящей проще. Слышала, как кто-то отпер дверь, как сделал шаг в мою сторону. Я старалась дышать ровно и медленно. Похититель постоял немного и снова вышел, заперев за собой дверь.

Боже… почему все случившееся — не сон? Почему? Беззвучно плакала, закусив губу, уткнувшись в подушку. Все эмоции, все переживания нахлынули разом, причиняя много боли. Хорошо, что похитители промахнулись в расчетах, подарили мне еще время, чтобы прийти в себя. Я сомневалась в том, что в присутствии враждебных незнакомцев смогла бы сохранять невозмутимый вид. А иллюзия спокойствия была необходима. Я не могла допустить, чтобы они видели меня хотя бы расстроенной!

Я скорбела по Велу, волновалась за Садора, за Ловина, чья кровь бурой коркой покрывала мои руки. Я боялась за ардангов, оставшихся на разоренном постоялом дворе в окружении шаролезцев, ищущих виноватых в своих бедах. Даже вера в уважение к сану Ловина не утешала.

Вот за себя я не переживала совершенно. Моя судьба была определена. Знала, что нужна похитителям живой и невредимой. Прекрасно понимала, что они отвезут меня в Ольфенбах и постараются выторговать у отчима что-то еще помимо обещанной награды. И понимала, что сбежать не удастся.

Мне довольно скоро удалось взять себя в руки. Принять ситуацию такой, какая она есть, еще не значит смириться. Обдумывая, как бы выяснить, что, помимо денег, хочет получить похититель, тихо встала, оглядела помещение. Узкая комната постоялого двора. Типичная меблировка. Кровать, комод, стол у окна, стул, на стене пара крючков для одежды, занавеска в углу. Было темно и неуютно. Сквозь закрытые ставни в комнату просачивался холодный свет. Наверное, день выдался пасмурный. Очень осторожно ступая, добралась до таза с водой, отмыла руки от запекшейся крови. Вытащив из сумки расческу, привела в порядок волосы, переплела косу. Не думаю, что все эти нехитрые действия заняли много времени. Скорей всего незнакомцам надоело ждать моего пробуждения.

Это был первый и последний раз за время моего путешествия в компании этих людей, когда в дверь не постучали, прежде чем отпереть ее. Мне даже не пришлось делать замечание. Хватило одного взгляда, — и замерший в дверях молодой мужчина склонился передо мной в поклоне, пробормотав извинения.

— Простите, Ваше Высочество, это больше не повторится. Я думал, Вы спите.

Тяжело общаться с людьми, не зная даже толком их внешности, не то что имен, полагаясь только на голоса. Вошедший был тем самым «прытким», имевшим личные счеты со Стратегом. Я не сочла нужным отвечать. Молодой мужчина, отрицать принадлежность которого к знати было глупо, выпрямился и, сделав знак своему спутнику, вошел. Остановившись у самой двери, дал возможность второму человеку занести в комнату поднос.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — поприветствовал меня высокий темноволосый мужчина лет сорока. По голосу узнала того, что призывал к осторожности. Он склонился в вежливом полупоклоне, поставил на комод поднос и вышел. На подносе оказались чай, молоко, свежий хлеб и пузатый горшочек, в каких обычно готовят мясо. В моем случае там была горячая ячневая каша.

«Прыткий» закрыл за напарником дверь, стараясь не смотреть на меня, подошел к окну, открыл его, распахнул ставни. Почему-то подумалось, он смущен и не знает, ни как вести себя в сложившейся ситуации, ни как начать разговор. Но молодой шатен, казавшийся смутно знакомым, повел себя нагло, — снял и повесил на спинку стула свою темную куртку. Подобное неуважительное отношение возмутило, но я держала себя в руках, пока не собираясь делать замечание похитителю. Он отвернулся, переставил поднос на стол и сказал:

— Позавтракайте, у нас впереди долгий путь. Вам понадобятся силы.

Я не ответила, сидела, не шевелясь и не сводя пристального взгляда с похитителя. Он улыбнулся, робко и несмело, сел напротив, одернув защитный укрепленный металлическими пластинами жилет, и посмотрел мне в глаза. И тут я его узнала. Те же темные волнистые волосы, те же карие глаза, те же правильные, приятные черты шаролезского лица, та же ямочка на подбородке. Саймон. Парень, подаривший мне пудреницу много лет назад, парень, чью семью Дор-Марвэн выгнал из столицы после той истории в беседке.

— Я надеялся, Вы меня узнаете, — грустно, но как-то вкрадчиво сказал он. — Ведь я узнал Вас сразу.

В тот момент я еще не решила, что лучше. Разыгрывать холодное молчаливое недоумение или дать Саймону увести разговор в романтическое русло. Поэтому, изобразив легкое замешательство, сказала правду:

— Вы тоже показались мне знакомым.

— Это очень приятно, — расцвел улыбкой собеседник. — Ведь прошло столько лет. И я счастлив, что судьба вновь свела нас вместе. Вы стали лишь прекрасней, Ваше Высочество. Кто бы мог подумать, что в таком простом наряде, Вы будете столь обворожительно красивы.

Да, молодому человеку действительно следовало прислушаться к совету спутника. Может, на деревенскую простушку такая неприкрытая неумелая лесть и повлияла бы, но не на меня. Саймон слишком торопился, слишком явно показывал свою заинтересованность, сыпал комплиментами. Мне даже было приятно оборвать его.

— Вы так и не назвались, — проворковала я, притворной лаской сдабривая упрек.

— О, в самом деле, — ему не удалось скрыть нервозность и легкую досаду. Неужели считал, что я обязана его помнить? Но продолжил спокойно: — Разрешите представиться, Ваше Высочество. Я — Саймон Альбер.

— Не могу сказать, что в сложившихся обстоятельствах рада новой встрече, но теперь, когда Вы назвались, я Вас вспомнила.

Кажется, мое совершенное спокойствие и выверенная до слова вежливость сбили собеседника с толку. Он, видимо, ожидал слез и истерик, а, не увидев их, растерялся. Конечно, подлец рассчитывал встретить заплаканную испуганную девушку, для которой он станет жилеткой для слез, единственным знакомым лицом в страшном мире, опорой и надеждой на избавление от неприятностей. В его планы явно не входила беседа с уверенной в себе принцессой, просто неспособной на проявление слабости. Глядя на удивленного Саймона, вовремя одернула себя, запретив даже думать о Ромэре. О единственном человеке, которому я могла довериться, которому могла показать и свою слабость тоже.

— Да, ситуация сложилась трудная, но уверен, мы найдем общий язык. Но Вы завтракайте, завтракайте. Остынет же, — добавил он заботливым тоном.

— Надеюсь, в этот раз без снотворного? — не удержалась я.

— По правде говоря, мы рассчитывали усыпить Ваших сопровождающих. Так было бы проще для всех. Сожалею, что вышло иначе.

У него еще хватило наглости изображать легкое раскаяние. Лицемер! С каждой минутой он все больше бесил меня, держаться вежливо становилось все трудней. Чтобы отвлечься, использовать возможность не смотреть на собеседника, налила себе чая, придвинула горшочек с кашей. Я была голодна, и не собиралась позволять какому-то Саймону мешать мне спокойно позавтракать.

— Знаете, если бы тогда колдун не застал нас, многое могло бы сложиться иначе, — как-то мечтательно сказал он.

— Возможно, — уклончиво ответила я, подмечая, что из столовых приборов мне принесли только деревянную ложку. Ни ножа, ни других острых предметов не было. — А кто Ваши спутники? Личная охрана?

Подслушанный разговор показывал, что нет, не охрана. Старший, с которым Саймон точно был на «ты», даже давал советы дворянину, сыну барону. Поэтому личности еще двух похитителей меня очень интересовали.

— О, Вы не знали, что я уже больше двух лет назад стал «Ястребом», сыщиком королевской тайной службы? — казалось, Саймона мое неведение огорчило.

— Признаюсь честно, нет. Никогда не интересовалась ни Вашей дальнейшей судьбой, ни «Ястребами», — вопросительно изогнув бровь, я ожидала пояснений. Они не замедлили последовать.

— Я надеялся, что так буду ближе к Вам. Что Вы будете чувствовать себя в большей безопасности, зная, что я защищаю Вас, — удивительно, но на щеках молодого человека появился легкий румянец, а сам «Ястреб» заметно смутился. Пробормотав: — Я никогда не переставал думать о Вас, о своей первой и единственной любви. И… Мне казалось, Вы тоже питали ко мне чувства более теплые, чем дружеские.

Я смотрела на Саймона и понимала, что он меня безумно раздражает, просто неимоверно. Хотелось вскочить, влепить ему пощечину. Но я держалась, даже заставляла себя вежливо улыбаться. Неужели он всерьез считал меня такой наивной, доверчивой, глупой, до сумасшествия романтичной девчонкой, способной поверить в этот бред про юношескую любовь до гробовой доски?

— И поэтому Вы убили и покалечили тех людей, которые защищали меня во время путешествия в столицу? — невинно глядя на собеседника, уточнила я.

— Чего ни сделаешь, пытаясь завоевать сердце любимой.

Да, очевидно, сыщик из этого «Ястреба» плохой. Ни изменения тона, ни издевки Саймон не заметил. И отказаться от определенной идеи он тоже сразу не смог. Даже не сообразил, что его признание в любви я просто проигнорировала. Как он сведения собирал? Наверное, никак. Папенька купил ему место мелкого начальника, но руководство не было заинтересовано в провале поручений, поэтому к барончику прикрепили опытного «Ястреба».

— И что планируете делать дальше? — тем же тоном любопытной дурочки поинтересовалась я.

— Вначале, — во взгляде Саймона появилось какое-то хищное выражение, хоть тон и остался прежним. Ласковым и лже-заботливым. Только руки скользнули к ремешкам защитного жилета, — заедем к моим родителям. Погостим у них некоторое время.

— Зачем? — изображая искреннее изумление, спросила я, хотя уже начинала подозревать, какую причину мне озвучат.

— Как зачем? Дадим время нашим чувствам вновь разгореться. Моя любовь не исчезла, и Ваша влюбленность не могла пропасть.

Удивительный человек… Кажется, меня первый раз в жизни посчитали наивной глупышкой, которая могла клюнуть на такие россказни.

— Нет, господин Альбер, благодарю за предложение, но мне нужно попасть в Ольфенбах. И как можно скорей, — отрезала я.

— Это не входит в мои планы, Ваше Высочество, — неприятно усмехнулся Саймон, расстегивая последнюю застежку жилета.

— Ваше предложение меня не устраивает, — мой голос прозвучал холодно и властно.

— А вот это никого не интересует, моя милая будущая жена, — он встал и подошел ко мне, распахивая на ходу жилет и расстегивая верхние пуговицы сорочки.

Я тоже вскочила, чуть не опрокинув стул. Мужчина, приближаясь, оттеснил меня к стене. Сказать, что я испугалась, — ничего не сказать. Сердце колотилось часто-часто, думала, от волнения перестану дышать. Я отступала, пока не коснулась стены. Холод штукатурки отрезвил и поразительным образом поддержал, придал решимости. Саймон, уперев одну руку в стену над моим плечом, склонился к самому моему лицу и, заглядывая в глаза, прошептал:

— Думала, я упущу такую возможность? Бежать тебе некуда, ключ у меня, хозяева на помощь не придут. Мои люди тем более. Не дергайся, тебе даже понравится.

С этими словами он придержал правой ладонью мое лицо, чтобы я не отвернулась, и потянулся поцеловать. Удар пришелся в живот Саймону. Спасибо Брэму, научил, куда и как бить сильно с малого размаха. Подонок отшатнулся, закашлялся, отступил, хватая ртом воздух. Честно говоря, думала, этого Саймону хватит. Ошиблась. Отдышавшись, он выпрямился, зло зыркнул на меня, пробормотав «И не с такими справлялся», снова сделал шаг в мою сторону.

Но в моих руках уже был нож, который успела достать за те несколько мгновений, что Саймон был занят собой. Тот самый нож, который хранила за голенищем сапога.

— Не приближайтесь. Убью, — серьезно предупредила я.

— Нэйла, не смеши. Ты действительно думаешь, что сможешь хоть оцарапать меня? — хохотнул Саймон. — Я же все-таки воин, а ты — слабая женщина.

— Вы не дослушали, — ледяное спокойствие моего голоса вынудило эту мразь остановиться. — Если подобное Вам ничтожество посмеет приблизиться и коснуться меня, я убью себя.

Он не сразу понял, что это не шутка и не пустые угрозы. В глазах «Ястреба» появилось недоверие, а когда барончик разглядел нож, направленный острием мне в грудь, во взгляде мужчины отразился ужас. Саймон шумно сглотнул и отступил на шаг.

— Мы едем в Ольфенбах. Немедленно. Велите людям седлать коней. Через полчаса отправляемся, — приказала я.

Горе-ухажер выскочил из комнаты, словно я его кипятком окатила. Но дверь за собой запереть не забыл.

Меня трясло, руки дрожали так, что нож ходил ходуном. Я села на кровать, осторожно, медленно, запрятала клинок в ножны. Вцепившись в одеяло, сделала несколько глубоких спокойных вдохов. Помогло. Хорошо, что у меня был нож. Жаль, что он понадобился. Оставалось надеяться, что он больше не пригодится. Потому что я действительно не шутила.

Немного придя в себя, смогла сосредоточиться и понять, что именно орал Саймон за стенкой.

— Какого демона я тебя послушал? Почему ты не дал обыскать ее? Из-за тебя я чуть на нож не напоролся!

— Хорошо, что ты меня послушал, — голос другого мужчины был полон отрезвляющей неприязни, почти ненависти. — Если бы позволил себе подобное, качался бы на первом же суку в Ольфенбахе!

— Если бы я обыскал ее, не напоролся бы на нож. Если бы не напоролся на нож…

Собеседник резко перебил его:

— Я даже не хочу дослушивать до конца. Замолчи и благодари Всевышнего, что тебе не удалось совершить задуманное. Иначе я бы убил тебя, не дожидался бы Ольфенбаха.

Саймон не нашелся с ответом. Кто-то, или он, или его собеседник, хлопнул дверью так, что стекла задребезжали.

Что ж, хорошо, что и в этой ситуации у меня есть защитник.

Через полчаса появился Саймон в компании своих спутников. Познакомить меня с новыми сопровождающими перед отъездом. Франа, того, что постарше, я уже видела тем утром. Из этой троицы он один вызывал хоть какое-то доверие. Каштановые волосы с проседью, зеленые серьезные глаза, аккуратная бородка. Мне казалось, я встречала его во дворце прежде. Позже выяснилось, что не обманулась. Он был одним из агентов, работавших в столице, и частенько отчитывался начальнику тайной службы о делах Ольфенбаха. А потом Франа, как одного из лучших, отправили в Аквиль искать якобы похищенную принцессу. В помощники дали Саймона и Ласса. Саймона, потому что Альбер знал ардангский, а Ласса, потому что круглолицый, похожий на довольного кота русоволосый парень отлично разбирался во игзаи всяких ядах, травах и медицине. Это умение ему особенно пригодилось, когда его самого ранил Ловин.

Вначале я была безмерно зла, гнала коня и до вечера игнорировала все попытки спутников завести со мной разговор. Успокоившись, сообразила, что такое поведение лишает меня возможности узнать «Ястребов» и попытаться переманить их на свою сторону. Разумеется, с Саймоном мне разговаривать было не о чем. Ласс был молод, неопытен и поразительно мягкотел для порученной ему работы. К тому же он не был умен. Окажись я на его месте, в компании Альбера и Франа, не стала бы слушать Саймона, а постаралась бы как можно больше перенять от опытного сыщика. А Ласс, видимо, думал, что барончик поможет ему в дальнейшем продвижении по службе. Хотя любому было ясно, — рассчитывать на помощь подобного Альберу просто глупо.

Я объективно оценивала сложившуюся ситуацию и понимала, что старший сыщик был единственным, кто смог бы мне помочь. Но наладить с ним отношения мне всячески мешал Саймон. Тем не менее, Фран находил возможности перекинуться парой слов, ободряющих фраз. И он, в отличие от своих спутников, относился ко мне с уважением. Несколько раз осаживал временами наглеющего Ласса, подражавшего Саймону. Негодяй пытался обращаться ко мне на «ты». Но барончику Фран замечаний не делал. У меня создалось впечатление, что сыщик не хотел создавать себе еще больше неприятностей. И отчасти я его понимала. От меня они избавятся, отдадут отчиму. А проблемы, которые мог создать старшему «Ястребу» Саймон, остались бы с Франом. Поэтому, не особенно веря в то, что сыщик будет в состоянии оказать мне реальную помощь, я на время оставила попытки пообщаться с Франом и сосредоточилась на своей цели. А моей целью был Ольфенбах, до которого собиралась добраться в кратчайшие сроки. Потому гнала коня, не жалела ни себя, ни, тем более, сопровождающих. За пять дней пути до столицы мы меняли лошадей дважды. «Ястребы» предъявляли свои медальоны, и проблем с заменой животных не возникало.

Я так торопилась домой не только из-за брата, но и потому, что боялась Саймона. Опасалась даже спать в запертой комнате, когда знала, что он ночует в соседней. Он, судя по взглядам, которые бросал в мою сторону, мог рискнуть второй раз попытаться обесчестить меня. Так что поспать удалось только на третью ночь. Благодаря Франу. Он был единственным, кому я доверяла приносить мне еду. Саймона и Ласса не без оснований подозревала в способности подсыпать снотворное, чтобы воспользоваться моей беспомощностью. Воин занес в мою комнату поднос с ужином и, закрыв дверь изнутри, шепотом заговорил:

— Ваше Высочество, если Вы не поспите, то упадете с лошади.

Я вздохнула и не ответила. «Ястреб», словно прочитав мои мысли, продолжил:

— Вы боитесь его и правильно делаете. Но если свалитесь от усталости, то лишь облегчите ему задачу.

Я не выдержала и, глянув на мужчину, резко спросила:

— Есть какие-то дельные предложения?

— Да, — его взгляд был мягким, мне даже стало неловко. — Сами понимаете, я в одной комнате с Вами остаться не могу. Если Вы позволите, я приведу монахиню. Она посидит здесь, охраняя Ваш сон.

— Спасибо, — я была искренне благодарна за заботу и постаралась это показать. — Замечательная идея.

— Но мне нужно будет уехать на часок. Постараюсь вернуться поскорей, — заверил Фран.

— Боюсь, он воспользуется Вашей отлучкой.

— Я тоже этого опасаюсь, — серьезно кивнул «Ястреб». — На Ласса надежда слабая, он неплохой лекарь, но не создан, чтобы противодействовать таким, как Альбер. Поэтому вниз не ходите, комнату вообще не покидайте, пока я не вернусь.

Я удивленно приподняла брови. Он давал такие напутствия, будто собирался оставить мне ключ от комнаты. Правильно угадав причину моего изумления, Фран кивнул:

— Да, ключ останется у Вас. Выходя, я сделаю вид, что запираю комнату, а Вы повернете ключ изнутри.

Я, разумеется, согласилась.

«Ястреб» ушел. Ужиная, прислушивалась к гомону на первом этаже. В городке, где мы остановились, праздновали День Последнего снопа. Близилось время жатвы и стоило поблагодарить небеса за то, что прошлогоднего урожая хватило до этой поры. Все бы, наверное, прошло тихо, если бы в честь праздника не лилось реками пиво. Выпив пару-другую лишних кружек, Саймон решил попытать удачу еще раз. Вначале он только стучал в дверь, потом спустился вниз и вытребовал у хозяина второй ключ. На счастье, я догадалась вставить свой ключ в скважину и чуть повернуть, заблокировав замок. От вторжения защитилась, но около четверти часа довелось выслушивать пьяные оскорбления в свой адрес в исполнении человека, пытавшегося набиться мне в мужья. Потом появился Фран и избавил меня от ухажера. Монахиня, привлекательная женщина средних лет, держалась почтительно и невозмутимо.

— Теперь я вижу, зачем потребовалось мое присутствие, — кивнула она, пододвигая к двери стул. — Не переживайте, госпожа. Спите спокойно.

На следующее утро Саймон, щеголявший прекрасным синяком под глазом, попросил у меня прощения за неподобающее поведение. Я сделала вид, что не заметила барончика вообще. Улучив момент на полуденном привале, поблагодарила Франа за метку на холеном лице «женишка».

— Что Вы, Ваше Высочество, — он лукаво улыбнулся. — Это результат приставаний к хозяйской дочке. Я работаю аккуратней, болезненней и не люблю оставлять после себя следов, — пожав плечами, добавил: — Но командиром у нас Альбер, поэтому все идет не так, как мне нравится.

— Простите, должна была догадаться, — вздохнула я.

— Вы сделали закономерный вывод из ситуации. Ошиблись только в нюансе.

Я не сдержала улыбку, а Фран, вежливо поклонившись, вновь занялся своими делами.

Нужно признать, что «Ястреб» мне нравился. И чувствовала, что ему можно будет доверять. Нет, я не рассчитывала сбежать от Саймона и Ласса с его помощью. И не собиралась рассказывать ему о своей жизни в Арданге или откровенничать на любую другую тему. Но надеялась, что представится возможность передать послание кому-нибудь из союзников Брэма.

Вечером четвертого дня, когда Фран по обыкновению принес мне в комнату ужин, я попросила сыщика рассказать, что происходило в Ольфенбахе после моего побега. Как и предполагала, первым поводом для тревоги во дворце стало исчезновение клинков из личной оружейной брата. Брэм вызвал начальника охраны и велел ему разобраться в случившемся. Начальник под влиянием виконта эр Сорэна привлек к делу городских «Ястребов». Если я правильно понимала мотивы виконта, он стремился поручить расследование наименее заинтересованным в укрывательстве слуг людям. Весь первый день опрашивали прислугу, выборочно проверяли комнаты. Бросив на меня искоса внимательный взгляд, Фран рассказал, что обратил внимание на надрезы на раме.

— Словно кто-то пытался ножом подцепить щеколду окна, а получилось не сразу. К слову, подобные следы нашли и на одном из кухонных окон, том, что ближе к кладовой.

Я изображала вежливое любопытство и ничего кроме. Разумеется, мы оба знали, откуда взялись те отметины. Но неужели он всерьез полагал, что меня смутят его слова?

Рассказывая о втором дне, когда после неоднократных попыток достучаться до меня Брэм велел взломать двери, Фран как бы невзначай пожурил меня. Даже стало неловко перед «Ястребом», что о таких простых мелочах не подумала.

— В Ваших комнатах был идеальный порядок, никаких следов сопротивления вошедшим. А постель была несмята, значит, Вы в любом случае не спали, когда пришли «гости». Проверив окна, я не обнаружил свежих царапин на раме в Вашей комнате, — сделав ударение на слове «свежих», Фран ясно дал понять, что старые царапины заметил.

— Конечно, — продолжал он. — Можно было бы предположить, что Вы сами впустили посторонних. Но на окне не было следов крепления веревки или лестницы, а дверь Вы не открывали. Служанка в этом совершенно уверена.

Он сделал многозначительную паузу, словно давая возможность объяснить, как ко мне проникли неизвестные. Но мое молчание «Ястреба» не удивило.

— Конечно, поставили в известность городскую стражу, опросили тех, кто охранял ворота последние дни, — ровным, ничего кроме вежливости не выражающим голосом продолжил Фран: — И немедленно оповестили господина регента.

Отметила про себя, как сыщик назвал отчима. То, что Фран не употребил титул, было либо случайностью, либо замаскированной неприязнью. Разумеется, я надеялась на последний вариант. Если верить слухам, то господином регентом Дор-Марвэна, словно по негласной договоренности, именовали сторонники Брэма.

— В первую очередь заподозрили муожцев, ведь уже были мысли, что покушение на Вас — дело их рук. Но не хватало доказательств. Например, показаний Беллы, Вашей служанки. Нам не дали возможности допросить девушку. Господин Нурканни поговорил с ней, и в тот же вечер Беллу казнили. Нам сказали только, кто и когда передал ей яд.

Неодобрение действий колдуна сквозило в каждом слове Франа. И я его понимала. Не думала, что «Ястребам», которым поручили расследование, отчим предоставил так мало сведений.

— Господин регент был очень зол из-за покушения и стремился как можно скорей наказать виновного. К сожалению, в данном случае это был лишь исполнитель. Организаторов мы нашли значительно позже, — сухо сообщил Фран и, сделав паузу, вернулся к теме моего побега. — Муож считали виноватым в Вашем исчезновении. И активней всего искали в том направлении. Разумеется, безрезультатно.

— Как отнеслись к Вашим наблюдениям? — полюбопытствовала я.

Сыщик лукаво улыбнулся:

— Я не мог предположить, что Вы сбежали сами. Такая мысль в те дни в моей голове не укладывалась. Но с другой стороны иного объяснения увиденному я не находил. Потому о своих выводах умолчал, не желая отвлекать расследование от Муожа. Считается, что Винни, Ваша служанка, проспала тот момент, когда неизвестные открывали двери.

Я не сдержалась и, улыбнувшись, одними губами сказала: «Спасибо». Он опустил голову в коротком поклоне.

— Понимаю, что не мне даже заговаривать об этом, — впервые «Ястреб» показался нерешительным. — Но Его Величество очень любит Вас и переживает из-за Вашего исчезновения. Уверен, Вы знаете, какие требования Его Величество предъявил господину регенту, и какие события последовали за тем разговором. И знаете, что после покушения на Его Величество его отношения с господином регентом не стали… менее напряженными.

Я кивнула. Фран назвал самую важную, по сути, единственную причину моего возвращения. Я прекрасно понимала, что с политикой и смещением Стратега и без моего вмешательства разберутся маркиз Леску, герцог Ронт, граф Керн и прочие. Знала, что они куда лучше представляют себе ситуацию и пути решения проблем. Осознавала, что выдержка отчима небезгранична, что, постоянно напоминая регенту о подозрениях, Брэм лишь истощает и без того скудные запасы терпения Дор-Марвэна. А Стратег устранял раздражавших его людей довольно быстро.

— Ваше возвращение в Ольфенбах — благо для короля, но не для Вас. Уверен, в будущем он оценит тот риск, которому Вы подвергли себя, возвращаясь.

С этими словами он поклонился и вышел из комнаты. И я была благодарна Франу за тактичность, за то, что так вовремя оставил меня одну. Ранило осознание того, что люди, для которых политические течения — лишь признак эпохи, не влияющие на их жизни напрямую, понимают жертвенность моего поступка не хуже меня самой. Ранило неожиданно сильно, так, что на глаза навернулись слезы. И было невыразимо горько от понимания того, что смогу воплотить в жизнь лишь часть своего предназначения. Если бы попала в руки другим «Ястребам», а не Альберу, могла бы еще изменить ход событий и приказывать сыщикам. Теперь же козырь в игре достанется Дор-Марвэну. Не думаю, что ему удастся в полной мере снять с себя подозрения, но его положение, несомненно, улучшится. Оставалось только утешаться тем, что Брэм успокоится и больше не будет обострять и без того опасный конфликт с отчимом.

Ночь прошла спокойно. Фран уговорил хозяйку постоялого двора посидеть в моей комнате, сам устроился в коридоре под дверью. За стенкой о чем-то шушукались Саймон и Ласс, но мне не было слышно и слова, как ни прислушивалась. Удивительно, но их бормотание действовало успокаивающе, я даже заснула около полуночи.

Утром выехали рано, с восходом солнца. Хотели к вечеру быть в Ольфенбахе. Судя по тому, что на горизонте смутно виднелись очертания города, такие планы не были безосновательными.

День выдался жарким, поэтому пришлось остановиться на полноценный полуденный отдых в тени у речки. Стреножив коней, Фран и Ласс отпустили их пастись. Саймон и прежде всячески подчеркивал, что к таким житейским проблемам как приготовление еды или уход за животными он касательства не имеет. Дворянское происхождение Альбера обязывало всех остальных ему прислуживать. Меня это раздражало.

Мы молча поели, ничего не обсуждали. Я, облокотившись на ствол березы, глядела на речку, на диких уток, ныряющих за водорослями. Все было мирно. Вплоть до той поры, когда стало прохладней, а Фран и Ласс подготовили коней к дороге. Саймон подошел к Франу, отвязывавшему поводья коней, судя по движениям и разговорам, чтобы взять у него поводья своего коня. Но, так и не сделав этого, ударил старшего «Ястреба» кинжалом в спину. Дальше все развивалось стремительно и в то же время неимоверно медленно, словно мгновения застыли, отказываясь отсчитывать последние минуты жизни Франа. Он защищался, несмотря на рану, на кровь, поднимавшуюся к горлу из пробитого легкого. Но Ласс тоже не остался в стороне, выхватив свой меч, помогал этому подонку Саймону…

Знаю, что схватка длилась недолго. Всего несколько выпадов, удары негодяев, четкие и выверенные. Видимо, в слабые места защитных жилетов… Кому же их знать, как не «Ястребам», ежедневно их надевающим… Фран упал и замер без движения.

Я помню, что вначале кричала, но, вскочив со своего места, только наблюдала за убийством, не вмешивалась. Осознавала бессилие… Свой нож, все же выхватила. Не думаю, что от него было бы много проку, если бы кажущийся в те минуты безумным Саймон полез ко мне. Но свое оружие, единственную надежду и защиту, я держала крепко, даже руки не дрожали.

Ласс отшатнулся от Франа, раскачиваясь из стороны в сторону, как пьяный, выронил окровавленный короткий меч и ушел к берегу. Я слышала, как этого подлеца выворачивало наизнанку. Саймон держался куда уверенней и циничней. Он наклонился, вытер кинжал о куртку убитого и остановился недалеко от меня, успокаивающе похлопывая коня по шее. Мой конь и конь Ласса фыркали, нервно ржали, привязанные рядом с конем этого выродка. Конь Франа, испугавшись произошедшего, запаха свежей крови, ускакал. Останавливать или ловить его никто не собирался.

Ласс пришел в себя, нетвердой походкой вернулся к Альберу.

— Какого демона мы это сделали? Зачем я тебя послушал? — пробормотал он, тяжело опускаясь на траву рядом со своим мечом.

— Хочешь стать следующим? — презрительно скривившись, подонок окинул подельника оценивающим взглядом. — Это можно устроить.

Ласс мотнул головой и промолчал. Мне казалось, что негодяя снова вырвет. Судя по неприязни, отразившейся на бледном высокомерном лице Саймона, он был того же мнения.

— Поехали, — скомандовал барончик через пару минут.

Ласс с трудом поднялся, вытер меч о траву, дрожащей рукой вложил его в ножны и подошел к своему коню. С нервничающим животным ему пришлось повозиться, но все же Лассу удалось влезть в седло. Саймон не садился на своего коня, явно ждал меня, даже, судя по приглашающему жесту, собирался помочь. Но представить, что когда-либо коснусь этого …, этого … урода, я не могла. С другой стороны я понимала, чем скорей окажусь в Ольфенбахе, тем скорей избавлюсь от общества этих двух подлецов. Обойдя Саймона по большой дуге, отвязала своего коня и подвела его к кочке, так кстати оказавшейся рядом. Стараясь успокоить животное, взобралась в седло без чьей-либо помощи. Помолившись вслух за упокой души Франа, тронула поводья. Конь, счастливый от того, что представилась возможность покинуть эту полянку, насквозь пропахшую предательством и кровью, сорвался с места и рванул в направлении столицы.

— Держитесь! — услышала я за спиной истошный крик Ласса. — Вашего коня несет! Держитесь!

Но конь мчался в правильном направлении, поэтому ни переживать из-за потери контроля над животным, ни пытаться остановить коня я не стала. Слезы, которые не видели мои навязанные судьбой подлецы-спутники, мгновенно высыхали от ветра. Я, вцепившись в поводья и луку седла, прижималась к шее коня, насколько это было возможно. И молила, молила Секелая о возмездии для подонков. Все остальное меня мало трогало.

30

До столицы добрались поздно вечером, после захода солнца. Но в Ольфенбах не заехали, остановились в небольшой деревушке, в паре верст от городской стены. Здесь, в пустом темном домишке, скрытом от глаз густыми высокими кустами, нужно было ждать появления Дор-Марвэна. Саймон, сообразивший, что после всего случившегося я действительно убью себя, но не позволю ему и пальцем меня коснуться, сам отправился за отчимом.

Создалось ощущение, что дом в предместье предназначался для «Ястребов», сопровождавших людей, которым нельзя было дать и шанса на побег. Ласс по указанию Альбера запер меня в комнате без окон. Единственным предметом мебели там была старая кровать с соломенным матрасом, на которую я и села. Этот дом остался в памяти промозглым склепом. Даже не знаю, что повлияло больше. Мой настрой, произошедшее там или неприятный гнетущий полумрак в комнате, освещаемой лишь отсветами лампы, виднеющейся через прорезанное в толстой дубовой двери узкое окошечко.

Я молчала. Если раньше могла надеяться, что в отсутствии Саймона смогу уговорить Ласса помочь мне, то теперь, став свидетельницей убийства, считала разговоры бессмысленными. Подлец, однако, жаждал общения, словно надеялся облегчить свою совесть рассказами о том, что не хотел убивать Франа. Я велела этому слизняку замолчать. Он послушался…

Не знаю, сколько времени прошло в ожидании. По ощущениям около трех часов.

Утруждать себя условным стуком Стратег не стал. Просто вломился в дом. Я думала, что он, осознавая себя победителем и хозяином положения, неторопливо, с ленцой подойдет к двери в мою комнату, заглянет без особого любопытства в окошечко. По крайне мере весь мой предыдущий опыт общения с этим человеком предсказывал такое поведение отчима. Поэтому его поспешность, нетерпеливость, то, как он бегом преодолел небольшое расстояние от входа до комнаты, как порывисто прильнул к окошку в двери, меня поразило. А слова «Господи, спасибо, что она цела», полные неподдельного облегчения, будто он действительно переживал за меня, не понимая истинной причины моего исчезновения, на время лишили дара речи. Судя по шорохам за дверью, отчим сел на длинную лавку у стола в первой комнате.

— Где вы ее нашли? — спросил Нурканни. Этот хриплый голос я не могла спутать. Да и не предполагала, что Дор-Марвэн отправится на такое важное свидание без поддержки колдуна.

— Недалеко от границы с Лиандой, на Западном Тракте, — ответил Саймон. Судя по всему, он очень волновался.

— Что делала?

— Возвращалась в Ольфенбах, — в голосе подонка отчетливо слышались подобострастные нотки.

— Сопровождающие? — холодно уточнил отчим.

— Два воина и священник.

— Где они? — тем же тоном спросил регент.

— Одного убили, двоих ранили, — после секундного замешательства сказал Саймон. Кажется, он только в тот момент осознал всю прелесть своей ошибки.

— Где выжившие? — устало, словно привык общаться с недоумками и в этом случае не ожидал иного, уточнил отчим.

— Остались на том постоялом дворе… — предчувствуя бурю, пробормотал заметно стушевавшийся Саймон.

— Что они рассказали на допросе? — задал очередной наводящий вопрос Стратег, все еще надеясь получить интересующие его сведения.

Альбер промолчал.

— Кажется, я задал вопрос, — вздохнул отчим. А потому, как он прокашлялся перед тем, как заговорить, я поняла, терпение Стратега стремительно таяло. Он уже догадывался, что вызвало паузу в беседе.

— Мы их не допрашивали, — признался Саймон.

— Почему? — совершенно ровным, даже безразличным тоном полюбопытствовал Стратег.

— Хотели как можно скорей доставить Ее Высочество к Вам, — нашелся, наконец, Альбер. Ласс благоразумно в разговор не вмешивался.

— Не вижу связи, — не изменив тона, заявил Дор-Марвэн.

Саймон попробовал оправдать так радовавшую меня глупость:

— Мы бы потеряли много времени, занимаясь теми людьми.

— И узнали бы много интересного, — вздохнул, устав от разговора с полудурком, отчим. Но продолжил совершенно спокойно, словно не придал безмозглости барончика никакого значения: — Не стоит переживать о пролитом молоке. Тем более у меня есть другие вопросы. «Ястребы» всегда летают тройками. Где ваш третий?

— Убит. На том постоялом дворе.

Да, Саймон так и не понял, с кем имеет дело. И не научился достоверно врать. Разумеется, ни отчим, ни колдун ему не поверили и пожелали узнать подробности. Чтобы смутить подлеца и заставить его заикаться на каждой фразе, мучительно подыскивая правильные слова, этим закадычным друзьям даже не потребовалось говорить. Я слышала, как презрительно хмыкнул Нурканни, представила, как отчим насмешливо усмехается, вопросительно изгибая левую бровь.

Альбер сбивчиво рассказывал, как подожгли постоялый двор, как увезли меня. Как быстро, нигде не задерживаясь, добрались до Ольфенбаха. Но все понимали, что это лишь попытки оттянуть время, не рассказывать, как погиб Фран. Отчим не перебивал, колдун, всегда предпочитавший экономить слова, и в этот раз ожидаемо молчал. Повторной слабой попытке обвинить ардангов в смерти Франа ни Стратег, ни его друг не поверили, поэтому Саймон не настаивал, придумав на ходу другую легенду. Когда он попробовал обвинить Франа в том, что сыщик пытался обесчестить меня, отчим процедил:

— Не лги.

— И в мыслях не было! — воскликнул Альбер, вполне правдоподобно изображая чувство оскорбленного достоинства.

— Попробуй еще раз, мальчик, — не скрывая раздражения и угрозы в голосе, потребовал Дор-Марвэн. И недоумок Альбер попробовал еще раз убедить отчима в правдивости своих слов.

— Я же знаю, что ты посягал на нее, — голос Стратега дрожал от гнева. — Ты посягнул на святое!

В голосе отчима было столько ненависти, столько ярости, что зловещий шорох извлекаемого рывком из ножен меча стал неотъемлемой составляющей частью этого мгновения. Крик Саймона, звук нескольких шагов, когда барончик пытался отойти от рассвирепевшего отчима. Хлесткий взмах меча, приглушенный стон, стук падающего на пол тела… Тщетная мольба о пощаде обреченного на смерть Ласса, забившегося в ближайший к моей двери угол. Снова звук вонзающегося в человеческую плоть клинка, еще одно упавшее на пол обмякшее тело…

Я сидела, не шевелясь, сцепив на коленях руки так, что они занемели. И долго не могла поверить словам колдуна, голос которого был полон безразличия и цинизма:

— Сколько раз просить, не убивай сразу. Если ты не можешь использовать жизненную силу других, не значит, что и я не могу. Хотя я не особенно рассчитывал. Ты меня последнее время будто не слышишь.

Отчим тяжело дышал, словно после долгого быстрого бега. Голос Дор-Марвэна, сиплый и не слушающийся хозяина, прозвучал очень близко, видимо, отчим оперся на дверь в мою комнату.

— Ты же знаешь, я не мог, не мог… Она — это святое…

Дыхание отчима было затрудненным. За судорожным вдохом следовал прерывистый выдох. Я даже решила, что кто-то из «Ястребов» все же ранил Стратега. Но Нурканни был слишком спокоен для человека, находившегося рядом с истекающим кровью другом.

— Напомню, что мы говорим о Нэйле. Я могу понять, почему ты над ней трясешься, но не забывай. Она к тебе теплых чувств не испытывает.

— Не верю. Пока не увижу, не поверю, — резко ответил отчим.

— Боюсь…, даже не так. Знаю, что и, увидев, не поверишь, — хмыкнул колдун. — Тогда ведь не поверил.

— Тогда это были только вещи, — буркнул отчим. — Уверен, она думает иначе. Она не может меня ненавидеть. Не может.

— Ты хочешь, чтобы я считал с нее? — помолчав немного, спросил Нурканни. Тон у него был при этом такой, словно колдун не мог поверить в серьезность предложения.

— Да, — уверенно ответил Стратег.

Нурканни снова выдержал паузу, а потом медленно и осторожно, словно надеялся отговорить отчима, сказал:

— Дор, я сделаю, как ты скажешь, но мы оба знаем, что тебе будет очень больно. И ты знаешь, чем это ей грозит.

— Просто делай, — глухо приказал Стратег.

— Хорошо, — вздохнул колдун и, судя по отсветам, взял со стола лампу. В это время Дор-Марвэн сдвинул засов и открыл дверь в мою комнату.

Отчим казался постаревшим и осунувшимся. Даже теплый свет лампы не скрадывал тени и морщины, залегшие вокруг глаз и рта Дор-Марвэна. В черных волосах, которые до того щадила седина, появилось множество белых нитей. Нурканни тоже заметно поседел, но выглядел лучше отчима. Не казался таким уставшим и измотанным. Я, горделиво выпрямив спину и развернув плечи, сидела на краю кровати и смотрела на вошедших, пытаясь не показать истинных чувств. Только отстраненная холодность и королевское спокойствие.

— Добрый вечер, Нэйла, — мягко начал отчим, подходя ко мне. — Я очень рад тебя видеть Рад, что ты цела и невредима.

Я не посчитала нужным отвечать. Разговаривать с этим человеком мне было не о чем.

— Нэйла, не стоит, — все так же мягко продолжал Стратег. — Понимаю, что у нас не всегда было полное согласие, но мне казалось, отношения у нас были хорошие, семейные. Как и должно быть. Не стоит все усложнять.

Я молчала, бесстрастно рассматривая Дор-Марвэна. Он коротко выдохнул и, сообразив, что отвечать по своей воле я не стану, повернулся к колдуну. Тот кивнул, поставил лампу и, сев на пол, снял с шеи длинные бусы. Нитка была такой длинной, что, сложенная в две петли, доставала Нурканни до пояса. Бусины, разной формы и размера, выполненные из камней, перламутра и стекла, зловеще поблескивали в свете стоящей рядом с колдуном лампы.

Поднеся нитку ближе к лицу, Нурканни начал напевать какую-то заунывную цикличную мелодию. Быстро протягивая бусы левой рукой сквозь сложенные щепотью пальцы правой, колдун пел, увеличивая темп от цикла к циклу. Я старалась не смотреть на него, старалась не думать о навязчивой, неприятной, словно вгрызающейся в меня мелодии. Но сердце билось в такт чужеземной песне, я, не в силах отвести взгляд от мелькающих в руках колдуна постукивающих бусин, с ужасом осознавала, что теряю способность связно мыслить и с трудом противодействую мысленному приказу Нурканни смотреть ему в глаза. Но когда мелодия неожиданно оборвалась, я встретилась взглядом с магом. Жуткое зрелище, от которого пробрало холодом до костей. Черные глаза Нурканни, казалось, увеличились, белки полностью исчезли, миндалевидные провалы в бездну не отражали света. Голос колдуна, властный и нестерпимо громкий, произнес:

— Положи ладонь ей на руки.

Я почувствовала прикосновение Дор-Марвэна, но не могла не то что пошевелиться, думать.

В черных провалах мелькали образы — отражения моих воспоминаний. Я знала, что и Стратег их видит, и молила небеса помочь сохранить память о Ромэре в неприкосновенности. Отчим смотрел, как отец учил меня кататься на коньках, как мама обнимала меня после похорон отца, как Брэм, не осознающий до конца, что подписывает, старательно рисовал свое имя под решением о казни герцога Ралийского… Увидел моими глазами свое появление в тронном зале после победы над Ардангом, свадьбу с мамой. Хуже всего было то, что Стратег еще и чувствовал эмоции, которые я испытывала в те моменты своей жизни. А я ощущала отклик отчима на свои радости и печали. С мстительным удовлетворением почувствовала его оторопь, когда он осознал, что я видела клеймение Ромэра. На фоне моего ужаса ясно выделялись чувства отчима. Удивление, растерянность, озадаченность, мстительное удовлетворение от такого радующего Дор-Марвэна воспоминания. Разумеется, среди чувств отчима не было стыда за содеянное. Мое разочарование в Стратеге отозвалось в отчиме неожиданной горечью, даже болью. Ему было очень жаль, что я узнала секрет…

Нурканни не лгал, говоря, что Дор-Марвэну будет больно. Когда моя ненависть проявилась во всей красе и мощи, казалось, что ее яд опаляет отчима, причиняя физическую боль. Дор-Марвэн, по-прежнему держащий меня за руки, дрожал и стонал, когда просматривал последующие воспоминания, которых было удивительно мало. Зато все они были окрашены ненавистью. Яркой и сильной. Она чувствовалась во всех, совершенно во всех воспоминаниях. Будь то заседание Совета, где я не могла собраться с мыслями, потому что вынуждена была находиться рядом с Дор-Марвэном, будь то короткие случайные встречи с отчимом или официальный прием. Ненависть, показавшая мое истинное отношение к столь милым сердцу Дор-Марвэна семейным ужинам, превратившимся для меня в пытку, буквально выбила почву из-под ног преклонившего рядом со мной колено регента. Он пошатнулся и, потеряв равновесие, вынужден был упереться свободной рукой в пол.

Следующим ударом для отчима, после которого он даже на время перестал дышать, стало воспоминание о смерти мамы. Но его эмоции, которые ярче, чем хотелось бы, отзывались во мне, удивили безмерно. Учитывая биографию Дор-Марвэна, то, как он, представитель давно разорившегося, потерявшего всякий вес и уважение семейства, пробирался наверх, принимая во внимание его постоянное стремление к абсолютной власти, я постепенно стала воспринимать отчима исключительно как расчетливого и ловкого политика. Да, мама любила Дор-Марвэна, но его любовь вызывала закономерные сомнения. Как оказалось, зря. Он маму не просто любил. Он ее боготворил. День ее смерти стал одним из ужаснейших дней в его жизни. Дор-Марвэну было так плохо, что Нурканни все тем же громким и неприятным голосом предложил сделать перерыв. Но отчим шепотом попросил продолжать.

Окончание траура, известие о моей помолвке. К новой волне ненависти Дор-Марвэн оказался готов, и стон боли ему удалось сдержать. А его ужас, окрасивший воспоминания следующего дня, когда я чуть не умерла, выпив яд Беллы, удивил меня еще больше, чем любовь отчима к маме. Никогда бы не подумала, что Стратег искренне переживал за меня.

Бал, более близкое знакомство с муожскими послами, дела приюта… Смерть Франа.

Ни намека на побег, ни слова о Ромэре, ни упоминания о моих еженощных посещениях тюрьмы. Ни единого воспоминания о пути в Арданг, о жизни в Челна, об общении с Ромэром и его родственниками. Провал, разрыв в полотне памяти, который безмерно взбесил регента.

— В чем дело? — процедил он, крепче стиснув мои пальцы.

— Я не могу пробиться, — гулко ответил колдун. В его голосе слышалось раздражение.

— Пытайся!

— Отстань! — рявкнул в ответ Нурканни, а мою голову, словно раскаленным гвоздем, пробило от виска к виску. Горло свело от ужасной боли, вдохнуть не было сил. Глядя в жуткие, совершенно не похожие на человеческие глаза колдуна, понимала, что если он не получит желаемые сведения достаточно быстро, то может меня убить. Не рассчитает силу.

Удивительно, но заставляя себя сделать судорожный вдох, просила небеса не об избавлении от мучений, нет… Я умоляла Секелая о покровительстве, чтобы он, ангел Арданга, скрыл мои воспоминания от Нурканни, чтобы отчим никогда не нашел Ромэра и тех людей, которые были ему дороги. Перед глазами возник образ Защитника, такой же строгий как на фреске в церкви Солома. Я старалась сосредоточиться на Секелае и не думать ни о чем ином.

Боль постепенно усиливалась, хотя казалось, больше некуда. Дрожали стиснутые в пальцах отчима руки. Сердце словно охватил раскаленный металлический обод. По щекам текли слезы, за каждый вдох приходилось бороться. Когда уже почти потеряла сознание от боли, глаза Нурканни изменились, стали почти обычными. Я в совершенном изнеможении упала на кровать. Повернувшись на спину, невидящим взглядом смотрела на пляшущее на потолке пятно света. Впервые за нескончаемо долгое время этого ужасного допроса смогла вздохнуть полной грудью. И благодарила небеса за то, что сберегли мою тайну.

Дор-Марвэн встал с колен, осторожно поднял мои ноги на кровать, взяв сложенное на полу второе одеяло, развернул его и бережно меня укрыл. О несуразности этого жеста я смогла подумать значительно позже… Но понять смысла этой странной заботы не смогла. Ведь отчим чувствовал мою боль. Видел образ Секелая, который я изо всех сил удерживала перед мысленным взором. И отчим хотел, чтобы Нурканни вытянул из меня сведения, любую информацию, да что угодно о Ромэре, побеге, Арданге, невзирая на то, сколько боли колдун причиняет своей магией.

— Я же говорил, не пробиться, — хриплый голос Нурканни выдавал раздражение и усталость. — Она своей ненавистью вызвала того духа из ваших. Ты его тоже только что видел. Он помогал им, закрывал их тогда, закрывает и сейчас. Ты не найдешь князя, пока он сам не захочет, чтобы его нашли.

— Но ты же смог зацепиться за Аквиль, — разочарованно напомнил отчим.

— Все не так просто. Я почувствовал направление, когда она подумала обо мне, мысленно назвала по имени. Тогда увидел город. Но и все. А смог зацепить только этого духа, — бусинки в руках колдуна постукивали друг о друга, а маг собирался с мыслями. — У нее среди новых знакомых есть священник, похожий на этого вашего духа. Тот бродяга-богослов, которого ты велел поймать. Но кроме этого человека мне никого больше не удалось увидеть. Ни тогда, ни теперь. А я старался…

— Да верю я, что ты старался, — вздохнул Дор-Марвэн. — Как могло так случиться?… Как?

Краем глаза видела, что отчим сел рядом со мной на кровать и, запустив пальцы в волосы, пытался думать. Но даже сейчас, когда связь между нами, хвала Господу, прервалась, я чувствовала, как ему плохо.

— Она всегда была тихой, спокойной, — едва слышно бормотал Стратег. — Милая скромная добрая девочка. Я давал себе слово, что буду любить детей Мильды. Как своих. Но ни с ней, ни с Брэмом не приходилось даже прилагать усилий. Чудесные дети, иных у Мильды быть и не могло… С Нэйлой никогда не было трудностей… — он покачал головой и горько, противореча сам себе, сказал: — Нет. Были. Однажды. Все началось осенью, через пару недель после «подарка» Тарлану. Я и подумать не мог, что это как-то взаимосвязано…

— Кто же мог знать, что она все видела? — скучающим тоном спросил Нурканни. — Я тоже решил, что все проблемы из-за взросления. Но теперь ты понимаешь, что она сама сбежала?

— Да, — помолчав немного, выдохнул отчим. — Ужасно… столько ненависти… А я даже не догадывался…

— Что дальше делать будем? — по-деловому поинтересовался колдун. Кажется, он надеялся так привести Стратега в чувство. Не удалось.

— Поверить не могу… В голове не укладывается…

— Ну да, как с Мильдой. Тоже поверить не мог, — хмыкнул Нурканни.

— Оставь ее в покое! — вскинулся Дор-Марвэн. — Она меня любила!

— Только не начинай снова, — отмахнулся колдун. — Любила. Ровно настолько, что в постель пускала, а замуж не собиралась. Напомни, как она ответила, когда ты предложил ей брак?

Отчим промолчал, но Нурканни ответил за него. В голосе колдуна явно слышалось злорадство:

— Рассмеялась. И куда ты пришел? Ко мне. За помощью. И после этого не рассказывай, что она тебя любила. Обманываться можешь и дальше, но я-то правду знаю.

— Она меня любила, — с какой-то странной обреченностью ответил отчим.

— Да-да. С медальоном. С медальоном они все покладистые. Некоторое время. Большее или меньшее, — хмыкнул Нурканни.

— Покладистые… медальон… — задумчиво пробормотал Дор-Марвэн и с сожалением констатировал: — Здесь без него не обойтись.

Я не понимала, о чем они говорили. Признаться, смысл многих сказанных тогда слов дошел до моего сознания значительно позже. Но идея Дор-Марвэна мне уже тогда не понравилась. Не был в восторге и Нурканни.

— Дор, ты понимаешь, что хочешь сделать? — настороженно, словно отказывался верить своим ушам, спросил колдун.

Отчим промолчал.

— Мильду всего лишь нужно было заставить выйти за тебя, — медленно, осторожно подбирая слова, говорил Нурканни. — Жить с тобой и всячески изображать любовь и счастье. Но почва была подготовлена, у вас уже была связь, ты уже был ей приятен. Да, то, что она к тебе испытывала своего рода привязанность, продлило ее жизнь. Но и только. Ведь даже в этом случае она сопротивлялась медальону, поэтому так быстро умерла.

Маг замолчал, собираясь с мыслями. Отчим тоже не сказал ни слова, но у меня не создалось впечатления, что он сомневается в принятом решении. Когда Нурканни снова заговорил, его хриплый голос чуть дрожал от волнения:

— Дор, пойми, мне, по большому счету, безразлична судьба девочки. Но предупредить я должен. У нее, учитывая ненависть к тебе, будет около года. Вряд ли больше, скорей меньше. Значительно меньше. Ты уверен, что этого хочешь? Уверен, что другого пути нет?

— Уверен, — твердо, жестко ответил отчим, даже не раздумывая. — Других путей нет. Она должна беспрекословно подчиняться мне. Она должна поддерживать меня во всем. Она должна быть опорой и соратником. Как и полагается дочери, любящей отца. Она должна меня любить и будет!

Думаю, если бы тогда могла хоть как-то оценивать происходящее, я бы испугалась. Нет, не того, что отчим хотел сделать со мной. Всегда знала, что наказание за побег, за помощь Ромэру будет жестоким. Я бы испугалась отчаяния, которое так явно слышалось в голосе Дор-Марвэна. Много позже поняла, что отчим, как ни странно это осознавать, страдал из-за разрушения мечты об идеальной семье. Он отказывался верить, что мама его не любила. Отказывался верить в мою ненависть, в мой добровольный побег. Отказывался верить в то, что отношения с Брэмом никогда не станут прежними, даже подобными прежним. И пытался сохранить хотя бы иллюзию благополучия, не признавая, что картина счастья изначально была фальшивкой.

— Дор, — хотел возразить Нурканни.

— Просто делай! — выкрикнул отчим, в бешенстве подскакивая с кровати. — Не нужно меня уговаривать, не нужно что-то объяснять. Я отлично все понимаю. Просто надень на нее медальон и вели во всем меня слушаться!

— Хорошо. Хорошо, — судя по голосу, колдун пытался успокоить друга. — Не волнуйся, все сделаю.

Стратег глухо рыкнул и принялся расхаживать по комнатке, как хищник в клетке. Меня тогда поразило, что отчим разговаривал сам с собой. Он никогда прежде так не делал. Хотя я никогда раньше не видела его в такой ярости и одновременно растерянности. Рассохшиеся половицы ужасно скрипели под ногами регента, поэтому когда надо мной склонился Нурканни, я вздрогнула от неожиданности.

— Я никогда не желал смертей, только отдавал долг, — эту фразу я прочла по губам мага, когда он положил ладонь мне на лоб. Не понимаю, зачем пытаться оправдаться перед тем, кого обрекаешь на медленную смерть? Не понимаю…

Правая рука Нурканни, которую он положил мне на голову, была продета сквозь застегнутую цепочку медальона. И этот предмет я знала… Его маме подарил Дор-Марвэн. Старинный коринейский амулет, с которым она никогда не расставалась. Я видела витую золотую цепочку на маминой шее, даже если сам медальон был скрыт платьем, потому что наряд предусматривал другие украшения. Два небольших алмаза в переплетении золотых кружев… Этот овальный медальон не был самой красивой из маминых драгоценностей, но мама его любила. Поэтому я была уверена, что ее похоронили с этим амулетом. Но, услышав разговор отчима и колдуна, не удивилась, вновь увидев забытое украшение.

Тягучий, нагоняющий сонливость напев Нурканни, скрип половиц под ногами отчима, ощущение вязкости времени… Алмазы радужно поблескивали в отсветах лампы, колдун немного покачивал медальон в левой руке, постепенно приближая его к моему лицу. Цепочка с легким трением скользила по рукаву темной куртки мага, спускаясь от локтя к кисти. Мгновение темноты, словно потеряла сознание, но, когда открыла глаза, снова увидела амулет прямо перед собой. Но по тому, каким затрудненным стало дыхание, поняла, что колдун уже надел мне цепочку. Когда он положил мне на грудь медальон, одновременно убирая ладонь правой руки, в первое мгновение я думала, что задохнусь. Казалось, что эта ажурная вещь весила не меньше сорока фунтов. Хотела бы сбросить тяжесть, но не могла пошевелиться. Меня захлестнули отчаяние, горечь, ужас, осознание абсолютной безысходности и безнадежности. Через боль заставляла себя дышать и, как ни стыдно это признавать, не удержала слезы.

— Дай ей передохнуть хоть часок. Иначе у нее не будет времени свыкнуться с гнетом периата безволия. Погибнет быстро, жаль будет усилий.

Отчим не ответил, все так же продолжая мерить шагами комнатушку.

— Она будет защищать периат, никогда не снимет его сама, и, как и Мильда, воспротивится, если кто-нибудь захочет коснуться амулета, — спокойно продолжал Нурканни. — Периат будет передавать ей твои эмоции, чтобы заставлять действовать так, как ты хочешь. К счастью для тебя, Дор, ее чувства будут от тебя скрыты.

Стратег молчал, даже не знаю, слышал ли он слова колдуна. Я пыталась если не выровнять дыхание, то хоть остановить слезы. К сожалению, безуспешно. К моему удивлению, а после к ужасу, Нурканни наклонился ко мне, заглянул в лицо и, странно ухмыльнувшись, стер слезы указательным пальцем и хотел слизнуть. Но отчим, перехвативший руку колдуна, не позволил ему завершить движение и начал кричать:

— Что ты себе позволяешь? Совсем с ума сошел? Это моя дочь!

— Дор, ей столько жизненной силы ни к чему. Она все равно скоро умрет, — в голосе Нурканни не было и капли раскаяния или сочувствия. — А мне нужно бы восстановиться перед дорогой.

— Перед какой дорогой? — ошарашено спросил Стратег, отступая на шаг от кровати, но все еще крепко держа мага за запястье.

— Перед дорогой домой, — словно прописную истину пояснил Нурканни. — Я отдал свой долг.

— Ты говорил, что станешь моим спутником на сорок лет. Они еще не прошли, — в голосе отчима появилась нервная дрожь, казавшаяся очевидной на фоне совершенного спокойствия колдуна.

— Я говорил, что отдам тебе сорок лет своей жизни в уплату за помощь. Именно столько лет ты спас моей дочери, когда защитил ее от надругательства остановившихся на постой в моем доме солдат. Я расплатился. Именно столько лет я отдал тебе.

— Этого не может быть! — выпалил регент. — Мы знакомы всего двадцать пять лет!

— Дор, — неприятно усмехнулся Нурканни. — Ты последнее время в своем мире и меня будто не слышишь, но я тебе раньше много раз говорил, что за каждое волшебство, сделанное для тебя, расплачиваюсь с Духами жизнью. Поэтому ты и не разменивался на мелочи, экономил, тратил волшебство осторожно.

Отчим отступил еще на шаг. С трудом повернув голову, увидела, как Дор-Марвэн замер, глядя в пол, вцепившись обеими руками в сильно поседевшие за последние часы волосы.

— Орисна было легко убедить начать войну против Арданга, ведь в любом мужчине есть желание остаться в истории непобедимым завоевателем, искусным воином. Тут мое вмешательство было небольшим. Заставить его вернуть тебе титул и земли, утраченные твоими предками после предательства, было сложней. А вот убить его по твоей просьбе, да еще так, чтобы смерть не вызвала подозрений, что короля отравили, вот эта задачка была трудной, очень трудной. За это я дорого заплатил, — без тени сожаления говорил колдун. Не хотела верить его словам, но, чувствуя, как слезы стекают на матрас, знала, что Нурканни не лжет.

— Заставить Мильду подчиниться тебе… — маг пренебрежительно хмыкнул. — Как с Нэйлой. Много затрат силы, сложный ритуал, но основную роль играет периат, так что было относительно легко. Но ты хотел сына, общего ребенка с любимой женщиной. Духи сказали, что только два сына Мильды станут взрослыми. Один из уже имеющихся был лишним. Лэра, болезненного мальчика, я только подтолкнул. Не буду приписывать себе лишние заслуги, ребенок умер сам. Потом тот случай с князем в тюрьме. Пришлось проводить ритуал для него. И больше недели удерживать Мильду под другим заклинанием, чтобы воспользоваться периатом на время. Потом тебе долго не нужна была моя помощь. Пока следствие полного угнетения собственной воли Мильды не проявилось болезнью. Ты почему-то думал, что я способен замедлить умирание. В подобном случае никто не может, нет таких магов. Конечно, возможность снять с нее периат и так продлить жизнь тобой даже не рассматривалась.

— Я не мог! — выпалил отчим.

— Ну, разумеется, — колдун повел плечом. — Хотя твоя логика меня всегда поражала. Периат снять отказывался, но ведь убедил себя, что Мильда тебя действительно любила. А я ведь показал тебе истинное отношение Мильды, когда она уже умерла. Но ты не поверил и остался при своей болезненной убежденности во взаимной любви.

— Она меня любила! — с нажимом и затаенной угрозой сказал Дор-Марвэн.

— Конечно, конечно, как скажешь, — тоном, каким говорят с капризными детьми, ответил колдун. — Я ведь не об этом, а о волшебстве, которое тебе тоже долго не было нужно. Пока эта скромница не сбежала. Ты требовал, чтобы я допрашивал и искал, но как ни пытался, обойти защиту одного из ваших духов не мог, хотя сил потратил много.

Отчим молчал, чуть покачиваясь взад-вперед. Нурканни встал, подошел к Стратегу и, положив ему руку на плечо, продолжил.

— Сегодняшним вечером эти два ритуала стали последними моими услугами тебе. Я расплатился и еду домой.

— Не уезжай, — в голосе регента, опустившего, наконец, руки, повернувшегося к Нурканни, слышалось отчаяние. — Пожалуйста.

— Дор, — вздохнул колдун. — Было весело. Но ключевое слово «было».

Сделав несколько шагов на негнущихся ногах, отчим тяжело опустился на кровать.

— Нурканни, я прошу, останься, — в жизни не подумала бы, что Дор-Марвэн, Непобедимый Завоеватель, Великий Стратег, станет унижаться перед кем-либо. Но приходилось верить ушам, отчим чуть ли не умолял колдуна не уезжать. — Прошу тебя. Хоть до ее свадьбы. Ты мне нужен. Не как маг, как друг.

— Дор, нет. Мне все здесь надоело. Ни на один лишний день не задержусь, — в голосе Нурканни слышалось торжество. — Я еду домой.

Отчим снова обхватил голову руками. Почему-то этот жест, свидетельство отчаяния регента, меня пугал. Наверное, тем, что прежде никогда не видела отчима таким растерянным и беспомощным. А потому не могла предположить, как он себя поведет, что предпримет.

— Не могу поверить… — пробормотал Дор-Марвэн.

— Я тоже, — задумчиво откликнулся Нурканни. — Двадцать пять лет не видел семью.

Повисла тишина, гнетущая и неприятная.

— А откуда мне знать, что ты действительно отдал долг? — с плохо скрываемой злобой и подозрительностью спросил отчим.

Колдун усмехнулся, такой вопрос его не удивил.

— Во-первых, я чувствую волю Духов. А во-вторых, помнишь, я дал тебе амулет? Такой зеленый овальный с узкой щелью в середине?

— Помню, — все так же подозрительно ответил Стратег. — Он у меня с собой.

— Достань. Если щели больше нет, то я отдал долг.

Отчим послушно достал из нагрудного кармана амулет. Долго смотрел на него так, чтобы мутный камень просвечивался лампой, судя по появившейся на лице Стратега обреченности, щели больше не было. Еще одна пауза, долгая, оставившая после себя ощущение опустошенности. Отчим медленно запрятал амулет на привычное место. Хриплый голос Нурканни прозвучал уверено:

— Дор, я понимаю, что ты хочешь удержать меня, не хочешь расставаться. Но всё. Я уезжаю. Прощай.

Стратег вздохнул, посмотрел на друга. Кажется, отчиму удалось взять себя в руки. По крайней мере, когда он встал и заговорил, его голос звучал спокойно.

— Мы оба знали, что этот день настанет. Мне жаль, что наша дружба заканчивается. Таким образом и так скоро. Но я желаю тебе всего наилучшего.

— Я тебе тоже.

— Спасибо, — кивнул Стратег. Я видела, как он сжимал челюсти, с каким усилием заставляла себя говорить вежливые, соответствующие моменту фразы. — Конечно, мне трудно терять такого друга, но я желаю тебе доброго пути.

— Спасибо, Дор, — судя по голосу, Нурканни был счастлив. Тем ярче контрастировал его настрой с холодностью отчима. — Проводишь меня?

— Сейчас? — удивился регент.

— Да. Чего ждать? — усмехнулся колдун. — Я бодр. Коня расшевелю. Чем раньше поеду, тем скорей увижу внука.

Стратег не ответил, но встал и последовал за Нурканни. Не знаю, почему, но мне казалось, отчим не выпустит колдуна живым. Непременно убьет. Подло и коварно ударит в спину. Наверное, мне следовало ненавидеть мага и желать ему смерти. Но когда узнала, что Нурканни был лишь заложником долга, исполнителем воли и приказов отчима, всю свою ненависть обратила на Дор-Марвэна. И я хотела, чтобы Стратег попытался навредить колдуну, чтобы тот ответил и причинил отчиму как можно больше боли.

Но я ошиблась в предположении, мои ожидания были обмануты. Со двора доносились приглушенные обрывки невнятных фраз, но тон беседующих был вполне мирным. Вскоре услышала топот копыт скачущего прочь от дома коня. Еще через несколько минут в комнату вернулся Дор-Марвэн. Он сел рядом на кровать, заглянул в глаза. Клянусь, если бы могла, убила бы его за выражение искренней тревоги на лице и за вопрос «Как ты себя чувствуешь?». Я не хотела отвечать, не хотела встречаться взглядом с этим ужасным человеком, не хотела даже показывать, что расслышала вопрос. Но какая-то чужеродная сила заставила ответить смиренно и спокойно.

— Неплохо, отец. Немного трудно дышать, но это скоро пройдет.

— Ты же понимаешь, что не оставила мне выбора, — в голосе Стратега слышался укор. Ни намека на раскаяние.

Что-то принуждало сказать: «Это целиком моя вина». Но, уже приоткрыв рот, я из последних сил прикусила язык и не позволила себе заговорить. Даже умудрилась отвернуться к стене.

— Понимаю, ты устала, — мягко сказал регент. — Отдыхай. На рассвете поедем домой.

Погладив меня по голове, он шепнул «Спокойной ночи» и вышел из комнатушки, прикрыв за собой дверь.

Я хотела бы плакать от бессилия и жалости к себе, но не могла. Не потому, что девушке королевской крови негоже показывать врагам слабость. Причина была другой, — отчим не дал разрешения плакать. Магия, перехватившая контроль над проявлениями моих чувств, над словами, следившая за исполнением желаний Стратега, словно выжигала изнутри, превращая в пустотелую куклу. В душе поднимались злоба и ярость. Меня захлестывали отчаяние и безнадежность, ставшие во стократ сильней, потому что не могли излиться слезами…

И тогда я подумала, Дор-Марвэн зря не позволил Нурканни забрать у меня часть жизненной силы. Лучше умереть, чем так жить.

Ближе к рассвету я приноровилась дышать, хоть казалось, на груди лежит мельничный жернов. Судя по тишине за стенкой, Дор-Марвэн спокойно проспал ту ночь. Готова была спорить, впервые со дня моего побега. Я, разумеется, спать не могла. Думала. Жалела, что Стратег, получивший меня в вынужденные союзники, обрел преимущество, но собиралась всеми силами противодействовать амулету и сводить на нет попытки отчима наладить отношения с Брэмом. В том, что бороться с медальоном возможно, я убедилась еще ночью, когда заставила себя не отвечать. И знала, что ненависть к отчиму поможет мне противостоять магии. Помнила слова Нурканни о том, как мои истинные чувства и сопротивление амулету скажутся на продолжительности жизни. «Год, скорей меньше…». Но об этом я не жалела, — помнила слова Дор-Марвэна о свадьбе и его политические игры по продвижению на трон княжества Муож бастарда Волара. Даже если бы Ромэр любил меня, даже если бы просто желал династического брака со мной ради укрепления союза с Шаролезом, рассчитывать на избавление, связанное со сватовством короля Арданга не приходилось. Поэтому, как ни горько это осознавать, надеялась, что магия амулета безволия убьет меня до свадьбы с Воларом…

Снаружи пели птицы, рассеянный тусклый утренний свет просачивался под дверь, когда я услышала, как к дому подъезжают всадники. Села на кровати, расстегнув пару верхних пуговиц блузки с высоким воротником, запрятала медальон. Амулет не хотел, чтобы его видели, не хотел, чтобы я его снимала. И противиться этим приказам чужеродной магии было невозможно.

Конные, остановившиеся рядом с домом, разбудили отчима. Он вскочил с кровати и подошел к входной двери. Распахнув ее, поприветствовал посетителей:

— А вот и Вы, Мартен.

— Доброе утро, Ваша Светлость, — ответил начальник личной охраны регента, заходя в дом. — Господин Нурканни сказал, где Вы находитесь. А еще он сказал, что Вы нашли Ее Высочество.

— Совершенно верно, — в голосе отчима слышалась улыбка триумфатора.

— Поздравляю, Ваша Светлость, — нотки подобострастия в голосе Мартена меня привычно раздражали, как, собственно, и сам мужчина. Невысокий рано облысевший сутулый охранник отчима напоминал падальщика. Сходство подчеркивалось тем, что Мартен вечно был одет в черное. Возможно, поэтому в его присутствии мне всегда становилось не по себе.

— Здесь нужно будет прибрать, — приближаясь к двери в комнатушку, спокойно, словно говорил не о трупах, а о разбитом кувшине, велел Стратег.

— Разумеется, — с готовностью откликнулся Мартен и с любопытством спросил: — Барону Альберу сообщить, что его сын погиб при исполнении задания?

— Нет, я сам скажу при случае.

В приоткрытую регентом дверь увидела, как Мартен замер в поклоне перед своим господином.

— Доброе утро, Нэйла, — лучезарно улыбнулся мне Стратег.

— Доброе утро, отец, — радостный взгляд, губы кривит улыбка. Медальон отлично справлялся со своей задачей делать Дор-Марвэна счастливым, создавая иллюзию благополучия.

— Сейчас мы поедем домой, — жестом приглашая меня выйти из комнатушки, мягко продолжил Стратег.

Я подчинилась, с ужасом осознавая, что противодействовать амулету не могу вовсе. Подойдя к отчиму, увидела Ласса, сидевшего в луже крови у самого порога моей комнаты. Бледное лицо, остекленевшие глаза, полные ужаса и боли. В нескольких шагах от него лежал Альбер, глядевший на меня таким же взглядом. Рядом с ним у самой кромки еще одной лужи крови стояли двое спутников Мартена. В комнате было смрадно, под взглядами трупов холодело сердце, а трое стервятников невозмутимо стояли рядом с убийцей, спокойно проспавшим ночь в одной комнате со своими жертвами. Для этих четверых жуткая картина была привычной. Стратег, на одежде и обуви которого я теперь заметила брызги крови, как ни в чем не бывало, предложил:

— Если хочешь, можем сперва позавтракать.

У меня и так дрожали руки, колотилось сердце, а перед глазами плыла подозрительная мутная пелена. А слова отчима буквально выбили почву из-под ног. Мир закачался, и если бы Стратег меня не подхватил, упала бы в лужу крови Ласса. Отчим без разговоров, одним движением поднял меня и вынес на улицу.

— Прости, я забыл, что ты такая ранимая, — шепотом каялся он, усаживая меня на землю рядом с домом. Я прижималась спиной к влажной от росы штукатурке и пыталась выровнять дыхание. Удалось, спустя несколько минут. За это время отчим успел раз десять извиниться за то, что не подумал оградить меня от вида крови. Будто бы от этого исчез из моей памяти сам факт убийства.

— Давайте поскорей поедем, — попросила я, наблюдая, как подручные Мартена обшаривают седельные сумки убитых.

Стратег кивнул, поцеловал меня в лоб и, шепнув «Умница», отошел к стервятникам. Деловой серьезный тон, короткие приказы, кивки Мартена. Охрана регента подготовила коней к дороге, но в Ольфенбах Стратега и меня сопровождал только сам Мартен. Двое его подручных остались наводить в доме порядок. Я же старалась не думать о том, что эта формулировка обозначает захоронение убитых.

31

Ольфенбах… Родной город, окаймленный серой лентой реки, казался сонным в лучах недавно взошедшего солнца. Стража на воротах меня, конечно же, узнала. Солдаты искренне радовались моему появлению, поздравляли с возвращением. Я мило улыбалась и благодарила за теплые слова. Почти не удивилась решению отчима поддержать беседу и поощрить интерес стражников. Дор-Марвэну всегда исключительно важно было знать отношение народа к себе и мнение простых воинов в частности. Поэтому у ворот мы задержались надолго. Отчим рассказывал, что лишь ценой неимоверных усилий его доверенным людям удалось выяснить, где меня держали коварные похитители. Освобождение и сопровождение невинной девушки в Ольфенбах было сопряжено с такими опасностями, что некоторые из людей Стратега поплатились жизнью. Но принцесса спасена, это ли не повод для празднования?

Воины слушали, затаив дыхание и чуть ли не разинув рты от восхищения. Что же, я не могу их винить, регент всегда был хорошим рассказчиком.

Но если бы стражники знали его так же хорошо, как и я, почувствовали бы неуверенность. То, что отчим обходил стороной любой намек даже на направление, в котором меня увезли мнимые похитители, а тем более на личности лицемерных заговорщиков, наводило на одну интересную мысль. Стратег еще не определился с тем, кого обвинит в похищении. И это было очень странно. Дор-Марвэн обычно быстро просчитывал варианты и принимал решение. Его неспособность определить наиболее выгодного для себя врага в выигрышной ситуации настораживала. Я не могла предположить, что, имея в запасе целую ночь для раздумий, Дор-Марвэн не выбрал того из оппонентов, обезвреживание которого принесло бы наибольшую пользу регенту. Такое поведение отчима удивляло, ведь ощущение, будто Стратег постарается подставить под удар сразу нескольких, не возникало. В каждом жесте отчима чувствовалась неуверенность, намеки на растерянность, заметные только тем, кто достаточно близко знал этого человека. Мое положение скромной добродетельной девы, спасенной героем из плена чудовищ, позволяло не участвовать в разговоре и замечать многое. Отчим волновался, улыбался чуть больше обычного, теребил в левой руке повод… Дор-Марвэн был в нерешительности, что подтверждал и медальон, передававший мне чувства регента.

Великий Стратег был растерян. И этим пугал меня.

После беседы со стражниками отчим казался задумчивым, считала, он выбирал наиболее подходящую жертву. Но, судя по тому, что настроение Дор-Марвэна не изменилось за время пути до дворца, решение Стратег так и не принял.

Мое появление наделало ожидаемо много шума. Стоило въехать сквозь замковые ворота во двор, как вокруг собралась толпа прислуги. К счастью, ненадолго. Люди ахали, выкрикивали поздравления с возвращением, но, получив указания, быстро разошлись. Стратег хотел устроить праздник, поэтому слугам сразу стало не до проявления восторгов.

Брэма я увидела у самой конюшни. По-моему, он собирался на конную прогулку с виконтом. Эр Сорэн держал под уздцы коня брата, Брэм, кажущийся непривычно взрослым, надевал перчатки, о чем-то переговариваясь с тренером. Я не могла отвести от брата глаз. Он так вырос за это время, стал еще больше похож на отца. Такие же русые волосы, такая же стать, такой же внимательный взгляд зеленых глаз. Господи, как я соскучилась по брату…

Стратег, проехавший чуть впереди меня, сдержанно кивнул Брэму. Тот глянул на регента, но не посчитал нужным отвечать на приветствие. И тут Брэм увидел меня. Он замер и молча наблюдал за тем, как спешившийся Стратег помогал мне спуститься с коня. Брат оказался рядом в тот момент, когда мои ноги коснулись земли. Сгреб в охапку, умудрившись каким-то образом отодвинуть Стратега на пару шагов. Я обнимала брата, прижавшегося ко мне, плакала, спрятав лицо в его волосы. Вокруг нас что-то происходило, но это было неважно. Я не сказала и слова, радуясь тому, что и Брэм по-прежнему молчал. Слова в этой ситуации были лишними.

Тишину нарушил Дор-Марвэн, почему-то решивший обратиться к брату на людях по имени и на «ты».

— Брэм, видишь, я сделал все возможное, чтобы вернуть Нэйлу домой.

Юный король отстранился, выпустив меня из рук, и окинул Стратега поразительно холодным взглядом.

— Да, господин регент, я вижу, что моя сестра, Ее Высочество принцесса Нэйла, снова во дворце. Но и опоздание, с которым Вы выполнили мое требование, я тоже заметил. Завтра заседание Совета. Там и поговорим. Может быть, к тому времени Вы вспомните, как следует к нам с сестрой обращаться.

Брэм, потянув меня за руку, сделал шаг в сторону от онемевшего отчима. Я хотела пойти с братом, избавиться от общества Дор-Марвэна, но амулет остановил меня, заставил растеряно спросить Брэма:

— А как же наш семейный ужин?

Брат обернулся ко мне с удивлением, смерил недоброжелательным взглядом регента с ног до головы и, снова повернувшись ко мне, ответил сдержано:

— Только если ты этого хочешь.

Медальон заставил меня кивнуть. Брэм вновь глянул на Стратега и, не говоря больше ни слова, увлек меня во дворец.

В моих покоях было пусто и светло. Ни намека на взлом дверей, на обыск. С горечью отметила отсутствие решеток на окнах. Отчим знал, что сбежать я больше не смогу. О каком побеге может идти речь, если невозможно даже произносить то, что не понравится Стратегу?

— Нам нужно поговорить. До заседания Совета, — сказал брат, закрывая двери перед служанкой.

— Конечно, — кивнула я, приглашая брата пройти в следующую комнату, более подходящую для разговоров, чем помещение для фрейлин. Села в свое любимое кресло рядом с пяльцами, жестом пригласила Брэма сесть напротив. Он тряхнул головой и принялся расхаживать по комнате, пытаясь найти правильные слова. Ярче проступила суетливость движений, размашистость шага, всегда выдававшая неуверенность брата, даже если он изо всех сил пытался совладать с собой. Правая рука, сжатая в кулак, все чаще норовила коснуться груди. У меня на глазах юный уверенный в себе король превращался в растерянного подростка. В того Брэма, ради которого я вернулась.

— Я боялся, тебя нет среди живых, — с непередаваемой болью в голосе сказал Брэм, останавливаясь напротив.

— Я за тебя тоже очень боялась, — призналась я, вставая и обнимая брата.

Он прижался щекой к моему плечу, я гладила Брэма по голове, пропуская сквозь пальцы короткие пряди.

Боже, прошу, защищай его, особенно, когда меня не станет.

— Не плачь, — шмыгнул носом Брэм, не поднимая головы.

— Не буду, — стирая пальцами слезы, ответила я, стараясь выровнять дыхание. — Постараюсь.

Он отстранился, все еще не выпуская меня из рук, заглянул в лицо. Все же он сильно вырос, его глаза неожиданно оказались на одном уровне с моими.

— Скажи, ты сама сбежала? — совершенно серьезно спросил Брэм. — Только не бойся признаться. Я пойму.

Вопрос застал меня врасплох, но я хотела ответить правду. Всеми силами боролась с медальоном, сдерживая отрицательное покачивание головой и лживое, угодное отчиму «Нет». Но безуспешно. Результатом моих усилий стала лишь небольшая, оставшаяся незамеченной братом пауза перед ответом:

— Нет, конечно. Откуда такие мысли?

— Твоя кормилица на этом настаивала, — в голосе Брэма сквозили разочарование и досада. — Она была убедительна.

— Ты говорил с кормилицей? — это было удивительно, брат считал посещения «детского» северного крыла глупостями и тратой времени.

— Ну да, — выпустив мою руку и возобновив хождения по комнате, кивнул Брэм. — Не сразу, конечно. Но подумал, вдруг ты говорила ей что-нибудь об угрозах, подозрительных людях… Хотя все дипломаты, политики и даже слуги подозрительные.

С последней фразой, произнесенной с нескрываемой иронией, трудно было не согласиться. Именно эти слова показали, как сильно изменился брат, — ни следа былого благодушия. А интонации напомнили мне отца, его слова о придворных в редкие моменты, когда он оставался с мамой и со мной наедине.

— Я ничего не понимаю, — раздраженно махнул рукой Брэм. — Зачем тем людям, которые похитили тебя, алонский меч?

— Что? — я лихорадочно выискивала хоть какие-то воспоминания о семейном оружии, виня себя за то, что, не подумав, лишила Корону части наследия.

— Ах, да, ты же ничего не знаешь, — Брэм усмехнулся и размашистым жестом пригласил присесть, сам плюхнулся в кресло напротив. — Утром отперев оружейную перед занятием с виконтом, я вначале ничего не заметил. Мы тренировались. Помню, я должен был отрабатывать блоки. Как вдруг вижу, на месте алонского меча, того, что принадлежал деду, висит другой. Я даже удар пропустил, от виконта потом досталось… — брат поморщился, но тут же мотнул головой и продолжил: — Но я не об этом. Меч пропал.

— А ты не мог ошибиться? — зная любовь Брэма к оружию, понимала, насколько ничтожна была такая вероятность. Но надеялась… Брат скривился, услышав от меня такую явную глупость:

— Нет, конечно. Да я его из тысячи узнаю! — его уязвило мое сомнение, а потому брат заговорил чуть громче и напористей. — На вид он простоват. Но это видимость, коринейский булат не нуждается в драгоценных каменьях. Хотя и в простоте есть красота. Охранные письмена на эфесе, узор на круглом навершии. Такой меч не спутаешь ни с каким другим. А тут он пропал, — брат снова вскочил, показать мне на воображаемой стене место, где раньше висел меч. — На его месте был другой. Старый тренировочный. Даже с зазубринами. Кроме формы рукояти и длины ничего общего.

Усевшись на подлокотник, брат продолжил:

— Конечно, занятие мы тут же прервали. Обнаружили пропажу двух кинжалов. Тоже внешне непритязательных, но очень качественных. Охрана начала слуг допрашивать… Виконт предложил позвать «Ястребов». Я согласился, ведь они чаще расследуют преступления, чем наша охрана. Я к тебе еще тогда вечером приходил. Ты не открыла, — Брэм виновато вздохнул: — А я ничего не заподозрил. Дурак. Уже тогда нужно было дверь ломать. Может, скорее нашли бы тебя.

В его голосе сквозила горечь, но больней ранило, что Брэм ощущал свою вину передо мной. Корил себя, потому что списал все странности на мою нелюдимость. И не смог защитить.

— Брэм, ты ни в чем не виноват, — я постаралась вложить в эти слова всю силу убеждения, на которую только была способна.

— Если бы я тогда хоть заподозрил…

Я перебила Брэма:

— Ты бы ничего не изменил. Меня тогда уже не было в башне, — мой голос прозвучал удивительно уверенно и жестко. — Ты все правильно сделал.

Брат благодарно улыбнулся и с облегчением выдохнул. Неужели он считал меня способной хоть в чем-то обвинять его? Судя по следующей фразе, к сожалению, считал.

— Хорошо, что ты не сердишься на меня. Да и много времени мы не потеряли. О твоем исчезновении знали уже на следующий день.

Снова и снова я старалась преодолеть силу медальона, сказать, что сама сбежала, избавить Брэма от чувства вины. Пыталась рассказать правду о Ромэре и отчиме. Я старалась. Но внешне была совершенно спокойна. Подчиняющий своей воле амулет не дал мне ни единого шанса. Растущая ненависть к Стратегу будто выжигала душу каждый раз, когда Брэм просил прощения за то, что не уберег меня.

— Когда я пришел к твоей кормилице, надеялся услышать что-нибудь полезное. А она мне с порога заявила: «Она сбежала сама», — брат опять вскочил и принялся мерить шагами комнату.

— Я ее спрашиваю: «Почему? Откуда такие мысли?». Она: «Нэйла ненавидит Стратега». «А эта глупость еще откуда? Она любит отчима. Он всегда к ней хорошо относился!» — «Нет, ненавидит. Я знаю эту девочку всю жизнь. Знаю, что она чувствует» — «За что она могла его ненавидеть?» — «Вот этого не знаю. Но ненавидит люто. Если бы могла, убила бы». Мы с ней долго препирались, но я так и не понял, почему она уверена в том, что ты сама сбежала.

— Она ошиблась, — произнесли против моей воли губы. — Я всегда любила и очень уважала отчима. Он замечательный человек, всегда заботился о нас. Если бы не он, не знаю, что стало бы со мной.

Лживые слова, лживые эмоции, насквозь фальшивое выражение глаз… Я ненавидела себя за то, что стала носителем навязанной мне лжи, за унизительную неспособность противодействовать. Все это делал со мной через медальон Дор-Марвэн. Но почему тогда меня не покидало чувство, что постоянно предаю сама себя? Почему амулет безволия оставлял своей жертве иллюзию призрачной возможности что-либо изменить? Как мучительно было чувствовать ничтожно малую надежду преодолеть влияние медальона, если приложить достаточно усилий. И как страшно было раз за разом переживать ее крах…

А Брэм, вновь усевшийся на подлокотник, слушал оду Стратегу в моем исполнении. Я видела, что, хоть целостная картинка в его голове все же не складывается, версия, по которой регент чист и невиновен, нравится брату больше собственной. К счастью, чувствовалось, что от своей позиции юный король отказываться не готов. А благодаря моему рассказу о похищении, Брэм продолжал считать Дор-Марвэна замешанным. Не зря я надеялась на логику и здравый смысл брата, они не подвели. Не остались незамеченными ни огромные прорехи в истории, ни размытость мазков. Повесть о похищении принцессы породила больше вопросов, чем дала ответов. Если и вначале брат не был склонен пересматривать свои отношения с регентом, то, к моему удовольствию, к концу рассказа в глазах короля читался неприкрытый скепсис.

— Хм, не знаю, почему твое отношение к регенту так поменялось. Прежде ты о нем так хорошо никогда не отзывалась, — начал Брэм, но я перебила, поспешно вставив:

— Не изменилось вовсе, я всегда любила отчима.

— Нет, — Брэм чуть заметно качнул головой, не сводя с меня глаз. Неприятная усмешка и выражение глаз неожиданно напомнили мне Ромэра в первые месяцы нашего знакомства. Такая же вдумчивость, осторожность, поиск затаенного подвоха, толика подозрительности, сдобренная желанием верить.

Боже, прошу, пусть Брэм найдет моим словам хоть какое-нибудь разумное объяснение. Я не могу, не могу ко всему прочему потерять еще и брата. Его доверие — единственная оставшаяся у меня ценность.

— После разговора с твоей кормилицей, я задумался о ваших со Стратегом отношениях, — продолжал Брэм. — Ты уважала его. Да. Признавала его таланты. И даже ладила с ним последние годы. Это было давно, но я помню, как ты его избегала. Не знаю, что у вас был за конфликт, но регент хотел все исправить. Он всегда старался тебе нравится. Ты принимала его подарки, но, по-моему, сама никогда ничего не дарила в ответ. На любовь это не похоже. Ненависти я, правда, тоже не вижу, что бы там ни говорила твоя кормилица.

— Он многое для меня сделал, — надеясь, что такие слова не вызовут дополнительных подозрений Брэма, пробормотала я.

Брат задумался, лицо его просветлело, в глазах даже появился намек на раскаяние:

— Прости. Я не представляю, сколько тебе пришлось пережить за последние недели. Наверное, это было страшно. Поэтому и пытаешься защитить человека, избавившего тебя от кошмара и вернувшего в Ольфенбах. Это многое объясняет. Но меня не покидает чувство, что Стратег сам организовал твое похищение. Именно поэтому ты так мало знаешь о похитителях, о месте, где тебя держали.

Медальон заставлял разубеждать Брэма. Но, до крови прикусив язык, мне удалось сдержать навязанные слова. Брат, конечно же, неправильно растолковал выступившие от боли слезы и начал меня утешать. Амулету было безразлично, какими станут мои отношения с братом, что, защищая Стратега, я потеряла бы доверие единственного родного человека. Магию интересовала лишь моя абсолютная покорность. Брэм обнимал меня, шепча «Все будет хорошо, ты теперь в безопасности». А я, сглатывая заполняющую рот кровь, клялась себе, что сделаю все возможное, но не предам брата.

Брэм рассказывал о том, как после моего побега Стратега срочно вызвали в Ольфенбах из деловой поездки на юг. Говорил о заговоре муожцев, о Леску, Керне, Ронте и прочих. Их не устраивал Стратег и, как я еще раз убедилась, они не собирались избавляться от Брэма. Он вполне подходил им в качестве короля. Это успокаивало. Судя по словам брата, он последнее время не прислушивался к советам вельмож, хотя они просили его быть с регентом осторожней. Не провоцировать скандалы, не подчеркивать разногласия, не усугублять вражду.

— Он не возвращал тебя, — сказал в свое оправдание Брэм. — Это меня так раздражало, что я не мог поступить, как мне советовали. Слишком злился в его присутствии. Почти ненавидел, — вздохнув и покосившись на меня, уточнил: — Ты уверена, что хочешь устроить семейный ужин?

— Конечно, — вынужденно кивнула я.

— Ладно. Но не жди, что мы прямо сегодня помиримся. Я все еще считаю его виновным в произошедшем. И не спорь.

Потом брат рассказал мне о секретном ходе, ведущем в покои короля. Именно благодаря этому тоннелю Брэму удалось в тайне ото всех поселить у себя в комнатах телохранителя-виконта. Что, в свою очередь, спасло брата от убийц. О покушении Брэм говорил неохотно, думаю, если бы я сама не спросила, то не услышала бы и слова на эту тему. Это был первый настоящий бой Брэма, первый убитый противник. Судя по краткости рассказа, брату эти воспоминания не доставляли радости. Но я была уверена, он справится.

О государственных делах и отношениях с Муожем король говорил с большей охотой. Я услышала и рассказ о предотвращенной войне, и похвалы в адрес муожского посла, старавшегося помочь в поисках пропавшей принцессы. Еще одной темой, которую старательно обходил Брэм, стало свадебное предложение Волара. Точнее, подтверждение брачных обязательств, которые взял на себя ныне покойный князь Бойн.

— У меня нет предубеждения против этого союза только потому, что идея принадлежит Стратегу, — осторожно сказал Брэм. — Мне удалось повернуть все так, что решение можно будет некоторое время откладывать.

— Я слышала много хорошего о князе Воларе. И если отчим считает его достойным претендентом на мою руку, то следует прислушаться, — уверенно ответил медальон моим голосом.

— Мне, если честно, вся эта история с твоей свадьбой не очень-то нравится, — признался Брэм. — Я понимаю, что ты должна когда-нибудь выйти замуж и уехать. Но я хочу, чтобы ты выходила замуж за приятного тебе человека. И неважно, сколько золота и драгоценностей он предлагает Короне, сколько земель отдает, какие у этого брака политические перспективы.

— Спасибо, это очень мудрые слова.

Брат заметно покраснел, но продолжил свою мысль:

— Если ты считаешь брак с ним неплохой идеей, я приглашу князя, чтобы вы познакомились. Да?

— Конечно, — ответил медальон, не забыв изогнуть мои губы в улыбке. — Уверена, он окажется приятным молодым человеком. Мы обязательно поладим.

Брэм задумчиво кивнул, но, казалось, еще сомневается.

— Знаешь, после твоего исчезновения меня спросили, как ты относилась к замужеству с Бойном. Я вспомнил, как ты очень похоже отзывалась о нем на одном приеме, и, не раздумывая долго, ответил: «Моя сестра согласилась выйти за него». Собеседника эти слова не удовлетворили. Он уточнил и задал вопрос, который врезался мне в память. Он спросил: «А Ее Высочество считала себя вправе отказать?», — Брэм даже помрачнел, размышляя над моими словами, тем вопросом и ситуацией. — Тогда я в запале солгал, что да. Мы оба знаем, что это лишь иллюзия. Но я хочу, чтобы эта иллюзия стала для тебя правдой. Если Волар тебе не понравится, пожалуйста, скажи мне об этом.

Я с искренней благодарностью обняла брата и шепнула «Спасибо». Заплакала бы, если бы не медальон. Не ждала от четырнадцатилетнего парня такого серьезного отношения к вопросу моего замужества, такого понимания связывающих меня обязательств. Брэм смутился, чего и следовало ожидать, но еще раз заверил в серьезности своих намерений.

— Если он чем-то вызовет раздражение или неприязнь, не бойся сказать мне. Я не дам согласия на брак, — голос юного короля прозвучал величественно. Как же изменила его вынужденная самостоятельность, конфликт с отчимом. Всего несколько месяцев назад я и мечтать не могла о подобной поддержке…

Брэм, видя мое замешательство, растеряно пожал плечами и перевел разговор на другую тему:

— Возможно, вопрос покажется тебе странным, но ты не заметила, что Стратег изменился?

Я задумалась, вспоминая все нелепости поведения отчима, услышанные или увиденные за последнее время. Ссора с послом, угроза войны с Муожем, разговоры с самим собой перед заседанием Совета, отвод войск из Арданга и многие, многие другие странности, не имеющие никакого логичного объяснения. Но медальон не позволил мне высказать свои соображения. Вместо этого я пробормотала:

— Он сильно поседел. Ты об этом?

— Нет, конечно, — чуть раздраженно и нетерпеливо отмахнулся Брэм. — Он ведет себя так, будто временами это и не он вовсе. Стратег, которого я знаю, не повздорил бы с послом без причины. Стратег, которого я знаю, не отозвал бы войска из неспокойной Лианды…

— Из Арданга, — поправила я, значительно позже удивившись тому, что амулет разрешил это. Ведь отчим все делал, чтобы настоящее имя страны было забыто, а истинная история никогда не стала известной.

— Что? — переспросил Брэм.

— Эта земля называется Арданг, — ровным тоном уточнила я. — Не «Лианда». Пожалуйста, больше не употребляй неправильное название.

Брэм оторопело кивнул и молча глядел на меня, пытаясь понять мотивы моей просьбы. Понимаю, что такие слова были неожиданностью, поэтому не удивилась вопросу:

— Почему это для тебя важно?

— Переименование несправедливо. И новое название, уверена, никогда не подойдет.

Брат недоуменно хмыкнул, покачал головой и вернулся к основной теме беседы.

— Регент ведет себя странно. Ты и сама скоро в этом убедишься. Просто приглядывайся. И подумай еще вот над чем. Ты еще много раз услышишь, что я хотел бы сменить регента. Политика Стратега слишком многих раздражает. И не без причины. Он стал агрессивен, нетерпим, задирист и непредсказуем. Я бы хотел, чтобы регентом была ты.

Прежде чем успела возразить под давлением медальона, Брэм продолжил:

— Знаю, знаю, ты не стремишься к власти и не горишь желанием править. Поэтому рассматриваю и вариант, когда регентом будет совет из нескольких вельмож, где мой голос будет решающим.

— Это очень интересная мысль, — сдержанно кивнула я. — Но отчим многие годы прекрасно вел государственные дела. Не думаю, что кто-нибудь сможет справиться с этим лучше.

Я ненавидела себя за легкий укор с оттенком сомнения, за вызванную магией медальона защиту Дор-Марвэна. Но знала, что от намерения сместить Стратега брат не отступится. Разумеется, мысли о регентстве меня больше не посещали, но идея с советом регентов была здравой. Так у союзников Брэма, если роли между ними будут изначально распределены, возникнет меньше возможностей ссориться из-за влияния и власти.

— Я могу понять, что ты мало знаешь о последних событиях. Мой краткий рассказ — это набросок. Но суть в том, что последние месяцы Стратег не справляется. И это опасно, — брат был серьезен, но непреклонен. — Мне тоже все это не нравится, но Стратег только вредит Шаролезу.

— Сомневаюсь, но в любом случае не могу сейчас ничего решать.

— Да, ты устала. На тебя и так много всего сразу навалилось, — Брэм виновато улыбнулся, бросил взгляд на часы, как раз пробившие полдень. Король изменился. Если до того я разговаривала с сосредоточенным подростком, то теперь смотрела на властного величественного монарха, делового человека. Он ценил проведенное со мной время, но государственные дела требовали внимания. — Я не могу пообедать с тобой. У меня назначена встреча с муожским послом. Через него я передам приглашение князю Волару. Отдыхай. Я пришлю твою служанку. Встретимся вечером.

Я проводила брата до дверей, обняла на прощание, поцеловала в щеку. Он улыбнулся и, тихо сказав «Все образуется», распахнул дверь. Картина, открывшаяся нам, поразила безмерно. Два десятка фрейлин стояли у заветной двери в мои покои. Все как одна присели перед нами в реверансе, склонив головы. Кто-то из женщин с подозрительно счастливым видом смотрел на меня, кто-то поглядывал с опаской. Но прежде чем я обрела дар речи, наперебой принялись высказывать свои поздравления с возвращением и комплименты красоте, которую не испортить ни простым нарядом, ни непритязательной прической.

— Что здесь происходит? — неожиданно жестко спросил Брэм.

Пожилая фрейлина, которую я, кажется, столетие назад отобрала в свиту, на мгновение повернулась к остальным дамам. Те враз замолчали и потупились. Женщина, чинно сложив руки на уровне талии, с легким недоумением посмотрела на Брэма и ответила, поясняя очевидное.

— Его Сиятельство попросил нас прийти, составить компанию Ее Высочеству. Ваше Величество, несомненно, знает, что Ее Высочеству необходимы компаньонки. Ее Высочеству наверняка захочется поговорить с кем-нибудь о случившемся. Поэтому Его Сиятельство посчитал правильным…

— Ее Высочество, — твердым непререкаемым тоном перебил женщину король, — никогда прежде не нуждалась в обществе придворных дам. Тем более в таком количестве. Ее Высочество и я тронуты заботой господина регента и вашим желанием помочь, но в ваших услугах нет необходимости. Так что, благодарю вас, дамы, но Ее Высочеству нужен отдых и обед. Разговоры и компания фрейлин ей, как и раньше, не понадобятся.

Многие дамы ответили реверансами и попятились к лестнице. Пожилая фрейлина, судя по всему, собиралась что-то возразить Брэму. Но не стала. Так же присела в реверансе и вскоре исчезла вместе с другими в шорохе платьев на первом этаже башни. Видимо, решила, что не выполнить требование регента не так опасно, как ослушаться короля. Она, думая в первую очередь о благополучии своей семьи, лишь подчеркнула шаткость положения отчима. Что не могло не радовать.

Медальон заставлял меня укорять брата, но я, стиснув зубы, молчала. Кто бы знал, сколько сил забирала у меня эта война с чужой волей…

— Он постоянно во все вмешивается, — прошептал Брэм.

Я же проиграла сражение с амулетом и пожала плечами, вынужденно оправдывая Дор-Марвэна:

— Он хотел, как лучше.

А ведь он прекрасно знал, как меня раздражают придворные курицы. Не думала, что отчим прибегнет и к такой мелочной мести.

— Возможно, — вздохнул Брэм. — Но я больше склоняюсь к мысли, что он хотел окружить тебя своими осведомителями. Думаю, ты тоже не заметила в толпе хотя бы одну даму, с которой у тебя были бы приятельские отношения… Но мне пора ехать, иначе опоздаю. Будет неловко.

Столь неожиданная наблюдательность Брэма меня ошеломила. Никогда бы не подумала, что его могли интересовать мои отношения с фрейлинами. Брат чмокнул меня в щеку и, пожелав отдыхать и ни о чем не беспокоиться, ушел.

Дав распоряжения по поводу обеда, отослала служанку. И осталась в своих покоях одна. В спальне, как и в других комнатах, ничто не изменилось. Даже письменные принадлежности на первый взгляд лежали так же, как я оставила. Но только на первый взгляд. Я отлично знала, что охрана и «Ястребы» здесь побывали и многое переворошили. Быть может, поэтому у меня не возникло ощущение дома, когда перешагнула порог спальни. Честно говоря, побаивалась заглядывать за резную панель. Но мне нужно было спрятать подарок Ромэра, кольцо Тарлан. Разумеется, носить я его не могла, — отчим славился наблюдательностью и не мог пропустить появление на моей руке незнакомой ему драгоценности. И, пользуясь тем, что благодаря вмешательству Брэма, удалось избавиться от навязанных фрейлин, я все же заглянула в тайник.

К счастью, ни охрана, ни «Ястребы», ни Нурканни не раскрыли мой секрет, — на панели не появились новые царапины, а мои сокровища были довольно пыльными, как и прежде. Поблагодарив небеса в короткой молитве о защите Ромэра, поцеловала кольцо и спрятала его за панелью. Осознание того, что, вероятней всего, никогда больше не увижу дарителя, нанесло очередную рану моему исстрадавшемуся сердцу. Безрадостные мысли о собственном беспросветном будущем угнетали. Я понимала, что избавиться от медальона не смогу. Побороть его тоже. И до конца жизни буду куклой в руках Дор-Марвэна…

Господи, скорей бы это все закончилось…

Резная планка с успокаивающим глухим щелчком встала на место, а я поднялась и зашла в ванную. Насыпав ароматической соли, набрала воду. Когда вернулась служанка, я уже нежилась в горячей воде с тонким запахом розового масла. Девушку, настойчиво предлагавшую свою помощь, отослала. Не только потому, что была не в состоянии выносить чье-либо общество, но и потому что медальон боялся внимания к себе. Странно было ощущать амулет живым существом со своей волей, страхами, интересами.

Почему-то думала, что мое одиночество обязательно будет нарушено. Правда, не могла представить, кому пришла бы в голову мысль заявиться в башню без приглашения или хотя бы предварительного согласования со мной. Придворных дам выпроводил Брэм, а из мужчин наведаться мог только отчим. Я понимала, что при желании он нашел бы меня где угодно, но видеть его в своих комнатах не хотела. Поэтому, приведя себя в порядок, ушла в северное крыло проведать кормилицу.

Первым меня заметил Арим и бросился через всю комнату, выкрикивая мое имя. Он был счастлив, обнимал меня за шею и целовал в щеку, попутно рассказывая, как сильно соскучился. Хотелось бы надеяться, что его сходство с Дор-Марвэном останется только внешним. Кормилица недолго наблюдала за нами с братцем, размазывая слезы по щекам. Первые восторги Арима еще не успели утихнуть, а кормилица обняла меня, обволакивая уютным ароматом свежей сдобы. Было одновременно и радостно, и больно вновь оказаться в северном крыле рядом с кормилицей. Прижимаясь к ней, такой родной и любящей, против воли вспоминала Летту. Мне ее очень не хватало, я тосковала по нашим разговорам и ощущению душевного тепла, которое излучала адали. Медальон заставлял мои губы изгибаться в счастливой улыбке, а я, обнимая кормилицу, закрывала глаза, чтобы никто, случайно увидев их выражение, не догадался, насколько горькими были мои слезы.

Кормилица, как и во время любого другого моего визита, отослала няньку Арима и двух служанок, и мы остались втроем. До того как мы обменялись мало-мальски стоящими фразами, кормилица предупредила, что в разговорах при ребенке нужно соблюдать осторожность. Братец многое запоминал из бесед, а предугадать, когда и как он озвучит услышанное, было невозможно. О том, чтобы отправить ребенка играть дальше, не было и речи. Арим действительно очень соскучился и поначалу не хотел не только отходить от меня, но даже слезать с коленей.

Обнимая братца, я слушала рассказ кормилицы об обучении Арима, о его здоровье, о ее семье. Вскользь затронули едва не развернувшуюся войну с Муожем. По намекам кормилицы поняла, что и в столице были уверены в серьезности намерений Стратега. Попытка подвести войска к муожской границе людям не нравилась. Захватнические планы регента не находили одобрения народа, вызывали недоумение, а зачастую и раздражение. Кормилица старалась не называть имена, рассказывая об известных ей решениях Совета, передавая сплетни. Но, к счастью, мы довольно скоро смогли поговорить, не прибегая к туманным намекам. Время дневного сна Арима уже давно подошло, и братец заснул у меня на руках. Заметив это, кормилица осторожно приняла ребенка и уложила на диван. Вернувшись в кресло у круглого чайного столика, еще раз глянула на закрытые двери, и без обиняков спросила:

— Зачем ты вернулась? Ты же понимала, на что себя обрекаешь, чем для тебя это закончится.

Она говорила тихо, но в голосе отчетливо слышался укор. В то же время она не сомневалась в том, что дворец я покинула по собственной воле и по своему желанию вернулась. Удивительно. Кажется, кормилица единственная разгадала великую тайну моего исчезновения. Если, конечно, не считать Франа. Я не хотела спорить с кормилицей, даже предпочла бы намекнуть на ее правоту, но у медальона были свои планы.

— Я очень благодарна отчиму за помощь, за спасение от похитителей, — слова прозвучали так, будто вопрос меня обидел. — Если бы не он, о возвращении домой я не могла бы и мечтать.

К счастью, приложив усилия, мне удалось вставить свою фразу в тираду, продиктованную амулетом:

— Я очень волновалась за брата.

Это признание, давшееся мне с трудом, оказало на кормилицу волшебное действие. Неприкрытый скепсис на ее говорящем лице сменился пониманием и сочувствием.

— Ясно. Ты слышала о покушении на Его Величество. Многие говорят, за этим стоит регент.

— Я никогда в это не поверю, — безапелляционно отрезала я. — И ты не слушай клеветников.

— Если он не собирался убить Его Величество, — гнула свою линию кормилица, — то наверняка подстроил это, чтобы выманить тебя из убежища.

— Прекрати немедленно! — я вскочила и, принуждаемая медальоном, гневно взирала на женщину. — Не потреплю подобных высказываний!

— И добился своего. Ведь ты здесь, — невозмутимо, не обращая на мое негодование внимания, закончился свою мысль кормилица.

— Я последний раз предупреждаю, — мой голос дрожал, позвякивал льдинками возмущения. — Перестань говорить о Его Сиятельстве гадости. Все твои слова о нем — ложь и клевета.

— Пусть так, — тяжело вздохнула кормилица. — Будьте снисходительны к пожилой женщине, переживающей о Вас как о родной дочери. Считайте мои слова заблуждением. Вашему Высочеству известно, как я люблю ошибаться в людях, обнаруживать, что они лучше, чем кажутся. Жаль, что ошибаюсь редко.

Амулет требовал, чтобы я и дальше отчитывала кормилицу, защищала репутацию отчима, требовала, чтобы женщина принесла мне извинения… Словами не сказать, как трудно было сопротивляться чужеродной магии, как сложно было сохранять себя и не выполнять приказы. Я не наговорила кормилице гадостей, не поссорилась и не испортила отношения. Но находиться в северном крыле больше не могла. Не хотела причинять душевную боль ни кормилице, ни себе.

Оставшиеся до семейного ужина часы провела в башне, пытаясь успокоиться, взять себя в руки и собраться с силами перед следующим этапом борьбы с медальоном.

Если бы действительно хотела наладить отношения Брэма и Стратега, то этот вечер стал бы для меня кошмаром. Брэм перед ужином пришел в башню и отвлекал меня разговорами о муожском после так долго, чтобы мы в результате опоздали. Честно говоря, такое поведение брата меня не удивило. Поразила реакция отчима, — он прислал в башню слугу осведомиться о моем здоровье и спросить, ожидать ли меня к ужину. Стратег был заинтересован в этой встрече безмерно. И до того, как я вошла в малую столовую и увидела нервно поглядывающего то на часы, то на двери отчима, думала, что его волнует только политика. Но я ошиблась. Когда он, приветствуя, поцеловал мне руку, эмоциональная связь, поддерживаемая периатом, усилилась, став такой же яркой, как во время допроса Нурканни, я почувствовала облегчение и восстанавливающееся внутреннее спокойствие Дор-Марвэна. Словно он действительно переживал за меня, будто искренне надеялся, что ему удастся вернуть доверие, расположить к себе Брэма. Но мечты регента не осуществились.

Его Величество, не подвластный желаниям отчима, несколько раз подчеркнул, что согласился на семейный ужин исключительно из уважения ко мне и из желания сделать мне приятное. Мятежный пасынок ни разу за вечер не позволил Стратегу пренебречь дворцовым этикетом. Не допустил перехода на «ты» и покровительственного тона, да и беседа больше напоминала дипломатические реверансы с послом враждебного государства, чем разговор некогда близких людей.

— Не забывайтесь, господин регент, — Брэм резко оборвал отчима в первый же раз, когда тот попробовал проигнорировать титул собеседника. — Будьте добры, обращайтесь к Ее Высочеству и ко мне, как подобает. В противном случае я досрочно прерву этот фарс под названием «семейный ужин».

Услышанное Стратегу не понравилось. Он досадливо, даже болезненно, поморщился, не пытаясь, впрочем, скрыть разочарование.

— Разумеется, Ваше Величество, — смиренно ответил отчим. — Я лишь надеялся придать беседе менее официальный характер.

— Совершенно зря, — скривив губы в исключительно вежливой улыбке, сказал Брэм и перевел разговор на другую тему.

Стратег, проглотивший горькую пилюлю, говорил об организации приема в честь моего счастливого возвращения, передал Брэму список приглашенных. Король бегло его просмотрел, дописал несколько имен. Дать пояснения регенту он не посчитал необходимым. Дор-Марвэн, заметно волнуясь, спросил короля, как прошел визит к муожскому послу.

— Ничего неожиданного, — коротко ответил брат.

— Посол наверняка рад возвращению Ее Высочества, — осторожно прощупывая почву, уточнил отчим.

— Разумеется, — невозмутимо отрезая отбивную, согласился Брэм.

— Вы отлично знаете, что меня, как и любого в Шаролезе, интересуют брачный и государственный договор с Муожем, — отчим говорил спокойно, но я чувствовала, что он с трудом сдерживает раздражение. — Смотрю, изъясняться намеками бессмысленно, поэтому спрошу прямо. Состоится ли свадьба и когда?

Брэм долго молчал, прежде чем ответить. С явным удовольствием испытывал терпение Стратега, медленно пережевывая каждый кусок.

— Ее Высочество, — нехотя начал Брэм, — не высказалась категорически против этого союза. Поэтому я пригласил князя Волара в Ольфенбах, чтобы Ее Высочество могла познакомиться с женихом. Посол напишет князю, думаю, вести из Муожа мы получим скоро. Тогда и согласуем дату визита.

— Благодарю за столь подробный ответ, — регент склонил голову в учтивом полупоклоне.

— Вы помните, что наши отношения с Муожем Вас больше не касаются, господин регент? — изогнув губы в вежливой улыбке, спросил Брэм.

— Конечно, но надеялся, Ваше Величество сможет со временем простить мне резкость, допущенную в том злополучном разговоре, — еще раз склонив голову, покаялся Стратег. — Мне до сих пор неловко, что сильное душевное волнение, вызванное исчезновением Ее Высочества и крайней озабоченностью судьбой Вашей сестры, в тот день так сильно повлияло на меня.

— Я понимаю, чем могло быть вызвано столь неподобающее поведение, но решение отстранить Вас от переговоров с Муожем принял не только я, но и весь Совет, — на губы брата скользнула легкая полуулыбка, которую можно было бы принять за сочувственную. Если бы не издевка во взгляде.

С одной стороны мне было приятно упрямство брата, легкость, с которой он указывал Стратегу его место, радовало недоверие, которое испытвал король к регенту. С другой стороны непримиримость брата раздражала Дор-Марвэна уже давно. А теперь, когда устранение основной причины конфликта, то есть прояснение моей судьбы, ничего не изменило, я видела оскал за улыбкой отчима. Конечно, меня это пугало.

Медальон принуждал вмешаться, сгладить ситуацию. Желание отчима вернуть утраченную семью было таким сильным, что отзывалось во мне болью и щемящей горечью. А еще оно поразило меня. Не столько неожиданным акцентом на безразличии Стратега к политике, сколько его абсолютной уверенностью в том, что Дор-Марвэн имел право на нас с Брэмом, на «свою» идеальную семью.

Амулет и отчим приказывали мне вмешаться, укорять Брэма, винить его в расколе. Но я молчала бы, если б не страх за брата.

— Брэм, прошу, не стоит. Не нужно все усложнять, — попросила я, повернувшись к брату и ценой до крови прикушенной щеки останавливая продиктованную амулетом оду во славу Стратега.

Ожидала, что Брэм выкажет раздражение, проявит присущую ему несдержанность и ответит резко, с вызовом. Но брат изменился. За несколько месяцев превратился из задиристого подростка в короля. Да, пока неопытного, пока не умеющего просчитывать ситуацию на несколько шагов вперед, но Ромэр был прав. С таким королем, вне всяких сомнений, будет интересно вести дела.

Брэм, сосредоточенно и пренебрежительно рассматривающий отчима, повернулся ко мне, ответил на просьбу мягким взглядом и едва заметным кивком:

— Ты же знаешь, я не люблю конфликты. Предпочитаю мирное решение проблем.

Отчим выдохнул, на его лице расцвела радостная улыбка… Улыбка человека счастливого лишь от того, что ему подарили надежду. Вряд ли мне удастся передать словами, как я в этот момент ненавидела Дор-Марвэна.

Брат тоже заметил выражение лица отчима. Приподняв брови, став в этот момент исключительно похожим на отца, бросил на меня удивленный взгляд, чуть повел левым плечом. Я потупилась и не ответила, в который раз борясь с медальоном, снова принуждающим защищать Дор-Марвэна.

Несколько минут мы провели в тишине. Воздух подрагивал от напряжения, я чувствовала растущее беспокойство отчима, видела, как Брэм несколько раз с силой стиснул зубы, — верный признак раздражения. В какой-то момент амулет решил заставить меня следовать своим приказам. Ощущение было такое, словно мельничный жернов, висящий на шее, раскалился добела, прожигал насквозь. Голова раскалывалась, уши заложило, а сопротивляться воле медальона стало невозможно. Проклиная отчима, Нурканни и магию в целом, повторяла навязанные фразы.

— Брэм, я понимаю, что тебе говорили много неприятных, а порой и страшных вещей об отце, но прошу, пожалуйста, доверься сердцу. У нас замечательная семья, прекрасные отношения…

Брат перебил меня. Вежливо, но твердо:

— Я обязательно подумаю над твоими словами. А пока, — он глянул на Стратега, — Вы, господин регент, разве до сих пор не выяснили, кто стоит за похищением Ее Высочества?

— Боюсь, ответ Вам не понравится, Ваше Величество, — сказал отчим, а в его голосе я с удивлением услышала сомнение и нерешительность. Создавалось впечатление, что Дор-Марвэн до сих пор не был уверен в том, кого ему следует обвинить. — Вы приблизили этих людей. Но маркиз Леску и граф Керн не оправдали Вашего доверия.

— Благодарю за сведения, господин регент, — в голосе Брэма отчетливо слышался едва сдерживаемый смех.

Стратег с удивлением глядел на пасынка. Я, вынужденно повторяя недоумение Дор-Марвэн, смотрела на задорно улыбающегося Брэма и отлично понимала, в чем причина веселья. Отчим назвал имена своих главных оппонентов. Совершенно предсказуемо, ожидаемо, а так же в равной степени несвойственно отчиму и глупо. Дор-Марвэн всегда предпочитал многоходовые комбинации, рассматривал разнообразные возможности, взвешивал слова, предугадывал последствия. Прямо обвиняя Леску и Керна, отчим изменял себе. И подобно нерадивому ученику, застигнутому на экзамене врасплох простым вопросом, старался в спешке сочинять достоверный ответ. Я еще утром почувствовала, что Стратег не может решить, кого сделать «главным врагом королевства», но времени на раздумья давалось более чем достаточно. А проявившееся во всей красе бесхитростное отсутствие маломальской интриги настораживало. Брэм был совершенно прав, когда сказал, что Стратег больше не справляется.

— Ну что же, — брат все еще улыбался, вставая из-за стола. — На этом мы закончим ужин.

И Дор-Марвэн меня снова поразил, спросив:

— А как же десерт? — при этом в голосе отчима слышалась растерянность и невысказанная просьба остаться.

В этот момент мне стало за регента стыдно.

— Я уже получил свою порцию положительных эмоций, — чуть свысока ответил король. — Доброй ночи и до встречи на заседании Совета.

Брэм подал мне руку. Подойдя к двери, мельком глянула на отчима. Вид у него был жалкий, словно происходящее не укладывалось в голове регента. Поникшие плечи, вяло лежащие на столе руки, удивленное лицо. Он был потерянным и несчастным, а сохранявшаяся через медальон связь между нами подсказала, что отчим считал себя преданным. И он злился на Нурканни, на Совет, на меня, но больше всего, разумеется, на Брэма. Поэтому я не удивилась, когда в закрывшуюся за нами дверь что-то ударилось и со звоном разлетелось на осколки. Брэм, несомненно, услышавший грохот, даже не остановился.

Уже у самых дверей в мои покои встретили виконта эр Сорэна. Молодой приятный шатен склонился передо мной в приветственном поклоне, придерживая меч, висящий на поясе. Носить оружие во дворце было запрещено, но поведению виконта быстро нашлось объяснение. Как я поняла из последующих разговоров с Брэмом, эр Сорэн возглавил королевскую охрану и, кажется, стал начальником тайной службы, существующей параллельно с «Ястребами». Необходимость создания альтернативы подчиняющимся отчиму ищейкам была очевидна. Замерев в поклоне, эр Сорэн поздравил меня с благополучным возвращением.

— Спасибо, — улыбнулась я, глядя в проницательные карие глаза молодого человека. — Пользуясь случаем, хочу выразить свою признательность за все, что Вы сделали и делаете для Его Величества.

— Я всего лишь выполняю свой долг, — учтиво, но твердо ответил виконт. — Эр Сорэны всегда были преданы Короне.

— И мы с братом благодарны Вам и Вашей семье за верность, — я постаралась одновременно показать расположение, но и, помня слова регента и фрейлин о влюбленности, не давать ложных надежд. Эр Сорэн вновь поклонился и обратился к брату.

— Ваше Величество, мы нигде не можем найти колдуна.

Брэм нахмурился и, жестом остановив виконта, повернулся ко мне:

— Ты не будешь возражать, если мы зайдем.

— Разумеется, нет, — я улыбнулась и, пройдя в галантно распахнутые эр Сорэном двери, отослала служанку, ожидавшую меня в первой комнате.

Когда Винни вышла, виконт продолжил:

— Скорей всего, он действительно уехал. Побывал во дворце прошлой ночью, собрал некоторые вещи и скрылся.

— Куда он отправился? Зачем? С каким поручением отослал его регент? — нетерпеливый Брэм требовал ответов. — Это удалось выяснить?

— К сожалению, нет, — признался виконт.

— Он уехал домой, — вмешалась я, а моя осведомленность вызвала немалое недоумение собеседников. — Слышала их разговор с Его Сиятельством.

— Ваше Высочество, Вы уверены, что Нурканни уехал в Кориней? — уточнил эр Сорэн.

— Совершенно, — уверенно ответила я.

— И оставил друга в… сложной ситуации? — голос виконта прозвучал недоверчиво. — Господину регенту впору посочувствовать. Не повезло ему с друзьями.

— Скажите лучше, в чем ему вообще везет последнее время? — хмыкнул Брэм, подходя к окну и усаживаясь на широкий подоконник.

В отличие от меня виконт не счел вопрос риторическим и ответил:

— У каждого случаются трудные периоды в жизни. Но господин регент старательно создает себе проблемы сам. Вы знаете, что за пару часов до ужина он в присутствии дам накричал на госпожу эр Гарди? За то, что ей не удалось остаться здесь и расположить к себе Ее Высочество.

— Спасибо за сведения, — усмехнулся король. — Это я выпроводил дам, когда их небольшое войско пришло осаждать башню. Не думал, что Стратег так расстроится из-за того, что не смог приставить к сестре своих соглядатаев.

— Он очень огорчился, — улыбнулся виконт. — Значительно сильней, чем я ожидал, когда мне передали Ваш разговор с фрейлинами. Но господин регент не первый раз столь болезненно реагирует на неудачи.

— Размолвка с эр Гарди вышла серьезная? — полюбопытствовал Брэм.

— Да. Очень, — кивнул эр Сорэн. — Они, конечно, многим обязаны Стратегу, но не думаю, что и дальше будут его поддерживать. В конце концов, это не первый случай за последние месяцы, когда регент с ними ссорится. Думаю, после громкого скандала на людях терпение эр Гарди иссякнет.

— Скорей всего, — согласился Брэм. — Если он продолжит ссориться со своими сторонниками, то через месяц-другой останется без поддержки.

Медальон вынудил вмешаться, поддержать Дор-Марвэна. А у меня не достало сил сдержать навязанные слова.

— Уверена, это не случится. Люди понимают, отчим — прекрасный правитель. Мне очень больно и обидно из-за того, что между вами возникло непонимание. И горько осознавать, что я сама стала причиной разлада.

Брат посмотрел на меня с недоумением, но я с ужасом увидела в его взгляде раздражение. К счастью, первым на мои слова ответил виконт и оправдал мои попытки защитить отчима.

— Ваше Высочество, не вините себя. Ваше исчезновение стало лишь толчком, началом изменений. Но они были неизбежны.

Медальон постарался на славу. Тон и слова, продиктованные им, вызвали у эр Сорэна желание меня утешить. Взгляд карих глаз был мягким, сочувственным. И я безмерно благодарна виконту за вмешательство. Думаю, если бы не оно, мы бы с братом поссорились. Под влиянием наставника Брэм смягчился, подавил раздражение. Тогда я снова почувствовала, как изменился и вырос за такое короткое время брат. Нетерпеливость, порой даже ребячество исчезли, уступив место самообладанию и сдержанности, достойным короля. И глядя на виконта, подмечая, какие жесты и выражения Брэм перенял от своего наставника, мне было приятно осознавать, что главным советником брата стал терпеливый и спокойный Колин эр Сорэн.

Поняв, что разговор будет долгим, я предложила гостю присесть, сама заняла кресло у окна рядом с устроившимся на подоконнике братом. Виконт, расположившись в кресле напротив, начал вводить меня в курс дела. Он показал долго нарастающее недовольство знати отчимом. Несколькими емкими фразами обрисовал истинную политическую ситуацию последних лет. Сказал, что с того момента, когда власть сосредоточилась в руках Дор-Марвэна, возник негласный союз его оппонентов. В основном состоящий из людей, недовольных Стратегом еще со времен войн с Ардангом. Эти люди и во времена тех компаний противопоставляли себя регенту и оспаривали его решения. А после смерти мамы ситуация лишь усугубилась.

Поддержка народа и солдат, которой так гордился отчим, тоже оказалась мифом. Да, на грань бедствования Стратег Шаролез не поставил, но введенные дополнительные поборы «на войну», то есть на удерживание Арданга под контролем, конечно же, не вызвали народной радости. Не были поводами для восторгов и наборы новых воинов в регулярную армию. Хоть многие оставались в Арданге воевать с повстанцами, но и дезертиров было достаточно. Больше, чем отчиму хотелось бы. Он пытался сократить число самовольно возвращающихся домой солдат, введя смертную казнь за это преступление. Но Брэм не подписал приказ. Тогда Стратег во время одного из визитов в захваченный Тарлан отдал указания воинам на границе с Ардангом убивать тех солдат, которые будут путешествовать без надлежащих сопроводительных документов. Некоторые слушались, некоторые нет, но количество стычек на границе возросло, а дезертиров меньше не стало.

С экономической точки зрения неспокойная провинция на деле приносила больше убытков, чем прибылей. Выгоду получали только новые владельцы княжеств, притока денег в казну Шаролеза не было. Будь арданги покорны, присоединение новой провинции можно было бы считать успехом. Но на деле завоевание Арданга оказалось неудачей, провалом, разоряющим Шаролез. И недовольство Стратегом, более всех старавшимся удержать свободолюбивую страну в подчинении, было понятно.

Считалось, что Дор-Марвэн выиграл войну. Но на самом деле, победив тогда, он проиграл. Проиграл все, что только мог. Уважение, преданность своих соратников, столь важную для него народную любовь. И семью. Думаю, последнюю потерю он не мог осознать и принять, не мог с ней смириться. Возможно, если бы считала Дор-Марвэна человеком, мне было бы его жаль. Но отчим стал для меня лишь монстром, чудовищем, способным на зверства даже не ради выгоды, а ради своей так называемой любви.

Я ненавидела Дор-Марвэна всем сердцем и совершенно искренне желала ему смерти. Но, к сожалению, не могла этого показать. И была вынуждена предпринять еще одну робкую попытку помочь отчиму, когда виконт закончил рассказ.

— Это все настолько отличается от образа, существующего в моем сердце, что даже не верится.

— Понимаю Ваши чувства, Ваше Высочество, — учтиво ответил эр Сорэн. — Но, к сожалению, идеальный образ замечательного политика, славного военного и прекрасного семьянина не соответствует действительности.

— Он существует только в воображении самого Стратега, — вставил Брэм и перевел разговор на другую тему. — Нэйла, я знаю, ты устала, и время уже позднее. Так что мы оставим тебя, отдыхай. Заседание Совета назначено на завтра, на десять утра. А праздник в честь твоего возвращения начнется в пять.

С этими словами брат соскользнул с подоконника и, сделав знак виконту, направился к двери. Уходя, эр Сорэн пожелал мне доброй ночи и сообщил о дополнительной охране.

— Ваше Высочество, на первом этаже башни отныне будет стража, за окнами так же будут следить, — указав на новый шнурок колокольчика, добавил: — А с его помощью Вы сможете позвать на помощь из любой комнаты Ваших покоев.

Я поблагодарила виконта, обняла на прощание брата и ушла в спальню. Служанка, предположившая, что мои привычки не изменились, принесла чай и вышла. Когда дверь за нею закрылась, я заперлась в спальне. Приготовившись ко сну, задернула шторы, отгородившись от всего мира, вынула из тайника подарок Ромэра и, надев кольцо, забилась под одеяло.

32

Большую часть заседания Совета помню смутно из-за застилавшей все на свете ужасной головной боли. Отчим требовал повиновения, медальону удалось полностью подчинить меня себе. Я не смогла вставить в рассказ об ужасном похищении и последующем содержании в отдаленном замке в заточении ни одного своего слова. Только отвечая на вопросы о похитителях, умудрилась вместо продиктованных амулетом имен сказать «Не знаю».

За неповиновение медальон наказал меня жестоко и незамедлительно. Сердце билось с перебоями, между лопаток словно всадили кинжал, а на голове будто утягивали раскаленный металлический обруч. Я едва дышала, сквозь туман видела спокойные лица брата, маркиза Леску, господина Марда (приглашенного ради разбирательства начальника «Ястребов») и многих других. Они не замечали моего состояния, — об этом заботился медальон. Их волновали только дырки в легенде, которые я, пересказывая придуманную отчимом историю, не могла и не хотела заполнять. По мере сил выставляла пробелы напоказ, и придворные с радостью цеплялись за них, задавая наводящие вопросы, вынуждая Стратега вмешиваться и помогать мне отвечать. Надеялась, от внимания собравшихся не ускользнут мои повторения реплик отчима слово в слово. Я пыталась, старалась изо всех сил подчеркнуть, что действую не самостоятельно, а подчиняюсь Стратегу. Судя по настороженным взглядам Брэма и многих придворных, мне это удалось.

К концу собрания, когда мои уловки создали настолько явную картину моей зависимости от отчима и его слов, что игнорировать ее было невозможно, эр Гарди осмелился задать прямой вопрос и об этом. Дор-Марвэн, до того вполне мирно участвовавший в беседе, вдруг вышел из себя, принялся орать, обвинять во всех бедах Леску, Керна и других. Неожиданная вспышка отчима вызвала ледяное молчание обвиняемых и короля, перешептывания других членов Совета. А когда Стратег поутих, эр Гарди повторил вопрос:

— Ваше Высочество, почему Вы только повторяете слова господина регента?

Я страстно желала ответить, хотела рассказать о медальоне. На короткий миг мне даже удалось коснуться пальцами витой цепочки амулета. Но острая, пронзившая все мое существо боль, не позволила, и я, чувствуя, как уходит из-под ног земля, потеряла сознание.

Пришла в себя в башне, в спальне. У моей кровати сидел Брэм и невидящим взглядом смотрел в окно. Услышав, что я очнулась, повернулся. Брат казался мрачным и очень серьезным.

— Знаешь, твоя кормилица считает, ты ведешь себя так, потому что Стратег тебе угрожает, — задумчиво сказал брат. — Поразмыслив над ее словами, я пришел к выводу, что это почти правда. Если бы он угрожал тебе лично, ты бы мне об этом сказала. Значит, он шантажирует тебя мной.

— Это не так, — возразила я.

— Ну да, — хмуро кивнул Брэм. — Так бы ты и призналась…

— Брэм, он, правда, ничего подобного не говорил. Ты неверно понял, — распоряжаясь мой, оправдывал Стратега амулет. А я почувствовала панические настроения далекого отчима.

— Нэйла, я не вижу другого объяснения твоему поведению. Я не хочу, чтобы ты ради меня была вынуждена поступаться своими принципами. Не желаю позволять Стратегу оказывать на тебя давление, — брат говорил жестко, твердо. Каждое предложение звучало утверждением, в котором невозможно было сомневаться. — Мне самому не нравится эта идея, но я считаю, так будет лучше. Ты уедешь. В алонский замок. Завтра же.

— Я никуда не поеду! — отрезала я, резко садясь на кровати. Из-за сильного головокружения тут же вцепилась в постель, чтобы не упасть. К счастью, минутная слабость осталась незамеченной братом.

— Это единственный вариант, при котором я не буду постоянно заботиться о твоей безопасности! — воскликнул Брэм, взмахнув рукой.

— Заблуждаешься, в этом случае ты только об этом и будешь думать. Так же, как и я буду думать лишь о твоей.

— Я не могу тобой рисковать, — упрямо твердил брат.

— А я не могу оставить тебя. Если ты меня вышлешь, я вернусь. Обещаю.

Брэм вскочил и начал метаться по комнате. Остановившись напротив меня, он, видимо, подобрав новые аргументы, выпалил:

— Как же ты не понимаешь? Если Стратег использует тебя, принуждает защищать его интересы, манипулирует тобой, то ты своим присутствием в Ольфенбахе мне не помогаешь!

— Помогаю, Брэм, помогаю, — я подошла к брату, положила руку ему на плечо. — Ты знаешь, что я рядом, в безопасности. Разве не из-за этого ты так старался вернуть меня?

Он не ответил, только кивнул. А я продолжила, изо всех сил борясь с медальоном:

— Ты думаешь, что Стратег хочет через меня влиять на политику? Боишься, что он использует меня в своих интересах? Предотвратить это просто. Не позволяй мне вмешиваться. Я и так не делала этого раньше, не буду делать и впредь. У тебя достаточно советников, — превозмогая усиливающуюся головную боль, добавила: — И не обсуждай со мной отчима.

Брэм грустно усмехнулся:

— Это простой рецепт. Надеюсь, его будет достаточно. Жаль, что ты не говоришь о своих отношениях с регентом. Понимаю, что он тебе запретил, что давит на тебя… Ты держись и помни, мне он навредить не может.

— Я очень хочу в это верить, — ласково улыбнулась я.

Мы помолчали, осмысливая новый поворот. Первым тишину нарушил Брэм:

— Ты придешь на праздник? — брат был хмурым и задумчивым.

— Конечно, — я постаралась ответить легко, даже весело, чтобы хоть как-то сгладить неприятное ощущение после разговора.

— Хорошо, — кивнул брат. — Тогда до встречи через два часа.

За этот более или менее откровенный разговор с Брэмом я заплатила сполна. Амулет разошелся не на шутку, до меня доходили волны ярости отчима. Но, с трудом делая каждый следующий вдох, я терпела и готовилась к празднику. Сидела перед зеркалом, закрыв глаза, пока служанка укладывала мои волосы в сложную прическу, украшенную жемчужными шпильками.

— Ваше Высочество, — сквозь гулкие удары сердца и шум в ушах послышался дрожащий голос девушки, — у Вас кровь.

С усилием отрыв глаза, увидела свое отражение. Наверное, следовало испугаться своей бледности. Но ни она, ни яркая полоска текущей из носа крови в тот момент даже не удивили. Взяв с туалетного столика салфетку, стерла кровь, чуть прижала ткань к носу, стараясь остановить кровотечение.

— Ничего. Сейчас пройдет, — мой голос прозвучал холодно и безразлично. Но Винни все же осмелилась предложить:

— Ваше Высочество, может, позвать лекаря?

— Нет, — спокойно ответила я. — Продолжай, пожалуйста.

Она покорно кивнула и вновь занялась моей прической.

Праздник, похожий на все прошлые, остался в памяти нескончаемыми разговорами, множеством поздравлений, огромным числом знакомых лиц. Я поддалась медальону, полностью подчинилась ему, посчитав этот вечер не таким важным, как заседание Совета. Удивительно много общалась, танцевала, невольно сравнивая каждого нового кавалера с Ромэром. Но, разумеется, ни с одним из партнеров я не испытала того удовольствия от танца, которое мне подарил Ромэр на деревенской свадьбе. Рядом с ним я не чувствовала себя призом предприимчивому вельможе, получившему возможность улучшить свои дела, завладев моим вниманием на несколько минут. В объятиях Ромэра я ощущала себя женщиной, если не любимой, то хотя бы оберегаемой. И, вежливо улыбаясь каждому новому кавалеру, не могла не представлять на его месте высокого русоволосого мужчину с ласковым взглядом серо-голубых глаз. Вряд ли удастся когда-нибудь выразить словами ту тоску и горечь, что вызывали во мне воспоминания о любимом и бесконечно далеком человеке, короле Арданга.

Мое обманчиво приподнятое настроение нашло отклик у отчима, традиционно пригласившего меня на танец. От прикосновений Стратега пробирало холодом, а за улыбкой виделся хищный оскал. Но голос регента был спокойным, речи благожелательными, а выражение глаз теплым.

— Очень приятно, что ты так радуешься празднику, — сказал Дор-Марвэн, будто совершенно забыв о том, что мое поведение продиктовано амулетом. А следующая фраза регента поразила и возмутила, потому что такой уровень цинизма я даже и представить себе не могла. — Тебе на Совете плохо стало. Может, следует показаться лекарю?

— Отец, благодарю за заботу, но ничего страшного не произошло. Это от волнения, — придав моему лицу смущенное выражение, ответил медальон. Я искала в глазах Дор-Марвэна хотя бы намек на издевку, ведь кроме него никто не знал причины моего недомогания. Но регент, казалось, совершенно искренне не понимал, что стало причиной обморока.

— К этому стоит все же отнестись серьезно, — пожурил за беспечность отчим, а его глаза отразили заботу и обеспокоенность. — Прежде за тобой такого не замечали. Тебе нужно себя беречь.

— Спасибо, я постараюсь, — голос прозвучал ласково, словно лицемерная опека меня действительно тронула. Губы изогнулись в лучезарной улыбке, подчиняясь амулету. А мне казалось, что под влиянием медальона и в обществе Стратега я каждый час познаю новые грани и оттенки ненависти.

Дор-Марвэн просиял и отвел меня к столам с закусками, благо танец закончился. Отчим оставил меня в обществе пожилых фрейлин и госпожи эр Гарди, с которой разговаривал так, будто вчерашней ссоры не было, словно не замечал окаменевшего лица женщины, неприязненно поджатых губ и неодобрительных взглядов. Непринужденно раскланявшись с дамами, регент ушел.

— Его Сиятельство несколько странно ведет себя последнее время, — искоса поглядывая на меня, заметила госпожа эр Гарди.

— Он так же мил и предупредителен, как и всегда, — ответил распоряжавшийся мной амулет.

— Ваше Высочество, — нахмурившаяся фрейлина, казалось, едва сдерживала раздражение, — Вы знаете, что вчера господин регент велел дамам следить за Вами и докладывать ему о каждом Вашем шаге?

— Я думаю, его слова были неправильно поняты. Его Сиятельство очень беспокоится обо мне.

Не знаю, что сыграло главную роль. Моя совершенная невозмутимость или напускное недоумение нападками фрейлины. Но собеседница изменилась, словно ее окатили ледяной водой.

— Разумеется, Вы правы, — пробормотала женщина осипшим голосом. — Мне и в голову не пришло, что мы могли неверно истолковать слова господина регента.

— Рада, что этому недоразумению нашлось хорошее объяснение, — улыбнувшись на прощание несостоявшейся осведомительнице, пожелала ей хорошего вечера и ушла к Брэму.

Брат разговаривал с добродушным на вид толстяком, оказавшимся муожским послом. В отличие от своих предшественников, граф Кивро не пытался покорить лестью. Что в моих глазах уже было плюсом вельможе. Он оказался приятным собеседником, не обделенным чувством юмора. И я сожалела о прерванном разговоре, когда очередной кавалер пришел напомнить об обещанном ему танце.

Своего партнера я не слушала, хотя, разумеется, изображала заинтересованность. Думала о Воларе, которого отчим желал видеть моим мужем. Граф Кивро сказал, что отправил князю почтового голубя с приглашением. Значит, можно было рассчитывать на появление Волара в Ольфенбахе через десять дней, самое большее, через две недели. Как вести себя с женихом, я даже смутно не представляла. Мысль о близости с ним пугала, а предательница-память возвращала меня в июньское утро, в Солом, в объятия Ромэра… Как ни странно, теперь это воспоминание не смущало…

Праздник, к сожалению, закончился поздно. Но внешне усталость для меня словно не существовала. Пустоголовая кукла, в которую превратил меня медальон, исполняла волю отчима. А по его представлениям красавица-принцесса должна была танцевать и веселиться, словно в последний раз в жизни. Так же регент считал, что идеальная дочь, возвращенная в замок стараниями любящего отчима, обязана везде и всюду с нежностью и благодарностью отзываться о своем освободителе. После заседания Совета и разговора с Брэмом сил сопротивляться амулету у меня не было. И потому мое поведение полностью соответствовало представлениям Стратега.

Медальон настолько хорошо справлялся со своей задачей, что даже Брэм, пригласивший меня на один из последних танцев, задумчиво заметил:

— Ты кажешься очень счастливой… Я даже вспомнить не могу, когда последний раз видел тебя такой.

— Но я действительно счастлива, — чуть недоуменно улыбнувшись, сказала я.

— Нет, — тряхнул головой Брэм. — Нет… Для искреннего счастья ты слишком счастлива, — не дав мне возможности возразить, брат поспешно поменял тему: — Но не будем больше об этом. Ты заметила, что господин Ирсье с тебя целый вечер глаз не сводит и все время делает пометки? Думаю, скоро появится твой портрет. И это к лучшему, последний старый. Сколько ему? Лет пять? Ты, конечно, все еще узнаваема, но на ту девчонку больше не похожа.

— Я не люблю позировать, — правдиво ответила я.

— Ирсье знает. Наверное, поэтому старается сделать как можно больше эскизов сегодня. Когда я проходил мимо него, заметил с десяток листов с зарисовками, — кивком указав в сторону придворного художника, сидевшего у одного из столов, заметил Брэм. — Судя по всему, Ирсье нравится рисовать движение. Почти на всех картинках ты изображена в танце.

— Это несколько не соответствует моим представлениям о портрете, — я заинтересовалась таким подходом художника. Даже подумала, что картина наверняка нашла бы подражателей.

— Я не имею ничего против новшеств, — небрежно пожал плечом брат. — Главное, чтобы твоим партнером на картине не оказался Стратег. Но об этом я с Ирсье поговорю.

Я, прикусив язык, сдержала продиктованные медальоном слова в защиту отчима. После просьбы не обсуждать регента, Брэм не удивился моей молчаливости.

Брат не ошибся, предсказывая появление портрета. Когда праздник завершился, а гости начали понемногу расходиться, ко мне подошел придворный художник.

— Ваше Высочество, — робко начал он, — прошу Вас, не откажите в просьбе. Я очень хочу нарисовать Ваш портрет. До Вашего отъезда в Муож.

Худой невысокий человек средних лет, кажущийся болезненно бледным из-за контраста белой кожи с волосами цвета меди, смотрел на меня умоляюще. Я собиралась ответить отказом, как и всегда в ответ на подобные просьбы. Но, предвидя мои слова, Ирсье выпалил:

— Уверяю, это не займет много времени. Прошу, мне это очень важно!

Да, с таким напором он еще ни разу не просил меня позировать. Я с удивлением смотрела на художника, ждущего моих слов, как судьбоносного вердикта. Тонкие губы Ирсье дрожали, а во взгляде зеленых глаз читалась мольба. Я не успела ничего ответить, вмешался отчим, в этот момент появившийся рядом.

— Ее Высочество будет рада уделить Вам время, — судя по голосу, Дор-Марвэн, стоящий за моей спиной, покровительственно улыбался Ирсье.

На моих губах незамедлительно расцвела благосклонная улыбка:

— Конечно же, я приду завтра к полудню к Вам в мастерскую, — ответила я, глядя в глаза художнику, боявшемуся отвести взгляд даже во время поклона. Мне казалось, что Ирсье пытается запомнить как можно больше моих черт, словно боится, ему придется писать портрет по памяти.

— Благодарю, благодарю, Ваше Высочество. Клянусь, это не займет много времени, — пролепетал Ирсье, отступая на шаг.

— Не стоит благодарностей, — вновь вмешался отчим. — Мы все с нетерпением будем ждать нового портрета Ее Высочества.

С этими словами Дор-Марвэн подал мне руку и сопроводил в башню, рассказывая по дороге, как ему понравился праздник. Особенно удачное оформление зала и подбор музыки.

То, что отчим вообще позволил себе разговаривать со мной, полностью игнорировал существование медальона, я воспринимала исключительно, как верх цинизма и наглости. Он же знал, что не только лишает меня воли и возможности проявлять чувства, но и мучает каждую минуту. Стратег знал, что медленно убивает меня, расплачиваясь моими здоровьем и жизнью за иллюзию, в которой нуждался только он. Однако, желая спокойной ночи, регент невольно поразил меня. Когда он склонился поцеловать мне руку на прощание, я ощутила эмоции Стратега сквозь завесу своей ненависти к нему. Приподнятое настроение, умиротворение, легкая досада, связанная с Брэмом, любовь ко мне…

Любовь ко мне… Она ошеломила, выбила из-под ног почву, лишила дара речи. Вспомнились слова Нурканни о том, что отчим будто живет в своем собственном мире. В мире Дор-Марвэна я была идеальной любящей дочерью, а периат безволия просто не существовал.

Сердце в ужасе заледенело, пропуская удары. Я до дрожи боялась Великого Завоевателя Дор-Марвэна Несокрушимого в его еще неочевидном другим безумии. И понимала, что ничего не могу предпринять.

Служанка закрыла за отчимом дверь, помогла избавиться от бального платья, не отвлекая меня разговорами. Накинув легкий халат поверх шелковой нижней рубашки, я села к туалетному столику, сняла украшения. Проворные пальцы Винни доставали из моих волос заколки, разбирали прическу. Я наблюдала за отражением девушки, стараясь не смотреть на внешне совершенно спокойное свое. К моему удивлению, Винни решилась заговорить. В зеркало я видела, как она отчаянно покраснела, не смея поднять глаза.

— Ваше Высочество, позвольте спросить, как Вы себя чувствуете? Не слишком ли утомил Вас праздник?

— Все замечательно, спасибо, — голос прозвучал ровно. Ни намека на душевные терзания.

— Господин регент пригласил для Вас лекаря на завтрашний вечер, — пробормотала девушка, косясь на круглый столик у входа в спальню. — Его посыльный принес записку. Господин Нвар обязательно придет.

Холодная улыбка и нетерпящий возражений тон, горделиво поднятая голова, все мое существо олицетворяет уверенность в правильности действий. Только когда слова были сказаны, а я посмотрела в глаза своему очень похожему на королеву Мильду отражению, вспомнила, как в начале болезни именно так мама отвечала на попытки Стратега пригласить к ней врачевателя:

— Я прекрасно себя чувствую. Я здорова и совершенно счастлива. Никакой лекарь мне не нужен. Завтра же с утра отменю визит.

Утро огорчило ожидаемыми новостями. Князь Волар не боялся показать свою заинтересованность в союзе со мной и Шаролезом, а потому не медлил с ответом.

— Почтовые голуби летают быстро, — с располагающей улыбкой заметил посол Муожа, напросившийся на короткую срочную аудиенцию практически во время завтрака. А поскольку Брэм завтракал вместе со мной в башне, о письме жениха я узнала одновременно с братом.

Князь Волар выражал надежду на скорое свидание, если Его Величество Брэм будет согласен с указанными в письме сроками визита. Но хотя бы для встречи князь предлагал приемлемое с точки зрения дипломатии время. Через четырнадцать дней. Двух недель должно было хватить не только на дорогу от Муожа в Ольфенбах, но и на все непредвиденные осложнения в пути, включая оползни, нападение разбойников, град и снег в начале августа.

У Брэма, понимавшего и истинную причину поспешного ответа Волара, и подоплеку попыток соблюсти требования этикета сватовства, письмо князя вызвало улыбку. Граф Кивро, не знавший брата так хорошо, как я, несомненно, расценил ее как добрый знак. Если бы отчим не отнял у меня возможность самой принимать решения, если бы амулет не украл у меня шанс влиять на Брэма, шанс отказаться от навязанной отчимом свадьбы, я бы радовалась. Улыбка юного короля, увидевшего такую глупую оплошность недалекого политика, говорила, что брат уже предубежден против Волара.

Еще одной монетой в копилку странностей князя стало вложенное в послание для брата письмо для меня. Всего несколько строк, написанных размашистым, но разборчивым почерком, создающим впечатление неряшливости. Сочетание обращения «несравненная» и надежды на скорое знакомство позабавило. А вот подпись «истинно преданный Вам» закономерно вызвала даже не удивление. Оторопь, сменившуюся раздражением. Заканчивая письмо так, словно мы уже являлись супругами, князь вынуждал меня либо устроить скандал, либо поддерживать беседу на том же уровне. Оба варианта были неприемлемы.

Не знаю, чего хотел добиться этим посланием князь. Если вначале я еще могла предположить, что Волар старался быть милым и расположить к себе, то подписью испортил это впечатление. Более того, теперь он меня бесил.

Но я не могла показать неудовольствия, раздражения. Не могла отказаться от союза с бастардом. Воля Стратега была сильна, ему был нужен этот брак. Я понимала, что преодолеть магию амулета не получится, что за попытки неповиновения отчиму медальон меня накажет. И знала, что буду бороться до последнего вздоха. Не ради победы, нет. С другой целью. Я собиралась сопротивляться амулету, чтобы сократить время подчинения Дор-Марвэну, время его торжества. Даже ценой собственной жизни.

Посол, в отличие от своего предшественника, не стал расхваливать жениха, намекать на традицию муожских князей делать невесте богатые подарки. Он вообще скоро ушел. Только подождал, пока просохнут чернила на ответном письме Брэма.

— Что написал князь? — полюбопытствовал брат, когда за послом закрылась дверь.

Я протянула Брэму листок. Бегло пробежав его глазами, брат нахмурился:

— А этот молодой человек, оказывается, наглец. Или же непроходимый тупица. Не могу решить, что лучше.

— Я просто не стану ему отвечать.

Желания заострять внимание на личных качествах жениха у меня не было. Вообще хотелось как можно быстрей завершить разговор на эту неприятную тему. Но, поскольку сама не могла попросить об этом брата, приготовилась выслушивать его недовольные высказывания. Но ожидаемой бури не было, потому что Брэм изменился. Стал значительно сдержанней, дипломатичней. Он просто сделал свои выводы, прекрасно понимая, что и мне они очевидны. Вернув письмо князя, брат поменял тему и до конца завтрака ни разу не упомянул ни Муож, ни Волара.

Когда Брэм ушел по делам, часы показывали десять. Опасаясь, что отчим попробует навязать мне свое общество на то время, которое оставалось до встречи с Ирсье, я улизнула в парк. Прогулка с самого начала не заладилась. Встретила пару фрейлин из той толпы, которую пытался прикрепить ко мне Стратег. Дамы явно не случайно стояли рядом с тем выходом в парк, которым я обычно пользовалась. Они ждали меня и, завидев, не упустили шанс выполнить поручение регента.

Беседовать с двумя недалекими женщинами, пытающимися придумать разумные объяснения странностям отчима, было трудно. Дамы не разбирались в политике и законах совершенно, не имели представления об экономике и военном деле, но, отказываясь понимать глупость своей затеи, одну за другой выдвигали нелогичные теории. Их попытка выгородить регента была в чем-то оправдана, но выглядела жалко, даже абсурдно.

Удивительно, но в поведении и речах этих дам нашла утешительные для себя мысли. Кресло отчима качалось куда сильней, чем я думала раньше, если уж Стратег был вынужден привлекать для упрочения своего положения даже таких людей.

От дам удалось избавиться не сразу. Помогла случайность, — одна из собеседниц, неловко наступив на камушек, сломала каблук. Государственные проблемы были мгновенно вытеснены из голов женщин насущной трагедией. Оставив дам на первой попавшейся скамейке, я, сославшись на дела, ушла.

Зайдя в ту часть парка, которую мне было видно из башни, увидела, как сменяются на посту стражники. Напоминание о постоянном наблюдении даже не огорчило, — я восприняла его исключительно как неизбежное зло. Из состояния душевного равновесия выбила другая сцена, свидетелем которой я стала. Винни, моя служанка, темноволосая девушка в скромном бежевом платье, разговаривала с высоким светловолосым парнем, судя по профилю, ардангом. На мгновение представив, что так со стороны выглядели мы с Ромэром, я поспешно отвернулась. Воспоминание было настолько болезненным, что хотелось рыдать в голос. Но на моем лице не промелькнул и намек на истинные чувства, а губы не покинула облюбовавшая их спокойная полуулыбка.

Во флигель-мастерскую Ирсье я пришла раньше назначенного времени. Худощавый светловолосый мальчик открыл дверь и, совершенно растерявшись, с трудом превозмогая нервное заикание, пригласил меня в дом. Судя по всему, мальчик не знал о моем визите заранее. Предполагаю даже, Ирсье намеренно ему не сказал, чтобы не спугнуть удачу.

Из небольшой прихожей меня пригласили зайти в светлую гостиную. Ожидать от смущенного ребенка приглашения присесть я не стала, он не был в состоянии думать об этикете. Поэтому просто выбрала одно из кресел и согласилась выпить чаю. Сквозь распахнутую дверь на кухню мне был виден подросток, достающий дрожащими руками из серванта чашки, блюдца, поднос и прочие атрибуты чаепития. Наблюдая за суетливыми движениями мальчика, вдруг поняла, что он — почти ровесник Брэма. Но насколько брат был собран, сдержан, уверен в себе, настолько этот мальчик был ребенком. Разговаривая с Брэмом раньше, до побега, когда видела нетерпеливость, порывистость брата, часто говорила себе: «Ему всего лишь четырнадцать». Теперь в этих словах не было необходимости, — брат действовал и говорил так, будто вырос за три месяца на пять лет. Он был взрослым, несмотря на свой возраст. Удивительно, но Брэм в равной степени напоминал мне и отца, и Ромэра.

Вернувшийся парень осторожно поставил на стол нагруженный поднос, робко улыбнулся и снова сбежал на кухню. За чайником. Почему-то мальчик казался смутно знакомым, но вспомнить, где и при каких обстоятельствах видела сына Ирсье, не могла. Разглядывая чистенькую гостиную, ждала художника. По словам немного осмелевшего парня, он должен был появиться с минуты на минуту.

Так и произошло. Скрипнула входная дверь, в коридор вошел Ирсье, завидев меня, тут же бросился в гостиную. Поклонившись, несколько раз поблагодарил за визит и пообещал, что надолго меня не задержит. Я, повинуясь воле отчима, выразила готовность прийти и завтра, если возникнет необходимость. Казалось, после этих слов художник прослезится от счастья, но он с честью выдержал испытание. По лицу Ирсье видела, как он перебирает несколько вариантов будущего портрета, и не удивилась последовавшей просьбе. Художник пожелал нарисовать две картины со мной. А медальон, распоряжавшийся мной и моим временем, ответил:

— Я буду рада позировать.

В мастерской Ирсье я не была очень давно, но пролетевшее время на этом помещении не отразилось. Три комнаты на первом этаже, объединенные в одну, огромные окна, несколько десятков канделябров с оплывшими свечами. У стен пустые холсты, натянутые на рамы, готовые картины, мольберты. Воздух пах красками, отдавал сыростью недавно подготовленных к работе холстов, тонким ароматом дорогого табака. Ирсье курил редко, только рисуя картины, доставлявшие ему удовольствие. Поэтому я удивилась, почувствовав этот запах. Но еще больше поразила меня уже начатая картина, которую художник поспешно загородил собой, приглашая пройти дальше и сесть в кресло, стоящее рядом с круглым столиком на резных ножках. Я решила не настаивать на том, чтобы Ирсье показал мне уже начатое полотно. Отчасти потому, что хотела сократить время своего пребывания в мастерской, но отчасти потому, что на холсте была изображена танцующая пара. Дор-Марвэн и я.

«Недолго» по меркам художника — это три часа. Ничего другого я и не ожидала, но о времени, проведенном в мастерской, не жалела. Ирсье был немногословен, часто пыхал трубкой и улыбался. Единственная тема, которую он затронул кроме портрета, мне импонировала. Выяснилось, что Жак, тринадцатилетний мальчик, живущий в доме художника, не сын ему. А ученик. Причем попал он сюда из приюта, который после моего исчезновения опекала баронесса Лирон, руководившая другими дамами. Ирсье нахваливал талантливого парня, а я радовалась тому, что хоть что-то полезное сделала в жизни.

— Благодарю, Ваше Высочество, за то, что согласились позировать. Мне не выпадала подобная честь уже четыре с половиной года, — посетовал на прощание Ирсье.

Мне вдруг в голову пришел один вопрос, который немедленно художнику и задала:

— Вы не знаете, какой портрет послали князю в Муож?

Всерьез думать, что женихи все это время любовались изображением четырнадцатилетней девочки, не получалось.

— Конечно, знаю, Ваше Высочество, — в голосе Ирсье проявилась обида. — Тот, который я нарисовал. И это одна из немногих картин, за которые мне стыдно.

— Вы меня уже заинтриговали, — я не скрывала удивления. — Мне бы хотелось взглянуть, если у Вас сохранилась копия.

— У меня сохранился оригинал, — несколько угрюмо ответил художник. — Но ни его, ни копию ничто не спасет.

С этими словами он подошел к стоящим у стены готовым картинам и, выбрав нужную, установил ее на мольберт. Я с любопытством разглядывала полотно и не могла понять причины недовольства Ирсье. Мне картина нравилась, казалась очень жизненной, настоящей. Художник застал меня в парке, в беседке, увитой диким виноградом. Краски его ярких осенних листьев были намеренно приглушены, чтобы не отвлекать внимание от моего изображения. Красиво уложенные темные волосы, спокойное лицо, не обремененное неестественной, но такой желательной для портретов улыбкой. Художник верно передал изгиб бровей, форму губ, не забыл и маленький шрам над левой бровью. Умело, мастерски показанная игра света и теней подчеркивала черты лица, изящные украшения и богатое шитье на платье. Девушка на картине казалась живой, дышащей.

— Я искренне не понимаю, почему Вы недовольны этим шедевром, — глядя на понурого художника, спросила я.

— Вы очень добры, Выше Высочество, но не стоит меня утешать, — вздохнул Ирсье. — Я прекрасно знаю, что думают об этом портрете окружающие. «Ирсье не смог передать выражение глаз. Поэтому изобразил Ее Высочество читающей».

В голосе художника слышались горечь и обида. Не думала, что мое нежелание терять время на позирование может столь сильно ранить человека.

— Мне очень нравится эта картина, — заверила я. — Если Вам не говорили, то знайте, обоим муожским князьям портрет понравился. Я бы хотела видеть его у себя в покоях. В качестве платы за картину, согласна позировать не только завтра, но и еще пару дней.

Художник просиял и, поспешно поклонившись, принялся благодарить меня.

После уединенного обеда в башне я надолго осталась одна. Пару часов убила в попытках написать Брэму письмо, таким способом рассказать ему правду. Стоит ли говорить, что старания были тщетными? Карандаши выскальзывали из пальцев, перо роняло огромные пятна, руки дрожали, превращая каллиграфический почерк в ужасные нечитаемые каракули. К тому же за попытки написать письмо брату периат безволия наказал меня сильнейшей головной болью. Опять шла носом кровь, но, к счастью, этому не было свидетелей.

Ужин с Брэмом не принес утешения. Брат немного говорил о политике, рассказывал об эр Сорэне, парой слов обмолвился о Леску. Я надеялась, что в разговоре промелькнут хоть какие-нибудь новости Арданга. Ведь Ромэр собирался вскоре после моего отъезда переходить к действиям. С той поры прошло уже почти две недели, а сведений все не было. Не было даже слухов, а это настораживало. Потому что барды и сказители Арданга очень давно разнесли по стране истории о возвращении короля. И я не могла понять, по какой причине ни одна из песен, ни один из сказов до сих пор не достигли ушей короля и его приближенных. Казалось, стоит Брэму узнать об ангеле-шаролезке, вспомнить мою просьбу называть Арданг Ардангом и забыть неправильное название, брат понял бы, где я была на самом деле, что сбежала сама. Казалось, стоит Брэму сделать эти несложные выводы, он начнет искать причины моей лжи, дословного повторения историй отчима, навязчивых попыток выгораживать Стратега. Казалось, тогда он обязательно заметит у меня тот же медальон, что убил маму. Казалось, тогда я буду спасена.

Шальные неоправданные надежды тревожили сердце. Мечты о несбыточном отдавали мстительной радостью амулета, уверенного в своей силе и безнаказанности. Магия периата вынуждала меня защищать его, оберегать от посторонних взглядов. Я не могла на людях его даже коснуться, не то что заговорить о нем. Я боролась с медальоном, силясь сделать его видимым для других. Каждая встреча с братом, который непременно помог бы, если бы знал, какая помощь нужна, рождала надежду на спасение, а затем периат медленно, смакуя мои мучения, убивал ее.

Не думала, что когда-нибудь скажу это. Но я радовалась, когда Брэм уходил, оставлял меня в одиночестве. Избавлял умирающую надежду от агонии.

Все вечера я заканчивала одинаково. Заперев двери в свои комнаты и в спальню, доставала из тайника кольцо Ромэра, свое единственное утешение. Думала о любимом, молилась за него. А когда перед внутренним взором возникал точный до черточки образ Ромэра, головная боль, ставшая моей постоянной спутницей, отступала, и казалось, что периат становился легче.

Ирсье, несмотря на мою готовность приходить позировать хоть всю неделю, не желал злоупотреблять моим терпением. К счастью, ведь каждый раз глядя на ученика художника, я жалела о том времени, которое тратила на портреты. Они оставили бы после меня только воспоминания о внешности, а я могла еще многим успеть помочь.

— Ваше Высочество, я не хочу отвлекать Вас от государственных дел, — сказал Ирсье на четвертый день. — Я очень благодарен Вам за уделенное время. Большую часть работы я уже сделал, остальное смогу закончить сам.

— Рада это слышать, — я вежливо улыбнулась. — Уверена, у Вас получатся замечательные картины, которые, как и другие Ваши творения, станут украшением нашей галереи.

Художник смутился и трогательно покраснел, бормоча благодарности за комплимент:

— Мне хотелось бы показать Вам, Ваше Высочество, что получается. Если Вы не возражаете…

— Мне очень любопытно посмотреть, — поощрив обрадованного Ирсье улыбкой, я наблюдала за тем, как он поворачивает мольберты, с которыми работал, к окну. Видимо, чтобы свет падал равномерней.

— Ваше Высочество, — окликнул меня мальчик, переминавшийся с ноги на ногу в дверях мастерской. — Ваше Высочество, — повторил он, стесняясь своей храбрости и сиплого от волнения голоса.

— Да, Жак?

Казалось, то, что я знала его имя, только больше смутило парня. Но он, встретившись со мной на мгновение взглядом, поборол робость и подошел. Замерев в поклоне, протянул большую кожаную папку.

— Другие и я… мы хотели сделать Вам, Ваше Высочество, подарок… Это, конечно, может показаться глупым, — он снова начал заикаться от волнения. — Глупости, конечно, но… Мы подумали, Вашему Высочеству,… может быть, будет приятно.

На этом слова у мальчика закончились, а я видела, как полыхали алым его уши от смущения. Приняв папку, поблагодарила:

— Спасибо большое, я тронута. Мне очень приятно. Это неожиданно, я, признаться, не рассчитывала на подарки.

Он поднял голову, бросил на меня короткий взгляд, словно хотел убедиться в искренности слов. Вновь потупился и пробормотал:

— Кому же дарить, если не Вам?

Я не удержалась и погладила Жака по голове:

— Спасибо.

Чтобы не смущать парня еще больше, я, заметив довольный взгляд Ирсье, вернулась в кресло у круглого столика и занялась папкой. Темная гладкая кожа, прошитая светлыми нитками. Не знаю, какое жалование получал Жак от Ирсье, но эта вещь была довольно дорогой. Поэтому я не скупилась на похвалы, пару раз погладила теплую кожу, прежде чем развязала тесемки.

Внутри были детские рисунки. Множество акварелей, изображавших меня. Где-то я была одна, где-то вместе с детьми из приюта, какие-то художники даже решились нарисовать мою свадьбу. На многих картинках были еще и пожелания, не только подписи в правом нижнем углу. И, читая слова, тщательно составленные из корявых и разных по высоте букв, поняла, что плачу. Но мне удалось довольно быстро взять себя в руки, продолжить нахваливать художников и просить Жака передать благодарности. Он исподлобья меня рассматривал, а я видела, что он опять покраснел. Заметила, что, чем ближе я была к концу папки, тем больше парень волновался.

Причина такого поведения стала понятна, когда в моих руках оказался последний рисунок.

— Это ты нарисовал? — спросила я, не увидев в углу подписи.

Жак кивнул и признался:

— Я постеснялся подписывать… Подумал, вдруг Вашему Высочеству не понравится…

— Мне очень нравится, — заверила я. — Прекрасный рисунок. Господин Ирсье не зря взял тебя в ученики. У тебя есть талант.

Мальчик покраснел еще гуще, хотя, казалось, дальше было некуда. Заинтересованный Ирсье подошел ближе, видно, ему Жак рисунок не показывал.

В отличие от других, этот рисунок был выполнен углем и показывал меня такой, какой я видела себя в зеркале. Мое лицо было прорисовано с любовью к деталям, но картина все равно казалась легкой. Возможно, из-за того, что Жаку удалось передать выражение моих глаз. Решительность, некоторая строгость, сочувствие, но в глубине все же угадывалась улыбка. Теплая и светлая.

Было невыразимо приятно знать, что окружающие видели меня такой. И, сдерживая неуместные слезы, надеялась, что Ирсье так же удалось поймать это выражение и задержать его на полотнах.

— Это чудесно, Жак. Я тебе очень благодарна за портрет, — стараясь улыбнуться, поблагодарила я.

— Я рад, что Вам понравилось, Ваше Высочество, — собрав все свое самообладание, сказал Жак. — Это единственный способ Вас хоть как-то отблагодарить.

Я не нашлась с ответом. Но он и не требовался.

На мольбертах Ирсье стояли четыре картины. Две из них были еще незакончены. Не хватало фона, деталей одежды, но общая идея была ясна. Первая картина ожидаемо оказалась портретом, для которого я позировала. Вторая, несмотря на просьбу Брэма, изображала Дор-Марвэна и меня в танце. Заметив мое легкое неодобрение, Ирсье тут же сказал, что это полотно исключительно для него, он никому не станет его показывать. И объяснил причину, по которой на мольбертах стояли два парных портрета, изображавших маму и отчима.

— Понимаете, после смерти Ее Величества уговорить господина регента позировать невозможно. Поэтому пришлось обратиться к прошлым портретам, чтобы правильно изобразить его лицо, — пожав плечом, сказал Ирсье.

Что ж, каждое из этих полотен было прекрасно по-своему. Но больше всего меня поразили взгляды, которым художник уделял так много внимания. На двух ранних портретах отчим выглядел счастливым, уверенным в себе. Он знал, что все делает правильно, и даже тень сомнения не омрачала его мысли. На новой картине самоуверенность Стратега выглядела наигранной, неестественной. И это ощущение почти неуловимо подчеркивала поза.

А вот наши с мамой взгляды были… одинаковыми. Живые, цепкие, внимательные. Но лишенные самого главного. Надежды.

Рядом с этими картинами мне стало жутко, пробрало холодом. С трудом отвела взгляд от маминого лица, от родных карих глаз, от витой золотой цепочки, украшавшей шею королевы. Посмотрела на свое изображение. Ирсье удался портрет. Мастер сумел передать и спокойствие, и величественность, и намек на улыбку в уголках рта. Почему-то была уверена, что, даже нарисовав такую же цепочку амулета, Ирсье не придал этому совпадению никакого значения. А глянув на портрет, нарисованный Жаком, вдруг поняла, что надежды у меня действительно нет. Никто не замечал изменений, произошедших с мамой. Никто не обратит внимания на разницу и теперь.

В тот момент я поняла, что надежда на то, что кто-нибудь что-либо почувствует, беспочвенна.

Тогда мне больше всего хотелось даже не кричать о медальоне, а уничтожить изображения отчима. Словно таким образом возможно было убить Стратега. Но я хвалила картины, делала заслуженные комплименты таланту художника и заверяла в готовности позировать снова.

Вернувшись в башню, послала приглашения баронессе Лирон и другим дамам, которые занимались делами приюта. Судя по всему, дамы прекрасно справлялись, и я ни в коем случае не собиралась вмешиваться. Лишь хотела поблагодарить за то, что не бросили детей. Вышла в город, купила женщинам подарки, пытаясь не называть их даже про себя прощальными. Гулять по Ольфенбаху не стала, хоть вначале и собиралась. Трудно получать удовольствие от прогулки, если трое охранников привлекают такое внимание, что вокруг мгновенно собирается толпа.

В тот вечер отчим снова меня удивил. Осознав, что семейные ужины прекрасно существуют без него, он просто пришел ко мне в башню раньше Брэма. И я не могла не впустить.

— Я думал, ты будешь больше стараться, — с разочарованием начал Стратег.

— Больше стараться?

— Конечно. Ты не помогаешь мне налаживать отношения с Брэмом, — с ненавистью выдохнул отчим. — Это ли не обязанность любящей дочери и сестры, хранить мир в семье?

Я промолчала, а Дор-Марвэн, меряя шагами комнату, распекал меня за то, что недостаточно интересовалась им, его жизнью, его проблемами. Главной проблемой, по-прежнему, был Брэм, не желавший мириться.

— Я не имею ни малейшего представления о том, когда приедет муожский князь! — демонстративно загибая пальцы, перечислял отчим. — Какие будут сопровождающие. Готов ли пакет документов! Когда будет свадьба! Со мной не делятся никакими сведениями, касающимися Муожа!

— Простите, отец, но со мной тоже не все обсуждают, — почти не солгала я. Удивляюсь, как вообще удалось сохранить остатки разума. Отчим пыхал злобой, амулет, чувствующий раздражение своего хозяина, горел на груди. Сильно, нестерпимо сильно. Казалось, вот-вот прожжет насквозь.

— Потому что ты ничего не решаешь. А союз с Муожем — это полностью моя заслуга! — ярился Стратег.

— Разумеется, — вцепляясь в спинку стула, пробормотала я. — Уверена, в этом никто не сомневается.

— Именно поэтому, — продолжал отчим, а потом, глянув на меня, с искренней тревогой бросился помогать, усаживать в кресло, суетиться. — Нэйла, тебе плохо? Может, позовем лекаря?

Искреннее непонимание причины моего недомогания поражало. Забота бесила, а страх за меня в глазах этого чудовища вызывал такую страшную волну ненависти, что, казалось, эта сила должна была испепелить отчима на месте. Но, разумеется, этого не произошло. Дор-Марвэн, смочив холодной водой платок, бережно промокал мне лоб, шептал что-то утешительное, ободряющее. Говорил, что в башне жарко, душно. Что я стала болезненной после возвращения. Что он лично уничтожит тех людей, которые похитили меня. Ведь неизвестно, в каких условиях они держали пленницу. В своем безумии отчим полностью вычеркнул из собственного сознания тот факт, что мое состояние вызвал он сам.

Этот эпизод еще раз показал, что для Стратега амулет, периат безволия, не существовал. Для Стратега существовала не правда, а лишь его святая вера в мою дочернюю любовь, в нашу идеальную семью. И отказываться от своей безумной иллюзии он не хотел.

Если отчим рассчитывал, что просто перенесет семейный ужин из малой столовой в мою башню, то он обманулся. Будь Стратег в здравом уме, он бы сообразил, что приходить нужно после появления Брэма. А так брату сообщили о придумке Дор-Марвэна. Поэтому вместо себя юный король прислал слугу с короткой запиской. Стратега это взбесило, но, к сожалению, кроме меня свидетелей этому не было.

Я чинно сидела у стола, сложив руки на коленях и наблюдая за Дор-Марвэном. К счастью, медальон не принуждал меня говорить. Отчим метался по комнате, упрекал Брэма в неблагодарности, сетовал на козни Леску и Керна, вставляя «А ведь это они, они похитители! Почему Брэм этого не видит?». На пике истерики Дор-Марвэн расколотил хрустальный графин, швырнув его на пол. Вода из разбитого сосуда расплескалась по полу, по всей комнате разлетелись хрустальные брызги. Небольшой осколок даже поранил Стратегу лицо, и отчим, сквернословя, ушел в мою спальню, вытирать кровь, сочащуюся из пореза. Это происшествие немного охладило пыл регента, но не настолько, чтобы я могла рискнуть и позвать служанку. Мысленно похвалила ее за выдержку. Грохот мог заставить девушку ослушаться и все же явиться без прямого приказа. В данной ситуации это было бы для нее губительно.

Мне пришлось два с половиной часа выдерживать общество разъяренного Дор-Марвэна. И пусть всплеск его гнева постепенно сходил на нет, чувство омерзения, ненависть, которые я испытывала к отчиму, лишь росли. Наблюдала за тем, как он ужинал, слушала, как поносил советников Брэма, как жаловался на период взросления, меняющий ценности. При этом отчим умудрялся не обращаться ко мне, словно забыл, с кем разговаривал. Я замечала блуждающий взгляд Дор-Марвэна, будто каждую новую мысль он высказывал другому собеседнику. Находиться рядом с безумцем было страшно, я боялась шелохнуться, поменять позу. Окаменела на эти часы, даже не переставила ноги, когда вода из разбитого графина добралась до меня и промочила туфли.

За все время застолья отчим только один раз посмотрел на меня и обратился ко мне по имени. Ради того, чтобы похвалить виконта эр Сорэна и с мечтательной улыбкой сказать:

— Знаешь, в нем я узнаю себя в молодости. Я так же безответно любил твою мать, а о моих чувствах никто не догадывался. Я не решался с ней заговорить ни до, ни после замужества с Орисном. Поэтому я хочу, чтобы он сопровождал тебя в поездке в Муож. Ему будет тяжело с тобой расстаться. Из-за разлуки с любимой мужчина готов на безумства.

Мой ответ отчиму не требовался. А я, слушая продолжение сетований, подумала, что Стратег ошибся в виконте. Перенес свои чувства на других людей, на другую ситуацию, не имеющую ничего общего с действительностью. Эр Сорэн не любил меня. Его значительно больше интересовала политика, безопасность брата и смещение регента. Влюбленный человек если бы не отправился сам искать пропавшую даму сердца, то хоть бы проявлял больше знаков внимания и беспокойства о ней после спасения. И дело было вовсе не в мнимой робости. Как ни странно, но осознание нелюбви виконта меня обрадовало. Пожалуй, единственная светлая мысль за вечер.

Когда отчим, наконец, ушел, он был в хорошем настроении, улыбался. Словно семейный ужин состоялся, и все прошло в точности, как Дор-Марвэн планировал. А я могла только мечтать о возможности забиться под одеяло и надеялась, что мысли о Ромэре хоть немного ослабят жутчайшую головную боль.

Тихая Винни лишь бросала на меня испуганные взгляды, а заговаривать не решалась. Заметив, что я ничего не ела, но не получив каких-либо указаний на этот счет, она «забыла» на столе блюдо с мясными, рыбными и овощными тарталетками и еще одно блюдо с виноградом. Увидев оставленную еду позже вечером, я пообещала себе обязательно купить девушке подарок. Такая внимательность в сочетании с молчаливостью заслуживала вознаграждения.

Прежде чем служанка занялась столом и разбитым графином, она переплела мне волосы на ночь, подготовила ванну. Я выкупалась, прислушиваясь к позвякиванию сметаемого хрусталя. Надев ночную рубашку и легкий халат, устроилась на постели с книжкой. На ардангском. В тот момент мне казалось, что с помощью родного языка любимого человека приближусь к нему. Конечно, глупо и наивно, но возможности достать свое единственное утешение, кольцо Тарлан, у меня пока не было, — Винни все еще возилась с осколками, я не могла запереть двери в свои покои.

Девушка быстро управилась и скоро пожелала мне спокойной ночи. Я заперла за ней дверь, но не успела даже дойти до спальни, когда услышала требовательный стук и голос брата:

— Нэйла, открой!

Короля сопровождал виконт, но эр Сорэн, вежливо поклонившись, остался у дверей снаружи. Брэм казался сердитым, даже мрачным. Пройдя в кабинет, где меньше часа назад регент ужинал в моем присутствии, брат бросил хмурый взгляд на влажное пятно на полу и заговорил.

— Я знаю, что ты будешь его защищать. Но мне сказали, он орал на тебя и даже разбил что-то. Стражники внизу слышали грохот. Что Стратег хотел?

Собрав остатки сил, ответила правду.

— Чтобы я заставила тебя с ним помириться.

Брэм усмехнулся и отрицательно качнул головой.

— Я знаю, что ты даже на словах не станешь это делать, — выборов каждое слово у периата, я заставила себя улыбнуться и села в кресло. Ноги подгибались, а падать в обморок при Брэме второй раз за три дня не хотела.

— Ты очень бледная, — нахмурился брат.

— Я просто устала, — сказал за меня амулет, придавая лицу спокойное, даже чуть беззаботное выражение. — Высплюсь, и все будет в порядке.

Брат кивнул, несколько раз прошел по комнате от двери до двери и сел в кресло напротив.

— После сегодняшней истории я очень хочу запретить Стратегу приближаться к тебе, — задумчиво начал Брэм и продолжил, прежде чем я успела возразить. — Но не стану этого делать. Не потому что не хочу защитить тебя, а потому что подобным указом сделаю только хуже. Он… он не в себе. Это не тот человек, которого я знал.

Заметив мою продиктованную амулетом попытку вмешаться. Брат досадливо отмахнулся:

— Помню, ты просила не обсуждать с тобой регента. Но я только быстро скажу и все. Тебе даже не придется отвечать.

Я кивнула.

— О примирении со Стратегом не может быть и речи, — жестко и очень зло говорил Брэм. — Я никогда не прощу его. Более того, считаю врагом. Причин много, но их можно обобщить так: он предал нас. Тебя, пропустив покушение, пытаясь выдать замуж за Бойна, организовав похищение, а теперь еще и угрожая, запугивая. Он предал меня, сделав плохим правителем для моего народа и чудовищем для ли… для ардангов.

— Не может быть, что чудовищем, — встрял в беседу медальон.

Брэм тяжело вздохнул.

— Может. К моему ужасу… Мне сегодня передали очень любопытные документы. Ты знала, наверное, что Лианда… Арданг всегда недоплачивает налоги? А знаешь, почему?

— Нет, — медальон заставлял меня изображать искренне недоумение, хотя о причинах я уже догадывалась.

— Потому что там они выше, чем в остальном Шаролезе, в четыре раза! — выпалил брат, не скрывая ярости и ненависти. Вскочил, принялся метаться по комнате. — Он провел эти указы не через меня, не через Совет! Это были его личные приказы, которые он давал своим ставленникам! А деньги шли не в нашу казну, а в карманы исполнителей! Но каждый раз, когда сборщики требуют в Лианде деньги, они их требуют именем короля! — остановившись напротив, прижав правую руку к груди, Брэм уже кричал: — Моим именем! А я даже не знал, что там творится! Я верил Стратегу, правильности его решений, и не перепроверял его!

Амулет, раскалившийся на груди, требовал слов в защиту отчима. Но я молчала, закусив губу. Голова раскалывалась, перед глазами плыла белесая пелена, но я цеплялась за реальность. Не могла позволить себе обморок.

Брэм снова возобновил хождения по комнате, так давая выход своему гневу. Немного успокоившись, брат сел на подлокотник кресла.

— Стратег рассорился с большинством своих сторонников, — голос брата звучал устало. В нем слышались обида и жестокое разочарование. — Поэтому ежегодный отчет, подведение итогов перед осенью, перед началом нового сбора податей, передали не регенту, а мне. Сегодня… Я только сегодня узнал, что происходит в Лианде.

— В Арданге, — прошептала я.

Во взгляде Брэма мелькнула настороженность, но брат послушно повторил:

— В Арданге… Знаешь, половины проблем с Ардангом просто не существовало бы, если бы не Стратег, — он снова вздохнул. — Ты извини, пожалуйста, что я все это на тебя вывалил. Но я не мог не поделиться новостями. К сожалению, приятных новостей пока нет.

— Появятся, — выдавив улыбку, заверила я.

— Хотелось бы надеяться.

Брэм встал и подошел ко мне, поцеловать в щеку на прощание. Подав мне руку, помогая встать, брат вдруг спросил:

— Откуда у тебя мамин медальон?

Видимо, заметил украшение сквозь кружево рубашки.

— Она подарила мне его перед смертью, — ни на мгновение не задумавшись, ответил периат за меня.

— Почему же ты раньше не носила?

— Не могла даже в руки его брать без слез, — нашелся амулет.

— Мне бы тоже было тяжело его носить, — вздохнул Брэм и, пожелав спокойной ночи, ушел, сопровождаемый виконтом.

Я помню, как закрывала за братом дверь, как держала в руках ключ, как безумно болела голова, как горела каждая косточка в теле.

Когда пришла в себя, за окном было еще темно. В ногах сидела заплаканная кормилица. Встретившись со мной взглядом, она беззвучно расплакалась, прижимая к глазам давно уже влажный платок. В свете стоящей на туалетном столике лампы я увидела Брэма. Он, забравшись с ногами в просторное кресло у окна, уснул, а кто-то заботливо укрыл его пледом. Рядом со мной сидел незнакомый пожилой мужчина и что-то делал с моей рукой. Повернув голову, пытаясь удержать на месте плывущий перед глазами мир, увидела небольшой разрез в сгибе локтя и струящуюся в плоскую посудину кровь. По лицу лекаря скользнула улыбка облегчения, вновь сменившаяся серьезностью:

— Как Вы себя чувствуете, Ваше Высочество?

— Очень уставшей, — подобрал за меня слова амулет.

— Болит что-нибудь?

— Нет.

— Я дам Вам микстуру, чтобы Вы могли поспать. И предупрежу Его Величество, что Вы, скорей всего, проспите весь день, — голос лекаря был одновременно и мягким, и настойчивым.

— У меня дела, есть назначенные встречи.

— Если Вы соблаговолите назвать имена тех людей, я лично отменю Ваши встречи. Важнее Вашего здоровья, Ваше Высочество, нет ничего, — лекарь не собирался выслушивать отговорки.

Я назвала имена дам, пожилой мужчина, лицо которого из-за слабости воспринимала только размытым пятном, записал на листке имена и отложил письменные принадлежности.

— Доктор, что с ней? — спросил разбуженный нашими голосами Брэм.

— Насколько я могу сейчас судить, — оборачиваясь к королю, ответил мужчина, — Ее Высочество здорова. Я не нашел признаков каких-либо болезней. Ни сегодняшних, ни минувших. Мне хочется думать, что состояние Ее Высочества вызвано волнением и переутомлением. Столько всего произошло в короткие сроки.

— Допустим, причина в усталости. Каковы будут Ваши советы? — хмуро поинтересовался Брэм.

— Ее Высочеству нужны отдых, спокойствие, сон. Я уже говорил Ее Высочеству, что дам снотворную микстуру. К сожалению, в состоянии такого нервного напряжения тело не может само о себе позаботиться, сотворить здоровый сон. К счастью, есть лекарства, — голос лекаря звучал уверенно. И уже этим помогал, создавал чувство защищенности. — Не думаю, что на всех балах и приемах без исключения необходимо присутствие Ее Высочества. Хотя я не сведущ в делах двора. Если существует такая возможность, дайте Ее Высочеству неделю времени, чтобы вновь собраться с силами.

— Вы думаете, этого будет достаточно? — в голосе брата слышалась надежда.

— Думаю, да, — поклонился королю лекарь. — И осмелюсь сказать, что Ее Высочество отлично справляется со сложившейся ситуацией. Если бы одной из моих дочерей довелось пережить освобождение из плена, дорогу в столицу, допрос на Совете, а после оказаться втравленной в мою ссору с сыном, то любая из них устраивала бы истерики трижды на дню. Можете в этом не сомневаться.

Встретившись со мной взглядом, Брэм едва заметно улыбнулся. В тот момент он показался мне очень взрослым и неимоверно похожим на отца. А мягкий свет лампы, золотящий волосы брата, сделал его похожим и на Ромэра.

— Моя сестра отважная, мужественная девушка. Мы обязательно со всем справимся.

Брэм не сказал больше ни слова, глядя, как лекарь перевязывает мне руку. Кормилица, тихо всхлипывая, вышла из спальни. Когда за ней последовал и доктор, брат подошел ко мне. В голосе Брэма ясно слышались сожаление и раскаяние:

— Ты прости меня. Я не думал, что ты так болезненно воспримешь новости. Это я виноват, что тебе стало плохо.

— Нет, Брэм, нет. Не вини себя, ты ни в чем передо мной не виноват, — с жаром начала я. — Я неважно себя чувствовала и до того.

— А потом появился я со своими проблемами, — брат совсем сник. — Повел себя как эгоист. Ты же просила не обсуждать…

Я перебила Брэма, потянула за руку, вынуждая сесть рядом с собой.

— Перестань сейчас же.

Я постаралась говорить строго, из последних сил цепляясь взглядом за лицо брата, — единственное, что не расплывалось перед глазами.

— Запомни, ты все делал правильно. Мне важно было узнать эти новости. Мне важно было узнать твое к ним отношение. Мне словами не сказать, как важно твое доверие, то, что ты хотел поделиться со мной переживаниями и тревогами.

Брат виновато улыбнулся и перебил:

— Но из-за этого тебе стало хуже.

— А вот как раз это второстепенно, — заявила я. — Я тебя прошу. Если будут какие-нибудь новости о делах Шаролеза и Арданга, — в последний момент спохватившись, добавила: — и Муожа, о делах регента, прошу… Нет, умоляю. Рассказывай мне. В тот же день, когда сам узнаешь. Обещаешь?

Брэм смотрел на меня с сомнением:

— Я бы рад тебе все рассказывать, так мне легче будет. Но доктор сказал тебя не тревожить.

— Брэм, — я постаралась изобразить улыбку, — если я не смогу вовремя узнавать новости, а буду сидеть в тиши, одиночестве и неизвестности, волноваться начну только больше.

Брат улыбнулся:

— С этой точки зрения ты права. Обещаю. Я каждый вечер буду приходить к тебе и обо всем рассказывать.

— Спасибо, — я попыталась вложить в это слово всю свою благодарность. Но сказать Брэму, что кроме проблем Шаролеза я надеюсь услышать новости и об Арданге, конечно же, не могла. Брат потянулся ко мне, поцеловал в щеку на прощание, пожелал спокойной ночи.

— Отдыхай. Я прослежу, чтобы тебя не беспокоили. Встретимся вечером.

Брат вышел в кабинет, впустив ко мне лекаря. Доктор, поставив на прикроватную тумбочку принесенный бокал с водой, выбрал нужную склянку из сумки. Налив тягучей, пахнущей медом и травами микстуры в ложку, поднес ее мне, подал бокал. Помог приподняться на локте, чтобы выпить лекарство, и лечь обратно на подушки. Микстура оказалась приятной на вкус, а смесью ароматов напомнила медовые булочки Летты. Жаль, что я не могла плакать, о чем напомнил мне нагревающийся на груди медальон.

— Спите спокойно, Ваше Высочество, — пожелал лекарь. — Я зайду вечером.

Либо снотворное оказалось сильным, либо вместе с усталостью, которой, наконец, могла поддаться, так быстро подействовало, но я не слышала, как из моих комнат уходили люди. Последнее, что запомнила, — разговор Брэма и лекаря. Они говорили тихо, но прямо под дверью в спальню.

— Доктор, я обратил внимания на Ваши слова «хочется думать, что это усталость». Если это не усталость, то что? — голос брата прозвучал жестко и твердо.

— Я не хочу лукавить, Ваше Величество. Я надеюсь, что, вопреки картине и общему впечатлениею, это только усталость. Потому что ее можно излечить. Быстро и бесследно.

Брат помолчал, прежде чем ответить:

— Тогда я тоже буду надеяться, что это только усталость.

Почему-то считала, что сон, вызванный лекарством, будет без сновидений. И была рада ошибиться. Мне снился Арданг, зеленые холмы с рядами хмеля и винограда, водопад Рудун и луга. Снилась Ромашка, тащившая крытую телегу. Я сидела на облучке, а рядом был Ромэр. Он обнимал меня за плечи и, прижавшись щекой к моей голове, молчал, как и я. Слова только мешали бы. В тот момент мы не просто были вместе, мы существовали друг для друга. Тогда я была счастлива.

33

На третий день прописанного доктором покоя я отослала кормилицу в северное крыло. Боялась, что без ее надзора за Аримом будут хуже следить. Меня и без ее несколько чрезмерной опеки еще долго никто не тревожил. Даже отчим, которого кормилица в первые два дня твердо, даже грубо отослала. А я, прислушиваясь к ответу Дор-Марвэна, удивилась покладистости регента. Нет, он не чувствовал своей вины, об этом и речи быть не могло. Он же считал себя во всем правым, а меня — жертвой ужасного содержания у похитителей. Слышала, как он клялся кормилице, что обязательно накажет Леску и Керна. «Они наверняка держали ее в каком-нибудь сыром каменном подземелье. Разумеется, ее здоровье пошатнулось. Но я уверен, она поправится в скором времени», — повторял он кормилице снова и снова. Я почти не удивилась, когда ощутила главенствующую эмоцию Стратега — его заботу обо мне, даже боязнь потерять любимую дочь. Поэтому неожиданностью не стали красиво оформленные корзинки с фруктами, которые каждое утро присылал отчим, и книги на верейском и муожском, которые Дор-Марвэн тщетно надеялся вручить лично. Вначале на страже моего спокойствия стояла грозная кормилица, а потом удивительно жесткая и несгибаемая Винни, казавшаяся мне прежде легко поддающейся влиянию.

За шесть отведенных мне небом дней отдыха я действительно пришла в себя, смогла собраться с мыслями. Утешительными они не были. Положение мое, как и прежде, оставалось безвыходным.

Постоянная пытка медальоном вымотала меня, истощила силы, оставшиеся после непростой дороги в Ольфенбах. Я понимала, что в ближайшие дни трудностей лишь прибавится, станет сложней бороться с амулетом. Поэтому не теряла надежды, что небеса избавят меня от мучений и как можно скорей завершат этот фарс покорности. Было безумно жаль Брэма, но я знала, что его внутренний стержень поможет брату пережить мою смерть.

Брэм сдержал данное слово и каждый вечер приходил в башню. Мы ужинали, он рассказывал, как прошел его день. В беседах старался даже вскользь не упоминать отчима. Через медальон я чувствовала постоянное недовольство Стратега пасынком. Оно оставалось на одном уровне. Из этого делала вывод, что новых ссор между регентом и королем не возникало. Эти догадки подтверждала и баронесса Лирон, навещавшая меня каждый день около полудня. По ее словам Дор-Марвэн и Брэм старательно избегали друг друга. А отсутствие на прошедшей неделе приемов и балов лишь сыграло обоим на руку.

Брат с готовностью отвечал на все вопросы о делах Шаролеза, без удовольствия говорил о Муоже и замыкался, если я осмеливалась спросить об Арданге. Чаще всего в ответ слышала:

— Я разбираюсь с делами. Их много накопилось.

Я даже не обижалась на одинаковые ответы. Брат не мог знать, как я ждала любых новостей из Арданга, как надеялась услышать хоть малейший намек на сведения о Ромэре. И в который раз сожалела о том, что новости доходят с большим опозданием.

Но Брэм об Арданге не говорил, а утешение неожиданно нашло меня в лице Винни. На шестой день она напевала мелодию. Знакомую мелодию. Одну из наиболее успешных баллад о Короле и его Ангеле. И по взглядам, которые на меня изредка бросала служанка, я поняла, что текст девушке известен, а соответствующие выводы уже сделаны. Это радовало. Мне нравилось, что правда начинала постепенно просачиваться не только в Шаролез, в Ольфенбах, но и во дворец.

Утро седьмого дня принесло долгожданные новости из Арданга. Гонец прискакал с посланием из Корла, одного из портовых городов Арданга. Жизненный путь этой короткой записки был извилистым. Вообще поразительно, что письмо так быстро достигло Ольфенбаха. Хотя, признаться, даже тогда меня не удивило, что письмо было только одно.

Голубь из Корла принадлежал дочери казначея. Она состояла в переписке со своим женихом, торговцем из Малира, большого города на северо-западе Шаролеза, где реки Мир и Либ сливались в Мирлиб. Получив послание, купец бросился к владельцу земель, тот велел немедленно везти письмо в Ольфенбах. Вдоль реки, через Кручу, по Тракту. Но у торговца не было возможности менять коня так быстро, как это делали Ястребы. Поэтому путь в столицу отнял больше времени. К счастью для Ромэра, к счастью для Арданга.

Взволнованный слуга передал мне просьбу брата немедленно явиться в зал Совета. Там уже собралось множество знакомых людей. Сосредоточенный Брэм, стоявший у стола и прижимающий к столешнице пальцами правой руки темную папку. Внешне совершенно спокойный виконт-телохранитель, занявший место за спиной короля. Маркиз Леску, казавшийся испуганным, разговаривал в углу о чем-то с несколькими вельможами. Герцог Ронт о чем-то перешептывался с хмурым бароном Лирон. Стратег, чье растущее, близкое к паническому беспокойство я постоянно ощущала, опять повел себя странно. Подойдя к своему месту по левую руку от трона, постарался обратить на себя внимание задумавшегося Брэма и разговорить короля. Видимо, пытался вытянуть из брата хоть какие-нибудь сведения до начала заседания, чтобы иметь возможность изображать пусть незначительную, но осведомленность. Губы брата изогнулись в язвительной ухмылке. Король бросил на отчима пренебрежительный взгляд и ответил громко и четко, так, что слышали все собравшиеся:

— Прошу, господин регент, не разочаровывайте меня еще и своей нетерпеливостью. Честно говоря, ожидал от Вас более зрелого поведения.

Стратег отшатнулся от Брэма так, словно пасынок влепил ему пощечину.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — выдавил отчим.

А медальон обдал меня неимоверно мощной волной ярости Дор-Марвэна. Я прочувствовала весь его обжигающий гнев, всю едкую горечь и обиду на Брэма, потому что находилась так близко к источнику. После почти недели относительного покоя эта встряска была такой сильной, что я едва устояла на ногах. Но готова поклясться, на лице не дрогнул и мускул. С ужасом осознавая, что мне сейчас придется подойти к отчиму, мило ему улыбнуться и занять свое привычное место по левую руку от него, я не могла заставить себя сделать даже шаг и замерла в дверях.

Не думаю, что мое замешательство бросилось кому-нибудь в глаза, скорей всего, случившееся было частью договоренности между соратниками брата. Граф Керн, очень высокий крупный мужчина с довольно грубыми, но правильными чертами лица, завидев меня, отошел от своего собеседника.

— Ваше Высочество, — даже поклонившись в знак приветствия, граф оставался выше меня, — рад видеть Вас в добром здравии. Позвольте заметить, что выглядите Вы великолепно.

— Благодарю, Ваше Сиятельство, Вы очень милы, — ответила я, не совсем понимая причину, по которой чуждый светским политесам военный решил обратиться ко мне, да еще с комплиментами.

— Я слышал о Вашем недомогании, а также о роли господина регента в этом неприятном эпизоде. Поэтому от всего сердца предлагаю, Ваше Высочество, на время сегодняшнего собрания поменяться местами.

Граф был прямолинеен, впрочем, как и всегда. Его предложение меня удивило, я даже была согласна с амулетом, мгновенно возразившим:

— Что Вы, Ваше Сиятельство. Место по правую руку короля по праву Ваше.

— Поверьте, ради спокойствия Вашего Высочества я вполне могу отказаться от почетного места, — совершенно серьезно ответил Керн.

Амулет противился, приказывал отказать. Но после стольких дней отдыха у меня было достаточно сил, чтобы ответить:

— Спасибо, Ваше Сиятельство.

Он снова поклонился и, предложив мне руку, провел вдоль стола от входа к своему месту. Галантно отодвинув стул, чтобы я могла сесть, откланялся и, пройдя за спиной брата, положил руки на спинку стула по левую руку от регента. Осознав, что его соседом теперь будет Керн, Стратег взъярился. Он не сказал ни слова, даже не посмотрел в сторону графа. На красивом лице Дор-Марвэна лишь появилась странная улыбка, наверное, такая бывала у него, когда противник делал какой-нибудь неожиданный ход. Но меня обжигало злобой и клокочущей ядовитой ненавистью, я была рада, что уже сидела, иначе упала бы, не выстояла под напором этих незамутненных разрушительных чувств.

То, что я, принцесса и единственная женщина в Совете, уже села, послужило сигналом мужчинам. Первым, как обычно, занял свое место Брэм, не удивившийся тому, что я вдруг оказалась рядом с ним, а не через Стратега. Еще заметила, брат ни на мгновение не отрывал руку от папки. Мне даже показалось, он боялся, что отчим попытается выхватить у него бумаги. Через минуту, когда все, кроме замершего за спиной короля виконта, расселись и устроились, Брэм начал заседание.

— Я перейду сразу к делу, — голос брата был твердым, жестким, взгляд серьезным. — Сегодня мне доставили одно сообщение. Я зачитаю его целиком, чтобы вы тоже понимали, в какой ситуации оно было написано.

С этими словами он приоткрыл папку и достал оттуда листок. На таких обычно писали послание для голубиной почты. Обведя взглядом собравшихся, король начал читать:

— Милый мой Генри, церковные часы пробили три, за окном еще темно. А я не сплю и пишу тебе, чтобы сказать, как тоскую по тебе, как скучаю в этом городе. Отец обещал, что уже скоро он отправит нас с мамой домой, да и сам к концу года откажется от этого места. Если бы ты знал, как тяжело жить среди лиандцев. С ними невозможно даже разговаривать. Кажется, ни один из них не способен и двух слов связать на шаролезе, а их язык я учить не собираюсь! Отец говорит, это правильно, говорит, сам Стратег считает, что это лиандцы должны учить шаролез. Отец все же немного говорит на их языке, но только чтобы давать указания прислуге. Мама раньше хотела, чтобы мы в Корле жили в своем доме. Но когда увидела, что в таком случае со всех сторон будет окружена одними лиандцами, решила все же жить вместе с другими шаролезскими семьями. Мы живем в так называемом шаролезском квартале. Это несколько старых каменных домов, стоящих совсем рядом. В каждом доме живут три-четыре семьи. Кроме мэра. Он, его жена, двое дочерей и сын живут в доме одни. Здесь неплохо. Большой двор, сад. Можно гулять по берегу моря и смотреть, как в гавань заходят корабли. Это очень красиво и величественно, но от этого вида я готова в любую минуту отказаться. Лишь бы скорей отец решил отправить нас с мамой обратно в Малир, домой. Я подружилась со многими женщинами, живущими по соседству. Даже с госпожой Клариной, женой мэра. Она оказалась вовсе не такой заносчивой задавакой, как я привыкла считать. Она тоже считает дни до возвращения в Шаролез и все время говорит, что мы должны держаться вместе и не ссорится. Потому что мы в одной лодке, кроме нас самих у нас в Лианде никого нет. Конечно, есть стража, есть гарнизоны. Но многих солдат отозвали в Шаролез, говорят, чтобы воевать с Муожем. А теперь, когда наших солдат на улицах стало меньше, мы с подругами не чувствуем себя в такой безопасности, как еще пару месяцев назад. Я всегда это ощущала, но в последнее время особенно. Лиандцы нас ненавидят. Думаю, поэтому они не учат шаролез.

По двору кто-то ходит. Я раньше думала, что мне кажется, но нет. В темноте двигаются какие-то тени. Судя по шорохам, их много… Отворили дверь соседнего дома. Боже… Пятеро человек! А во дворе еще! У всех оружие! Меня заметили! Внизу шаги! Лестница скрипнула! В соседнем доме кричит женщина! Генри, помни, я люблю тебя…

Брэм читал без выражения, не придавая голосом письму никакой эмоциональной окраски.

Тишина, повисшая в зале Совета, была осязаемой, гнетущей.

Очень долго все молчали, обмениваясь испуганными взглядами. Я помнила обещание Ромэра сократить людские жертвы, как только возможно. Но ужас той девушки, писавшей письмо любимому, сковывал и меня. Он отражался в глазах тех, чьи родственники жили в Арданге. Леску, эр Гарди, раньше преданные Стратегу Виллеры и Торны вдруг неожиданно оказались едиными в своем страхе за жизни близких.

— Я не имею ни малейшего представления о том, что сейчас происходит в Арданге, — честно признался Брэм. — Я уже разослал письма во многие города в надежде получить свежие новости. В письмах я предупредил о возможных нападениях. Надеюсь, это поможет нашим людям в Арданге.

— В Лианде! — встрял отчим.

— Знаю, у многих из вас есть наделы в Арданге. Если у кого-нибудь из присутствующих есть новости, которым меньше пяти дней, прошу рассказать их. Уверен, это будет интересно всем, — продолжил Брэм так, словно и не услышал Стратега.

Вельможи, склонив головы или закрыв глаза, пытались вспомнить последние письма, которые получали из Арданга. Спустя несколько минут, первым ответил маркиз Леску. Голос его дрожал, морщины, ярко проступившие на побледневшем лице, превратили пожилого дворянина в дряхлого старца.

— К моему ужасу, нет. Последнее письмо от сына двухнедельной давности.

— Гонец от племянника приехал вчера, — голос Виллера-старшего сильно осип от волнения. — Но он добирался сюда неделю.

— Нужно направить в Лианду отряды! — отчим вскочил со своего места. Он говорил громко, уверенно. Словно радовался возможности начать войну, что и подтвердил своим следующим высказыванием: — Отомстим за наших погибших!

— Может, они и не погибли, — бросив на меня короткий взгляд, возразил Брэм. — Я не считаю, что нужно вот так рубить сплеча. И без того слишком много несправедливости было допущено в отношении Арданга.

— Брэм, нельзя допустить, чтобы они делали, что в голову взбредет! — воскликнул отчим.

Голос короля прозвучал отрезвляюще холодно:

— Господин регент, Вы забываетесь. Обращаться ко мне следует «Ваше Величество». И Вам это прекрасно известно. Либо Вы немедленно приводите себя в чувство, либо я велю удалить Вас из зала Совета.

Дор-Марвэн вздрогнул, хотел что-то возразить, но не стал. Покорно сел на место.

— Ваше Величество, но господин Стратег в чем-то прав, — встрял Торн. — Мы не можем потворствовать Лианде. Не можем оставить все, как есть! Они убили наших родственников!

— Вы не знаете, какие цели преследовали арданги, — лицо Брэма казалось каменным. Прочитать чувства брата было невозможно. — Вы не знаете, живы ли Ваши родственники, господин Торн. И не думаю, что захотите рисковать их жизнями, если арданги держат их в заложниках.

Торн содрогнулся, прикусил губу. Торн-младший положил руку отцу на плечо. А король продолжал:

— Да, я согласен. Нужно подтянуть войска к Ардангу. Но нужно вначале узнать, что вообще произошло. Каково положение в других городах. Начинать войну — последнее дело. Это мы успеем всегда. Мы должны знать, является ли произошедшее в Корле единичным случаем или нет. И уже в зависимости от этого, от новых сведений предпринимать такие необратимые шаги, как развязывание войны.

— Вы правы, Ваше Величество, — голос эр Гарди дрожал, а на потемневшего от переживаний старика больно было смотреть. — Мы будем ждать. Как бы ужасно и мучительно ни было ожидание.

Заседание на этом закончилось. Большинство осталось обсуждать новости, король велел начать подготовку отрядов, которые первыми должны были оказаться на границах Арданга. Брэм занял тех людей, чьи родственники жили в Арданге, поручив им сбор сведений. Вельможи с готовностью взялись за это сообща. От былой враждебности, вызванной разладом регента и короля, не осталось и следа. Торны, раньше старавшиеся не общаться с Леску, первыми подошли к маркизу и начали разговор. Наблюдая за тем, как в их беседу вмешивается эр Гарди, обратила внимание на то, что Стратега непостижимым образом исключили из всех образовавшихся после окончания заседания групп. Видимо, тоже услышали косвенное обвинение в ослаблении позиций после отвода войск из Арданга. Это радовало, но насладиться даже таким небольшим триумфом не давал испепеляющий меня медальон. Все те силы, которые удалось собрать за последние шесть дней, испарялись, таяли, как снег на весеннем солнце. Я с трудом сдерживалась, останавливала слова в защиту регента.

Брэм, стоящий рядом, предложил мне руку. Сжав мою ладонь, шепнул: «Нам нужно поговорить», и увлек за собой. Я покорно вышла вместе с ним из зала, радуясь тому, что брат уводит меня от отчима. Боялась не сдержаться и все же наговорить глупостей, возможно, рассориться с Брэмом. А такого поворота я боялась.

В кабинет брата заглядывало солнце, разбрасывая по полу яркие разноцветные пятна, лишь смутно напоминающие рисунок витража. Закрыв за нами двери, Брэм несколько раз прошел вдоль окна, прежде чем заговорил:

— Я понимаю, что ты мне вряд ли ответишь. Но все же спрошу. Почему меня не покидает ощущение, что ты знаешь о делах Арданга значительно больше, чем говоришь?

— Не знаю, — сказал за меня амулет.

— Почему ты настаивала на возвращении названия? Почему это тебя беспокоило? — Брэм, остановившийся передо мной, казался очень похожим на отца, а требовательный голос и жесткость взгляда только подчеркивали сходство.

— Новое название означает «покорный», а Арданг им никогда не будет.

— А каким же будет Арданг? — совершенно серьезно спросил Брэм.

— Свободным.

О своей мечте сказала шепотом. Не потому, что боялась спугнуть удачу, я даже была уверена, к этому моменту Ромэр уже осуществил большую часть своего плана. Я шептала из-за амулета, мучавшего меня в эти минуты. На голос просто не было сил.

— У меня есть некоторые основания считать, что наших людей там не убили, а именно взяли в плен. Как думаешь, я прав? — голос брата был спокойным, словно он действительно не сомневался ни в моей осведомленности, ни в своих предположениях.

Я смогла только кивнуть в ответ. Даже была не в состоянии спросить, почему брат сделал такие выводы.

— Знаешь, порой мне жаль, что я не учил ардангский. В будущем нужно будет исправить эту оплошность, — Брэм, осознавший тщетность вопросов, резко поменял тему. — Но, возможно, ты сможешь перевести этот текст?

Он повернулся к столу, открыл ту же папку, которую брал на заседание Совета, достал листок и протянул его мне.

— Я нашел его в документах, которые неделю назад получил.

Ромэр был прав, с таким королем будет очень интересно вести дела. Лицо брата выражало вежливый интерес, словно Брэм не считал сведения на листке заслуживающими пристального внимания. Хотя бы потому, что на бумаге явно был написан стих. Но по взгляду брата видела, что смысл ему давно известен, а сегодняшняя просьба — только проверка. Своеобразное испытание моей молчаливости на прочность.

Я улыбнулась, пробормотала «Попробую» и вчиталась в документ. Осведомитель Стратега записал балладу о Короле и его Ангеле. Эту я слышала всего раза два. Во время путешествия с Ловином. Но читая стих, словно оказалась в Арданге, в Челна, в небольшой гостиной, залитой солнечным светом. Довольно точное описание моей внешности не удивило, неожиданностью не стало и упоминание значения моего имени. Дар небес, бывший в балладе Его светлым и добродетельным Ангелом, Спасительницей Короля.

Я не могла не перевести, — брат наверняка знал, что ардангский всегда нравился мне больше других языков. Я не могла перевести, не изобличив себя, не признавшись в побеге. Но хотела, всем сердцем желала рассказать Брэму правду, боролась с медальоном, наперед зная, что проиграю бой. Перед глазами уже всплывали темные пятна, а я все еще была полна решимости признаться. Но тут на помощь мне пришел брат. Будь он старше и опытней, не допустил бы такой ошибки при допросе.

— Я знаю, о чем здесь говорится, — Брэм казался расстроенным. — И могу понять, почему Стратег запретил тебе это обсуждать. Но ты не бойся. Уже скоро мы от него избавимся.

Я через силу улыбнулась, хотела вернуть брату бумагу.

— Оставь себе, — он усмехнулся. — У меня есть перевод.

Остаток дня до самого ужина провела в дворцовом храме. Служитель, почему-то решивший, что принцесса нуждается в обществе и напутствии, попытался завязать со мной беседу. Даже предположил, что я хочу исповедаться. Глядя на округлого холеного священника в богатом облачении, с горечью подумала, что, наверное, единственным служителем, с которым смогу беседовать о сокровенном, до конца моих дней останется брат Ловин. Упрямый, нетерпимый, веселый, улыбчивый, гордый, защищающий мою честь и жизнь друг. Видимо, неприятие стоящего передо мной священника все же отразилось на лице, во взгляде. Потому что одного покачивания головой хватило, чтобы служитель оставил меня в покое.

Я прижимала к груди сложенный много раз листок с текстом баллады, сидела рядом с изображением Секелая, бесстрастного Судии, и молила его защищать Ромэра, беречь от предательства, от необдуманных поступков соратников. Это была моя ежедневная и еженощная молитва. Но сегодня впервые за многие дни почувствовала необходимость зайти в храм. Наверное, виной тому было неслучайное совпадение. Не знаю, заметил ли кто-нибудь еще на Совете, но письмо девушки из Корла было написано в День Секелая. В день покровителя Арданга.

За ужином Брэм вопреки моим ожиданиям к теме Арданга больше не возвращался. Хотя начатый им разговор нравился нам обоим еще меньше. Визит Волара даже ввиду новых событий отменять было нельзя. Напряженные отношения с Муожем могли бы при правильной подаче еще пережить мой отказ выйти замуж за бастарда, но не пренебрежение долгом гостеприимства. Я это прекрасно понимала, поэтому жестом прервала попытки брата начать разговор издалека.

— Нам нужно готовиться к празднику, даже если он сейчас некстати, — сказал Брэм. — Еще Волар, несомненно, будет дарить подарки. Возможно, пошлет гонца вперед себя.

— Я могу принять дар так, что это ни к чему никого не обяжет, — заверила я. Заметив недоумение брата, пояснила. — Способов много. От наглого «Спасибо, я с удовольствием рассмотрю, что же князь постеснялся подарить сам» до «Я с радостью сохраню их до приезда Его Светлости». Но не думаю, что шкатулка с украшениями — это цена вопроса.

— Нет, конечно, — Брэм тряхнул головой. — Тут регент многое просчитал. Шаролезу отойдут три серебряные, пять угольных и одна медная шахты вместе с довольно большим куском земли на границе. Лес, охотничьи угодья. Так же много золота и пара интересных торговых договоров.

Да, нужно было отдать должное Дор-Марвэну. Шахты, угодья, деньги… И, разумеется, мое влияние на дела Муожа, разворот политики и торговли в сторону Шаролеза… Да, продали меня бастарду недешево. Не собиралась комментировать, но брат догадывался, что этот разговор мне нравиться не может. Поэтому добавил:

— Я еще раз говорю. Пожалуйста, пойми, я совершенно серьезен. Если Волар тебе не понравится, скажи мне об этом. И свадьбы не будет.

Подалась к брату, сидевшему рядом, поцеловала в щеку и, заглянув в глаза, сказала лишь одно слово:

— Спасибо.

Не сказала, что его обещания благородны, но напрасны, потому что сама не смогу выполнить свою часть уговора. Я не смогу отказаться от важного для Стратега брака. Этим союзом отчим хотел самоутвердиться, остаться в истории не только Великим Завоевателем, но и искусным интриганом. Даже если Дор-Марвэн не будет регентом, он все равно останется хозяином медальона. И принудит меня в нужный момент сказать «да, согласна».

Брат улыбнулся одними губами. Я видела, что идея моего брака с Воларом Брэму не нравится. Но он поставил интересы государственные выше личной, зародившейся после письма князя неприязни. Брэм был уверен, что в этом вопросе я свободна в действиях и словах. Потому и позволил мне решать.

— Я буду признателен, если ты займешься подготовкой к празднику. Сама понимаешь, у меня сейчас много других хлопот.

К приему будущего мужа, что бы я о нем ни думала, следовало подготовиться тщательно. В таких случаях обязательно нужно было украшать зал так, чтобы в отделке и букетах мелькали любимые цвета жениха. Не стоило забывать и об угощении. Для меня это означало визит к послу Муожа. Граф Кивро был очень тронут моим интересом и с радостью рассказал все, что знал о привычках и предпочтениях князя.

Сама мысль о том, что моим мужем станет бастард, бесила. Осознание моей совершенной бесправности и беспомощности злило до белого каления. А необходимость заботиться о том, чтобы недостойному было приятно, превращала мою и без того непростую жизнь в ежеминутную пытку. Радости не добавляла и жившая в глубине сознания мысль о том, что Волар просто не заметит усилий. Он их из-за недостаточного воспитания не увидит и, следовательно, не оценит.

Думаю, если бы ни присутствие баронессы Лирон, большой любительницы задавать вопросы, я бы задержалась у муожского посла неприлично короткое время. И, слушая щебет женщины и пространные подробные ответы графа, радовалась тому, что догадалась пригласить с собой баронессу. Думаю, в итоге у посла сложилось исключительно приятное впечатление о будущей княгине, искренне волнующейся о благе князя.

После визита к графу баронесса постаралась помочь мне развеяться, забыть о делах государства. Средство для этого она выбрала действенное, — отвезла меня в приют. За время моего отсутствия он преобразился. Здание было то же. Но отремонтированное и украшенное казалось больше и светлей. Занятия, по словам баронессы Лирон, уже закончились, поэтому я не удивилась, увидев во дворе приюта множество играющих под присмотром четырех монахинь детей.

Баронесса была права. Вряд ли что-нибудь могло улучшить мое настроение так, как это сделала непосредственная и неподкупная детская радость. Я провела в приюте несколько часов. Мне рассказывали истории, дарили картинки, читали стихи, хвастались успехами, показывали отремонтированный дом. После пяти вернулись старшие дети, которые учились и работали у разных ремесленников. Дамы пристально следили за тем, чтобы воспитанников приюта действительно обучали, а не использовали в качестве бесплатной рабочей силы. Я была очень довольна плодами своего начинания. Гордилась дамами, о чем не забыла после сказать баронессе. Гордилась детьми, добившимися больших успехов за такое короткое время. Гордилась монахинями, которые помогали создать для сирот и подкидышей, для никому не нужных детей новую жизнь, полную возможностей, а не неизбежного прозябания и гибели.

Приют, Ромэр, Арданг… Приятно осознавать, что хоть что-то успела сделать в жизни.

Вернувшись во дворец, дала указания по поводу украшения помещений к празднику. Тронный зал, большая столовая, бальный зал, беседки в саду, балконы… Везде, где только могли оказаться гости, нужно было добавить к отделке оранжевый. Цвет, являющийся ко всем своим положительным качествам так же символом лицемерия и притворства…

Я уже отпустила дворецкого, тщательно записавшего все мои указания. Глядя на склонившегося передо мной в прощальном поклоне мужчину, вдруг вспомнила слова Клода и посчитала возможным задать дворецкому вопрос.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, кажется, у Вас есть сын. Так ли это?

— Да, Ваше Высочество. Вы совершенно правы.

— Думаю, я видела его недавно рядом с башней, — признаться, не знала, как подойти к сути. А собеседник смутился и заметно заволновался.

— Боюсь, и это правда, Ваше Высочество. Он ухаживает за Винни, Вашей служанкой, Ваше Высочество. Но если Вам неприятно его видеть рядом с башней, он там больше не появится.

— Что Вы, я не имею ничего против, — я ободряюще улыбнулась. — Из-за этого точно не стоит переживать.

Дворецкий снова поклонился:

— Ваше Высочество желает знать еще что-нибудь?

— Мне просто любопытно, — безразличным тоном сказала я, — а где сейчас Ваш сын?

Мужчина встретился со мной взглядом. По выражению глаз я поняла, что он осознает истинный смысл вопроса.

— Он навещает родственников, — осторожно ответил дворецкий.

— И давно он уехал? — пытаясь выяснить, что может передать Клоду парень, уточнила я.

— На четвертый день после Вашего возвращения, Ваше Высочество.

Я поблагодарила дворецкого и отпустила его.

Сердце на несколько томительных минут забилось быстрей, радуясь появившейся надежде. Значит, парень расскажет о моем поведении на Совете, о готовности выйти за Волара, о том, как я во всем слушаюсь отчима. И Ромэр поймет, что я попала в беду, даже если еще до сих пор раненый Ловин не поговорил с другом и не рассказал о нападении. И тогда Ромэр…

Надежда, светлая и прекрасная, искрящаяся словно бриллиант, разбилась, разлетелась тучей осколков. Сердце споткнулось, пропустив несколько ударов…

Вся горькая правда заключалась в том, что Ромэр ничего не сделает. Он занят Ардангом, будущим своей страны. Ему некогда и незачем вмешиваться в мою судьбу…

Он ничего не сделает.

И как Король Арданга будет прав.

Брэм не ошибся, предположив, что Волар попытается связать меня обязательствами, вынудив принять подарок. За два дня до официального визита в Ольфенбах граф Кивро напросился на аудиенцию. Он дорожил своей репутацией, а потому и не думал пытаться преподнести мне шкатулку. Это сделал паж, которого Волар нарочно послал вперед, чтобы «скрасить Ее Высочеству, несравненной принцессе Нэйле, ожидание встречи».

Юноша-паж был молод, мил и восторжен. Он прелестно смущался, бормоча комплименты. Я его пожалела и приняла знак внимания на хранение до приезда князя. Хотя на языке крутились совсем другие, куда менее вежливые слова. Ведь бастард и здесь проявил недостаток воспитания. Такое навязывание подарка было просто неприличным, хоть и предсказуемым.

Оказалось, что сюрпризы на этом не закончились. Но слова графа неожиданными не были. Он сказал, что Его Светлость Волар, князь Муожский, приедет в Ольфенбах утром следующего дня. Но, разумеется, ни Его Величеству, ни Ее Высочеству не следует беспокоиться. Князь устал после долгой дороги и будет отдыхать в посольстве.

Еще одна игра, затеянная бастардом. Если бы он просто появился на день раньше и тихо побродил по городу, то это было бы вежливо. А вести себя как избалованный ребенок, ждущий внимания взрослых, недопустимо. Не на нашем уровне. Брат говорил спокойно, но я чувствовала, что его эти игры раздражают.

— Благодарю за сведения, Ваше Сиятельство, — учтиво ответил Брэм, а я с радостью поняла, что потакать Волару он не намерен. Не будет ни направленных братом людей, призванных развлекать князя, ни переноса официального знакомства на более ранний срок.

— У меня возник один вопрос, — задумчиво продолжил Брэм.

— Да, Ваше Величество?

— Вы нам так и не передали ни одного портрета Его Светлости. Этот молодой человек, — брат легким жестом указал на отосланного к дверям тронного зала пажа, — случайно, не князь Волар?

— Нет, — граф удивился допущению, но выражение глаз посла и тон ясно давали понять, такой вариант был возможен.

— И кто же это? — не отступал король.

Граф замялся, но ответил:

— Близкий друг Его Светлости.

Уверена, что и брат заметил паузы, подчеркнувшие некую странность первых двух слов. Брэм усмехнулся:

— А имя у этого человека есть?

— Есть, Ваше Величество. Скотт Левиро.

— Это чудесно, — откликнулся Брэм. — Благодарю за ответы. Мы с Ее Высочеством желаем Вам приятного вечера.

— Еще раз благодарю за аудиенцию, — Кивро низко поклонился, словно надеялся так сгладить неприятное впечатление, которое оставил этот визит. — И позвольте в свою очередь так же пожелать приятного вечера.

Когда граф и Левиро ушли, Брэм прошептал мне:

— Знаешь, еще одна подобная выходка и тебе не придется решать. Я сам скажу «нет».

К сожалению, медальон ответил за меня:

— Волар, конечно, ребячлив и, по всей видимости, глуп. Возможно, это к лучшему. Умная жена сможет лучше управлять им и его княжеством.

Брат, однако, это мнение не разделял, но и спорить не захотел.

Когда мы через пару часов встретились за ужином, Брэм был мрачен и молчалив.

— Есть какие-нибудь новости? — спросила я, одновременно надеясь и страшась услышать о делах Арданга.

— Нет, — как-то слишком поспешно ответил Брэм. Я не посчитала возможным настаивать, да и брат поменял тему. — Ты открывала шкатулку?

— Еще нет.

— Давай посмотрим, чем же хочет порадовать и удивить невесту князь, — хмуро предложил Брэм и, встав из-за стола, подошел к столику у окна, на который я поставила подарок жениха.

Брат щелкнул замком, откинул крышку простой шкатулки из темного дерева и, достав лежащее сверху письмо, протянул его мне.

— Теперь я уверен, что Волар в любом случае идиот, — процедил брат и, не скрывая досады, вернулся на место за обеденным столом.

Заглянув в шкатулку, я не могла с Брэмом не согласиться. Только глупец или подлец мог подарить девушке, выходящей замуж по расчету, жемчуг, символ быстро тускнеющей красоты и слез по утраченной любви. Не спасло ситуацию и письмо, написанное уже знакомым неряшливым почерком. Меня снова назвали несравненной, укрепив уверенность Брэма в том, что словарный запас Волара этим эпитетом и ограничивается. У жемчуга появился тайный смысл, — мне в дар преподносили гордость Голубого Озера, расположенного в Муоже.

— Конечно, — с готовностью кивнул Брэм. — Думаю, ты всегда мечтала самостоятельно оплачивать ювелиров, чтобы хоть одну из этих жемчужин можно было носить не в кармане.

— Я понимаю, что ты злишься из-за пажа, жемчуга и прочего, — амулет заставлял меня пытаться успокоить брата. — Да, он в свои двадцать три больше мальчишка, чем ты в четырнадцать. Не все могут похвастать умом. Поэтому Волар так выгоден муожской знати. Потому что им просто руководить. Можно обратить это в свою пользу, на пользу Шаролеза.

— Возможно, ты права, — вздохнул Брэм. — Подождем бала. Посмотрим на этого князя.

Весь следующий день был потрачен на подготовку к празднику. Проверила оформление залов, не удержавшись, велела не усердствовать с оранжевым. Пару раз наведывалась на кухню. Разумеется, львиную долю блюд нужно было делать в день праздника, но размах подготовки оценила. Выбрала из нескольких заказанных во время болезни платьев наиболее подходящее к случаю и сочетающееся с костюмом брата. Составила букет, подражая которому, слуги должны были собрать другие букеты для столов. Не отказала себе и здесь в небольшой мести, — выбрала в качестве оранжевого цветка газанию. Очень хотела этим внешне привлекательным цветком показать свое пренебрежение. Голый цветонос красноречиво говорил: «У тебя нет ничего, что могло бы меня заинтересовать, а напусному лоску я не верю». Даже жалела, что эти послания не сможет расшифровать бастард.

Брэм все еще пребывал в скверном настроении, что нисколько не удивляло. Не только Волар был тому виной. Брат сказал, виконт нашел кое-что. Но слишком многое еще нуждалось в проверке, а потому Брэм не мог поделиться сведениями. Когда я робко намекнула на Арданг, побоявшись даже упомянуть название, брат нахмурился еще больше. И сделал вид, что намека не заметил. Мне сложно было винить Брэма, желавшего избежать очередного удара по самолюбию, подчеркивания неосведомленности и бессилия короля. Но факт оставался фактом, — никаких новостей об Арданге у нас не было. И за это я снова и снова благодарила небеса. Ведь отсутствие сведений означало, что Ромэр полностью контролирует ситуацию. И как бы странно это ни звучало, я, принцесса Шаролеза, радовалась успехам мятежного Арданга.

В предпраздничной суете отчим как-то отошел на второй план. После заседания Совета видела Дор-Марвэна всего раза два и то мельком. Конечно, я постоянно жила, ощущая его эмоции. Его раздражение, злобу, досаду, ненависть. Сильные, выматывающие, причиняющие мне боль, лишающие сна. Но это были лишь отголоски. Стратег, ворвавшийся утром перед балом ко мне в покои, когда мы с Брэмом завтракали, казался сгустком чистого незамутненного гнева. Отчим грубо оттолкнул Винни, мужественно пытавшуюся ему помешать, с грохотом распахнул дверь и, едва увидев меня, принялся кричать.

Волна его бешенства была в этот момент такой сильной, что я с трудом дышала, а смысл требований от меня закономерно ускользал. Глаза застилал туман с кроваво-красными пульсирующими пятнами, амулет насквозь пронзал грудь раскаленными иглами. На этом фоне Брэм, мое единственное спасение, казался глыбой льда. Он встал, сделал пару шагов в сторону. Я значительно позже поняла, что брат вызвал стражу, но тогда даже не сообразила, кому он отдал приказ:

— Выведите.

Я видела только размытые силуэты, не была в силах осознать, что вижу. Каждый звук рождал новый всплеск и без того непереносимой головной боли. А отчим сдаваться не собирался. Я слышала, как уронили стул, как регент сквернословил, как закрылась дверь, как всхлипывала Винни от боли и страха.

Чем дальше от меня становился Стратег, тем легче было дышать, головная боль ослабла, амулет ограничился сильным, почти нестерпимым, но ставшим уже привычным жжением.

— О чем он говорил? — в голосе брата смешались удивление и беспокойство.

— Ты не поверишь, но я не слышала ни слова, — честно призналась я.

— Знаешь, поверю, — серьезно и без тени недовольства ответил Брэм. — Когда он вошел, ты побледнела, думал, ты в обморок упадешь с минуты на минуту. Ты ужасно выглядишь.

— Спасибо, обрадовал. Чудесный комплимент, — мои старания сгладить ситуацию попыткой пошутить брат, казалось, не заметил.

— Он сказал, — хмурого Брэма было не так-то просто заставить поменять тему: — «Наглый щенок не сможет со мной тягаться. И ты ему ничем не поможешь». Почему-то у меня не возникло ощущения, что Стратег говорил обо мне.

— Я не представляю, о чем это, — солгал за меня медальон.

— Да-да, конечно, — Брэм вскочил и принялся расхаживать по комнате. — Мне с каждым днем становится трудней находить оправдания твоему молчанию. Я не понимаю, почему ты не хочешь мне довериться.

Он резко остановился напротив меня и, встретившись со мной взглядом, спросил требовательно и жестко:

— Почему?

Я смотрела в зеленые глаза единственного родного человека и понимала, что скоро потеряю не только себя, но и его. Дор-Марвэн уже лишил меня возможности свободно общаться с братом, а вскоре и Брэм, постоянно натыкаясь на скрытность, не захочет со мной даже разговаривать.

— Я хочу, но не могу, — прошептала чуть слышно.

— Почему не можешь? — Брэм не оставлял попыток добиться правды.

Потянулась к амулету, представляя, как берусь за цепочку, душившую меня в тот момент, как обрываю ее. Но не завершила движение, даже не смогла коснуться амулета, — Брэм бросился ко мне, схватил за плечо.

— Господи, Нэйла, — голос брата доносился будто издалека. Помню только, как Брэм крикнул: — Винни!

Судя по тому, что я пришла в себя все на том же стуле, обморок длился недолго. Брэм сновал по кабинету от двери до двери. Винни где-то запаслась нюхательными солями и, встав рядом со мной на колени, держала одну дурно пахнущую баночку перед моим лицом.

Увидев, что я пришла в себя, Брэм жестом выслал служанку. Та торопливо встала и выскочила за дверь, не забыв ее за собой прикрыть. Брат подошел, подтянул стул так, чтобы между нами не было стола, искусственной преграды, сел. Долго молчал, давая мне время собраться с мыслями и подбирая правильные слова.

— Прости, — в голосе брата слышалось раскаяние и отчаяние одновременно.

Если бы Брэм знал, как больно мне видеть его таким, быть причиной его беспокойства. Я хотела плакать, но слезы выжигал амулет. Хотела утешить брата, но знала, ему не нужны слова утешения, ему нужна правда. Я хотела ее рассказать, хоть намекнуть, но прекрасно понимала, что даже думать об этом нельзя, потому что за первым будет и второй обморок.

— Я просто хочу во всем разобраться, — оправдывался Брэм. — Я не знаю, чем Стратег так запугал тебя… Чем он угрожает… Я понимаю, что только мучаю тебя вопросами. И буду ждать, пока ты сама расскажешь. Мне просто хочется, чтобы это произошло поскорей. Потому что догадок и косвенных сведений у меня много, но я хочу знать правду. Думаю, я ее заслуживаю.

— Как никто другой, — мой голос прозвучал удивительно безжизненно и слабо.

Брат улыбнулся. Горько, безрадостно, виновато.

— Прости меня, — сказал он искренние слова, произносить которые вовремя очень быстро учатся те, кто уже терял дорогих людей. Чтобы не повторять ошибок прошлого в настоящем, а в будущем не корить себя за несдержанность, обидные фразы, нетерпимость. В будущем. Когда уже станет поздно.

— И ты меня прости, — попросила я. По щекам побежали слезы, которые осознала позже, когда обнимала брата, когда плакала у него на плече.

Продиктованная традицией встреча в тронном зале не доставила мне удовольствия. Как и последовавший за официальной частью не менее официальный бал. Вполне обоснованно и ожидаемо.

Князь, которому я благосклонно улыбалась, был мне отвратителен. Всем. От внешности до характера. Не терплю конопатых рыжеволосых мужчин с пухлыми губами. Не терплю самовлюбленных мужчин. Не терплю косноязычных и необразованных. Не терплю глупых и хвастунов. О том, что мне придется сказать «да» этому человеку, я старалась не думать. Так же как пыталась не смотреть в рыбьи водянистые глаза князя. Так же как каждый раз боролась с искушением вытереть руку после прикосновения к влажной холодной ладони Его Светлости.

Давешний паж, одетый на сей раз подобающе и ведущий себя, как следует дворянину, раздражал. Даже не тем, что не видел отрицательных сторон своей выходки, а теми проверенными сведениями, которые раздобыл виконт. Граф Кивро не зря делал такие странные паузы, характеризуя отношения князя и Скотта Левиро. Судя по всему, эти двое были любовниками. Но осведомители настаивали на том, что оба друга не пренебрегают и дамами.

Подчиняясь требованиям этикета я была вынуждена танцевать и с бастардом, и с его другом. Гадливость и омерзение. Никаких других чувств у меня эти муожцы не вызывали. Но, к сожалению, танцы были расписаны, и большинство из них я вынужденно пообещала жениху. И возразить или отказать не могла.

От традиционного танца с отчимом меня неожиданно спас эр Сорэн. Он ухитрился опередить Дор-Марвэна буквально на шаг и, не дожидаясь моего согласия, поблагодарил за оказанную честь. Я и глазом моргнуть не успела, как оказалась среди танцующих пар. От подобной наглости онемела, но в то же время было смешно и весело. И вот так вдруг оказаться под покровительством виконта было очень приятно. В танце он вел уверенно и мягко, но разговаривать не собирался. Эр Сорэн пригласил меня не ради беседы, а ради ограждения от отчима, чью злобу я постоянно ощущала. Действовал ли виконт по приказу брата или же по своему разумению, этого я никогда не узнала.

Во время бала Волар предложил выйти на балкон. И в ответ на эту просьбу, как и на предшествовавшие просьбы жениха, я не смогла сказать «нет». Медальон вообще не оставил мне шанса противодействовать бастарду. По мнению отчима я должна была позволить Волару, своему будущему мужу, все. Что до свадьбы, что после.

Беседа наедине, хоть и длилась не более пяти минут, стала самой отвратительной в моей жизни. Начнем с того, что бастард отвел меня в темный закуток, где балкон примыкал к стене дворца. Подозреваю, фонарик погас там «случайно». Потом, делая намеки и комплименты, переходящие грань дозволенного, зажал меня в углу. Трудно назвать это прикосновениями, потому что в моем понимании касание предусматривает уважение. Здесь им и не пахло. Меня быстро ощупывали, как товар. В некотором смысле я им и являлась. Руки этой твари ощупывали мои плечи, шею, грудь. Я делала попытки вывернуться, но подонок оставил мне неприлично мало места, а ударить я не могла. Все мое естество разрывалось от боли, которой за попытки оттолкнуть урода меня наказывал амулет. С трудом удавалось думать, цепляться за реальность, потому что позволить себе роскошь потерять сознание в этой ситуации я не могла.

— Хорошая фигура и грудь настоящая, а не подложенные тряпки, — прошептал на ухо бастард. — И ты податливая. Стратег сказал, ты любишь грубость в постели. Смотрю, он не обманул. Мы прекрасно будем развлекаться втроем.

— Ваше Высочество, — раздался рядом голос виконта, — Его Величество желает с Вами поговорить.

С усилием отведя взгляд от губ бастарда, посмотрела в лицо эр Сорэну.

— Вы не вовремя, — не поворачиваясь к виконту, отрезал подонок. — Идите вон.

— Сожалею, — в голосе моего спасителя ясно слышалась издевка. — Но Вы не можете мне приказывать.

С этими словами виконт приблизился на шаг и протянул мне руку. Я вцепилась в него так, словно тонула, а он был единственной надеждой на спасение. Не помню, как сделала те несколько шагов до входа в зал. Не помню, как прошла сквозь гомонящую толпу. Не помню. Осознавать окружающую действительность начала, когда оказалась на пухлом диванчике, стоящем у стены бального зала. Рядом сидел виконт и брал с подноса склонившегося передо мной слуги две креманки с мороженым. Судя по невозмутимости слуги и эр Сорэна, я все это время даже умудрялась улыбаться. Слуга отошел, я приняла из рук своего спасителя хрустальную креманку с лакомством.

— Спасибо Вам, — тихо сказала я, глядя в карие глаза виконта.

— Ваше Высочество, это лишь мороженое, — улыбнулся эр Сорэн.

— Я очень признательна Вам за то, что увели меня оттуда, — уточнила я, борясь с медальоном за каждое слово.

— Вы меня уже благодарили, — казалось, виконт смутился.

— Неужели? — немеющие губы отказывались слушаться, но я все же закончила мысль: — Боюсь, мне всегда будет казаться, что я поблагодарила Вас недостаточно.

— Для меня честь служить Вам, Ваше Высочество, и оберегать Вас и Его Величество, — виконт склонил голову в легком поклоне.

Амулет требовал сказать эр Сорэну, что он вмешался не в свое дело, чтобы не смел и близко ко мне подходить, что не нуждаюсь в его помощи. Но я молчала, до крови прикусив щеку.

Перед мысленным взором снова и снова мелькали те ужасные минуты, проведенные наедине с женихом, вспоминались его слова «Мы прекрасно будем развлекаться втроем». И я молила небеса если не отменить, то хотя бы отсрочить свадьбу, не отнимать у меня шанс, призрачную надежду умереть до того, как стану развлечением для бастарда и его дружка.

Вечер, который трудно назвать праздником, закончился поздно. Я больше не танцевала, отказала тем двум партнерам, которым обещала последние танцы. И Скотт Левиро, и Его Светлость князь-бастард, казалось, не могли поверить моим словам. Особенно Волар. Судя по недоверчивой улыбке, такое поведение его удивило. Но князь остаток вечера не скучал. Нашлось достаточно дам, желавших привлечь его внимание.

Волар был так искренне уверен в своей совершенной неотразимости и умопомрачительной привлекательности, что, прощаясь, даже предложил мне встречу в городе на следующий день. Попросил показать ему Ольфенбах. Вместо меня ответил отчим, стоявший у тронов. Регент лучезарно улыбнулся бастарду:

— Ее Высочество будет рада составить Вам компанию завтра.

Но, к счастью, Брэм не собирался поощрять князя и мгновенно вмешался:

— Боюсь, что после трудного пути и долгого празднования Вашей Светлости необходим отдых, — на губах брата играла чуть пренебрежительная, чуть покровительственная улыбка. Даже не верилось, что ему лишь четырнадцать. — Нужно заботиться о своем здоровье. К тому же, если Вы, Ваша Светлость, будете осматривать Ольфенбах уставшим, то рискуете пропустить мимо глаз красоты нашей столицы.

— Поверьте, единственная достопримечательность, которая интересует Его Светлость в Ольфенбахе, — это Ее Высочество, — вклинился в разговор Скотт Левиро. В отличие от своего друга, он понял замаскированное под заботу о госте категоричное «нет» брата. И не так спотыкался на каждом слове, как бастард. Даже умел при необходимости быть галантным.

— Мне очень приятно это слышать, — чуть шире улыбнулся Брэм, не сводя глаз с князя, будто говоря «Жаль, что слова не твои».

Я почти не удивилась, когда бастард все же попытался получить четкий ответ:

— Так могу ли я рассчитывать на общество несравненной принцессы Нэйлы во время прогулки завтра, Ваше Величество?

— Даже если Вы, Ваша Светлость, найдете в себе, вопреки усталости, силы на долгую прогулку по городу, то Вам следует учесть, что несравненной принцессе Нэйле тоже нужен отдых, — не меняя выражение лица, сказал Брэм. В этот момент я искренне восхищалась братом. С какой легкостью он сделал акцент на косноязычии гостя, пожурил его поспешность и одновременно защитил меня. — Ее Высочество старалась организовать в честь Вашего визита такой замечательный продуманный в мелочах праздник.

— Да, вечер удался на славу. Хлопоты Вашего Высочества не пропали даром. Мне все очень понравилось, — бастард позволил увести разговор в другое русло. Попытаться вновь вернуться к теме совместной прогулки теперь мог только осел.

Несколько вежливых официальных фраз на прощание. Левиро и Волар по очереди склонились передо мной, поцеловали руку, желая доброй ночи и выражая надежду на скорую встречу.

— Очень милый, приятный юноша, — озвучил свой вердикт довольный отчим, когда князь отошел на порядочное расстояние и уже не мог слышать нашу беседу.

— А так же образован, вежлив и изобретателен в комплиментах, — ответил брат, не скрывая сарказма. Правда, интонации короля регент не заметил.

— О, Вы тоже обратили внимание, Ваше Величество, — обрадовался Дор-Марвэн, в кои веки не забывший, как следует обращаться к Брэму.

— Да, господин Стратег, обратил, — откровенно забавляясь, усмехнулся брат. — Но избавьте нас от расхваливания Его несравненной Светлости. И так все знают, как Вы заинтересованы.

— Он прекрасный человек, мы с ним общались, он мне понравился… — отчим Брэма будто не услышал.

— Довольно, — отрезал король, оборвав Дор-Марвэна на полуслове. — Я слышал это уже не раз. Доброй ночи.

Взяв меня за руку, Брэм увлек за собой, не дав медальону возможности ни поддержать регента, ни начать самой хвалить Волара.

Ни по дороге в башню, ни желая мне спокойной ночи, Брэм не сказал и слова о князе и его друге. Это было к лучшему. Моих сил хватало только на то, чтобы не заговорить самой. Если бы брат начал важный разговор, противодействовать периату я бы не смогла.

34

Утром проснулась поздно. Нужно было восстановить силы после выматывающего приема. Брэм это отлично понимал, а потому еще вечером предупредил, что тревожить меня не будет. Визита регента тоже можно было не опасаться, — стража получила приказ брата не пускать отчима ко мне.

Лежа в постели, любуясь игрой света в аметисте кольца Тарлан, я пыталась задержать свой сон. Зеленый луг с валунами-указателями, стрекот вездесущих кузнечиков, вскрикивания ласточек над головой. И Ромэр. Близкий, понимающий и невыразимо родной… Такие яркие сны-воспоминания я видела, к сожалению, редко. Но была им очень благодарна за то, что сновидения возвращали меня в те моменты, когда я была по-настоящему счастлива. И мне почему-то думалось, что эти сны я видела, когда и Ромэр думал обо мне… Наивно? Глупо? Да, возможно. Но такие мысли придавали мне силы, помогали обрести душевное равновесие.

Позволить себе весь день валяться в постели я не могла. Встала, спрятала кольцо в тайник. Как жаль, что не могла позволить себе носить подарок Ромэра днем. Уверена, отчим потребовал бы отдать ему талисман, а медальон не оставил бы мне и шанса на сопротивление приказу.

Днем принесли букет от бастарда. Хоть в приложенном письме с благодарностями за прием и говорилось, что цветы предназначены ожидаемо «несравненной» принцессе, но обо мне при выборе букета думали в последнюю очередь. Во-первых, я не жалую розы из-за вычурности и убеждения недалеких мужчин в том, что всем без исключения женщинам эти цветы нравятся. Поэтому розы дарят, когда не хотят утруждаться, выясняя любимый цветок дамы. Во-вторых, я не пожелала бы себе оранжевые цветы.

Этот букет о многом говорил. Что бастард считает наш брак делом решенным. Что князь показывает нежелание менять свои привычки и вкусы. Что он постарается подчинить себе жену, презрев ее желания и интересы. Что считает свое предложение очень выгодным для Шаролеза, а цену, которую заплатит за меня Муож, завышенной. Конечно, можно было постараться оправдать князя. Допустить, что он не хотел оскорбить меня и брата этим хамским букетом, а лишь подарил то, что сам искренне считал красивым. Вот только на нашем уровне эти предположения смешны и нелепы. Особенно, если учитывать другие выходки бастарда.

Ответ на вопрос, почему князь Волар считал возможным подобное поведение, нашелся быстро. Великий Завоеватель, чуть не начав войну с Муожем, развязал наглецу руки. Недостойный меня полу-князь был уверен, что теперь-то Шаролез не сможет отказать. Только чтобы не поссориться.

Но Муожский бастард просчитался.

Возможно, решение юного короля и было спорным с политической точки зрения. Но решение моего брата было единственно правильным.

Брэм задал мне лишь один вопрос, когда пришел вечером в башню:

— Что это? — брат указал на букет.

— Подарок Его Светлости, — честно ответила я, тоже посмотрев на оранжевые розы. — Красивые цветы.

— Ну да, не спорю, — кивнул Брэм.

Брат спокойно, не говоря и слова, следил за тем, как Винни, привыкшая к обществу короля за неполные три недели, наливала в тарелки суп. Закончив, девушка по обыкновению вышла в комнату для фрейлин.

— Знаешь, — голос Брэма прозвучал чуть свысока, — я благодарен князю за этот букет.

— Почему? — искренне удивилась я.

— Он избавил меня от сомнений. Ничто так не радует, как уверенность в правильности решения, — глядя на стоящие на столе у окна цветы, ответил брат.

Если бы он только знал, сколько сил отняло у меня молчание, пресечение навязанных медальоном попыток оправдать Волара… Я в который раз прокусила до крови щеку, в который раз сжимала зубы, в который раз, моля небеса о помощи, ждала слов брата, его решения.

— Шаролез не настолько заинтересован в тех шахтах, как может мниться Волару. Шаролез не настолько заинтересован в сохранении прекрасных дипломатических отношений с Муожем, чтобы мы спускали бастарду наглость и хамство, — в голосе Брэма было столько злости, что я не удивилась, когда он с грохотом швырнул на стол вилку. — Что он о себе возомнил?

Брат вскочил, принялся расхаживать по кабинету, время от времени сжимая правую руку в кулак. Верный признак крайней степени раздражения.

— «Милый, вежливый юноша», — передразнил Стратега Брэм. — Он меня безумно бесит! Ты, конечно, в разы сдержанней меня, но я уверен, тебя он раздражает не меньше. Не позволю какому-то уроду издеваться над моей единственной сестрой.

Остановившись напротив, брат выпалил:

— Никакой свадьбы не будет! Можешь говорить, что угодно, никакие призрачные выгоды не повлияют на мое решение.

Даже если бы я собиралась упорствовать, он не дал мне шанса. Сорвался с места и еще несколько раз пробежал от двери к двери, снова остановился напротив меня.

— Наглый, отвратительный, глупый, не знающий правил этикета невежда! И не возражай!

На сей раз Брэм был готов оспорить любое мое высказывание, настаивать на своем решении, даже поссориться со мной, но не изменить вынесенный вердикт. Поэтому единственное слово, которое мне удалось отвоевать у периата, казалось, лишило брата дара речи.

— Спасибо, — сказала я, глядя в глаза Брэму.

Он долго молчал, смотрел на меня удивленно. Не ожидал, что так быстро сдамся. Ведь до того именно я уговаривала его давать Волару шансы. Осознав, что я не стану пытаться оспорить его решение или разубедить, Брэм сделал глубокий вдох и долго выдыхал, чуть прикрыв глаза. После этого вернулся на свое место. Он был совершенно спокоен, ни следа миновавшей вспышки.

— Прости, я немного вышел из себя, — покаялся Брэм, виновато улыбнувшись.

— Ничего. Я все понимаю, — шепотом ответила я. Благодарение небесам, у меня был день передышки, чтобы собраться с силами. Несмотря на разрушительную головную боль, на кровавый туман перед глазами, все еще могла цепляться сознанием за лицо брата и держаться за действительность. И, хвала Создателю, у меня еще были силы на шепот.

— Ты не волнуйся, — бросив на меня встревоженный взгляд, подбодрил Брэм. — Если не захочешь, то просто не приходи в тронный зал завтра утром. Ты же помнишь, мы назначали встречу с Воларом? Я не буду долго тянуть. Завтра же объявлю решение.

— Я приду, — ответил за меня амулет. — Очень неловкая ситуация, да и подарок нужно вернуть.

Глянув на шкатулку с жемчугом, брат помрачнел:

— Вернем обязательно.

С этими словами он встал, подошел к столу с письменными принадлежностями и черкнул несколько строк. Хитро и насмешливо улыбаясь, протянул мне листок, сам занялся конвертом. Признаться, что почти не вижу букв, не могла, — не хотела пугать Брэма. У него и так было множество забот и обязанностей, и я стыдилась обременять его своими проблемами. С трудом разобранные слова меня удивили, но потом подумала, что Брэм прав. Сказав брату, в каком ящике хранится моя печать, вернула бумагу королю. Запечатав конверт, Брэм положил письмо рядом со шкатулкой.

— Не забудь, пожалуйста, когда пойдешь завтра на прием, — улыбка Брэма покоряла мальчишеским задором и предвкушением.

Брат ушел очень вовремя. Не увидел, как у меня опять идет носом кровь. Я запретила Винни говорить об этом королю. По крайней мере знаю, что пыталась. Но, кажется, вообще не удалось что-нибудь сказать. Самочувствие было ужасным. Помню, что долго сидела в кресле в полуобморочном состоянии, вцепившись в баночку с резко пахнущей солью. Очнулась на рассвете в постели с перевязанной после кровопускания рукой. Чувствовала себя разбитой, но способной еще некоторое время бороться с амулетом. Утешало, что после отказа Брэма выдать меня за Волара, у отчима будет меньше поводов навязывать мне свою волю. О том, как Стратег будет злобствовать и во что превратит своей ненавистью несколько моих следующих дней, а то и недель, я старалась не думать. И так трудно было дышать из-за разъедающих душу ярости и досады отчима, которые периат безволия исправно мне передавал.

Мне бы хотелось, чтобы разговор с князем состоялся в тронном зале. Чтобы у меня была возможность сидеть на троне рядом с Брэмом и свысока смотреть на бастарда, склонившегося у нижней ступени. Чтобы он понимал, насколько ниже по происхождению, как ему повезло, что мы с братом готовы вести себя с ним, как с ровней. Мечты…

Наблюдая, как Винни закрепляет изящную усыпанную бриллиантами корону в моих волосах, я понимала, что так принять Волара нельзя. Невозможно. И надеялась, брат догадается перенести встречу в сад. Это придало бы беседе менее официальный характер и смягчило бы отказ. Хотя важней всего было то, что в саду я смогла бы сидеть во время приема. Этикет разрешал это, в то же время не позволяя трактовать позу как попытку показать превосходство. Так же опасалась волн слабости, совершенно непозволительной в данной ситуации. Знала, что справлюсь в любом случае, что, как и брат, буду спокойна, величественна и дипломатична. Мне никогда не придется краснеть, вспоминая неловкие ситуации, возникшие во время этой встречи. Потому что их не будет.

Я не проявлю слабости. Ни физической, ни духовной.

Честь Короны не будет задета.

По дороге в тронный зал, где мы собирались встретиться с Брэмом, увидела Стратега. Он ждал меня в галерее, соединявшей два дворцовых крыла. Прогуливался в нетерпении. Когда я, сопровождаемая Винни, подошла ближе к Дор-Марвэну, он резко обернулся на звук шагов. Его взгляд, выражение лица мне не понравились. Казалось, регент увидел что-то пугающе прекрасное. С таким восторгом он всматривался в каждую черточку моего лица, с такой радостью и робостью улыбался. А в глазах отражались горечь, неверие и боль. Меня захлестнуло странной смесью чувств Стратега, сильнее прочих была… любовь.

— Мильда, — прошептал он чуть слышно. Приблизился на шаг, вцепился в мою руку. Потом как-то встряхнулся, когда встретился со мной глазами, и пробормотал: — Прости, Нэйла. Ты очень похожа на мать…

Это было так. До недавнего времени сходство меня радовало. Тот же рост, такие же длинные каштановые волосы, почти всегда уложенные в сложные прически со множеством украшений. Тот же овал лица, очень похожая форма губ, носа, бровей. Только глаза у меня на мамины похожи не были. Зеленые, а не карие, и разрез и форму я унаследовала от отца. Но теперь, когда Нурканни надел на меня, так же, как прежде на маму, периат безволия, различие в цвете и форме стало неважным. Художник был прав, говоря, что решает все взгляд, выражение глаз. А оно у нас с мамой было одинаковым. И в тот момент, когда отчим был уверен, что перед ним мама, мне хотелось его убить. Хотелось так сильно, как никогда в жизни.

Но мои губы изгибались в ласковой улыбке, и взгляд глаз, лишенных надежды, был мягким и теплым. Даже в чем-то сочувственным.

— У вас сегодня встреча с Воларом, — попытался перейти на деловой тон Дор-Марвэн.

— Да, — коротко ответила я.

— Он очень хороший молодой человек. Я уверен, он сделает тебя счастливой, — Стратег пытался быть убедительным. — Он добр, щедр. Уверен, князь будет поддерживать и твое начинание с приютом.

— Это приятно слышать, — амулет требовал вежливости и покорности. Я не сопротивлялась. С одной стороны надеялась, что Стратег, высказавшись, оставит меня в покое. С другой — берегла силы. Их и так оставалось немного.

— Вы идеально подходите друг другу, — вещал регент. — Мне очень интересно, о чем вы будете сегодня говорить. Но Брэм не хочет, чтобы я присутствовал.

— После встречи я Вам все обязательно расскажу, — пообещал амулет.

Дор-Марвэн просиял, несколько раз поблагодарил, еще раз похвалил Волара и, наконец, позволил мне продолжить путь.

Мне повезло. Брэм, знавший о моем недомогании, распорядился устроить встречу в саду. Войдя в беседку, я первым делом поблагодарила брата. Уточнений не потребовалось, он понял, за что. Указав на несколько кресел, стоящих парами рядом с большим круглым столом, жестом предложил выбрать себе место. Я расположилась в одном из изящных плетеных кресел, высокой вычурной спинкой напоминавших трон. Вини поставила на стол шкатулку и ушла. Конверт я вручила неизменному спутнику брата, виконту. Он удивился, но вопросов задавать не стал.

Если брат и переживал из-за предстоящего неприятного разговора, то внешне волнение не проявлялось. Я не скрывала нежности, любуясь Брэмом. Русые волосы, красивое лицо с правильными аристократическими чертами, внимательные умные зеленые глаза. Твердость характера проявлялась во всем. Во взгляде, в линии губ, в манере держать голову. Бриллиантовая корона, венчавшая чело юного монарха, выглядела естественным дополнением облика. Никому бы в голову не пришло, что Брэм не любит носить корону. Совсем как отец. Но в этот раз корона была необходима, что брату, что мне. Бастарду нужно было указать его место, подчеркнуть разницу в происхождении. И это в полной мере удалось.

Волар, явившийся на прием в сопровождении своего друга и посла, выглядел на нашем фоне жалко. Князь постарался одеться дорого. Кто-то, я уверена, что Левиро, помог недостаточно воспитанному бастарду не переусердствовать с шитьем и драгоценными каменьями отделки. Но князь все равно выглядел нелепо. Он старался держаться гордо и уверенно, но именно старался. Он не осознавал разницы между уверенностью и наглостью, между королевским величием и раздутым самомнением. Бастарда не спасал и тонкий, несомненно, старый венец муожских князей. Украшение выглядело на Воларе как петушиный гребень. А это непроизнесенное вслух сравнение скрасило час, проведенный в обществе бастарда и его свиты.

Левиро и посол в отличие от князя догадывались, почему встрече пытались придать менее официальный характер, перенеся ее в сад. Они оба не удивились, увидев на столе шкатулку темного дерева. Опять же в отличие от князя, бросавшего на нее изумленные взгляды во время приветствия и после.

Волар и Левиро сели, посол встал за спиной своего господина, подражая виконту, занявшему привычное место позади Брэма. Слова благодарности за приглашение вызывали эхо благодарностей за визит, продиктованные этикетом фразы строили основу будущей беседы.

— Если Вы помните, Ваша Светлость, Ее Высочество любезно согласилась принять на хранение шкатулку, которую передал нам господин Левиро, — перешел к сути брат.

— Да, конечно. Помню, меня очень обрадовало, что Ее Высочество приняла подарок, — пухлые губы князя растянулись в улыбке.

— Возможно, Вам, Ваша Светлость, не совсем точно передали ответ Ее Высочества. Ошибочно полагать, что Ее Высочество приняла подарок. Она лишь согласилась хранить шкатулку некоторое время, — в улыбке брата чувствовалась ирония, заметная всем присутствующим, но не князю.

— Представим, что это так, — небрежно поведя плечом, ответил князь.

— Поскольку Вы, Ваша Светлость, благополучно добрались до Ольфенбаха, Ее Высочество хотела бы вернуть Вам сохраненную шкатулку, — спокойный голос Брэма не отражал никаких эмоций.

— Вы отказываетесь от свадебного подарка? — выпалил бастард, повернувшись ко мне и даже подавшись вперед.

— Я лишь возвращаю принятый на хранение предмет, — мягко улыбнулась я.

— Это свадебный подарок! — не скрывая раздражения, поправил Волар. — И Вы приняли его, Ваше Высочество.

— На хранение, Ваша Светлость, — с прежней мягкостью уточнила я.

— Пусть на хранение, — отмахнулся князь, не понимая, что уже принял навязанные ему наши условия игры. — Но Вы не можете его просто так вернуть!

— Отчего же? — искренне удивился Брэм. — Предметы, взятые на хранение, нужно возвращать. В этом суть хранения.

Князь бросил растерянный и злой взгляд на друга. И невозмутимый Левиро вмешался:

— Разумеется, Вы правы, Ваше Величество. Но Его Светлость надеется теперь преподнести в дар Ее Высочеству эту шкатулку с жемчужинами Голубого озера, которую Ее Высочество прежде столь любезно сохранила.

Эти фразы привели Волара в чувство, он даже попытался совладать с лицом и изобразить улыбку.

— Ваше Высочество, — голос бастарда дрожал от напряжения, от желания раскричаться, которое князь с трудом подавлял. Видно, он не ожидал, что его прекрасный план может и не осуществиться. — Я бы хотел преподнести Вам этот скромный подарок. Эти жемчуга — лишь бледное подобие Вашей красоты и непорочности. Это лишь знак внимания и моего искреннего восхищения Вами, Ваше Высочество.

Если бы князь догадался встать и, взяв в руки шкатулку, действительно преподнести ее мне, было бы сложней отказать так, чтобы у правителя другого государства оставалась возможность сохранить лицо. Но бастард не догадался ни встать, ни даже коснуться шкатулки.

— Я признательна Вам, Ваша Светлость, за теплые слова. Мне очень приятно знать, что Ваше мнение обо мне столько высоко, — амулет терзал меня, мучил головной болью, прожигал насквозь. Но голос был спокоен и мелодичен, будто я пела каждую фразу. Я волновалась из-за передававшегося мне волнения отчима. Безумно злилась на Стратега, своими лживыми словами осквернившего мою честь, позволившего подонку вести себя со мной так, словно я была готовой исполнять все его прихоти служанкой. Но отказать себе в мстительном удовольствии оттягивать время, упражняясь в красноречии, не могла. Чувствовала, как велико напряжение князя, как он хочет услышать, что я принимаю дар. — Мне лестен и Ваш подарок, и Ваши сравнения, Ваша Светлость. Как и любой женщине, мне приятно Ваше восхищение.

Я сделала небольшую паузу, но видела, как князь словно выбился из ритма, продиктованного моим ласковым голосом. Как в рыбьих водянистых глазах бастарда появляется предчувствие того, что последует за вежливыми благодарностями, произнесенными этим мягким тоном.

— Я не могу принять подарок Вашей Светлости.

Я внимательно наблюдала за бастардом, не желая пропустить момент, когда Волар осознает мой отказ. В который раз убедилась, что бастард — тугодум. Ему потребовалось не меньше минуты.

— Что? — переспросил он, когда недоверчивое изумление в его взгляде все же сменилось злостью. — Что?

— Думаю, слова Ее Высочества трудно было истолковать неправильно, — пробормотал посол.

Несостоявшийся жених стиснул зубы, злости во взгляде прибавилось, на лице вспыхнули красные пятна, но бастард все же спросил:

— И чем не угодил мой подарок?

— Он прекрасен, — совершенно спокойно ответила я, сохраняя на губах ту же ласковую улыбку. — Но, боюсь, он не подходит лично мне, Ваша Светлость.

— Но Вы все же выйдете за меня замуж, — по тону разъяренного князя нельзя было понять, было его высказывание вопросом или утверждением.

— Осмелюсь предположить, Ваша Светлость наверняка понимает, что отвергая свадебный подарок, девушка обычно отвергает и само предложение, — изобразив легкое недоумение, ответила я.

— Меня не интересуют ни «обычно», ни Ваши женские хитрости, ни Ваши предположения, — вскипел бастард. — Вы отказываете мне?

Он излучал злобу и разочарование. Я была благодарна судьбе за то, что Волар неправильно оценил сложившуюся из-за предотвращенной войны ситуацию. За то, что бастард из-за недостатков воспитания и образования позволил себе неверное поведение. За то, что переоценив свою важность и важность союза Шаролеза с Муожем, Волар допустил множество грубых ошибок. Но более всего я была благодарна небесам за то, что одарили меня таким братом.

— Ваша Светлость, — голос вмешавшегося Брэма прозвучал жестко и холодно, — Ее Высочество высказалась более чем ясно. Она не намерена становиться Вашей женой.

Абсурдность ответа князя меня поразила, я с трудом подавила смех, позволив себе показать лишь удивление.

— Но Вы же король! — почти выкрикнул бастард. — Прикажите ей!

Брату это предложение забавным не показалось. Он нахмурился, а в голосе величественного Брэма Первого, князя Алонского, короля Шаролеза, послышался металл:

— Мне жаль, что Ваша Светлость не понимает ценности семьи.

Прежде чем Волар успел ответить, в беседу вмешался Левиро.

— Ваше Величество, смею Вас заверить, что Его Светлость очень уважительно относится к семейным ценностям. Слова Его Светлости — лишь выражение крайнего смятения. Надеюсь, Ваше Величество понимает это и простит Его Светлости порывистость.

Думаю, и Левиро осознавал, что оправдать друга у него не получилось. Волар, казалось, смутился и принял единственно правильное в сложившейся ситуации решение — замолчал.

— Его Величество славится своей терпимостью и способностью прощать другим ошибки, — поспешил вставить посол. О, это льстивое заискивание… как же я жила без него последние месяцы? Но одной лишь лестью граф не ограничился и за комплиментом последовал полный надежды вопрос: — Возможно, Ее Высочество пересмотрит свой ответ через некоторое время?

Медальон, вцепившийся в последний шанс повлиять на брак с Воларом, пронзил меня раскаленными лезвиями. Но мой голос прозвучал спокойно, хоть и тихо:

— Боюсь разочаровать Вас, Ваше Сиятельство, но мой ответ не изменится.

— Я не стану предлагать больше земель или денег, — прошипел бастард. Черты его лица искажала моя головная боль, наверное, поэтому князь приобрел поразительное сходство с ощерившимся зверем.

— Даже если предложите, ответ останется прежним, — твердо сказал Брэм. И добавил: — Ваша Светлость.

Удивительно, как подчеркнуто вежливым обращением можно осадить человека. Как часто этого оказывается достаточно. Вот и разозленный бастард вдруг вспомнил, что переходит грань дозволенного, что его поведение не соответствует новому статусу. И Волар снова замолчал. Воцарившаяся тишина длилась несколько минут. Ни посол, ни Левиро не пытались вмешаться и помочь своему князю.

Бастарду удалось взять себя в руки и даже вполне вежливо поблагодарить Брэма и меня за уделенное для встречи время. Голос князя все еще дрожал от раздражения, когда Волар высказывал сожаление о том, что долгожданный союз с несравненной принцессой невозможен. Сквозь туман я слышала голос брата. Брэм ответил словами древнего мудреца о непредсказуемых путях любви и пожелал князю удачно преодолеть трудности поиска подходящей невесты. Волар поблагодарил и, не давая никому никаких указаний, сам подошел к столу и взял шкатулку.

Я еще раз порадовалась тому, что Брэм догадался перенести прием в сад. Если бы встреча состоялась в тронном зале, пришлось бы вставать и спускаться по пяти ступенькам, чтобы не отступить от этикета. А я бы этого не выдержала.

После церемониальных поклонов и традиционных прощальных фраз Его Светлость, уже подойдя к выходу из беседки, вдруг повернулся к Брэму. Лицо князя отражало удивление и замешательство, а в руках бастарда была открытая шкатулка.

— Ваше Величество, простите мне мою внимательность и не сочтите эти слова упреком, — поспешно и взволнованно заговорил князь, — но здесь не хватает трех крупнейших жемчужин.

— Неужели? — совершенно искренне забеспокоился Брэм. — Вы уверены в этом, Ваша Светлость?

— К сожалению, да, Ваше Величество, — в голосе бастарда слышался трагизм. — Я ни в коем случае не хочу сказать, что кто-то намеренно взял из шкатулки жемчуг, но…

— О, я понимаю, Вы не хотите никого обвинять, — перебил князя брат. — Не хотите ни на кого бросить тень.

— Разумеется! Я счастлив, что Вы правильно меня поняли, Ваше Величество, — подхватил мысль Брэма Волар. А я, наблюдая за графом и Левиро, заметила, что оба с подозрением и удивлением поглядывают то на брата, то на князя. Они явно не понимали, что происходит, не знали о спектакле заранее. А бастард тем временем явно переигрывал: — Но как же быть в таком случае? Мне неприятно называть кражей произошедшее, даже допускать такие мысли кажется мне кощунством!

— Ах, как я Вас понимаю, Ваша Светлость, — предельно серьезно ответил Брэм. — Уверен, мы найдем выход из сложившейся ситуации. Господин виконт, будьте любезны, передайте Его Светлости конверт, который Вам перед приемом дала Ее Высочество.

Волар застыл с приоткрытым ртом и, вцепившись в шкатулку, не взял письмо из рук эр Сорэна. Такая реакция князя лишь убедила меня, что эта комедия была придумана заранее. Текст, движения, интонации были заучены, а конверт выбивался из плана. Быстро изменять поведение в ответ на ситуацию Волар не умел, а потому задеревенел, не выпуская шкатулку из рук. Письмо у виконта принял Левиро, сломав печать, извлек листок.

— Это не официальный документ, — пояснил Брэм, не скрывая улыбку, — лишь некоторые мои догадки. Но ведь важно не оформление, а содержание.

Князь долго молча смотрел на листок, который перед ним держал потупившийся Левиро. Бастард покраснел, побледнел, с усилием оторвался от бумаги. Посмотрел на короля. И Брэм, и я прекрасно понимали, что, если конверт понадобится, никакого подписания договоров с Муожем не будет. И хоть вероятность войны останется крайне малой, в лице князя мы обретем врага. И полный злобы взгляд бастарда это только подтвердил.

Князь не посчитал нужным попрощаться должным образом и выскочил из беседки. За ним последовал и Левиро, оказавшийся мудрее своего друга. Левиро поклонился нам с братом, попрощался и даже в последний момент сказал «Простите». Округлый граф подслеповато щурясь, вчитался в бумагу, которую сунул ему в руки Левиро, и заметно смутился.

— Мне очень неловко, Ваше Величество, — честно признался вельможа. Вкладывая бумагу в протянутую руку виконта, посол, кажется, не осознавал, что делает. — Я даже не представляю, что сказать. Кроме того, что не знал об этом заранее.

— Охотно верю Вам, Ваше Сиятельство, — заверил Брэм. — Мне тоже жаль, что все так повернулось. Остается надеяться, что советники Его Светлости будут мудрей и осторожней, чем он сам.

— Вы, как всегда, правы, Ваше Величество, — граф поклонился брату и, пожелав приятного дня, ушел.

— Ваше Величество, Вы заинтриговали меня этим письмом, — признал виконт, словно прося разрешения Брэма прочитать бумагу. Брат кивнул и опять сел в свое кресло, повернулся ко мне, обеспокоенно вглядываясь в лицо.

— Как ты себя чувствуешь? — тихий голос брата выдавал искреннюю тревогу.

Хотелось думать, что удалось изобразить улыбку.

— Неплохо, — нагло соврала я.

Он не поверил:

— Почти правдоподобно. Главное, эта история позади. Знаю, тебе было трудно, но ты держалась великолепно.

— Ты тоже, — прошептала я. — Даже не верилось, что тебе четырнадцать. Ты стал очень взрослым и очень похожим на отца.

Брат смутился, покраснел и тоже шепотом поблагодарил.

— Ваше Величество, — нарушил тишину голос виконта, — Вы удивительно точно описали его выходку.

— Князь очень предсказуем и, к сожалению, глуп, — мгновенно превращаясь из заботливого брата в расчетливого политика, ответил Брэм. — Я удивлюсь, если он надолго задержится на троне.

Не знаю, что бы я делала, если бы рядом не было Брэма. Если бы брат не изменился так сильно. Если бы не поменял своего отношения к Стратегу.

После беседы с Воларом мы долго сидели в беседке. Поводом стало желание брата обговорить некоторые вопросы наедине, но на самом деле я прекрасно понимала, что Брэм давал мне возможность хоть немного прийти в себя. И была ему благодарна за передышку, за то, что не акцентировал внимание на моей слабости.

В парке у ближайшего входа во дворец нас подстерегал Дор-Марвэн. Явно волновался, беспокойно сновал по дорожке. Завидев нас, бросился навстречу почти бегом.

— Как все прошло? — выпалил отчим, оказавшись рядом.

Брэм окинул его удивленным взглядом и, сжав мою ладонь в своей, невозмутимо поинтересовался:

— Что Вы имеете в виду, господин регент?

— Вашу беседу с князем, разумеется! — нетерпеливо воскликнул Стратег. — Когда свадьба? Какой вариант договора будет подписан? Не изменилось ли количество шахт? Не попытался ли он уменьшить земли?

— Господин регент, Вы так хлопотали, устраивая эту свадьбу, — вежливо, без тени иронии начал брат. А по темпу, который избрал король, становилось ясно, что ему приятно дразнить Дор-Марвэна. — Столько усилий приложили, подбирая Ее Высочеству достойного жениха, который не уступает ей ничем. Ни внешностью, ни умом, ни проихождением, ни образованностью. Поэтому я уверен, Вы заслужили право первым узнать, каковы итоги нашей сегодняшней встречи с Его Светлостью князем Воларом. До того, как я расскажу о них на заседании Совета.

Дор-Марвэн, обрадовавшись, что его старания оценили, триумфально улыбался. Откликающийся на эмоции регента периат обдал меня волной радости и гордости, подарил чувство окрыленности. Я с трудом подавила желание вцепиться в брата, потому что предвидела следующую волну эмоций.

— Свадьбы не будет. Ее Высочество и я отказали князю Волару, — отрезал Брэм.

Удивление, сомнение, неверие. Отчим даже отступил на шаг, вглядываясь в глаза короля, все еще надеясь, что ослышался.

— Как? Почему? — крах надежды, разрушение мечты, жгучая обида. — Почему?

В голосе регента послышались панические нотки. Все шло не так, как Стратег планировал. Идеальный план развалился на куски из-за самоуправства непослушного ребенка! И способов исправить положение Стратег пока не видел. Он с ужасом осознавал, что, возможно, ситуация испорчена настолько, что шансов восстановить разрушенное нет. Нарастающая с каждым мгновением злость смешивалась с досадой, превращалась в ярость.

Эти чувства словно выжигали меня изнутри, давно лишив возможности думать, разрывали болью легкие и сердце. Мир перед глазами утонул в кроваво-красном тумане гнева регента. И я знала, что это только начало расплаты за отказ выйти замуж за бастарда. Огромным усилием воли удерживала сознание, не желала омрачать успех брата своим недомоганием. Только крепко держалась за руку брата, на которую опиралась. Казалось, что Брэм отвечал Стратегу. Но я не в силах была разбирать слова. Помню только, что брат довольно быстро увел меня от отчима.

Регент ярился долго. Нас разделяло большое расстояние, толстые стены, стража, не пропускавшая ко мне разозленного отчима. Но для магии Нурканни все эти преграды не существовали. Сила колдовства была такова, что мне порой казалось, я вижу мир глазами Дор-Марвэна, мерещилась обстановка его кабинета, лицо слуги, в которого он метнул книгу. Почему-то казалось, что отчим читает гневное послание Волара, настаивающего на встрече. Мои собственные мысли исчезли, полностью подменившись ненавистью отчима, с которой он думал о Брэме.

Я мечтала лишь об одном. Прервать разрушающую меня, мое сознание связь с Дор-Марвэном. В надежде на это приняла снотворную микстуру. Но сон только ухудшил мое и без того ужасное состояние. Мысли отчима обрели краски, живость. Он старался успокоиться, а потому перебирал в памяти былые победы. Стратег снова и снова возвращался к тем убийствам, которые совершались им и по его приказу. И я не удивилась, что больше всего радости отчиму доставляли издевательства на Ромэром. Знаю, что во сне я плакала и молилась за любимого.

Утром я не проснулась, нет. Стратегу сообщили какие-то озадачивающие, настораживающие новости. И смешанные эмоции регента вышвырнули меня из его мыслей. Я лежала и смотрела в потолок, шепча молитву за Ромэра, которую начала еще во сне. Кормилицу, сидевшую рядом, заметила не сразу. Только, когда в дверь постучали.

— Нэйла, милая, — окликнула меня печальная женщина, болезненно напомнив Летту одним лишь обращением.

На мгновение встретившись взглядом с кормилицей, отвела глаза. Я не могла ответить на ее вопросы, а сомнений в том, что она просидела здесь всю ночь и многое слышала, не было. Вошедшая Винни казалась уставшей, словно тоже не спала если не всю ночь, то большую ее часть. Как потом рассказала кормилица, именно девушка позвала ее на помощь, когда поняла, что сама не справляется. Доктор, визит которого я тоже проспала, сказал, что ничего сделать, даже обнадежить, не может.

Служанка передала приглашение брата на срочно созванное заседание Совета и, не сдержав слезы, предложила мне никуда не ходить. Я сделала вид, что не услышала ее слов. Отчитывать Винни за то, что она вмешивалась не в свое дело, я не собиралась. Встала. Поняла, что пол коварно ускользает из-под ног. Попросила кормилицу помочь дойти до ванной, чтобы я могла привести себя в порядок. Кормилица тоже попробовала убедить меня лечь обратно в постель, но один мой взгляд прекратил бесполезное обсуждение.

Умывание холодной водой взбодрило. Кормилица, вернувшая в спальню, тихо отчитывала Винни за глупость, за то, что передала приглашение брата. Результатом перешептываний заговорщиц стали новые увещевания кормилицы и категорический отказ девушки помогать мне укладывать волосы и одеваться. Ее заявление меня позабавило, и я не скрывала улыбку, доставая из шкафа подходящее платье, расплетая косу.

— Вы только погубите себя, Ваше Высочество, — вновь расплакалась Винни, глядя как я прекрасно справляюсь и с одеждой, и со своими длинными волосами без ее помощи. Разумеется, и это высказывание осталось без ответа. Винни не выдержала и бросилась помогать, но я, отрицательно качнув головой, отказалась от ее услуг. Пока за плачущую девушку вступалась кормилица, я полностью собралась.

Мое отражение поражало бледностью, которую подчеркивали темные волосы, заплетенные в косы и закрепленные на затылке на ардангский манер, и первое попавшееся платье, сиреневое с черной отделкой. Изящные золотые серьги, похожие на толстую витую цепочку ненавистного амулета, привычное сожаление о том, что не могу надеть кольцо Тарлан. Я встала, поблагодарила женщин за хлопоты и вышла, игнорируя всхлипывания Винни и попытки кормилицы уговорить меня остаться и не подвергать хрупкое здоровье непосильным испытаниям.

В зале Совета было еще мало людей, — большинство вельмож не успело прибыть по зову короля. Брэма тоже не было, а присутствие Дор-Марвэна меня, разумеется, не радовало. Отчим выглядел плохо, что не удивляло. Он был встревожен, постарался завести со мной разговор, но регента, к счастью, отвлекли Торны. Граф Керн еще не пришел, но ждать его появления у меня не было сил. Понадеявшись, что он не обидится, села на пожалованное ему еще отцом место по правую руку короля.

Около получаса прошло в ожидании. Напряжение, завладевшее всеми в зале, стало для меня почти невыносимым. Ведь я была вынуждена бороться не только со своим волнением, но и с нервозностью отчима, которую передавал мне амулет. Поэтому появлению брата я обрадовалась как никогда.

Хмурого решительного Брэма сопровождали невозмутимый виконт эр Сорэн, задумчивый граф Керн, бросивший на меня странный взгляд, и оба Леску. Старший, лучащийся счастьем, и младший, радостный и уставший. Видно было, что младший Леску только что из седла. Пыль на лице и одежде, семена трав, запутавшиеся в волосах, вцепившиеся в ткань.

Сердце забилось чаще, болезненней. Сын Леску жил с женой в Аквиле, в Арданге. Я ждала новостей о Ромэре, но и страшилась их услышать. Боялась, что если Леску умудрился вырваться из Арданга, то не все пошло по плану.

Появление младшего Леску вызвало бурю в Совете. Ведь те, чьи родственники оставались в Арданге, так и не смогли за прошедшую неделю раздобыть какие-нибудь сведения о состоянии дел в провинции. Король решил не испытывать терпение своих подданных вступительными речами и, поприветствовав собравшихся, попросил младшего Леску начинать рассказ.

— Ваше Величество, Ваше Высочество, — поклонившись нам с братом, начал Леску, заняв гостевое место, — господа! Мне сказали, вы получили сообщение из Корла. Тем сведениям почти две недели. Моим же новостям девять дней. Я пару часов назад вернулся из Арданга.

— Эта провинция Шаролеза называется Лианда, молодой человек! — вскочил со своего места Дор-Марвэн.

— Господин регент, — не поворачиваясь к Стратегу, жестким, не допускающим возражений тоном, оборвал его Брэм. — Это Ваш последний шанс взять себя в руки, чтобы остаться в зале Совета и услышать новости. Если Вы этой возможностью не воспользуетесь, я Вас с позором изгоню.

— Как Вам будет угодно, Ваше Величество, — процедил Дор-Марвэн, вновь занимая свое место рядом с королем.

— А собравшимся я поспешу напомнить, что провинция Лианда — это присоединенное к Шаролезу в результате двух длительных кровопролитных войн государство Арданг, — каждое слово брата давало мне надежду. Надежду на то, что Брэм, если Ромэру удастся правильно разыграть партию, не будет возражать против отделения Арданга от Шаролеза. А если постараться и найти правильные слова и аргументы, то возможно будет также подвести Совет к мысли, что отделение Арданга — благо для Шаролеза. Первый камушек в фундамент только что заложил Брэм, назвав Арданг государством.

Встретившись взглядом с королем, Леску-младший продолжил:

— Я сейчас не только подданный Его Величества Брэма. Я добровольный посланец одного человека, с которым имел честь познакомиться на днях.

Худощавый уставший человек средних лет, говорил долго, подробно. Многие задавали вопросы, временами перебивали Леску. Но Дор-Марвэн, чье, по его мнению, праведное негодование смешивалось с моей радостью, хранил молчание.

Оказывается, дату на письме из Корла заметили многие, а для невнимательных рассказчик назвал день второго восстания днем Секелая, покровителя Арданга. Брэм был прав, предположив, что повстанцы не собирались убивать шаролезцев, но эти щадящие действия нашли странный отклик. Хотя и за него сложно винить людей. Думаю, так Торн-младший искал надежду, утешение в ситуации, когда его семья оказалась в заложниках. Этим объяснялись его слова:

— Слава небесам, арданги проявили слабость. Они не умеют драться и убивать. И это их погубит.

Я хотела возразить, но меня опередил Леску.

— Это не слабость, — на сером от пыли лице читалось искренне удивление. — Арданги — бесстрашные воины. Не знаю, в каком мире Вы живете, господин Торн, но в настоящем мире арданги постоянно убивают шаролезских солдат в ответ на разбой и зверства в деревнях. Не думаю, что у людей, видевших, как в запертых домах заживо сгорали их родственники, не поднимется рука на Ваших.

Побледневший Торн не сдавался:

— Если это не слабость, то что тогда? — в его голосе слышался вызов. Но я знала, что очень часто так проявляется страх.

— Это проявление благодарности, — убежденно ответил младший Леску. — Это знак уважения к одной девушке. Сотни наших соотечественников обязаны жизнью именно ей.

Он бросил на меня короткий взгляд, едва заметно кивнул. Я почувствовала, как краснею. И Брэм, положивший в этот момент ладонь мне на запястье, не помогал побороть смущение. Хорошо, что Леску продолжил рассказ и не стал привлекать ко мне внимание.

Множество городов было захвачено почти совсем без жертв. В одну ночь, когда начался день Секелая. План Ромэра был прост. Он хотел «обезглавить» каждый город, захватить навязанных Шаролезом наместников и их семьи, не дать страже возможности сопротивляться повстанцам, не рискуя жизнями заложников. В большинстве случаев этот план был легко осуществим, потому что позиции Шаролеза в Арданге были ослаблены. Ради войны с Муожем Стратег отозвал войска, вывел многие гарнизоны, лишил небольшие отряды городской стражи надежды на поддержку. Стража это отлично понимала, поэтому редко сопротивлялась. К сожалению, так было не везде. В тех же Тарлане, Дильмаре, Ноарне и Аквиле все еще располагались военные гарнизоны Шаролеза. За эти города пришлось побороться. Здесь на помощь пришел опыт первого восстания, сочетаемый с новой тактикой. Поэтому Аквиль, державшийся по сведениям Леску дольше всех, был покорен вечером третьего дня после начала восстания.

— Я был уверен, что нас убьют, — признался Леску. — Повстанцы появились неожиданно. Нас с женой разбудил чей-то крик. Я вскочил. Бросился к оружию. Но не успел даже взяться за рукоять, как передо мной из темноты возник высокий воин с обнаженным клинком. Никогда не забуду ни его лицо, ни пренебрежительный тон, которым он сказал: «Вам это не понадобится». Нас отвели в большой зал, там уже были другие шаролезцы. Слышно было, что в городе идет бой. Знали, что бои идут и в замке. Все были уверены, что нас заперли только, чтобы не мешались под ногами. Все были уверены, что арданги победят, а потом убьют нас. Слишком много крови было пролито на улицах и в коридорах замка, чтобы можно было надеяться на милосердие ардангов, разозленных смертями друзей.

Леску замолчал, собираясь с мыслями. Я чувствовала, что сейчас он перейдет к главному, расскажет о Ромэре и его требованиях. Скользнула взглядом по лицам вельмож. Хоть пауза уже затянулась, казалось, многие из присутствующих все еще находились в том зале, в котором три дня в неизвестности и неопределенности просидел рассказчик. Многие сопереживали.

— Вечером третьего дня в зал вошел Оларди, тот воин, которого я считал у ардангов главным. Он был ранен, но весел. Сказал только: «Думаю, вам будет интересно знать. В Арданге не осталось больше ни одного шаролезца, готового воевать с нами» и, пожелав доброй ночи, он собрался уходить. Я надеялся прояснить нашу судьбу и бросился к нему: «Прошу Вас, скажите, что будет с нами!». «Я не вправе говорить с Вами об этом. Но король скоро будет здесь и обязательно с Вами поговорит», — пожилой арданг улыбнулся и ушел.

Видела, что титул удивил многих, но высказался только Стратег.

— Этот щенок смеет называть себя королем! — эта фраза, как и взгляд регента, сочилась ядом.

— Нет, этого человека так называют другие, — словно не заметив тона Дор-Марвэна, спокойно ответил младший Леску. — Он называет себя Ромэр из рода Тарлан.

— И что же собой представляет этот Ромэр из рода Тарлан, король Арданга? — полюбопытствовал Ронт. Стратега передернуло, меня обдало волной ненависти. По тону герцога поняла, что такое сочетание имени и титула знакомо вельможе, что он и подтвердил, сказав:

— Слухи ходят, еще со времен первого восстания. Признаться, меня давно интересовал этот человек. Но до этого момента я думал, что король Арданга — это только легенда.

— Не легенда, — покачал головой младший Леску. — Ждать короля пришлось действительно недолго. Он не захотел разговаривать со всеми, поэтому меня отвели к нему одного. Приятный очень вежливый молодой человек, действительно молодой, ему нет и тридцати. Я очень удивился, увидев человека моложе себя, — Леску усмехнулся воспоминанию. — Решительный, величественный. Он рассказал мне, что происходило в других городах. Все, о чем я говорил здесь, это дополненный моими наблюдениями пересказ его слов. Он отпустил меня и мою жену и даже выделил людей, сопровождавших нас до границы Арданга.

— Зачем он Вас отпустил? Чтобы Вы теперь рассказывали нам, какой он великодушный? Скажите еще, что он сожалел о смертях наших солдат, и я расплачусь! — Стратег выглядел глупо, смешно. Но вельможи, бросавшие на отчима удивленные взгляды, не чувствовали его так, как я. Не знали, что через минуту-другую этот монстр сорвется на истерику.

— Нет, — младший Леску удивился. — Он сказал, что не станет удерживать сына маркиза Леску. Сказал: «Это было бы несправедливо по отношению к человеку, защитившему свой надел от произвола Стратега».

— Что значит «произвола»? — ожидаемо вскипел отчим. — Я не позволю какому-то щенку оценивать мои действия! Никакой он ни король! Как был никто, так и остался! — регент в ярости вскочил, продолжая орать: — У него ни силы, ни власти, ничего за душой! Я за две недели сотру его в порошок! С землей сравняю этот проклятый Арданг, по камню разнесу!

— Там наши родственники! — закричал, так же вскакивая с места, Торн. — Их всех перережут, если мы туда сунемся! Нужно договариваться!

Еще несколько человек начали орать. Кто-то говорил, что Стратег прав, кто-то клял его. В зал ворвались переполошенные шумом стражники. Этот нестерпимый гвалт прервал Брэм, хлопнув по столу. Почему-то у меня создалось впечатление, что брат ждал появления охраны.

Спорщики замолчали, вспомнили, где находятся. Даже Дор-Марвэн успокоился, подобно другим вернулся на свое место. Мне казалось странным, что я была в силах воспринимать так много. Ведь источник разрушительных эмоций был рядом, клокотал гневом. Но ненависть и ярость Стратега я чувствовала словно сквозь завесу. И чувствовала, он понимал, что своим поведением «перегнул палку».

Когда все расселись, король окинул взглядом притихших вельмож. Голос князя Алонского, Брэма Первого, короля Шаролеза, моего брата был тверд и решителен, как и его взгляд:

— С королем Арданга, Ромэром из рода Тарлан, мы будем договариваться. Никакой новой войны с Ардангом не будет. Я не допущу.

Стратег хотел возразить, но, осознавая, что играет с огнем, промолчал.

— Шаролез выполнит условия короля Арданга и восстановит мир с этим государством.

Некоторые из присутствующих закивали, выражая согласие, но реакция вельмож на его слова Брэма, казалось, не заботила. Он несколько раз сжал и разжал кулак, выдавая крайнюю степень раздражения, но голос короля не изменился.

— Теперь, когда наша позиция определена, перейду к другому вопросу.

Люди насторожились, я с удивлением смотрела на брата. Ведь обсуждение новостей из Арданга казалось единственным поводом для созыва Совета. Брэм выдержал небольшую паузу и продолжил:

— На основании многочисленных документов и событий в Арданге я обвиняю находящегося здесь господина регента, Дор-Марвэна, известного как Стратег, в государственной измене.

Я почувствовала, как выдохнула «что?». Этот вопрос, казалось, задал себе каждый. Зал зашуршал, люди переглядывались, переводили удивленные взгляды с короля на регента.

И никто не произнес и слова в защиту Дор-Марвэна.

Меня переполняло щемящее разочарование, которое в тот момент испытывал отчим.

— Я всегда действовал на благо государства, — прошептал он и повторил. Громче, тверже, уверенней: — Я всегда действовал на благо государства!

— Нет, — отрезал Брэм. — Все, что происходило в Арданге, — тому подтверждение.

Он был совершенно прав, это осознавали все. Не нужно даже было перечислять факты. Но Стратег не собирался сдаваться, он искал выходы. Меня захлестывало ледяными волнами его страха, чувствовала, как в его сердце росла паника. Потому что Стратегу правильные слова на ум не приходили, а отчим понимал, что Брэм прав. Амулет, казавшийся зияющим провалом, затаскивал в то же состояние, в котором я была ночью. Болезненный бред, ощущение, что нахожусь в сознании отчима, воспринимаю только его мир, перестаю существовать сама. Но вот в молочном тумане безысходности Стратег блеснул огонек надежды.

— Вы забыли, что Вы не можете принимать и озвучивать подобные решения без регента. Вы еще несовершеннолетний, Ваше Величество, — в голосе Дор-Марвэна звучала радость. И чем больше он говорил, тем явственней становились торжество и издевка: — Чтобы получить на это право, Вам нужно провести одобренный регентом закон. Так что Ваши слова, Ваше Величество, не имеют силы, потому как не подкреплены законом.

— Вашим рассуждениям не откажешь в логике, — признал Брэм. — Но Вы забыли кое-что.

Короткая пауза. Я чувствовала внутреннюю дрожь Дор-Марвэна, его напряжение и вернувшуюся панику. Король Шаролеза встал, заговорил величественно и жестко. Голос Брэма выдернул меня из кошмара наяву, вернул в зал Совета.

— Я — король. Я есть государство. Я есть закон. И только мои слова имеют силу.

Великий Стратег не смог сохранить лицо, спокойно встать, попрощаться с присутствующими и покинуть зал Совета с гордо поднятой головой. Вместо этого Дор-Марвэн устроил скандал, выкрикивал угрозы, бесновался, вырываясь из рук стражников. Он был жалок, отвратителен, вызывал омерзение. Мне было за него стыдно. В моих глазах он пал так низко, что спасти Стратега было невозможно. По лицам людей, наблюдавших эту сцену, видела, что не одинока в своем суждении.

Объявив заседание законченным и назначив следующее на завтра, Брэм взял меня за руку и увлек за собой. Кровавый туман ярости Стратега ослеплял, мешал думать. Я не осознавала, куда иду, Брэм тоже не помогал своим молчанием. Мне мерещились лестницы, стражники, вцепившиеся в мои заведенные за спину руки, каменные стены, освещенные факелами, тесная келья, обстановку которой составляла узкая привинченная к полу деревянная кровать. Казалось, что меня втолкнули в камеру, что я упала на матрас, воняющий прогнившей соломой. Лязг поворачиваемого в замке ключа наполнил сердце ужасом. Я непроизвольно вздрогнула, вдруг обнаружив, что стою рядом с креслом в кабинете брата, а замерший напротив Брэм предлагает мне присесть. Покорилась, стараясь зацепиться сознанием за реальность, не позволить амулету вновь затянуть меня в переживания Стратега.

— Дор-Марвэн в тюрьме, — голос Брэма прозвучал жестко и требовательно. — У Стратега нет соратников, готовых рисковать ради него. Он сам рассорился со всеми. Суд состоится вскоре. Но, думаю, и так ясно, что Дор-Марвэна никогда не оправдают. Так что я внимательно тебя слушаю.

— Что именно ты хочешь узнать? — амулет, влиянию которого уже не могла противодействовать, жаждал ссоры.

— Правду, Нэйла, правду! — вскричал брат. Он метался по комнате, давая выход переполнявшим чувствам. — Нэйла, я не понимаю, почему я должен собирать картинку из осколков? Почему узнаю все не от тебя, а то посторонних людей? Почему?

Моего ответа он не ждал:

— Вот вчера, например, разговаривал с одним «Ястребом», Франом. Кажется, он с того света вернулся, лишь чтобы приехать сюда, в Ольфенбах, к Керну, которому доверяет. И сказать, что никакого похищения не было! Что ты сама сбежала! — в последних фразах слышалась непередаваемая обида. Немудрено, ведь он не мог знать, что это не я, а периат его обманул. — Он сказал, ты путешествовала с тремя ардангами, они охраняли тебя. А об одном из них ты позаботилась, как о друге… У меня есть множество догадок и косвенных подтверждений, но нет правды… Он рассказал мне о других «Ястребах», теперь я знаю, чьи трупы раскопали мои люди под самым Ольфенбахом.

Брэм остановился напротив и, заглядывая в глаза, спросил:

— Почему, объясни мне Бога ради, почему я узнаю все это не от тебя? Почему ты мне не доверяешь?

— Я тебе доверяю, — с трудом пробилась сквозь волю медальона. Но брат не знал, даже не догадывался, какие усилия мне нужно было прикладывать, просто чтобы слушать его.

— Тогда не молчи! — Брэм старался держать себя в руках, но я видела, что его терпение на исходе. — Теперь Стратег не сможет тебе угрожать, не сможет запугивать и шантажировать. Рассказывай! Рассказывай все!

Брэм все-таки сорвался на крик. А я не могла произнести ни слова. Ни правильного, ни неправильного, ни правдивого, ни навязанного периатом.

— Не молчи! — выкрикнул Брэм.

Глядя в глаза безумно злящегося на меня брата, понимала, что потеряла его. С помощью колдовства Нурканни Стратег уничтожил меня. Все прошлые победы, которые хотела считать триумфами своей воли и духовной силы, все они оказались ложными, иллюзорными. Мне не удалось спасти и защитить главное — доверие и любовь Брэма.

Я знала, он никогда не простит мне молчания в этой ситуации. Прежде он был удивительно терпелив, великодушен. Но чаша терпения переполнилась, поводы, возможности оправдывать меня иссякли.

— Я вызову твою кормилицу, — спустя несколько долгих минут сказал Брэм. — Чтобы проводила тебя в башню.

Когда он уже открыл дверь кабинета, мне удалось сказать брату одно-единственное слово. Знала, что оно ничего не изменит, ничего не спасет.

— Прости.

Он обернулся, окинул меня злым взглядом.

— Доброго дня, — холодно попрощался король и вышел. Дверь за ним тихо прикрыл слуга.

Я смотрела на закрытую дверь. Сердце разрывалось, душу отравляла горечь утраты. Я понимала, что первая в жизни серьезная ссора с Брэмом станет и последней. Наши отношения еще могла спасти правда. Но мстительный медальон, эхом откликаясь на каждый удар сердца, снова и снова повторял, что все потеряно. Мы помиримся когда-нибудь. На словах. Но и только.

Растерянность, злость, усталость, крах надежд, щемящее чувство безвозвратной утраты… Удивительно, что мои чувства были точно такими же, как чувства Стратега.

Оказавшись в башне, твердым нетерпящим возражений тоном отослала кормилицу. Потом сказала Винни, что устала и не хочу, чтобы меня в следующие несколько дней беспокоили. Напоминание о моих странностях не удивило, а жесткий взгляд на корню пресек попытки заговорить о моей болезни. Пока я купалась, Винни принесла еду и питье. Убедившись, что я в комнатах одна, заперла дверь, достала из тайника кольцо Тарлан. Сиреневый камень казался родным и теплым. Держа кольцо на ладони, ловила им солнечные лучи, любуясь возникающими в камне искрами. Надеялась с помощью талисмана заглушить прорывающиеся в мои мысли эмоции Стратега. Но даже кольцо почти не помогало. Облик Ромэра, который я воскрешала в памяти, казался размытым, бледным. Король Арданга, далекий, недостижимый, оставшийся лишь воспоминанием, тоже ускользал от меня. Безнадежно и безвозвратно… Король Арданга…

Вспомнила гробницу в далекой скале. Красивую корону со стилизованной кувшинкой, золотую вязь древнего стиха. Пророчество Витиора сбылось, его слова и здесь были точны. Союз короля Арданга с Брэмом, крылатым зверем, станет не мечтой, а реальностью. Затупившийся Меч пал, последним ударом уничтожив Ангела. Именно поэтому о дальнейшей судьбе Спасительницы Короля не говорила ни одна сказка.

Свернувшись под одеялом, прижимая к груди руку, в которой зажала подарок Ромэра, борясь с разрушающими мое сознание мыслями и чувствами Стратега, я молилась.

И эта молитва не казалась мне странной.

Я желала себе смерти.

35

Ни ночь, ни день не принесли желанного облегчения. Напротив. Чем больше солнце склонялось к закату, тем меньше оставалось моих собственных мыслей и чувств, тем сильней периат привязывал меня к Стратегу. Все воспоминания стерлись, заменившись образами из прошлого Дор-Марвэна. Даже видела его глазами.

Когда стемнело, я сдалась.

Совсем.

Теперь, когда и Брэм от меня отвернулся, смысла в борьбе с амулетом не было никакого. Только надеялась, что конец наступит скоро.

День выдался пасмурный, а после захода солнца стало прохладно. Настолько, что закрыла окно в спальне, задернула тяжелые шторы. Забравшись в кресло, потянула на себя плед. Если раньше, когда позволяла себе запереться ото всех, читала, то теперь бездумно смотрела на танцующий огонек в светильнике. Казалось, провела так несколько часов, постепенно обретая способность думать, вызывать себе в утешение воспоминания. Догадалась, что Стратег заснул, ослабив на время свое влияние.

Я тоже долго не спала и чувствовала себя ужасно. Встала, собиралась выкупаться. Подошла к комоду, взяла ночную рубашку. Выдвижной ящик закрылся с глухим стуком. Неожиданно звук повторился, словно эхом отразился от окна. Замерла в тишине, пытаясь угомонить затрепетавшее сердце. Чудились шорохи за окном. Медленно повернулась, испугавшись, что мне не кажется. По спине пробежал холодок, не смогла сдержать нервную дрожь.

Долгая минута полной тишины. Я выдохнула с облегчением, назвала себя трусихой, испугавшейся ветра, но в следующий момент едва удержалась на ногах. Ошибки быть не могло, слишком громко и отчетливо прозвучал стук.

Тук-тук. Тук-тук.

Ро-мэр Тар-лан.

Я не помню, как подошла к окну, как отдернула шторы, как распахнула створки. С подоконника в комнату соскользнул Ромэр, быстрым движением задернул шторы и повернулся ко мне. Он был серьезен, решителен, только легкий намек на улыбку и тепло во взгляде показывали, что Ромэр счастлив меня видеть. Я знала его таким. Я любила его таким.

Ромэр не мог быть в Шаролезе, не мог быть в Ольфенбахе. Ему нечего было делать в моей башне. Но он стоял передо мной, и я верила глазам. Они прежде меня не подводили. Правда, сделала неутешительный вывод: решила, что у меня бред.

Видение ласково улыбнулось, распахнуло руки, собираясь обнять. Медальон тонкой иглой насквозь пронзил сердце, из-за обжигающей боли непроизвольно отшатнулась. На губах воображаемого Ромэра все еще была улыбка, но теперь она казалась потухшей, безжизненной. Во взгляде серо-голубых глаз любимого появилось разочарование, сменившееся отстраненностью.

Я заставила себя не подчиняться медальону. Сердце горело, каждый вздох причинял боль, — периат пытался принудить меня кричать, звать на помощь. Из последних сил сопротивлялась, не отводя взгляда от лица любимого. А Ромэр менялся в лице, на глазах становился чужим и далеким. Казалось, что черты его меняются, становятся резче, жестче. Не в силах наблюдать эти перемены, отвернулась, старясь сосредоточиться на своей протянутой к призраку руке. Представляла, как прикасаюсь к фантому, как мои пальцы проходят сквозь него, разрушая драгоценную иллюзию… Странная смесь чувств. Боялась, что видение растает, и хотела этого.

Я ведь твердо знала одно: Ромэра не должно быть в моей башне. Он должен быть в Арданге, среди своих людей. В безопасности.

Но пальцы не прошли сквозь иллюзию, плод моего воображения оказался реальностью. Кажется, на осознание этого ушло несколько минут.

— Господи, Ромэр… ты настоящий, — в сдавленном от бегущих по щекам слез голосе явственно слышались упрек и страх. Вымораживающий до костей ужас за жизнь любимого. С трудом преодолела оцепенение, встретилась взглядом с серо-голубыми глазами, вновь увидела в них тепло и нежность. Ромэр не ответил, просто обнял. Обхватив его обеими руками, плакала, пряча лицо у него на груди. Ладонь любимого на моей голове, его щека прижимается к моему виску, ощущение защищенности, словно Ромэр закрыл меня собой от всего мира… Всего несколько минут, но как мне хотелось, чтобы они длились вечность.

— Нэйла… — шепнул любимый, не выпуская из объятий и не отстраняясь. — Нэйла, у нас не так много времени. Ночь уходит.

— Не так много времени на что? — не находя в себе сил разжать руки, отодвинуться, заглянуть Ромэру в лицо, спросила я.

— На то, чтобы сбежать отсюда снова, — в его голосе слышалась улыбка. Мне поясняли очевидное.

Периат заставил меня вывернуться из рук Ромэра и отрезать четко и уверенно:

— Нет.

Удивленный Ромэр не успел и слова сказать, а медальон продолжал распоряжаться мной. Моим голосом, лицом, моей жизнью.

— Если ты приехал ради этого, — слова прозвучали неприязненно, а губы исказила злая усмешка, — то должна разочаровать. Второй раз я одну и ту же ошибку не совершаю! Никуда я не побегу!

— Нэйла, я лишь хочу помочь тебе, — пробормотал Ромэр, не ожидавший такой резкой перемены поведения.

— Ах, ты помочь хотел, — в голосе появилась насмешка. — Успокою. Ты мне помочь не можешь!

К сожалению, это была правда. Ромэр не знал о медальоне, не знал, что колдовство Нурканни убивает меня. И, соответственно, не мог снять с меня эту проклятую вещь. Ромэр отступил на шаг.

— Нэйла, я приехал только ради тебя… — пробормотал он, вглядываясь в мое лицо. — И я могу помочь! Побег — это выход, — с каждым мгновением он говорил напористей, тверже. — Ты снова обретешь свободу. Сможешь сама все за себя решать. Рассказать людям правду. Сделать то, что хотела, что удалось бы, не попади ты в руки не просто «Ястребов», а людей Стратега.

Я молчала, противилась приказу амулета немедленно вызвать стражу, ведь шнурок колокольчика был близко, всего в двух шагах. После бессонных ночей и постоянной пытки периата безволия, не представляла, насколько хватит моих сил.

— Любой понимает, ты поддерживаешь Стратега только из-за угроз. Когда уйдем отсюда, я смогу защитить тебя. Смогу устранить Стратега. Он не будет больше опасен ни тебе, ни Брэму!

Он был убедителен, я понимала, что Ромэр в чем-то прав. Что у него был план, как избавиться от Дор-Марвэна и без решения Брэма. Но не могла даже сказать Ромэру, что Стратег за решеткой, что брат обвинил отчима в государственной измене. Я вообще потеряла возможность хоть что-нибудь говорить. Было больно дышать, каждый удар сердца был мучителен, а еще сковывал леденящий душу страх. Страх за Ромэра, за короля Арданга, которого могли видеть на фоне освещенного окна стражники, приставленные виконтом. Боялась, что не выдержу и, подчиняясь периату, сама позову охрану, обрекая любимого на новое заключение и смерть. Я как завороженная смотрела в серо-голубые глаза Ромэра и не могла ни отвести взгляд, ни заговорить. Он ободряюще улыбнулся:

— Не бойся, мы снова вместе. У нас все получится.

«У нас»… Эти слова придали мне сил, я смогла побороть медальон и сказать то, что было на тот момент важней всего:

— Уходи немедленно… Умоляю, уходи.

— Я никуда без тебя не пойду! — с жаром выпалил Ромэр.

— Я не вынесу, если тебя поймают из-за меня. Уходи скорее.

Услышав в моем голосе неподдельный страх, Ромэр ласково улыбнулся:

— Только с тобой.

Он хотел взять меня за руку, но периат не допустил. Я отпрянула на шаг, а медальон заявил моим голосом:

— Не смей! Я остаюсь здесь!

Периат был зол, потому что не мог полностью подчинить меня себе. Эта злость проявилась в голосе, в выражении моего лица, во взгляде. Еще одна резкая перемена настроения, которая удивила любимого, сбила с толку. Ромэр вглядывался в меня так, словно надеялся увидеть намек на шутку или найти объяснение моей неожиданной агрессивности:

— Я не понимаю… — пробормотал он.

— Что же здесь непонятного? — искренне удивился амулет, добавив издевки. — У меня своя жизнь, свои планы. По какому праву ты вообще вмешиваешься?

Казалось, Ромэр ожидал услышать что угодно, но не этот вопрос.

— Я люблю тебя, Нэйла. Неужели это не очевидно?

Признание ошеломило, выбило почву из-под ног. Я смотрела на Ромэра в совершенном замешательстве, не в силах поверить в правдивость сказанных слов. Нет, конечно, в самых смелых мечтах я порой надеялась, что мои чувства взаимны. Но он столько раз подчеркивал, что испытывает только благодарность… Я вглядывалась в него, желая и боясь поверить в услышанное. Глаза Ромэра отражали мягкость, ласку и надежду.

О, Боже, как я была слепа… Верила словам, которые он говорил о своих чувствах другим. Другим, но не мне.

Отвести взгляд от серо-голубых глаз любимого не могла и не хотела. Время словно остановилось. Боль в сердце ослабла, огонь в легких утих, уступив место опьяняющей легкости, искристой и яркой, как солнечный луч, пойманный в аметисте Тарлан. Судьба преподнесла мне прекрасный подарок — любовь Ромэра. Эту величайшую драгоценность, ради которой стоило жить и бороться не только с периатом безволия, со всем миром, если придется.

В серо-голубых глазах была неуверенность, какая-то обреченность, томительное ожидание моих слов. Казалось, Ромэр боялся, его чувство не найдет отклика. Но… как он мог сомневаться в моей любви? Она была видна даже Дайри…

Я шагнула к любимому, вложила ладони в его протянутые ко мне руки. Но не успела ответить.

Шторы за спиной Ромэра всколыхнулись, стукнули створки окна, в комнату, легко перескочив через подоконник, влетел эр Сорэн. Увидев незнакомца в моей спальне, виконт долго не раздумывал. Мгновенно выхватил меч, хотя показалось, эр Сорэн не собирался нападать. Ромэр, проворно отодвинув меня в сторону, одним движением достал из заплечных ножен свой.

Я не могла остановить. Амулет, пронзивший грудь раскаленными иглами, заполнил весь мой мир непереносимой болью. Вцепившись в комод, сквозь кровавый туман и гул бьющегося сердца, различала фигуры сошедшихся в схватке мужчин, удары мечей. Пропустила момент, когда в комнате появился Брэм. Брат тоже обнажил клинок, но ввязываться не спешил, некоторое время наблюдал за боем, стоя у окна, через которое вошел. А потом крикнул:

— Виконт, прекратите!

Удивительно, но эр Сорэн и в этой ситуации выполнил приказ. Поспешно отошел назад, не опуская клинок и настороженно глядя на противника. Ромэр тоже отступил. Бросая напряженные взгляды на виконта и Брэма, подошел к двери и захлопнул ее, повернул в замке ключ.

— Да, Вы правы, — раздраженно прокомментировал Брэм. — Лишние люди нам здесь только помешают.

С этими словами он вложил меч в ножны, повернулся к окну и запер его. Я почувствовала себя в мышеловке, в ловушке. Уверена, Ромэру закрытое окно понравилось не больше.

— С кем имею честь общаться в столь поздний час? — брат держался подчеркнуто вежливо. Как всегда, когда был очень зол. И кулак, который он сжимал и разжимал, выдавал его с головой.

Ромэр не ответил, что было закономерно. Виконт, бросив на меня короткий взгляд, предложил Брэму:

— Может, лучше спросить Ее Высочество, кого она впустила в свою спальню?

На меня брат даже не посмотрел. Я не удивилась, знала, что он никогда не простит меня за молчание. Но в который раз проклинать медальон, разрушивший мою жизнь, сил не было.

— Я предпочту общаться с этим человеком, — процедил Брэм, чуть выпятив челюсть. — Будет хоть какой-то шанс, что мне ответят.

Здесь брат ошибся в предположении. Я отлично знала, если Ромэр решит молчать, то ответов Брэм не услышит никогда. Но объяснять это, разумеется, никому не собиралась. Я должна была спасти Ромэра, хотя бы попытаться.

— Брэм, я тебя умоляю, — борясь с амулетом за каждое слово, попросила я. — Позволь ему уйти.

— Я хочу знать, кто это! — раскричался брат, взмахивая рукой. — Что он здесь делает! Почему у него мой алонский меч! И почему я должен выполнять твою просьбу!

От этого крика звенело в ушах, из раскалывающейся головы улетучились все мысли. А из-за всепоглощающей боли я ответить при всем желании не могла. И очень удивилась, когда брату ответил Ромэр. Его голос звучал совершенно спокойно, словно он разговаривал с Брэмом на посольском приеме. Будто не сжимал в руке обнаженный меч и не видел готового в любой момент напасть виконта.

— Меня зовут Ромэр из рода Тарлан, Ваше Величество. Сожалею, что мы знакомимся в такой ситуации.

Жаль, что туман перед глазами мешал разглядеть лица Брэма и виконта. Догадываюсь, какое удивление могли вызвать слова Ромэра.

— Знаете, сейчас не время для шуток, — раздраженно заметил брат.

— Я и не собирался шутить, — заверил Ромэр.

— Вы хотите убедить меня в том, что король Арданга всего через несколько дней после восстания срывается с места и появляется в Ольфенбахе, в королевском дворце? — Брэм не скрывал сарказма. — Мне такая история кажется бредом сумасшедшего.

— Тем не менее, это правда, — все так же серьезно ответил Ромэр.

Молчание затянулось, тогда виконт решился спросить меня.

— Ваше Высочество, это так?

Я кивнула. Слышала, как перешептывались Брэм и эр Сорэн, но слов не различала.

— Если вы думаете, что мое заключение или даже казнь каким-нибудь образом повлияют на отношения Арданга и Шаролеза, вы заблуждаетесь, — мягко сказал Ромэр.

— Поверьте, я об этом даже и не думал, — отмахнулся Брэм. По жесту поняла, что брат сказал правду. Почему-то это обрадовало. — У меня много других вопросов.

Спокойный тон Ромэра оказывал на брата благотворное влияние. Брэм уже не так злился и казался способным к диалогу.

— Постараюсь на них ответить, — Ромэр спрятал меч в ножны. После небольшой паузы этому примеру последовал и виконт.

— Почему Вы здесь? — спросил Брэм, к моей несказанной радости, добавив: — Ваше Величество.

— Я хочу помочь Вашей сестре, — обращение было Ромэру приятно, но я знала, он не станет заострять на нем внимание.

— Почему Вы думаете, что ей нужна помощь? Ведь она уже дома, в безопасности, — Брэм повел рукой, окидывая взглядом комнату. Но при этом не посмотрел на меня.

— Ее Высочество сильно изменилась, если верить моим осведомителям.

— Любопытно, — хмыкнул брат. — О каких же изменениях Вам рассказали?

— Ее Высочество говорила, что ненавидит Стратега, но после возвращения во всем его поддерживает, — начал перечислять Ромэр. — Даже, насколько мне известно, пыталась помирить вас.

Брэм хмуро кивнул, подтверждая правильность слов. Я молчала, изо всех сил сдерживала навязанные амулетом оправдания.

— Рассказала Совету неправду, повторяя историю Стратега о похищении, которого никогда не было, — продолжал Ромэр.

— Вы утверждаете, что не похищали Нэйлу? — уточнил Брэм. Как мне показалось, только для полноты картины.

— Трудно кого-нибудь похитить, если сам сидишь в тюрьме, — невесело усмехнулся Ромэр.

— Логично, — согласился брат.

— И, как я сейчас вижу, Ее Высочество поссорилась с Вами. А ведь она рискнула жизнью, свободой, но вернулась в Ольфенбах после нападения на Вас, Ваше Величество.

Мягкий упрек Ромэра вынудил Брэма оправдываться:

— Для ссоры были причины.

— Не сомневаюсь, — серьезно ответил Ромэр. — Но я уверен, что виной всему Стратег.

— Да он уже два дня сидит за решеткой! — выпалил Брэм. — Я тоже думал, что он сестре угрожает, шантажирует мной. Но теперь Стратег в тюрьме! Все изменилось, все. Кроме ее молчания!

Брэм не выдержал и стал ходить от окна к двери и обратно. Он знал, что такое поведение выдает растерянность, замешательство, а потому никогда не позволял себе подобного при посторонних. Этому проявлению доверия мое затуманенное болью сознание обрадовалось даже больше, чем обращению «Ваше Величество» к Ромэру.

— У меня такое ощущение, что я не знаю свою сестру вообще! — буркнул Брэм, а у меня создалось впечатление, что он жалуется Ромэру. Любимый промолчал, не считая возможным вмешиваться в ход размышлений Брэма. — Может, Вы знаете ее лучше, может, Вы сможете мне объяснить, что происходит, — вдруг предположил брат, останавливаясь рядом с Ромэром. Не дожидаясь ответа, Брэм продолжил:

— Я просил ее все мне рассказать. Сказал, что пойму, что смогу защитить от Стратега. Она ничего не сказала, — в голосе снова сорвавшегося на крик брата слышались обида и раздражение. — Я избавил нас от Стратега и что слышу в ответ на все вопросы? «Я не могу». Так и я больше не могу объяснять все болезнью или попытками защитить Вас, как думал…

— Болезнью? — бросив на меня полный беспокойства взгляд, перебил Брэма Ромэр.

— Ну да, она как вернулась, так чуть не каждый день обмороки, — скрестив руки на груди, насупился брат.

— Нэйла, как ты? — спросил любимый, подходя ближе.

— Я здорова. Все хорошо, — солгал амулет.

— Ты очень бледная, — подавая мне руку, продолжил Ромэр.

— Все в порядке, правда, — периат изогнул мои губы в успокаивающей улыбке. — Не стоит беспокоиться.

Ромэр нахмурился, не поверил, настоял на том, чтобы я села в кресло.

— Я не мог не заметить кольца, — вдруг заговорил молчавший до того виконт.

— Так случилось, что мы с Ее Высочеством обменялись подарками перед ее отъездом из Арданга. Но понимаю, о чем Вы подумали, — Ромэр улыбнулся. — Мы не женаты. Да и если бы свадьба была в Арданге, то о браке свидетельствовали бы не кольца, а медальоны.

Он вдруг побледнел, отпрянул на шаг и, глядя мне в глаза, повторил шепотом:

— Медальоны…

Ромэр знакомо тряхнул головой, словно отгоняя непрошеную мысль. Но я знала, что догадка была верной. Сердце заколотилось в надежде на избавление, а периат попытался сбить Ромэра, увести разговор в другое русло.

— Но, как вы уже заметили, мы с Ромэром хорошо знакомы, — на губах расцвела ни к чему не обязывающая улыбка. — Даже на «ты». Я рада, что вы познакомились, хотя, конечно, жаль, что таким образом.

Амулет не представлял, как выкручиваться из сложившейся ситуации, а потому заставлял меня говорить ничего не значащие слова. Десятки пустых слов. Я с ужасом понимала, что больше сопротивляться не могла.

— Где колдун? — перебив меня на полуслове, спросил Ромэр, резко обернувшись к Брэму.

— Он уехал. Уже давно, — вопрос брата озадачил. — А что?

— Уверен, он успел напоследок выполнить одну просьбу Стратега, — твердо заявил Ромэр. — Вы не замечали у сестры новое украшение?

Брэм отрицательно покачал головой.

— Золотой продолговатый медальон с двумя алмазами? — не сдавался Ромэр.

— Это старое украшение. Оно принадлежало еще матери, — брат хмурился, все еще не понимая, к чему ведет арданг. — Откуда Вы про него…

Но Ромэр не дослушал:

— Нэйла его раньше носила?

— Нет, — снова покачал головой Брэм. — Причем здесь медальон?

Ромэр не ответил, долго молчал, скрестив руки на груди.

— Вы зря обижаетесь на сестру, — сказал он, наконец. — Она хотела Вам все рассказать, но действительно не могла. И сейчас не может. Всему виной колдовство Нурканни и этот проклятый медальон. Его нужно немедленно снять и уничтожить.

— Нет, — периат заставил меня вскочить, прижать амулет ладонью к груди. — Нет, это память о маме. Я не позволю его уничтожить!

— Боюсь, нужны не только обвинения, но и доказательства, — с сомнением поглядывая то на Ромэра, то на меня, заметил виконт.

— Эта вещь подавляет волю, полностью подчиняет человека. Сопротивляться ему долго невозможно, поверьте, я пробовал, — с жаром заговорил Ромэр. — За попытки неповиновения медальон наказывает очень болезненно. Крайне болезненно. Для человека с сильной волей это страшная пытка, такая, что словами не высказать.

— Что за… глупости, — пробормотал Брэм, бросая на меня испуганные взгляды.

— К сожалению, это правда, — настаивал Ромэр. — Уверен, именно попытки сопротивления медальону вызывали обмороки. Уверен, что именно этот медальон стал причиной смерти королевы. Из разговора колдуна и Стратега я тогда понял, что этот медальон она все время носила.

— Возможно, Вы в чем-то правы, — пробормотал Брэм, внимательно глядя на мою ладонь, скрывавшую медальон.

— Мама действительно носила его всегда, — периат вынуждал меня защищать его. В голосе, в продиктованных словах слышалась паника, с которой амулет реагировал на задумчивость Брэма. — Она просто любила эту вещь!

— Конечно, это само по себе ничего не доказывает, — Брэм все еще колебался. Думаю, на его месте мне бы тоже не хотелось верить в убивающую магию.

— Доказательством будут только слова Нэйлы, когда мы снимем с нее эту вещь! — Ромэру надоела неуверенность брата, бездеятельность виконта и мои попытки оправдать амулет.

И арданг, мгновенно оказавшись рядом, схватился за цепочку медальона и за мои руки. Я выкручивалась, отбивалась, что-то кричала, изо всех сил пыталась не дать Ромэру снять с меня периат. Слышала возмущенные окрики Брэма, чувствовала руки виконта на своем плече, на запястье.

Ощущение было таким, словно я лежала на самом дне глубокого колодца, заполненного камнями и землей. А Ромэр меня вытащил. Я будто впервые смогла свободно вздохнуть. От накатившей слабости ноги подгибались, но меня поддерживала рука любимого. Я чувствовала его тепло, его заботу, его любовь. Весь остальной мир в тот момент не существовал. Открыв глаза, увидела, как Ромэр сдергивает проклятый медальон с моей косы и отбрасывает в сторону. Злость и ненависть к периату безволия, отразившиеся на лице арданга, мгновенно сменились обеспокоенностью, нежностью и надеждой, стоило Ромэру перевести взгляд на меня.

Я смотрела в родные ласковые серо-голубые глаза любимого, пропускала сквозь пальцы русые пряди и плакала от счастья.

— Спасибо. Ты не представляешь, что для меня сделал, — прошептала я.

Он с облегчением выдохнул, на губах расцвела улыбка:

— Я люблю тебя, — прошептал Ромэр, заглядывая мне в глаза.

— И я тебя люблю, — призналась я.

Его губы коснулись моих, благодаря и одновременно награждая за признание первым в моей жизни поцелуем. Я целовала родного, бесконечно любимого, безрассудного арданга, рискнувшего всем ради меня.

Целовала его лицо, мягко касаясь щек ладонями. Он смеялся, обнимая меня, пряча в своих руках от мира. Его тихий смех почти неуловимо изменился, и я знала, что Ромэр счастлив. Совершенно счастлив.

Так же, как я.

— Вам стоит взглянуть на это, Ваше Величество, — раздался голос виконта.

Ромэр повернулся к эр Сорэну, не выпуская меня из объятий. Виконт взял с моего стола нож для очинки пера и, подняв медальон, держал его на вытянутой руке. Брэм, стоящий рядом с наставником, делал вид, что внимательно рассматривает украшение. Но только делал вид, бросая на нас с Ромэром смущенные взгляды. Я знала, что брат стыдится ссоры со мной и чувствует себя неловко. Хоть его вины не было никакой. Напротив, он был удивительно терпелив и внимателен, показывал чудеса выдержки.

— Брэм, — я окликнула брата. Он коротко вздохнул, набрал в грудь воздуха и, посмотрев мне в глаза, собрался заговорить. Я знала, что он злился на себя, что станет извиняться, будто мог хотя бы догадываться о периате. И не дала Брэму сказать и слова: — Спасибо тебе.

Я говорила с чувством, вкладывая в эту фразу всю свою любовь к брату. Он вопросительно поднял брови, но, ошеломленный моей благодарностью, ничего не ответил.

— Я счастлива, что у меня такой брат.

Брэм смутился, покраснел и перевел разговор в другое русло. Правильно. Теперь, когда он знает правду, больше не считает меня врагом, у нас будут возможности и время поговорить наедине. Он кивнул в сторону периата, спросил:

— Что делала эта вещь?

— Это периат безволия. Он заставлял меня во всем подчиняться Стратегу. И убивал меня, потому что я боролась, — честно ответила я. Ромэр чуть крепче прижал меня к себе. А я продолжала: — Когда Стратег велел колдуну надеть на меня медальон, Нурканни предупредил, что я проживу меньше года.

— Но мы сняли медальон! — одновременно перебили меня Ромэр и Брэм.

— И спасли меня, разрушив колдовство. Теперь все будет в порядке, — заверила я, ободряюще улыбнувшись.

— Хвала небесам, — выдохнул Ромэр, поцеловав меня в висок.

— Жаль, некому было снять периат с мамы, — от этой мысли пробрало могильным холодом, и я прильнула к любимому в попытке согреться в его объятиях.

— Не верится, что медальон виноват в ее смерти, — пробормотал Брэм.

— Именно это я хотел показать, — вмешался виконт.

Он пригласил нас подойти к туалетному столику, на котором лежал перевернутый лицевой стороной вниз амулет. В трепещущем свете лампы казалось, что каждый исчерченный незнакомыми символами золотой завиток извивается, как змея. В алмазах неожиданно обнаружилось по одному довольно крупному включению. Это было странно, мне всегда казалось, что в периате камни чистой воды.

— И что мы должны здесь увидеть? — недоуменно уточнил Брэм.

— Сам периат, — спокойно ответил виконт. — Это знак Тираша, которого колдуны Коринея почитают более других Духов.

С этими словами эр Сорэн повернул медальон кончиком ножа против часовой стрелки. Я вздрогнула, не смогла сдержаться. На меня с поверхности стола смотрел амулет. Казалось, что периат переводит взгляд с одного лица на другое, а выражение алмазных глаз в окаймлении золотых век было злым, полным ненависти. И я с ужасом узнала этот хищный взгляд, снившийся мне почти каждую ночь с того часа, когда Нурканни надел на меня периат безволия.

— И вот это, — виконт вновь повернул амулет, указал острием ножа на завитки, окаймляющие нижний алмаз. Вглядевшись в письмена, с ужасом смогла прочесть три имени: «Мильда», «Ромэр» и «Нэйла». Причем наши с мамой имена были написаны на шаролезе, а имя Ромэра — на ардангском. Это открытие тоже заставило меня содрогнуться, — поняла, что Нурканни не мог сделать эти надписи. Он не знал ардангского.

— Это очень древняя вещь, — голос эр Сорэна прозвучал в воцарившейся тишине торжественно и уверенно. — На завитках имена тех, кто когда-либо носил этот периат. А вот эти насечки говорят, что носитель умер от колдовства.

Я, ответив на легкое пожатие Ромэра, вместе с ним и братом просматривала завитки медальона в поисках таких счастливчиков, как мы. Нашла только одного. Среди многих десятков. Брэм, стоящий по правую руку, тоже заметил ужасающее количество насечек и порывисто обнял меня.

Нам не нужны были слова, долгие разговоры наедине, выяснение отношений. Прижимая к себе брата свободной рукой, я знала, что он любил меня, боялся потерять. Так же, как и я его.

— Тираш — это ведь один из старших демонов? — уточнил Ромэр.

— Совершенно верно, — ответил виконт. — Но для нас. В Коринее к демонам и ангелам Единого другое отношение.

Словно оправдывая свою осведомленность, эр Сорэн со смущенной улыбкой добавил:

— Меня в детстве очень интересовала эта страна, верования коринейцев. Такой периат был в одной сказке. Никогда бы не подумал, что подобные вещи могут существовать в действительности.

— Да, сказки и пророчества вдруг оказываются реальностью, когда этого совсем не ждешь.

По голосу слышала, что Ромэр улыбается. Задумчиво, чуть растеряно, недоуменно. Знала, что он думает об ардангских сказах, о пророчестве Витиора. Я тоже не могла до конца поверить, что все происходило на самом деле. Очень боялась вдруг проснуться и обнаружить, что освобождение от периата, успешное восстание в Арданге — только мечты, которым еще, возможно, предстоит осуществиться.

Мы долго разговаривали. Я рассказывала о том, как узнала о Ромэре, темнице и неизвестной истории Арданга, о подготовке к побегу, о нашем путешествии по Шаролезу. Правда, в присутствии виконта не сказала, как попасть в тайный ход, ведущий из замка на берег Ольфенбаха. Попросила прощения за то, что взяла меч, но брат понял, что оружие я больше нигде достать не могла. Только усмехнулся, сказав:

— Ты выбрала один из лучших клинков. А еще говорила, что не разбираешься в оружии.

Я старалась искупить свое вынужденное молчание и рассказать как можно больше, но некоторые вопросы так ни разу и не затронула. Так, например, не упомянула клеймо и супружескую маскировку, словом не обмолвилась о пророчестве и путешествии в гробницу. Довольно скоро поймала себя на том, что, подобно Ромэру, передавала факты, но не эмоциональную окраску событий. Я хотела сохранить это путешествие для нас.

Брэм слушал очень внимательно. Хотя замечала, что дела Арданга, потерянной для Шаролеза провинции, уже не так занимают брата, как прежде. И у меня создавалось впечатление, что Брэм считал восстание закономерным и даже справедливым. Думаю, поэтому он сказал на заседании Совета, что намерен выполнить условия Ромэра.

Брат снова оживился, когда я рассказала о том, что после известий о нападении на него решила вернуться в Ольфенбах.

— Мы никогда не считали, что за покушением стоит Стратег, — вставил виконт. — К тому же сейчас появились доказательства вины некоторых подозреваемых, которые уже заговорили.

— Я тоже сомневалась в его причастности, но на месте не усидела, — призналась я и продолжила рассказ.

Коротко обрисовала дорогу из Арданга в Ольфенбах, не освещая подробно ни пожар на постоялом дворе, ни приставания Саймона, ни, как я тогда думала, убийство Франа. Брат уже знал об этих событиях, а Ромэру, уверена, хватило и краткого описания, чтобы сделать выводы. Только уточнила, что Ловин благополучно вернулся в Челна и вполне оправился после ранения. Верить в то, что Фран выжил, хотелось, но я даже боялась задавать вопросы о нем. К счастью, Брэм еще раз сам уточнил, что лично разговаривал с «Ястребом» на днях. И этим несказанно меня обрадовал.

А вот все то, что происходило в уединенном доме в пригороде, рассказала подробно. Полностью передала разговоры Дор-Марвэна и Нурканни, описала магический допрос. Чувствовала, как в сжимающем мою руку Ромэре поднимается злоба, клокочущая ненависть к Стратегу. И я его понимала. Брэм с трудом верил моим словам, но знал, чувствовал, что я говорю правду. Он давно уже считал Дор-Марвэна врагом, но рассказ показывал отчима в истинном свете. Показывал безумного монстра, чудовище. Видела, что ужас охватывает брата. И я его понимала.

Хладнокровного виконта, единственного из троих мужчин, способного воспринимать сами факты, не пропуская их сквозь призму моих эмоций, заинтересовал допрос. Эр Сорэн решил, что ту самую часть воспоминаний, которую не смог увидеть Нурканни, я намеренно утаиваю.

— Ваше Высочество, Ваше желание защитить Арданг и близких Вам людей совершенно понятно, но теперь Вы можете рассказать все, — он старался говорить мягко. Опасался создать впечатление еще одного допроса. Не преуспел. Брэм бросил на наставника сердитый взгляд, и Ромэр, вопросительно и удивленно изогнувший левую бровь, тоже не был доволен вмешательством виконта.

— Я уже все рассказала, — я ответила спокойно, словно оправдывая тон и вопрос эр Сорэна. — Нурканни не смог вызвать воспоминания о побеге, об Арданге, о Ромэре. Сказал, что эти воспоминания защищает Дух, которого я призвала на помощь.

— Дух? — виконт нахмурился. Видно, вспомнил о демонах, которых коринейские колдуны так называли.

— Да, — подтвердила я. — Секелай.

Ромэр расцвел улыбкой, Брэм чуть недоуменно усмехнулся. По-моему, он так и не поверил до конца, что это не шутка. Виконт, казалось, обрадовался. Не думаю, что он ожидал услышать имя или описание какого-нибудь демона, но, судя по всему, не исключал такой возможности.

Подробный рассказ о периате, о его влиянии, о роли в маминой судьбе вызвал ожидаемую бурю. Брэм не выдержал, подскочил и принялся мерить шагами кабинет, в который мы перебрались. Ромэр злился ужасно, но, разумеется, ничем это не проявил. Только сложил руки на груди.

— Я его четвертую! — выкрикнул брат, в очередной раз проходя мимо стола, за которым мы сидели.

— Эту казнь, как и некоторые другие наказания, нельзя применять к дворянам, — голос Ромэра показался ледяным.

— Значит, он не будет дворянином! — пообещал Брэм. — Это семейство уже однажды заслуженно лишали титула и привилегий. И сейчас это не станет проблемой. Не для меня.

Брэм буквально полыхал праведным гневом. А правда о смерти отца и Лэра, которых брат почти не помнил, Брэма просто взбесила. Он даже сбежал в мою спальню, захлопнув за собой дверь, и провел там не меньше четверти часа, выкрикивая проклятия в адрес Стратега, пытаясь справиться с захлестывающими чувствами.

— Четвертовать мало, — твердо заявил брат, вернувшись. — И это чудовище смело настаивать на том, чтобы мы называли его отцом? Ненавижу!

Я не пыталась успокоить. Знала, что Брэм сейчас переживает. Я с этой ненавистью к Стратегу жила уже несколько лет. От справедливой ненависти к подлому, низкому монстру, не гнушавшемуся ничем, не способно излечить даже время.

Брат постепенно взял себя в руки, смог оставаться внешне спокойным, слушая окончание рассказа. Передо мной снова был молодой король, а не взволнованный подросток.

— Ты сказала, что нашла где-то в его кабинете документы о второй ардангской войне, — напомнил Брэм.

— Да, они в столе. Нужен ключ или тот, кто сможет взломать замки.

— Ключи у дворецкого. Их отдали ему на хранение, — вставил виконт.

— Будьте добры, принесите их, — попросил Брэм. — Мне нужно прочитать эти бумаги.

— Разумеется, Ваше Величество, — эр Сорэн легко поклонился и ушел. Слышала, как он давал распоряжение стоящим у дверей в мои покои стражникам расходиться.

Когда шаги уходящих людей стихли, Брэм обратился к Ромэру:

— Ваше Величество, думаю, Вы догадываетесь, что в ситуации, сложившейся в Арданге, я обязан выполнить Ваши требования, — голос брата был величественным, спокойным. Будто бы он говорил не о нескольких сотнях заложников, а о партии в шахматы. — Об этом я уже говорил на Совете, окончательное решение было принято вчера. Шаролез выплатит Ардангу затребованную контрибуцию.

Ромэр кивнул, словно и не ожидал другого ответа. Я, признаться, тоже. Не знаю, какие деньги потребовал Арданг, но еще два дня назад поняла, что брат не намерен даже торговаться. Он знал, в чьих карманах оказались не попавшие в казну Шаролеза средства.

— Я знаю, что свою часть договора Вы выполните, — продолжал Брэм, выжидающе приподняв брови. — И я считаю, что наши страны тесно взаимосвязаны, должны мирно сосуществовать друг с другом, а потому нам следует заключить союз.

— Я буду рад подписать такой документ, Ваше Величество, — на губах Ромэра играла вежливая улыбка.

Знаю, глупо было ожидать, что отношения двух дорогих мне людей смогут стать не официальными, а родственными. Но то, что эти двое не испытывали друг к другу враждебности, уже следовало считать подарком судьбы.

— Хорошо, — будто ставя точку, выдохнул Брэм. — Государственные дела обсудили. Теперь о личном.

Ромэр чуть наклонил голову набок, выдавая удивление и заинтересованность. Меня слова брата тоже насторожили. Хотя, не будь я такой уставшей, сообразила бы, какие личные вопросы Брэм собирался обсудить.

— Я не догадался о периате. Никто в Шаролезе не догадался бы, — голос Брэма звучал твердо, холодно. Словно и личное было для него в данный момент только делом. — Появившись здесь, Вы, Ваше Величество, спасли жизнь Ее Высочеству. Что бы Вы хотели получить в качестве благодарности?

Ромэр улыбнулся светло и весело. Такая постановка вопроса его позабавила.

— Ваше Величество, — в голосе любимого появились нотки искренней радости, — рискну показаться Вам сказочным персонажем, спасшим принцессу из башни, но в качестве награды я прошу руки Вашей сестры.

Брэм бросил на меня смущенный взгляд. Я улыбнулась, но не стала вмешиваться в разговор.

— Это не то вознаграждение, на которое я рассчитывал, — признался брат.

— Но другого мне не нужно, — заверил Ромэр.

— Только если Нэйла согласна, — поспешно ответил Брэм.

— Нэйла, — окликнул меня любимый.

Я повернулась к нему, встретила ласковый взгляд родных серо-голубых глаз. Ромэр протянул мне руку, улыбнулся. Вдруг подумала, что по древнему шаролезскому обычаю мы уже женаты. Он подарил мне кувшинки, я приняла их. Был даже поцелуй. И вложив в ладонь любимого свою, просто сказала «Да».

Виконт принес ключи, и мы вчетвером отправились в кабинет Дор-Марвэна. Нужные бумаги оказались на месте. Брэм не удержался и начал читать, сидя за столом отчима. С каждым прочитанным словом, брат мрачнел все больше. На третьей странице он не выдержал, закрыл тетрадь и сказал: «Жаль, что нельзя казнить одного человека дважды».

— Радует только одно, — постарался утешить короля виконт, — нельзя жаловаться на недостаток доказательств вины Стратега.

— Рядом был сумасшедший, а мы этого не замечали, — тяжело вздохнул Брэм. — Теперь платим.

Ромэр принял предложение брата погостить во дворце. Но, признавшись, что приехал не один, ушел позвать своих спутников. Он вскоре вернулся в сопровождении Кавдара и двух незнакомых мне ардангов. Мы с братом встречали их в тронном зале. Но никто даже не пытался превратить прием неожиданных гостей в серьезное политическое событие, в визит Короля Арданга со свитой, в посещение жениха Ее Высочества принцессы Нэйлы. Все произошло как-то по-домашнему, неофициально. Ромэр просто представил нам с братом своих спутников, и мы все пошли завтракать в большую столовую.

Я сидела рядом с Ромэром, слушала низкий мелодичный голос любимого, разговаривавшего с Брэмом. Но даже не пыталась уловить нить разговора, — слишком устала. Кавдар общался с виконтом, двое других ардангов вступали в беседу реже. Они не так хорошо владели шаролезом и, видимо, стеснялись этого. Обстановка была неожиданно дружеская, легкая, даже семейная. Ромэр и Брэм переговаривались оживленно и весело. Судя по выражению глаз брата, мой жених ему нравился. Это меня очень обрадовало. Мне даже стала интересна тема их беседы, но после двух бессонных дней и стольких волнений, я была не в состоянии воспринимать окружающую действительность. Хорошо, что хоть не засыпала за столом.

Эр Сорэн, которого я тоже не слушала, пошутил, мужчины расхохотались. Я любовалась Ромэром, наслаждалась звучанием его искреннего красивого смеха.

И была счастлива.

Через два дня состоялось торжественное подписание союзного договора. Документ состоял из полутора сотен пунктов, подробно описывающих причитающиеся каждому городу суммы, — все то, что сверх налогов выдирали из ардангов ставленники Стратега. Согласно договору, именно они больше всего страдали, расплачиваясь тем богатством, которым обзавелись, нажившись за счет разграбления Арданга и зверств на вверенных землях. Разумеется, людям, подобным Леску, не пришлось возвращать Ардангу практически ничего. К сожалению, таких наместников было немного. В результате сумма получившейся контрибуции была просто огромна.

Официальное обручение состоялось на следующий день после подписания мира. Брэм очень удивился, когда Кавдар, ставший сватом Ромэра, попросил короля Шаролеза об аудиенции. Брат не знал особенностей ардангских свадебных традиций, а потому Кавдару вначале пришлось объяснять, что означает его статус. А предложенный выкуп за невесту ошеломил Брэма. Не только фактом существования, но и суммой. Я, конечно, понимала, что Ромэр меня любит, но официальные налоги, взысканные с Арданга за один год, были впечатляющим доказательством глубины чувств.

После обручения Ромэр задержался в Ольфенбахе ненадолго. Всего на пару дней. У него было ожидаемо много дел в Арданге, поэтому Ромэр собирался вернуться за несколько дней до свадьбы, назначенной на конец сентября. Это расставание далось нам обоим нелегко, но оно стало последним в нашей жизни. После свадьбы мы больше чем на три дня не разлучались.

Суд над Дор-Марвэном начался через две недели после появления Ромэра в моей башне. Слушания продолжались десять дней, хотя в смертном приговоре уже после предъявления первых доказательств никто не сомневался. Присутствовать на заседаниях было тяжело. Не только из-за того, что мне задавали вопросы. Но и потому что Стратег производил ужасное впечатление. За те дни в тюрьме он, казалось, полностью ушел в мир своих иллюзий и лишь изредка выныривал из него. У меня даже возникло ощущение, что Стратег не до конца осознавал происходящее с ним. Он никак не отреагировал на лишение титула и земель, будто не услышал. А ведь все знали, как важен был для него этот статус. Полностью игнорировал любые обвинения, касавшиеся периата безволия. Но это меня даже не удивило, в мире Стратега этот предмет и раньше отсутствовал. Иногда Дор-Марвэн старался оправдываться, но это каждый раз заканчивалось истерикой. Он срывался на крик, приводил какие-то странные доводы, угрожал не присутствующим в зале людям, несколько раз назвал Брэма Орисном.

Осознавая, что ум Стратега разрушился, и убить можно только тело, Брэм отказался от своих кровожадных планов. Поэтому Великого Завоевателя Дор-Марвэна Несокрушимого повесили. Это была унизительная казнь для дворянина. И, кажется, оглашение приговора стало единственным моментом, дошедшим до сознания Стратега. На его лице отразилось неверие, ужас. Побелевшие губы дрожали, когда он повернулся ко мне и беззвучно произнес одно только слово: «Арим».

Я не знала, что делать с Аримом, сыном моей матери и Дор-Марвэна, ребенком, который, еще не осознавая того, потерял все. Положение, статус, права. После казни своего отца Арим не унаследовал ничего, кроме внешности Дор-Марвэна. Я понимала, что Брэм, последнее время вообще не вспоминавший о единоутробном брате, не мог о нем позаботиться. Сомневалась, что Брэм вообще захотел бы его видеть, терпеть рядом. Мне самой потребовалось очень много времени и сил, чтобы заставить себя думать об Ариме, как о сыне мамы, и забывать, кто его отец.

Я не могла после свадьбы забрать Арима с собой в Арданг. Ромэр, безусловно, согласился бы вместе со мной заботиться о сыне моих родителей. Но не о сыне Дор-Марвэна. О том, чтобы отдать его на воспитание посторонним людям не могло быть и речи. Даже если бы я забыла на время про родственные связи, то исключать возможность, что кто-то попробует использовать сына королевы в своих целях и против Брэма, не могла.

Решение проблемы появилось неожиданно. В лице Летты, приехавшей вместе с мужем на свадьбу. И в этом случае официальность визита каким-то непостижимым образом истощилась минуте на десятой. Наверное, всему виной была моя радость от встречи, а, может, прослезившаяся Летта, смотревшая на меня с такой неподдельной нежностью, что сдерживать ответную улыбку было невозможно. Во время официального представления родственников короля Арданга запомнилось позабавившее меня искреннее изумление младшего Леску. Он, разумеется, узнал в Клоде, князе Аквильском, того высокого воина, и очень удивился, обнаружив, что оларди — это вовсе не имя. И даже не догадывался, как я тогда, на заседании Совета, была благодарна ему за новости о Клоде.

Адали жаждала подробностей, жаловалась, что Ромэр ей ничего толком не рассказал. Ну что ж, от меня подробностей она услышала в избытке. Мы сидели вдвоем в башне, пока мужчины пытались хоть как-то соблюсти условности официального приема, и болтали. Она внимательно меня выслушала, несколько раз не сдержала слезы. Я поделилась с ней и своей заботой о будущем Арима.

— Я возьму мальчика, если позволишь, — серьезно предложила Летта. — У меня ведь тоже когда-то был сын. Он умер, когда ему было четыре…

— Я не знала. Мне жаль, — искренне посочувствовала я.

Летта улыбнулась, качнула головой:

— Это было давно. Уже отболело. Но важней то, что я смогу позаботиться о ребенке, и у нас в замке ему будет хорошо.

— А Клод будет рад сыну Дор-Марвэна? — уточнила я.

Летта погладила меня по плечу и сказала успокаивающе:

— Ты не понимаешь. Клод будет рад сыну твоей матери, твоему брату. А Стратега мы забудем. Как дурной сон.

Ромэр приехал на следующий день. И по большей части нам всем удалось приблизительно соблюсти условности дворцового этикета. Я долго не могла объяснить себе, в чем же дело. Почему так трудно чинно восседать на троне и изображать холодную истинно королевскую вежливость. И не только мне. Заметила, что и Брэм заставляет себя подчиняться правилам. Обратила внимание на то, как быстро слетает наигранная отстраненность правителя Шаролеза, когда он остается в компании короля Арданга. Когда Брэм общался с Ромэром или Клодом, он словно опять становился не только королем, но и человеком.

Ответ нашел меня вечером перед свадьбой. Брэм желал мне спокойной ночи и, уходя, сказал:

— Знаешь, я рад, что породнюсь с Ромэром из рода Тарлан и его семьей. Они… настоящие.

Поцеловав брата на прощание, не стала уточнять. Я знала ответ. Вспомнила, как Ромэр использовал такое же определение, чтобы охарактеризовать меня.

День свадьбы остался в памяти размытым пятном. Знаю только, что была счастлива. Помню, как во время церемонии, которую проводил Ловин, я смотрела в ласковые серо-голубые глаза любимого и думала только о нем. Мы обменялись обручальными кольцами, Ловин надел на нас золотые брачные медальоны.

Свадебные традиции Шаролеза и Арданга тесно переплелись в тот день, и я не удивилась, когда на ступенях дворцового храма нас с Ромэром встретила моя кормилица, держащая в руках большое блюдо с разными пирогами. Ей явно понравился ардангский обычай запугивания молодоженов. Кормилица в красках описывала, как пекла для нас с утра тайные пироги и перечисляла «злые» начинки, попутно объясняя собравшимся, что какая обозначает. Слушая кормилицу, вдруг поняла, что с подозрением рассматриваю блюдо, пытаясь вычислить, какой же из пирожков скрывает «добрую» начинку. Почему-то разволновалась, хотя знала, что это лишь старинная шутка, и осознала, что не хотела бы быть на месте Ромэра.

Мой муж наклонился ко мне, поцеловал в висок и, шепнув «Мы вместе. У нас все получится», взял с тарелки первый попавшийся пирожок. В нем оказалось вишневое варенье.

Эпилог

После описанных событий прошло двадцать лет. Но свой побег с Ромэром, чудесное превращение недоверия в дружбу, а после в любовь, я помню в деталях по сей день. У нас двое сыновей и дочка. И мы счастливы.

Арданг процветает. Люди говорят, Король и Ангел вернули золотой век.

Брэм оказался хорошим правителем, в чем я нисколько не сомневалась. Конечно, необходимость выплатить контрибуцию сильно ударила по Шаролезу, хоть удар и был направлен на приспешников Дор-Марвэна. Но страна быстро оправилась. До совершеннолетия Брэм правил, сделав условными регентами нескольких своих советников. Но не дал им тех полномочий, которыми был наделен Стратег. Это тоже никого не удивило.

Десять лет назад Брэм женился. Брак нельзя было назвать выгодным ни с политической, ни с экономической точки зрения. Король Шаролеза позволил себе роскошь жениться по любви. На Дайри, племяннице Ромэра, княжне Берши.

Летта и Клод воспитывали Арима как своего сына. И я с радостью при каждой встрече убеждалась в том, что братец даже внешне больше походил на маму, чем на Стратега. Адали была права. Постепенно воспоминания о Дор-Марвэне стерлись и потускнели.

После очередной годовщины побега, который Ромэр называет исключительно вторым рождением, муж пригласил биографа, чтобы сохранить нашу историю на бумаге. И теперь я прочитывала записи, выискивая несоответствия. Конечно, я не рассказала биографу всего. Только факты. О своих переживаниях, разумеется, не говорила. Если бы могла, умолчала бы о колдовстве Нурканни. Мне бы не хотелось, превратить реальность в подобие романтизированных баллад о Риотаме, первом короле.

— Ваше Величество, — осторожно начал полноватый темноволосый человек средних лет, явившийся к назначенному часу в сад замка Тарлан, — Вы прочитали?

— Да, я все прочла, господин Лурн. Вы внимательно слушали и все полно описали.

— Счастлив, что Вам понравилось, Ваше Величество, — поклонился биограф. — Вы позволите задать вопрос?

— Конечно, — я отложила исписанные листы.

Биограф явно робел, даже покраснел. Я видела, он боится отповеди, потому что любопытствовал там, где не следовало. Жестом разрешила ему продолжать.

— Вы говорили, Его Величество что-то спрятал от Вас в гробнице, когда взял корону. Что это было?

— Ничего, — с милой улыбкой солгала я. — Мне показалось.

— Я очень благодарен Вам, Ваше Величество, за уделенное время, — кланялся мужчина, собирая с моего позволения листы в папку. Он прощался, но я уже не слушала, только вежливо улыбалась, изображая расположение.

Ромэр показал мне ту вещь, о которой я случайно проговорилась биографу. Небольшая золотая пластинка с еще одним стихом Витиора. С одной стороны на пластине было написано «Тебе, второй король Арданга», поэтому Ромэр не показал мне находку сразу. Я узнала о ней только после свадьбы. Этот стих нельзя было назвать предсказанием, ему больше подходило определение «приказ». Провожая взглядом биографа, я вспоминала стих:

Узри Его знаки.

Пойми Его промысел.

Судьба твоя рядом с тобой.

Витиор и здесь оказался прав. Мы с Ромэром были рядом, вместе. Небеса посылали нам множество знаков, но мы их не видели. Или тогда не могли позволить себе их увидеть.

Мы поступали, как предписывал долг, и ошибались в главном, до конца не смея поверить во взаимность любви

Список имен и названий

Нэйла — главная героиня, принцесса Шаролеза, дочь короля Орисна и королевы Мильды, княжна Алонская, падчерица Дор-Марвэна, сестра несовершеннолетнего короля Брэма.

Ромэр — главный герой, король Арданга, последний князь рода Тарлан, сын Рене и Мэри Тарлан, племянник Клода, князя Аквиль.

Дор-Марвэн — регент при несовершеннолетнем короле Брэме, отчим Нэйлы и Брэма. Стратег, Великий Завоеватель.

Брэм — младший брат Нэйлы, король Шаролеза, князь Алонский.

Клод из рода Аквиль — князь, дядя Ромэра, лидер ополчения Арданга. Его часто называют оларди.

Летта — княгиня Аквильская, жена Клода, дяди Ромэра.

Ловин — родственник Ромэра, священник, один из лидеров ополчения.

Адали — обращение к любимой тете на ардангском.

Адар — обращение к любимому дяде на ардангском.

Аквиль — княжество в Арданге; название столицы одноименного княжества; родовое имя.

Арданг — государство.

Арим — сын Дор-Марвэна и королевы Мильды, младший брат Нэйлы.

Берши — княжество в Арданге; название столицы одноименного княжества; родовое имя.

Бойн — князь Муожа, жених Нэйлы.

Брэм — несовершеннолетний король Шаролеза, брат Нэйлы, сын короля Орисна и королевы Мильды.

Варлин — родственник Ромэра, один из лидеров ополчения.

Верей — государство, столица Норкус.

Винни — служанка Нэйлы.

Витиор — предсказатель, известный так же как «монах из Ноарна», брат Риотама, первого короля Арданга.

Волар — бастард князя Бойна, новый правитель Муожа.

«Вороны» — общее название шаролезских солдат в Арданге.

Дайри — племянница Ромэра, дочь Ирлы и Варлина.

Ир-Карай — князь Артокса, благодаря предательству которого Ромэр и другие князья попали в плен.

Ирла — родственница Ромэра, жена Варлина.

Кавдар — родственник Ромэра, один из лидеров ополчения, брат Ловина.

Керн — шаролезский граф, один из соратников и советников Брэма.

Круча — торговый город в Шаролезе.

Лайли — обращение к любимой племяннице на ардангском.

Леску — маркиз, глава одного из старейших родов Шаролеза.

Лирон — шаролезская баронесса, подруга Нэйлы.

Мильда — покойная королева Шаролеза, мать Нэйлы.

Мирлиб — река в Шаролезе.

Муож — государство. Столица Муож.

Ниар — обращение к любимому племяннику на ардангском.

Ноарн — город в Арданге.

Нурканни — маг из Коринея, ближайший друг Дор-Марвэна.

Оларди — старейшина княжеского рода на ардангском.

Ольфенбах — столица Шаролеза и река, на которой стоит город.

Орисн — покойный король Шаролеза, отец Нэйлы.

Пелиок — портовый город в Шаролезе.

Риотам — первый король Арданга.

Саймон Альбер — один из «Ястребов».

Тарлан — княжество в Арданге; название столицы одноименного княжества; родовое имя.

Фран — один из «Ястребов».

Челна — город, в котором живут Клод и Летта.

Шаролез — государство

Эр Сорэн — виконт, тренер и наставник Брэма

«Ястребы» — шаролезские сыщики

Content

Тяжесть короны
Ольга Булгакова

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Эпилог

Список имен и названий