Александр Бубнов

СПАРТАК: 7 ЛЕТ СТРОГОГО РЕЖИМА

Без экивоков, в лоб

Впервые я увидел и запомнил 18-летнего Александра Бубнова, побывав в 1974 году на международном турнире в Ташкенте, где юношеская сборная СССР заняла первое место. Играя в центре обороны, он выделялся своим высоченным ростом, мощью, ошибок не допускал, и не было ничего удивительного в том, что его футбольная карьера сразу же пошла по возрастающей. Он стал чемпионом Европы в составе молодежной сборной, на протяжении пятнадцати сезонов выступал за столичные «Динамо» и «Спартак», трижды получал золотую медаль чемпиона страны, был обладателем Кубка Советского Союза, провел свыше сорока матчей за сборную СССР.

И теперь, читая его книгу, я словно бы вернулся в памяти на четыре десятилетия назад, в ту редакционную комнатку журнала, где я работал и куда пригласил молодого динамовского защитника Бубнова, чтобы взять у него интервью. Он пришел. Сел у моего стола, и тут начался театр одного актера. Я слушал монолог игрока, который он сам же и обозначил: «Не хочу жить по законам стаи». Бубнов отстаивал понимание своего места в команде, смело говорил о негативных явлениях в футболе. Тогда, в середине 70-х, это было нечто, нонсенс! И я сказал ему об этом. Мол, если ты, Саша, станешь и дальше высказываться в том же духе, не играть тебе на высшем уровне. Просто не дадут. Но он похлопал по своим могучим, обтянутым джинсами бедрам и, нисколько не сомневаясь в правоте сказанного, ответил: «Вот пока они меня держат (гул от этого похлопывания по бедрам, наверное, был слышен и в коридоре), я могу говорить все, что считаю нужным».

Много бурной футбольной воды утекло с тех пор, много случилось футбольных кораблекрушений. А игроки остались. Потому что у самых лучших из них доказательства всегда одни и те же — сама игра. На 50-летии Бубнова, в банкетном зале, я прочитал свое стихотворение, посвященное юбиляру.

АЛЕКСАНДРУ БУБНОВУ

Футбольные годы свистят,

Как в шторм паруса на мачтах.

Сегодня твои пятьдесят —

Эхо великих матчей,

Которые сыграны были

Под рев турбинный трибун.

Болельщики их не забыли,

И, значит, ты снова юн.

И годы не властны над вами,

Союзных времен игроки,

С известными всем именами,

И каждое — с красной строки.

Защитники, хавы, инсайды,

Отважные стражи ворот,

Мениски, ахиллы, офсайды, —

Вот так она, жизнь, и идет.

Но есть в этой жизни основа,

Которой не время в запас.

И так это здорово — снова

Увидеть здесь вместе всех вас:

Спартаковских звезд и «Динамо»,

Любимцев огромной страны.

Живите, как прежде, упрямо,

Вы гениями рождены.

Хотя, извини уже, Буба,

Играл ты порою и грубо,

Но помня при этом о чести

Команды, в которой все вместе.

И удивляться не стоит

Тому, что характер бойца

В бесславные годы застоя

Выдерживаешь до конца.

Тому, что живешь и хохочешь

Над слабаками взахлеб.

И говоришь, что хочешь,

Без экивоков, в лоб.

Шторм сокрушает мачты,

Когда чует страх в груди.

Я верю, главные матчи

Еще у тебя впереди.

10 октября 2005 года

Нынешним его главным матчем можно назвать исповедальный монолог, развернутый в целую книгу, сохранившим страсть и интонацию Бубнова, когда словно бы видишь его жестикуляцию, слышишь ни с чем не сравнимый взрывной его смех, сотрясающий радиоэфир и телевизионную аудиторию.

Он говорил, и повторяет сегодня: «Я не пессимист и не оптимист. Я — реалист». Конфликт у Бубнова не с игроками и тренерами, которым он выставляет после матчей собственные оценки, расходящиеся со статистикой игры, шокирующие тех, кто их от него получает. В футболе он живет по самому строгому счету, не допускающему обтекаемых суждений, компьютерной жвачки в СМИ, разнузданности в социальных сетях. И те, кто не выдерживает таких претензий, даже после своего очередного «срыва изображения» — дома или за рубежом, возмущаются, ссылаются на сдвиг по фазе в его психике. А сам он, окончивший Высшую школу тренеров с красным дипломом, дававшим прежде право работать с самыми престижными командами и сборной страны, остался невостребованным специалистом в той стае, по законам которой жить не хочет. И не может.

Я прочитал его книгу не отрываясь, надеюсь на ее продолжение. Если к тому же воспринимать наш нынешний футбол как зрелище через призму мировых и европейских образцов.

Сергей ШМИТЬКО

От автора

Эта книга не о моей жизни. Хотя в ней немало подробностей моей биографии.

Эта книга не о футболе. Хотя с футболом связана вся моя жизнь.

Эта книга не о футбольном клубе «Спартак». Хотя за него я выступал в течение 7 лет. Эта книга о стране, где я родился и живу, о времени, на которое пришлась моя футбольная карьера, и о людях, с которыми мне довелось работать и играть.

Не претендую на то, что мой рассказ получится полным, непредвзятым и точным до мелочей. Что видел, что слышал, что чувствовал, о том и говорю — независимо от того, нравится это людям, о которых идет речь в этой книге, или нет.

Не боюсь, что меня станут обвинять в стукачестве. Особенно когда речь будет заходить о договорных играх. Технология «договорняка» мне прекрасно известна. Если ты отказывался его играть, тебя уничтожали. Причем и свои, и чужие. А если не могли уничтожить, ты навсегда становился врагом.

Так было и в «Спартаке», где меня пытались и оговорить, и подставить, и запачкать, чтобы, как они говорили, «не тявкал».

Но правду не скроешь, и рано или поздно она становится известной. И если «Динамо» или «Спартак» играли договорные матчи, рассказать об этом не стукачество. Советский футбол был таким, каким был.

Мне бы не хотелось, чтобы эта книга выглядела как оправдание кого-то или месть кому-то. Мол, все были в дерьме, и только я один в белом. Мне слишком много лет, чтобы оправдываться или мстить.

Кому-то может показаться, что я чудак-идеалист. Это не так. Просто всю жизнь не боялся конкуренции и всю жизнь стремился к хорошему. В спорте это мне здорово помогало, как помогало и в учебе. Двойку получил, значит, худший в классе, значит, надо исправляться.

Я всегда любил побеждать и не любил проигрывать. Это не значит, что не проигрывал, но всегда тяжело переживал поражения. И по жизни получилось так, что, во что бы ни играл, в основном побеждал. Может, потому, что, когда выходил на тренировки, не смотрел, как другие косят, а работал. Хотел совершенствоваться, хотел быть лучшим. И когда переходил из команды в команду, на первом месте стояли не меркантильные цели — что-то вырвать, а желание добиваться в спорте высоких результатов.

В принципе, когда идешь в большой спорт, идешь не ради денег, а ради результата. Деньги приходят сами собой, если есть результат. И по большому счету задачи, которые я перед собой ставил, играя за «Динамо», «Спартак» или сборную СССР, всегда выполнял.

Сегодня у меня другие задачи. Они тоже связаны с футболом, но они другие. Как и любой футболист-профессионал, я могу быть экспертом. Разбирать матчи, обсуждать тактические схемы, делать прогнозы. Но у меня есть еще красный диплом Высшей школы тренеров (ВШТ), и знания, полученные там, я использую не в практической деятельности, работая с командой, а в аналитической. И считаю это нормальным.

Профессиональный футбол сильно изменился по сравнению с 70-80-ми годами прошлого века, когда я играл за «Динамо» и «Спартак». Сегодня футболист заключает контракт, и есть результат или нет его, все равно деньги получает. Когда я шел в «Динамо» к Гавриилу Дмитриевичу Качалину и Льву Ивановичу Яшину, то хотел играть. И ни о деньгах, ни даже о своем будущем не думал. У меня вообще было ощущение, что я всю жизнь буду играть в футбол.

Сан Саныч Севидов, который сменил Качалина, меня тогда остудил. Сказал, что пока буду оставаться фанатом футбола, разбираться в нем не научусь. Он и Константин Иванович Бесков дали мне практические знания, а теорию я изучал уже позже — в ВШТ. Благодаря этим великим тренерам я могу сегодня продолжать профессионально заниматься футболом.

У меня есть недостатки. Лучше всего о них может рассказать моя жена Зоя, вместе с которой мы прожили больше 30 лет и которая их прекрасно знает. Но поделать ничего не может и принимает меня таким, как есть. Но знает она и о том, что у меня всегда была цель и я к ней шел.

В детстве была мечта сыграть за сборную СССР. Отец мне говорил: «Ты, Саша, дурак! В СССР живет 250 миллионов человек, а ты хочешь быть в числе 11, которые за сборную играют?!» Я не думал становиться чемпионом, просто хотел играть в хорошей команде и выступать за сборную. Сегодня я — один из немногих, кто становился чемпионом СССР в составе и «Динамо», и «Спартака».

В футбольном плане всего достиг. Жаловаться на судьбу не приходится. Она мне дала даже больше, чем надеялся. Но, наверное, судьба вознаграждает того, кто упрямо идет к своей цели. Если нет цели, наступает апатия. В моей жизни были периоды, когда мне не давали работать.

Чем только не занимался! Дом строил, ездил с ветеранами по стране, тренировал команду в Сарове. И пусть работал не на высшем уровне, не считаю, что что-то потерял. Напротив, даже приобрел по жизни. Футбол — это не только профессиональная деятельность, это еще и люди. Для меня жизнь — всегда вокруг футбола. И эта книга — взгляд на нее стороннего наблюдателя с высоты прожитых в футболе лет.

Часто сам себе задаю вопросы: а поступил бы по-другому, если бы была такая возможность? И всегда отвечаю — нет». Жизнь показала, что, даже если мои решения казались родственникам или друзьям непродуманными, в итоге я оказывался прав. Я интуитивно чувствовал свою правоту, потому что хорошо знал футбольный мир. Смотрел иногда даже не на год или два вперед, а лет на пять или, может, на десять.

Я всегда был склонен к анализу и, будучи еще игроком, старался анализировать. И сегодня, возвращаясь к событиям тридцатилетней давности, прихожу к выводу, что в принципе все делал правильно. Правда, иногда мне становится плохо, когда вспоминаю, какие рискованные решения принимал, ведь все могло закончиться трагически и для меня, и для моей семьи. Не знаю, какой бог меня оберегал, но мне везло. И в начале карьеры в какой-то степени везло, и на пике, и в конце.

Не разбогател? Никогда к деньгам не стремился, они сами собой приходили. Бывали и трудные периоды, но в это время меня всегда поддерживали моя жена Зоя и дети. Поддерживают и сегодня. Во многом благодаря им и появилась на свет эта книга. В ней я рассказываю о «Спартаке» 80-х годов прошлого века, о команде, игрой которой восхищались миллионы, и о людях, с которыми прожил в этой команде 7 лет. Рассказываю о том, чему сам был свидетелем.

Пролог

Я получил свободу от «Динамо», из которого в течение нескольких лет пытался перейти в «Спартак», после партийного собрания. Если кто забыл, Коммунистическая партия Советского Союза была «умом, честью и совестью эпохи». Все самые важные вопросы решались на партийных собраниях и в партийных кабинетах. В том числе и вопрос о моральном облике игрока московского «Динамо» Александра Бубнова. Руководство клуба было категорически против моего перехода в «Спартак», куда я стремился и куда меня звал Константин Иванович Бесков.

Меня обвинили во всех смертных грехах и решили добить на партийном собрании Центрального совета «Динамо», высшего руководящего органа всего спортивного общества. Но собрание пошло далеко не так, как хотелось главному тренеру футбольного «Динамо» Вячеславу Соловьеву. В итоге мне объявили выговор, что было равносильно отпущению грехов.

Из КПСС меня не исключили, но отправили служить в воинскую часть. Хотели еще помурыжить. Но все равно это была победа. Исключение означало бы конец моей карьеры, волчий билет. Сегодня многие осуждают коммунистов советского времени. Но тогда в партию принимали лучших из лучших, если не брать в расчет проходимцев, которые через КПСС делали карьеру.

В данном случае партия меня спасла. Не будь я партийным, меня бы уничтожили в войсках. Как говорил мне один генерал: «Мы таких борзых, как ты, на Колыме раком ставили!» Тогда в спортивных структурах армии и МВД все было жестко — спортсмены носили воинские звания и подчинялись уставам. В профсоюзах, к которым относилось общество «Спартак», было иначе: хочешь, переходи в любую команду. И никто не делал из этого истории, хотя и принято было говорить о неблагодарности, измене и даже предательстве, потому что переходы ведущих футболистов еще не стали тогда столь же рядовым явлением, как сегодня.

Это была победа. Но она не давала мне свободы сразу. До свободы оставалось еще полгода, и, как ни странно, ее принесла мне смерть генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева, чей зять Юрий Чурбанов занимал пост заместителя министра МВД СССР и который лично был против моего ухода из «Динамо».

Забегая вперед, скажу, что из части меня выпустили буквально на следующий день после смерти Брежнева в ноябре 1982 года. Чурбанова вскоре арестовали. Не из-за меня, конечно, а по другим делам. Но даже после этого я не мог играть из-за пожизненной дисквалификации. Нужно было ее отменить. И здесь уже подключился Бесков. Константин Иванович развил бурную деятельность. Мне он ничего не говорил, это был не его стиль. Он не любил показывать, что к кому-то хорошо относится или что-то для кого-то делает.

В «Динамо» меня посадили на минимальные деньги — 80 рублей в месяц. Приходилось каждый день ездить на службу к 8 утра. Единственное, что смог сделать, начал тренироваться со «Спартаком». Ближе к вечеру в часть за мной приезжала машина и везла в Сокольники в спартаковский манеж. Бесков даже время начала тренировки перенес на более позднее, чтобы я мог работать вместе со всеми.

Кроме того, Бесков устроил меня на автобазу, чтобы была возможность выступать хотя бы за нее. Мне же нигде не разрешали играть! Чтобы, на худой конец, профессию получил. Это была автобаза Госбанка. Ее директор очень любил футбол и не пропускал ни одного матча. Все игроки ездили на «Волгах». Все — бывшие футболисты.

Тренировал команду знаменитый спартаковец Николай Паршин. Бесков попросил его ставить меня не только в оборону, но и на место опорного полузащитника, чтобы я получал игровую практику именно на этой позиции. Мы побеждали с крупными счетами, конкурентов не было. Правда, играли на отвратительных полях, но для меня это значения не имело. Главное было играть.

На автобазе я пошел изучать устройство автомобиля и учиться вождению. Вызубрил всю матчасть, до винтика мог разобрать двигатель, но до вождения дело не дошло, потому что мне разрешили играть за «Спартак». Николай Петрович Старостин, начальник команды «Спартака», и Бесков подключили к моему делу Виктора Гришина, первого секретаря Московского горкома партии, который был болельщиком «Спартака» и через которого Дед и Бесков решали многие вопросы. «Дед» — было прозвище Старостина, которого также называли Чапаем. Первое прозвище мне нравилось больше.

Мне не хватило месяца, чтобы получить права. Даже немного сожалею, что так мало играл за автобазу. Да и среди работяг было интересно. Они знали меньше меня о футболе, но здорово разбирались в автомобилях, так что порой я чувствовал себя среди них дурак дураком.

На автобазе я много сам тренировался, делал зарядку, бегал кроссы. Лишнего веса не набрал. Поэтому, когда пришел в «Спартак», времени на адаптацию с точки зрения «физики» не потребовалось. Самым сложным оказалось перестроить мозги на спартаковский стиль игры, который создал и развивал Бесков. Но я шел именно к Бескову и был готов пахать день и ночь.

Глава 1. БЕСКОВ

За редким исключением мне везло с тренерами. Первого моего наставника звали Мурат Алексеевич Огоев. Он работал в Орджоникидзе, когда в составе местного «Спартака» блистали замечательные осетинские футболисты Нодар Папелашвили, Игорь Зазроев, Гарегин Будагян, Николай Худиев и другие.

Пока в 1970 году отец не купил телевизор, и я не увидел, как другие играют в футбол, они были моими кумирами и образцами для подражания. Вместе с другими детьми я ходил на них смотреть и на их примерах воспитывался.

Огоев нашел меня сам, когда приехал в нашу школу. Он все время ездил по школам и высматривал талантливых мальчишек, играющих в футбол. А я играл в него всегда, сколько себя помню. И когда наша семья жила на улице Тельмана, и когда переехала на улицу братьев Газдановых.

Школа находилась рядом с домом, а во дворе школы был стадион. И там мы гоняли мяч. Пока был маленьким, бегал со старшими. Мне кричали: «Саша! Выходи!» А мать отвечала: «Куда выходить? Он в детском саду!»

• • • • •

На Газдановых мы жили в пятиэтажном доме, который находился в окружении одноэтажных строений. Тот район назывался в народе «Вашингтон», потому что там было два пятиэтажных дома. Школа в «Вашингтоне» была новой и имела большую территорию. Находилась она на окраине Орджоникидзе, дальше начинался пустырь.

Футбольное поле этой школы было почти настоящим. Меньше по размерам, но с воротами. На уроках физкультуры физрук давал нам мяч, и мы гоняли его до потери сознания. Это он рассказал Огоеву, что у него есть неплохие пацаны.

Для проверки собрали команду из детей 1955 года рождения и устроили матч против сверстников, которые уже тренировались в футбольной секции на стадионе «Динамо». Конечно, они нас разгромили — голов семь забили, но и я забил два. Играл тогда в нападении. И из нашей команды в детско-юношескую спортивную школу «Юность» пригласили только меня.

«Юность» соперничала в те годы со «Спартаком». На их матчи народу собиралось не меньше, чем на игры дублеров «Спартака» (Орджоникидзе). Моя первая игра была как раз против «Спартака». Хотя Огоев взял меня как нападающего, играть пришлось в защите. И у меня получилось, да еще и с подключениями к атаке.

А мне было все равно, защита или нападение, потому что на улице приходилось играть на всех позициях. Наши матчи часто заканчивались драками. Не только команда на команду, но и улица на улицу. Дворовый футбол делал нас универсалами и учил биться. Если надо, в прямом смысле слова. Кроме того, я был крупнее и здоровее сверстников, и поэтому часто играл со старшими, учился у них.

В первой игре мне помогло то, что я хорошо знал лучшего нападающего «Спартака», который учился со мной в одной школе. Он с нами тоже играл, но был далеко не самым сильным. Конечно, я его быстренько прикрыл. А он, как увидел меня, даже испугался.

На поле я провел всего 15 минут. Случайно или нет, но тот парень попал мне по ноге, я наступил на мяч и, падая, вывихнул руку. Меня сразу посадили в машину и отвезли в больницу. Я ехал, обливался холодным потом от боли, смотрел на свою вывернутую руку и думал, что скажет мать, которая была категорически против моего увлечения футболом.

Таким получился мой дебют. Достаточно поздний, потому что я учился уже в 5-м классе.

В больнице сказали, что ничего страшного не произошло. Сделали обезболивающий укол, вправили сустав и наложили лангету с гипсом. Месяц я с ней проходил. Тренироваться в полную силу не мог, но в занятиях участвовал. Огоев знал, что я учусь не только в обычной, но еще и в художественной школе, и подстроил под меня время начала тренировок. Одним словом, за уши втащил меня в организованный футбол.

Когда я пропускал тренировки из-за дополнительных занятий в школе, он непременно выяснял, в чем дело. Хотел, чтобы я постоянно тренировался. Бывало, отвозил меня домой после занятий на своем мотоцикле с коляской. Летом забирал в спортивный лагерь. Сам он в футбол играл слабо, но у него было высшее образование — окончил институт физкультуры — и нюх на таланты. Сегодня таких называют хорошими селекционерами.

В его тренировках не было ничего особенного. Но Огоев знал методику и работал не хуже более опытных спартаковских тренеров. Когда североосетинская команда «Юность», в которую я попал, выиграла в Павловском Посаде первенство РСФСР среди ДСШ, на меня обратили внимание известные в то время тренеры Владимир Гаврилов и Сергей Мосягин.

Я на этом турнире был признан лучшим защитником. Гаврилов работал тогда старшим тренером в знаменитом ростовском спортинтернате № 10, а также занимался вместе с Мосягиным юношескими сборными РСФСР. Оба много ездили по стране, особенно по югу Советского Союза, и искали талантливых детей. После Павловского Посада меня стали приглашать в сборные РСФСР, а потом и Советского Союза.

Тем временем Огоев сумел убедить моих родителей, что я должен играть в футбол. Много говорил и с матерью, и с отцом. Они подружились. Отец, сварщик по профессии, даже варил что-то для его мотоцикла. Гаврилов взял меня в интернат и там опекал. Мосягин много со мной занимался в юношеских сборных, а главный тренер ростовского СКА Йожеф Беца впервые пригласил на сборы с командой высшей лиги, когда я заканчивал спортинтернат. Гаврилов, Мосягин, Валентин Афонин, Николай Ефимов, Евгений Лядин, Казбек Туаев, Гавриил Качалин, Лев Яшин, Александр Севидов — вот люди, которые очень много сделали для меня как для молодого футболиста.

Бесков — это было уже другое. Я бы сказал, что Гаврилов и Мосягин — были школой. Качалин и Севидов — институтом. С Сан Санычем я стал чемпионом СССР, обладателем кубка страны, чемпионом Европы среди молодежных команд.

Севидов вообще мне был как второй отец. Помог устроиться в Москве, перевезти сюда родителей и учил жизни. Но Бесков был уже университетом.

• • • • •

После смерти Брежнева я из воинской части переехал на базу в Тарасовку. Начал участвовать в учебно-тренировочном процессе вместе со всей командой. Слушал все теоретические занятия в бесковском университете.

Это был особенный университет. Бесков часто брал футболистов из низших лиг, нередко с заметными техническими недостатками, и исправлял их. Фактически учил людей играть в футбол. Много объяснял на теоретических занятиях. Он вообще создавал особую атмосферу, которую, кроме него, удавалось создать, пожалуй, только Севидову.

Разница между Севидовым и Бесковым заключалась, в частности, в том, что Севидов собирал игроков уже сложившихся. Молодых, вроде Александра Новикова, Анатолия Парова или меня, тоже подпускал, но все равно в «Динамо» приходили подготовленные игроки. Севидов их очень умело подтягивал с функциональной точки зрения. Тактические ошибки тоже разъяснял, но не разжевывал, как это делал Бесков. Тот действительно учил.

Если при Севидове я что-то делал хорошо на интуиции и таланте, то при Бескове понимал суть. Он как азбуку раскладывал и технику, и тактику. У него упражнения были как в школе. Севидов упражнения, которые улучшают технику, не практиковал. Бесков, например, ввел технический комплекс. Он был чем-то вроде гаммы для пианиста. И у Бескова, и у Севидова в тренировочном процессе использовались «квадраты», но у Бескова каждый «квадрат» имел собственную технико-тактическую направленность и особый смысл.

И никто не проводил таких разборов, как Бесков. У других тренеров был общий анализ, у Бескова — до мелочей. Поэтому я сидел на этих разборах, как студент, который слушает с открытым ртом лекцию профессора. Ничего подобного ни до Бескова, ни после него я не слышал. Сегодня, когда делаю разбор игры, уверенно чувствую себя и готов отстаивать свою точку зрения потому, что мои знания основаны на «лекциях» Бескова. Именно так он нам все рассказывал. И это было настолько убедительно и настолько отображало суть футбола, что с ним нельзя было не согласиться.

Я старался брать все лучшее и у других тренеров — Лобановского, Севидова, Симоняна. И когда меня сегодня спрашивают, какое право имею столь категорично судить игроков даже мирового уровня, отвечаю: «Во-первых, у меня были великие учителя. А во-вторых, в «Спартаке» я входил в тренерский совет». И у кого бы я ни играл — у Севидова, у Бескова, у Симоняна или у Лобановского, везде со мной советовались не только по тактике, но и спрашивали мнение по составу.

• • • • •

В свой первый сезон в «Спартаке» я жил на базе в Тарасовке потому, что дома маленькие дети, Саша и Лена, не давали возможности нормально отдыхать и восстанавливаться. Как готовиться к тренировкам в однокомнатной квартире?!

Да и ездить было далеко с Водного стадиона до Сокольников. Кроме того, я вообще любил жить на базах. Когда пригласили в «Динамо», сразу попросил Яшина поселить меня не в служебной квартире в динамовском доме рядом с Петровским парком, а на базе в Новогорске.

Почему бы не жить на базе, если можно встать пораньше, сделать зарядку, подышать чистым воздухом? Питание там было отличное, а от корпуса до поля — минута неторопливым шагом.

Сезон 1982 года закончился. В Тарасовке состоялось награждение «Спартака», который занял тогда в чемпионате СССР третье место. При Бескове «Спартак» в 80-е годы вообще ниже тройки не опускался, кроме 1988 года, когда в команде случился раскол.

Награждение прошло очень скромно. Приехал кто-то из спорткомитета и из управления футболом. Собрались в зале, послушали поздравления. Потом раздали медали и отправились на банкет здесь же, в Тарасовке.

Кстати, на базе праздновали также свадьбы. Помню, гуляли на свадьбах Рината Дасаева и Евгения Кузнецова. Бесков хотел, чтобы все происходило у него на глазах, чтобы никто сильно не напивался. И самое главное, чтобы никто из посторонних не видел. Да и на базе было дешевле, чем в ресторане.

Осень 82-го и зима 83-го стали для меня подготовительным периодом, и этим я воспользовался в полной мере. Если бы мне сразу разрешили играть, было бы очень сложно приспособиться к спартаковской манере. Все, кто в «Спартаке» начинал сразу играть официальные матчи, не пройдя подготовительный период, в команде не задерживались. Может быть, кроме Виктора Пасулько, который пришел из «Черноморца» в 1987 году. Да и Пасулько пришлось тяжело, хотя конкурента на его позицию не было.

У меня были. Бесков взял меня в качестве защитника. И хотя Вагиза Хидиятуллина в команде еще не было — он вырвался из цепких армейских лап только в 1986 году, Геннадий Морозов и Сергей Базулев играли очень неплохо. С другой стороны, в «Спартаке» не было хорошего опорного полузащитника, и Бесков отправил меня на эту позицию. Казалось бы, что тут особенного? С учетом того, что в «Динамо» я играл чуть ли не на всех позициях в обороне, да и в команде автобазы амплуа опорного было моим основным. Но в бесковский «Спартак» было очень тяжело влиться. Во-первых, надо было знать принципы игры. Во-вторых, надо было понимать теорию и требования Бескова. И, в-третьих, это все надо было отработать на тренировках.

• • • • •

Очень скоро я понял, что «Спартак» не сразу стал командой с неподражаемым комбинационным стилем. Юрию Гаврилову, Федору Черенкову, Сергею Родионову, Геннадию Морозову, Виктору Самохину, Евгению Кузнецову и многим другим годы потребовались, чтобы его освоить. «Спартак» заиграл в тот футбол, который так нравился публике и позволял побеждать лондонский «Арсенал», только лет через пять после прихода Бескова. А на свой лучший уровень вышел, когда заматерел Черенков.

Бесков, чтобы найти фирменную игру, добиться слаженности и взаимопонимания, поменял десятки футболистов, которые прошли через знаменитые спартаковские «квадраты». Это только кажется, что легко играть в «квадрат» в одно касание! В «Динамо» так не играли. Тренеры просто не давали таких заданий. Там в основном была игра в два касания.

А Бесков в технических квадратах два касания запрещал! У него даже двусторонние игры проходили в одно касание. Такого нигде, в том числе в киевском «Динамо», не было!

Бесков вообще заставлял футболистов выполнять очень сложные упражнения. А принципы игры по Бескову? Еще до приема мяча ты должен был знать, куда его отдашь. То есть ты не должен был открываться, если не знаешь, куда отдавать. Бесков все разжевывал. На его теоретических занятиях я чувствовал себя словно студент-первокурсник. Все внимательно слушал, и, хотя к тому времени уже был игроком сборной СССР, многих вещей не знал. Бесков, правда, говорил, что интуитивно их все же делал. И по мере того, как он раскрывал мне суть своего футбола, мне все легче становилось играть.

Бесков создавал тренерский совет из ведущих авторитетных игроков. Он сам их отбирал. Спрашивал мнение каждого, внимательно выслушивал. У него, конечно, были своя концепция и мнение по любому вопросу, но ему важно было узнать, что думают игроки. Ведь им же приходилось на поле воплощать то, что задумал тренер. Бесков заставлял игроков не просто механически готовиться к игре и тупо выполнять установку. Он требовал творческого отношения.

В «Спартаке» было заведено, что перед каждой игрой Федор Сергеевич Новиков, или другой второй тренер, раздавал листочки. На этом листочке каждый игрок должен был написать свой вариант состава, включив себя в него. И Бесков знал, чей это вариант, потому что листочки были именными.

Можно было предложить любой вариант. Мы в принципе знали тактические предпочтения Бескова. Хотя у него была гибкая модель, предполагающая взаимозаменяемость игроков, он всегда играл с двумя нападающими. Бесков делил команду на группы атаки и обороны. Он считал, что самая гармоничная тактическая схема — это 5-5. В атаке — 2 форварда, 2 края и плеймейкер, в обороне — 4 защитника и опорник. При этом и центральные, и крайние защитники обязательно подключаются к атакам.

Если у соперника впереди один форвард, с ним остаются два защитника — один опекает, второй страхует. Остальные защитники подключаются к атаке. Если соперник играет в два нападающих, с ними остаются три защитника. То есть в защите должно быть на одного человека больше, чтобы нейтрализовать нападающих соперника.

Если же соперник закрывается, в атаке участвуют все. Созидают, обостряют, забивают, взаимозаменяются. Нет такого, что один атакует, а сзади четверо смотрят, что он делает! Если такое вдруг случалось, он спрашивал: «Что вы четверо здесь делаете? Почему стоите?» Это он считал тактической ошибкой.

• • • • •

Все вели дневники. Мы должны были следовать модельным показателям, определенным Бесковым. После каждого матча и разбора технико-тактических действий (ТТД) игроки записывали свои показатели в дневниках вместе с оценкой, выставленной Бесковым. То есть в дневнике появлялась запись: число, тур, матч, ТТД и оценка за игру. Дневники предназначались для внутреннего пользования.

Бесков ставил много «двоек», даже когда команда побеждала. Но в отчетных и бухгалтерских документах в случае выигрыша всегда фигурировали только «пятерки». В советское время существовала «уравниловка», то есть все получали одинаково. Игрок, вышедший на замену, получал столько же, сколько и тот, кто корячился весь матч. Разница была только в окладах, соответствовавших трем категориям. И хотя игроки основного состава могли получать неодинаковые зарплаты, разница не была принципиальной.

Существовали разные ведомости. По одной, в случае выигрыша, у всех игроков стояли «пятерки». Ведомость подписывал начальник команды Николай Петрович Старостин, а бухгалтерия выплачивала каждому по 72 рубля 60 копеек. По другой, в случае поражения, все получали «двойки». За них не было положено ничего. За ничью, независимо дома или на выезде, платили 50 процентов премиальных. С окладом, доплатами и премиальными иногда набегало до 1000 рублей в месяц, что в 80-е годы было совсем неплохим доходом.

На Украине, правда, платили гораздо больше. Так, за победу над дублем «Спартака» дублеры днепропетровского «Днепра» могли получить по 1000 рублей. То же самое — в Средней Азии. В Москве же бухгалтерия была более строгой. Поэтому Дед и ставил всем «пятерки». Первым в ведомости шел Бесков, затем Дед, затем тренеры и персонал и, наконец, футболисты.

Бесков выставлял также оценки сразу после матча еще без учета ТТД. Их прямо в раздевалке записывал Новиков, и они учитывались по итогам года. Чем больше у тебя было хороших оценок, тем выше был средний балл. А чем выше средний балл, тем выше премиальные за чемпионство или призовые места. Иногда набегали вполне приличные суммы.

Когда заполняли листочки с составом, думали очень напряженно. Обычно писали тех, с кем удобнее или нравится играть. Друг ты или враг, значения не имело, потому что от выбора зависел результат и, как следствие, размер премиальных. Бесков эти листочки собирал и считал: сколько получается кандидатов на каждую позицию и сколько голосов они собрали. Он даже показывал: «Видишь, за тебя все проголосовали».

Если кто-то набирал мало голосов, рисковал в состав не попасть. Впрочем, Бесков мог и не принять результаты голосования, но выводы все равно делал. При плохом результате Бесков на виновных в поражении садился и не слезал. И каким бы другом я тебе ни был, в состав ты бы меня не включил, потому что Бесков потом мог снять стружку с обоих.

• • • • •

Матом он никогда не ругался, но мало кто мог выдержать его тяжелый взгляд. Я это испытал на себе, когда отношения между нами испортились. Бесков мог простить, но для этого надо было очень долго исправляться. И все равно осадок оставался, потому что до конца Бесков не прощал никого.

Он проявлял неприязнь, прежде всего, к тем, кто с ним не соглашался или начинал высказывать свою точку зрения. Если ты молчишь, признаешь свою вину и пашешь на тренировке, Бесков забывал. Он не терпел лишь инакомыслия и насмешек.

Правда, к ведущим игрокам было несколько иное отношение. Может быть, уважал, может быть, даже кого-то любил, хотя никогда этого не показывал. На разборах для него все были одинаковыми. Плохо сыграл, неважно кто ты — Гаврилов, Черенков, Дасаев или Бубнов. Сегодня ты для него Пеле, а завтра — дерьмо.

Многим это не нравилось. Да и с педагогической точки зрения было неправильно, потому что на этих разборах присутствовала молодежь. Бесков же не стеснялся в присутствии молодых игроков унижать ветеранов. Психологически это было очень тяжело выдерживать. Некоторые начинали огрызаться, спорить, но этого ни в коем случае нельзя было делать. Становилось только хуже.

Однако несколько игроков могли себе позволить не соглашаться с Бесковым. Дасаев, Хидиятуллин в культурной, но порой довольно резкой форме ему возражали. Гаврилов тоже мог возразить, но обычно переводил все в шутку. Это, правда, еще больше бесило Бескова. Он не любил, когда шутили на темы, которые он считал серьезными. Или, что еще хуже, над ним самим. Все прощалось только Владимиру Сочнову, который обладал удивительным даром пошутить, но никого не обидеть.

Черенков и Родионов молчали, что бы Бесков про них ни говорил. Но к обоим он относился достаточно бережно. У него существовала градация. Если Бесков нашел, пригласил и воспитал, к таким игрокам было более доброе отношение. Как к собственным детям: «если надо, накажу, но с любовью».

Если же игрок попадал в команду помимо Бескова, как я, например, который пусть и с его согласия, но пришел сам, здесь он в выражениях не стеснялся. Про меня, правда, говорили, что я его любимчик. Бесков действительно за меня бился, когда я играл еще в «Динамо». Но все равно дистанция между мной и ним чувствовалась.

По большому счету он никого к себе не подпускал. Качалин или Севидов могли приблизить к себе игрока, поговорить с ним по душам. Севидов, например, любил футболистов к себе домой приглашать. У Бескова я тоже дома бывал, но это не значило, что он как-то особенно ко мне относился. Некоторые пытались установить с ним близкие отношения, подхалимничали. Но Бесков чувствовал неискренность и не поддавался.

Мне кажется, Бесков таким стал не сразу. Не знаю, каким он был футболистом, говорят, сильным, однако как человека многие его не любили и даже ненавидели.

Бесков много общался с людьми из высшего советского руководства. При этом никогда не любил выступать на людях. Старался избегать собраний, а если приходилось туда идти, брал меня с собой. Я говорил, а он в это время готовил ответ на присланный ему вопрос. На заседаниях Федерации футбола и различных встречах отдувался Дед, который, напротив, любил собрания. Он умел там выступать.

Думаю, отношение Бескова к игрокам как к детям пошло из ФШМ (Футбольная школа молодежи), где он работал и где воспитал многих сильных футболистов. Когда ему начинали возражать, ответ был очень простым: «Я 50 лет в футболе, поэтому помолчи и не говори мне того, чего сам не знаешь».

«50 лет в футболе» — это был его главный тезис. И нам оставалось только соглашаться, потому что мы знали, что у Бескова колоссальный багаж футбольных знаний, что он играл и общался с великими тренерами и игроками и что у него за спиной Высшая школа тренеров. И когда всякая шпана вроде нас, которая неизвестно откуда приехала, не умела играть и нарушала режим, начинала что-то мямлить, он ее ставил на место.

Чтобы ему возразить, ты должен был иметь свое мнение. Понимать суть вопроса. И, конечно, не бояться гнева Бескова. Когда Дасаев или Хидиятуллин говорили, что не согласны с ним, он предлагал им пройти к демонстрационной доске и высказаться. А потом все равно доказывал, что они не правы. Или так поворачивал дело.

Бесков, который серьезно относился к науке, пригласил было в «Спартак» Юрия Морозова, тренера с научной степенью, одного из тех, кто в составе научной группы института физкультуры разрабатывал систему ТТД. И вот однажды между Бесковым и Морозовым возникли на публике разногласия по поводу тактики. На следующий день Морозова убрали из команды. Он потом успешно работал вместе с Лобановским в сборной СССР и самостоятельно в питерском «Зените».

• • • • •

Со мной Бесков часто советовался по составу. Вызывал к себе и задавал конкретные вопросы. Я никогда перед ним не лицемерил и не юлил. Если был с ним не согласен, прямо ему об этом говорил и объяснял почему. Но в конце концов он все делал так, как считал нужным.

В «Спартаке» в тренерский совет входили Дасаев, Хидиятуллин, Гаврилов, Черенков, Родионов и я. Полкоманды. Состав совета периодически менялся. Если игрок попадал в опалу, Бесков его не приглашал. Так было, например, с Гавриловым. А в опалу можно было попасть из-за чего угодно, но в основном из-за плохой игры. Если ты играл хорошо, Бесков мог поднять тебя очень высоко. Беда в том, что с этой высоты было больно падать, когда отношение менялось. С одной стороны, мне это нравилось, потому что Бесков ни для кого не делал исключений. Все были равны. С другой — это было неправильно, потому что каждый игрок требовал к себе индивидуального подхода.

В «Спартаке» все признавали Бескова как тренера. Но как к человеку к нему было много претензий. Говорят, кто-то даже сказал ему на юбилее: «Вы — великий тренер, но как человек дерьмо». Дед так не говорил, но наверняка думал нечто подобное.

Думаю, такое раздвоение не позволило Бескову выиграть больше титулов. За 45 лет тренерской работы, причем с ведущими клубами, он одержал всего две победы в чемпионате СССР. Его боялись, но не уважали. Его называли «Барин». А если тренер барин, то игроки — холопы. Бесков умел уничтожать морально. Не словами, а действиями.

Были тренеры, которые наорут чуть ли не матом, а потом отойдут, и все как прежде. Бесков если невзлюбил — конец. Пока не сгноит, не остановится. Играть в такие моменты некомфортно. Все, что построено на страхе, не работает. Если ты боишься тренера, значит, на поле боишься ошибиться.

Помню, у меня был высший рейтинг в «Спартаке», а тоже боялся, как по минному полю шел. Это сковывало, ограничивало в творческом плане. Ты боялся лишний раз рискнуть, обострить. Перестраховывался там, где не надо было. Любая перестраховка ведь тоже имела предел. Нельзя было все время играть назад. По ТТД получались одни плюсы, а Бесков все равно был недоволен. Доходило до того, что, когда игра заканчивалась, я мог сказать, сколько раз ошибся. Мне не нужны были разборы, я и так знал, хорошо сыграл или плохо. Мы, как компьютеры, все сами считали.

Показателен случай с тбилисским «Динамо». Ведем в Москве после первого тайма 2:0. А у Тбилиси состав, который взял Кубок кубков в 1981 году, — Кипиани, Шенгелия, Сулаквелидзе, Чивадзе, все игроки сборной СССР... Подходит ко мне во втором тайме Рамаз Шенгелия, против которого я играл персонально: «Буба! Хватит, скажи ребятам, чтобы больше не забивали. А то стыдно будет в Тбилиси на улице появиться». — «Рамаз! Ты думаешь, я смотрю на табло и вижу счет? Я считаю технико-тактические действия!»

В чемпионате СССР мне доводилось играть персонально против Олега Блохина, Александра Заварова, Давида Кипиани, Игоря Беланова, Олега Протасова, Виталия Старухина... И задача была не просто закрыть их, а выключить из игры. И это мне удавалось. Приклеивался так, что было не оторвать!

В «Спартаке» я стремился следовать принципам игры защитника. Одно касание и быстрый пас вперед. Сыграть чисто на перехвате, чтобы начать атаку, и чисто мяч отобрать. Не только сыграть головой после подачи с фланга или с углового, но еще и атаку начать. Я еще до подачи просматривал, кто свободный, кто будет открываться. Не просто позицию занимал, а старался выиграть мяч. Потому что если выиграю подачу, мне плюс. Своему отдам, еще плюс. Вперед отдам, вообще, то, что нужно.

А что видим сегодня? Одним касанием защитник принимает мяч, вторым подправляет, третьим отдает. А там уже все перекрыто! В «Спартаке» мы даже ударами с лёта начинали атаки. На тренировках было упражнение, когда два игрока становились поперек поля. Один делал длинную передачу, а второй одним касанием возвращал ему мяч точно в ноги.

Принципы игры мало знать в теории, надо еще уметь их технически воплотить на поле. Бесков не просто объяснял, что надо сделать так, так и так. Он давал упражнения, за счет которых ты доводил навыки до автоматизма и которые позволяли тебе применять принципы игры на практике.

Я спрашивал Бескова: «Константин Иваныч! А почему так много «квадратов»?» — «Потому что каждый «квадрат» решает свою конкретную задачу», — отвечал он. То есть он знал, какой «квадрат» какую задачу решает и какова физическая нагрузка при его исполнении.

Когда ты играешь без ограничения количества касаний, это одно. Когда в два касания — другое. Когда в одно — третье. «Квадрат» мог быть большим, маленьким, узким, длинным, растянутым. Везде «квадрат» 4 в 2 (четверо пасуют, двое отбирают) играли в два касания. В «Спартаке» это было запрещено, только в одно. Причем, любой частью тела. Играли так, что люди падали от усталости, но мяч отобрать не могли. Дошли до того, что играли в касание по воздуху! Параллельно тренировали еще и удары по воротам на точность. И левой ногой, и правой.

А как эффектно смотрелось, когда партнер делал тебе передачу метров на шестьдесят, а ты с лёта в одно касание так же точно возвращал ему мяч! Когда мы в Киеве перед матчем так разминались, болельщики сначала замирали, а потом начинали хлопать!

• • • • •

Но все это стало привычным для меня через 2-3 года после прихода в «Спартак». А в 83-м казалось почти недосягаемым уровнем. В «Спартаке» нужна была соответствующая функциональная и техническая подготовка, очень много приходилось двигаться. Слава богу, с функционалкой у меня все было нормально.

Хуже дело обстояло с адаптацией к игре в одно касание. В тактическом смысле в этом не было ничего нового для меня, но в «Спартаке» все были притерты друг к другу, понимали с полуслова. Ко мне понимание пришло через «квадраты». Опытные спартаковцы их как семечки щелкали, а я поначалу мучился. Но освоился достаточно быстро, а года через 2-3 уже получал удовольствие, играл с закрытыми глазами.

Сегодня понимаю, через что прошел. А ведь многие хорошие футболисты так и не нашли себя в «Спартаке». Игра в одно касание — это и просто, и сложно одновременно. Годы уходили на ее освоение, но Бесков и тренировал, и учил. У него было на это время. А у меня на адаптацию времени не было, потому что я пришел в «Спартак» в 27 лет. Причем со скандалом — из «Динамо».

Чтобы о нем забыли, мне надо было сразу себя проявить. Я понимал, что если себя не проявлю, будет провал. Кроме того, не получу квартиру. И хотя материальное никогда не стояло для меня на первом месте, жить с двумя детьми в однокомнатной квартире было ой как непросто.

Когда перешел в «Спартак», готов был вкалывать так же, как в начале своей профессиональной карьеры. Словно вернулся на 10 лет назад, когда хотел себя проявить и сделать себе имя.

В «Спартаке» все, конечно, знали, кто я такой. Многие выходили против меня на поле, с некоторыми мы встречались в сборной. Но нужно было себя по-новому преподнести, заново себя проявить. И сделать это в команде, где требования были значительно выше, чем в «Динамо». Одно дело, когда тебя никто не знает и ты начинаешь с нуля, и другое — когда тебя знают все и многого от тебя ждут.

И Бесков знал и ждал, и все ждали. Многие — чтобы я провалился. Одним словом, пресс был сумасшедшим. Мое положение осложнялось еще и тем, что далеко не вся пресса была доброжелательной. Немало журналистов выступало на стороне «Динамо», постоянно напоминая, что я уходил оттуда со скандалом. Но я был готов к давлению. И только позже понял, насколько велики были риск и вероятность провалиться.

Если бы меня сразу заявили за команду, я бы не справился. Не хватило бы практики. А так получил полугодовую фору и в первый раз вышел на поле в составе «Спартака» лишь в июне. Сейчас хорошо понимаю, что это меня спасло. Этих шести месяцев мне хватило, чтобы понять суть спартаковской игры и вписаться в команду. Не освоить ее, не довести до автоматизма, а лишь понять. И на 100 процентов своим в «Спартаке» стал себя чувствовать только через год. В начале было лишь огромное желание и сумасшедший настрой.

• • • • •

В 1983 году «Спартак» стартовал плохо, чуть ли не на последнем месте шел какое-то время. И так совпало, что с моим приходом он стал подниматься, а во втором круге мы выдали беспроигрышную серию из 14 матчей. Жаль, на финише сгорели минскому «Динамо» и «Днепру» и в итоге заняли второе место. За серебро чемпионата СССР в «Спартаке» квартирами или машинами не награждали. Но никто и не просил.

Победа над «Днепром», от которого мы отставали на 2 очка перед последним туром, давала нам шанс на золотой матч. Я ту встречу не доиграл — получил травму при счете 1:2. Олег Таран замочил мне по ногам. Мы проиграли 2:4. В результате я еще и не поехал со сборной в Португалию на отборочный матч чемпионата Европы.

Было приятно, что Валерий Лобановский начал вызывать меня в сборную, хотя за «Спартак» я сыграл всего ничего. Причем Лобановского я сильно удивил на первом же сборе. Он постоянно тестировал функциональное состояние игроков. А я до «Спартака» полтора года не играл. Но когда врачи сборной протестировали меня перед матчем с поляками, оказалось, что я в полном порядке.

После тестирования ко мне подошел руководитель научной бригады Евгений Скоморохов, который работал у Лобановского: «Валерий Васильевич интересуется, как ты, не играя полтора года, не находясь в команде, имеешь показатели выше, чем когда играл в сборной раньше?» Отвечаю: «Не пил, не курил и соблюдал спортивный режим». С поляками, правда, Лобановский меня не выпустил.

На следующий день было собрание команды, на котором Лобановский вынес результаты тестирования на общее обсуждение. Он сделал это в чисто воспитательном плане, чтобы показать, как можно соблюдать режим, даже не играя.

Лобановский говорит: «Есть человек, который очень любит футбол. Он полтора года в него не играл, но имеет лучшие показатели». А у меня действительно оказались лучшие показатели среди всех сборников. И тут Олег Блохин и Александр Чивадзе так на меня посмотрели, что мне даже неудобно стало. И хотя я с ними вместе играл, пользовался их уважением, но все равно было неловко. Я тогда понял, что, даже когда нет возможности, можно самостоятельно поддерживать форму. Было бы желание. И будешь в порядке, даже не играя полтора года на высоком уровне.

• • • • •

Как ни странно, из истории с дисквалификацией я сумел извлечь для себя выгоду. Была, правда, опасность впасть в депрессию или начать комплексовать, но я ее избежал. Просто переключился на другую жизнь. К моменту дисквалификации я уже девять лет играл в «Динамо». И с учетом того, что начинал в 16 лет в Орджоникидзе, имел 11-летний футбольный стаж.

Одиннадцать лет — это много. Я устал. Очень сильно устал. И за время дисквалификации пусть не играл, зато отдохнул. Не могу сказать, что видел тогда перед собой радужную перспективу. Мог бы и не заиграть спустя полтора года. Но я был твердо уверен в своей правоте и во что бы то ни стало хотел оказаться в «Спартаке» у Бескова.

Пойди я другой дорогой, уступи давлению «Динамо», результат оказался бы плохим. Не сомневаюсь в этом. В «Динамо» не было перспектив для роста, там был тупик, из которого надо было выходить. А я всегда стремился к прогрессу. Но смотрел на себя со стороны и понимал, что это ненормально, когда футболист в 27 лет, то есть в самом соку, уже не хочет играть в футбол. Потому и принял столь серьезное решение, чтобы подняться выше. Психологически это было очень тяжело, потому что существовал риск выпасть из обоймы и вообще завершить карьеру.

Нагрузки, нервотрепка, женитьба — все навалилось сразу. В тот год отдых мне был нужен обязательно, и я это понял спустя уже много лет. Иногда необходимо взять паузу в карьере. Не дай бог, конечно, из-за травмы. Это совсем другое. Я-то был здоровым, если не считать небольшой травмы колена. Известный врач Евгения Васильевна Богуцкая предупреждала меня, чтобы ни в коем случае не играл, иначе могу сломаться. Но потом колено почистили, привели в порядок, и о травме я забыл. На всякий случай взял у Богуцкой справку, чтобы в «Динамо» меня не обвинили в том, что кошу от тренировок и игр.

За полтора года я отдохнул. Набрался сил, многое переосмыслил. Появилась мотивация. Очень хорошо понимаю Лионеля Месси, который сейчас, думаю, попал в такую же ситуацию. Дать ему годик-полтора отдохнуть, будет другой Месси. А если продолжать его грузить, сломается в конце концов, как когда-то бразилец Роналдо. Правда, кто ему даст эту передышку...

На пользу пошла и смена клуба. У «Спартака» был более высокий уровень по сравнению с «Динамо». Все это в совокупности и определило то, что после ухода из «Динамо» я еще семь лет играл в «Спартаке» и два года во Франции. А когда с детства идешь в бешеном темпе, не можешь ни остановиться, ни оглянуться, ни передохнуть, это, как правило, заканчивается травмами, даже если соблюдаешь режим.

Спартаковский уклад того времени сильно отличался от динамовского. Конечно, у Севидова тоже были тяжелые тренировки, дисциплина и порядок, но Бесков проводил еще и содержательные теоретические занятия. И их было много.

«Спартак», как и другие команды, жил недельным циклом. После матчей, как правило, Бесков отпускал всех по домам. Если в следующем туре предстояла сложная игра, возвращались на базу. Бесков не верил, что игроки будут соблюдать режим.

Однажды надежные люди сообщили ему, что на квартире Рината Дасаева собрался народ, устроили бардак, музыка гремит на весь дом. Бесков приехал, позвонил в дверь, но Дасаев ему не открыл. Спрашиваю Бескова: «И что, вы ничего не могли сделать?» — «А что я мог, это же вмешательство в частную жизнь». И как будто ничего и не было.

Не знаю, разговаривал ли потом Бесков с Дасаевым, но он всегда давал ему понять, что в курсе его загулов, хотя Дасаев все делал по-хитрому. Дасаев собирал вокруг себя игроков. Черенкова, Позднякова, Морозова, Родионова — они все вместе еще со школы были. Покуривали, хотя Родионов клялся Бескову, что сигареты во рту не держал. Я этого никогда не понимал. Клясться вообще грех. И тем более, зачем клясться, если тренеры все равно знают, что ты куришь? Скажи по-честному, и все будет нормально. Но Родионов, видимо, считал по-другому.

В команде не только курили, но и поддавали. Однако поддавать можно по-разному. Не ночью же пить! Я ложился спать в 10 вечера, а Дасаев только начинал собирать народ на пьянку. Именно так он сплачивал коллектив!

Да, коллектив получался сплоченным, но как! Ладно бы Дасаев играл с ними в поле, но он был вратарем, а у вратарей своя специфика, и на них нарушения режима не так сказывались, как на полевых игроках. И все равно они за него стеной стояли.

Бесков придумал свой распорядок. После матча команда возвращалась на базу. Не всегда, но довольно часто. В таких случаях Бесков был спокоен за питание. В Тарасовке всегда готовили вкусно и следили за соблюдением спортивного рациона.

Питанию Бесков придавал очень большое значение и сам его контролировал. Докторам сильно от него доставалось, если что-то было не по рациону или, не дай бог, несвежее. У Старостина была возможность доставать дефицитные в советское время продукты. На складе в Тарасовке хранилась даже черная икра. Сам видел.

Бесков не часто оставался на базе вместе с нами. Но ситуацию всегда контролировал Федор Сергеевич Новиков. Это были глаза и уши Бескова. Стучал по полной программе! Мог сдать за малейшее нарушение. Но Бесков для этого его и оставлял. Утром все обязательно шли в баню, на массаж и процедуры, затем завтракали, и день отдыха практически сжирался.

То есть Бесков специально делал так, чтобы игроки никуда рвануть не могли. Хотя допускал, что с женами, кто женат, постараются повидаться. Неженатые бежали к подругам или проституткам. Гаврилов, если его домой отпустить, мог ящик пива выпить. Он вообще как воду его пил. На взвешивании иногда оказывалось, что Юра весит на полтора-два килограмма больше, чем весил до матча, за время которого должен был потерять 2-3 кило!

После дня отдыха начинался недельный цикл. Бесков устраивал 2-3 тренировки в день, а не 1-2, как в других командах. Это было необходимо для того, чтобы обучать игроков. Бесков еще со времен ФШМ хорошо знал методику подготовки молодежи и многое из нее использовал в работе на высшем уровне.

В «Спартак» порой приходили талантливые игроки, имевшие громадные пробелы в футбольном образовании. Я сам чувствовал, что многого не знаю. Бесков, который не имел возможности приглашать в «Спартак» лучших, брал по остаточному принципу из команд первой и второй лиг. Так в «Спартаке» появился, например, Георгий Ярцев, выступавший в Костроме, или Сергей Шавло из рижской «Даугавы». Да и не только они. Бесков видел в них потенциал, который надо было раскрыть. И он знал, как это сделать, знал методику обучения. Когда у игрока пробелы в технике, его учить надо. Тренировать нельзя, потому что пользы не будет. А где взять время? За одно занятие натренировать и научить не получалось.

Бесков это понимал, поэтому ввел трехразовые тренировки. Правда, зарядка тоже считалась тренировкой. На зарядке по желанию могли работать над техникой, над атлетизмом, но для всех был обязателен легкоатлетический комплекс.

Первую тренировку Бесков, как правило, посвящал технике. Техника — это практически обучение. Работа над ней сопровождается малыми и средними нагрузками. «Квадраты», удары по воротам, элементарные комбинации — все упражнения были связаны с техникой.

Обязательно выполняли технический комплекс, который Бесков сам придумал. В него входили все технические элементы, которые есть в футболе, кроме дриблинга. Его вообще делали перед каждой тренировкой в качестве разминки. Это был универсальный набор упражнений, через который футболиста можно было готовить не только технически, но и функционально. То есть давать нагрузки.

Все зависело от расстояния. Можно было упражнения выполнять от штрафной площадки до центра, можно было поперек поля, а можно — от линии ворот до линии ворот. И самое главное, чем больше увеличивалось расстояние при выполнении технического комплекса, тем больше становилось количество повторений.

Бесков требовал безукоризненно чистого технически выполнения упражнений и внимательно за этим следил. Если видел, что игрок часто бегает за мячом, значит, допускает технический брак. Он добивался не только чистоты и автоматизма, но и высокой скорости выполнения упражнений.

Чаще всего я работал в паре с Гавриловым, хотя он был плеймейкером, одним из самых техничных игроков, а я защитником. Технический комплекс мы выполняли быстрее всех. От линии ворот до линии ворот обгоняли даже Черенкова с Родионовым. И темп задавал не столько Гаврилов, сколько я.

Я вообще стремился все делать быстрее, а Гаврилов просто не ошибался. В первый мой год в «Спартаке» Бесков смотрел и удивлялся, как защитник может так быстро прибавлять.

Первая тренировка на технику длилась час, не больше. И на ней, как правило, не было серьезных нагрузок. А вот вечернее занятие могло продолжаться и полтора, и два часа. В соревновательный период Бесков старался проводить интенсивные тренировки, время сокращалось до 45 минут — 1 часа. Иногда играли «двусторонки» по 2 часа, тайм — час. Если тебя хватало на 2 часа, то есть на матч с дополнительным временем, на полтора хватит тем более. Таким образом Бесков создавал у команды запас прочности. У него было не так много упражнений, как, например, у Эдуарда Малафеева, с которым мне довелось работать в сборной СССР. Но все они были футбольными, тесно связанными с игрой. Давно доказано, что лучшая тренировка — это игра. А лучшие упражнения — те, что максимально к ней приближены.

Но Бесков не только максимально приближал их к игре, он их максимально усложнял. Например, играли в одно или два касания. При этом нельзя отдавать пас назад, только вперед. Или «квадрат» на полполя без вратарей. Ворота — во всю ширину поля. Играли в два касания, и нужно было мяч остановить на линии этих как бы ворот.

Бесков стоял и внимательно за всем наблюдал. Он учил нас не только закрывать своего игрока, но и страховать при этом партнера! С учетом того, что Бесков давал игру в два касания, а в этом случае особо не обведешь, надо было сразу отдавать пас.

Быстро открылся, быстро принял, быстро отдал — все это была игра по Бескову. Как правило, играли нападающие с плеймейкером против защитников с опорным хавом. Сначала защитники учились обороняться, а нападающие — атаковать. Потом наоборот — защитники атаковали, а нападающие оборонялись. Именно поэтому в «Спартаке» все умели обороняться и все — атаковать.

Упражнение под названием «взятие бровки» выполняли в одно, два или сколько хочешь касаний. Последний вариант был наиболее сложным, потому что разрешался дриблинг. И Бесков требовал все время играть вперед на свободного, и каждый должен был уметь открываться впереди. Если видел ошибку, мог остановить тренировку, невзирая на то, что это методически неправильно. Такое допустимо только на занятиях у детей. Но Бесков подходил к методике творчески, и если видел грубую ошибку, обязательно объяснял, что не так и как это исправить. Если было нужно, игроков двигал по полю!

• • • • •

Мы часто ставили ворота поперек или в полполя, что повышало интенсивность ударов и давало возможность вратарям чаще пробовать себя в ближнем бою. Но принципы сохранялись — одно-два касания. Мы мяч сзади вообще не катали, только вперед. Бесков требовал от защитников быстро освобождаться от мяча, от игроков атаки — быстро открываться, и от всех — точности в передачах.

Задача моя и других защитников состояла в том, чтобы отдать мяч как можно быстрее свободным Гаврилову или Черенкову. Если они не успевали открыться, Бесков тут же останавливал тренировку и выговаривал им. Я, отдав пас Гаврилову, должен был под него на всякий случай подстроиться. Как атаковать, он решал сам, но не через меня. В то же время мы все могли подключаться, если возникали свободные зоны. Отрабатывали также взаимозаменяемость.

Некоторые тренировки и двусторонние игры Бесков снимал на видео и потом разбирал. За тренировки ставились оценки. У него был даже специальный журнал. И неприятно было услышать от Бескова: «Буба! Что-то ты сегодня слабенько тренировался». «Двоек» было полно, но лично я ни разу от Бескова «неудов» не получал. А вот «тройки» были. Большинство же вообще на «тройки» тренировалось. Не потому, что плохо работали, тем более что «тройка» — это «удовлетворительно». Просто Бесков всегда оценивал очень строго.

Я никогда не сачковал, но если по той или иной причине — устал или перегрузился — работал не так интенсивно и качественно, как обычно, Бесков сразу ставил «трояк». В то же время он чувствовал, что что-то не так, и нагрузки снижал. Говорил, пошли в баскетбольчик поиграем или в лесу побегаем. Летом часто купались. По указанию Бескова медики брали у нас кровь, проверяли, кто «закислился», а кто нет. С учетом этой информации он рассчитывал дальнейшие нагрузки.

Бесков любил тренерскую профессию всей душой, но в то же время был по натуре человеком подозрительным. Мне кажется, он не сразу стал таким, это его жизнь так сильно побила в свое время, когда он играл в «Динамо», которое курировал всемогущий Лаврентий Берия. Уже после Берии его сняли с поста старшего тренера сборной за второе место на чемпионате Европы.

И как не стать подозрительным, если, как рассказывают, Валерий Маслов с Виктором Аничкиным и Геннадием Еврюжихиным в 1970 году сдали золотой матч ЦСКА! Об этом нам при каждом удобном случае напоминал Бесков. Правда, никто и никогда этого не доказал...

Бескова можно было использовать, если в нужный момент вбросить нужную информацию. Он верил, и этим пользовались его враги и интриганы. Меня удивляла доверчивость Бескова. Он, с его возможностями и опытом, должен был понимать, что любая информация требует проверки, насколько достоверной она бы ни казалась. И уже потом действовать.

А Бесков часто принимал решения, ничего не проверив. Из-за этого многие страдали, да и он сам тоже, потому что отношение к нему со стороны игроков нельзя было назвать добрым. Подозрительность Бескова была связана еще и с тем, что он не слишком верил в профессионализм большинства футболистов, при первой возможности нарушающих режим. А многим элементарно не доверял.

В Киеве режим тоже нарушали, гуляли так, что москвичам и не снилось. Но в киевское «Динамо» отбирали по принципу «лучшие из лучших», и здоровье у всех было лошадиное. До поры до времени они могли тренироваться и играть на предельных нагрузках, даже не будучи трезвенниками. И Лобановский с ними как-то справлялся. У него в отличие от Бескова был к каждому свой подход. И если Бескова называли Барином, то Лобановского — Папой.

Мне рассказывали, что перед чемпионатом Европы 1988 года защитник киевлян Анатолий Демьяненко приехал на сбор в Италию в составе сборной СССР с лишним весом. Лобановский не стал устраивать ему разнос, как сделал бы Бесков. Он лишь заставил его играть два раза в день контрольные матчи. Лобановский разделил сборную на две команды. Так Демьяненко играл за ту и за другую, то есть по сравнению с остальными получал двойную нагрузку!

Но не жаловался. Для него Лобановский все равно был Папой. Футболисты обращались к нему Василич, а не Валерий Васильевич. Кроме молодых, конечно. Не могу себе представить, что к Бескову можно было обратиться «Иваныч».

Я потом интересовался у украинских футболистов, почему так было. Демьяненко считал, что Лобановский спрашивал очень жестко, даже жестче, чем Бесков. Но манера разговора у него была иной. Если у Бескова все было серьезно, то у Лобановского с юмором. И киевляне могли ему так же с юмором отвечать. У Бескова юмор грозил отчислением!

Владимир Бессонов, один из лучших полузащитников в истории советского футбола, рассказывал мне, что Лобановский при всей его жесткости и упрямстве был блестящим психологом. Знал, что, когда и кому позволить. И это шло на пользу команде.

Еще у Лобановского была поставлена на конвейер система контроля и восстановления состояния каждого футболиста. В Киеве никого не щадили: «Хочешь пить или курить — ради бога. Но грузить мы тебя будем все равно. Не потянешь нагрузки — до свидания».

• • • • •

Бесков об этом знал, но начинал беспокоиться только тогда, когда падали результаты. В Тарасовку приезжал представитель научной группы, который брал у нас анализ крови. Это было элементарное тестирование, сильно отличающееся от тестирования, например, в сборной.

Когда мы приезжали к Лобановскому, нас полностью обследовали. Утром натощак, днем под нагрузкой, вечером в покое. Лобановский без науки и шага не делал, а у Бескова никакой системы не было, он доверял своей интуиции, опыту и наблюдениям и уже на их основе делал выводы. Однако все это не мешало Бескову регулярно обыгрывать Лобановского.

Применение фармакологических препаратов тоже было поставлено в Киеве на самый высокий уровень. Перед чемпионатом мира 1986 года, в котором мне довелось участвовать, все проходили допинг-контроль, чтобы поехать в Мексику чистыми. Киевлян так прокалывали, что к соревнованиям весь допинг выходил. Правда, тогда еще не было такой чувствительной аппаратуры, как сегодня, которая позволяла бы обнаружить следы применения допинга.

Все это в Киеве тщательно скрывали. И когда уже в российское время я упомянул о допинге в «Динамо» в одном из интервью, Демьяненко мне очень резко ответил, мол, Буба умом тронулся. Но что было, то было. По медицине Бесков уступал Лобановскому, у которого все было поставлено на широкую ногу. На «Динамо» институты работали!

Более того, в Киеве знали, как и кого колоть. Когда я уже был в Париже, разговаривал с Владимиром Малютой, врачом киевского «Динамо», он мне сказал, что они знали даже, кому вообще нельзя давать стимуляторы.

В «Спартаке» без разрешения Бескова доктор ничего не мог сделать. Поэтому, когда меня позвал наш врач и предложил уколоться, я был, мягко говоря, сильно удивлен. Точно знал от своих знакомых докторов, что допинг нельзя принимать ни в коем случае, потому что рано или поздно это скажется на здоровье. Меня удивило и то, что, по словам врача, у него была проверенная программа. Сказал, чтобы я не боялся, что все будет вычищено и что допинг вроде как и не вреден.

Я категорически отказался, но понял, что врач все делал с санкции Бескова. Правда, Константин Иванович, который в принципе был против допинга, сделал все по-хитрому. Он, видимо, сказал доктору колоть только тех, кто согласен. И не настаивать, если кто-то будет против. Бесков, конечно, знал о применении допинга в Киеве. По сути, «Динамо» и «Спартак» оказывались в неравных условиях. И как Бесков мог бороться с «Динамо», если там использовали фармакологию, а мы шли на собственном ресурсе? Задачу побеждать в чемпионате СССР, стоящую перед ним, никто ведь не отменял.

Я от допинга отказался, но в тот момент даже не подумал, что другие могли согласиться. И когда у Феди Черенкова начались проблемы с психикой, невольно закралась мысль, а не в допинге ли причина. Федя же носился как угорелый. Мог ли допинг дать побочный эффект? Всяко могло быть.

Проблемы Феди стали проблемами для всей команды, потому что к 1986 году в «Спартаке» уже не было Гаврилова, который поссорился с Бесковым. Его хотя бы по этой причине не следовало убирать. Но Бесков рассчитывал на полузащитника Сергея Новикова, который должен был заменить Гаврилова. Однако Юра оказался незаменимым. На мой взгляд, это была серьезная ошибка Бескова, который поддался уговорам Федора Сергеевича Новикова, считавшего своего однофамильца будущей звездой советского футбола. Конечно, никакой звездой тот не стал, но среди нарушителей режима был не последним.

Вообще, было странно, что принимать допинг предложили мне, одному из самых выносливых в команде. Но потом я понял, что ничего случайного в этом не было. В отличие от Киева, где нагрузка распределялась более-менее равномерно между игроками, «Спартак» тянули 5-6 человек, в том числе и я.

И мы работали на максимуме, что на тренировках, что в играх. Чуть расслабишься, Бесков уже спрашивает: «Почему так плохо тренируешься?» Его мало интересовало, что футболист мог просто устать.

В клубах использовали не только допинг, но и разрешенные стимулирующие препараты. Без них невозможно было бы выдержать сверхвысокие нагрузки. Эффект удивительный! Ноги сами бегут, не можешь остановиться! 90 минут бегаешь и не устаешь! И все время находишься в состоянии возбуждения.

Помню, осенью 1987 года играли с дрезденским «Динамо». В то время это была очень сильная команда, за нее еще молодой Матиас Заммер, будущий обладатель «Золотого мяча», выступал. В Москве мы немцев обыграли 3:0. Я еще удивился, что получилось так легко — за «Динамо» играло полсборной ГДР.

Приезжаем в Дрезден. Размялись перед началом матча и стоим в проходе под трибунами, ждем выхода на поле. Появляются немцы. Смотрю, а у них глаза горят и чуть ли не пена идет изо рта! Ногами бьют. Я понял, что стимуляторов нажрались. И как они стали нас гонять!

Но мы выстояли, всего 0:1 проиграли.

Когда Лобановский перед матчем сборной СССР против ГДР меня спросил, как немцы играют, я рассказал, что модель игры у команды та же, что у «Динамо» (Дрезден). Говорю: «Немцы только через фланги играют. Закроешь им фланги, и они не знают, что делать. Через центр игры у них нет». А дальше поделился впечатлениями о горящих немецких глазах.

Лобановский сразу насторожился и обратился к своим помощникам Морозову и Мосягину и начальнику команды Симоняну: «А почему у меня этой информации нет? Надо это обязательно учесть».

Из-за допинга, как и за «договорняки», Бесков Лобановского недолюбливал. Не могу сказать, что недооценивал. Конечно, он признавал, что Лобановский выдающийся тренер. И Бесков не уставал повторять, что основной для нас тест в чемпионате СССР — это игры с киевским «Динамо». Причем в Киеве. Говорил: «Как вы с Киевом сыграете, такая вам и оценка». За семь лет, что я выступал за «Спартак», мы в Киеве только один раз проиграли. Прикладывали киевлян так, как никто и никогда не прикладывал!

• • • • •

Но все это было впереди. А в конце 1982 года я только пришел в «Спартак», в котором уже не было Хидиятуллина и Романцева и в котором мне после полутора лет вынужденного простоя из-за дисквалификации предстояло начинать с нуля. А для этого надо было поставить себя в команде. Одно дело — добиться уважения к себе на поле, и другое — за его пределами.

Я еще не был заявлен за команду, но уже жил в Тарасовке. И первым игроком «Спартака», с которым у меня случился конфликт, был Борис Поздняков. Одаренный и талантливый, он уже в молодости прилично выпивал. В этом был профессионалом! Еще он любил других выставлять дураками. Особенно доставалось от него Морозову. Но в итоге сам оказался в дураках, потому что Морозов за счет трудолюбия пробился в национальную команду, а Поздняков дальше олимпийской сборной не пошел. Допился до того, что Эдуард Малафеев его сам из команды убрал...

На базе в Тарасовке было старое здание, где находился бильярд. Что-то вроде клуба, где еще кино показывали и концерты устраивали. Это было время, когда болельщики специально на электричках приезжали тренировки смотреть. Дед еще любил с ними общаться. Да и Бесков тоже сиживал.

Временами база напоминала проходной двор, нельзя было только в жилой корпус зайти. Считалось, что народная команда должна быть доступной для народа. Заборы появились уже при Романцеве. Но, может, и правильно. В 1989 году, уже при нем, какие-то уроды нам целую ночь спать не давали. Где милиция была, не знаю, но наутро мы увидели, что они все скамейки поотрывали на стадионе.

Так вот, захожу я как-то в бильярдную и вижу там Гаврилова. Он здорово играл в бильярд еще с «Динамо». Я тоже поигрывал. Не могу сказать, что хорошо, но по шарам попадал и с Гавриловым даже соревновался.

Начали играть. И вдруг ни с того ни с сего Боря Поздняков стал меня подкалывать. Раз пошутил, два пошутил, и все как-то неприятно. А я это страшно не любил. Подумал, с какой это стати какая-то шпана позволяет себе шутки в мой адрес? Виду не подал, но когда закончили играть, пошел вслед за Поздняковым.

Поднимаемся к себе на третий этаж. Захожу за ним в его комнату, закрываю дверь на ключ и говорю: «Ну что ты выступал? Запомни раз и навсегда: еще раз вякнешь, будут проблемы со здоровьем. Это я тебе обещаю. А если Морозов или Дасаев будут за тебя заступаться, тоже получат. Я это организую. Тебе хоть сейчас могу вломить».

Он испугался, хотя и с гонором был. Неприятный тип! Но как игрок был сильнее и Морозова, и многих. Обладал хорошей техникой. Может, поэтому и позволял себе шутить. Со мной, однако, его шутки не проходили.

Я не любил работать с Морозовым и Поздняковым. Бывало, придут на тренировку после попойки и, как только Бесков отвернется, сразу дурака начинают валять. А зачем бегать по жаре? По сути дела они мешали тренироваться в полную силу. Это были не Родионов с Черенковым, не Гаврилов, которые могли работать в любом состоянии. Эти сачковали. Бесков знал, что у нас неважные отношения, и даже ставил меня в другой «квадрат» на тренировках. Понимал, что я могу кому-то из них врезать.

Морозов в принципе был неплохим парнем и после одного конфликта в Германии даже приходил ко мне извиняться. Мол, что это я завелся на ровном месте? Но на него плохо влиял Поздняков. Думаю, Морозов добился бы большего, если бы не попал в его компанию.

Из комнаты Позднякова я отправился к Бескову. Шел и думал, что в «Спартаке» меня вряд ли ждет спокойная жизнь. Даже несмотря на то, что в команду меня пригласил сам главный тренер. О моем походе к Бескову никто тогда так и не узнал. Если бы узнали, наверняка обвинили бы в стукачестве. Но я всегда считал, что в команде должен быть порядок и полная открытость в отношениях с тренерами. Ничего не надо скрывать. Можешь сказать в лицо, скажи, не таи. Исподтишка не бей.

Захожу к Бескову: «Константин Иваныч! Я Позднякова предупредил. Но если начну его на поле бить, не удивляйтесь». Стою, молчу. А дальше произошло то, чего я вообще не ожидал. Бесков говорит: «Давай, а я тебя поддержу».

Потом, когда анализировал слова Бескова, догадался, что в «Спартаке» все ой как не просто было. Неформальным лидером считался Дасаев. До него был Романцев. Все, что Дасаев потом творил, происходило и при Романцеве. Так же собирались, так же пили. Федор Сергеевич Новиков объяснял, что Романцев таким образом сплачивал коллектив, учил жизни тех, кто был моложе. А когда он ушел, его место занял Дасаев.

Впрочем, Романцев не сам ушел, Бесков его убрал по подозрению в договорных играх. Сначала в Вильнюсе, а потом в Минске, когда из-под Романцева голы забивали. Новиков рассказывал мне, что после Вильнюса Романцев и еще несколько игроков попались на пьянке. Так что травма Романцева — это все разговоры. Из «Спартака» его убрали из-за пьянок и «договорняков».

Бесков понимал, что таких, как Романцев, держать не надо. Что это опасно. Что это разъедает коллектив, сказывается в конечном счете на игре. И он их потихоньку убирал. Но проблема была в том, что и Романцев, и Дасаев были одного поля ягоды. Друзья. Одного убрал, но второй-то остался. И парадокс заключался в том, что без Романцевых и Дасаевых Бесков не мог обходиться!

Бесков создал культ личности Дасаева в команде.

Сделал капитаном, хотя раньше вратарей-капитанов не было. Дасаев за счет своего авторитета помогал ему держать команду в определенных рамках. Бесков часто говорил так: «Что касается тренировочного процесса, функциональной подготовки, я все сделал. Остается психология. И здесь все зависит только от вас. Конечно, я помогу, но если вы сами не соберетесь, ничего не получится».

Он любил показывать кулак и говорить, что, когда пальцы растопырены, их по одному можно сломать. А когда кулак сжат, это сила. Ему нужно было идею единства и общей цели через кого-то проводить. И он выбрал Дасаева. Так, во всяком случае, мне со стороны виделось. И это был далеко не лучший вариант.

• • • • •

Бесков повторял в конце установок: «Я все сказал. А вы теперь сами соберитесь, договоритесь и поклянитесь друг другу». Он уходил, Дасаев вставал, и начиналось. Особенно перед матчами с киевским «Динамо».

Для Бескова эти игры были главным тестом. В Киеве почти никто не выигрывал, там был ад и в прямом, и в переносном смысле. Уже тогда орали «москали», уже тогда ненависть была. Почему-то именно к «Спартаку» было такое резко негативное отношение. Правда, и спартаковских болельщиков в Киеве хватало. Когда с «Динамо» приезжал, было по-другому. Стадион всегда битком, все орут, ругают нас. Меня эта ругань воодушевляла, а не подавляла, как те, кто орал, возможно, думали.

Дасаев и компания начинали к матчам с Киевом готовиться за месяц. Прекращались пьянки, гулянки, даже курили меньше. Не то чтобы Дасаев их контролировал, просто не собирал. И, как правило, в Киеве мы удачно играли. За семь лет, что я провел в «Спартаке», только однажды уступили 1:2. Как раз в дни чернобыльских событий.

Я тогда ночью очень плохо спал. Мы думали, что черные тучи на горизонте — это дождевые облака. На самом деле это пыль из Чернобыля тянуло. А может быть, мы это потом сами себе придумали, потому что от столицы Украины до Чернобыля было больше 80 километров.

• • • • •

Защитник ростовского СКА Александр Андрющенко мне рассказывал, как «Спартак» стал чемпионом в 1979 году. Тогда ростовчане в последнем туре сдали ему матч, проиграв дома со счетом 2:3. Бесков догадывался, что игроки между собой могут договориться. Сам он участия в этом не принимал. Но тогда ситуация сложилась так, что «Спартаку» во что бы то ни стало надо было победить, потому что в случае поражения его мог настичь «Шахтер», который в итоге отстал на два очка.

«Спартак» выиграл чемпионат СССР спустя всего два сезона после возращения из первой лиги в высшую. А следующего чемпионства пришлось ждать восемь лет.

Договорным был и матч с минским «Динамо», которому «Спартак» сдал игру в последнем туре (3:4) в 1982 году в пику своему злейшему врагу, киевскому «Динамо». Оно тоже претендовало на первое место, но в итоге отстало на одно очко.

Любому тренеру важно побеждать. Бесков в этом смысле не был исключением. У него была информация, что игроки помогли минчанам. И он постоянно об этом напоминал. Но здесь было хотя бы оправдание: помогли минчанам, чтобы Киев не стал чемпионом. В «Спартаке» они не боялись договариваться, потому что понимали, что в подобных случаях, как со СКА и Минском, Бесков закроет на все глаза.

Другое дело — случай с «Жальгирисом», когда Дасаеву и его компании предлагали сдать матч за деньги. Узнай об этом Бесков, был риск вылететь из команды. Но фактически Бесков был зависим от Романцева, Дасаева и им подобных. Пусть и не на 100 процентов. И он понимал, что Дасаева, как Романцева, убрать не может, потому что с годами Дасаев приобрел почти такую же репутацию, как Яшин. К тому же за ним стояла почти вся команда.

Как с ними бороться? Если восстанут, все, конец.

А Бесков этого боялся, потому что футбол был смыслом его жизни. Он наверняка не забыл тот случай, когда ведущие игроки убрали его из «Торпедо».

Каких-то увлечений или хобби я за ним не замечал. Севидов любил шахматы и очень хорошо в них играл. И Качалин любил шахматы. А Бесков говорил игрокам: «В шахматы не играйте. Когда часами сидите за доской, у вас ноги начинают опухать». Я, когда это слышал, про себя думал: «А когда мы на разборе у тебя сидим по пять часов, у нас вообще все опухает!»

Тем не менее на базе в Тарасовке шахматы стояли в комнате отдыха. Бесков считал, пусть лучше у всех на виду в шахматы играют, чем по комнатам в карты на деньги.

В его комнате стояло много книг — и специальная литература, и художественная. Благодаря жене Валерии Николаевне, выпускнице ГИТИСа, он знал очень многих людей из мира искусства. Часто бывал в театре, любил балет. Дружил с известным иллюзионистом Игорем Кио и знаменитым хореографом Юрием Моисеевым. Был в близких отношениях с великим балетмейстером Юрием Григоровичем, у которого даже позаимствовал немало ценного для себя как тренера.

Бесков считал, что есть много общего в занятиях танцоров балета и тренировках футболистов. Но команду по театрам Бесков, в отличие от Лобановского, не водил. Самим, правда, ходить не запрещал. И чтобы мы уж совсем дураками не были, приглашал артистов в Тарасовку. Но это случалось не часто. В основном сидели взаперти на базе и слушали разборы Бескова во время теоретических занятий.

Бесков очень поощрял вечерние прогулки. Он сам после ужина выходил на один из маршрутов по Тарасовке. Там были удобные дорожки и живописная природа. Бесков гулял обычно один не только вечером, но и по утрам.

• • • • •

Благодаря Бескову Дасаев в команде чувствовал себя царем и богом. Такого культа личности, как у Дасаева, я не видел нигде. А всего-то прошло четыре года после Спартакиады народов СССР, где он был дублером у Владимира Пильгуя в сборной Москвы, которой руководил Бесков. Стоял в какой-то задрипанной майке, чуть ли не в дырках. И вел себя совершенно по-другому, не так, как в «Спартаке» в середине 80-х. В одном из матчей Пильгуй напортачил, и Бесков стал ставить Дасаева, который заканчивал победную для сборной Москвы спартакиаду уже в качестве основного вратаря.

Когда я пришел в «Спартак», Дасаев, после мирового первенства в Испании, считался одним из лучших вратарей мира. Но Бескова он все-таки еще побаивался и правила, установленные главным тренером, соблюдал. Например, Бесков всегда сам распределял игроков по номерам в гостинице. Случайно оказаться с кем-то в одном номере ты не мог, в отличие, скажем, от «Динамо», где можно было селиться с кем хочешь.

Говорят, футбол — это жизнь, которая выплескивается на поле в битье по мячу. Поэтому человеческие отношения очень важны, и Бесков им предавал огромное значение. Я в Тарасовке сначала жил с Гавриловым. На выездах в гостиницах Бесков частенько селил меня с Дасаевым. Он даже купе расписывал в поездах, и возразить было нельзя.

Рот иногда пытался раскрыть Дасаев, но и ему Бесков отвечал, что он 50 лет в футболе, и потому Дасаев может рот закрыть. Иногда ответ был крайне лаконичным: «Помолчи!» Продолжать Бескову не требовалось, потому что все понимали, если не будешь молчать, очень скоро в «Спартаке» тебя не будет.

Вот все и молчали. Говорить можно было только в тех случаях, когда он задавал вопрос. Да и то, нужно было тщательно подбирать слова, не дай бог, ляпнешь то, что не понравится Бескову.

Но было, конечно, что возмущались. Однажды мы сидели с Дасаевым на установке перед матчем в Минске. Я всегда внимательно слушал установки Бескова. Но беда была в том, что он, как правило, говорил похожие вещи. И очень долго и нудно. Дасаев не выдержал и произнес шепотом: «Сколько можно! Одно и то же!»

У Бескова был музыкальный слух. Даже шепотом что-то скажешь, а он все слышит. По губам, по мимике читал!

После установки Бесков вызвал меня к себе. «Передай этому придурку, чтобы во время установки его больше не было слышно! И никогда его не слушай».

Вот вам и любимец! С одной стороны, Бесков создавал в команде культ личности Дасаева, с другой — ни его, ни кого другого близко к себе не подпускал. Самыми близкими людьми для него были жена Лера, которая могла ему как угодно голову морочить, и Федор Сергеевич Новиков, которого он, правда, когда слушал, а когда нет. И хотя любители нашептать ему что-то на ухо находились всегда, серьезно он никого не воспринимал.

Федора Сергеевича Новикова Бесков использовал, но нередко давал понять, что тот никто и звать его никак. Когда в «Спартаке» не стало Гаврилова, возник вопрос, куда ставить Федю, который при Гаврилове чаще играл на фланге. Здравый смысл подсказывал, что в центр. Но там Федя конкурировал с молодыми Мостовым и Шалимовым. Мост мог играть и на фланге, и под нападающими, Шаля лучше смотрелся под нападающими. Вдобавок Шалимов был своим воспитанником. И Бескова заклинило: он не знал, что делать. А Федор Сергеевич ему нашептывал, что Федю надо ставить на фланг.

Константин Иванович, который понимал, что на фланге у Феди будут проблемы, не нашел ничего лучшего, как обсудить вопрос на занятии по тактике.

Спрашивает меня: «Где лучше играть Черенкову — в центре или на фланге?»

Отвечаю: «Феде лучше играть в середине. Он — диспетчер. Может отдать вперед, назад, поперек. Может сам забить. А кому он на фланге будет отдавать? Болельщикам? И самое главное: на фланге ему нужно будет за хавом бегать. А если он бегать не будет, нас начнут рвать. Кроме того, он головой играть не умеет. Какой толк от него в своей штрафной?»

Пауза. Бесков поворачивается к Новикову и говорит: «Вот видите, Федор Сергеевич, Бубнов в футболе разбирается, а вы — нет».

В команде Федора Сергеевича ненавидели, и, думаю, многие мысленно Бескову поаплодировали. А Новиков покраснел, голову опустил.

Конечно, Бесков мог меня отдельно спросить. Но решил это сделать при всех, чтобы Федора Сергеевича на место поставить.

Идем после собрания на тренировку. Вдруг слышу, как Федор Сергеевич своему протеже Олегу Кужлеву говорит: «Буба ничего не понимает. Вот увидишь, Бесков не его, а меня послушает».

Я не выдержал и довольно громко ему говорю: «Слышь, ушастый! Еще скажешь что-то против меня, будут проблемы. Я-то при чем? Меня Бесков спросил, я ответил».

А у Бескова был открыт балкон. Он нашу перепалку услышал и говорит: «Федор Сергеевич! Оставьте Бубнова в покое».

Думаю, после этого Федор Сергеевич лучше ко мне относиться не стал.

Не случайно у Бескова было прозвище Барин. С ним нельзя было, как с Севидовым, который называл меня по имени-отчеству — Александр Викторович, поговорить по-человечески. Для Бескова я был Бубой. Все это воспринимали, правда, как знак доверия, хорошего отношения. Я был не против прозвищ, Буба так Буба. Это в какой-то степени сближало. Но чуть что не так, я сразу становился Бубновым.

Бесков работал на контрастах. Еще Алексей Габрилович, который в 80-е снял прекрасный документальный фильм о Бескове, эти контрасты замечал и сильно возмущался. Когда жена Бескова Лера увидела фильм, названный «Невозможный Бесков», то потребовала запретить показ, хотя съемки велись по ее инициативе. Габрилович тогда ей резко ответил и сказал, что у него достаточно связей, чтобы добиться разрешения. И победил, хотя у Леры, которая в свое время дружила с Галиной Брежневой, тоже были связи в верхах.

Бесков прекрасно понимал, что Дасаеву нужен противовес, чтобы ограничить его власть над игроками. Но кого бы он ни приглашал в команду, все попадали под его влияние. Дасаев быстро принимал новичка в свою компанию. Водка, девочки — и вот человек уже свой. А если не свой, играть, может, и будешь благодаря Бескову, но будут проблемы.

Меня Дасаев побаивался. Во-первых, из «Динамо» я пришел уже авторитетным футболистом. Во-вторых, был на два года старше. В-третьих, мог элементарно по морде съездить. Дасаев мой характер знал еще по сборной и потому понимал, что я шутить не привык.

В тот год, когда мы выиграли Спартакиаду народов СССР, «Спартак» стал чемпионом, а «Динамо» дошло до финала кубка страны. В сборную Москвы из «Спартака» попали Дасаев, карьера которого пошла вверх собственно после Спартакиады, Черенков, Гаврилов, Хидиятуллин, Шавло, Сидоров, Самохин и Сорокин. Было также семь человек из «Динамо» и по одному игроку из ЦСКА, «Торпедо» и «Локомотива».

Романцева Бесков не пригласил. И он тогда был в шоке. Как так: капитан «Спартака», и в сборную не попадает! То есть Бесков считал, что Самохин сильнее Романцева. Кстати, капитаном сборной стал Маховиков, которого Бесков знал еще по «Динамо». В центре обороны тогда играли Хидиятуллин, Сергей Никулин и я.

Спартакиаду мы выиграли, а в финале два гола забил Александр Максименков из «Динамо». То есть динамовцы внесли весомый вклад в победу. Поэтому когда я пришел в «Спартак», авторитет у меня уже был. Во всяком случае, так просто на меня наехать было невозможно.

Бескову я был нужен не только как игрок, но и как оппозиция Дасаеву и всей его очень дружной команде. Он видел, что она уже куда-то не туда катится. При этом в 1983 году в «Спартаке» уже не было Хидиятуллина, который вместе с Дасаевым, тоже татарином, создавал абсолютно неуправляемую связку. И тот, и другой были ведущими игроками. Что хотели, то и делали. Для любого тренера такие связки — серьезная проблема. За примерами далеко ходить не надо. Не захотели питерские футболисты видеть в «Зените» Лючано Спаллетти и сплавили его назад в Италию!

Проблема поиска противовеса возникла еще в 1979 году после того, как «Спартак» стал чемпионом СССР. Бескову стало намного тяжелее управлять командой. Поэтому после этого ничего в чемпионате выиграть не могли, а в кубках вообще проваливались.

Одно время Бесков рассчитывал на Александра Мирзояна, центрального защитника, который не поддавался ничьему влиянию и цементировал оборону. Но не получилось. Почему Бесков в 1980 году Жору Ярцева убрал? Потому что хотел ослабить группировку Дасаев — Романцев — Хидиятуллин — Ярцев. И главными в ней в то время были не Дасаев с Хидиятуллиным, а Ярцев с Романцевым.

Жора был хитрованом. Он уже тогда словно чувствовал, что Романцев далеко пойдет, и всячески перед ним заискивал. Мы все трое жили в Сокольниках, и как-то я решил зайти к Ярцеву познакомиться. В «Динамо» дела шли плохо, я собирался в «Спартак» и потому надеялся прощупать ситуацию.

Познакомились. Ярцев предложил пойти к Романцеву. Поздоровались. А дальше Романцев всем по стакану водки налил! Я говорю: «Не пью». А Романцев залпом выпил! Хорошее знакомство получилось. И ситуацию прощупал...

Только потом я понял, почему Бесков себя так вел по отношению ко многим игрокам. Со стороны казалось, что незаслуженно жестко. Некоторых он постепенно убирал. Например, вместо Романцева стал вводить Морозова. И бесковские чистки были не просто так, не от самодурства, как сегодня многие пытаются представить. Жаль, сам Бесков не оставил после себя записок, в которых бы объяснил причины тех или иных поступков.

В итоге Бесков нашел противовес команде Дасаева в моем лице. Он знал, что я никого не боюсь. Поэтому и сказал, что, если я вломлю Позднякову, он поможет! Ему даже понравилось, что я повел себя так. Бесков знал и то, что я и в «Динамо» особняком держался. На меня никто голос поднять не мог, в том числе ни Владимир Пильгуй, ни Михаил Гершкович, ведущие игроки. А футбольный мир тесен, все друг о друге всё знают.

• • • • •

Когда первый мой сезон в «Спартаке» закончился, мы поехали всей командой отдыхать в Кисловодск. Выезд организовал Дед. Игроки жили в одном санатории, а Бесков вместе с Лерой — в другом, элитном, который назывался «Красные камни». Он этот санаторий любил и часто приезжал туда с женой.

Отдых всей командой! На моей памяти такого никогда не было. Помню, вместе с нами в Кисловодск поехал журналист Леонид Трахтенберг, который подробно описывал, как дружная команда «Спартак» отдыхает в Кисловодске, играет в дыр-дыр, принимает целебные ванны, плавает в бассейне и гуляет на банкетах.

Внешне все было благопристойно, на вечеринках никто не напивался. Но когда все уехали в Москву, в Кисловодске остались Валерий Гладилин, Сергей Базулев и Владимир Сочнов, который тоже оказался любителем выпить. Рассказывали, что они-то душу отвели! Я летел в Москву самолетом, а большинство ехало поездом. Когда их провожал, поразился, сколько водки они взяли с собой в дорогу, хотя ехать предстояло чуть больше суток.

На отдыхе Бесков мне часто звонил из «Красных камней» и предлагал прогуляться на Малое или Большое Седло: «Саша! Выходи, я через пять минут у вас буду». До Малого Седла было несколько километров, до Большого — в два раза больше, поэтому по пути мы успевали о многом поговорить. О жизни, но больше о футболе. Как я его понимаю, как к нему отношусь.

Зачем Бесков со мной разговаривал? Он уже тогда меня прощупывал, хотел знать, чем дышу. У Бескова и так было много информации обо мне, в том числе отрицательной, которая шла от моих недоброжелателей. Но здесь он имел редкую возможность самому разобраться, что я за человек. Порой мне казалось, что он относится ко мне как Севидов, которого я считал вторым отцом. И только намного позже понял, что это была ловушка. Что никакой Бесков не отец, а просто хочет понять, как лучше меня использовать.

Я ему был нужен в качестве исполнителя его воли. Теплых же, человеческих отношений, таких, как с Севидовым, у нас так никогда и не возникло. Когда я это понял, очень сильно расстроился. А Бесков, думаю, тогда убедился, что наивного Бубу вполне можно будет использовать в своих целях, когда придет время.

Бесков любил придумывать противовесы.

Еще до меня из «Зенита» в «Спартак» перешел Сергей Швецов, универсальный футболист, способный играть чуть ли не на любой позиции. У него была очень ушлая жена, которая быстро втерлась в доверие к жене Бескова Лере.

Отношения стали настолько близкими, что она чуть ли не домой к Бесковым ходила. Я тогда уже тренировался со «Спартаком», но еще не играл. Однажды после тренировки сидим в автобусе. Вдруг врывается Дасаев и начинает поливать жену Швецова матом, обещает отрезать язык, если она еще кому-нибудь что-то расскажет. Швецов, подкаблучник, сидит молчит. Оказывается, жена Швецова докладывала Лере все, что узнавала от мужа о происходящем в команде. А Швецов был вхож в компанию Дасаева. Лера же, в свою очередь, все рассказывала Константину Ивановичу. И когда Бесков устроил очередной нагоняй Дасаеву, тот понял, откуда он получал информацию.

А в автобусе получилась очень некрасивая сцена.

Но одно дело получать информацию и знать все обо всех, и другое — иметь противовес. Бесков это прекрасно понимал. В один из дней, когда я еще только начинал тренироваться со «Спартаком», но еще не играл, меня вызвал к себе Бесков: «Сегодня поедешь в ЦК партии на собрание команды».

Причиной, по которой нас хотело видеть партийное руководство, был плохой старт сезона. В тот момент «Спартак» шел на предпоследнем месте, было много вопросов по составу, и потому Бесков ходил туча тучей, весь в тяжелых раздумьях.

И вот Бесков говорит мне: «Поедешь к Роганову». Роганов был инструктором ЦК, отвечающим за спорт, и болельщиком «Спартака». Периодически он приезжал на собрания команды. А тут к себе вызвал. Думаю, я-то с какого хрена еду на собрание в ЦК? Я же не играю. Но никто рта не раскрыл, чтобы спросить, почему это Буба едет на собрание.

Привозят нас на Старую площадь. Состав был такой: Дед, Дасаев, Гаврилов, Родионов, Черенков и я. Кто-то, может быть, еще, но этих я точно запомнил. Странное было собрание. Сразу заговорили о том, что Бескова пора снимать. И тут я понял, зачем Константин Иванович послал меня на это собрание. Он понимал, что я его не сдам. Я и не мог сдать, потому что Бесков был одним из немногих, кто меня поддерживал в тяжелые времена разрыва с «Динамо». И сам звонил, и Лера звонила, понимая, насколько мне тяжело.

Как же все поперли на Бескова! Я даже обалдел, но сижу и наблюдаю. Наиболее активно вел себя Дасаев. Остальные не отставали. Я поразился — полное единодушие. Думаю про себя: «Вот попал так попал! Пришел в дружную команду!» Уже в 1983 году обстановка в «Спартаке» была накалена до предела. Я-то думал, здесь спокойно, а оказалось, еще хуже, чем в «Динамо».

Всех опросили. Общее мнение — надо убирать. А я везде, и в «Динамо» тоже, никогда не отмалчивался. Мог бы, конечно, сказать на том собрании, что ничего, мол, не знаю, только пришел в команду. И никто бы мне претензий не предъявил.

Подходит моя очередь, и Роганов спрашивает: «А какое твое мнение?» Если бы я ответил, что мнения не имею, потому что за «Спартак» еще ни одного матча не сыграл, он бы мог спросить, зачем тогда я приехал на собрание. Возникла бы идиотская ситуация. Но Роганов, по-видимому, все заранее обговорил с Бесковым.

Нужно было что-то ответить. А что именно? Опять я оказался в ситуации, когда надо было принимать решение в считаные секунды. Ляпнешь что-то не то, и тебе конец!

Но мне все-таки было уже 27 лет, жизненный опыт, какой-никакой, имелся. И я спросил: «А кого вы можете предложить вместо Бескова?» И в ответ тишина. Бескова снять хотят, а предложить никого не могут!

Это сегодня Леонид Федун может единолично решение принять, а тогда все с профсоюзами и ЦК партии нужно было согласовывать. Бескова на пост главного тренера «Спартака» тоже не Старостин утверждал. Его из «Динамо» в командировку в «Спартак» направили. Поэтому и снять его не так-то просто было! В ЦК сидели неглупые люди. Они тоже задумывались: «Хорошо, снимем. А кого вместо него поставим?» И когда я это спросил, получилось, что я вроде и не против смены тренера, но и не против Бескова. К тому же правильный вопрос задаю.

Гробовая тишина. Ну, если тренера снимаете, должны же знать, что дальше делать! Кто в данной ситуации Бескова заменит, и с какой мотивировкой его снимут? А до этого Гаврилов с Дасаевым сморозили, мол, Бесков сам пьет и к нам придирается, что мы пьем!

Затем слово взял Роганов: «Раз не знаете, кого ставить вместо Бескова, лошадей на переправе не меняют». И они умылись, потому что сказать в ответ было нечего.

Дасаев тогда первый раз репу зачесал. Как это так: Буба Бескова поддержал? Нет чтобы сказать, как все, что надо его убрать. А чего Дасаев ожидал, если в «Спартак» меня Бесков пригласил? То собрание подготовил Дед. У Деда был повод — команда шла в конце, и был шанс избавиться от Бескова. А Бесков меня, как джокера, достал из колоды.

Как только я приехал с собрания, он меня тут же, причем при всех, к себе вызвал. И спрашивает: «О чем говорили?» И мне пришлось все рассказывать, хотя и не хотелось копаться в грязном белье. Но у меня была безвыходная ситуация.

Все восприняли это как стукачество. Но даже если бы Бесков захотел тайно со мной поговорить, скрыть ничего бы все равно не удалось, потому что глаза и уши были везде. У Дасаева в этом плане все было отлажено. По сути, шла невидимая борьба. Старостин мечтал убрать Бескова и был на стороне игроков, вот уже семь лет страдавших под гнетом главного тренера-диктатора!

Бесков их действительно прессовал, и правильно делал, между прочим. Случалось, перегибал палку, но для их же пользы. Тем более что у него был такой большой опыт.

Я рассказал Бескову, как все прошло в ЦК: «Основная к вам претензия, что пьете». Сегодня даже не могу себе представить, что такое Бескову сказал. И добавил: «Общее настроение было вас убрать».

Ответ Бескова, который действительно любил коньяк, заставил меня о многом задуматься: «Саш! Если я не буду выпивать, я не буду спать. А не буду спать, сойду с ума. Поэтому я так снимаю нервное напряжение. Иди».

И я пошел.

Это было первое собрание, на котором Бескова хотели снять. Тогда он убедился, что в моем лице получил противовес Дасаеву и его компании. И чтобы еще усилить мое влияние и поднять авторитет, начал меня и в сборную потихоньку толкать. А селить стал все время в один номер с Дасаевым, чтобы все видели: кто с Дасаевым, тот на коне. Но Дасаев меня, как мне казалось, побаивался. Зная мой взрывной характер, он вел себя со мной не так, как с остальными. Вежливо.

• • • • •

1987 год. До конца первого круга нам предстоят матч в Минске и знаменитая игра в Вильнюсе, после которой Бесков поставил крест на Станиславе Черчесове, пропустившем пять мячей («Спартак» проиграл 2:5), и на какое-то время отказался от идеи избавиться от Дасаева. Но до этого был выезд в Минск (0:0), который запомнился мне диким случаем в гостинице и реакцией на него Бескова.

В Минске Бесков поселил меня в один номер с Дасаевым. Дасаеву после игры надо было срочно возвращаться в Москву сдавать экзамены в институте. К нам в номер постоянно приходили какие-то люди, и Дасаев с ними что-то обсуждал. У него были давнишние связи с минчанами, которым «Спартак» сдал в последнем туре игру в манеже ЦСКА (3:4), что и позволило Минску стать чемпионом.

Тогда и в сборной СССР, которую возглавлял Эдуард Малафеев (до этого он работал в Минске), у Дасаева было полное взаимопонимание с Алейниковым, Зыгмантовичем, Кондратьевым, Гоцмановым и другими картежниками. Дасаев очень лояльно относился к Малафееву, он не хотел, чтобы перед чемпионатом мира в Мексике ему на смену пришел Лобановский.

Малафеев звал Дасаева Ринатиком и сделал его капитаном сборной вместо Александра Чивадзе. В итоге он и Чивадзе, и Блохина убрал из команды. Хотел и меня убрать, но не получилось, потому что Лобановский, на приходе которого настояли и киевляне, и мы с Чивадзе, взял меня в Мексику. Ситуацию пришлось разруливать Вячеславу Колоскову, который тогда возглавлял советский футбол и с которым у нас был серьезный разговор по поводу Малафеева.

После матча с Минском я вернулся в гостиницу прилично уставшим. А я всегда после игр ужинал, немного гулял и ложился спать. На следующий день нам предстояло ехать на автобусе в Вильнюс на матч с «Жальгирисом». Сплю, но ближе к утру сквозь сон — крик, шум, гам. Когда ложился спать, Дасаева в номере не было. Не было его и всю ночь. Под утро он собрал вещи и уехал.

Встаю утром, тут дежурная в номер стучится: «Мне нужно ваше руководство».

Спрашиваю: «Что случилось?» Оказалось, Дасаев пришел поздно ночью. Дверь в гостиницу была заперта, и он стал в нее ломиться. «Старика швейцара чуть не избил, а меня оскорблял так, как немцы в войну не оскорбляли», — сказала мне дежурная.

Зная, как пьяный Дасаев обращается с женщинами, я особо не удивился. Говорю дежурной: «Пошли к руководству». Выясняем, в каких номерах Бесков и Старостин. Стучим в дверь к Бескову. Он чуть ли не в трусах выходит. Не пустил нас внутрь, разговаривали на пороге. Объяснил ситуацию, мол, проблема с Дасаевым. И тут Бесков меня убил: «Это к Старостину».

Я, честно говоря, другой реакции ожидал. Он мог сказать: «Заходите, разберемся». Мог меня отослать: «Я сам разберусь». Бесков же был ярым борцом за режим. Измерял у игроков давление перед тренировками. Подозревал даже меня в пьянстве, хотя я в жизни ни капли спиртного в рот не взял.

«Это к Старостину».

«Хорошо».

Веду дежурную к Деду. Она ему говорит, что если Старостин никаких мер не примет, будет писать в центральные газеты. Даже в конце 80-х в провинции центральные газеты были какой-то последней инстанцией.

Дед говорит: «Пишите».

Ни слова сочувствия! Ни «разберемся», ни «проведем собрание», ничего!

Вот это меня убило наповал. Я понял, что Дасаев в «Спартаке» — огромная сила. Он ничего не боялся. Мог нажраться, вломиться ночью, оскорбить и уехать, как ни в чем не бывало.

Бесков вызвал меня к себе уже после завтрака: «Давай рассказывай, что там было». Я говорю: «Лично ничего не видел, могу рассказать только со слов женщины». Мне казалось, что Бесков должен был возмутиться. Как так: игрок провел ночь неизвестно где, вернулся нетрезвый под утро, устроил скандал?!

Любому был бы конец, даже если бы он без разрешения Бескова просто поехал повидаться с родственниками. Только не Дасаеву.

Меня это возмутило. Дасаев же был еще и капитаном сборной. Когда я Бескову все рассказал, он ответил: «Хорошо. Когда надо, мы это используем». Я понял, что теперь Дасаев на крючке у Бескова и, что бы ни случилось, вякать не будет.

Действительно, после этого Бесков не упускал возможности серьезно накатить на Дасаева. Раньше, когда Бесков указывал ему на ошибку, Дасаев мог возразить, мол, ошибки не было. Начинал придумывать какие-то объяснения. С Бесковым больше никто не смел так разговаривать. Я мог ответить, но не в таком тоне.

А Дасаев говорил: «Вы, Константин Иваныч, лучше с полевыми игроками разбирайтесь». После Минска он чаще всего предпочитал отмалчиваться. А Бескову сказал, чтобы он больше с ним не советовался.

Дасаева спасло то, что Бесков был порядочным трусом. Он хотел, чтобы место Дасаева занял Черчесов. Но в Вильнюсе, где мы проиграли 2:5, Черчесов провалился. С углового пропустил! Прямым ударом! И после этого перед Бесковым встала дилемма: то ли опять Черчесова ставить, что рискованно, то ли вернуть Дасаева и сделать вид, что ничего не было. В итоге спустил все на тормозах.

Позже Женька Кузнецов мне в бане допрос устроил по поводу Минска. Рассказал ему и Родионову с Черенковым историю с Дасаевым.

Говорю: «Что дальше, не знаю, руководство обещало само во всем разобраться». — «И что будет?» — спрашивает Кузнецов. — «Не знаю. Но может быть плохо».

Конечно, Кузнецов о нашем разговоре рассказал Дасаеву. И дальше между нами пошло почти открытое противостояние.

Но по разные стороны баррикад мы с Дасаевым оказались еще раньше. Когда едва не был сыгран договорный матч с «Жальгирисом». Я уже был игроком основного состава, постоянно выходил на поле, и Константин Иванович был мной доволен. Предстояла первая игра с «Нантом» в Кубке УЕФА, а перед ней — последняя встреча с «Жальгирисом», которая для нас ничего не решала, но была важна литовцам.

Сижу, смотрю хоккей на базе в Тарасовке. Отдыхаю. Собираюсь ко сну. Дасаев: «Зайди». Оказывается, собрание команды. Забегая вперед, скажу, что на этом собрании мне предстояло ответить на вопрос: «Ты с нами или против нас?» Выбор для меня был неприемлем. И опять на принятие решения отводилось всего несколько минут. Но об этом — в другой главе.

• • • • •

В 80-е годы моя семья жила рядом с железнодорожной станцией Маленковская в Сокольниках. Оттуда шла прямая ветка до Тарасовки. Молодая жена, дети — хотелось чаще бывать дома. И я втихаря мотался до Маленковской. Ехать было 20 минут. Расписание знал наизусть. Смотрел внимательно, чтобы никто меня не видел. Между ужином и отбоем в 23.00 удавалось выкроить пару часов. Приезжаю домой, поиграю с детьми, поговорю с женой — и назад.

Когда уезжал, прятался на станции. Подходила электричка, и я в нее прыгал. Назад тоже старался вернуться незамеченным. Смотрел, нет ли никого на платформе. Если бы попался на глаза Федору Сергеевичу Новикову, Бесков обязательно об этом бы узнал. Как правило, садился в последний вагон. Как только он останавливался и двери открывались, спрыгивал с платформы и, маскируясь, задами пробирался на базу.

Однажды кто-то попался на картах. Бесков устраивает им разнос и говорит: «Вот, берите пример с Бубнова. Пока вы в духоте в карты играете, он после ужина гуляет, свежим воздухом дышит и к игре готовится».

Не попался ни разу. Даже странно, что Новиков меня не вычислил.

С семьей был связан другой сумасшедший случай.

Мои близкие жили на даче. В тот день я уехал с дачи на сборы. Но то ли что-то забыл, то ли что-то случилось, то ли у Зои должен был что-то узнать, как бы то ни было, мне необходимо было на дачу вернуться.

А мобильных телефонов тогда не было. Что делать? Мне, чтобы чувствовать себя комфортно, нужно иметь полную ясность. Не только тогда, но и вообще — такое свойство нервной системы. Если есть полная информация, я не переживаю и спокойно готовлюсь к игре. В тот день мы потренировались, я быстро поужинал, сел на электричку, доехал до Москвы, потом до Аникеевки и оттуда пять километров бежал до дачи. Тест Купера на полной скорости! А тревога не отпускает, какие-то дурацкие мысли в голову лезут. Прибегаю весь взмыленный. Зоя говорит: «Ты что, сумасшедший? Давай быстро мойся».

Оказалось, на даче все спокойно.

Обратно бежал уже в хорошем настроении. Мне через день играть, а я два теста Купера прошел! Но на поле вышел и чуть ли не лучшим был! Получилось так, что благодаря кроссу я снял стресс.

Если бы Бесков об этом узнал, думаю, из команды бы не отчислил, но выволочку бы устроил. Наверняка сказал бы: «Ты, Бубнов, ставишь себя выше коллектива». Это была его коронная фраза. И мог добавить: «Как Ловчев». Он почему-то в такие моменты всегда Евгения Ловчева вспоминал. Видимо, Женя ему в печенках засел, и когда надо было кому-то объяснить, что тот плохой, сравнивал с Ловчевым.

Откуда это пошло?

До Бескова ведущие игроки вели себя как тренеры. Все себе позволяли. Николай Петрович Старостин это поощрял. А когда Бесков появился и установил свою диктатуру, вольнице пришел конец. Кто не принял новые правила игры, был из команды отчислен. И Старостин ничего не смог сделать, хотя воспринимал Бескова как хунту.

Старостин называл Бескова «диктатором в бархатных перчатках». Лобановский был для него просто «диктатором», а Бесков — «в бархатных перчатках». Я хорошо запомнил эту фразу. Речь, конечно, не о Бескове-тренере, а о Бескове-человеке. Его порядки противоречили спартаковским традициям. При Бескове главный тренер стал богом. Старостин же считал, что он один из членов коллектива, где все решается сообща. Для Бескова же это было полной ересью.

Вслед за Бесковым пришел Олег Романцев. Человек, который отодвинет от руководства Деда и превратит «Спартак» в свою частную лавочку. Но в 1989 году это был еще не слишком уверенный в своих силах начинающий тренер.

Глава 2. СТАРОСТИН

Я мог попасть в «Спартак» не в 27 лет, а гораздо раньше. Но не попал из-за Деда, Николая Петровича Старостина. А дело было после турнира юношеских команд в Сан-Ремо в 1972 году. На нем мы заняли первое место, а я забил голы в полуфинале и финале.

Старший тренер сборной Евгений Иванович Лядин хотел рекомендовать меня в «Торпедо», но, узнав, что я болею за «Спартак», дал мне телефон Старостина. Мы жили тогда в Орджоникидзе. Пошли с отцом на главпочтамт и позвонили Старостину.

Дед долго не мог понять, зачем ему звонит какой-то Бубнов. Как я догадался, Лядин ему обо мне так и не рассказал. В общем, разговора не получилось. Спустя годы я спросил Деда, помнит ли он, как не взял меня в «Спартак». Дед, как всегда, выждал минуту, рассмеялся и сказал: «Ни хера не помню!»

В Орджоникидзе основным источником информации было радио. Телевизоров почти не было, книг тоже не хватало. Кто такой Старостин, я почти не представлял. Так, слышал что-то. Яшина видел, а вот Старостина... Он же был начальником команды, а не футболистом. И историю его жизни мало кто тогда знал.

Однажды видел его в Управлении футболом, куда заезжал за бутсами. В Орджоникидзе нам бутсы не выдавали, а в Управлении футболом были люди, у которых их можно было купить. Настоящие, адидасовские! Старостина мне показали в коридоре. Он был в фуражке, в очках и совсем не напоминал солидных начальников других команд. В общем, не произвел на меня впечатления. Старичок, каких много.

Потом, когда пришел в «Динамо», много услышал о Старостине от полузащитника Александра Минаева, который знал, кто такой Дед, по «Спартаку», где провел четыре сезона. У Минаева даже блокнот был, куда он записывал знаменитые высказывания Старостина и других начальников и тренеров. По его словам, в «Спартаке» что ни собрание было, то спектакль.

• • • • •

Говорят, однажды, когда «Динамо» победило «Спартак», Дед зашел в раздевалку и говорит: «Е-мое! Бубнов вас всех поперебивал. Один. Как вы играете в футбол?» Деду нравилось, как я играю. Как, кстати, и знаменитому комментатору Николаю Озерову. Я-то его комментариев к матчам с моим участием по понятным причинам не слышал, но Зоя, моя жена, рассказывала, что другие комментаторы меня, бывало, поругивали, а вот Озеров всегда хвалил.

Он, кстати, первый, кто спросил, на какой слог надо делать ударение в моей фамилии. Правильно — Бубно́в. А Бу́бновым меня первым стал называть Дед, когда я пришел в «Спартак». Он, кстати, Сочно́ва, Со́чновым называл. Были у Деда свои закидоны! И неподражаемое чувство юмора.

Весь юмор Деда всегда был в тему. Он специально не шутил и никого не подкалывал. Хотя любил шутки и смеялся от души, Дед всегда говорил на полном серьезе, и оттого это выглядело еще смешней. Я так до конца Деда не разгадал, маска это или нет. Но в том, что Старостин был хитрованом, сомнений у меня не возникало. Потому что вести такие изощренные подковерные игры и интриговать против Бескова мог только человек незаурядного ума. Но Дед не был тем прожженным негодяем, который готов идти по трупам ради карьеры. Он все-таки думал прежде всего о деле. Старостин считал, что Бесков не так с людьми обращается, неправильно себя ведет и тем вредит команде.

В чисто футбольном и тактическом плане Бесков, конечно, не вредил «Спартаку». Все, что делалось в те годы на поле, все, что позволило «Спартаку» подняться, — заслуга Бескова. Дед же не был тренером, он был хозяйственником. Однако у него был свой взгляд на футбол.

Больше того, Старостин со своим братом Андреем Петровичем в свое время очень серьезно влияли и на состав, и на тактику. Тренеры «Спартака» Николай Гуляев, Никита Симонян, да и другие, за исключением Бескова, прислушивались к их советам.

Андрей Старостин, правда, говорил, что Николай ничего в футболе не понимает. Однажды в Бельгии после матча с «Брюгге» на приеме в советском посольстве Дед рассказал мне про Андрея то же самое.

Я переел на фуршете и вышел в фойе подышать. Присел на диван, и тут ко мне Николай Петрович пристроился. Он любил со мной поговорить. Дед начал про Андрея рассказывать. Назвал его разгильдяем. Поругал за то, что с цыганкой связался, что с артистами пьянствует: «Я ему тысячу раз говорил, это до добра не доведет». Сам же Дед не пил и не курил. Говорил, попробовал чуть-чуть в молодости, не понравилось.

Рассказывали, что в бытность игроком он чуть ли не в чулане перед матчами запирался, ничего не ел, настраивался. То есть Дед был настоящим профессионалом. В то же время многие рассказывали, что к другим он относился либерально. Юра Севидов мог после игры нарушить режим. Все это видели, только не Дед. Он удивлялся, мол, не может быть.

Наверняка все видел, но был тонким дипломатом и философом. И очень умным человеком. Если бы глупым был, в тюрьме не выжил бы. И мог ли недалекий человек создать такой клуб, как «Спартак»?

Дед не прощал тех, кто сам уходил из «Спартака», как бы хорошо к ним ни относился. И пути назад не было. Дед, по большому счету, никого из выдающихся спартаковских игроков не подпустил к клубу — ни Сергея Сальникова, ни Игоря Нетто, ни Юру Гаврилова.

Первый внешне был очень похож на самого Старостина. Мать Сальникова работала на базе, а Николай Петрович женщин любил, хотя в этом смысле брату Андрею значительно уступал. Андрей Петрович вообще плейбоем был! Дед возмущался: «К играм не готовился. Все время с цыганами. Меня совсем не слушал».

Николай Петрович очень не любил «Динамо». Неприязнь возникла, видимо, после лагерей. И когда я перешел из «Динамо» в «Спартак», он меня остерегался. Но не мог же я ему, человеку, которого едва тогда знал, рассказывать, что в «Динамо» был такой бардак, что после Спартакиады народов СССР я готов был уйти куда угодно и что Бесков был именно тем тренером, к которому я хотел попасть во что бы то ни стало. Тем более что Бесков мне сам намекнул, что не против видеть меня в «Спартаке». Он мне это сказал, когда пришли «слонов» получать за выигрыш Спартакиады. На выбор — квартиры, машины, мебель...

Я никак не мог получить ордер на квартиру для моих родителей, выделенную «Динамо». Дед через Моссовет моментально решил эту проблему.

• • • • •

На Спартакиаде народов СССР 1979 года я увидел Деда во второй раз. И когда в «Динамо» стало совсем плохо, решил ему позвонить. За телефоном Старостина обратился к Владимиру Ильичу Козловскому, который работал в Малаховке в областном институте физкультуры. Там, в отличие от столичного ГЦОЛИФКа, можно было учиться годами.

Я этим особо не пользовался, старался учить все, что было связано с футболом, и не только с ним, и вовремя сдавать зачеты и экзамены. Даже на лыжах ходил, хотя в Орджоникидзе детей этому не учили.

Козловский меня любил. Когда попросил у него телефон Старостина, он поинтересовался, в чем дело. Объяснил, что хочу уйти из «Динамо» в «Спартак». Оставаться сил не было. Все надоело, хотя играл уже в разных сборных.

Козловский меня выслушал и телефон Старостина дал. Но я не учел, что он работал в научной группе «Торпедо», и когда узнал о моих проблемах, тут же связался с Валентином Козьмичом Ивановым, главным тренером автозаводцев. И Иванов захотел со мной встретиться! Мне так неудобно стало. Я ведь просил Ильича мне со «Спартаком» помочь, а он сразу в «Торпедо»! Как будто только этого момента ждал. Дурацкое положение: Иванова я уважаю и отказаться от встречи не могу, но в «Торпедо» не хочу, потому что мне не нравится торпедовский стиль.

Спрашиваю Зою:

«Что делать?» — «А что делать? Сходи послушай, что он тебе скажет».

Договорились с Ивановым встретиться на стадионе «Торпедо» на Восточной улице. Он встретил меня, завел в тренерскую. Говорил очень уважительно. Но я-то знал, кто такой Иванов. Великий футболист! Если Бесков-футболист был для меня фигурой во многом абстрактной — моему поколению он был больше известен как тренер, то как играл Иванов вместе со Стрельцовым и Ворониным, я видел.

Правда, не знал, что по молодости Иванов и Стрельцов были в плохих отношениях с Бесковым. Он даже хотел их отчислить из «Торпедо», но в итоге они сами Бескова отчислили!

Я никогда ничего нигде не просил, но разговор начался так.

Иванов: «Александр! Трехкомнатная квартира, «Волга» и все, что тебе надо».

Я: «Валентин Козьмич! Спасибо, конечно, но мне ничего не надо. Дело не в квартире или машине. У меня в «Динамо» дела плохи, и я не хочу там оставаться».

Прямо отказать Иванову я не мог. Спасло меня то, что был офицером.

«Мы бы тебя сразу взяли, именно такой игрок, как ты, нам нужен, но ничего не получится».

И я перекрестился.

У «Торпедо», которое принадлежало автозаводу имени Лихачева, были огромные возможности, но с «Динамо» ему трудно было тягаться. А Дед в «Спартаке» имел прямой выход на Виктора Гришина, первого секретаря Московского горкома партии. Там силы были помощней. Через Гришина Дед решал любые вопросы.

С Ивановым мы расстались. Торпедовец из меня не получился. Да и не мог получиться, потому что я мечтал только о «Спартаке».

• • • • •

Спартакиада, где я впервые играл под руководством Бескова, на какое-то время отвлекла меня от мыслей об уходе из «Динамо». Сборную Москвы решили создать на базе «Спартака» и «Динамо», а во главе ее поставить Константина Ивановича.

Я попал в предварительный список кандидатов. Перед Спартакиадой предстоял сбор команды, и я рассчитывал на нем оказаться. После поражения в Самаре в последнем туре перед месячной паузой в чемпионате настроение было поганым, и мне не хотелось в «Динамо» заниматься не пойми чем, сидя на базе в Новогорске.

Автобус в Тарасовку, где должен был проходить сбор, отправлялся от Сокольников. Я пришел пораньше. Федор Сергеевич Новиков, помощник Бескова, на меня как-то странно посмотрел. Я внутренне удивился, но ничего у него не спросил. А когда после победы на Спартакиаде спустя месяц вернулся домой, мать рассказала мне историю. Оказывается, как только я ушел из дома, появился Ловчев. И сказал: «Саше не надо приезжать на сбор». Ловчев жил напротив меня, и потому кто-то из руководства «Динамо» попросил его к нам зайти. Но он опоздал и меня не встретил.

Приехали в Тарасовку. Бесков увидел меня, но ничего не сказал. У него была плохая черта: никогда не говорил игроку, что тот не нужен или отчислен. Он эту неприятную функцию на Старостина перекладывал.

Казалось бы, вызови человека, поговори с ним, объясни, в чем дело. Но Бесков не хотел, и Деду приходилось что-то выдумывать. Иногда он прямо говорил: «Не знаю, почему тебя Бесков выгоняет». Хотя на самом деле все знал, но хитрил. Уже в «Спартаке» я понял, что Дед далеко не всегда бывает честным и искренним. А позже и вовсе перестал ему доверять, и это стало одной из причин, почему я решил не оставаться в «Спартаке».

Так вот. Приехал я тогда в Тарасовку, пообедал.

Появляется Бесков: «Здравствуй! Ты что такой грустный?»

Отвечаю: «А чему радоваться, Константин Иваныч? В «Динамо» все плохо».

А Бесков считал, что раз футболист приезжает в сборную, должен быть в хорошем настроении. В тот момент он не набрался духа сказать мне, что я ему не нужен, а Старостина рядом не было. Решил по-хитрому сделать, и это сыграло мне на руку. Бесков думал дать мне потренироваться, а потом уже отчислить.

Но Сан Саныч Севидов, хотя «Динамо» играло плохо, заложил такой фундамент, что для всех «максималка», которую дал Бесков, была смерти подобна, а для меня оказалась ерундой.

В итоге Бесков меня оставил, а убрал защитника Сергея Пригоду из московского «Торпедо». Мне в той сборной достаточно комфортно было, потому что половину ее составляли динамовцы — Пильгуй, Маховиков, Никулин, Петрушин, Якубик и Максименков. За три спартакиадные недели я ближе познакомился со Старостиным и успел побывать на его знаменитых собраниях.

Деду было все равно, с кем их проводить — со сборной или с клубной командой. Называлось это политинформацией, и никто не горел особым желанием на ней присутствовать. Дасаев говорил, лучше бы в карты поиграли. Но Дед к политинформациям относился серьезно. Бывало, сядет, разложит газеты и начинает рассказывать.

Он любил читать и интересовался политикой. Читал «Литературную газету». Среди людей искусства у него было много друзей и знакомых. Когда мы летели куда-нибудь за границу или в советскую глухомань, Дед собирал все газеты и с толстой пачкой садился в самолет. Читал весь полет и был в курсе всех дел. Так что его лекции были любопытными, он к ним готовился и рассказывал интересно.

Мне запомнилась одна политинформация, которую Дед начал так: «Посмотрите, что Тэтчер, стерва, делает!» Все рассмеялись, но Дед произнес эту фразу абсолютно серьезно.

Слушать политинформацию Старостина было интереснее, чем установку на матч Бескова. Тем более что после тренерского совета мы обычно и так все знали. Бывали, конечно, неожиданности по составу, но не часто. У Бескова не было ни атакующей, ни оборонительной тактики. Был сбалансированный футбол.

• • • • •

Спартакиада народов СССР была турниром высочайшего уровня. Каждую республику представлял базовый клуб, куда добавляли 2-3 футболиста из других команд. За Украину играло киевское «Динамо» плюс Виталий Старухин из донецкого «Шахтера». Старухин рассказывал: «Я еще вперед бегу, а они уже все у чужой штрафной. Собираюсь назад, а они мимо меня несутся. Лучше бы я в Донецке сидел, пиво пил! Они носятся по полю как угорелые, и не поймешь, куда бегут!»

У Лобановского, главного тренера Украины, все было серьезно, в отличие от сборной Москвы, которая собралась лишь в июле накануне Спартакиады. Половина игроков — «Спартак», половина — «Динамо». Команды-антиподы. Упрямый Бесков в качестве главного тренера и Дед — начальник команды. Но это не помешало нам победить Украину в полуфинальной группе (2:0).

Дед сделал для Бескова очень много, особенно поначалу, когда Константин Иванович только пришел в «Спартак». Многие считали, что Старостин-Бесков — самый сильный тандем в нашем футболе. У Деда вся Москва была схвачена на хозяйственном уровне, Бескову не было равных на футбольном. Если бы они не стали выяснять отношения, «Спартак» добился бы гораздо большего.

Спартакиаду мы выиграли только благодаря гению Бескова. После нее все игроки сборной Москвы получили звания мастеров спорта международного класса. У меня, правда, оно уже было за победу на чемпионате Европы среди молодежных команд. По большому счету, мне заслуженного должны были дать, как я это себе представлял.

В материальном плане поощрением стали квартиры и машины. Мебель вообще была мелочью. Ее делали по телефонному звонку Деда. Старостин придавал материальным благам большое значение, в отличие, скажем, от Льва Ивановича Яшина. Тот, будучи начальником команды в «Динамо», не пробивал ничего. Он говорил: «Какие «Волги», если вы по мячу не попадаете?! Радуйтесь, что в московском «Динамо» играете».

За это на него многие обижались. Но Яшин был бессребреником. Севидов, в отличие от Льва Ивановича, понимал, что за здорово живешь никто играть не будет, и делал все возможное, чтобы футболисты «Динамо» не чувствовали себя обделенными в сравнении с другими.

Бесков, если надо, тоже пускал в ход свои обширные связи. Однажды пробил через Совет министров сумасшедшие премиальные за южноамериканское турне, когда мы с Аргентиной вничью 1:1 сыграли. Тогда даже за поражение нам было положено по 500 долларов. Колоссальные по тем временам деньги! Бесков сказал, что Аргентина — чемпион мира, а мы с ней, да еще на выезде, да еще с Марадоной во главе аргентинцев вничью сгоняли! Причем экспериментальным составом.

• • • • •

Как-то Дед в перерыве спартакиадного матча против Украины мне говорит:

«Саша! 2:0 — это еще не победа. Хохлы сейчас понесутся».

А я ему: «Знаю, Николай Петрович, не переживайте».

И выиграли.

В финале нас ждала сборная Грузии, фактически тбилисское «Динамо». И когда мы победили 2:1, Дед, потирая руки, сказал: «Ну, теперь держитесь!» Он имел в виду, конечно, не нас, а профсоюзное руководство.

Севидов в «Динамо» тоже говорил: «Выиграйте что-нибудь. А там мне только за ручку двери надо взяться. Если надо, я ее и ногой вышибу».

То есть материальные блага тогда выбивать умели, и Дед в этом деле был лучшим. Это сейчас контракт подписал, и деньги капают. А раньше наше благополучие зависело от Старостиных и Севидовых.

После окончания спартакиады Бесков нас поздравил и больше не появлялся. От Старостина же позвонил тренер Иван Варламов и сказал, что встречаемся на Красносельской. Приглашены были все, кроме спартаковцев. Сели в приемной и оттуда по одному заходили к Деду. Брали в основном машины, тогда популярны были «шестерки». Кто ездить, кто продавать.

На Красносельскую пригласили динамовцев, Валерия Петракова из «Локомотива», Юрия Чеснокова из ЦСКА и Николая Васильева из «Торпедо».

Захожу. Дед сидит за столом.

«Александр! Выбирай, что хочешь. Для тебя ничего не пожалею».

Он мог себе позволить это сказать, потому что обладал колоссальными связями. Именно поэтому он занимался распределением, как сегодня говорят, бонусов. Квартиры делались через Моссовет, где у Старостина были прекрасные отношения с его председателем Владимиром Промысловым. А Моссовет в любом новом доме имел 20 процентов квартир. То есть возможности Деда были поистине безграничными.

Потом уже я узнал, что далеко не все шло в «Спартак». На «Спартак» выделяли квоты, но Дед, политик и стратег, втихаря отдавал квартиры нужным людям, у которых он позже мог попросить ответные услуги. Старостин считал, что игроки потерпят и что лучше помочь нужному человеку из министерства. Команда из-за этого, конечно, страдала. Бывало, игрокам давал худшие квартиры, а нужным людям — лучшие. Но в те времена получить любую квартиру в Москве считалось за счастье. Дед этим пользовался.

Работники «Динамо», которые знали историю братьев Старостиных, рассказывали мне, что в сталинские лагеря их отправили за воровство. Политика была здесь ни при чем! То есть посадили-то их по закону. Другое дело, они не для себя воровали, а для команды. Но какая разница! Уже потом из них сделали жертв политических репрессий. Но нас тогда это мало интересовало.

Дед обязательно приходил в раздевалку и перед матчем, и во время перерыва. У него был свой стул, он на него садился и все слушал и видел. Его слово порой было решающим. Сначала шумел Бесков, потом вступал Дед. Во время матча Старостин сидел на скамейке вместе с командой, а Бесков мог наблюдать за игрой с трибуны. Дед был начальником команды, который работал с ней 24 часа в сутки. Для игроков он был как отец. Его так все и воспринимали. Бескова же боялись.

Дед говорил коротко и лаконично. В этом смысле он был гением. Но больше всего меня поражало то, что он говорил очень конкретно. Двумя-тремя словами попадал прямо в точку. Помню, перед Киевом Бесков что-то долго рассказывал. Потом обратился к Старостину:

«Николай Петрович! У вас есть что сказать?» — «Два слова».

Он всегда говорил: «Два слова».

Дед начал:

«Знаете, если вас каждого поставить друг против друга с киевлянами, физически им не проиграет только Бубнов. Остальные с вами что угодно сделают. Поэтому если вы с ними будете тягаться в физике, проиграете. Играйте в свою игру. Ни под кого не подстраивайтесь. Тогда уже им будет ж... Забивайте, они вас не поймают».

То есть он повторил то же самое, что Бесков, только простыми и доступными словами. Причем произнес все это очень спокойно, сняв тем самым напряжение. Если Бесков мог закипеть, то Старостин всегда говорил спокойно, без накачки: «Мужики вы или не мужики?»

Рассказывают, однажды в перерыве Дед обратился к Нетто:

«Игорь! Ты можешь встряхнуть команду?» — «Не могу, Николай Петрович». — «Почему?» — «Эти бараны меня не слушают!»

И это говорилось на полном серьезе. «Бараны», а там половина — олимпийские чемпионы — попадали на пол. Вот такие разговоры были.

После игры все суетятся, бегают, а Дед уже работает. Надо собираться, надо успеть на поезд или самолет, и Дед никому не дает возможности расслабиться независимо от того, выиграли или проиграли. Но это не мешало Деду попить чайку. Он любил чай. Кофе не пил, только чай.

Еще он любил поговорить. Со мной, как мне казалось, вел довольно откровенные разговоры. В «Спартаке» никто к нему не мог подойти, как я, и начать беседовать. Может быть, он чувствовал, что я видел в нем уникального человека и ценил каждую секунду общения с ним. Он ко мне тоже с уважением относился, тем более что я дурацких вопросов не задавал. Интересовался историей, культурой, а Николаю Петровичу было что на эти темы рассказать.

Дед любил на тренировки ходить, если дел не было. Причем сам в Тарасовку ездил. Шофера отпускал и ехал на метро к трем вокзалам — от Красносельской, где находился офис МГС «Спартак», было недалеко. На Ярославском вокзале садился на электричку и — в Тарасовку.

Пока ехал 40 минут, успевал «Советский спорт» почитать, другие газеты. В Тарасовке первым делом заходил в столовую. Все сразу к нему бежали:

«Николай Петрович! Что покушаете?» — «Ничего не хочу, чаю принесите».

Попьет чаю и идет на установку или на теоретическое занятие. Если их нет, садится на трибуну и смотрит за тренировкой. Но такое не очень часто случалось, потому что у Деда все время были дела.

• • • • •

Как-то спросил Старостина:

«Николай Петрович! Какой самый лучший чай?»

Он никогда сразу не отвечал. Прежде чем ответить, брал паузу. В зависимости от того, насколько был сложным вопрос, пауза была или короче, или длиннее.

«Ты знаешь, Саша, никакого секрета нет. Надо просто побольше заварки сыпать».

И все понимали, что в лагерях Дед привык чифирить.

Если Бескова я не раз видел подшофе, то Деда никогда. Он вообще не пил, не курил и все время находился в работе.

К Деду можно было обратиться по любому вопросу, настолько большой он накопил жизненный опыт. С Бесковым это было невозможно. Деду очень нравилось ездить в ночь в аэропорт. Бескова возил на машине шофер. У Деда тоже был шофер, но он, вот старая закалка, был человеком демократичным. Барских замашек, как Бесков, не приобрел. Он понимал, что шофер устает, и часто давал ему отдохнуть. Даже избаловал в какой-то степени!

Если нам предстояла поздняя поездка, Дед приезжал в Тарасовку, обедал, потом шел в свою комнату, где мог отдохнуть, или смотрел телевизор. Вечером садились в автобус и ехали в аэропорт. До Домодедова или Внукова из Тарасовки был неблизкий путь. Обычно Старостин садился на кресло в первом ряду, а Бесков — во втором. У них были железные места, на которые никто не имел права садиться. Остальные могли занимать места только с третьего ряда, а то и дальше. Иногда кто-то специально садился в третьем ряду, чтобы послушать рассказы Деда. При Бескове он особо не распространялся, а когда Бесков ехал отдельно, тогда блистал. Дед «Бориса Годунова» и «Евгения Онегина» рассказывал наизусть!

Сколько ему было лет, не знал никто. Но родился он не в 1902 году, как было написано в паспорте, а раньше. То ли в 1898, то ли в 1899-м. Год рождения ему поменяли, чтобы избежать призыва в армию в Первую мировую войну. По другой версии, годы ему позже добавили, чтобы в сталинских лагерях не послали на лесоповал, куда зэков старше 50 лет не отправляли.

Спрашиваю однажды:

«Николай Петрович! Как вы все помните?» — «Ты знаешь, Саша, как с Лениным встречался, помню, стихи помню, а вот что вчера было, забываю».

К нему можно было прийти в любой жизненной ситуации. Можно было сказать: «Николай Петрович! У меня проблема, тупик, не знаю, что делать. Помогите».

Дед решал любые материальные вопросы. Конечно, санкции Бескова тоже были нужны, но многое Дед втихаря делал. Бесков, когда узнавал об этом, возмущался, мол, Старостин футболистов развращает.

Но как что плохо, все сразу к Старостину шли. И слышали:

«Хе! Такая же проблема у меня была еще в 20-м году. Решить ее можно так-то и так-то».

У него на все были ответы, и он всем помогал. Поэтому к человеку, который к тебе так хорошо относится, все относились так же хорошо, несмотря ни на что.

Дед не любил «Динамо». Мне он симпатизировал, но говорил так: «Бубнов — классный футболист. Но все-таки это человек Бескова. Он ведь шел не в «Спартак», а к Бескову».

• • • • •

Однажды Дед пригласил нас с Федором Черенковым к себе домой. Его квартира находилась в самом центре Москвы, на улице Горького, напротив кинотеатра «Россия». Я сразу согласился. Было очень интересно посмотреть, как живет Старостин. У Бескова я уже бывал, а у Деда нет.

Приняли нас очень хорошо. Сестры Николая Петровича, их мужья, дети, внуки, правнуки — все жили в этой квартире, которая больше напоминала музей. Комнаты — анфиладой, одна переходила в другую. На стенах — портреты и фотографии родственников, снимки команд и футболистов, какие-то кубки. Дед сам нас провел по всей квартире. Показал огромную резную антикварную кровать: «Здесь я сплю». Ванную комнату: «Здесь я моюсь. Ванна скользкая. Недавно упал, чуть ребра не сломал». Туалет: «Здесь я...»

Все в квартире Деда было старым и крепким, как и он сам. И он ничего не хотел в ней менять.

Дед посадил нас за стол, принесли хорошо заваренный чай в стаканах с серебряными подстаканниками:

«Вот за этим столом мы всей командой разборы проводили. Все сами решали, без тренера. Состав обсуждали. Посылали друг друга куда подальше, если не согласны были. Тренер скорее как организатор был. И все родственники здесь тоже были. Потом многие переженились».

Я слышал, что именно от Старостина пошла спартаковская демократия. На самом деле это была не демократия, а семейственность, клановость. Я потом спрашивал Деда про спартаковский дух.

«Какой дух! — отвечал он. — Это все журналисты придумали. А мы здесь просто собирались, пихали друг другу, вот и весь дух».

Точно так же Дед говорил и про спартаковскую погоду: «Нет никакой спартаковской погоды. Это миф. Кто-то придумал, и все повторяют».

Да, мифы вокруг «Спартака» возникали, но правдой было и то, что в клубе никогда не было диктатуры. Не было отношений, построенных на жестком подчинении, как в ЦСКА или «Динамо». И все это шло от братьев Старостиных, от отношения к «Спартаку» как к семейному делу.

Конечно, кто-то был старшим, но его не боялись. В лицо могли сказать все, что угодно. Дед всячески такую семейную атмосферу старался поддерживать. Он считал, что наказывать можно жестко, но в то же время игроки, как дети, должны были понимать, что они остаются родными и любимыми.

После посещения квартиры Старостина я понял, почему у него такое скептическое отношение к тренерам. Дед на самом деле считал, что все решает команда. Хотя рассказывали, что когда Дед сам был тренером, ставил себя очень жестко, пусть и не был диктатором.

У него и любимчики были. Рассказывали, когда Симонян не стал Виктора Папаева в состав включать, Дед пожаловался на него брату Андрею:

«Ты знаешь, Андрей, Никита сошел с ума. Он Папаева не поставил». — «Да ты что, Моцарта футбола на поле не выпускает?! Я на матч не пойду, мне такой футбол не нужен».

И это при том, что Симоняна они оба уважали и ценили, иначе он никогда не стал бы тренером той великой команды.

Старостин в душе меня любил. Не случайно написал в своей книге: «Если бы в «Спартаке» было 11 Бубновых, мы бы далеко ушли». Когда я только пришел в «Спартак» и поселился в Тарасовке, чтобы иметь возможность полноценно тренироваться, Дед не верил, что такое возможно. Как многие тоже не верили. Для Старостина такое предельно профессиональное отношение к делу было чем-то из ряда вон выходящим.

Хотя, говорят, Дед тоже был профессионалом до мозга костей. Всегда режимил, следил за весом.

Однажды я спросил Деда: «Николай Петрович! А как вы в футбол играли? Никогда вас не видел на поле, хотя хронику всю пересмотрел».

Дед взял паузу, а потом произнес: «Ты знаешь, Саша! Футболист я был... так себе!»

Я чуть не упал.

Поэтому его брат Андрей Петрович говорил Бескову: «Кость! Ты не слушай этого дурака. Он в футболе ничего не понимает».

Но Дед к этому спокойно относился, и авторитет его от этого не падал. Рассказывал: «Я бежал, как ломовая лошадь, и подавал в штрафную. Вот и вся игра».

Те, кто видел Старостина на поле, говорили, что он был очень скоростным и очень выносливым.

• • • • •

Дед никогда не выходил из себя. Единственный раз я видел его в гневе, когда мы проиграли «Днепру» 2:4. Он сидел на скамейке запасных, смотрел, как нам забивают голы, и рычал: «Ненавижу!» Я в первом тайме получил травму и потому сидел рядом с ним. То, что увидел и услышал, поразило.

У Старостина были, как я говорил, свои симпатии и антипатии среди футболистов. Он не любил, например, Сергея Швецова, которого взяли в «Спартак» из «Зенита» по настоянию Бескова. Или Алексея Мелешкина из «Локомотива», которого также пригласил в «Спартак» Бесков.

Что еще поражало: ни Дед, ни Бесков не ругались матом. У них даже не вырывалось! А сегодня ругаются все, по губам видно. Орут как бешеные! Эти, особенно Дед, в любой ситуации находили слова, которые пробирали сильнее любого мата.

Дед любил меня брать на различные собрания. С годами он стал плохо слышать, и я повторял ему на ухо заданный вопрос. Дед любил встречаться с болельщиками, его приглашали в МИД, в посольства. Когда начинали задавать вопросы, Старостин говорил: «Мы обязуемся говорить вам правду и ничего, кроме правды». Он всегда оригинально и интересно отвечал. Я любил его слушать. Причем и на таких встречах отвечал Старостин не сразу, а брал паузу. Подумает, все взвесит и начинает говорить.

Он был большим жизнелюбом. Мне рассказывали, что за несколько лет до смерти Старостину должны были вручать орден Ленина. Когда Дед узнал об этом, сказал: «Не дождетесь».

Как-то раз в Днепропетровске нас подвезли на аэродроме к самолету. Пилоты еще не подъехали, ждем их у трапа, потому что внутрь стюардесса не пускает. Ночь, холодно. Дед стал замерзать. И чтобы согреться, начал бегать вокруг самолета с высоким подниманием ног. В его-то годы!

У Николая Петровича была «коронка». Куда бы он ни приезжал, всегда на стадионе ходил по полю и промерял его ногами: сколько метров в длину и ширину. Иностранцы смотрели на него как на сумасшедшего. Мы никогда у него не спрашивали, зачем он замеряет, но Дед всегда это делал.

Когда мы летели на самолете, Старостину и Бескову брали билеты на соседние места. Они садились впереди, за ними команда. Однажды Бокий оказался рядом и стал свидетелем разговора, который передал мне. Бесков по какому-то поводу начал предъявлять претензии Деду. На что Дед ему ответил: «Ты сколько раз чемпионом стал?» На тот момент «Спартак» лишь раз выиграл чемпионат. Бесков молчит.

«Костя! Ты прекрасный тренер. Но за 12 лет, что ты в «Спартаке», мы всего раз были чемпионами. А с другими тренерами, плохими, мы десятикратными стали. И Кубок мы с тобой ни разу не выиграли».

Бескову нечего было на это ответить. Хотя в принципе он мог сказать, что из первой лиги команду вывел именно он, что непонятно с кем играл первые годы, что при Гуляеве в «Спартаке» было 8 или 9 чемпионов Олимпийских игр и Европы и что Старостин не может ему приобрести звезд, которых Лобановскому подвозили пачками.

В 1988 году «Спартак» занял в чемпионате 4-е место, впервые с 1978 года оказавшись за чертой призеров. Но еще до конца первенства состоялось то самое знаменитое собрание, на котором игроки вынесли Бескову вотум недоверия. В команде произошел раскол. Хотя не столько в команде, сколько между главным тренером и игроками. Бесков остался дорабатывать до конца сезона, а «Спартак» посыпался.

Такую стабильность в те годы не демонстрировал ни один клуб. И все благодаря фундаменту, который заложил Бесков. Даже у Лобановского такого не было. Киевляне опускались аж на 10-е место, хотя возможности у Лобановского были куда шире, чем у Бескова.

В «Спартаке» было три коммуниста — Старостин, Бесков и я. Бесков меня еще парторгом в шутку называл. Понятно, что в силу молодости я не мог быть главным в нашей ячейке.

Перемены в стране Бескову не нравились. Когда заходил разговор о перестройке, говорил, что вся перестройка — фигня:

«Зачем мне в футболе перестройка? Я уже давно перестроился».

Действительно, он и Лобановский в тактике опережали мировой футбол на много лет.

А Дед вообще своими понятиями жил. Он был коммунистом, лишь потому что его должность беспартийный занимать не мог. Старостин прошел через лагеря и перед советским строем пиетета не испытывал. Он был сильным хозяйственником, хотя сегодня его назвали бы умным менеджером. У Деда был совершенно капиталистический менталитет, хотя и в советских реалиях он, конечно же, не терялся. А главное, Дед всегда думал в первую очередь о «Спартаке» и только потом — о себе.

Однажды я спросил его про допросы на Лубянке и жизнь в лагерях. И он мне ответил так:

«Знаешь, кто самые страшные пытки придумал? Не немцы. Немцы до этого не додумались. Самое страшное, когда загоняют в камеру, где мало пространства. Потом зажигают фонарь над головой и не дают ни спать, ни сесть. Там и бить не надо, и пытать нет необходимости. Человек просто сходит с ума. И это было наше изобретение».

После этого рассказа я понял, почему люди подписывали тогда любые документы и признавались в любых преступлениях. Даже в тех, которых не совершали. Но Дед ни одного документа не подписал! Потому-то и остался в живых.

Но из-за пыток потерял отчасти координацию движений, и с возрастом это стало сказываться. Свой лагерный период и отношения с режимом, с сыном Сталина Василием он описал подробно в своей книге. Я повторять не буду.

• • • • •

Дед подходил к людям избирательно. Из-за этого многие на него обижались. Нетто, например, сетовал, что Старостин его при себе в «Спартаке» не оставил после окончания карьеры.

Но ветеранам помогал и всегда был в курсе их дел. Когда в мою бытность в Париже во Францию должна была приехать команда ветеранов «Спартака», пошли споры, кому ехать. Дед позвонил мне, попросил помочь разобраться, чтобы избежать серьезного конфликта и раскола.

Дед всегда был благодарен тем, кто выступал за «Спартак» и приносил ему пользу. Но это не мешало ему сталкивать людей. Так, Дед столкнул меня с Гавриловым, у которого, в свою очередь, был конфликт с Бесковым.

Дед очень любил Гаврилова. И когда Бесков начал его убирать из команды, возникла проблема с квартирой, которую Старостин хотел выделить Юре. Если бы Гаврилов мне сказал, что хочет эту квартиру, я бы другую взял, а от этой, которая стала причиной охлаждения наших с ним отношений и в которой до сих пор живу, отказался бы. Не поступил бы так, как поступил, и Бескову ничего не стал бы говорить.

А получилось так. Я жил в однокомнатной квартире на Флотской улице с двумя детьми. У моих родителей была квартира, которую мне выделило «Динамо», на улице Павла Корчагина. Напротив, на Ракетном бульваре, строился хороший дом, и поскольку Бесков уже дал отмашку, чтобы мне дали новую квартиру, рассчитывал получить ее там. Со связями Деда в этом не было ничего сложного.

Старостин стал предлагать мне разные варианты. Но одни были неудобны, другие далеко, третьи не нравились Зое, которая говорила, что детям лучше жить в кирпичном доме, а не в блочном. Бескова очень беспокоило то, что я постоянно отказываюсь. Это и на моей подготовке сказывалось, потому что приходилось часто ездить смотреть квартиры. Вдобавок я переживал.

Бесков все время меня спрашивал о квартире.

И вот закончился чемпионат. Дед предложил мне очередной вариант, и опять он не подошел. Я расстроился, Зоя говорит, мол, давай подождем. Бескову же я объяснил, что давно бы переехал, но жену ничего пока не устроило. Вот, говорю, есть хороший дом рядом с Сокольниками. И с манежем рядом, и в Тарасовку ездить удобно — от Маленковской шла электричка. И родители рядом живут, всегда с детьми посидеть могут.

Бесков говорит: «Не вопрос, ты ее получишь».

И он, видимо, сказал Старостину об этом. А Дед вновь стал резину тянуть. Какие-то другие квартиры предлагает. Уже Зоя стала на меня наезжать.

Говорю Бескову: «Что-то, Константин Иваныч, не пойму. Дед ведет себя как-то несолидно. То, что я просил, не дает».

Бесков это запомнил. Заканчивается сезон, я его хорошо отыграл, Бесков доволен. Звонит мне: «Ты квартиру получил?» — «Нет». — «Сейчас я Деду перезвоню».

И все это происходило на фоне набирающего силу конфликта между Бесковым и Гавриловым, которого Константин Иванович отчислял из команды. А у Деда была привычка помогать тем, кто попал к Бескову в опалу. Бесков выгоняет, а Дед им квартиры дает!

Константин Иванович в эти дела не лез, просто информацию получал и запоминал. Он ненавидел стиль руководства Старостина. Удивительнее всего в этой истории, что мы с Гавриловым жили в одном номере. Мог бы мне прямо все сказать, и мы наверняка бы договорились. Тем более что я был против его отчисления.

Как сейчас помню, звонит мне Бесков: «Завтра-послезавтра тебе придет открытка, получишь «Волгу». Зоя слышит по громкой связи и говорит: «Бери». Машина была нужна, чтобы возить ее больного отца на дачу. А без машины надо было от станции идти пять километров.

Бесков давал мне машину, чтобы я ее продал. Тем самым хотел компенсировать мои потери за то время, когда я завис между «Динамо» и «Спартаком» и сидел на зарплате 80 рублей в месяц.

Но я-то никогда машины не продавал! Просто не способен был купить за девять тысяч, а продать за 40 тысяч рублей! Для этого нужно было с перекупщиками связываться, а мне это как-то противно было. Но Зоя сказала, что ее мать даст нам взаймы.

Так и получилось, «Волгу» мы взяли. Так я еще и ездить не умел! Пришлось по утрам учиться у шофера на спартаковской базе. Затем на тренировку шел.

А потом пришла очередь квартиры. Бесков, когда узнал, что я ее до сих пор не получил, устроил Деду скандал. Через пять минут звонит и говорит: «Езжай к Старостину». А я только от него вернулся. Дед мне опять какой-то левый вариант предложил. В общем, отлуп дал.

Мы с Зоей возвращаемся домой расстроенные, и тут звонок Бескова. Даже еще дубленку, которую в «Динамо» за победу в Кубке СССР получил, снять не успел.

Возвращаемся мы к Старостину:

«Николай Петрович! Константин Иваныч сказал к вам заехать». — «Знаю, он мне звонил».

Сидит и сам с собой разговаривает, забыл, что мы перед ним:

«Что теперь я Гавриле скажу?»

И тут до меня дошло. То есть он Гаврилову уже отдал эту квартиру. Второй этаж, три комнаты, лоджия, балкон, большой холл, дом кирпичный — дворец. В общем, то, что я хотел. Этот дом Внешнеторговая палата для своих сотрудников строила. Гаврилов недалеко жил и тоже про него знал.

О квартирной истории узнала вся команда. Видимо, Гаврила сказал. После этого меня стали бояться. Мало того, что Бесков Бубе квартиру выделил, так он ее еще у Гаврилова отнял! Допускаю, что Бесков Гавриле специально отомстил, потому что между ними был очень серьезный конфликт.

Однажды Бесков сильно напихал Юре то ли за лишний вес, то ли за плохую игру, то ли за все, вместе взятое. А Гаврила стал пререкаться. Как обычно со смешками, но чуть ли не в оскорбительной форме.

Меня это самого удивило, потому что я никогда ни в «Динамо», ни в «Спартаке» не слышал, чтобы он так жестко отвечал. А Бесков, который обычно за словом в карман не лез, не стал с ним ругаться. Только тихо так сказал: «Ты еще попросишь у меня что-нибудь».

Я, честно говоря, как-то не въезжал в интриги и не интересовался, кто и о чем с руководством договаривается. Ну, дали мне машину, которую я даже не просил. Что, всем об это всем рассказывать? Хотели бы узнать, сами бы спросили. Гаврилову сделать это труда не составляло, потому что мы с ним в одном номере жили.

Но в команде, как я говорил, на этот счет было свое мнение. Мало того, что я у Гаврилова квартиру «отобрал», так Бесков мне еще и машину дал. Одному в команде. Понятно, что в долги влез, но ведь понимал, что и Дед, и команда узнают и отношение ко мне изменится.

• • • • •

Спустя несколько лет, когда я уже приезжал в Москву из Парижа, где выступал за «Ред Стар», спросил у Гаврилова:

«Юра! Мы с тобой и в «Динамо», и в «Спартаке» вместе играли. Ты знал, что я был против твоего отчисления из «Спартака». Почему не сказал, что тебе эта квартира так нужна? Я бы от нее отказался. Все равно о другой с Бесковым и Старостиным договорился бы. Что ты скрывал? Ладно, Дед считал меня человеком Бескова. Но я тебя не понимаю. Неужели ты думал, что за спиной у Бескова этот фокус пройдет? Поверь мне, это не моя инициатива, это тебе Бесков отомстил».

Раньше Старостину удавалось иногда Бескова обмануть и помочь опальному игроку. Но здесь Бесков занял принципиальную позицию. Он пообещал Гаврилову неприятность, и он ее устроил.

Я знал, что Гаврила на меня из-за этой квартиры большой зуб имел. На собрании как-то даже сказал, что Бубнов «Спартаку» не нужен, что его Каюмов может заменить. Как с Шавло они тогда поперли на меня! Но Бесков их остановил.

Мы с Гавриловым объяснились, и дальше отношения между нами стали нормальными. Но в Деде я разочаровался. Как бы он ко мне ни относился, меня ни любил, но когда стал обманывать, веру в него я потерял. Понял, что он в любой момент может сделать хитрый ход. В своих ли интересах, в интересах ли «Спартака», значения не имело.

Для Старостина не существовало запретных тем. Когда я вернулся из Франции, Романцев уже отодвигал его от дел. Дед звонил мне в Париж, звал назад. Он хотел, чтобы я вернулся в «Спартак» вместо Романцева, который мог уехать в Испанию в «Депортиво».

К тому времени Дед уже понял, что с Романцевым ошибся. И понял по людям, которые его окружали. Дед чувствовал, что это не тот человек. Когда Романцев уехал в Испанию, Дед провел переговоры с несколькими ветеранами. Поговорил и со мной.

Я спросил: «А как же Романцев?»

Дед ответил: «Я разберусь».

У Деда было плохо со слухом, и из-за этого он громко говорил по телефону. По одной из версий, Романцев мог узнать о планах Старостина от Саши Хаджи, администратора «Спартака», который все время крутился рядом с Дедом. Романцев сразу вернулся из Испании и стал Деда задвигать. Так, во всяком случае, мне рассказывали. В итоге Деду не хватило сил. Романцев в скором времени уже окреп и отодвинул Николая Петровича от дел.

Однажды после возвращения из Франции я заглянул к Деду. Смотрю, у него на столе приглашение на юбилей «Динамо».

Спрашиваю: «Николай Петрович! Неужели пойдете? Вы же «Динамо» не любите».

Говорит: «Отношение-то негативное, но ты знаешь, я ведь общество «Спартак» делал по подобию общества «Динамо». Всю структурную организацию с него скопировал».

Когда стало окончательно понятно, что Старостин готовит Романцева на смену Бескову, я не стал ничего говорить Деду. Хотя можно было сказать, что игра «Спартака» и его победы — целиком профессиональная заслуга Бескова. Дед, конечно, создал ему оптимальные условия для работы, взяв на себя все хозяйственные заботы. А футбольного управленца лучше его в стране не было.

Но Бесков и Старостин боролись за власть, а я оказался между ними. И беда была в том, что во многом от меня зависело, кто из них выиграет. В этом нет никакого преувеличения. И тот, и другой на меня опирались, и тот, и другой на меня надеялись.

В который раз я оказался в непростом положении. И Старостин, и Бесков были великими людьми. Я уважал и того, и другого. За обоими стояли влиятельные люди. Если бы я взял чью-то сторону, другая сторона меня бы прокляла. Займи я нейтральную позицию, Старостин уничтожил бы Бескова. Но если бы я занял позицию Бескова, неизвестно, что было бы с Дедом. И опять нужно было принимать решение.

• • • • •

Когда я уже играл во Франции, Зоя приехала в Москву и встретилась с Дедом. Рассказала ему, что я переживаю, потому что не остался в «Спартаке» и толком не объяснил ему причину своего отъезда. Что я в долгу перед клубом.

На что Дед ей ответил: «Передай Саше, что он «Спартаку» ничего не должен. Это «Спартак» должен ему».

Мне кажется, это хороший ответ тем, кто говорит, что «Спартак» сделал меня человеком, а я сегодня поливаю его грязью. Наверное, мнение Старостина чего-то стоит.

Глава 3. ЧЕРЕНКОВ

С Черенковым я довольно близко познакомился еще в 1979 году, когда мы играли с ним за сборную Москвы на Спартакиаде народов СССР. Он только появился тогда в «Спартаке».

Первое впечатление от Феди было: «Что за пацан?»

Физически слабый, худой, чуть ли не тщедушный. Что в нем нашел Бесков? В сравнении с игроками «Динамо», сплошь атлетами, он выглядел белой вороной. Ножки тоненькие! Это потом, когда с ним стали серьезно заниматься физической подготовкой, он набрал вес и нарастил мышцы. А тогда смотрелся подростком.

Черенков всю жизнь был большим ребенком, немного даже не от мира сего. В нем никогда не было ни звездности, ни тем более зазнайства. Меня и в нем, и в Гаврилове, игроках, которые считались мозговым центром «Спартака», всегда поражала простота.

Даже в 1983 году, когда я пришел в «Спартак», а Федю признали лучшим футболистом СССР, в его отношении к окружающим ничего не изменилось. Более того, когда нас с ним посылали на встречи с руководством или болельщиками, мне казалось, что он стесняется своего звездного статуса. Когда его представляли и перечисляли титулы, когда возникал ажиотаж, он начинал чувствовать себя не в своей тарелке. Для него это было удивительно. К нему, простому парню, такое отношение и такое внимание. А Черенкова многие не просто любили, перед ним преклонялись.

Скромность была первой поразительной чертой характера Черенкова. Второе, что бросалось в глаза и относилось не только к Феде, но и к другим спартаковским звездам первой величины — Гаврилову, Дасаеву, Родионову, — работоспособность. Они пахали на тренировках наравне со всеми. Никогда не позволяли себе расслабиться, хотя звездный статус такое допускал. Родионов как-то долго не мог забить. Его критиковали, и он очень сильно переживал. Но я видел, как он работал, стиснув зубы, на тренировках, и в конце концов его прорвало.

Меня поражало, как они умели набирать и поддерживать форму, и когда были в порядке, с ними легко было играть. Отдай пас вперед, а они все сделают. Черенков и Гаврилов ценили, когда я играл на месте опорного и освобождал их от выполнения черновой работы. Когда сзади все было крепко и надежно, им было намного легче впереди.

Они думали не только о себе, мол, сыграл хорошо, а как сыграли другие, не волнует.

Они прекрасно понимали, что успех их игры в атаке во многом зависит от надежности обороны и от нашей поддержки. Потому что мы, защитники, не только обеспечивали эту надежность, но и сами участвовали в атаках. Это был один из важнейших принципов футбола по Бескову.

• • • • •

После прихода в «Спартак» в конце 1982 года я очень быстро обнаружил, что Бесков меньше всего ругал и критиковал Черенкова. Федя, правда, и поводов для критики ему не давал. Если же повод появлялся, Бесков так жестко, как с другими, с ним не разговаривал. Не знаю, с чем это было связано. Но только не со звездным статусом. Гаврилову, например, доставалось сильно. Думаю, снисходительность Бескова можно объяснить тем, что он видел, с чего Федя начинал и к чему пришел.

А пришел Черенков в «Спартак» из клубной школы, где был самым забивным и техничным, но в то же время дохлым. Мне рассказывали, когда Федю показали Бескову, он даже возмутился: «Кого вы мне предлагаете? Вы что, с ума сошли?» Он выглядел настолько уязвимым, что Бесков вообще не представлял, как Черенков будет играть против мужиков, которые легко могли его задавить.

Однажды на базе «Динамо» в Новогорске мы смотрели по телевизору матч «Спартака», выступавшего тогда в первой лиге. Появление Феди вызвало бурное веселье. А это что за рахит? В «Динамо» все были атлетами, и с нашей точки зрения, Федя не должен был играть в футбол. Но когда он получал мяч, преображался. Черенков мог все: и обвести, и пас отдать, и открыться, и ударить по воротам.

И самое главное, Федя носился по полю. Он был слабым, но очень старательным. Недостаток «физики» приводил к тому, что он часто проигрывал единоборства. Это особенно было заметно в матчах еврокубков. Но мало-помалу Черенков набирал силу.

Его поначалу использовали на месте крайнего полузащитника, которое, по логике вещей, должен занимать игрок с лошадиным здоровьем. Это было неправильно, но в центр Бесков не мог его поставить, потому что там играл Гаврилов. Ошибки Феди сказывались на результате, как это было, например, в матче с «Реалом» в 1981 году в Кубке чемпионов (0:2), когда оба гола были забиты после подач с его фланга.

А что делать? Бесков должен был выпускать игрока, который и пас может отдать, и забить, но место которого было занято Гавриловым. Его же не уберешь! А не ставить Черенкова тоже глупо.

Федя говорил, что в футбол он учился играть у Гаврилова. Что касается открывания, игры в пас, чистоты техники, в этом они были очень похожи. Именно в стилевых особенностях. Но Гаврилов был повыше ростом. Он, кстати, когда начинал в «Динамо», тоже весил чуть больше 50 килограммов. Одни уши торчали! В «Динамо» его откармливали.

Гаврилов играл еще и в хоккей. Но с ним он завязал, когда его чуть не убили, припечатав к борту. Массы и силы у него не было, и играл он за счет хитрости. Был очень выносливым. При игре в «квадрат» постоянно находился в движении. То же самое Черенков. Те, кто попадали к ним в «квадрат», мучились, но мяч отобрать не могли. Это был цирк!

Отсутствие атлетизма Черенков и Гаврилов компенсировали за счет быстрой передачи мяча, открывания и групповых маневров. Каждый умел прицельно бить по воротам. Бесков все это отлично видел и, конечно, ценил.

Вспоминаю знаменитые гавриловские голевые передачи. Он отдавал их аккуратно, удобно, в ногу. Причем в «дальнюю» ногу. Предпочитал пасовать «щекой», как и бить. Подъемом бил мало. А Федор умел вырезать еще и внешней стороной стопы. Сильного удара у него, как и у Гаврилова, не было, с 30-40 метров они никогда не забивали.

На разборах упреки Бескова в их адрес сводились, как правило, к тому, что они играют не в своих зонах. Действительно, бывало, когда Черенкова и Гаврилова очень плотно опекали, когда было трудно мяч получить или им отрывали ноги, они слишком глубоко отходили к центральным защитникам.

В 80-е годы не было такого тотального прессинга, как сегодня, и, вернувшись назад, можно было мяч получить.

Но Бесков им говорил: «Хорошо, ты пришел, получил мяч. А дальше что? Впереди, где ты должен быть, тебя там нет! Куда и кому ты будешь пас отдавать? Нападающего уже трое держат. То есть, если ты сюда пришел, сопернику задачу облегчил».

По мнению Бескова, в таких случаях структура игры становилась неправильной, так как неправильным было расположение игроков на поле. Плеймейкеры должны были располагаться в середине поля, но ближе к нападающим. А ближе к защитникам должен был находиться опорный хав, который с ними и взаимодействовал.

Бесков говорил Черенкову и Гаврилову: «При плотной опеке ваша задача — оторваться от защитника и принять мяч. А там уже решайте по ситуации. Либо сам идете в обыгрыш, либо обслуживаете нападающего, подключаете полузащитников, опорного, кого угодно. Там мяч должен быть, в той зоне».

Почему Ярцев стал лучшим бомбардиром чемпионата СССР в 1979 году? Потому что Гаврилов ему точно отдавал голевые передачи на выход, и Ярцев бежал сломя голову. Бывало, что Ярцев приходил за позицию Гаврилова, а Юра выдвигался вперед.

И тогда Бесков говорил: «Ярцев пас, как ты, отдать не может, а ты не бежишь, как Ярцев. И потому толку от ваших перестановок ноль».

В «Спартаке» задача защитников и опорных хавов заключалось в том, чтобы сразу после отбора отдать мяч Гаврилову или Черенкову.

Отсюда и знаменитое выражение: «Не знаешь, что делать с мячом, отдай Гаврилову». И чем быстрее мы его или Черенкова находили, тем лучше. Я отдыхал, когда освоился в «Спартаке». В касание отдавал первый пас. И когда они возвращались слишком глубоко, я их гнал.

Говорил: «Вы забыли, что вам Бесков сказал? Я вам что, пас не отдам? Отдам, вы только откройтесь».

Начало атаки у нас было отработано в самых разных вариантах. И когда все получалось, мы феерили. И в чемпионате России, и в еврокубках. За 6-8 секунд от ворот до ворот доходили. Все двигались. В середине поля — Гаврилов с Черенковым, впереди уже Родионов ждет.

А когда Пасулько появился, стало еще лучше. Он в «Черноморце» под нападающими играл, в «Спартаке» же Бесков его опорным поставил. Пасулько был злым и выносливым. Когда заводился, очень жестко действовал в отборе. Укусить мог — Суарес отдыхает! На поле работал больше и Гаврилова, и Черенкова, а в технике им ничем не уступал. Потом впереди Валера Шмаров появился, и нам вообще равных не стало. Вся команда держит мяч, все обороняются, все атакуют.

• • • • •

Сегодня мы восхищаемся игрой крайних защитников в ведущих клубах и сборных. Они действуют как хавы и очень широко. Для тех, кто играл у Бескова, в этом нет ничего особенного. В «Спартаке» 80-х так действовал Сочнов! И этим «Спартак» выделялся, потому что за счет подключения крайних защитников создавал численное преимущество в атаке.

Атаковали со знанием дела. А знание это достигалось за счет тесных «квадратов», которые мы отрабатывали на тренировках. Бесков, который значительно опережал свое время, говорил, что придет эпоха жесткого прессинга, и тогда, чтобы из-под этого прессинга выходить, и понадобится умение играть в быстрый и короткий пас на ограниченных участках поля при большой концентрации футболистов.

Для этого и надо отрабатывать тесные «квадраты», где у тебя нет ни пространства, ни времени. И это была «коронка», на которой держалась игра «Спартака». А прессинг, похожий на современный, уже тогда применяло киевское «Динамо» Лобановского.

Кроме того, что «квадраты» готовили нас к прессингу, в них можно было очень сильно нагрузиться. А когда Бесков хотел дать экстремальные нагрузки, мы, как киевляне, играли по 40 минут один в один на полполя в одно-два касания.

Дошло до того, что мы это упражнение в одно касание выполняли. А с дублем однажды двусторонку в одно касание провели. Дай сегодня сборной России в эту игру сыграть, не получится!

Можно представить, насколько слаженным должно было быть взаимодействие, чтобы провести матч, пасуя в одно касание. Дубль, с которым работал Федор Сергеевич Новиков, постоянно тренировался вместе с основой, поэтому у дублера не возникало проблем вписаться в первую команду, когда приходило время.

Игорь Шалимов и Александр Мостовой все знали к тому моменту, когда Бесков решил их перевести в основной состав. Их ничему учить не надо было, они и так уже освоили принципы игры по Бескову. А согласно этим принципам, например, из четырех передач три должны были быть направлены вперед. И как можно быстрее. Техническое оснащение игрока в таком случае должно было быть безупречным.

Сегодня говорят о том, что защитники вынуждены катать мяч сзади, потому что игроки атаки, которым они должны отдать быстрый первый пас, находятся под жестким прессингом. В «Спартаке» такое было недопустимо. Как так тебя накрыли, что ты не можешь принять мяч? Бесков учил принимать мяч не когда ты свободен, а когда тебя опекают. И не просто опекают, а висят на тебе.

Но мало принять, надо было еще разыграть мяч. Бесков объяснял, что каждый должен играть в своей зоне, а не там, где в голову взбредет. В таких случаях Константин Иванович начинал ругаться со страшной силой. Говорил, когда у нас мяч, мы расставляем соперника.

То есть мы сами должны правильно расположиться на поле. И если соперник нас не закрывает, ему кранты. Когда мы открываемся, мы игроков соперника располагаем на поле так, как нужно нам. Здесь широко, там широко и вот уже появляются свободные зоны. В них и надо открываться, несмотря на плотную опеку или прессинг. Стоит одному открыться, и уже есть адресат для передачи.

«Что значит нельзя открыться? — спрашивал Бесков. — Открыться можно всегда. А чтобы правильно открыться, нужно сделать рывок в одну сторону, потом в другую, и опекун за тобой не успеет. И когда ты оторвался, свой игрок, владеющий мячом, должен отдать тебе пас. Но не просто в твоем направлении, а в дальнюю от соперника ногу. Тогда он сможет остановить тебя только с нарушением правил».

И Бесков это все показывал сначала на макете, потом пускал видеозапись и объяснял теорию на примере лучших футболистов мира.

В тот момент, когда партнер делает правильный пас, твой опекун хоть на мгновение, но повернет голову и посмотрит, где мяч. Это физиология. Ни один футболист не может играть, не смотря, где мяч. Он должен постоянно находиться в поле его зрения. И в то мгновение, когда на долю секунды он посмотрел, где мяч, ты должен открыться, а партнер должен сделать тебе пас. При таких маневрах создается численное превосходство, которое позволяет владеть инициативой и игровым преимуществом. Вот так по Бескову надо выходить из-под прессинга.

И сейчас, когда футболисты говорят, что их накрыли прессингом, мне становится смешно. Да они просто играть не умеют! Они не знают, что, если отдать пас в дальнюю от опекуна ногу и вовремя открыться, никакой прессинг не страшен. При этом открываться нужно одновременно не одному игроку, а нескольким, чтобы у пасующего было больше адресатов. И делать это синхронно.

Об этом Бесков говорил не раз и не два, а каждый день. И не только говорил, но и заставлял отрабатывать на тренировках. Потому что мало понимать теорию, ее надо технически отработать на практике. Если в голове ты понимаешь, но не можешь дать пас в дальнюю ногу, в касание, грош цена такому пониманию.

На то, чтобы его добиться, у Бескова ушли годы. Нужен был стабильный состав, нужно было наигрывать связки и комбинации. То же было в киевском «Динамо», где Лобановский выжидал иногда по 3-4 года, прежде чем выпустить игрока в основе.

Чтобы поставить красивую и зрелищную игру, Бескову было необходимо от трех до шести месяцев в любой команде. Но что значит «поставить игру»? Команда может начать правильно играть, но технически исполнять далеко не все. Будут потери, отсюда и не та зрелищность. Зрелищность достигается за счет наигранных комбинаций и голов. Бесков всегда говорил: «Мы выходим на поле голы забивать, а не обороняться».

При этом обороне он уделял очень большое внимание. Бесков, как бывший нападающий, понимал, как обыграть оборону. Раз он знал тонкости, естественно, искал противоядие для себя. Сначала моделировал, как обыграть соперника. Потом все это переворачивал и ставил себя на место соперника, представляя, что тот будет играть, как «Спартак».

А игра «Спартака» была сложной. Тогда казалось, что против «стенок» нет противоядий. Бесков говорил, что есть, и не просто говорил, но и показывал. И учил всех обороняться. Не случайно мы на тренировках играли нападающие против защитников на полполя. Защитники учились одновременно и обороняться, и атаковать. То же относилось и к нападающим. Сегодня футбол стал тотальным с сумасшедшим прессингом. А тогда это только зарождалось, и Бесков с Лобановским предвидели будущее.

Однажды, еще не будучи тренером «Спартака», Бесков привез сборную СССР в Новогорск. Я жил тогда на базе и вышел посмотреть, как она будет тренироваться. И там впервые увидел знаменитые тесные «квадраты». Развернуться негде, а надо еще в касание играть!

В «Спартаке» Бесков довел тесные «квадраты» до совершенства, и лучше всех в них играли Гаврилов и Черенков. Равных им не было. Может быть, кто-то из нападающих и приближался к ним, но все равно ни у кого не было такого же изящества.

• • • • •

При Гаврилове Черенков был скрытым диспетчером, который играл не в центре поля, а с краю. Главную роль Бесков отводил все же Юре.

Однажды мы приехали в Киев без Бескова. Накануне матча Старостин собрал совет, на который пригласил и меня. И я предложил схему с одним нападающим и двумя инсайдами. Киев мы тогда разорвали. Они так и не сумели разобраться в нашей системе. А мне стало понятно, что и Черенков, и Гаврилов должны играть в центре. Они не дублировали друг друга, а очень хорошо взаимодействовали. Даже если Черенков начинал с фланга, то потом смещался ближе к центру.

Они вообще много двигались и по «желобкам» не играли. «Спартак» уже тогда применял модную сегодня схему без крайних полузащитников. Отчасти это объяснялось тем, что если Женьку Кузнецова еще можно было поставить на краю, то Федю нет, потому что там приходилось выполнять большой объем работы. Когда на фланге появился Сочнов, стало проще. Он хорошо взаимодействовал с Федей и закрывал чужого полузащитника, а Федя смещался в центр и крутил там с Гавриловым.

• • • • •

Мы всегда тяжело играли с «Торпедо», которое в нас зубами вцеплялось. Оно нас не любило, мы — его, а Валентин Козьмич Иванов ненавидел Константина Ивановича Бескова.

Очередная игра. Я — на позиции опорного. В один из моментов перехватил мяч, протащил его, поскольку была свободная зона, и увидел открывшегося Гаврилова. Даю ему резкий пас левой ногой.

И вот что меня потом поразило.

Я не видел продолжения у этой комбинации, а Гаврилов еще до приема мяча знал, что будет делать. Он только «щеку» развернул и Феде в касание мяч переправил. Тот вышел один на один между двух защитников. Так можно было исполнить, только если пас был сильным и резким. Это позволило Гаврилову не бить по мячу, а лишь изменить направление его движения. В такую дырку дал! Федя левой себе подработал и пробил в левый угол!

Стадион взревел. Я обалдел от такой синхронности мысли и движения. Трехходовка! В «Динамо» о таком я мог только мечтать.

Черенков и Гаврилов идеально подходили для схемы с одним форвардом. Но, по большому счету, и тот, и другой сами могли сыграть на острие, потому что у обоих хватало и скорости, и техники, и понимания. К тому же они еще и дриблингом владели. Главное было — быстро доставлять им мячи. Да и завершать атаки они умели — не случайно оба вошли в Клуб Григория Федотова, то есть больше 100 голов забили на высшем уровне. Это лишний раз говорит о том, что у них были навыки форвардов.

А сколько голевых передач сделали! Думаю, больше, чем забили голов. Но тогда это никто не фиксировал.

По уровню таланта Гаврилов и Черенков были примерно одинаковыми. Родственные души, они чувствовали друг друга с полувзгляда. По изящной манере игры, по мягкому обращению с мячом, по безупречной чистоте паса, особенно голевого, они были похожи. Различие существовало только в том, что Гаврилов играл почти всегда низом, а Федя мог передачу и верхом сделать. Причем любил — у кого уж научился, не знаю — идти в одну сторону, а смотреть в другую. Показывает всем видом, что сейчас туда отдаст пас, а потом неожиданно отправляет мяч в другую сторону. И сам от этого кайфует!

Поначалу я мало что понимал, но потом, когда Федины трюки изучил, уже мог определить, как будет развиваться атака. Мне стало понятно, когда Черенков исполняет ложный маневр. Он защитникам порой даже чересчур явно показывал, мол, туда отдам. И все верили. Его «коронка» заключалась в том, чтобы не смотреть в ту сторону, куда пойдет передача. Это выглядело очень эффектно. В «Спартаке» его лучше всех понимал Родионов. Куда бы Федя ни смотрел, он точно знал, что тот будет делать.

По молодости мне приходилось играть и против Черенкова, и против Гаврилова. Было очень тяжело. В «Динамо» на тренировках защитники, как и в «Спартаке», играли обычно против нападающих. Поэтому моими соперниками были Еврюжихин, Козлов, Гершкович, Долматов, Якубик. Все — заслуженные люди, против таких не будешь жестко играть. Чуть приложишь, уже недовольство.

Особенно вопил Гершкович. Гаврилов уже в «Динамо» в касание играл, шустрил, бегал. До него было не добраться. Вроде побежишь за ним, замочить его хочешь, а он раз — ногу подставил и уже без мяча. А что же его без мяча бить?

Одно время он меня сильно навозил. Казалось бы, быстро не бегает, но все время в движении. Отдает мяч, открывается и опять в одно касание играет. Как за ним ни бегал, не мог поймать. Меня это бесило. Не могу, и все. Вроде уже на опережение играю, а он ускользает.

Федя был таким же.

Черенков говорил, что, если бы не Гаврилов, он никогда не смог бы так заиграть. Это правда. Он всегда смотрел за Гавриловым и учился у него. Не копировал, а брал лучшее и преломлял через свою технику. Хотя, на мой взгляд, особой разницы в технике между ними не было. У обоих она была очень чистой и рациональной. Ничего лишнего. И оба искусно владели дриблингом, хотя никогда им не злоупотребляли. Гаврилов и качал соперника, и переступы делал. Федя умел мяч под себя убирать, как никто другой.

Когда я пришел в «Спартак», против Гаврилова не стал жестко играть, все-таки в одной комнате жили. Против Феди тоже. Но против него я попробовал еще на Спартакиаде народов СССР, на тренировках. И уже тогда понял, как это тяжело.

• • • • •

Из сборной Москвы, которая выступала на спартакиаде, мне запомнился Виктор Самохин, которого Бесков взял в команду вместо Романцева. Меня удивила метаморфоза, которая с ним произошла. Юношей он был неуклюжим и довольно медлительным. Сидел в основном в запасе в юношеской сборной. Да и в «Спартаке» до Бескова производил впечатление увальня. А тут смотрю, в касание играет! И я подумал: «Если Самохин научился, почему я не смогу».

Обучение у Бескова происходило так. Он что-то объяснял игрокам, и они это принимали за основу. Никто ничего не обсуждал. А не обсуждали потому, что очень скоро видели на практике результат. И в первой, и в высшей лиге «Спартак» получал удовольствие от того, как разрывал соперника за счет быстрой игры в пас.

И когда в «Спартаке» поняли, что делают все правильно, когда увидели, что, издеваясь над соперником, добиваются еще и результата, стали доводить игру в пас до совершенства. Сам помню, какое получал удовольствие от происходящего на поле в наших лучших матчах.

С одной стороны, спартаковская манера не была простой для усвоения. С другой — она была экономной. Когда ты правильно располагаешься на поле и быстро играешь в пас, тебе не надо много носиться. Во-первых, редко мяч теряешь. Во-вторых, соперника гоняешь. В-третьих, бережешь силы. Гораздо хуже, когда мяч теряешь, и надо приложить усилия, чтобы его отобрать.

Когда я играл на месте опорного полузащитника, выполнял большой объем черновой работы, тем самым освобождая от нее партнеров. В «Спартаке» большинство все же предпочитало атаковать, настолько была собранная и креативная команда.

У Бескова, по большому счету, претензии к игрокам возникали не по атаке, а по обороне. Атакующие не всегда успевали возвращаться. Именно поэтому Бесков и ставил меня опорным. Все-таки и Гаврилов, и Федя, хоть и выносливые были, в атлетизме мне заметно уступали. Им нужно было сохранять силы для атаки. Со мной им не нужно было бежать назад сломя голову. Мы вместе с другими защитниками тормозили чужие атаки и достаточно квалифицированно отбирали мяч.

Атаки начинал Дасаев. Ногами он почти не играл, но как только мяч оказывался у него, руками вводил его в игру. Все сразу открывались и за счет этого отрезали большую группу соперников. А на разреженном пространстве мы были профессорами! И среди профессоров, если брать чисто игровые качества, Гаврилов и Черенков были лучшими.

Еще в «Спартаке» был треугольник Гаврилов — Черенков — Родионов. Черенков с Родионовым жили вместе и прекрасно понимали друг друга и в жизни, и на поле. Родионов был очень мощным и выносливым, выносливее их всех. У него даже прозвище было — Лось. Он обладал хорошей техникой, отлично играл и ногами, и головой, владел ударами с обеих ног. Причем бил прицельно и сильно.

Гаврилов не был их другом, но они к нему относились с уважением, потому что он был старше. Гаврилов вообще ни с кем особо не сближался, ходил сам по себе. Ни о нем, ни о Черенкове никто никогда не мог сказать ничего плохого в плане общения. А в игровом плане иметь Черенкова и Гаврилова было большой удачей.

Роман Широков, который из-за травмы не поехал на чемпионат мира в Бразилию и о котором много говорили как о незаменимом для сборной России разыгрывающем, по сравнению с ними никто. Да и как можно сравнивать, если он в футбол играть не умеет! Чего же ждать от сборной!

А в «Спартаке» Гаврилов с Черенковым могли разорвать любого соперника. Их боялись. Против них начинали играть персонально. И иногда у них не получалось. Тогда у «Спартака» сразу ломалась игра.

Потом на разборах Бесков придумал ложный маневр. Если тебя закрыли и ты уже не можешь принять мяч, уходи из середины поля на бровку. Опекун уйдет за тобой, освободится зона, и в нее начнут входить уже другие игроки. А если опекун за тобой не пойдет, ты будешь свободным. И потом, на фланге всегда легче мяч принять, чем в центре.

Константин Иванович жестко требовал, чтобы Гаврилов и Черенков эти хитрости и маневры по выходе из-под прессинга применяли, не задумываясь. Чаще получалось, иногда нет, и тогда Бесков Гаврилова уничтожал, а Черенкова журил. Но Гаврила сам был виноват. Это Хидиятуллин мог сказать Бескову: «Да ладно, Константин Иваныч, все не так было!» Юра во время спора сыпал шутками и прибаутками, и Бесков кипел. Думаю, ему было бы лучше, если бы Гаврилов грубил.

Но, бывало, Юра черту переходил. Бесков мне даже на него жаловался. Он хотел, чтобы я на Гаврилова, с которым он нас, как бывших динамовцев, в один номер селил, воздействовал. Проблем никогда не возникало. С Юрой я всегда мог поговорить по душам.

Я по натуре командный человек. Как и Гаврилов с Черенковым. Но от одиночества никогда не страдал, в том числе и в молодые годы. Мог в поезде ехать в купе один или жить на базе. Любил и люблю общение, но после «Динамо» ушел в себя. Чувствовал себя настолько плохо, что вообще с футболом хотел завязать. Мне даже снилось, что не играю. Потом просыпаюсь и понимаю, нет, все еще футболист. Вырваться из динамовского ада было счастьем, но на побег ушло столько моральных сил, что в первые месяцы в «Спартаке» мне часто требовалась тишина.

Нельзя сказать, что уединялся, скорее замыкался в себе. Бесков на это обратил внимание: «Почему ты все время один?» Но я не мог ему сказать, о чем думаю. Мы не настолько были с ним близки, чтобы я ему, как отцу, что-то доверительно рассказывал. А когда наконец заиграл в «Спартаке», никак не мог поверить, что страшное позади.

• • • • •

Как-то Гаврилов начудил в очередной раз. Бесков подошел ко мне в столовой и говорит: «Знаешь, когда я его взял из «Динамо», он был как пластилин, лепи, что хочешь. А сейчас стал другим, пошли закидоны».

Гаврилов Бескова, конечно, уважал. Но для того человеческий пластилин был важнее уважения. Он любил игрока, пока мог из него лепить. Бесков всегда был уверен, что получит то, что хочет. Лишь бы пластилин был качественным. Плохой, с его точки зрения, он выбрасывал.

Когда Гаврилов дерзил Бескову, тот иногда даже краснел от обиды и возмущения. На самом деле, Гаврила никого никогда не хотел обидеть и никому зла не желал. В этом он походил на Черенкова. В остальном, как люди, они были очень разными. Гаврилов легко входил в контакт и умел не портить отношения. Это его качество подметил еще Севидов в «Динамо», где была сильная конкуренция за место в составе, где грызлись и друг друга ненавидели до такой степени, что часто чуть ли не до драки дело доходило. И вот однажды подрались.

Сан Саныч созвал собрание и устроил разбор полетов. А в конце его сказал: «Вы знаете, вот мне Гаврилов Юра очень нравится. У него врагов нет, он со всеми в хороших отношениях».

Для футбольной команды быть со всеми в хороших отношениях, наверное, неплохо. Но не иметь в жизни врагов — странно. И если ты готов постоянно идти на компромиссы, это говорит, скорее всего, о твоей беспринципности. Но у Гаврилова было не так. Его все считали простым парнем, своим в доску. Хотя в жизни, как и на поле, он всегда был хитрованом.

В этом плане Черенков не имел с ним ничего общего. Феде очень трудно было войти в контакт. Он общался только с теми, к кому испытывал симпатию. На поле Федя, как и Гаврилов, никогда ни на кого не кричал, хотя, как лидер, имел на это право. Орали Дасаев и Хидиятуллин. Черенков и Гаврилов больше поддерживали. И это нам очень сильно помогало.

В Гаврилове мне не нравилось то, что он мог в узком кругу или за спиной сказать о тебе что-то неприятное. Федор тоже. На этой почве у меня однажды был с ним серьезный конфликт. Он ляпнул, а я случайно услышал.

В 1986 году мы вернулись с чемпионата мира в Мексике, куда Федя не попал. За то время, пока нас не было, «Спартак» горел всем подряд — чемпионат страны не прерывался на период чемпионата мира. Когда возвращались из Мексики, в самолете Дасаев и компания начали выпивать. К моменту пересадки на Кубе Дасаев так набрался, что, когда садились в другой самолет, промахнулся мимо кресла.

Я громко рассмеялся, настолько все это выглядело комично. Но Лобановский и Симонян посмотрели на меня очень косо, потому что все вроде должны были быть в печали после вылета с чемпионата мира. Все в трауре, а Бубнов смеется! Я для себя повода для траура не видел: на чемпионате всего один матч провел, да и тот мы выиграли. А все печали еще в Мексике пережил и в отличие от Дасаева и компании горе водкой не заливал.

Выпивали они почти сутки. Прилетаем в Москву. Впереди два выезда — в Ереван и Баку. Дасаев говорит: «Сейчас приедем и скажем, что на эти матчи не летим». Его можно было понять: все, кто играл, нагрузились сильно. Я хоть и мало играл, но мало и тренировался, форму подрастерял. Психологически тяжело было всем, да и от суточного перелета надо было отойти. А нам уже на следующий день надо быть в Баку, где жара и Джавадов с Пономаревым, которые по всему полю носятся...

В общем, лететь не хотелось.

Уже в Москве Дасаев звонит Бескову, мол, хотелось бы отдохнуть. А Бесков отвечает, нет, в Баку полетят все. Причем сам не полетел!

Я, честно говоря, расстроился, потому что после мексиканских стрессов чувствовал себя не очень хорошо. Не в том смысле, что состояние здоровья было неважным, но форма была далека от оптимальной. В Баку мы сгорели. Но, что еще хуже, Пономарев засадил мне в бедро. После этого из-под меня забили, и Федор Сергеевич Новиков орал, что я плохо играю.

За ужином в ресторане услышал, как за соседним столом кто-то произнес мою фамилию. Смотрю, Федор. Смысл его слов был таким, что, мол, Буба приехал с чемпионата мира никакой. После этого наши отношения с Федором испортились.

На меня сильно подействовало не то, что Федор сказал, а то, что сказал за спиной. Если бы в лицо, мы бы с ним просто побеседовали... Раньше он никому ничего подобного не говорил, ни на поле, ни за его пределами. Мне показалось, он испытывал чувство досады от того, что не попал в сборную. Понимал, что никогда не поедет на чемпионат мира. А попасть туда было его мечтой. Он хотел в Испанию в 1982 году, но не взял Бесков. В 1986-м в Мексику не взял уже Лобановский. А не взяли его из-за болезни.

Слова Феди меня задели. Стрессы, усталость, адаптация, жара в Баку, травма, а тут еще Федя недоволен! Когда поднялись на этаж, подхожу к нему: «Что ты там про меня говорил? Зазвездился?»

А Федя мне вдруг огрызнулся, хотя никогда резко не отвечал. В итоге получился дурацкий разговор. После него таких отношений, как раньше, между нами уже не было, хотя на профессиональном уровне все осталось по-прежнему. На человеческом уровне разошлись.

Спустя почти три года он еще раз по мне прошелся. Это было в Киеве после победы 4:1.

Мыслями я находился уже во Франции, потому что контракт с «Ред Стар» был подписан. Видимо, Федя вновь испытал чувство зависти. В 86-м не попал на чемпионат мира, в 89-м не уехал за границу — тогда его отъезд во Францию еще не планировался. Черенков не знал, почему я уезжаю, думал, что меня отправляют. Дед как бы делает мне подарок!

А никакого подарка не было. На самом деле я больше не хотел оставаться в «Спартаке» из-за того, что в команду пришел Романцев. А я в свое время дал слово Бескову, что в случае прихода Романцева покину «Спартак» вместе с ним. Но об этом никто не знал.

Моюсь в душе. В соседней кабинке Федя, который меня не видит, говорит: «Вот Буба дурак. Мы так играем, а он во Францию собрался».

Мы действительно играли здорово. Так здорово, как никогда не играли при Бескове. И мне это нравилось. Кроме того, со стороны Романцева не было никакого давления. Сами выходили, сами играли, сами решали, с кем в гостинице в одном номере жить. Романцев только состав называл. Меня вдруг ни с того ни с сего администратор команды Хаджи стал селить в одноместных номерах. Я ничего не просил, а меня в люкс засовывали!

Хаджи, видимо, думал, что после ухода Бескова, который якобы мы с Дедом устроили, теперь я в «Спартаке» буду рулить, и вел себя как подхалим. Не то что я в люксе не хотел жить. Мне одноместный номер был нужен, чтобы никто не мешал французский учить. Да и вообще любил в одиночестве побыть. Но ни у Романцева, ни у Хаджи ничего не просил.

И вот Федя ляпнул, мол, Буба, дурак, едет неизвестно куда. А я подумал: «Да, Федя, если бы ты знал, почему уезжаю, ты бы так не говорил».

В тот момент я на него не обиделся. А когда вышел из кабинки, он понял, что я слышал его слова, адресованные Родионову. На этот раз я их мимо ушей пропустил и не стал скандалить. Может, после Мексики я бы тоже ничего не сказал, но был слишком заведенным. Поэтому и сорвался. Сам за спиной никогда ни про кого ничего не говорил. Если были претензии, всегда высказывал их в лицо и на поле, и за его пределами.

В 1983 году, когда Федю признали лучшим игроком СССР, мы прошли в Кубке УЕФА «Астон Виллу». Дома с англичанами сыграли вничью (2:2), а на их поле долго держался счет 1:1, который их устраивал, но в итоге мы победили 2:1. Бесков после игры всех обнимал и целовал в раздевалке. Такое случилось в первый и последний раз за семь лет, что я провел в «Спартаке». Вот это меня по-настоящему поразило!

Потом мы обыграли голландскую «Спарту» и попали на «Андерлехт». Бесков тогда съездил посмотреть бельгийцев и вернулся под впечатлением: «Команда классная».

Федя, посмотрев запись их игры в чемпионате Бельгии, сказал мне, что «Андерлехт» сильнее «Астон Виллы».

После окончания сезона мы отдохнули в Кисловодске и стали готовиться к встрече с бельгийцами. Играть предстояло весной. Все шло как обычно. Вроде подготовились серьезно. В первой встрече, в гостях, открыли счет. Но Франки Веркотерен, капитан «Андерлехта» и лучший футболист Бельгии, играл на том же фланге, куда Бесков выпустил Черенкова. Это была ошибка Константина Ивановича. На фланг надо было ставить Женьку Кузнецова. Лошадь! Он бы Веркотерену в движении точно не уступил.

Бельгиец, капитан сборной, в «физике» Федора превосходил, а в технике ему не проигрывал. Обладал хорошим ударом, мог отдать пас. На чемпионатах мира играл, аргентинцам забивал. Я за Веркотереном наблюдал и видел, что это очень сильный игрок. Машина! Не случайно его признали лучшим игроком Бельгии. Короче, он Федю навозил, сам забил и в остальных голах тоже поучаствовал.

Игра получилась очень тяжелой. Поначалу мы мяч взяли и долго его держали. Забили. Думали, дальше еще лучше пойдет. Но тут бельгийцы понеслись. Давление было настолько сильным, что я ни разу к атаке не смог подключиться, хотя обычно это делал по несколько раз за матч. Все время помогал защитникам. Но у бельгийцев была уже середина чемпионата, а у нас он еще не начался. Может, поэтому они настолько сильнее выглядели.

Два гола мы им все же забили. А при счете 2:3 Поздняков головой выбивал мяч, но судья придумал пенальти. 2:4.

Шок.

Но это ладно. Когда мы приехали перед игрой на стадион «Андерлехта» и зашли в раздевалку, обнаружили там программки к матчу. Дело обычное — такие программки печатали перед всеми играми, и мы их с собой забирали. Кто на память, кто дарить болельщикам. На обложке бельгийской программки был изображен Веркотерен.

И вот закончилась игра. Сидим в раздевалке. Федя голову полотенцем накрыл и переживает. Я рядом. Заходит Бесков. Я никогда не видел тренеров, которые после таких поражений, зайдя в раздевалку, ничего бы не сказали. Четыре гола все-таки пропустили.

Все под влиянием эмоций что-то говорят. Севидов, Симонян, Бесков не были исключениями из правил. И вот Бесков подходит к Феде и говорит: «Федя! Вот ты — лучший футболист страны. И Веркотерен — лучший футболист страны. Но вы сыграли друг против друга, и выяснилось, кто на самом деле лучший».

И тут Бесков не нашел ничего умнее, чем предложить Феде пойти взять у Веркотерена автограф. Типа съязвил. Смотрю, а Федя в ужасе все это слушает, как будто он — главный виновник поражения. А какой спрос с Феди, если Бесков его не туда поставил? Допускаю, что Федор Сергеевич Новиков ему посоветовал. Знаток!

Если бы Бесков подобное предложил сделать Гаврилову, тот нашел бы что ответить. Или Дасаеву. Тот говорил так: «Константин Иваныч! Это все случайно получилось. Я не виноват». Дасаев вообще никогда себя виноватым не считал. Но Федя как всегда ничего не сказал и так и остался сидеть с полотенцем на голове.

В душе он закурил — они с Родионовым покуривали. Потом в гостинице мы в кости играли, и Федя был очень задумчивым. Прилетели в Москву. Оттуда должны были отправиться в Тбилиси на игру с «Динамо», а затем предстоял ответный матч с «Андерлехтом» в Тбилиси же.

Помню, вечером перед ужином смотрели на видео фильм «Рокки». Бесков любил его ставить для повышения боевого духа. Говорил: «Вот, смотрите, как люди настраиваются на битву». Тогда «Рокки» производил впечатление. Такие фильмы доставали непонятно где, а если уж доставали, то смотрели внимательно.

Музыка из «Рокки» аж за душу брала! Мурашки по коже бежали! Так вот, после фильма Сергей Рожков, наш тренер, заподозрил, что с Федором что-то неладное происходит. Нас это удивило, но я, правда, и до этого за Черенковым странности наблюдал. После одного из собраний он вышел из зала и ни с того ни с сего вдруг говорит: «Вот Буба — настоящий коммунист».

Я действительно был коммунистом, но к чему он это тогда сказал? Явно не в тему. Правда, в тот момент мы еще были с ним в нормальных отношениях.

В Тбилиси Феде совсем плохо стало. В ресторане он сказал официанту, что не будет есть еду, потому что она отравленная. Конечно, это не могло остаться незамеченным. Когда мы с Рожковым пришли в номер, где Федя жил вместе с Родионовым, увидели, что он сидит на кровати, а во рту три сигареты. Понятно было, что он не в себе.

После этого Родионова от Черенкова отселили, а вместо него в номере жил кто-то из тренеров. В команде об этом заговорили, да и по Тбилиси слухи поползли.

Говорят, Эдуард Шеварднадзе, первый секретарь ЦК компартии Грузии, даже звонил Бескову и предлагал помощь. Черенкова хотели в Москву отправить, но решили этого не делать, потому что врачи сказали, что ему будет лучше, если с командой оставить.

Обычно мы перед играми разминались. А перед «Андерлехтом» Бесков отменил утреннюю разминку на стадионе и повез нас на фуникулер. Поднялись на гору Мтацминда. Как же красив был Тбилиси! Черенкова же и нескольких запасных Бесков все же послал вместе с Рожковым размяться. Рожков был тренером, которого любили и которому доверяли.

Он мне потом рассказал, что Федор на разминке чудеса творил. Лупил по «девяткам»! Он же думал, что к матчу готовится. Ему никто не сказал, что играть он не будет. Не хотели его волновать. И Федя ничего не подозревал. Такое было впечатление, что он не осознавал, что с ним происходит.

Бесков приезжает с прогулки и — к Рожкову: «Как Федор?»

Тот отвечает: «В полном порядке. На разминке чудеса творил. Можно ставить». Бесков даже не поверил. Риск был большой, а вдруг он на поле начнет чудить? Весь Тбилиси уже знает, что с Федором неладно. Будет скандал. Бесков в состав Федора все же не включил, но посадил на трибуну. Представляю, каково было Феде, когда все на него смотрели!

Игра сложилась для нас неудачно. В начале второго тайма Гаврилов не забил пенальти. Попади он, мы бы бельгийцев дожали. Помню, как Алекс Чернятински за голову схватился, когда судья свистнул пеналь. Я этот жест так хорошо запомнил, потому что персонально его опекал. Полностью Чернятински закрыл, и Бесков остался доволен моей игрой. Мы победили, но всего 1:0, а надо было 2:0.

После матча все были расстроены, потому что реально могли пройти бельгийцев. Заходим в раздевалку, а там Бесков ураганом налетает на Гаврилова. И как начал ему втыкать! Гаврилов ему что-то стал отвечать, но Бесков только сильнее заводился. Это было несправедливо хотя бы потому, что Гаврилов на последней минуте «Астон Вилле» в Москве забил пенальти. Здесь не забил — в футболе все бывает, но разве он нарочно?

В Бельгии после матча досталось Черенкову, здесь жертвой Бескова стал Гаврилов. И в этой суете и крике все потеряли Федю. Рожков видел, как он шел к раздевалке, но потом исчез. Как выяснилось, он пошел в раздевалку к «Андерлехту»... за автографом Веркотерена! Оказывается, Федор привез из Бельгии программку с первого матча и сделал то, о чем его просил Бесков. А потом спокойно пошел в автобус. Там его и нашли.

Приезжаем в гостиницу. Обычно все поднимались в номера, чтобы оставить там вещи и переодеться. А у меня была привычка сразу идти в ресторан. Зайдешь, покушаешь, а потом можно идти отдыхать. Бесков пошел в ресторан со мной. Наши столики находились по соседству. Сидит Бесков, думает о своем, и вдруг появляется Федя. Подходит к столу Бескова и прямо на тарелку кладет программку с автографом Веркотерена. И если после первого матча с бельгийцами Федя сидел в раздевалке, обхватив голову руками, то теперь за голову схватился Бесков. Он совершенно растерялся. А Федя спокойно вышел из ресторана.

И здесь я все понял. Скорее всего, слова Бескова об автографе стали той каплей, которая вызвала нервное расстройство Черенкова. Скажи Бесков подобное Гаврилову, тот бы только посмеялся. Но Федору нельзя было это говорить!

После возвращения в Москву Федора определили в Институт психиатрии и стали там лечить. О футболе речи и быть не могло. Без Феди игра «Спартака» расстроилась. Предполагалось, что в центре полузащиты заиграет Сергей Новиков, но, как показало время, заменить Федю никто не смог.

Дела шли настолько плохо, что когда Федор ближе к августу появился в команде после полугодового отсутствия, все вздохнули с облегчением. Думали, вылечился. В больницу к нему постоянно ездил наш доктор, а из игроков, по-моему, никто не навещал. Да и не так просто было выкроить время, потому что матчи следовали один за другим. Ко всему к Феде могли и не пустить, потому что ситуация была непростая.

После того как Бесков навестил Федю, тот попросил выписать его. Видимо, Бесков уговорил Черенкова. Наш врач рассказывал мне, что врачи института были в шоке, потому что без присмотра с Федей могло приключиться все, что угодно.

Про болезнь Федора рассказывали разные небылицы, но на самом деле все произошло так, как я это описываю. И получилось, что по злой иронии судьбы подтолкнул его человек, который и сделал из него одного из лучших футболистов в истории советского футбола.

Информация о том, что у Феди проблемы со здоровьем, разнеслась по стране довольно быстро. И когда он вновь появился в «Спартаке», мало кто верил, что он заиграет на прежнем уровне.

Но даже при этом его боялись! Черенкову предстояло вернуться на поле в матче против киевского «Динамо». По приезде в Киев ко мне подошел Сергей Балтача, поприветствовал, и первый его вопрос был, будет ли играть Федор.

Я ответил: «Будет. А что вы так беспокоитесь?» А про себя подумал, что Федя, который возил Киев еще пару лет назад, совсем не тот Федя, что приехал сейчас.

Но Киев мы обыграли, и в ходе всего матча было видно, что киевляне Федю все равно боятся. Назад я ехал в поезде в одном купе с Черенковым. В Киеве мы накупили знаменитых киевских тортов. Федя предложил попить чайку в честь победы, достал свой торт, разрезал его и предложил всем не стесняться.

Пили чай, а я размышлял над тем, что же изменилось в игре Черенкова после перерыва. И понял. Когда он был в порядке, даже спиной чувствовал соперника. Принимал мяч и одним движением уходил от опекуна. Эти его способности меня всегда удивляли. Может быть, он видел соперника боковым зрением и еще до приема мяча успевал оценить обстановку и его положение.

А в матче с Киевом он несколько раз принимал мяч, но натыкался на соперника, хотя, казалось, делал то же самое, что и всегда. Спрашиваю его: «Федя! Раньше ты, приняв мяч, сразу уходил от игрока. А сейчас у тебя не получалось. Что случилось?»

Федор был большим наивным ребенком и, если на него не давить, на вопросы отвечал так, как было на самом деле. Никогда не врал.

Говорит: «Знаешь, раньше я чувствовал соперника. А сейчас это чувство пропало». Видимо, прием транквилизаторов не прошел бесследно. И при всем при этом мы выиграли, и Федор был далеко не последним среди нас игроком, благодаря которому победа была достигнута. Это говорит об уровне его мастерства.

После этого Федор даже в сборную к Эдуарду Малафееву попал и помог ей выйти на чемпионат мира 1986 года. В последних трех турах нам надо было выиграть у датчан, ирландцев и норвежцев, чтобы занять как минимум второе место, которое напрямую выводило на мировое первенство. Даже одна ничья могла быть равносильна поражению. Во всех трех матчах мы победили, не пропустив ни одного мяча. Отборочный цикл мы заканчивали совсем не тем составом, что потом выступал в Мексике. Лобановский, сменивший в последний момент Малафеева, взял туда всех, кроме Балтачи, выигравших Кубок кубков киевлян, добавив к ним Дасаева, Ларионова, Алейникова, Чивадзе, Родионова, Морозова и меня.

Федя тоже не попал на чемпионат мира. Перед его началом мы поехали еще с Малафеевым на сборы сначала на Канарские острова, а потом в Мексику, где за год до этого произошло страшное землетрясение. Федя о нем узнал и испугался, а может быть, так на него нагрузки подействовали, но его снова заклинило.

Он стал требовать, чтобы ему дали возможность поговорить с женой по телефону. Условия на сборе были спартанскими. Жили в кемпинге возле дороги, тренироваться ездили черт знает куда, на непонятно каких полях. Играли контрольные матчи. За день до игры со сборной Мексики поехали попробовать поле и размяться на знаменитом стадионе «Ацтека». Туда добрались быстро. А когда возвращались назад, оказалось, что дорога перекрыта. Забастовка. Пришлось ехать в объезд по горам четыре часа. Малафеева тогда все прокляли. Проклинали и раньше, когда он нас в среднегорье гонял как на равнине. Нам иногда казалось, что он сошел с ума — такая была подготовка к чемпионату мира.

Федору, конечно, дали поговорить с женой по телефону, но потом отправили домой. И хотя формально он в сборной еще оставался, его судьба была решена. Больше его не приглашали. И если после первого случая Черенков восстановился, и Малафеев взял его в команду, то к Лобановскому он уже не попал.

Федя, как и Гаврилов, всегда был сам по себе. Но в то же время он был командным игроком. За время подъема «Спартака» из первой лиги в высшую коллектив спаялся, возникло даже своеобразное братство. Если пили, то все вместе. Если шли налево, тоже все вместе.

Федор на фоне остальных выделялся в лучшую сторону. Он учился в Горном институте, который футболисту было непросто окончить. Поблажек ему там не давали, и Феде приходилось, как и обычным студентам, готовиться к зачетам и сдавать экзамены. Однажды в Дании он обратился ко мне с просьбой помочь ему решить уравнение. Помочь я не смог, потому что уравнение было очень сложным, но убедился, что с учебой у Феди все серьезно.

Он пришел в «Спартака» совсем молодым, в 18 лет. А вокруг волки — закури, выпей, давай в картишки сыграем. Думаю, Федя пошел у них на поводу из стадного чувства. Все выпивают, и я буду. Все курят, а я чем хуже? Никогда этого не понимал. А Федя не смог поставить себя так, чтобы никто к нему не приставал. Или, может, по своей душевной простоте стеснялся отказаться от приглашения старших. Как тогда говорили: «Кто не курит с нами и не пьет, в основной состав не попадет!» Когда в 1983 году отдыхали в Кисловодске, Федя и пивко, и водочку себе позволял. Но не надирался, как, скажем, Сочнов с Базулевым или Гладилин.

Научился в карты играть, в кости. Я особо не вникал в их отношения, но факт тот, что в дасаевской компании Федя стал своим. В карты они, кстати, его обували, потому что он не очень хорошо играл. Там свои профессионалы были.

Некоторые так проигрывались, что уже в день зарплаты оставались без копейки после расчета по долгам.

Федя не был жаден до денег, как многие в «Спартаке», скорее скрупулезен в денежных вопросах. Объяснение этому было простое. Федя рос без отца, его воспитывала мать. Каждая копейка доставалась тяжело, вот и пришлось научиться быть экономным. В «Спартаке» он неплохо зарабатывал, помогал матери и брату, но не шиковал.

Когда Федор приходил в бухгалтерию за деньгами, он всегда их пересчитывал. Я никогда этого не делал, а потом неожиданно выяснилось, что надо. Первым это Пасулько обнаружил.

Он получил толстую пачку и обнаружил, что не хватает одной десятки. Оказалось, кассирша вытаскивала из каждой пачки по купюре. Думаю, имела рублей по 200 с каждой зарплаты. В те времена это была приличная сумма. Дед кассиршу уволил, шум поднимать не стали.

• • • • •

Как футболиста Черенкова уважали все. По игре Федя был лидером. Но не в раздевалке, не капитан по натуре, как и Гаврилов. Здесь на него никто особого внимания не обращал. Да он и не стремился к тому, чтобы его слушали. Сам слушать умел. Мог согласиться, а мог и возразить. Но всегда очень спокойно.

Мне казалось, Черенков стремился к результату, но победа не была для него самоцелью. Федя хотел выигрывать в команде, а не показывать, что лучший именно он. Выиграли, и, слава богу, все счастливы.

Феде хватало того, что его обожали болельщики. Среди людей моего поколения он до сих пор любимый спартаковский футболист.

Это неудивительно. Столь уникальных по игровым и человеческим качествам и судьбе футболистов в «Спартаке» не было и нет.

Он всегда пользовался в народе популярностью. Но то, что я увидел во время похорон Феди, меня потрясло до глубины души. На панихиду в манеже «Спартака» в Сокольниках собрались десятки тысяч людей. Такую длинную очередь я видел только однажды — в детстве, когда стоял на Красной площади вместе со всеми, кто хотел попасть в Мавзолей Ленина.

Я приехал в манеж в девять утра. Гроб с телом Феди уже привезли. Попрощаться с ним мне никто не мешал, потому что народ стали пускать только в 10 часов. Пока стоял, вспомнил все, что нас связывало. Это были, наверное, лучшие моменты моей футбольной жизни в «Спартаке».

И за это я буду благодарен Феде до самой смерти.

Глава 4. ГАВРИЛОВ

Рассказывая о Черенкове, я постоянно сравнивал его с Гавриловым. Но иначе трудно было бы понять, насколько велик был талант Феди, и насколько важно было его присутствие для «Спартака». Но, конечно, чтобы рассказать о самом Гаврилове, одних сравнений мало, он заслуживает отдельной главы.

Хорошо помню Гаврилова по «Динамо», где он начинал. Он уже тогда умел быстро играть в касание, открываться и точно бить по воротам. У Юры была очень чистая техника и высокая культура паса.

Но в «Динамо» его то на фланг ставили, то не ставили вовсе, то он в дубле играл. Сан Саныч Севидов считал, что ему не хватает «физики», хотя это было не так. Гаврила действительно не производил впечатления атлета, выглядел худым. Был выносливым, потому что мог бегать два тайма, не останавливаясь. Достаточно резким. А вот мышцы на ногах у него были эластичными, и сам он выглядел тоже эластичным.

Даже сегодня на ветеранском уровне он владеет дриблингом. А в молодости мог обвести любого, выполнял оригинальные финты.

У него не было ни высокой стартовой, ни дистанционной скорости. Он вел игру на средней скорости, однако везде успевал.

Гаврилов был левшой, но правая нога у него тоже была рабочей. Мог отдать пас и нанести удар по воротам. Он бил в основном «щекой», подъемом тоже умел, хотя такие удары исполнял реже. Где так научился, не знаю, но из пределов штрафной почти не промахивался. Бил несильно, зато очень точно. И вообще если находился в голевой ситуации, как правило, забивал. Впрочем, то же самое можно сказать и о Черенкове с Родионовым, с которыми он показывал свой лучший футбол уже в «Спартаке».

Гаврилов был из бедной семьи. Его отец, инвалид, ходил с костылем. Обстановка у них в доме, где мне довелось побывать, была более чем скромной. Но тогда многие так жили. Гаврилов был от сохи, от улицы, от народа.

Это нас сближало, потому что мой отец тоже был из простых. Он рано потерял родителей, и воспитывал его дядя. Считался отличным сварщиком. Моя мать была старше его на семь лет. Работала конструктором на швейной фабрике. Родила меня поздно, в 32 года. А когда женщины рожают в таком возрасте, они к воспитанию детей подходят очень серьезно. В детстве за мной со стороны родителей был жесткий надзор. Мать контролировала, а отец наказывал, причем больно, но, как правило, по делу.

В семье Гавриловых такого жесткого контроля, похоже, не было, но, как мне показалось, воспитание на самотек тоже не было пущено. По жизни Юра был очень приземленным человеком с удивительным чувством юмора.

С Гавриловым приятно было играть в футбол, потому что он всегда удобно пас отдавал. Откроешься, тут же мяч от него получаешь. Это для него было как закон. Мне вообще иногда казалось, что он не знает, что такое быть жадным в футболе. То есть он был настолько нежадным до мяча, что большее удовольствие получал не от гола, а от классного паса. Аккуратного, на ход.

В этом смысле ему равных не было.

Еще с ним было приятно играть потому, что он никогда ни на кого не орал. Делал все молча, такое было у него удивительное качество. Я на это сразу обратил внимание, когда пришел в московское «Динамо».

Помню, жестко подкатился раз под Мишу Гершковича, и он сразу начал орать на весь Новогорск. Никто, правда, ему не посочувствовал, потому что Гершковича в команде не любили. А знаменитый Виктор Царев, он работал в «Динамо» тренером, мне сказал: «Молодец, правильно, бей его и дальше».

А когда я Гаврилову не нарочно, но сильно засадил, Севидов меня остановил: «Аккуратней, Саш, убьешь человека».

Вообще Гавриле засадить было очень трудно, потому что он играл настолько быстро, что за ним невозможно было успеть. Вроде только получил мяч, а через мгновение уже освободился от него. Но если кто ему по ногам все же попадал, Гаврила молчал.

В «Динамо» я сразу попал в основу. Гаврилов в то время больше за дубль играл, хотя и был старше меня на два года. И из-за этого никак не мог обрести уверенность. Как-то раз в Донецке Севидов его поставил, и он забил решающий гол в ворота «Шахтера». Помню, когда на поле выходили, Гаврилов говорит мне и Александру Маховикову: «Вы мне подсказывайте».

«Юра! Что тебе подсказывать? Ты сам профессор. Ты что, боишься, что ли?»

Точно так же было в Японии в 1978 году, когда Гаврилу впервые в сборную пригласили. Перед выходом на поле он просил нас ему подсказывать. Не было у него той уверенности, которая должна быть у разыгрывающего, чтобы он чувствовал себя лидером.

Все из-за того, что в «Динамо» он большую часть времени находился на второстепенных ролях. Он был левшой, и его больше на фланге использовали. Как Гаврилов мог раскрыть свой талант, если ему, никогда в жизни не делавшему подкаты, приходилось с бегунками в скорости состязаться, бороться, толкаться на фланге?

Но он все равно забивал.

Гаврилов попал в «Динамо», когда там работали Бесков и Адамас Голодец. Поэтому Константин Иванович хорошо знал возможности Юры и лучше Севидова понимал, как его использовать. Но Сан Саныча тоже можно было понять, потому что в центре у него играли Долматов и Максименков.

Куда девать Гаврилова? Только на фланг. Хотя Севидов не хотел его никуда отдавать, и, думаю, видел его потенциал. Но на первом плане был результат, вот и кис Гаврилов в дубле.

«Динамо» было классной командой. При Бескове оно дошло до финала Кубка кубков. Александр Маховиков, Анатолий Кожемякин, Андрей Якубик — это Бесков стал их вводить, пробовал Алексея Петрушина, Евгения Жукова. Уже при Качалине, когда Бескова убрали, появились Юрий Пудышев и Юрий Курненин. На Вадима Павленко возлагали большие надежды. Много было своих воспитанников, и Гаврилов среди них.

• • • • •

Впервые я его увидел в Ереване, где «Динамо» сыграло вничью 2:2 с «Араратом». Вышел длинный, как жираф, тощий, но, правда, хороший гол забил. Вроде неуклюжий, с тягучим бегом, а когда мяч получал, вся неуклюжесть пропадала. Было заметно, что Гаврилов себя неуверенно чувствовал, робел, и над ним посмеивались.

А когда Бесков взял его в 1977 году в «Спартак», где тогда появилось много малоизвестных футболистов, сделал его плеймейкером и так высоко поднял, что и Гаврилы и у всей команды пошла игра.

Я еще на Спартакиаде народов СССР в 1979 году почувствовал, что Юра уже в другом статусе. Ему дали квартиру, затем машину. Бесков увидел, что Гаврилов ездит на тарахтящей и пердящей отцовской «инвалидке» с ручным управлением, и попросил Старостина дать ему «Жигули», чтобы он «Спартак» не позорил. Когда Юру в сборную стали брать, он уже свободно вздохнул.

Удивляло, что в нем не было ни капли зазнайства. Но еще больше меня поражало, что и он мог Бескову возразить. Он с ним разговаривал так, как другие говорить либо не могли, либо боялись. Гаврилов возражал, как правило, с юмором, что Бескова еще больше злило.

Помню, в 1983 году на банкете по случаю окончания сезона Старостин подсел к жене Гаврилова и стал говорить, что Юра должен в быту себя иначе вести, чтобы не возникало претензий у Константина Ивановича. А потом уже самому Гаврилову сказал: «Гаврила! Если ты будешь себя так вести, ерундой заниматься, закончишь под забором. Подумай и о себе, и о своей семье».

А Юра отвечает: «Николай Петрович! Под каким забором? Под кремлевским?»

«Ну, ты болван», — сказал Старостин и засмеялся. Гаврилов умел все перевести в шутку, и на него никто никогда не обижался. Кроме, пожалуй, Бескова.

Со стороны игроков к нему претензий никогда не возникало. Он со всеми дружил. Играл в карты, мог выпить. Надо спеть — споет, станцевать — станцует. И пел, и танцевал он очень хорошо, говорят, отлично играл на гармони, правда, я этого никогда не видел. Пока Гаврилов не был так известен, пока был равным среди равных, на него особого внимания не обращали. А стал известным, сразу появилось много друзей. Уже деньги есть, уже все зовут «давай, Юра», а он отказать никому не может.

Нельзя сказать, что Гаврилов много пил. Но он был настолько компанейским, что если ему предлагали выпить, он никогда не отказывался. Раз, два, три, и пошло-поехало. Но за все время в «Спартаке» ни его, ни кого другого не видел пьяными вдрызг. Может, потому, что сам с ними не пил и не участвовал в их попойках.

Гаврилов мог выпить много пива, и даже когда Бесков категорически запрещал, он после игр позволял себе по нескольку бутылок. Сегодня любой немецкий футболист скажет вам, что это в порядке вещей, а тогда считалось нарушением режима. Правда, когда на юге играли, Гаврила и от хванчкары с киндзмараули не отказывался, винцо попивал. Но вино пьют и французы, и итальянцы. И ничего — и те, и другие чемпионы мира.

Не могу сказать, что Гаврилов так уж сильно нарушал режим или водкой надирался. Но вот что Бескова больше всего возмущало: сколько бы Гаврилов ни выпил, давление у него всегда было нормальным! Уже Константину Ивановичу определенно доложили, где, с кем и сколько Юра выпил, а по давлению не придерешься.

Другой точно не пил, но на мандраже повышенное давление. И что Бесков должен был думать?

С давлением дошло до смешного. Стали доктора подозревать, что он с измерениями химичит. Мол, Бесков говорил, что вот этого надо с давлением прижать. Иногда Бесков обвинял прямо: «Вы пили». Однажды тех, кто отрицал, что пил, повезли в клинику сдавать анализ на алкоголь. На базе это не могли определить. Как алкашей! Стыдоба, но такой случай в «Спартаке» был.

В московском «Динамо» проводили собрания в связи с нарушением режима. Игроки там действительно пили, но они физически были здоровей спартаковцев. В «Спартак» пришел, думал, в этом плане все нормально. Куда там, собрание за собранием! Доходило даже до того, что Бесков заставлял взрослых людей клясться, что они не будут пить и нарушать режим. Дайте слово всей команде! Со стороны это выглядело и смешно, и глупо. Встают уже не мальчики и клянутся перед всеми! Такой известный и солидный клуб, и такой цирк!

• • • • •

В чем еще были претензии к Гаврилову?

В те времена появился Александр Розенбаум, которого Юра сразу полюбил. Но слушал он не только Розенбаума, но и блатняк. Для этого специально — не пожалел денег, купил за границей безотказный магнитофон, чтобы на износ мог работать. Его и роняли, и заливали, а он все равно работал. На Спартакиаде я отбирал у Гаврилова этот магнитофон, брал хорошие кассеты и сам слушал.

А Гаврила поступал так. Вечером в карты наиграется, поставит магнитофон рядом с кроватью и утром, когда всех будили, врубает его на полную катушку. А там Розенбаум и блатняк с матом-перематом. Дверь нашей комнаты находилась напротив фойе, где стояли весы и доктор проводил взвешивание и измерял давление. Всех поднимали, и все бежали к доктору.

Бесков заходит к нам, а Гаврилов лежит, только один глаз приоткрыл: «Ты что, с ума сошел? Ты мне всю команду развратишь! Иди давление мерить». — «А зачем идти, если там очередь?» — и продолжает лежать.

И за это Бесков Гаврилова гонял, и за карты, которые тоже были запрещены. И, конечно, за пиво, которое Юра называл «жидким хлебом».

«Люблю я жидкий хлеб», — говорил.

По игре к нему была только одна претензия: он не всегда стабильно играл. С другой стороны, может, неправильный отдых был причиной, может быть, Бесков имел какую-то дополнительную информацию по нему, но факт, что он пенял ему за нестабильную игру, остается фактом.

Гаврилов мог на «пятерку» сыграть, а мог и на «двойку». Бесков, который всегда смотрел по показателям, очень ценил игроков, не опускавшихся ниже определенного уровня. Я, например, считался одним из наиболее стабильных. У меня был самый высокий средний бал, который высчитывался в зависимости от количества сыгранных матчей и оценок за игру.

Ты можешь хорошо сыграть или отлично, ты можешь хуже сыграть, однако ты не должен проваливаться. Но это и правильно, потому что в таком случае тренер знает, чего от тебя ждать. А если ты одну игру проводишь здорово, а другую плохо, неизвестно, насколько можно на тебя рассчитывать.

К Гаврилову это не относилось. Он был для «Спартака» такой фигурой, что даже если играл плохо, Бесков все равно его ставил. Ему замены не было!

Бесков не случайно дернул его из «Динамо». Для созидательной игры в атаке ему были нужны именно такие игроки, как Черенков и Гаврилов, потому что без них невозможно было ее конструировать.

«Мне необходимы люди, наделенные чувством паса, — говорил Бесков. — Они должны знать, в какой момент и в каком направлении этот пас отдать. И, конечно, должны понимать игру в целом».

В «Спартаке», опустившемся в 1977 году в первую лигу, не было футболиста, способного конструировать игру. Юра в этом плане был красавец. Никита Палыч Симонян, который работал с Гавриловым в сборной СССР, говорил, что у него «светлая голова». А ему было с кем сравнивать, потому что он видел не одно поколение спартаковцев.

• • • • •

С приходом Гаврилова у «Спартака» пошла игра в середине поля. Потом появились Черенков, Эдгар Гесс, другие игроки, и команда поперла. Я это на себе испытал в первом же матче против «Спартака», когда он вышел в высшую лигу.

Сан Саныч Севидов понимал, насколько «Спартак» зависел от Гаврилова, и поручил мне его опекать. Решил, что раз мы вместе в «Динамо» играли, я должен его хорошо знать. И впервые выпустил меня не центральным защитником, а опорным полузащитником.

Играли на «Локомотиве». Для меня задание Севидова стало неожиданностью. Играть персонально против Гаврилова по всему полю!

«Можешь в атаку не ходить, — сказал Сан Саныч, который знал, что я люблю подключаться. — Для тебя есть только Гаврилов, и если ты его выключишь, у них вся игра поломается».

И точно, так и произошло. Мы победили 2:1.

В «Динамо» я не раз играл против Гаврилова в двусторонках. Знал, как он обводит. Это потом Гаврила финтить начал, а тогда делал, что и все. Показывал движение в одну сторону, мяч пробрасывал в другую. Ничего сложного в этом не было. Опасность заключалась в том, что если он принимал мяч, мог сделать голевую передачу. Причем даже в совершенно безобидной ситуации. Чтобы лишить его возможности дирижировать игрой и пасы раздавать, надо было лишить его мяча. А если он его все же принял, сразу жестко атаковать.

Сложность игры опорного полузащитника заключается в том, что ему приходится много действовать в своей зоне, позиционно. А если он получает задание играть персонально против кого-то, то существует огромная разница между персональной игрой центрального защитника и опорника.

Ты опекаемому практически в затылок дышишь! И в этом сложность. В обороне в основном работаешь с нападающим на большой скорости, причем работаешь интенсивно. И он работает интенсивно. Но если берет паузу, то и у тебя есть время перевести дух.

При персональной опеке полузащитника свои нюансы. Главная особенность в том, что полузащитники не останавливаются и перемещаются по большой площади. Особенно диспетчеры. Они должны постоянно открываться и получать мяч. Но когда на тебе все время висят, делать это непросто даже такому игроку, как Гаврилов.

А постоянно открываться, но мяча не получать, до бесконечности тоже невозможно. И Гаврила задергался, потому что не мог задание Бескова выполнить. А без Гаврилова у «Спартака» игры не было! Вот в чем был смысл установки Севидова.

В то время в «Спартаке» уже набирал силу Черенков. Бесков его на фланг ставил, где ему много обороняться приходилось. Но когда начиналась атака, он в середину смещался, где они с Гавриловым взаимодействовали. И если бы стояла задача закрыть их обоих, выполнить ее было бы, на мой взгляд, крайне тяжело, потому что в этом случае к ним нужно было прикрепить двух опорных полузащитников. А это означало потерю атакующей мощи.

К слову, в «Спартаке» опорные полузащитники не только играли персонально, но и должны были атаковать. И отдавать голевые передачи. По плану за пять игр я должен был сделать две голевые передачи и забить один гол. У Бескова так и было записано!

Гаврилов за пять игр должен был как минимум два гола забить и сделать несколько голевых передач. А нападающий должен был забивать в каждой игре. Это были конкретные показатели, и мы к ним стремились. Реальные? Бесков никогда нереальных задач не ставил.

Всем казалось, что «Спартак» много импровизирует. На самом деле это был организованный беспорядок. Бесков говорил, что слабая команда всю игру импровизирует, потому что не знает, что делать. Она исходит из ситуации, ей надо что-то сочинять.

А что такое сочинять на поле, когда соперник не дает? Много не сочинишь, и потому играешь, как получится. От соперника зависишь. Бесков говорил, что в классной команде 70 процентов — это организация, а 30 процентов — импровизация, которая идет от организации и индивидуальных качеств игроков.

Импровизировать было разрешено хавам и нападающим. Мы организованно, и чем быстрей, тем лучше, доставляем мяч к штрафной площадке, а там делай что хочешь. Бери, обводи хоть всех подряд — Бесков разрешал, бей, обостряй. Если есть возможность отдать, если партнер в лучшей позиции, надо отдавать. А вот в своей штрафной или в середине поля Бесков запрещал дриблинг, потому что он замедляет атаку, и его легко накрыть. К тому же, потеряв мяч, можно было организовать гол в свои ворота.

Бесков разрешал использовать длинные передачи только в том случае, если есть свободная зона и если даешь на ход. А если игрок под опекой, и ты даешь ему длинную верховую передачу, что он будет дальше с мячом делать? Там связей нет. Ему голову оторвут!

Все это Бесков долго и тщательно объяснял. Матчи записывались на видеомагнитофон и на первых порах разбирались на телевизионном экране. Затем Бесков специально для этого установил в Тарасовке огромный монитор. Говорят, достал чуть ли не на выставке достижений электроники. На нем все было отлично видно.

Бесков останавливал картинку, когда игрок, по его мнению, действовал неправильно, и затем на макете воспроизводил эпизод. Сначала с помощью фишек показывал неправильные действия, а потом — как надо было правильно сыграть. Это касалось буквально всех — защитников, полузащитников и нападающих. Всех разбирал.

Бесков требовал, чтобы мы следовали принципам игры. В них не было ничего особенного, но был здравый смысл.

Бесков говорил: «Если видишь впереди себя свободного игрока, зачем тащишь мяч? Отдавай сразу, потому что пока ты его тащишь, партнера могут перекрыть».

Напихать мог любому, невзирая на авторитет, возраст или достижения. Требовал очень жестко.

Сегодня начни разбирать игру любой сборной, даже немецкой, увидишь эту ошибку. Отдай мяч вперед свободному, и сам потом беги! Он тебе потом мяч вернет. Пока ведешь, только время теряешь. И соперник перестраивается, закрывает зоны. Отдай пас, заставь соперника переключить внимание на мяч, и он сразу тебя потеряет на какое-то время.

• • • • •

Как-то раз Гаврилов или, кажется, Сочнов передержал мяч. И сразу получил сзади по ногам. Бесков запись на этом месте остановил, захлопал и говорит: «Так тебе, дураку, и нужно! Если бы он тебе ноги оторвал, еще лучше было бы».

Все даже притихли. Вот так воспитывал.

Хотя трудно поверить, что Бесков говорил абсолютно серьезно. А я потом, когда с командами работал, использовал этот прием со смехом, чтобы игроки не обижались. Обычно в таких случаях все начинали смеяться и подкалывать друг друга.

Как-то Бесков поставил запись матча сборной Аргентины с участием Диего Марадоны. Марадона мяч потащил и в конце концов его потерял. Так Гаврилов с Черенковым чуть ли не хором: «Ну, куда он его тащит? Бурручага впереди, отдай ему!»

Они были настолько обучены, настолько хорошо понимали принципы игры, что разбирали, как Бесков, действия сборной Аргентины, даже не обращая внимания на имена. Хотя казалось, что Марадона имеет право делать на поле все, что хочет.

В «Наполи» у Марадоны был партнер бразилец Карека, который в 1986 году стал открытием чемпионата мира в Мексике. Смотрим как-то матч с участием сборной Бразилии. На поле Сократес, Алемао, Фалькао, Жулио Сезар, Оскар, Зико... Заходит Бесков. В этот момент Карека получает пас в голевой ситуации, но не забивает. Бесков видит эпизод и говорит: «Какой это Карека? Это калека! С такой позиции не забить! Если у нас Гаврилов из таких положений не будет забивать, я его выгоню».

И ведь выгонял — настолько требовательный у него был подход. Бесков разбирал все чемпионаты мира и Европы. Заставлял нашего видеооператора Александра Святкина записывать все матчи. Даже посылал его в «Останкино», когда наше телевидение не показывало игру, но получало сигнал по каналу Интервидение. По договоренности с телевизионным руководством это можно было делать.

И вот Святкин привозил запись матча сборных или игры Кубка чемпионов или Кубка УЕФА, Бесков сажал команду и начинал разбирать игру звезд. В показательном плане это было очень сильно. Мы видели, что звезды допускали порой детские ошибки. Бесков в таких случаях запись останавливал и объяснял, что было не так.

Поэтому Бесков и бразильцев побеждал, и с аргентинцами удачно играл. Он и психологически, и тактически готовил игроков к тому, что ничего сложного нет. Надо только правильно играть в футбол и выполнять установку тренера.

А звезды... Звезды такие же, как все. Да, у них есть сильные качества. У кого-то мощный удар, кто-то обвести может, кто-то здорово играет головой, но вы тоже это все умеете делать.

Сегодня понимаю, что он целенаправленно внушал игрокам, что нет каких-то суперфутболистов. И когда мы выходили экспериментальным составом в Мар-дель-Плате против девятерых чемпионов мира 1978 года и Марадоны с Диасом, не испытывали комплекса неполноценности или страха.

Они с нами корячились, а мы мяч держали, играли в касание — настолько высоким был уровень мастерства и тактического мышления. Но эта игра в касание была доведена до автоматизма в двусторонних играх.

Сейчас дай футболистам «Спартака» сыграть в касание, один брак будет! Но это идет не от игроков, а от тренеров. Какие принципы и требования, такова и игра.

Бесков не только принципы игры определил, но и требовал их выполнения. В этом его заслуга. Он был не просто жестким и принципиальным, но и дотошным до скрупулезности. Бывало, вцепится в какую-нибудь мелочь и пока не поймет, что до всех дошло, не перестает объяснять. Если ты не выполнял его требования, он тебя мог замучить, а потом и отчислить.

Может, это и плохо с точки зрения психологии, потому что все время находишься под прессом. Но в плане обучения и воспитания это имело очень большое значение, потому что игрок боялся и начинал делать то, что требовал Бесков. А тому неважно было, сознательно он это делает или из страха, лишь бы делал.

Когда Гаврилов из «Спартака» ушел, а Черенков заболел, игра команды сломалась. Черенкову тоже замены не было. Вернее, игроки его амплуа были, но значительно ниже уровнем. Точно так же, как не было 100-процентной замены Дасаеву.

Поразительным оказался прогресс Гаврилова. В «Динамо» это был один игрок, в «Спартаке» — другой. Более классный, более уверенный в себе. Образно говоря, Бесков взял болванку, хорошо ее обстругал и довел до уровня сборной.

• • • • •

У Гаврилова при всей его простоте был острый природный ум. Смекалка. Он очень много фильмов просмотрел с участием великих артистов, знал оттуда немало горбылей. Я поначалу думал, что выражение «порвать как тузик шапку» Гаврилов сам придумал, оказалось — из кинофильма.

Очень любил анекдоты. Где Гаврилов, там смешки, подколки. Мог кого угодно подколоть, Бескова, Старостина, Лобановского... Все с шуточками. Такие люди в команде нужны, особенно когда тяжело. Они и подшутить могут, и посмеяться.

С другой стороны, сказать, что он не профессионально к делу относился, тоже нельзя. На тренировках Гаврила всегда пахал. Причем тренировался сосредоточенно и с удовольствием. «Квадрат» так «квадрат». То же самое в «Динамо».

С Гавриловым всегда можно было договориться. Ему очень важно было понимать, что его уважают. Я был моложе, но мог ему сказать, если надо: «Гаврила! Давай соберись!» И он не обижался и не посылал куда подальше. К нему нужно было правильный подход найти. А если он что-то неправильно делал, надо было с ним по душам поговорить.

Гаврилов ценил человеческое общение, а Бесков так общаться не умел. Допускаю, что именно этого Юре не хватало в их отношениях с Бесковым. Отсюда и неуверенность, и чисто напускная бравада, чтобы скрыть эту неуверенность.

Несколько раз, когда Бесков перегибал палку, мы разговаривали с Гавриловым по душам. Становилось легче. Пресс в команде нужен, но в то же время тренер должен хорошо понимать, когда его усилить, а когда отпустить. Показать: пусть я тебя достаю, все равно к тебе хорошо отношусь. Как отец к своим детям.

Бесков так не умел, и в этом была его трагедия. А с другой стороны, трагедия игроков, и Гаврилова в частности. Доходило иногда до того, что Бесков начинал еще больше давить на тех, кто попал ему в немилость, а те ему назло начинали огрызаться.

В какой-то момент наступала патовая ситуация. Кто-то должен был уходить. Больше десяти лет с момента прихода в «Спартак» в 1977 году Бесков всех убирал, а потом убрали его. Он не чувствовал в отношениях грани, которую нельзя переходить. У Бескова были любимчики, но здесь он тоже баланса не мог достичь. На этом Гаврила и многие другие пострадали. Как мне кажется, если бы Бесков вовремя нормально поговорил с ним, они общий язык нашли бы.

Правда, Бесков пробовал иногда найти к Гавриле особый подход. Когда считал, что он плохо на команду действует, на сборы его не брал, и Юра на игры приезжал из дома. Но это противоречило понятиям Бескова. А по мне — все равно. Если футболист хорошо играет и хорошо тренируется, и ты не хочешь, чтобы он плохое влияние на команду оказывал, пускай из дома ездит на сборы и на игры.

С Гавриловым у меня напрямую никогда конфликтов не было. Он мне в лицо ничего не говорил, даже когда возникла проблема с квартирой. Старостин обещал ее ему, а Бесков настоял на том, чтобы ее получил я. Но я-то не знал про обещание Старостина! Гаврилов, как и Черенков, могли что-то сказать у меня за спиной, но только не в лицо.

Похожая история получилась с машиной, которую мне дали в 1985 году в «Спартаке». Думаю, Бесков и Старостин хотели компенсировать мои потери в деньгах за то время, что я переходил из «Динамо». Советовали мне ее продать. Но я, как уже упоминал, не продал, и все увидели, что у меня одного появилась новая «Волга». Я и ездить-то не умел!

У большинства игроков «Спартака» машины были. Кто-то на них ездил, кто-то продавал. Бесков, когда давал мне машину, хотел, наверное, всем показать особое ко мне расположение. Мол, в команде появился чудак, который его поддерживает, и если раньше вы могли диктовать мне условия, то сегодня уже не получится, и что Дасаев теперь не главный. Короче, разделяй и властвуй.

Но еще до этого, когда в 1983 году возник заговор против Бескова, я один выступил против его увольнения на встрече в ЦК партии. Кому такое могло понравиться?

• • • • •

Примерно через полтора-два года после моего прихода в «Спартак» Бесков стал так прессовать Гаврилова, что было понятно — будет от него избавляться. А Гаврила стал пререкаться. Как обычно со смешками, но чуть ли не в оскорбительной форме. Меня это самого удивило, потому что я никогда ни в «Динамо», ни в «Спартаке» не слышал, чтобы он так жестко отвечал.

Я, честно говоря, как-то не въезжал в интриги и не интересовался, кто и о чем с руководством договаривается. Что, всем об этом всё рассказывать? Хотели бы узнать, сами бы спросили. Гаврилову сделать это труда не составляло, потому что мы с ним в одном номере жили.

Сезон 1985 года мы начали неплохо, но потом игра у нас не пошла — шесть ничьих подряд, почти не забивали. У Бескова, естественно, возникли претензии. Он накатил на Гаврилова и на Шавло, а те — неожиданно на меня.

Когда речь зашла о защитниках, Гаврилов вдруг сказал: «А что, Каюмов слабее Бубнова?»

Этим он сильно меня удивил. Но его вопрос означал и то, что в команде тема обсуждается. Как мне показалось, Бесков обалдел и немного растерялся. А я сидел и думал: «Что же он ответит?» Бесков ничего не сказал, а я продолжил играть, как играл.

Дальше мы одержали тяжелую победу над «Торпедо» 1:0, и дела в чемпионате наладились. В итоге стали вторыми, первое место заняли киевляне. Но Бесков Гаврилова из команды убрал.

Убрал он и Шавло, когда мы в Воронеже 5:0 выиграли. После матча за дубль Шавло отказался остаться на игру за основной состав. И Бесков тогда сказал, что в его практике подобного еще не случалось. Гаврилов тогда в состав не попал, остался в запасе. Кстати, когда Бесков Гаврилу убирал, я протестовал. Объяснял ему, что у Юры болит пах, от этого и проблемы в игре.

А Бесков ответил: «Саша! У него не пах, а голова болит».

И я понял, что Константин Иванович поставил на Гавриле крест.

Кто был прав? В пах не залезешь, любой может сказать, что у него боли. Но факт остается фактом: у Гаврилова был конфликт с Бесковым, который подозревал, что тот косит. Не знаю, отчислил бы Бесков Гаврилова, если бы кроме меня против выступили Черенков и Родионов. Но они промолчали. Они вообще против Бескова никогда не выступали, разве что за компанию.

Дальнейшие события в «Спартаке» показали, что Бесков тогда поспешил. Он и сам это понял, когда в начале 90-х, возглавив «Асмарал», пригласил туда Гаврилова.

Глава 5. «ЖАЛЬГИРИС»

1983 год многое изменил в моем представлении и о «Спартаке», и о его игроках. Оно стало менее наивным, что ли. А в конце сезона 1984 года розовые очки и вовсе пришлось выбросить в помойку, потому что произошло событие, которое, с одной стороны, поставило под угрозу продолжение моей карьеры в «Спартаке», а с другой — позволило мне понять, что за люди меня окружают.

Игра с «Жальгирисом».

Последняя в чемпионате и предпоследняя в сезоне, потому что предстоял матч с «Нантом» в Кубке УЕФА. Бесков отправился смотреть «Нант» во Францию. В чемпионате уже все было решено. Мы занимали второе место, и матч с «Жальгирисом» ничего не решал. Поэтому Бесков уехал, оставив на хозяйстве Федора Сергеевича Новикова.

Тарасовка.

Я сижу в холле на третьем этаже, смотрю хоккей на большом телевизоре и не подозреваю, что через какое-то время уже не смогу смотреть прежними глазами на многих своих партнеров. Никогда не думал, что «Спартак» занимается договорными матчами, хотя Бесков на собраниях не раз вспоминал, как помогли минскому «Динамо» стать чемпионами.

Правда, тот матч он не называл договорным, потому что тогда отдали игру в пику киевлянам, врагам «Спартака». Гаврилов рассказывал, что минчане Юрий Курненин и Юрий Пудышев приехали прямо на базу и договорились.

Но одно дело услышать чужие рассказы, и другое самому стать свидетелем. Ощущение чудовищное, как удар кувалдой по голове. Хотя мне никогда не били...

Итак, сижу, смотрю хоккей. Все трудности позади. Я в команде. Казалось бы, играй в футбол в свое удовольствие. Дома тоже все хорошо. Радуйся жизни.

Подходит Дасаев: «Зайди».

20 часов, скоро пора спать, а тут «зайди». Но мало ли что могло случиться. Захожу в номер к Дасаеву, а там собрание. Народу много, почти вся команда, и председатель — Федя Черенков. Сидят по периметру. Напротив двери — выход на балкон. С двух сторон от выхода на балкон — кресла. Вдоль стен — стулья и кровать. На кровати тоже сидят. Одно кресло возле балкона пустое — для меня.

Как мне объяснили, расклад был такой. К Сергею Шавло, который литовцам был близок, как человек из Прибалтики (играл за рижскую «Даугаву»), обратились из «Жальгириса» и попросили отдать игру, мол, вам все равно ничего не нужно. Предложили по 500 рублей на рыло.

Когда я узнал об этом, подумал: «Неужели всего за 500 рублей можно продаться и не бояться Бескова? Как-то вы продешевили, ребята».

По сравнению с риском быть отчисленным из команды это были смешные деньги. С другой стороны, мы за победы получали 72 рубля 60 копеек чистыми, а тут предлагали в семь раз больше. То есть семь игр надо было выиграть, чтобы эти самые 500 рублей заработать. Думаю, если бы мы на что-то претендовали, наверняка цена была бы другая.

Но эти мысли мне в голову позже пришли. А пока шел до кресла возле балкона, почуял, что какая-то хрень затевается. И вот собрание открывает Федя. Рядом с ним сидит Дасаев. Я еще поразился: при чем здесь Федя, который всегда молчит? Выступает везде Дасаев, капитан, такой бойкий, красноречивый. Нет, почему-то Федя председатель собрания. Когда они его выбрали?

Посмотрел на него, на Дасаева, Родионова, Шавло и понял, что они уже все обсудили до моего прихода. Могли бы отказаться, но, видимо, согласились. Единственная загвоздка — Буба.

Во-первых, новый. Во-вторых, странный какой-то. Не пьет, не курит, может, даже договорные матчи не играет. И, самое главное, человек Бескова. Может, еще кто-то, как и я, не знал о предложении литовцев, но костяк команды все уже решил.

А если Буба стуканет? Риск большой с учетом того, что Буба — ведущий игрок. Держится независимо, ни с кем особо не общается, в группировки не входит, после игры домой, к жене, а не к Дасаеву, не в кабак и не к девочкам. Дасаев никогда, впрочем, на дружбе особо не настаивал, но каждый новичок должен был к нему, как к пахану или как к крестному отцу, прийти на поклон.

Буба не пришел, ему порядки по фигу. Даже не проставился. Я, честно говоря, толком и не знал, что такое «проставиться». Давай-ка мы его «договорняком» запачкаем, и дальше он никуда не денется, ручным станет.

Потом, когда анализировал, понял, что Дасаев и компания захотели двух зайцев убить: сыграть «договорняк» и получить деньги, а заодно и меня на крючок посадить. Ох, непростые ребятки были тогда в «Спартаке». Не один, видимо, договорный матч сыграли, технологию знали и все отладили.

Дасаев произнес короткое вступительное слово. Мол, через Шавло к нам обратились с интересным предложением. Затем слово взял Федор, как ведущий. И говорит, вот такие дела, вот такие условия. 500 рублей каждому, вроде как дополнительные премиальные.

Чувствую, попал в засаду. Мне даже плохо стало. И говорит в конце: «Главное условие такое. Если сдаем, то все вместе. Если кто-то один против — отказываемся ».

А у меня сразу мысль: если кто-то один против, то против всего коллектива. Это было равносильно приговору на зоне.

Я для себя сразу все решил. Только мысленно удивился тому, как события повторяются, потому что мне в очередной раз надо было быстро принять решение, которое могло кардинально изменить мою жизнь. Меня поразила легкость, с которой они шли против Бескова. И это было в те годы, когда Бесков был очень силен и к тому же получил поддержку в моем лице. Все считали меня его человеком.

А за сезон, что я провел в составе «Спартака», мои позиции заметно укрепились, потому что команда с последних мест на старте чемпионата поднялась в призеры. Думаю: «У вас что, мозгов совсем нет? И кто во главе — Федя! Бесков из тебя человека сделал. Или вы это не считаете предательством?»

К счастью, они оказались в дураках, и припереть меня к стенке у них не получилось. Как бы я поступил на их месте? Логика, на самом деле, была простой. Если уж вы обо всем договорились, но в отношении Бубнова есть определенные сомнения, начните голосование с Бубнова. И все!

Если бы я отказался, остальным не нужно было бы голосовать. И тогда Сережа Шавло мог бы спокойно сказать прибалтам, чтобы шли они лесом со своими 500 рублями. И я бы подумал, какие в «Спартаке» классные ребята, не согласились даже за 500 рублей отдать игру.

Но они начали с другого конца. И пока шло голосование, я понял, что так они показывали мне свое единство и свою силу. Сначала Женька Кузнецов, который был в близких отношениях с Федей и Родионовым, проголосовал, затем Черенков, Дасаев, и остальным, кто был под ними, не оставалось ничего другого, как тоже согласиться. Меня очень сильно удивило, что так легко согласился Женька Кузнецов, которому Бесков обещал квартиру.

Он, правда, оговорился: «Если Бесков узнает, мне конец. Но все равно я со всеми и я за всех». При этом еще никто ничего не сказал, потому что Кузнецов был первым! Значит, знал, значит, уже была договоренность.

Гаврилов сказал: «А я как команда». С ним, похоже, предварительно не договаривались, может, потому что он уже не раз участвовал в «договорняках».

Пока шло голосование, я думал, что сказать. Решил еще раз проверить людей на вшивость. Когда дошла очередь до меня, спросил: «Федя! А нельзя ли помочь людям без денег?» И здесь меня Федор окончательно убил: «Нет, только за бабки».

Это был выстрел в лоб. От кого угодно можно было ожидать, но только не от него. И тогда я сказал: «Я категорически против».

Дальше — немая сцена, как в «Ревизоре». Мне показалось, что Женька Кузнецов в душе перекрестился.

Гаврилов тут же вскочил: «Пошли в карты играть».

Думаю, многие вздохнули с облегчением, потому что риск был колоссальный. Бесков, если бы узнал, ни с кем бы не стал миндальничать.

Все разошлись по комнатам, а я отправился к руководству, потому что понимал, что если не расскажу, мне конец, я приговорен. Дасаев и его приближенные в отместку могли бы потом на меня все что угодно повесить. В том числе и договорные матчи.

А если я ставлю в известность руководство, беру козыри в свои руки. Это, в конце концов, меня спасло. Не сделай я этого, из команды меня бы выжили. Сделали бы так, Бесков меня бы отчислил. Дасаев, и не только он, потом не раз предпринимали такие попытки.

Посмотрел, пока все разойдутся по комнатам, и, соблюдая конспирацию, отправился к Федору Сергеевичу Новикову. Но сначала сделал вид, что собираюсь досмотреть хоккей. Пасти меня не стали. Новикову я рассказал, что нам предлагали деньги и что я отказался, а вся команда была «за».

Получается, настучал, но другого выхода у меня не было.

Федор Сергеевич обалдел. Но, с другой стороны, он, конечно, знал, что команда играет договорные матчи. Однако я это не для Федора Сергеевича рассказал. Знал, что он все передаст Бескову. Не сомневался. Потому что если бы он Бескову не доложил, оказался бы сам замазанным. Другой тренер «Спартака», Петр Шубин, при нашем разговоре присутствовал. И действительно, Бесков моментально обо всем узнал.

Кстати, подобное случилось позже в Ланчхути, когда «Гурия» предложила деньги Пасулько. Он тут же сообщил об этом руководству. И правильно сделал, потому что когда тебе предлагают бабки, надо тут же идти к начальству. Даже если отказываешься, на тебя все равно могут свалить все что угодно. Не выкрутишься. Это не стукачество, а единственный верный ход, если ты отказался играть «договорняк». Других ходов нет, проверено практикой.

Всех моя позиция, мягко говоря, удивила, но на следующий день вышли на поле и порвали «Жальгирис» в клочья. Мы с литовцами так никогда не играли. А все потому, что Дасаев и К° подозревали, что руководство в курсе собрания. И не зря подозревали. Тем более что я не просто отказался, а категорически.

Честно говоря, в моих глазах мои товарищи по команде обосрались. Я бы еще понял, если бы давали по пять тысяч рублей. Огромная сумма, как говорится, предложение, от которого нельзя отказаться. Но за 500 рублей подвергать себя такому риску!

В тот момент я полностью разочаровался в «Спартаке», куда шел с надеждой забыть обо всем плохом, что было связано с «Динамо». Только оправился от одного удара, как сразу же второй. Потом я все равно играл за «Спартак». Играл честно, но он перестал быть для меня командой-мечтой. Дасаев и К° поняли, что я никогда от них зависим не буду и что со мной ничего поделать не удастся.

Как же им было страшно, когда они гадали, стуканет — не стуканет. А когда во время матча против «Жальгириса» кто-то ошибался, Федор Сергеевич тут же начинал орать, что они сдают игру! Все это слышали и наверняка сообразили, что тренеры в курсе истории с собранием.

На следующий после игры день приехал Бесков и тут же вызвал меня к себе. «Это правда?» Отвечаю: «Правда».

То есть Бескову я ничего не говорил, но он и так обо всем знал от Новикова. Никаких мер Бесков принимать не стал. А какие могли быть меры? Меня одного оставить, а остальных убрать? Я же не команда. Бесков, который и так знал о договорных матчах, лишний раз убедился, что это правда. Убедился он и в том, что я договорные матчи не играю.

Новиков, который воспитал Дасаева в астраханском «Волгаре», мог рассказать ему, что Буба всех сдал. Дасаев рассказал остальным. Но сделать они ничего не могли, все козыри были у меня на руках. Им оставалось только радоваться, что Бесков никаких карательных действий не предпринял. Да и за что карать, «Жальгирис» мы же обыграли!

Но после этого я стал врагом народа, и если бы не подстраховался, меня бы сгноили. Потом наговаривали на меня, что сдал матч «Локомотиву», что пью. Жена Бескова Лера даже звонила моей жене Зое и спрашивала, правда ли, что я поддаю. Та клялась здоровьем детей, что нет.

В одном из интервью спустя много лет Дасаев сказал, что я втихаря пил, и поэтому у меня поднималось давление. Последнее — правда, но давление у меня подскакивало до 130-140 не от пьянства, а от нервов. Я даже иногда хитрил и не шел к доктору его измерять. А доктор Бескову об этом докладывал. По давлению определяли, кто пил, кто не пил. А что делать, если я не пил, но давление повышенное?

Когда позже наши отношения стали портиться, Бесков начал подозревать меня в участии в «договорняках». Это меня сильно возмутило и обидело.

Тогда я себе сказал: «Все, Константин Иванович, если вы такие подозрения допускаете, то помогать я вам больше не буду, и молчать я не буду. Но скажу так, что вы увидите, как к вам относятся. Хотя вы говорили, что вам моя помощь никогда не понадобится. Оказалось, что это не так».

А когда-то, приходя в «Спартак», я обещал Бескову помочь, если возникнет необходимость. Как он, зная об истории с «Жальгирисом», мог обвинить меня в сдаче матча «Локомотиву»? И на что он рассчитывал, когда позвонил мне перед знаменитым собранием, на котором его собирались снимать? Что я ему помогу и промолчу, как он просил?

В «Динамо» мне доводилось участвовать в договорных матчах. Но тогда я был молодым и не мог повлиять на ситуацию. В «Спартаке» же у меня был и авторитет, и статус, и я повлиял. Но это вылилось для меня в головную боль, а в итоге из «Спартака» пришлось уйти, хотя никто меня оттуда не выгонял. Я уходил намного позже тех событий, но косвенно они все же повлияли.

А когда однажды Бесков и Старостин решили меня разбирать на собрании команды, помню, я сказал им, давайте сначала разберем Дасаева и скандал, который он устроил в Минске, и историю с «договорняками», а потом уже будем разбирать меня. Они не захотели. Мои козыри сыграли.

• • • • •

Родители воспитали меня так, что сама мысль об обмане или предательстве была для меня недопустима.

Казалось бы, что еще в жизни нужно? Делаешь честно свое дело, стремишься к высшему, не врешь, а тебе ставят такие препоны, да еще в таком месте, что руки опускаются, и веру в людей теряешь. И надо принимать решение: либо продаешь душу, либо остаешься человеком.

Для чего я все это говорю? Большинство ведь избрало легкий путь, а тех, кто не прогнулся, — по пальцам пересчитать. Я всегда старался быть среди непрогнувшихся, хотя это намного сложнее, чем просто поднять руку и проголосовать, как все.

Глава 6. ДАСАЕВ

Дасаев появился в «Спартаке» в 1978 году, когда я играл еще за «Динамо». Он занял место Александра Прохорова, для которого сезон не сложился. Кто такой Дасаев, откуда появился, мы знать не знали. Он был худым, длинным, с обезьяньими руками. На фоне, скажем, динамовского вратаря Владимира Пильгуя, которому Лев Яшин торжественно передал перчатки во время своего прощального матча, или немца Харальда Шумахера, одного из лучших вратарей мира, выглядел далеко не атлетом. Позже я узнал, что в 19 лет ему вырезали мениски, поэтому он все время в наколенниках играл. Ножки слабенькие, иксиками, сам щуплый!

Это потом, когда Дасаев надел адидасовскую форму, стал более-менее смотреться. А тогда на нем была непонятно какая майка. В душе на голого Дасаева было жалко смотреть. Доходяга, кожа да кости! Не было в нем ничего футбольного и вратарского.

Его внешность спасала густая шевелюра, которая делала Дасаева заметным и даже импозантным.

Сколько потом ни сравнивал его с другими вратарями, всегда удивлялся. По большому счету, вратари должны быть акробатами, гибкими, физически сильными.

Но какой из Дасаева акробат! Он элементарных упражнений из акробатики не мог выполнить. Бесков в свое время даже их отменил, хотя тренеры, как правило, акробатику любили. На мой взгляд, правильно сделал, потому что с акробатикой проблемы были не только у Дасаева, но и у других. У Гаврилова, например. Заставь их Бесков делать сальто, убились бы.

Поэтому Дасаев при его более чем скромных физических данных — уникальный вратарь, особенно если учесть, что уже в молодости перенес серьезные травмы.

У него была необычная техника. Он, кажется, первым из вратарей стал отбивать мяч ногами.

Не знаю, с чем это было связано. Может быть, с травмами. Это сегодня многие тоже стали ногами играть. Но тогда он был исключением, вратарем из будущего.

• • • • •

Говорят, в 80-е годы скорости в футболе были гораздо ниже. На этот счет у меня большие сомнения. Как могут сегодня команды быстрее играть, если киевское «Динамо» 80-х объективно бежало быстрее!

В футболе скорость зависит от быстроты принятия решения. А принятие решений — от уровня мастерства. Звезды соображают на поле в несколько раз быстрее, чем обычные игроки. Больше того, доказано, что у лучших игроков из четырех решений три правильные, а у посредственных наоборот — из четырех решений правильное только одно. Звезды принимают решения на автомате и обладают отличной техникой. А чем лучше техника, тем выше скорости, потому что можно играть в одно касание.

Киевское «Динамо» обладало всеми лучшими качествами. И, кроме того, оно умело прессинговать. Прессинг отрабатывался на тренировках, как и выход из-под него. Давление было сумасшедшим, значит, и решения надо было принимать быстро.

Если сегодня посмотреть записи лучших матчей киевского «Динамо», где оно применяет прессинг, как, например, против венского «Рапида», вы не скажете, что это встреча 30-летней давности. В сборной Лобановский запись этого матча показывал как эталон прессинга. Австрийцы тогда за середину поля не могли выйти! В гостях киевляне тогда плохо сыграли, а дома применили прессинг.

Я на себе не раз испытывал, что это такое, и потому со всей ответственностью могу сказать, что сегодня ни одна российская команда не играет так быстро, как киевское «Динамо» с Блохиным, Белановым, Заваровым, Бессоновым, Яремчуком, Протасовым, Яковенко, Литовченко и другими. А ведь сколько лет прошло!

Отчасти эти скорости поддерживались за счет допинга, о чем знаю от врача «Динамо», который рассказывал мне, что на команду работала целая лаборатория. Все было разработано до деталей и засекречено. Киевляне даже подписывали бумагу о неразглашении. Допинг могли принимать и в других командах. Но факт остается фактом: скорости у «Динамо» были выше, чем у остальных.

На меня сильное впечатление произвела очень уверенная и надежная игра Дасаева на выходах. А с учетом того, что в «Спартаке» защита была слабенькой, низкорослой, плохо играла наверху, это было крайне важно. Особенно заметен был Дасаев, когда «Спартак» играл с киевским «Динамо», «Шахтером» или другими украинскими командами, которые постоянно грузили оборону. Он все мячи снимал — настолько чувствовал и читал игру.

При росте под 190 см Дасаев был очень легким. Я еще поражался, как он играет. Мышц нет, одни кости! Казалось, мог бы подкачаться, но Дасаев никогда этого не делал. Я, во всяком случае, не видел, чтобы он качал мышцы верхнего плечевого пояса. Он был, как говорится, жилистым.

Когда я пришел в «Спартак», Бесков запрещал мне бить Дасаеву с линии штрафной со всей силы. Говорил, что могу ему руки сломать. То есть он его берег. Я спрашивал: «Что значит «не бить»? А как он будет играть? Во время матча ему и с линии штрафной, и с более близкого расстояния будут бить».

У меня, правда, был очень сильный удар. Тренировать его мне помогал Федор Сергеевич Новиков. В молодости он был нападающим с хорошо поставленным ударом и даже в почти 60 лет очень здорово подавал с фланга. Он навешивал, а я мочил с лёта! Да еще с разбега. Новиков кайфовал и говорил перед подачей: «Ну-ка, Саша...»

Когда я в 1979 году на Спартакиаде народов СССР удар с лёта тренировал, молодой Леша Прудников руки не успевал поднимать. Над ним даже смеялись. А однажды в манеже Новиков подал с фланга, а я с разбега так засадил в перекладину, что мяч улетел к центру поля. Таким ударом со всей дури с линии штрафной действительно можно было голкиперу травму нанести.

Но другим вратарям все равно били, а для Дасаева Бесков делал исключение. Говорил: «Иди бей с 25 метров». Но это касалось только меня, потому что никто больше в «Спартаке» таким сильным ударом не обладал.

Еще бросалась в глаза манера Дасаева вводить мяч в игру рукой. Но это, наверное, от Бескова пошло. Дасаев бросал мяч далеко и точно. Ногами он играл плохо и не умел выбивать мяч от ворот. Если сегодня Игорь Акинфеев спокойно посылает мяч от своей до чужой штрафной, то Дасаев все время просил меня бить свободные.

Дасаев был азартным. Если он пропускал, это его заводило, особенно если над ним начинали подшучивать. А когда он заводился, ему нелегко было забить. Били на спор. Мяч ставили на линии штрафной, и Дасаев говорил, сколько забьют. Если не забивали, отжимались, кувыркались.

Он и по натуре был игроком. Играл в карты, в кости. Разумеется, на деньги. И карты, и кости были запрещены, но в «Спартаке» всегда было много желающих сыграть. Запреты никому не мешали.

Почему выбор Бескова пал именно на Дасаева? Бесков работал с великим вратарем Яшиным. Более того, Бесков видел, как Яшин начинал. Рассказывал, какие голы Яшин запускал. Смеялся.

Однажды рассказал, как Яшину вратарь забил, пустив мяч по ветру. Как и Дасаев, Яшин был высоким, но помощнее. Он начинал в русском хоккее, а там и ворота поменьше, и специфика другая. Отсюда отличия в координации. Это было заметно по его движениям.

Помню, как-то в «Динамо» Качалин отправил нас играть в хоккей. Лев Иванович, он был начальником команды, стоял, смотрел за нами, а потом взял клюшку, вышел на лед и прямо в пальто встал в ворота. Я еще поразился, насколько здорово он отбивал. Мы играли в хоккейной коробке, но мячом для русского хоккея.

Бесков наверняка сравнивал Дасаева и с Яшиным, и с великим Алексеем Хомичем, и что-то видел в нем. У него был нюх на вратарей. Кроме того, Дасаев играл в Астрахани у Федора Сергеевича Новикова. Бесков их обоих оттуда и пригласил в «Спартак». Взял вратаря, взял и тренера. В этом смысле Дасаеву повезло, потому что гораздо легче адаптироваться в новой команде, если приходишь в нее со своим тренером. Хоть какая-то поддержка, и отношение другое. В конце концов, тренер может и главному что-то шепнуть вовремя.

Я бы не сказал, что в 1979 году Дасаев был сильней Пильгуя. На Спартакиаду Бесков взял Дасаева его дублером. Он только начинал, опыта не имел, а у Пильгуя был колоссальный опыт. Но он допустил несколько ошибок, и Бесков стал ставить Дасаева. В финале играл уже он.

И все же на Спартакиаде Дасаев был одним из многих начинающих. В сборной Москвы капитанил Маховиков, в «Спартаке» капитаном был Романцев. Но после того как Дасаев сыграл за сборную на чемпионате мира в Испании в 1982 году, стал другим. Его уже признали одним из лучших вратарей мира. И когда Романцева из команды убрали, капитаном стал Дасаев.

Говоря о другом Дасаеве, имею в виду то, что он уже себя гораздо увереннее чувствовал. Он имел иной статус и большое влияние на команду. Не думаю, что при Романцеве Дасаев не был в курсе всех дел. Он наверняка не только обо всем знал, но и участвовал в них. Поэтому все, что в «Спартаке» при Романцеве творилось, при Дасаеве продолжилось.

Однажды Бесков с Новиковым поймали группу игроков в номере за выпивкой. Они так матч разбирали! Без Дасаева там тоже, скорее всего, не обошлось, он уже был ведущим игроком. Все это «братство» возникло во времена Ярцева и Романцева. которые всех повязали круговой порукой. Бесков убрал и того, и другого, но порядки сохранились, только поменялись лидеры. А лидером после их ухода стал Дасаев.

Точно не знаю, капитаном его поставил Бесков или выбрала команда, но в сборной СССР его капитаном назначил Малафеев.

• • • • •

В те времена вратари-капитаны было редкостью. Мода пошла в 80-е годы, а началась чуть ли не со «Спартака». Вратари вдруг стали капитанами. Для Старостина, например, это было дико.

Кто такой капитан в моем понимании еще с детских лет? Во-первых, чисто формально это ритуальная должность, потому что по футбольным правилам кто-то должен выводить команду на поле и приветствовать судей, жребий бросать, выбирать ворота. Если такого нет, с кем выбирать? Когда это звание вводили, в правилах не указывалось, что это должен быть лучший игрок, оказывающий влияние на партнеров при решении важных вопросов.

В детско-юношеской школе, где я начинал, постоянного капитана не было. На каждую товарищескую игру у нас был новый капитан. Тренер спрашивал: «Кто будет капитаном?» Все стеснялись, потому что выделяться из общей массы не желал никто, да и командовать никто не хотел. Все отказывались наотрез. И тогда тренер сам выбирал капитана. Только на соревнованиях, где все было серьезно, назначался постоянный капитан.

Бывает, команда выбирает капитана, бывает, назначает тренер. Но вот снимает с капитанства всегда главный тренер. Получается нелогично. Если команда выбрала, пусть она и снимет! Поэтому капитаны команд со временем приобрели особый статус, стали влиятельными фигурами, близкими к тренеру.

А в «Спартаке» начала 80-х такой фигурой был Дасаев однозначно.

Я повидал немало капитанов. В «Динамо» ими были разные люди, с непохожими характерами, но такого влияния на партнеров, как Дасаев, не имел никто. Он поднялся потому, что, во-первых, его поддерживал Бесков, и во-вторых, у него не было в «Спартаке» достойной конкуренции, потому что его дублерами были молодые ребята. Даже не помню их всех по именам. Конкурировать мог только Прудников, но он попал в немилость к Бескову после того, как сломал на тренировке Сергея Швецова.

Тот получил в столкновении с ним тяжелейшую травму, после которой на прежнем уровне уже не заиграл. Дасаев тогда только восстанавливался после операции аппендицита, но Бесков все равно выпустил его, хотя это было небезопасно для здоровья. Дасаев сыграл хорошо.

Бесков ценил в Дасаеве то, что он может пожертвовать собой ради команды. Он вообще уважал футболистов, которые могли выйти на поле с травмой или температурой.

Я видел, что Дасаев имел очень сильное влияние, которое подогревалось Бесковым. Он сам создавал его культ, много хвалил. Но Дасаев действительно играл очень сильно.

Еще Бесков считал, что способен подготовить любую команду с точки зрения учебно-тренировочного процесса. Но если она сама не соберется, если игроки между собой не договорятся, ни толку, ни результата не будет.

Как он говорил: «Поклянитесь друг другу». Бесков считал, что без единства больших побед не бывает. И был, конечно, прав.

И Дасаев как раз выступал человеком, который может всех собрать, поднять дух и повлиять на всех. Правда, как положительно, так и отрицательно. Под его влиянием находились Поздняков, Морозов, Сочнов, Кузнецов, Базулев, они ему чуть ли не в рот смотрели.

Особняком держался Гаврилов. Поиграть в картишки никогда не отказывался, но тусовался сам по себе. Он был в этом смысле оригиналом.

В 1980 году московскую Олимпиаду наша сборная проиграла из-за ошибки Дасаева. На выходе он промахнулся мимо мяча, что для него было несвойственно, немцы забили и вышли в финал. Конечно, можно упрекать и нападающих, что не забили, но гол стал следствием ошибки Дасаева. Это факт.

В то время на советском пространстве Дасаев считался, наверное, сильнейшим вратарем. Но в мире он лучшим не был. И когда через пару лет к нему пришло мировое признание, его влияние на команду еще более возросло. Первый номер в национальной команде, выступает за сборную мира, везде ездит — конечно, он был в авторитете. Это сильно давило на его окружение.

На меня же его статус никакого влияния не оказывал, потому что и до Дасаева я играл вместе с классными вратарями. Такими, например, как Пильгуй в московском «Динамо». И к тому же поведение Дасаева в быту не отличалось профессионализмом. Для меня это было очень важно.

• • • • •

Все началось с того собрания, когда ведущих игроков вызвали в ЦК КПСС на беседу. Я только пришел в «Спартак», но тоже попал в эту группу. Тогда все, как один, выступили против Бескова. То есть, в конце 1982 года команда уже находилась в кризисе. Я был не в курсе спартаковских дел и потому сильно удивлялся.

После собрания Бесков вызвал меня к себе, и я ему рассказал, какие претензии выдвигались в его адрес. Я до конца тогда не понял, какую позицию занимал Дасаев. Он был капитаном, был приближен к главному тренеру, Бесков с ним советовался. Дасаев был нужен Константину Ивановичу, так как всей этой компанией он мог управлять только административно. А чтобы настроить игроков, что-то от них потребовать, нужен был человеческий подход. Бесков на такое не был способен. Он только повторял: «Вы должны стать единым целым, единым кулаком».

И Дасаев настраивал, но когда Бесков начинал всех глушить, оказывался как бы ни при чем, в стороне. У «братвы» возникали претензии к Дасаеву. Если ты с нами гуляешь, то защищай! А то получается, мы с тобой наколбасим, Бесков нас мочит и даже из команды отчисляет, а ты ни при чем. Хороший!

Их можно было понять. Все находились в неравных условиях. Дасаев нажрался, отоспался и встал в ворота. А полевым бегать нужно, играть. Может быть, я сгущаю краски, и в стельку Дасаев не надирался. Пили пиво, могли водяры добавить, могли смешать. В Кисловодске алкоголя было много, но я ни разу не видел, чтобы в компании кто-то вусмерть надрался.

Но в любом случае это в понимании Бескова было нарушением режима. Тем более что куролесили по ночам. Алкоголь, сигареты, девочки... Думаю, если бы после гулянок выходили на поле и играли так, как надо, у Бескова претензий не было бы. Но это не могло не сказываться на игре. И не важно, какой ты футболист — великий или средний. Рано или поздно нарушения режима дают о себе знать. И если они становятся системой, сказываются очень серьезно.

Как тренеры говорят? Если бы вы пили и выигрывали, я бы пил вместе с вами!

Бесков состояние игроков проверял по давлению. Если после дня отдыха у тебя было повышенное давление, то Бесков устраивал выволочку. Но и без помощи врачей он все, казалось, о нас знал. У него были осведомители во всех точках. Доносили сразу, да и Новиков держал нас под колпаком. Так что с информацией у Бескова было все в порядке. Он точно знал, кто, где, сколько, когда и с кем.

Я в этом убедился на примере матча против Ростова, которому мы летом 1984 года проиграли. Причины поражения стали мне понятны, правда, позже, когда я уже из Франции вернулся. Находясь в команде, даже не догадывался, почему случился такой провал.

1:6 от Ростова, да еще в «Лужниках», — это было для меня такое позорище, что даже домой не поехал. Позвонил Зое и сказал, что буду на базе готовиться к следующей игре. На улице боялся показаться, так сильно переживал. В московском «Динамо» за девять лет таких проигрышей не случалось.

Получилось так, что Ростов очень хорошо к этому матчу подготовился, а первый гол Дасаеву забили чуть ли не с центра поля. Сделал это молодой тогда полузащитник Игорь Скляров. А потом они как понеслись! Особенно нас терзала их троица нападения Андреев — Воробьев — Никитин.

Я вроде неплохо сыграл, но какая разница, если мы шесть голов пропустили? Это был нокаут. Думал, Бесков меня разнесет в пух и прах. На собрании в основном высказывал претензии по поводу плохой подготовки к игре. Ругался на Дасаева и всю его братию. А я никак не мог понять, в чем дело. Я в команде был чуть больше года и мог отвечать только за себя. Потом прочитал, что накануне сбора Дед выдал игрокам зарплату и премиальные. В этом не было никакой необходимости, тем более Дед знал, что такая компания способна уйти в загул.

И действительно, Дасаев всех, кроме меня, собрал перед игрой в ресторане «Саяны». Бесков на собрании команды на всех накатил, а мне слова не сказал. Об этом я узнал из интервью Федора Сергеевича уже после возвращения из Франции. Причина оказалась куда как простой. А я зачем-то голову ломал, пытаясь разобраться, себя казнил...

Пока мы с Бесковым были в добрых отношениях, много с ним разговаривал, задавал вопросы. У меня вообще отношения с тренерами складывались в основном хорошие. С Севидовым, с Симоняном. Привык разговаривать открыто, не боясь. Может быть, в «Спартаке» это не было принято. Но в первые годы Бесков, видимо, хотел меня понять.

В Кисловодске он звонил мне из своего санатория: «Александр! Готовься, уже иду».

И мы с ним долго гуляли и говорили о жизни и о футболе. Такого никогда ни с кем в «Спартаке» не было. Все удивлялись, надо же, гуляет с Бесковым. Дасаева он не приглашает, а приглашает Бубу.

Бесков мог всем сказать «привет», а со мной поздороваться за руку. Но это не значит, что у него была система знаков, с помощью которых он показывал свое расположение к человеку или, напротив, недовольство им. Ко мне он определенную симпатию, думаю, испытывал, и, когда был в хорошем настроении, со мной общался. Но со временем я понял, что в моем лице ему был нужен противовес Дасаеву. Потому что Дасаев настолько усилил свои позиции в команде, что Бесков понял после собрания в ЦК, что от него исходит конкретная угроза.

Бесков после того собрания затаился. Проблема заключалась в том, что большинству игроков он не видел замены. А мне казалось странным, что люди, из которых Бесков сделал футболистов, поднял в высшую лигу, довел до уровня сборной, единогласно выступили против него.

Я был единственным, кто спросил на собрании: «Если Бесков плохой, кто его заменит?»

Дасаев плохо влиял на команду. Бесков это прекрасно понимал и даже говорил мне об этом. Меня удивило то, что он так и не захотел поговорить с Дасаевым по душам, чтобы во всем разобраться и расставить точки над «i». Хотя сомневаюсь, что с Дасаевым можно было поговорить по душам. Мне, во всяком случае, не доводилось, хотя мы с ним часто в одном номере жили. Дасаев в основном газеты читал, с книгой я его никогда не видел. Разговаривали мы с ним редко, иногда играли в кости. Он был азартным, а мне было интересно подбирать разные комбинации.

Дасаев не хотел жить со мной в одном номере, но Бесков нарочно нас селил вместе, чтобы показать, что мы с Дасаевым наравне. Других он специально по разным номерам разводил, чтобы по ночам в карты не играли. Правда, это никому не мешало, тем более Дасаеву. На выезде он поспит немного в номере и уходит к своим. Возвращается ближе к отбою.

Вот такое общение. По большому счету, точек соприкосновения у нас не было. Мне от него ничего не нужно было, ему — от меня. Разный возраст — Дасаев был моложе, разные интересы. Если бы я сам на контакт пошел, может быть, что-то и получилось. Может быть, они меня к себе приняли бы. Но там в карты надо было играть, а я не любил. Не умел и не хотел учиться. Они на деньги играли, а мне казалось, что это отвлекает от футбола. В кости тоже играли на деньги, но в них мне везло.

Карты во все времена были заразой во всех командах. Играли в секу, в буру, в покер, а потом пошли кости. Хотя за кости тоже гоняли — они были запрещены. Но сидишь в номере, сосед предлагает кубики кинуть, вот и играешь.

Впервые кости я попробовал еще в «Динамо». Научился. А однажды Валерий Газзаев предложил сыграть. Я как начал выбрасывать то, что нужно, все, кто видел, с ума посходили. Газзаев говорит: «Вот деньги, я больше с ним играть не буду. Он непонятно по какой системе играет».

В «Динамо» я даже Юру Резника по прозвищу Шаман обыгрывал. Короче, в кости мне фартило. Впрочем, я старался играть как можно реже. Если проиграешь, что домой принесешь? А некоторые зарплату до копейки спускали.

Бесков хотя и говорил, что Дасаев себя неправильно ведет, при этом его роль в команде прекрасно понимал. И в общении с Дасаевым никак свое недовольство не обнаруживал. Лишь время от времени после поражений он с него приличную стружку снимал, если знал, что тот с компанией режим нарушал. И все время приводил ему в пример хоккейного вратаря Владислава Третьяка, хотя считалось, что хоккеисты пьют как лошади. Третьяк же славился тем, что режимил и старался больше времени в семье проводить.

Бесков не уставал напоминать пьяницам, что они теряют время, что футбольный век очень короткий, что если они сейчас не заработают, то после окончания футбольной карьеры у них не будет ни машин, ни квартир. Будут нищими. То есть Бесков призывал хорошо играть и профессионально относиться к себе и своей работе, чтобы заработать себе на жизнь. Это было частью его воспитательной работы.

Но у Бескова часто менялось настроение. Он был в этом плане непоследовательным. Да и отношения в команде после победы в чемпионате СССР в 1979 году были непростыми. Бесков мог каким-то боком узнать, что Ростов отдал им игру в последнем туре. Но он на это никак не прореагировал и оказался завязан вместе со всеми на «договорняке».

Бескова можно понять. Титул сразу менял его статус, потому что он никогда не побеждал в чемпионатах СССР, только Кубок выигрывал. Но расплатой за это стала зависимость от игроков, хотя тогда капитаном был не Дасаев, а Романцев. Они понимали, раз не реагирует, значит, все можно. Однако утверждать не берусь, это только мои предположения.

Помню, как перед началом очередного чемпионата выбирали капитана. Назвали несколько кандидатур, среди которых кандидатура Дасаева была первой. А Дед ни с того ни с сего вдруг произнес: «Бубнов». Для Дасаева это был удар. Такое от Деда услышать! Но когда голосовать стали, за меня, наверное, только Дед и проголосовал!

То есть у Дасаева среди игроков были настолько прочные позиции, что Бесков ничего сделать не мог. И он это понимал. За спиной Дасаева стояла банда, которой только он в тех условиях мог управлять. Меня в команде особо не любили. Зато боялись. Даже Дед не доверял, потому что считал человеком Бескова. И не без оснований: я же не в «Спартак» шел, а к Бескову. И это отношение не могли изменить никакие заслуги перед клубом.

Бесков постоянно ставил меня в состав, но не за какие-то особые заслуги, а за то, что пахал на тренировках, да и играл в основном стабильно. Заслуги он далеко не всегда учитывал. Помню, Романцев еще возмущался, мол, сегодня ты бог и король у Бескова, а завтра г... А мы смеялись: так не бывает. Либо ты вчера не богом был, либо сегодня не г...

Бесков мочил по полной программе, и это действовало очень сильно. С одной стороны, он показывал, что воздает по справедливости, по заслугам, что любимчиков у него нет. С другой — любимчики все равно были. И Дасаев — в их числе. Кого-то отчисляли из команды за нарушения режима, а Дасаева за это никак не наказывали. Это нервировало даже его окружение. И в этом плане Дасаев большой вред «Спартаку» нанес. Из тех, кого отчислили, многие могли бы быть полезными команде.

Если на футбольном поле роль Дасаева как вратаря и лидера была положительной, то вне его — на 100 процентов отрицательной. И об этом Бесков часто говорил на собраниях, предъявлял Дасаеву большие претензии, но все ограничивалось словами.

• • • • •

На сторону Дасаева я не перешел бы ни при каких обстоятельствах. Так устроен и воспитан, что со мной, при всей моей жесткости и принципиальности, если по душам поговорить, можно найти компромисс. Я могу резко на негатив отреагировать, но на добро, на хорошее отношение реакция у меня всегда положительная. Но шаг навстречу должен сделать человек, которому это больше нужно. А не то чтобы я пришел, упал на колени и поклялся в вечной любви.

Такое очень любил Бесков. Еще он любил, когда его или Валерию Николаевну с чем-то поздравляли. Тогда ты чуть ли не своим становился. Но я никогда в подхалимах не ходил. Да и считал, что не дорос до того, чтобы лично, а не вместе с командой поздравлять Константина Ивановича или его жену с днем рождения. А некоторые всеми силами стремились войти к Бесковым в доверие. Дасаева это, кстати, очень нервировало.

В Бескове доверчивость и внушаемость сочетались с подозрительностью. Думаю, Дасаев мог спокойно нашептать ему, что я сдал матч с «Локомотивом», и Бесков стал на меня коситься.

Это случилось после того, как я выступил против Дасаева. Но что-то сделать со мной было очень сложно, потому что у меня на руках были сильные козыри. Хотя бы информация о том, что «Спартак» собирался сдать игру «Жальгирису». Дасаев и его банда, зная, что я могу и в прессе выступить, меня боялись.

Когда Игорь Шалимов и Александр Мостовой появились в «Спартаке», Дасаев сразу стал их окучивать под себя. Они оба сильно отличались от футболистов моего поколения. Были более раскованными, веселыми, по моде одетыми. Девушки косяками приходили к ним на матчи, хотя в «Спартаке» такое не было принято.

Но в конце 80-х времена уже изменились, да и Бесков их не осуждал. Когда Бокий рассказал мне, что Дасаев начинает оказывать на них влияние, я собрал обоих в Ереване и начал мозги промывать. Объяснял, что они должны идти своей дорогой. И не делать ерунды, потому что от этого уже много людей пострадало. Серьезную беседу с ними провел. Вскоре Дасаев покинул «Спартак», и ситуация в команде изменилась.

После чемпионата Европы 1988 года, на котором наша сборная заняла второе место, Дасаев отправился в Испанию. Причем Бесков не препятствовал ни его, ни Хидиятуллина уходу. Он уже за них не держался, настолько устал от обоих. От Дасаева точно устал. Старостин хотел дать Хиде квартиру, когда он уходил, но Бесков высказался против. Во всяком случае, об этом говорили.

На месте Дасаева Бесков видел Черчесова. Он уже создавал новую команду. Тем более что после такого конфликта многое в «Спартаке» должно было измениться. Дасаева не было на собрании, где решалась судьба Бескова, он уезжал играть за сборную мира.

Но по возвращении Дасаева его реакция стала для меня неожиданной. Мне рассказали, что он назвал всех идиотами. Ладно, Буба дурак, но вы-то идиотами себя показали! Вот и думай теперь, чего хотел Дасаев.

Он еще в 1983 году надеялся Бескова убрать, но принял его сторону, когда возникла реальная угроза увольнения. Допускаю, что Дасаев мог вести двойную игру, чтобы и с Бесковым оставаться в хороших отношениях, и командой управлять.

• • • • •

В 1988 году случился еще инцидент, который повлиял на ситуацию в команде. Он был связан с Хидиятуллиным. Мы давно уже все обсудили и восстановили нормальные отношения, но в 88-м даже не разговаривали друг с другом.

В 1986 году Хидя вернулся назад в «Спартак» из армии с серьезными травмами коленей и уже не мог играть опорного полузащитника. Не тянул. И Бесков перевел его в центр обороны.

Он и в сборной стал на позиции центрального защитника играть. Мы ему всей командой, несмотря ни на что, помогали. Хотя я уже видел, что у Дасаева к нему иное отношение, чем раньше, когда они были на равных. Дасаев его принял, мол, татарин, будем вместе играть, но я Дасаев, а ты уже не тот, что был раньше. Хидя тоже понял, что в команде появились новые лидеры и что Бесков к нему относится по-другому.

В 1979-м на Спартакиаде народов СССР Хидя на разборе как-то ему ответил, мол, ладно, Константин Иваныч, мы и так все знаем. Типа, не порите муру. Стал что-то свое говорить.

И Бесков слушал его. А потом так ласково говорил: «Хидя! Когда ты играешь всерьез и в полную силу, тогда ты лучший. А вот когда недонастроился, тогда получается хуже».

Это было очень не похоже на Бескова, который всегда давал самые жесткие оценки. Все удивлялись, потому что Хидя тогда был совсем молодым, хотя и талантливым. По натуре он был лидером. Мог спокойно Дасаеву напихать или посмеяться над ним. Хотя над Хидей Валера Глушаков посмеивался, он был еще более талантливым и техничным.

Зато Хидя сразу показал себя бойцом до мозга костей. По характеру злой, резкий. В суждениях часто справедливый. Мог сказать, что думал, не обращая внимания на авторитеты. Однажды на разборе Бесков назвал кого-то виноватым. Так Хидя встал и сказал, что здесь Буба виноват, а не тот, на кого Бесков указывал.

Я промолчал, а Бесков его успокоил. Хидя уже тогда себе такие вещи позволял. Хидя меня знал по ростовскому спортинтернату. Но мы там были королями, десятиклассниками, а он — шпаной из младшего класса.

И вот после возвращения в «Спартак» Хидя почувствовал, что времена изменились. Статус ведущих игроков имели Дасаев, который считался лучшим вратарем мира, Родионов, Черенков, я.

А он был одним из многих, вдобавок после тяжелых травм, и должен был радоваться, что его вернули в «Спартак». Причем из «Спартака» он уходил со скандалом. Бесков его фактически выгнал. Когда Олег Базилевич решил переманить Хидю в ЦСКА, где ему обещали квартиру и машину, Бесков, у которого везде были осведомители, сразу все узнал. Он мог и через Владимира Федотова, своего зятя, для которого ЦСКА был родным клубом, разведать, что там творится. Такое не скроешь, если речь идет о переходе ведущего игрока в другой клуб. Я тогда играл в «Динамо» и об этом случае узнал от других.

Хидя был призывным. Бесков вызвал его и спросил: «Скажи честно, тебя приглашают в ЦСКА? Если надо решить вопрос с призывом, я его решу». Хидя ответил, что ничего подобного, а сам уже чуть ли не заявление написал. И когда Бесков в конце сезона уже точно узнал, что Хидиятуллин уходит в ЦСКА, пришел в ярость.

И вышла знаменательная сцена в Тарасовке.

Команда сидит в автобусе, последним заходит Бесков. Он всегда, когда с нами ехал, последним заходил. Оглядел всех и говорит: «Посторонних попрошу выйти из автобуса». Все стали по сторонам смотреть: кто посторонний? И Хидя тоже, хотя должен был догадаться.

И тут Бесков: «Хидиятуллин! Я к тебе обращаюсь!»

И выгнал его.

Вот так они расстались. Несмотря на это, он его перед чемпионатом мира 1982 года взял в сборную. На мировом первенстве ему не суждено было сыграть, потому что он в прощальном матче сборной перед отъездом в Испанию неудачно подкатился под Черенкова и серьезно повредил колено. На чемпионат мира Хидя все же поехал, но сыграть там не смог.

Возвращение Хиди в «Спартак» состоялось во многом благодаря жене Бескова Валерии Николаевне. Сам Бесков не очень хотел видеть его в команде. Он до конца его не простил. Я считал Хидиятуллина сильным игроком, хотя поначалу не подозревал, что у него такие серьезные проблемы с ногами. Но потихоньку он восстановился.

А когда игра у него пошла, Хидя опять воспрял, чего Бесков и опасался. К тому же после чемпионата мира в Мексике Лобановский вновь взял его в сборную. Хидя прошел отборочный цикл к чемпионату Европы и в 88-м поехал в Германию.

Поведение его сильно изменилось. Он ожил. А я думал, глядя на него: неужели тебя жизнь ничему не научила?

А тут еще случай в Харькове.

Мы всегда тяжело с «Металлистом» играли — то поражение, то ничья. Вышли с Хидей в центре защиты. Он сразу же командовать начал. Нам Бесков не говорил искусственное положение вне игры делать, а Хидя вдруг ни с того ни с сего решил попробовать. В результате мы ошиблись с вне игры, хорошо что Дасаев выручил. Хидя на меня с матерком: «Буба! Ты что?»

В ответ я пообещал разобраться с ним в раздевалке.

Доиграли тайм, заходим в раздевалку. Игра складывается тяжело.

Обращаюсь к Бескову: «Константин Иванович! Вы ему скажите, что, если он еще рот откроет, я за себя не ручаюсь».

Дед тут же начал очки протирать. Бесков побагровел: центральные защитники, от которых зависит прочность обороны, драться на поле собираются! Он забыл уже обо всем, что собирался в перерыве сказать. И здесь вмешался Дасаев, а я окончательно понял, что он-то ничего не забыл: «А что, тебе ничего сказать нельзя?»

Я такой импульсивный, что ответить сразу могу.

Говорю: «Ты вообще помолчи, не с тобой разговаривают».

Сказал в том смысле, что и ему могу вломить. Тем более ему, дохлому, раз в лоб попасть, и он развалится. Один удар — и нокаут! Языком Дасаев любил потрепать, но когда на него серьезно перли, предпочитал замолкнуть. Тушевался.

Ответил Дасаеву, встал и пошел в душевую. Так противно стало. За мной Мишка Месхи залетел: «Буба! Я не пойму, чего они от тебя хотят». Мы с Мишкой в хороших отношениях были, а Хидя и Дасаев его не любили, потому что он мяч часто передерживал. Я его защищал, потому что Месхи был очень душевным парнем. Образованным, знал историю, культуру. Все за Бесковым записывал.

...Вроде играешь, все делаешь, как надо, а на ровном месте скандал! В итоге Бесков конфликт замял, второй тайм мы отыграли. Но я понял, что против меня сильная оппозиция. И они поняли, что Бесков никак на эту атаку против меня не отреагировал. Ничего не поменял, никого не убрал. Но в том сезоне мы стали чемпионами.

Я после этого ни с Дасаевым, ни с Хидей не стал разговаривать. Это было ненормально. И в то же время Бесков никаких мер ко мне не принял. Думаю, это сыграло свою роль в том, что через год и Дасаев, и Хидиятуллин из «Спартака» ушли. Как бы Бесков ко мне ни относился, в душе он знал, что я просто так ничего делать не буду.

• • • • •

Скоро в «Спартаке» не стало и Бескова. Но ни Дасаев, ни Хидиятуллин не знали, что события повернутся именно так. Дасаев не думал, что все пойдут против Бескова. А с другой стороны, в 88-м они видели, что команда валится.

Пасулько и Шмаров узнали в конце сезона 1988 года, что Бесков будто бы сказал, что Родионов и Федя — ни при чем, а во всем виноват Буба. И убираем из команды в первую очередь Бубнова. Дальше по списку еще несколько человек, в том числе Пасулько со Шмаровым. Черенков с Родионовым об этом тоже говорили на банкете после окончания сезона. А меня на банкете не было.

От нашего чемпионства до того собрания прошел всего год. Мы выстрелили, а потом пошел развал. Почему в 89-м опять удалось собраться? Потому что пришли другие люди, и явных лидеров, как Дасаев, уже не было. Я оставался в команде, но не претендовал на лидерство. Федя стал капитаном.

Когда вся катавасия закончилась и Бескова убрали, Пасулько и Шмаров мне на полном серьезе предложили избавиться от Черенкова с Родионовым.

Говорю им: «Вы что, обалдели? Если мы еще и эту конфронтацию устроим, кто играть-то будет? Команда развалится. Наоборот, сейчас нужно объединиться».

Спокойствие в команде восстановил Дед. Он сказал как-то: «Здесь кое-кто был против нас. Но ладно, мы простим».

Он имел в виду Родионова, который выступил в поддержку Бескова в прессе. И смех, и грех. Он все спланировал, он подготовил Романцева в качестве преемника Бескову, и он еще кого-то прощать собирался! И я голосовал за Романцева, потому что понимал, что мой голос никакого значения иметь не будет, потому что все предрешено. А мне предстояло оставаться в команде до конца мая. Дед попросил.

Во всей истории с уходом Бескова меня больше всех поразил Федор Сергеевич Новиков, с которым я разругался вусмерть, послал подальше и с которым, как мне казалось, мы враги. Перед голосованием он вдруг подошел ко мне, потому что считал меня главным организатором заговора против Бескова, и сказал на полном серьезе: «Голосуйте за меня. Я тебе помогу, капитаном будешь, тренером станешь».

Я обалдел от такого цинизма и лицемерия. Подумал: «Да, Федор Сергеевич, с вами все ясно».

• • • • •

Дасаева проводили и торжественно, и буднично одновременно. Не знаю, проставлялся ли он в Москве для своих, меня на банкет не приглашали, но в Испании провели матч между «Спартаком» и «Севильей». Дасаев сыграл по тайму за обе команды и остался в Севилье. Этот матч был оговорен в его контракте.

Правда, никаких грустных прощаний и лобзаний не было. И Бесков, и Дед к отъезду Дасаева отнеслись спокойно. А что им переживать или грустить, деньги-то за Дасаева «Спартак» получил! Мы тоже съездили в Испанию, отоварились! Сам Дасаев нервничал, это было заметно. Стадион был заполнен, и он понимал, что в «Севилье» от него многого ждут.

Конечно, Дасаев был выдающимся вратарем, лучшим в СССР. Действительно выручал, действительно был лидером команды, но его поведение в быту не соответствовало задачам, которые Бесков ставил перед «Спартаком». И в этом смысле я бы не хотел быть похожим на такого лидера. И никому бы не советовал брать с него пример.

Глава 7. РАЗРЫВ С БЕСКОВЫМ

Наши отношения с Бесковым обострились до предела весной 1988 года после матча в Харькове, где мы сгорели «Металлисту» со счетом 0:2. Играли плохо и в обороне, и в атаке, поэтому Бесков устроил серьезный разбор. Обстановка в команде была напряженной, Дасаев меня потихоньку поддавливал, чувствуя, что Бесков мной недоволен.

После Харькова поехали в Киев, где выиграли со счетом 2:1. Игроки «Динамо» составляли тогда костяк сборной СССР, которая готовилась к чемпионату Европы в Германии. После игры против «Спартака» они поехали в Бонн, где вынесли сборную Аргентины с Марадоной во главе 4:1.

Первый тайм матча в Киеве проигрываем 0:1. Возят нас так, что за центр поля перейти не можем. Гол Олег Протасов забил, правда, не из-под меня, а из-под Женьки Кузнецова. Получилось так, что он в штрафной против Женьки оказался, хотя я должен был с ним персонально играть.

В перерыве Бесков устроил разнос по поводу качества игры. Но мне лично ничего не сказал. Потребовал, чтобы мы собрались, пошли вперед большими силами и переломили ход матча.

Идем на поле. Я говорю: «Куда вперед? Сейчас мы понесемся, и они нас сразу порвут. Атакуем, но все сразу же возвращаемся назад. Компактно играем, «сбалансированно». Получилось. В конце второго тайма Пасулько и Родионов забивают два гола, и мы выигрываем 2:1.

Приезжаем на базу. Разбор игры. И так Бесков на меня покатил, будто я один во всех грехах виноват. И Дасаев сидит поддакивает. Что-то против меня стал говорить. Я особо не перечил, но чувствую, что давление поднимается на нервах. Неприятно все это слушать, тем более что выиграли 2:1. А для Бескова не имело значения, выиграли или проиграли. Если уж он за тебя брался, бил до конца. Находил за что, потому что ошибки в каждой игре случаются.

После разбора надо было на поле идти тренироваться. Сидишь долго, тебя по мозгам бьют, и после этого еще и на поле! А тренироваться не хочется. Я долго себя сдерживал, но чувствую, давление поднимается. Все пошли на поле, а я — давление мерить. Нам как раз привезли электронный велоэргометр. Так на экране давление сразу высвечивалось.

Доктор посадил меня в седло, включил измеритель, а там 160 на 100! Вот что такое нервное напряжение!

Говорю доктору: «Скажите Бескову, что Бубнов тренироваться не может». Доктор пошел к Бескову. Возвращается: «Бесков сказал, что ты должен тренироваться».

Сказал, значит, сказал. Выхожу на поле, никакого настроения. Стою в паре с Бокием. Сам про себя недовольный, А Бесков смотрит. Он знал, что я всегда тренировался изо всех сил, с желанием. Он мне самые высокие оценки за тренировки выставлял. Поворачивается ко мне: «Бубнов! Если не хочешь тренироваться, уходи». В присутствии всех.

Я поворачиваюсь и ухожу. Так противно стало. Все же нарочно делалось, целенаправленно. Для меня это тем более неприятно было, что я всегда профессионально готовился, спал, режимил, да и ради Бескова готов был играть. А тут тебя начинают уничтожать.

И пошел.

Тут он мне говорит: «Вернись!»

А я ему: «Да пошел ты...» И иду дальше мимо Старостина.

С Дедом даже не поздоровался. Дед Бескова ненавидел, а тут стал свидетелем такого демарша.

Захожу к себе в комнату, начинаю собирать вещи. Прибегает Хаджи: «Константин Иваныч зовет на тренировку». — «Да иди ты, куда подальше вместе с Константином Иванычем!» Я Хаджи терпеть не мог. Собрал вещи и уехал на электричке, потому что в тот день машина была у Зои.

После Киева нам предстояло играть в «Олимпийском» с «Шахтером». Звоню Деду. Говорю: «Николай Петрович! Вот такая история случилась. Бесков достал. Больше не могу. Я не против, проводите собрание, отчисляйте, но сначала давайте разберем случай с Дасаевым и его делами в Минске. А потом меня будем разбирать. И вообще, я уже устал от всей этой ерунды. Пишу заявление и ухожу из команды».

И Зою тоже предупредил. Но она видела мое состояние и поддержала: «Делай как считаешь нужным». Я уже не мог оставаться в «Спартаке», где все под Дасаевым ходили. Никто слова сказать не мог. Фактически я один остался.

«Ну и фиг с ним, — думаю. — Сам все за себя решаю и делаю. В конце концов, я в «Спартак» тоже один шел».

Дед отвечает: «Хорошо, Саша, отдохни пока». Вечером мне перезванивает: «Готовься к игре». Он с Бесковым переговорил, передал ему мои слова, и про Дасаева тоже.

Утром встал, пошел в парк, сделал зарядку, как всегда делал, когда в отпуске находился. Ближе к матчу сел на «Волгу» и поехал в «Олимпийский». Приехал раньше спартаковского автобуса. Болельщики, которые его ждали, сильно удивились, когда меня увидели.

Взял сумку и пошел поле посмотреть. Такая традиция у нас была, ритуал, независимо от того, натуральный газон или синтетика. Наконец, приехал «Спартак». И первым Мост на поле вышел.

«Ну что?» — спрашиваю. — «Ты в составе».

Конечно, в команде не ожидали, что после того как я послал Бескова, он выставит меня на матч с «Шахтером». Пасулько передал мне слова Феди Черенкова, что Бубе конец.

Пасуля ему тогда ответил: «Подожди, еще неизвестно, кому конец».

Мы с Пасулько по-дружески общались, он отчасти знал реальное положение вещей, потому так и сказал. Но я решительно был настроен уйти, потому что стало невмоготу.

Я в составе. Сижу рядом с Дасаевым. Он — враг, но мы в одной команде, и впереди сложный матч — с «Шахтером» простых никогда не бывало.

Первый гол нам забивают из-под Юрия Сурова. Мы сравниваем. Во втором «Шахтер» опять выходит вперед. Бесков просил не подключаться и играть сзади построже, плотно держать здоровенных нападающих, но мне уже все равно, какая установка. Остается все меньше времени.

Минут за десять до свистка подключаюсь в атаку, и мы разыгрываем комбинацию, как на тренировке. Из футбольной классики. Федя получает мяч на фланге и делает хорошую мягкую подачу. Только мяч пошел, как я выпрыгиваю и зависаю. Мяч летит ко мне, я в высшей точке и еще не начал опускаться. А передо мной Женька Кузнецов — мы оба выпрыгнули. Женьку перекрывали, как бы заслон ему поставили, а я за ним шел, и меня уже никто взять не мог.

Вклинился между всеми, а в голове лишь одна мысль: «Только не трогай мяч!»

Если бы я Женьке крикнул, он бы все равно ничего не услышал из-за шума в «Олимпийском». Но то ли Федя на меня подавал, то ли Женька не долетел, но таких голов я в жизни не забивал. Как дал кола головой! Мяч за линией ворот приземлился. Такой сильный удар получился, что от земли под перекладину отскочил.

«Олимпийский» полный был. На «Шахтер» всегда народ собирался, а тут мы еще Киев обыграли. Кроме того, по Москве слухи ползли, что в «Спартаке» конфликт. Как же стадион заревел! Я, наверное, впервые в жизни такой кайф от гола поймал, обычно особо не радовался. Подбежал к Феде, поблагодарил за передачу. 2:2.

Заходим в раздевалку. Тишина. Все-таки 2:2 для «Спартака» на своем поле плохой результат. Отскочили. Сижу спокойно, тем более гол забил. Дед появился, руки потирает. Бесков заходит, он с трибуны матч смотрел. Мне рассказывали, что когда «Шахтер» второй гол забил, Бесков чуть не обделался.

Но тут я подключился. Бесков подходит ко мне и говорит сквозь зубы в присутствии всей команды: «Твое счастье, что ты сегодня гол забил». Я так возмутился и разозлился, что еще раз его послал куда подальше. Безразлично все уже было.

Дасаев, который рядом сидел, словно окаменел. Два раза за сутки Бескова послал! Такое, наверное, никому не удавалось и никому, конечно, не прощалось.

Это при том, что я на Бескова как на бога смотрел, когда к нему шел. Надо понимать, до какого состояния он меня довел, чтобы я его послал. Мне действительно уже все равно было, потому что из «Спартака» меня выживали. Полкоманды во главе с Дасаевым были моими врагами, которые меня ненавидели и понимали, что на них у меня есть компромат.

После матча с «Шахтером» Бесков продолжил меня доставать. После очередного конфликта я собрал вещи и направился на станцию. Вдруг навстречу Роганов едет из ЦК партии.

«Ты куда?» — спрашивает.

А завтра играть. Что мне отвечать ему? Что я с Бесковым поругался?

«Да так, — говорю, — гуляю здесь». — «Ну, тогда садись, поехали на собрание».

Сажает меня в свою «Волгу». А Бесков его уже на крыльце встречает. Какие же у него глаза были, когда я из «Волги» выходил!

Бесков не умел расставаться с людьми по-человечески. Матч с «Локомотивом». Проигрываем 0:2.

Потом на 88-й и 90-й минутах сравниваем — 2:2.

Хотя я против Михаила Русяева, который нам два гола забил, не играл, Бесков меня на собрании команды обвинил чуть ли не в сдаче игры.

Меня! Я чуть со стула не упал!

Но, видимо, Дасаев с Федором Сергеевичем хорошо работали, Бескову на ухо нашептывали.

Особенно когда он с коньячком футбол смотрел. Ему в ухо дуют, а он не проверяет!

Разобрали игру с «Локомотивом». Бесков, после того как пар выпустит и всем разносы устроит, обычно спрашивал: «У кого вопросы?»

Говорю: «У меня есть».

Все сразу затихли.

И я говорю: «Константин Иваныч! Вы только что обвинили меня в сдаче матча. Во-первых, вы ничего доказать не можете. А если можете доказать, то вы сейчас должны, с учетом того, что я не только футболист, но еще и коммунист, отчислить меня из команды. Но вы этого делать не собираетесь. Вы только обвинили меня голословно». Спокойно так ему говорю.

А вокруг тишина. Такое Бескову в лицо сказать!

«Поэтому, Константин Иваныч, — продолжаю, — я доигрываю до конца сезона, потому что сейчас команду бросить не могу — меня не поймут, и ухожу. Говорю об этом в присутствии всей команды. Так дальше продолжаться не может, потому что доверия больше нет».

Мы тогда на 3-4-м месте шли, что для «Спартака» было плохо. А я играл на такой позиции, что меня после каждого поражения можно было обвинить в сдаче. Возмутило то, что Бесков, зная, что я договорные игры не играю, именно в этом меня обвинил. Вот когда мне мои козыри пригодились! Я все спокойно, культурно и без эмоций Бескову высказал. В третий раз никуда его не послал.

Потом выходим на поле, он меня догоняет и говорит: «Ты что, правда собрался уходить?»

Как будто не в себе человек, как будто не слышал, что я только что сказал! Но, наверное, я еще нужен был команде, хотя мне было уже за 30, а к возрастным игрокам Бесков не очень хорошо относился.

В 1987 году, когда мне уже 32-й год шел, мы в предсезонку во время турне по Аргентине с «Ривер Плейтом» и «Бока Хуниорс» сыграли вничью, а по возвращении в Союз «Динамо» (Тбилиси) дернули и ехали в Ланчхути на поезде на матч второго тура.

А у меня привычка была зайти в купе, бросить сумку и, не раздеваясь, лечь на нижнюю полку. Вытянешься, ноги гудят после матча.

И тут Бесков заходит. Довольный, мы в Тбилиси 3:1 выиграли, разнесли «Динамо» в пух и прах. А когда Бесков довольным был, он по купе ходил и всем что-то говорил.

И ко мне заходит и говорит: «Буба! Ну, ты сегодня красавец был. Я тебе еще два года даю».

А я про себя подумал: «Почему два?»

Уставший был и не догадался спросить: «А что дальше, Константин Иваныч?»

Два года он мне давал! Как условный срок! Мы здорово сыграли, и почему он мне так сказал? Зачем это нужно было? Как приговор прозвучало.

Так вот, подходит он тогда ко мне после собрания и спрашивает, правда ли я собираюсь заканчивать со «Спартаком».

«Да», — отвечаю. — «Подумай, сейчас хорошую работу тяжело найти».

Действительно, в советское время это непросто было сделать. В «Спартаке» точно не оставят, если Бесков против будет. Тренером тоже особо нигде не ждут. А я на эмоциях был. Раз ты так себя со мной ведешь, я с тобой тоже по-другому буду разговаривать.

И говорю ему: «Константин Иваныч! А что вы за меня беспокоитесь? Вы за себя лучше переживайте».

Наверное, после этого он и стал думать, что я под него копаю. А я так, ради красного словца ляпнул. Без злого умысла и задней мысли, хотя знал, как к нему в команде относятся. В «Спартаке» же все на страхе держалось.

Бесков был злопамятным. И подумал, если я ему так сказал, значит, начну мстить. К тому же было через кого. Через Деда. А Дед уже понял эту ситуацию и стал ко мне благоволить. То я был динамовцем и человеком Бескова, то вдруг своим стал... Правда, он ко мне всегда с подчеркнутым уважением относился. Я единственный, кто мог с ним в команде почти на равных разговаривать. Гаврила позволял себе всякие шутки-прибаутки. Я же к Старостину относился серьезно и всегда пользовался случаем узнать от него что-то интересное или полезное. А Николаю Петровичу было о чем рассказать.

Мои проблемы в «Спартаке» начались еще с «Жальгириса», когда я отказался сыграть вместе со всеми договорный матч. Согласись, и было бы все по-другому. А так остался инородным телом, волком-одиночкой. Такое в футбольных командах тоже случается. Но в конце концов Дасаев уехал, Бесков был вынужден уйти, а я задержался в «Спартаке» еще на полсезона в 1989 году.

Глава 8. ПОСЛЕДНЕЕ СОБРАНИЕ

Мы с Зоей сидели на даче в Аникеевке, но в тот день зачем-то поехали домой. Однако в «Спартаке» об этом не знали и поэтому стали разыскивать меня за городом. Покровскому, самому преданному Деду человеку, было поручено меня найти. Он добрался до нашей дачи ночью, сумев ее отыскать в темном лесу, где не было никаких указателей. И все для того, чтобы сказать мне, что будет собрание!

А я уже дома! Той же ночью он позвонил мне домой и предупредил, что на следующий день будет собрание. Моей первой мыслью было: «Ну и что, что собрание? Зачем ночью-то звонить?»

К тому моменту мне уже все обрыдло в «Спартаке». Не хотелось ни играть, ни тренироваться. А Зоя уговаривала потерпеть. Но как терпеть, если нет цели, а кругом враги? Я никогда ни к кому не напрашивался, сам всегда уходил.

Мы с Зоей часто обсуждали мою ситуацию в «Спартаке». На ее вопрос: «Как дела?» — я отвечал: «Хреново».

Ночной звонок Покровского меня сильно удивил. Потом я узнал, что собрание организовал Дед и что перед ним обзванивали всех. Бесков об этом знал. На базе в Тарасовке у него были информаторы.

Всю ночь мы Зоей не спали. Все обсуждали, по какому сценарию пойдет собрание. Пытались понять, что будет дальше. Но я в принципе уже раньше все для себя решил. Единственное, не знал, что говорить на собрании, если придется. Я уже собирался выходить из дома, как раздался звонок.

Зоя подняла трубку, а там на проводе Лера, жена Бескова: «Саша дома? Дай ему трубку».

Я был уже в дверях, но вернулся.

Взял трубку и слышу: «С тобой будет говорить Константин Иванович». А у меня в голове почему-то всплыло: «С вами будет разговаривать товарищ Сталин».

Бесков побоялся мне позвонить сам! Но в этом не было ничего удивительного, потому что мы уже враждовали. Он на меня волком смотрел. Как же он был напуган! В ЦК КПСС ему сказали, что, пока будет идти собрание, Бесков будет сидеть у них. Где должен был сидеть Старостин, не знаю, а Бесков — в ЦК, у своего приятеля Роганова, и ждать результата.

Все это выглядело как переворот, организованный Дедом! Разгулом демократии! Партийное начальство не приезжает, а приезжает только профсоюзное! И Шляпин, председатель ЦС «Спартак».

Бесков мне говорит: «Ты знаешь, что сегодня собрание?» — «Знаю». — «А знаешь, что на нем будет?» — «Нет, мне только ночью позвонили».

На самом деле, конечно, догадывался, что речь пойдет о нем. В этот момент у Бескова был шанс со мной помириться и развернуть ситуацию в другую сторону. Может быть, я даже против Деда пошел бы. Все-таки в «Спартак» я приходил к Бескову, хотя со Старостиным тоже в хороших отношениях был. Но для этого нужен был очень серьезный разговор по душам, чтобы во всем разобраться и понять друг друга.

«Константин Иваныч! Может, мне на это собрание вообще не ходить?»

Если бы Бесков мне сказал не ходить и ехать к нему... Но ему нужно было ехать в ЦК, дома он не мог оставаться, а я не мог не прийти на собрание. Все бы спросили, почему Бубнов, ведущий игрок, не участвует в собрании, на котором решается важнейший вопрос.

Дасаев и Женька Кузнецов отсутствовали по уважительным причинам: первый уехал играть за сборную мира, второй — в олимпийскую сборную. Думаю, меня бы все равно нашли, никуда бы не делся. Впрочем, мог бы и на квартире у Бескова посидеть, подождать его. То есть я дал Бескову шанс. Вызови, поговори по-человечески. Но Бесков сказал: «Нет, ты иди на собрание, но молчи. Понял меня?»

Это мне очень не понравилось. Я понял, что Бесков считает, что я ему чем-то обязан. Но я не был его рабом! Квартиру он мне дал? Я эту квартиру заработал. Машину? Я даже ее не просил. Мы с ним враги, а он мне приказывает.

Я возмутился, но сказал: «Все понял, Константин Иваныч».

По натуре я не заговорщик. Никогда ни одного тренера не снимал, но и своего мнения не скрывал и мог высказать его в лицо. А здесь Бесков чуть ли не приказывал мне молчать на собрании, где решалась его судьба. Он понимал, что если я буду молчать, остальные и слова не скажут. Побоятся. И это было действительно так.

Приезжаю на «Волге» на собрание. Ко мне сразу подскакивает Бокий: «Федя Черенков спрашивал, о чем ты будешь говорить. А я не знаю».

Мы с Бокием дружили. Федор подумал, что он в курсе дела. Тоже заговорщик! Но я ни с Бокием, ни с Дедом не общался на эту тему. Собрание было чистой инициативой Старостина.

Пока ехал, действительно думал, что говорить. А сказать надо было грамотно. Задача была не в том, чтобы отомстить, а в том, чтобы показать Бескову истинное лицо команды, потому что времена изменились.

Когда-то я говорил Бескову, что, если он будет нуждаться в моей помощи, обязательно помогу. Однако Бесков тогда лишь усмехнулся, мол, ты сам себе помоги. И вот настал момент, когда он реально нуждался в помощи. Вся команда, как и несколько лет назад на таком же собрании, только в ЦК, была настроена против Бескова. Но тогда я спросил: «Кто вместо Бескова?» И это его спасло.

В 1988 году ситуация была еще хуже, но Бесков, похоже, этого до конца не понимал. Я всегда стоял за него горой, но после того как он стал меня гнобить, прежнего отношения быть уже не могло.

Бокий спросил меня: «Так что ты будешь говорить?» — «Начну — услышишь. А ты лучше подумай о своих детях и говори по ситуации, как посчитаешь нужным».

Началось собрание. Шляпин сидит весь красный, рядом высокое профсоюзное руководство.

«Мы приехали, — говорит, — разобраться в делах команды. Хотим вас всех послушать».

Все молчат. То есть Бесков правильно рассчитывал. Если я не выступлю, никто ничего не скажет. И Дед тоже это понимал. Но еще он понимал, что я в очень плохих отношениях с Бесковым. Стояла жуткая тишина.

И я говорю: «Давайте я первым начну, все же я старше всех».

Но сижу, не встаю. По лицам руководителей понимаю, что они готовы слушать меня даже лежащего.

Однако начал я не с дел в «Спартаке» и не с Бескова. И это, как мне кажется, очень повлияло на дальнейший ход собрания. В 1987 году, когда мы стали чемпионами, нам обещали «Волги». Но не дали.

Заканчивается 1988 год, играем мы неважно и, по словам Бескова, машин мы тогда не заслуживали.

Обращаюсь к профсоюзному руководству: «Вы нам обещали машины?» — «Обещали». — «Тогда в чем дело? Люди заработали машины, надо их отдать. Списки тех, кто заслужил, у вас же есть».

А списки были составлены еще в 87-м. Помню, как Хаджи бегал и спрашивал, кто хочет «Волгу», а кто «Жигули». Меня только не спросил.

Подхожу к нему: «А почему ты меня не записал? Я хочу «Волгу». — «У тебя же есть!» — «Какая разница, есть или нет, не твое дело. Разве я не выиграл чемпионат? Меня тоже записывай. Не запишешь, иду к Бескову».

Конечно, он записал.

После моих слов о том, что надо отдать машины, нам сказали, что завтра нам придут открытки! В советское время такие открытки давали право на покупку машины. То есть бесплатно мы ничего не получали!

Народ сразу расслабился. Ничего себе, Буба накатывает на такое руководство и машины выбивает для всей команды! «Волги» тогда по 40 тысяч рублей шли на черном рынке. Говорили, что продать их можно через Юру Суслопарова, у которого были знакомые на Кавказе. Потом только мы с Пасулько появлялись в Тарасовке на «Волгах».

«Волги» я выбил.

Думаю про себя: «Теперь, Константин Иваныч, пришла ваша очередь».

Но здесь надо немного вернуться назад. В том же 1988 году, после одного из матчей на «Динамо», ко мне подошел журналист из еженедельника «Футбол» Юрий Ваньят. Выхожу, усталый, из душа.

И вдруг Ваньят: «Ты слышал? Бесков написал заявление об уходе».

«С чего вдруг? Не может быть».

Но Ваньят подтвердил. Он об этом узнал через Старостина, с которым поддерживал тесные отношения. Тогда тренером «Динамо» был Анатолий Бышовец. «Динамо» шло неважно, и вокруг говорили о том, что Бышовца скоро снимут. Но он был еще и тренером олимпийской сборной. Все ждали, что он провалится на Олимпиаде в Сеуле, и появится хороший повод его отовсюду убрать. Динамовское руководство вышло на Бескова и предложило ему вернуться. Бесков не нашел ничего лучшего, как написать заявление и отдать его Шляпину. Тот очень сильно удивился, но Бесков стал жаловаться на годы и болезни.

Шляпин обо всем рассказал Деду. Тот взял заявление Бескова и положил под сукно до поры до времени. А когда наши выиграли Олимпиаду, Бесков ходил черный. Радоваться надо, а он себе места не находит. Дед ему заявление не вернул, и Бесков понял, что теперь надо как-то избавляться от Старостина. Мне даже странно, что Бесков допустил такой промах. Мог бы подождать до конца Олимпиады. Хотя допускаю, что все было связано с какими-то бюрократическими формальностями.

Спрашиваю Шляпина: «Это правда, что Бесков написал заявление об уходе?» Шляпин был красным, стал белым: «Правда».

Дальше полное недоумение на лицах игроков. Я рассказал о том, о чем команда не знала: «Если Константин Иванович просит, так отпустите его».

И все закивали.

Честно говоря, этим я припомнил Бескову все. Но сделал все технично. Я же не сказал, снимайте Бескова. Но для команды это был сигнал. Все подумали, что Буба рулит и Бескова снимают. Даже машины дали! На этом моя речь закончилась. Позже жена Бескова Лера, которой все рассказали, меня прокляла.

Многие до сих пор считают, что это был заговор против Бескова. На самом деле почти все произошло спонтанно, хотя Дед, конечно, вел свою игру. И если все получилось так, как он просчитал, то он гениальный человек. Но я в такие расчеты не верю, тем более что первая попытка снять Бескова окончилась неудачей, хотя тогда вся команда тоже была против него.

Я замолчал, и тут все как с цепи сорвались. Как понесли на Бескова. Мне стало стыдно. Только Мостовой с Шалимовым сказали, что они слишком молоды, чтобы говорить на эту тему. Правильно поступили, потому что именно Бесков взял их в «Спартак».

Все высказались за снятие Бескова. Собрание закончилось, но меня, Черенкова и Родионова попросили остаться.

Кто-то из руководства спросил: «Бескова в команде не будет. Но кто должен стать главным тренером?»

Уже потом мне стало очевидно, что Дед основательно поработал с Черенковым и Родионовым. Они хором сказали: «Романцев».

Со мной Дед не говорил, поэтому я сказал, что главным тренером «Спартака» должен стать человек, который считается символом клуба. А под ним должны быть молодые, перспективные тренеры, которые набирались бы опыта.

В свое время с Бесковым работали Исаев, Морозов, Рожков, очень сильные специалисты. То есть Дед думал о будущем. Но все они были вынуждены уйти из-за конфликтов с Бесковым. Его преемником, на мой взгляд, должен был стать человек уровня Нетто. Не сам Нетто, а фигура такого же масштаба.

Игорь Александрович был тогда в силе и даже рассматривался в качестве кандидата на должность главного тренера «Спартака». Он потом говорил мне, что Дед устроил театр и, предлагая разные кандидатуры, твердо знал, что будет назначен Романцев.

Я сказал также, что вместе с преемником Бескова могли бы работать Папаев и Ловчев. Потом взяли слова Черенков и Родионов: «Только Романцев».

Я не стал возражать или спорить, лишь для себя сделал вывод, что в любом случае надо из «Спартака» уходить. Как потом выяснилось, Дед со многими консультировался по поводу кандидатуры главного тренера, но в конечном итоге отдал предпочтение Романцеву. И хотя он его готовил на место Бескова, до конца не был уверен в своем выборе.

Всего этого никогда бы не случилось, если бы был жив брат Деда Андрей Петрович Старостин, который поддерживал Бескова. Но Андрей Петрович умер в 1987 году.

Сначала Дед устроил Романцева в «Красную Пресню». Там Романцев провалился, и его хотели убрать. Дед его прикрыл, и потом дела у Романцева пошли лучше. А в «Спартаке» уже развивался конфликт. Если привести Романцева в «Спартак» из «Красной Пресни», никто из профсоюзного и партийного руководства этого не поймет.

И тогда Дед засунул его в «Спартак» (Орджоникидзе). На тот момент, когда Романцев пришел в московский «Спартак», Орджоникидзе занимал 10-е место в первой лиге.

Почему все-таки выбор пал на Романцева?

В свое время он был капитаном «Спартака». Умел строить отношения с руководством, когда надо, лицемерил, когда надо, заискивал. Вся дальнейшая жизнь показала, что он карьерист и мерзкий тип. Всех, кто был ему близок, но кто был выше по рангу, он к себе не подпустил. Ни Дасаева, ни Хидиятуллина. С ним работали Родионов и Черенков, да и то на птичьих правах и со смешной зарплатой. Федя вообще ни на что не претендовал.

Романцев не переносил людей, которые могли бы ему возразить. Будь я тренером, обязательно создал бы тренерский штаб из известных и заслуженных футболистов, которые со мной играли. Как это сделал Лобановский в киевском «Динамо». Романцев, напротив, даже близких людей задвинул подальше. Сам единолично правил!

Удивительно, что за него выступали все. Может быть, как мне рассказывал Федор Сергеевич Новиков, потому, что в свое время он вместе с ними пил и по проституткам бегал. В домино играл. Со всеми был в хороших отношениях. Свой в доску. Душа компании. Эдакий массовик-затейник. Новиков очень не любил Романцева и Ярцева, которого почему-то называл Фунтиком.

• • • • •

Когда вторая сборная СССР полетела в Мексику перед чемпионатом мира (первая готовилась в Испании), меня вдруг назначили ее капитаном. В составе той команды, из которой можно было попасть в первую сборную и, следовательно, на чемпионат мира, были Газзаев, Чанов, Тарханов, Гесс, Гоцманов, Черенков, Боровский, другие известные игроки.

Возглавлял ее Александр Петрович Кочетков, Лев Иваныч Яшин вместе с нами летал. Мне было неловко оттого, что я, а не кто-то старше, получил капитанскую повязку. Так, Романцев стал на меня косо смотреть. Он этого даже не скрывал. Тогда мне это сильно не понравилось. Насколько Романцев старался выглядеть рубахой-парнем, пока был игроком, настолько же стал замкнутым, когда пришел в «Спартак» в качестве главного тренера.

О смене главного тренера в «Спартаке» я узнал из выпуска спортивных новостей программы «Время». Владимир Маслаченко сказал, что Бесков ушел в отставку. Конечно, я не удивился, потому что был в курсе ситуации. Спустя какое-то время вдруг звонит Ловчев и говорит, что сейчас он ко мне заедет. А уже ночь.

Приезжает. Завожу его на кухню, потому что жена и дети спят: «В чем дело?» — «Я готов быть старшим тренером». — «Это не ко мне, а к Старостину и Романцеву».

Ловчев уехал. Встретился он с Романцевым или нет, не знаю, но в команде Ловчев не появился. А потом многие годы накатывал на Романцева. Он его уничтожал. Это позднее Ловчев стал оборотнем, но бог ему судья.

Могло бы в «Спартаке» сложиться иначе? При тех обстоятельствах вряд ли. Дед был твердо настроен снять Бескова и поставить Романцева, работал целенаправленно. Но он совершил грубейшую стратегическую ошибку, потому что Романцев в конечном итоге привел «Спартак» к краху.

Если бы я остался в «Спартаке», ситуацию, наверное, можно было бы исправить. Если бы не распадался Союз и если бы у меня не было отходов за границу, во Францию я бы не поехал. Но тогда у меня неминуемо возник бы конфликт с Романцевым. Какое-то время Деду, наверное, удавалось бы сгладить противоречия, но мы бы все равно не ужились. Однако обстоятельства сыграли на опережение и против меня, и не за Деда.

В результате у Бескова не осталось преемника, который продолжил бы его дело. Он считал, что у меня есть данные, чтобы стать тренером, и, возможно, хотел приблизить меня к себе, но вмешалась его жена Лера. Думаю, она ему напомнила, что без работы сидел их зять Владимир Федотов. Так что со стороны Бескова шансов остаться в «Спартаке» в качестве тренера у меня не было. А со стороны Деда перекрыли обстоятельства.

Когда пришли Романцев и его свита, мне стало понятно, что прежнего «Спартака» уже не будет, хотя его по инерции и продолжали называть народной командой. Но это была уже не народная команда, а частная лавочка Романцева, который в начале 2000-х продал клуб Андрею Червиченко. В том, что случилось дальше, косвенно виноват Дед, потому что ошибся с выбором. Но, с другой стороны, на тот момент и в той борьбе у него не было других, стратегически более правильных вариантов.

Впрочем, был.

Когда Бескова сняли, мне позвонил Сан Саныч Севидов, который жил через дорогу от меня. Его сын Юрий играл в свое время в «Спартаке» и даже становился лучшим бомбардиром чемпионата СССР. Сан Саныч сказал, что готов прийти в «Спартак», и попросил поговорить со Старостиным. Я позвонил Деду, но он никак не прореагировал.

Севидов был бы не худшим вариантом для «Спартака», потому что он был намного более сильным тренером, чем Романцев. Он бы ничего не стал ломать. Он вообще ничего нигде не ломал. Ему бы и Юра помог, которого Дед любил. Предполагаю, что Старостина смутили возраст Сан Саныча, хотя он был не старше Бескова, и тюремное прошлое Юры, попавшего за решетку за то, что на машине сбил человека, который оказался известным ученым. Правда, Старостин и сам побывал в местах не столь отдаленных...

В итоге пришел Романцев, при котором от бесковского и старостинского «Спартака» не осталось ничего.

Глава 9. РОМАНЦЕВ

По большому счету, об уходе Дасаева и Хидиятуллина никто не жалел. Тем более что команда поперла — в 1989 году мы стали чемпионами. Удивительный получился год! Бескова уже не было, а Романцев еще не заматерел, и, на мой взгляд, этот переходный период был лучшим за все семь лет, что я провел в «Спартаке».

Никто нам мозги не компостировал. Мы сами спокойно готовились. Настрой был как никогда. Вокруг говорили, что без Бескова команда провалится. Старостин тоже этого боялся. И Романцев мандражировал. Он не знал, как пойдет игра, потому что не представлял до конца, на что способна команда.

Но мы были настолько хорошо обучены Бесковым, что Романцеву ничего не пришлось придумывать. В каждой линии были лидеры, которые работали на команду. Говоря о лидерах, имею в виду Черенкова, Родионова, Пасулько, Шмарова.

Последние двое пришли в «Спартак» в 1987 году, позже остальных, и ни на что не претендовали. Как и я, который уходил из «Спартака» в «Ред Стар».

Женька Кузнецов был в полном порядке. Черчесов пришел, чтобы себя проявить уже на более высоком уровне после хорошего сезона в «Локомотиве». Вернулся Прудников. Появился Кульков. Уже выходили на ведущие позиции Шалимов с Мостовым. В общем, приличная банда собралась!

• • • • •

В межсезонье поехали без главного тренера на коммерческие турниры по мини-футболу в Германию и Швейцарию и очень прилично там выступили. Один турнир выиграли, а в двух других дошли до финала. И самое главное — в команде была спокойная обстановка.

Дед стал таким же, как раньше. Он предложил Черенкову стать играющим тренером на время этих поездок, но тот отказался, мол, это не его. То есть Старостин вернулся к тому «Спартаку», где важнейшие вопросы решались коллегиально.

Когда Федя отказался, Дед вызвал меня и сказал: «Пока тренеров нет, вот тебе карт-бланш, рули».

Я собрал ведущих игроков и сказал, что на время турниров Николай Петрович возложил на меня ответственность за команду. Все обсудили, определили состав, назвали тройки, какими будем играть. Наша — с Черенковым и Родионовым — была первой, как в хоккее. Такого в «Спартаке» при Бескове просто не могло быть. Да, наверное, ни при ком!

Когда пришел Романцев, он тоже поначалу ни на что не влиял. Мы полетели в Южную Корею и обыграли там корейскую сборную при полном стадионе. Правда, тогда футбол в Корее только начинался. Там у нас было запланировано два матча. Один из них был договорным. Деду пообещали видеомагнитофоны на всю команду.

Он вызвал меня и говорит: «Корейцы просят, чтобы мы их не обыгрывали. Надо вничью сыграть. Все получат видеомагнитофоны».

А тогда видеомагнитофон или компьютер были пределом мечтаний каждого советского человека. Причем Дед об этом не с Романцевым говорил, а со мной. Отвечаю: «Я ребятам скажу. Если товарищеская игра и корейцы просят, почему бы им не помочь, тем более за видеомагнитофоны».

Дед говорит: «Это нужно корейцам, чтобы на второй матч собрался полный стадион». — «Ради бога, Николай Петрович, — говорю, — вопросов нет».

По ходу встречи мы вели, и пришлось гол запустить, чтобы корейцы смогли сравнять счет. Сегодня даже трудно себе представить, чтобы сборная Кореи договаривалась на ничью со «Спартаком»! А когда по-настоящему играли, получилось 2:0 в нашу пользу.

В межсезонье у нас не было сборов в традиционном понимании. Три турнира в Германии и Швейцарии и турне по Южной Корее — вот и вся подготовка.

• • • • •

Когда в 1980 году я собрался перейти из «Динамо» в «Спартак», Романцев был там капитаном. В интервью журналисту Александру Львову он обо мне хорошо отозвался. Но потом Львов получил по ушам от Вячеслава Дмитрича Соловьева, главного на тот момент тренера «Динамо», который все делал для того, чтобы я не ушел из команды.

Ближе с Романцевым познакомился в Аргентине, куда мы ездили на товарищеский матч в составе сборной СССР. Общались в основном на поле: жил-то я в одном номере с Александром Чивадзе из «Динамо» (Тбилиси).

Мы с Чивадзе играли в центре защиты, а Романцев, капитан сборной, на краю. Он произвел на меня впечатление надежного, старательного футболиста. Каких-то его ляпов я не запомнил. Играть с ним было комфортно, потому что он ни на кого не орал, в основном подбадривал.

Но тогда я еще не знал об истории с договорным матчем против ростовского СКА, благодаря победе над которым в последнем туре чемпионата 1979 года «Спартак» стал чемпионом. Когда мне защитник Ростова Александр Андрющенко о нем рассказал, я почему-то сразу поверил. Во-первых, такого не придумаешь, а во-вторых, он очень резко и плохо отозвался о Романцеве.

В том смысле, что когда «Спартак» умолял ростовчан чуть ли не с соплями отдать игру, они все сделали. А когда им понадобились очки, чтобы не вылететь из высшей лиги, Романцев дал им от ворот поворот. Мол, если Бесков узнает, из команды выгонит.

«Объяснения были какие-то детские», — говорил Андрющенко.

Я тогда насторожился, потому что никогда не думал, что в «Спартаке» возможны договорные игры. Хотя в «Динамо» слухи до меня уже доходили. А в 1982 году сомнений почти не осталось. Многие тогда догадывались, что «Спартак» сдал матч минчанам, чтобы они стали чемпионами.

Наверное, трудно договариваться в первый раз, во второй и последующие — проще. Объяснения тоже всегда можно найти, типа, почему киевлянам можно играть договорные матчи, чтобы занять первое место, а нам нельзя? Но эти объяснения не выдерживают критики.

Потом, когда в «Спартаке» уже не было Романцева, мы становились чемпионами и без договорных игр. Точно знаю. Я всегда был за честную игру. «Договорняки», чем их ни оправдывай, никакого отношения к спортивной борьбе не имеют, да и осадок в душе на всю жизнь оставляют.

Впервые с договорными матчами я столкнулся еще в «Динамо». Динамовцы гордятся тем, что команда ни разу не вылетала из высшей лиги. Но не вылетала потому, что на самом деле спасалась за счет договорных игр. Эта фальшь меня всегда очень сильно угнетала.

Когда во дворе гоняли мяч, никаких договорных игр не было. Бились от начала до конца. Мне претило договариваться. Был воспитан на том, что надо честно выигрывать. Без честной борьбы удовлетворения от победы нет.

Так вот, в «Динамо» о договорных матчах «Спартака» я слышал. Поэтому в рассказе Андрющенко меня больше всего поразил не сам факт, а поведение спартаковцев. Ты людей попросил, люди тебе помогли. О чисто спортивном аспекте не говорю. Если бы «Спартак» чемпионом тогда не стал, вообще неизвестно, что было бы с командой. Видимо, золото чемпионата СССР приносило столько дивидендов, что «Спартак» не удержался от соблазна договориться с Ростовом.

Это было связано еще и с тем, что «Спартак» превысил лимит ничьих и после матча в Одессе очков не заработал. Ростов, за который выступали Александр Заваров, Игорь Гамула, Сергей Андреев и многие другие, боялись, и «Спартак» не был исключением. В случае поражения чемпионство обломилось бы.

Ростов попросил «Спартак» вернуть долг, когда находился в гораздо худшей ситуации. Не стань «Спартак» чемпионом, занял бы второе или третье место. А Ростов стоял на вылет и в итоге покинул высшую лигу. После этого весь Ростов, и Заваров в частности, «Спартак» ненавидел.

После того как узнал об этой истории, резко изменил отношение к Романцеву в худшую сторону, потому что он был тогда капитаном. О Бескове Андрющенко ничего не говорил. С Константином Ивановичем я на эту тему не разговаривал. Потом из разных источников узнал, что игроки договаривались без него.

Но Бесков об этом знал, у него было много источников информации. И потом, правду не скроешь. Если знают двое, узнают все. Я всегда отрицательно относился к «договорнякам». Но если уж играешь его, должен понимать, что, во-первых, о нем знает много народа, а во-вторых, тайное рано или поздно всплывет.

Я когда уходил из «Спартака» в «Ред Стар», сказал Романцеву, что ничего нельзя скрыть. В случае с Ростовом даже не сам факт «договорняка» важен. Если ты уже пошел по этому пути, поступай по-человечески. Иди до конца, не кидай людей.

Я Бескову ничего тогда не рассказал. Но однажды, было это после партсобрания в Московском городском совете «Спартака», на котором команду представляли Бесков, Старостин и я. Бесков сказал мне, что Старостин готовит ему на смену Романцева. Это было еще за 2-3 года до ухода Константина Ивановича.

Откуда у него была такая информация? Я лишний раз убедился в том, что он был очень осведомленным человеком.

Когда Бесков сказал мне о плане Деда, я ответил: «Про Романцева знаю серьезные вещи, поэтому отношение к нему негативное. Если решите уйти из «Спартака» или если вас уберут, не задумываясь, напишу заявление об уходе из команды. Даю слово». В тот момент для него это было как бальзам на душу.

• • • • •

Валерия Николаевна, жена Бескова, знала о планах Деда и всегда плохо отзывалась о нем. Она не простила ему то, что он убрал Бескова из «Спартака». Константин Иванович пришел на похороны Старостина, а она не пришла. И перед самой смертью Деда вообще интриганом назвала, уйдя из этой жизни его врагом.

Кстати, мне тоже передали, что в 1988 году, после того знаменитого собрания по Бескову, она и меня прокляла. Не знаю, насколько это проклятие подействовало, но во Франции мне было очень тяжело. Хотя внутренне чувствовал себя спокойно, потому что знал, что не участвовал в интригах.

Бескова я, конечно, не предавал и не думал поддерживать тех, кто хотел его снять. Когда после одного собрания понял, что назревает конфликтная ситуация, сказал ему: «Константин Иванович! Если почувствуете, что начинаю мешать вам своими высказываниями, скажите, и я уйду сам».

Я готов был уйти и после того собрания, но не мог команду бросить. Да и надо было как-то уход объяснять. Потому дождался конца сезона и написал заявление. Слово сдержал. Если бы не Романцев, я бы, наверное, еще подумал.

Сан Саныч Севидов готов бы прийти в «Спартак», просил, чтобы я с Дедом поговорил, другие кандидаты были. В таком случае я бы из «Спартака» не ушел. Но вопрос с Романцевым был вопросом чести. И потом, я был убежден, что по человеческим качествам мы с ним не сойдемся. Да и разница в возрасте была всего год. Не жалею, что ушел. Останься я, и в человеческом, и в профессиональном плане рано или поздно между нами возник бы конфликт.

В конце 1988-го — начале 1989 года в «Спартаке» сложилась уникальная ситуация. Романцев до конца не верил, что его поставят. Когда пошел конфликт, он меня с другим бывшим динамовцем Бокием (а у Бескова мы оба были в черном списке) хотел взять в Орджоникидзе, где он в то время работал и, судя по всему, имел проблемы с обороной.

Пригласил на разговор через своего начальника команды Валерия Жиляева. Для Бокия Орджоникидзе был хорошим вариантом, потому что он стоял на отчисление. А у него трое детей, которых надо кормить. Я сначала хотел отказаться от встречи, хотя Орджоникидзе был моим городом, но подумал о Бокия и сказал ему, что надо узнать, что конкретно скажет Романцев.

Деду позвонил, мол, Романцев приглашает меня в Орджоникидзе. А Дед усмехнулся и говорит: «Не он тебя будет приглашать, а ты его».

Мне все стало ясно, но информацию при себе оставил.

Жиляев, который у Романцева кем-то вроде ординарца был, привез нас к нему домой. Они с женой все обставили красиво. Был сама вежливость и сама доброта. Романцев стал сразу говорить об условиях. Они все почему-то считают, что это самое важное. А мне вообще ничего не нужно было. Особенно после «Спартака», где я «Волги» получал. В Орджоникидзе «Жигули» предлагали, и это выглядело даже смешно. Разве что на продажу, но я машинами не торговал.

И вот в конце разговора говорю Романцеву: «Ты знаешь, что тебя в «Спартак» будут приглашать?»

«Какой «Спартак»? Там Бесков плотно сидит».

Романцев тогда морально не был готов принять команду.

«Давайте, переходите ко мне».

Говорю: «Мы подумаем и скажем».

Но думать долго не пришлось, потому что Дед очень скоро сам назначил Романцева.

И возникла ситуация, при которой «Спартак» на какое-то время формально остался без главного тренера, потому что у Романцева не было необходимых документов. Дед же все межсезонье уже расписал — коммерческие турниры по мини-футболу в Европе, а в конце — две игры в Корее.

То есть полноценных сборов и подготовительного периода не было! Дед очень любил коммерческие турниры. Там были деньги, подарки и не было никаких тренировок, только матчи. Романцев ни в Швейцарию, ни в Германию не попал. Он появился к Корее. Но там тоже полноценных тренировок не было. Только акклиматизировались, и назад. Вернулись примерно за неделю-две до чемпионата.

Потренировались, контрольную игру провели. Никогда такой подготовки к сезону, вернее ее отсутствия, не было. Но стартовали мы здорово, потому что команда была обучена очень хорошо. Да и доказать хотели Бескову, что можем и без него играть. Тут еще пресса шум подняла, мол, «Спартак» без Бескова — не «Спартак». Лидеры команды — Черенков, Родионов, Пасулько, Шмаров — все серьезно на каждый матч настраивались, никого не надо было заставлять.

Поначалу Романцев собирал тренерский совет. Хотел знать мнения ведущих игроков. Помню, перед «Зенитом» собрались, поговорили, и он поставил тот состав, который ему Черенков с Родионовым предложили.

Вничью в манеже сыграли. На «Ротор» Романцев мой состав выбрал, в итоге 3:0. А в первых 11 турах — 8 побед при трех ничьих. Это был чемпионский старт. Первое поражение — от «Днепра» — «Спартак» только в 13-м туре потерпел, но это было уже после моего отъезда во Францию.

• • • • •

Но еще при мне из команды убрали Федора Сергеевича Новикова, который и при Романцеве продолжал оправдывать свою репутацию стукача. Раньше информацию Бескову сливал, в Корее уже Романцеву докладывал, по комнатам ходил. Но Романцев все и так знал, тем более что основных нарушителей режима в команде уже не было. Однажды Романцев даже предложил мне всех предупредить, чтобы они осторожней себя вели, потому что Новиков везде рыскает! Я смотрел на Романцева и подумал: когда такое было, чтобы главный тренер хотел футболистов от старшего тренера прикрыть?

Убрали Федора Сергеевича после ничьей с «Локомотивом». Судья не засчитал наш чистый гол, да и другие вопросы к арбитрам были. Новиков пришел в судейскую протокол подписывать и сказал, что, мол, судьи все правильно сделали, так, мол, Романцеву и надо. А судьи Романцеву стуканули. Тот Деду рассказал, и Новикова сразу из команды убрали.

Так Романцев остался без контроля, стал себе новых помощников подбирать. Но все тренировки проводил по Бескову. Правда, Романцев сразу сказал, что такого подробного разбора ТТД уже не будет. То есть он отменил самую главную составляющую бесковского контроля игры. Разборы пошли уже поверхностные. Посмотрели видео, обсудили и разошлись.

Но команда настолько хорошо помнила уроки Бескова, что нам не нужно было слушать разборы Романцева. Да его никто и не слушал. Даже молодые, кто при Бескове играл и мог сравнивать.

Вот, для примера, случай в Киеве. Романцев дал установку Мостовому играть с Василием Рацем, но тот не стал возвращаться на свою половину поля, когда киевляне переходили в атаку.

И Романцев в перерыве говорит Мостовому: «Саша! Надо возвращаться».

А Мост отвечает: «Зачем мне за ним бегать? Он-то за мной не возвращается, да и далеко, сил на весь матч не хватит».

И так резко это сказал, что я даже удивился. При Бескове он ничего не говорил, молчал.

Я вмешался: «Делай то, что тебе говорят. Когда ты идешь в атаку, и Рац за тобой не возвращается, но ты не забиваешь, это одно. А ты забей, и увидишь, что Лобановский с Рацем сделает!»

Достаточно жестко сказал.

Мостовой меня слушал. Особенно после того, как я спас его от неприятностей. Случилось это после того, как «Спартак» отыграл матч в Кубке УЕФА и возвращался домой. В аэропорту Белфаста вижу Мостового в магазине. Крутится-вертится между полками и что-то в карманы кладет. Собирается на выход.

Я ему: «Стоп! Клади все назад». — «Так никто же не видит!» — «Ты с ума сошел, здесь везде камеры!»

Когда в «Динамо» Пильгуй попался в магазине, из посольства на него пришла телега, и он стал невыездным. Если бы я Мостового не остановил, его бы тоже наказали. Наверняка бы дисквалифицировали. Но Мост все выложил из карманов, и мы вышли.

Во втором тайме матча с Киевом он подключился к атаке и забил. А Рац за ним не побежал! Тут же Лобановский его заменил.

В рот Романцеву мы не смотрели, сами все на поле решали. Я тогда даже не центрального, а крайнего защитника играл. Романцев сразу сказал, что из-за моего отъезда во Францию ему нужно центр наигрывать.

«Где хочешь играть?» — спрашивал. — «Справа на фланге». — «Давай».

Я всегда любил подключаться к атакам, но Бесков делать это часто не разрешал. При Романцеве же получил полную свободу, но старался ею не злоупотреблять. В центре играли Базулев с Морозовым, а на моем фланге — Женька Кузнецов. Опыт на этой позиции у меня был — еще у Севидова в «Динамо» пробовал. Мы с Кузей такие комбинации разыгрывали, я и голевые передачи отдавал.

В Киеве за мной обладатель «Золотого мяча» Игорь Беланов бегал! Не я за ним, а он за мной! Лобановский его ко мне приставил, чтобы я к атакам не подключался.

Романцев тогда только входил в курс дела и всего боялся. Деду сказали, что если команда повалится, он положит партбилет на стол. И никто не ожидал, что начало сезона мы проведем так сильно. Мне рассказывали, что когда я уехал, пошли договорные матчи. Романцев почувствовал, что можно взять первое место, но ресурса для этого у команды не хватало из-за того, что подготовительный период получился скомканным. И как в случае с Ростовом, не захотел упускать такой шанс, тем более, как надо поступать, он знал.

Сколько всего было сыграно «договорняков», сказать не берусь. Шмаров говорил мне о матче с «Шахтером» в Москве, когда победили 2:0. Когда работал в Белоруссии, узнал, что с минчанами договаривались. Когда стал анализировать, всего показались подозрительными 8 игр.

• • • • •

После 11 туров был сумасшедший по тем временам отрыв — 6 очков (за победу тогда давали по 2 очка) от второго места и 8 — от третьего. Плюс еще «Динамо» обыграли в Киеве 4:1. Думал, что уже к 23-24-му туру чемпионами станут, если дальше по такому графику пойдут. Играли так сильно, что я со спокойной душой во Францию уехал.

Хотя не совсем со спокойной. Дед на меня, конечно, обиделся. Не понимал, почему я так себя повел. Но он знал, что без причины я ничего не делаю. У Зои все допытывался, почему и как. Тоже не дело. Ну, вызови меня и спроси. Я бы рассказал.

Казалось бы, нормальные отношения были с Дедом, но он не все понимал. Когда я заявление написал, он меня и Юрия Шляпина, который занимал номинальную должность президента клуба, вызвал: «В чем дело?»

Я начал перечислять причины: все уезжают, а чем я хуже, надо что-то заработать, возраст — 34 года — не позволяет играть в прежнюю силу. Нес какую-то ахинею. Не мог же я сказать Старостину и Шляпину, что ухожу из-за Романцева, потому что дал Бескову слово.

А Романцев уже вовсю работал, обратного хода не было. Не мог сказать Деду, что не верю в Романцева и что его назначение — серьезная ошибка. Хотя формально при Романцеве «Спартак» завоевал много титулов. По результатам его можно считать успешным тренером. Но побеждал-то он уже не в Советском Союзе, а в России! В 1990 году, когда ушли многие ведущие игроки, Романцев, работая уже самостоятельно, занял лишь 5-е место.

А если бы Союз не развалился? Думаю, романцевского «Спартака», который выиграл в России столько титулов, точно не было бы. Потому что в условиях жесткой конкуренции в чемпионате СССР его место было как раз 5-е, а может быть, и еще ниже.

«Спартак» на тот момент имел преимущество перед остальными. Это была ведущая московская команда, выступающая в еврокубках. Игроки понимали, что «Спартак» — это шанс засветиться и получить контракт за границей, где тогда платили гораздо больше.

Александр Тарханов шерстил Среднюю Азию, а Валентин Покровский — Украину. Сколько игроков он оттуда привез! Это была грамотная селекционная работа. Но ее выполнял человек, который работал еще при Бескове.

Романцев просто брал. Я не говорю, что его заслуги в этом нет. Но на тот момент, когда он стал выигрывать, уровень чемпионата сильно упал. Кроме того, Романцев работал по бесковской методике, и видение игры у него было бесковское. Сказалась инерция, да и тренерский штаб у него был, наверное, сильнейшим в России по тем временам.

• • • • •

Дед очень не хотел отпускать меня во Францию. Думал, резину потянет, а потом мне деваться будет некуда, и я останусь в «Спартаке». Но я поставил Деду ультиматум — написал заявление об уходе. Старостин, как опытный бюрократ, положил его под сукно. Я жду — реакции никакой. Обратился к юристам. Они мне объяснили, как надо сделать.

Второе заявление я написал в двух экземплярах: один — в бухгалтерию, второй — Шляпину. Все было уже официально. По закону через две недели я был бы свободен. И Дед тогда понял, что вряд ли меня удержит. Кроме того, совесть у него все же была. Он меня уважал и понимал мою роль в «Спартаке». Обижало его то, что, со своей стороны, он мне предлагал все: стать тренером, капитаном — только не уходить.

Звонил Зое. Все время спрашивал, чего я боюсь, если останусь. Предлагал сказочные условия. Он не верил, что от такого можно отказаться. Но я не мог ему напрямую сказать, что дал обещание Бескову и что с Романцевым он ошибся.

Думаю, если бы у Бескова не было конфронтации со Старостиным, они бы подготовили достойного преемника. Продумали бы стратегию. Бесков передал бы ему свой опыт. Мог бы сам еще какое-то время продержаться в клубе в качестве консультанта, например. Преемник смог бы продолжить линию Бескова и сохранить его наследство.

Федор Сергеевич Новиков говорил Зое, что меня рассматривали в качестве преемника Бескова. Может быть, не в качестве главного тренера, а просто тренера с перспективой возглавить команду. Видимо, Дед в какой-то момент действительно задумался обо мне. Звонил даже в Париж. Хотел, чтобы я вернулся в клуб в любом качестве. Но было поздно.

Приближался мой отъезд во Францию. «Спартак» шел на первом месте. Все было в порядке. Но когда я отказался играть с Тбилиси «договорняк», отношение стало другим — мол, пошел вон, мы и без тебя обойдемся.

Было собрание, я встал, попрощался и уехал. Романцев мне даже «спасибо» не сказал. Он уже оперился, почувствовал уверенность и стал меняться на глазах.

Заехал к Деду в офис МГС «Спартак», что располагался возле метро «Красносельская». Он выглядел обиженным, но машину мне дал, чтобы вещи можно было в аэропорт отвезти.

Говорю: «Николай Петрович! Хочу вас за все поблагодарить». — «Как поедешь?» — «На такси». — «Не надо, машина будет».

Уезжали все равно на двух машинах, потому что ехали с детьми, и вещей было много. Покровский помогал грузить. Билеты сам доставал, в очереди стоял. «Совинтерспорт», через который меня отправляли во Францию, сделал свою работу по контракту, остальное было на мне. Сам французам звонил, чтобы сообщить номер рейса и время прилета.

Прощаясь, Дед сказал: «Мы вчера с Романцевым о тебе говорили и пришли к выводу, что ты незаменим».

Я улыбнулся, говорю: «Незаменимых нет».

А потом, когда Черенков с Родионовым в Париж приехали и я их спросил, как первое место чуть не упустили — на финише опередили «Днепр» всего на два очка, они ответили: «А ты думаешь, легко было центрального защитника найти?»

Хотя, на мой взгляд, Базулев с Морозовым неплохо играли.

Романцев наверняка осознавал, что в обороне прочности не хватает. А если шанс на чемпионство упустить, второй может не представиться. Поэтому и договаривался. Он же не знал, что Союз развалится.

Не знаю, вел ли Романцев конспекты, готовился ли к тренировкам, но все было по Бескову. Правда, разборы он отменил, но измерение давления оставил. Он никому не доверял, потому что знал изнутри, что в команде происходит. Сказал только, чтобы меня больше не проверяли, знал, что режим для меня — святое.

Кое-что Романцев привнес новое. Например, попробовал тренировки на льду по примеру Малафеева в минском «Динамо», который зимой загонял игроков в хоккейную коробку и говорил, что это полезно для отработки координации движений. Но когда у тебя под ногами лед и ты скользишь, это координацию движений не улучшает, зато упасть и убиться можно запросто!

Когда Романцев вывел нас на лед в «Спартаке», я пошел и встал в ворота, чтобы не заниматься идиотизмом. Все закончилось падением Черенкова. Романцев сказал, что тренировка закончилась. Больше мы на лед не выходили.

У Бескова такого в принципе быть не могло. У него были другие методы и упражнения для развития координации движений. И Романцев об этом знал, поэтому не понимаю, зачем нужна была отсебятина. Не знаю, как он потом тренировал, когда «Спартак» чемпионом становился, и все были от Романцева в восторге.

Но ни Титовы, ни Тихоновы не видели, как Бесков работал на тренировках. Видели бы, могли бы сравнить и понять, что ничего нового Романцев не придумал.

Меня удивляло то, что при бывшем нападающем Бескове оборона худо-бедно, но была прочнее, чем при бывшем защитнике Романцеве. Казалось, уж он должен был бы знать назубок, как организовать оборону. Но, может быть, это было связано с подбором игроков, отсутствием лидера. Виктор Онопко, Юрий Никифоров, Дмитрий Ананко вроде неплохие защитники, но по прочности романцевская оборона уступала бесковской.

• • • • •

Уже во Франции Романцев устроил мне подлянку.

Черенков и Родионов были близки к подписанию контрактов с «Ред Стар», а «Спартак» должен был провести несколько контрольных матчей с французскими клубами. Встречались с «Осером». Все знали, что Черенков и Родионов должны появиться на поле в этом матче. Президент «Ред Стар» Жан-Клод Бра приехал в компании спонсоров клуба вживую увидеть, кого покупают.

И что же делает Романцев? Он их не ставит в состав, зная, что руководство их будущего клуба приехало на них посмотреть! В перерыве агент Дюранси, который занимался контрактами с Черенковым и Родионовым, прибегает ко мне с выпученными глазами: «Он что? с ума сошел? Скажи Романцеву, чтобы выпустил Черенкова и Родионова на поле».

Подхожу к Романцеву, объясняю ситуацию и слышу в ответ, что его это не касается. Мол, у него свои планы.

После игры Жан-Клод накатил на меня. Мол, я участвовал в переговорах, поэтому тоже несу ответственность за контракты Черенкова и Родионова. Потом я популярно объяснил Жан-Клоду, что ни я, ни Дед повлиять на Романцева не смогли. И это при том, что я помогал организовать для «Спартака» товарищеские матчи во Франции. Поступок Романцева меня просто убил.

Когда спустя четыре года я вернулся в Россию, решил поступить в Высшую школу тренеров. Зоя сказала, раз работы нет, иди учись. За школу надо было платить. В тот момент у меня ни рубля в запасе не было, потому что во Франции я положил деньги на срочный вклад и получил их только спустя три года. Пришел за помощью в «Спартак», где президентом был уже Романцев, и услышал в ответ, что денег нет.

Деньги дал Дед, и я смог поступить в ВШТ.

Иногда гадаю, как сложилась бы моя жизнь, останься я в «Спартаке». Наверняка иначе, возможно, удачнее. Но слово, данное Бескову, я не мог не сдержать.

Глава 10. ФРАНЦИЯ

«Ред Стар», куда я перешел из «Спартака» летом 1989 года, оказался не моим клубом. Когда попадаешь в очень слабую команду из сильной, да еще в солидном возрасте, от тебя ждут, что ты потянешь ее на себе.

А силы уже не те. И мотивация не та. В конце карьеры надо приходить в клуб, где нужен твой опыт, а не твоя беготня. То есть кругом должны быть молодые, талантливые футболисты. В «Ред Стар» был неплохой подбор игроков, в том числе молодых, но игра не пошла.

Откуда возник «Ред Стар»?

Я попал туда стараниями Кристиана Дюранси, сына нашего эмигранта Украинчика, который занимался футбольным бизнесом и возил советские команды по Европе. Украинчик — это не прозвище, как Япончик или Тайванчик. Это фамилия. По имени его никто не звал, Украинчик и Украинчик. Разумеется, он хорошо говорил по-русски.

Украинчика знали и Бесков, и Лобановский. Он постоянно приглашал через управление футболом или спорткомитет наши команды на различные коммерческие турниры. У него было два сына, которым он, когда пришло время, передал свое дело. Кристиан Дюранси работал агентом в основном с Европой и Африкой. Например, Абеди Пеле и Роже Милла были его клиентами.

В «Ред Стар» Дюранси привел многих игроков. Фактически Жан-Клод Бра, президент клуба, всю селекцию проводил через него. Дюранси был связан и с Бернаром Тапи, президентом «Марселя».

Когда он узнал, что Жан-Клод решил взять Черенкова с Родионовым, тут же обратился ко мне с предложением провести товарищеские матчи во Франции. Дед тоже хотел, чтобы я помогал «Спартаку» в организации контрольных встреч. В 90-е годы за границу было выехать непросто, еще сложнее — найти, с кем-то поиграть на сборах. Дюранси сразу пообещал Деду организовать 3-4 матча.

«Спартак» приехал во Францию, начал играть. Первая контрольная игра была с «Осером», которым руководил знаменитый француский тренер Ги Ру. Ее «Спартак» выиграл.

Следующим был «Нанси», родной клуб Платини, который только выходил в первый дивизион. Его тоже обыграли со счетом 1:0. В том матче в составе «Спартака» я впервые увидел Валерия Карпина, про которого Евгений Ловчев, приехавший вместе с нашей командой, отозвался нелестно: «Зачем Романцев его взял?»

Действительно, тогда мяч от Карпина отскакивал далеко, и трудно было представить, что через несколько лет он станет сильным по европейским меркам футболистом. Ловчев возмущался. В «Спартаке» он не работал, а приехал во Францию как организатор матча между «Спартаком» и «Ред Стар» по случаю юбилея Игоря Нетто. Когда «Спартак» приглашали во Францию, обговорили, чтобы в составе делегации был Ловчев.

Во Францию мы с Зоей и детьми приехали 2 июня 1989 года. Конечно, немецкий «Бремен», с которым тоже велись переговоры, был бы лучшим вариантом, но что-то не срослось, или Дед, который не хотел меня отпускать, лукавил. Поэтому еще в феврале на турнире в Швейцарии я прижал Деда к стенке.

Как раз на турнир в Цюрихе приехал Дюранси, которого Старостин хорошо знал. И Дед ему сказал, что хотел бы продать Бубнова. Тот меня уже видел на турнирах, которые для нас организовывал, и в матчах за сборную СССР.

«Ред Стар» тогда поднялся из третьего дивизиона во второй. По звонку Дюранси в Цюрих подъехал президент «Ред Стар» Жан-Клод Бра, чтобы увидеть меня вживую. Мы приложили югославов и португальцев, а я в одном из матчей забил гол со штрафного. Сразу после игры Дед организовал в отеле встречу между мной, Жан-Клодом и Дюранси. Бра сказал, что с удовольствием меня возьмет. Условия такие-то.

Я про себя тогда подумал, что Париж не худший вариант. Знал, что французский чемпионат достаточно сильный, но не догадывался, что «Ред Стар» только недавно во второй дивизион перешел. Думал, что он всегда там играл.

Тренером тогда был Филипп Труссье, который потом сборной Японии руководил на чемпионате мира 2002 года, где японцы обыграли сборную России. Он «Ред Стар» как раз во второй дивизион и вывел. Однако Жан-Клод его убрал и привел, как он думал, более классного тренера.

Мы очень быстро договорились. Жан-Клод и Дюранси прилетели в Москву, побывали на матче с «Металлистом», где я голевую передачу отдал. Потом Жан-Клод смотрел, как мы тренировались в манеже. Бра связывал с Россией свои не только футбольные, но и бизнес-планы, хотел через «Спартак» получить заказы на строительство коттеджей.

Но он затянул с проектами, и в итоге у него ничего не получилось, как не удалось ему и добиться подряда на строительство стадиона «Стад де Франс» к чемпионату мира 1998 года. Я потом узнал от Жан-Жака Вриньо, француза, работавшего в России, и друга Ловчева, что Бра даже отсидел полтора года в тюрьме.

Не люблю вспоминать про «Ред Стар». На мой взгляд, это был самый тяжелый период в моей жизни. Но, с другой стороны, деваться в тот момент мне было некуда. Многого на первых порах не понимал, потому что не знал французского.

Плюс не очень порядочный президент. Для Бра футбол всегда был на втором плане. В итоге после того, как стало понятно, что никаких коттеджей в России ему построить не удастся, он резко потерял интерес и ко мне, и к Черенкову с Родионовым, и к нашей стране.

Жизнь за границей была для нас темным лесом. И мне, и Черенкову с Родионовым очень помог Вриньо. Он много лет прожил в СССР, был женат на русской и занимался банковским бизнесом. Вриньо посоветовал положить деньги во французский банк, хотя в России везде обещали огромные проценты, а во Франции больше 4-5 процентов в год никто не предлагал. Понятно, что дома дурилово было, одни пирамиды. Правда, французы нас тоже не озолотили.

Я положил деньги на срочный вклад на три года. В итоге мы получили мизер в качестве процентов. Хорошо хоть ничего не потеряли.

• • • • •

Дед до конца надеялся, что я не соглашусь на вторую лигу. Думал, пройдет время и все само собой рассосется. А я решил, что, во-первых, все-таки это Париж, где я бывал и где мне понравилось, во-вторых, контракт на два года, что для 34-летнего игрока совсем неплохо, и в-третьих, детям — шести и семи лет — во Франции будет хорошо. Действительно, они пошли там в школу и выучили французский язык, на котором и сегодня прекрасно говорят.

Кроме того, я интуитивно чувствовал, что в Союзе какая-то хрень надвигается. Не верил ни в Горбачева, ни в перестройку. Уже произошли события в Тбилиси. После них нас там впервые забросали камнями, когда мы выиграли у «Динамо». И это был мой последний матч за «Спартак» перед отъездом во Францию.

И все же примерно через год я позвонил Деду.

Он спросил: «Как дела?» — «Николай Петрович! Начинаю задумываться о досрочном возвращении домой».

А Дед ответил: «Ты что, дурак? Сиди там и не рыпайся. Здесь жрать нечего!»

Я перекрестился.

Через какое-то время уже Дед мне позвонил. Он хотел избавиться от Романцева. Спросил: «Ты готов вернуться? Как это сделать, я подумаю».

Но не получилось. И после этого — тишина.

По итогам сезона 1989/90 «Ред Стар» остался во втором дивизионе. Но не по результатам, а потому что с первенства снялся один из клубов.

Зоя поехала в Москву. А я с детьми остался в Париже. Думал, чемпионат мира, который должен был пройти летом в Италии, спокойно посмотрю. И тут звонок от атташе советского посольства по культуре и спорту Юрия Латкина:

«Помоги, Платини и команда Les Varétés Club собираются в Москву играть матч в поддержку борьбы с наркотиками, но есть проблемы с поездкой».

По словам Латкина, в течение 3-4 дней нужно было обо всем договориться и завершить все формальности. Только на визы тогда требовался месяц! То есть сумасшедшие цейтнот и паника.

Говорю: «Могу только Ловчеву позвонить, может быть, он поможет».

Платини уже был главным тренером сборной Франции. Конечно, его приезд в Москву стал бы событием, тем более что вместе с ним в составе команды Les Variétés Club, за которую выступали известные спортсмены, актеры и журналисты, играли многие выдающиеся французские футболисты — Ален Жиресс, Доминик Рошто, Мишель Лярке, Жан-Франсуа Домерг, Максим Боссис и другие. Многие даже собирались приехать с женами, но поездка срывалась, потому что никак не могли договориться по условиям.

А идея какая была! Перестройка в России, борьба с наркотиками!

И вот звонит Латкин. Я как услышал про Платини, сразу решил, что надо разбиться в лепешку. Зоя еще потом возмущалась, как я детей бросил на произвол судьбы. На самом деле отвез их знакомым французам в надежную семью. Они очень любили и Лену, и Сашу, приглашали их к себе в деревню, помогали французский учить.

Меня пригласили на радиостанцию «Радио Франс», где я встретился со знаменитым журналистом Тьерри Ролланом, французским Николаем Озеровым. Он сказал: вот тебе телефон, звони куда хочешь, сколько хочешь, но мы должны слетать в Москву и сыграть в «Лужниках».

Я позвонил Ловчеву. Говорю, мол, в Москву собирается команда чемпионов Европы 1984 года с женами, такой случай, может, уже никогда не представится.

Проблема заключалась в том, что в те же сроки в Москве проходил какой-то съезд. По словам Ловчева, в гостиницах вообще не было мест. И сначала он отказался, но потом все же взялся помочь, хотя все висело на волоске. В итоге обо всем договорились. Благодаря Латкину визы для французов сделали чуть ли не за один день.

Французы настояли на том, чтобы я летел вместе с ними, все расходы брали на себя. Я сразу решил, что не буду отказываться. Когда еще с Платини удастся так пообщаться! До этого встречались только на поле — играли друг против друга. Во время той поездки в Москву мы с ним познакомились ближе.

Французов поселили в санатории в 100 километрах от Москвы. Ничего другого Ловчев найти не смог. Условия там были ужасными. Все грязное, железные кровати с сетками, желтые унитазы. Зоя рассказала мне, что однажды французские журналисты захотели заказать в номер шампанское и мороженое.

Она сказала, что это невозможно. И тогда кто-то из них достал из кармана пачку долларов: «Хочу шампанское и мороженое».

«Не получится, потому что Москва далеко, а здесь магазины ночью не работают».

Он был в шоке.

Наутро Боссис собрал вещи и сказал Платини, что уезжает:

«У меня хватит денег, чтобы заплатить за самый дорогой номер в самой крутой гостинице Москвы, поэтому в такой грязи и холоде жить в этой дыре не буду».

Про еду он ничего не сказал, но она тоже была отвратительной. А Платини ему отвечает: «Ты идешь в номер, оставляешь там вещи и начинаешь готовиться к матчу в «Лужниках». Мы приехали сюда, чтобы там сыграть».

На обеде в Сергиевом Посаде, куда Зоя поехала вместе с французами смотреть лавру, им подали еду на грязной жирной металлической посуде и разбавленный компот. Они и это стерпели.

Зато перед отъездом французов Ловчев за счет спонсоров устроил им роскошный банкет, и это отчасти спасло ситуацию.

• • • • •

В Москве я нашел время заглянуть к Деду. И просто поговорить, и по делу. Меня попросили заехать к нему спонсоры поездки команды Les Variétés Club в Москву, которые попали на бабки. Они хотели их отбить на товарищеских матчах «Спартака» во Франции.

Я сказал, что попробую договориться через Деда. Не могу отказать, когда люди ко мне за помощью обращаются. Завел спонсоров к Старостину, и они быстро договорились между собой.

Спонсоры ушли, а я у Деда остался. Разговариваем, как вдруг он показывает мне длинный список игроков на продажу. На первом месте — Черенков и Родионов. Я обалдел. Дед сказал, что продаст их только вместе.

Потом узнал, что у Родионова было отдельное предложение от команды первого французского дивизиона, но он не хотел один ехать. А Жан-Клод хотел видеть в «Ред Стар» Черенкова. Надо было состав укреплять, потому что мы чудом остались во втором дивизионе.

Когда вернулись с Les Variétés Club в Париж, нас встречати Жан-Клод и Латкин. Платини сказал им, что прекрасно провел время в Москве. А я сказал Жан-Клоду, что можно купить Черенкова и Родионова. Он тут же предложил провести переговоры в шикарном ресторане вместе с Латкиным, который намного лучше меня говорил по-французски.

Жан-Клод сказал также, что мне надо вместе с ним слетать еще раз в Москву и поучаствовать в переговорах. В первый раз договориться не удалось. Тем не менее Жан-Клод сказал мне, что все будет в порядке.

Так и получилось. Я надавил на Деда, Жан-Клод послал Дюранси в Москву, и тому оставалось только официально подписать контракты.

Когда переговоры только начались, Романцев был в шоке. Мне даже показалось, что он насторожился и обиделся. Но я с ним не говорил, общался только с Дедом. И не я их забирал. По большому счету, на меня и обижаться не стоило. У Деда был список, и Федя с Родионовым в этом списке стояли первыми. Я только помог им перебраться в Париж.

Как выяснилось, помог на свою голову. Оказался в дураках, потому что не смог продлить контракт. Он был рассчитан на два года, но после окончания сезона его надо было переподписывать. Тогда во Франции действовал лимит на иностранцев. Жан-Клод сказал, что берет Черенкова и Родионова, а Бубнов останется с ними как тренер, чтобы помочь им адаптироваться.

Когда начались переговоры по поводу перехода Черенкова и Родионова в «Ред Стар», я попросил Деда сделать им хорошие личные контракты. Но «Совинтерспорт», через который эти переговоры шли, не соглашался на наши условия, вырывал огромные деньги. Эта контора пользовалась тем, что по советским законам футболист не имел права договариваться с клубом напрямую.

У меня уже французская виза истекает, нужно улетать в Париж, а «Совинтерспорт» не соглашается, требует за Черенкова и Родионова миллион долларов. По тем временам сумасшедшую сумму.

Меня это возмутило потому, что я знал, в каком Федя состоянии. Я и Жан-Клода предупреждал, что у Черенкова проблемы с психикой. Жан-Клод говорил, ничего, мы ему поможем. А я ему верил, хотя сегодня прекрасно понимаю, что никому помогать он не собирался. Мне же хотелось, чтобы все было по-честному.

Французы уперлись, мол, таких денег нет. Дюранси, который тоже зависел от этой сделки, стал уже на меня давить, давай что-то делать, иначе ничего не получится. Я, как дурак, оказался между всеми.

Федор и Родионов хотят уехать, Деду надо их продать, «Совинтерспорт» стоит стеной, а «Ред Стар» торгуется. Кроме того, мой личный контракт не продлен. Жан-Клод хотел сумму, которая была в нем оговорена, распределить еще на год. «Совинтерспорт» вроде не возражал, но в последний момент потребовал доплатить. Эти деятели думали, что я хочу заработать на Черенкове с Родионовым. Цирк!

В итоге Жан-Клод заподозрил, что я вместе с «Совинтерспортом» решил вытянуть из него деньги. Из-за этого отношения очень сильно испортились.

Я не выдержал всего этого базара и наехал на Деда, мол, давайте заканчивать, иначе будут проблемы, потому что чемпионат скоро начинается. В итоге «Совинтерспорт» согласился на деньги французов, и мы с Черенковым и Родионовым улетели в Париж. Успели как раз к первому матчу. Хорошо, что дома играли.

Мне же нужно было приехать в Москву еще раз, чтобы окончательно договориться по своему контракту. Когда я об этом рассказал Жан-Клоду, он решил, что я ему больше не нужен. И стал резину тянуть.

Черенков и Родионов с контрактами, а я без, хотя еще год должен быть в «Ред Стар»! «Совинтерспорт» продал меня за 250 тысяч долларов, а официально мне платили около 700 долларов в месяц. Для Франции — ничтожно мало, а для Советского Союза это было целое состояние. Помню, с какой завистью на меня смотрели посольские, когда я приезжал получать зарплату.

Когда еще только обсуждались контракты Черенкова и Родионова с «Ред Стар», Жан-Клод сказал, что, если все срастется, я получу 30 процентов от суммы. Это было больше моего годового контракта!

Но Латкин, атташе посольства по культуре и спорту, который присутствовал при разговоре, сказал, что по советским законам это невозможно. И Жан-Клод понял, что можно не платить.

Я догадывался, что денег не увижу. Сказал, что комиссионные неважны, что нужно как можно быстрее обоих отправить во Францию. То есть в первую очередь думал о команде. Но слух о том, что я нажился на их контракте, разнесся. Однако я не только не нажился, но еще и оказался в дурацком положении. Жан-Клод воспользовался ситуацией и не продлил со мной контракт.

• • • • •

Как я и предполагал, со временем Федя во Франции зачудил. Он перестал принимать транквилизаторы, потому что хотел ездить на машине. А ездил плохо и сразу попал в аварию, в которой, слава богу, никто не пострадал. Но Жан-Клод захотел, чтобы Федя прошел обследование.

Я как об этом узнал, сразу в посольство, к Латкину. А в это время там находился председатель Олимпийского комитета СССР Владимир Васин. Обсудили с ним ситуацию, и Васин сказал, что никакого обследования не будет. Он встретился с Жан-Клодом и обо всем договорился.

Было решено отправить Федю в отпуск в Москву, куда он сам сильно рвался. Чтобы Черенковы ничего не заподозрили, билеты в Москву купили и Родионовым. Родионовы потом вернулись в Париж, а Федя с женой и ребенком остались в Союзе.

Федя позвонил как-то и спросил, в чем дело. Предполагалось, что ему все объяснит Дед, но он этого не сделал. Я отвечал, что не знаю, хотя на самом деле, конечно, все знал. Короче, отправили его безо всякого шума и гама. Деньги французы ему заплатили.

Проблему решили, но мне перед Федей было неудобно. И когда весной 1993 года «Спартак» приехал играть с «Антверпеном» полуфинал Кубка кубков, я Федору все объяснил, но не сказал, что французы хотели его обследовать. Они могли такой скандал поднять, да еще и неустойку выставить «Совинтерспорту». А Жан-Клод мне практически в приказном порядке говорил, что Черенкова надо отправить на психиатрическое обследование.

В тот же год приключилась еще одна история.

Когда «Ред Стар» приезжал в Москву на 60-летие Игоря Нетто, Ловчев договорился, что будет ответная поездка сборной ветеранов «Спартака» во Францию. Как уж они договаривались, не знаю, но когда он напомнил Жан-Клоду об ответном визите, тот ответил, что ни о чем таком не помнит, потому что в момент разговора был пьян.

Ловчев в панике!

А я через Вриньо узнаю, что ветераны «Спартака» все же могут прилететь в Париж. А времена были лихие. Если бы Ловчев не выполнил своих обязательств перед спонсорами, у него возникли бы серьезные проблемы. Звонит мне и говорит, что едет. Я в ответ звоню Вриньо и прошу передать Ловчеву, что их здесь не ждут. Тот обещал передать.

А дальше было так.

Возвращаюсь домой под утро после выездного матча. Выиграли, настроение хорошее, хотя всю ночь ехали на автобусе. Захожу домой и вижу в прихожей на первом этаже 20 пар обуви. Ветераны «Спартака»! Они меня ждали.

Выбегает Жора Ярцев и говорит: «Санек! Ты только не расстраивайся».

Как не расстраиваться, когда приехало 20 человек, а у меня дети болеют!

Зоя рассказала, что эти 20 человек свалились ей как снег на голову. Их никто не встретил, и деваться им было некуда. Оставить их на улице она, конечно, не могла и пустила в дом.

Черенковы и Родионовы жили тогда в гостинице и принять никого не могли. Да и вообще никакого интереса к ветеранам не проявили. Даже не помогли ничем, хотя приехали не чужие для них люди. Зоя за это на них сильно обиделась. Разругалась она и с Ловчевым и сказала мне, что он плохой человек.

Приезд ветеранов начался с приключения.

Валера Гладилин и Жора Ярцев потерялись на Восточном вокзале. Зоя с Ловчевым пошли их искать. И слава богу, что оба нашлись быстро, потому что сами они вряд ли смогли бы отыскать дорогу к нам домой. По-французски ни тот, ни другой, конечно, не говорили. Но гораздо хуже было то, что Жора и Глаша начали прямо в переходе метро продавать косынки, балалайки и водку, которую привезли с собой. Во всяком случае, так Зое рассказали спартаковские ветераны.

А если бы их полиция задержала? Но обошлось.

У нас была двухэтажная квартира. На втором этаже — три комнаты, внизу — большая гостиная. Кто-то приехал с женой, и Зоя отдала им нашу комнату наверху. А остальные на полу спали, потому что в гостиной были только диван и кресло. Подушек тоже на всех не хватало. А Ловчев со спонсорами поехал в другое место жить.

Я получал тогда 4700 франков в месяц, примерно 700 долларов на всю семью. Квартиру и коммунальные услуги частично оплачивал клуб. Ветераны привезли с собой колбасу и консервы, но запас явно не на десять дней.

Зоя достала пятилитровую кастрюлю и стала готовить им картошку, макароны и сосиски, потому что денег ни у кого не было, и все приходили к нам обедать. Она рассказывала, что те, кто первыми приходили, не оставляли почти ничего опоздавшим. Ей нужно было опять бежать в магазин, чтобы никто не остался голодным.

Проблема была еще и в том, что Зоя устроилась в престижный фитнес-клуб, где нужен был тренер по аэробике и общей физической подготовке. В те годы во Франции была высокая безработица, но специалисты ее профиля были нарасхват. Она и так вела занятия в посольстве СССР и еще в двух местах, а после этого и вовсе стала разрываться на части. Но гораздо хуже было то, что наши гости не экономили воду, за которую во Франции приходилось довольно много платить.

Зоя попросила меня объяснить им, что в раковину утекают деньги. Но я не стал, потому что не хотел жлобом выглядеть. Как-то Ярцев спросил, что тикает в туалете. И когда узнал, что счетчик на воду, удивился: «Как? Сходил в туалет, спустил и уже должен?»

«Да».

Ярцев вышел в гостиную и говорит: «Мужики! В туалет ходим все, но спускает последний!»

Шутки шутками, но за воду нам пришлось потом заплатить две тысячи долларов.

Зоя говорила мне, что, даже если мы в лепешку разобьемся, все равно окажемся в итоге плохими. Так и получилось. Ветераны не сыграли ни одного матча, пожили 10 дней в Париже и оставили мне какие-то вещи на продажу. Ну что мне, в переходе в метро надо было встать, чтобы их продать?! Конечно, я не стал ничего делать, да и не до того было. И когда с нас с Зоей потребовали деньги, отдали те, что были отложены на ремонт квартиры.

• • • • •

После всего пережитого я жутко устал. Днем проводил тренировки в «Ред Стар», в остальное время занимался гостями. Почти не спал. Когда они уехали, почувствовал себя полностью опустошенным.

Тут еще Родионов в Канне сломался — порвал крестообразные связки. И ему пришлось помогать. Ложусь спать, а заснуть не могу. И нерадостные мысли из головы не идут, потому что контракт так и не продлен.

Жан-Клод перестал платить. Хотел, видимо, чтобы я сам свалил. А куда сваливать, если дети здесь учатся? Тут еще Дед «порадовал», сказал, что в Москве жрать нечего.

Прилетаю в Москву договориться в «Совинтерспорте» по своему контракту и завершить дела по контракту Черенкова. Состояние чудовищное. Сил нет ни моральных, ни физических. Тут еще отец Зои при смерти. Ничего не хочется делать, хочется все время спать, но заснуть не получается.

Встретились с Дедом. Он спрашивает, как дела. Объясняю ситуацию и говорю, что чувствую себя очень плохо. Дед говорит, что отправит меня отдыхать в санаторий, а за это время уладит все дела. Так и сделал. За несколько дней я отоспался, нагулялся, короче, пришел в себя.

Но беда была в том, что заканчивалась виза. Дед сказал в «Совинтерспорте», где я нахожусь. Те ждали, что дальше будет. Зоя связалась со мной из Франции и сказала, что я срочно должен возвращаться.

Плохо было еще и то, что затеяли ремонт в московской квартире. Рабочие порушили полы, стены. То есть в Москве жить нам было негде. Да и денег на ремонт не хватало. Мы его затеяли в расчете на то, что будет продлен контракт.

Прилетаю во Францию. Там вместе с Зоей меня встречает знакомый эмигрант, который нам помогал адаптироваться к французской жизни. Он мне рассказал, как нужно улаживать проблемы с французскими работодателями, и посоветовал обратиться в службу социальной помощи.

Когда работница этой службы, сербка, которой поручили мое дело, узнала подробности, сказала, что и Жан-Клоду, и клубу не поздоровится. Накатила так, что Жан-Клод перепугался. Он тут же договорился обо всем с «Совинтерспортом», подписал все документы, и я стал работать с молодежной командой.

Во Франции я больше мучился, чем играл. Иногда мне кажется, что это расплата за Лерино проклятие. Сегодня, наверное, все уже искупил, потому что жизнь наладилась. Но тогда она мне казалась адом. Словно чистилище прошел.

И в Париж не тянет, хотя Зоя часто туда ездит.

• • • • •

Когда в 1991 году «Спартак» вышел в Кубке чемпионов на «Марсель», Дюранси позвонил мне из Швейцарии, где проходила жеребьевка: «Нужно срочно с тобой встретиться».

Я знал, что он связан с «Марселем» как агент. Подумал, что хочет получить побольше информации о «Спартаке», как играет, сильные и слабые стороны и прочее. Но в то же время мелькнула мысль: «Неужели Гуталс и Беккенбауэр без меня не разберутся?» Раймонд Гуталс тогда был главным тренером, а Франц Беккенбауэр — спортивным директором «Марселя».

А у Зои, которая слышала наш разговор, — дурное предчувствие: «Пойдешь на встречу, возьми с собой на всякий случай диктофон».

Встречаемся с Дюранси. Тот в открытую говорит, что получил задание дать деньги игрокам «Спартака» — вратарю, центральному защитнику и нападающему.

И обращается ко мне: «А ты получишь столько, что тебе на всю жизнь хватит». Даже назвал сумму, по тем временам очень приличную. Невольно задумаешься, когда такие предложения делают!

Дюранси говорил со мной так спокойно, потому что мы были хорошо с ним знакомы, бывали с Зоей у него в гостях.

Я был потрясен.

Говорю: «Во-первых, я категорически против. А во-вторых, как ты не боишься? Если все это всплывет, «Марселю» конец. И вообще, зачем вам это надо? Вы же сильней «Спартака».

Он спрашивает в ответ: «Ты знаешь, кто возглавляет «Марсель»? Бернар Тапи. Он в авторитете, ему все сойдет с рук».

На этом разговор закончился. Дюранси сказал, что он со мной ни о чем не говорил. Потом до меня доходили слухи, что «Спартак» все-таки взял деньги, да и в его игре с «Марселем» были «странные» моменты.

Вопреки совету Зои нашу беседу я не записал на диктофон. У Тапи действительно была репутация криминального авторитета. И кто знает, обнародуй я беседу с Дюранси, с какими проблемами столкнулся бы во Франции.

Глава 11. ФЕНОМЕН «СПАРТАКА»

Как же Бескову удавалось так долго оставаться на столь высоком уровне, и в чем заключался феномен «Спартака», ставшего в 80-е годы самой популярной командой Советского Союза?

Во-первых, он создал оригинальную модель игры, которая приносила успех. Мы сегодня восхищаемся Хосепом Гвардьолой, но «Спартак» еще 30 лет назад следовал тем же принципам игры, к которым «Барселона» пришла относительно недавно.

Во-вторых, Бесков умел находить игроков, обучать их и добиваться от них следования принципам игры. Он сам многих просматривал, ездил все время на матчи дублеров, хотя системной селекции в «Спартаке» не было. Системно работали ведомственные клубы — ЦСКА, «Динамо», СКА. В киевском «Динамо» Лобановский придавал селекции особое значение, Бесков же работал по остаточному принципу, потому что у «Спартака» не было таких административных и финансовых возможностей, как у главных конкурентов. И он подбирал, что оставалось.

Поэтому нужно было быть очень сильным тренером, чтобы из относительно худших игроков не только выбрать лучших, но еще и понять, что они способны к обучению.

В этом смысле Бесков выработал для себя целую систему. Она учитывала, прежде всего, то, что работать приходилось, как правило, с полуфабрикатом, материалом не самого высокого качества.

Но если у игрока был потенциал, Бесков его видел. Другие даже не стремились разобраться. Зачем, если можно взять звезд? Звезду даже дилетант разглядит. В этом смысле в «Динамо» Бескову было работать проще, потому что там в его распоряжении всегда были сильные футболисты. Ярцев, Романцев, Сорокин, Гесс, Шавло, Калашников, Сочнов, Евгений Кузнецов, Базулев и другие пришли в «Спартак» из второразрядных клубов, и все заиграли. Дасаев приехал в Москву из Астрахани, и Бесков из доходяги сделал вратаря мирового класса.

Поэтому в «Спартаке» и учебно-тренировочный процесс был не таким, как в других командах. Он был больше направлен на развитие и обучение. Специально для этого Бесков ввел трехразовые тренировки. На зарядке, которая была как тренировка, часть времени отдавалась функциональной подготовке. Бесков даже разработал специальные комплексы. Первая тренировка — на свежести — шла на технику, на устранение технических недостатков. И только вторая проходила в том же режиме, в котором работало большинство команд.

Совершал ли Бесков ошибки в селекции?

Совершал.

Однажды в «Спартак» приехало высшее профсоюзное руководство. Надо было решить бытовые вопросы. Руководство поинтересовалось, какая нужна помощь. Женька Кузнецов, который был уже ведущим игроком и членом олимпийской сборной, победившей впоследствии на Играх в Сеуле, квартиры не имел.

Но Бесков стал говорить не о нем, а об Олеге Кужлеве. Мол, он молодой, перспективный, ему нужна квартира, не дай бог, еще женится. Кужлева притащили из Красноярска, когда он еще учился в десятом классе. В Тарасовке он жил, тренировался и ходил в школу.

Парень как парень, с очень высокой скоростью, но невысокого роста и физически слабый. Мне очень скоро стало понятно, что из Кужлева ничего не получится. Когда я перешел в «Спартак», но еще не был за него заявлен, жил на базе, потому что дома двое маленьких детей не давали нормально отдыхать и восстанавливаться. Утром всегда делал часовую зарядку.

Кужлев же на зарядку ни разу не вышел. Он не был физически сильным, и, казалось, если старший выходит позаниматься, а я к тому же был уже игроком сборной СССР, стоило выйти с ним. На месте Кужлева я бы поступил именно так. А на зарядке можно было и над техникой поработать. Но Кужлев не вышел ни разу!

Как-то заглянул к нему, а он спит. Говорю: «Пошли на зарядку».

Он с одного бока на другой перевернулся, посмотрел на меня, как на идиота, и я сразу понял, что дальнейший разговор смысла не имеет. Своеобразный был парень. Однажды, правда, вытащил его на кросс. Сначала он отказывался, но потом все-таки потрусил. Пробежал полдистанции и, ничего мне не сказав, повернул назад.

В свое время меня, тоже десятиклассника, взяли на сборы в Кудепсту. Так я там во время кросса от Адлера до Кудепсты старался удержаться за Виктором Бондаренко, который бегал как марафонец. То есть я через это все прошел и помнил, как мне хотелось быть на равных с мужиками. Бондаренко уже помылся и пообедал, а я только финиширую. Но ведь добегал же!

А Федор Сергеевич все Бескову в уши вливал, какой Кужлев талантливый. Скорость у него действительно была высокая.

После случая на кроссе я сказал Бескову: «Константин Иваныч! Из Кужлева футболиста не получится».

Говорил тет-а-тет, но Бескову это все равно не понравилось: куда это Буба полез, я же не ошибаюсь! Скольких воспитал!

И когда речь зашла о квартире для Кужлева, я встал и говорю: «О чем вообще речь? Кузнецов — игрок стартового состава, но квартиры у него нет. А для какого-то Кужлева вы просите».

Олег все слышал. Мне показалось, что после этого он меня как огня стал бояться.

В конце концов Женьке дали квартиру, но Бескову мое выступление явно не понравилось. Я пошел против главного тренера на собрании команды, на котором присутствовало руководство.

В декабре 1984 года «Спартак» играл в Кёльне ответный матч Кубка УЕФА. Дома мы победили 1:0, а в гостях после первого тайма проигрывали с таким же счетом. Во втором Бесков выпустил Кужлева вместо Родионова. Тренер немцев потом удивлялся, как можно было заменить нападающего, которого они больше всего боялись?

И в ситуации, когда Кужлев при счете 0:2 промахнулся с линии вратарской, Родионов с закрытыми глазами забил бы. Конечно, Бесков ошибся с заменой, поддался, видимо, уговорам Федора Сергеевича. А Кужлев после того промаха так и не заиграл.

Бесков очень хотел видеть в «Спартаке» Александра Заварова. Сам Заваров тоже был не против перейти к нам из ростовского СКА. Он рассказывал мне, что даже приехал в Москву и думал, что его встретят в аэропорту. Бесков же полагал, что Заваров должен быть счастлив, что его пригласил «Спартак», и сам добраться до Тарасовки.

В итоге никто из «Спартака» Заварова не встретил, а встретили представители киевского «Динамо». Вот так он оказался не в «Спартаке», хотя по манере был чисто спартаковским игроком, а в Киеве.

Иначе получилось с Виктором Пасулько. Перейти в «Спартак» ему посоветовал я. Перед чемпионатом мира 1986 года сборы национальной команды, которой руководил Эдуард Малафеев, проходили на Канарских островах. По пути на Канары мы остановились на сутки во Франкфурте-на-Майне, и в гостинице нас с Пасулько поселили в один номер. Я видел, как он играет, и безо всякой задней мысли сказал ему, что «Спартак» — его команда.

Пасулько выступал тогда за одесский «Черноморец» и находился в неважных отношениях с главным тренером Виктором Прокопенко. Его звали в Киев, но он не хотел к Лобановскому.

Говорю ему: «Что ты мучаешься? По стилю ты — спартаковский игрок, идеально подходишь».

Но на этом разговор и закончился. Посмеялись, хотя, когда я говорил о том, что Пасулько подходит «Спартаку» по стилю, это было серьезно.

На чемпионат мира Пасулько не поехал, и я его какое-то время не видел. После возвращения из Мексики играем в Одессе. Пасулько в основе нет, вышел на замену. Мы победили 2:0, а Пасуля успел мне по ногам засадить, мы с ним даже чуть не сцепились. После игры подходит ко мне и говорит, что хотел бы играть в «Спартаке». Я сразу к Бескову. Шепнул ему на ухо, чтобы никто не слышал, что Пасулько хочет в «Спартак».

Бесков сидел довольный, расслабленный и сразу ответил: «Передай, что я согласен».

Остальное было делом техники. Бесков дал задание оформить переход Пасулько в «Спартак». Проблем не возникло, потому что «Черноморец» был невоенной командой. Правда, без скандала ему уйти не удалось. Его хотели даже дисквалифицировать, но Бесков Пасулю отстоял.

Чемпионство «Спартака» в 1987 и 1989 годах — во многом его заслуга тоже. Бесков стал использовать Пасулько как опорного полузащитника. При нем он Шалимова с Мостовым, которые с ним хорошо взаимодействовали, стал в состав подпускать. Пасулько был о них, особенно о Мостовом, высокого мнения.

Моста Бесков взял из «Красной Пресни» в 87-м, и он очень быстро вписался в команду.

В тот же год Шмаров появился. Своеобразный игрок. Бомбардир. Они тоже с Пасулей сошлись. Дасаев пытался всех новичков на свою сторону перетянуть, но они держались своей компанией.

Я всегда старался новичкам помогать, потому что на своем опыте понимал, как непросто адаптироваться в команде. Бесков всегда говорил, что команда должна быть дружной, как семья. Но семьи в «Спартаке» не было, потому что Бесков не был папой. Он считал, что дружба и единство — это лишь средство для достижения цели. Может быть, правильно. Он, как профессиональный тренер, думал о результате, о качестве игры, а всем остальным должен был клуб заниматься. То есть Старостин.

Для меня из всех тренеров, с которыми работал, с точки зрения обстановки в команде лучшими были Севидов и Симонян. У Сан Саныча я играл в «Динамо», у Никиты Палыча — в сборной. Оба по-отечески относились к футболистам. К ним всегда можно было прийти и поговорить. С Лобановским я общался меньше, но знал, что он был диктатором.

Если бы Бесков, который всегда держал футболистов на дистанции, нашел к ним человеческий подход, «Спартак» добился бы больших успехов. Но он не считал нужным идти на сближение. Поэтому за него на поле не умирали. Бились за «Спартак», за свое имя, но не за Бескова.

• • • • •

В советское время выступать за «Спартак» было очень престижно. За нас болели по всему Союзу, везде собирался аншлаг. В провинции были поклонники и «Динамо», и ЦСКА, но такого количества болельщиков, как у «Спартака», у них, конечно, не было.

Нас всегда хорошо встречали в Донецке, где с одним болельщиком я даже подружился.

Мы приезжали за день до игры, проводили тренировку, а после нее делать было нечего. Кто-то сидел по номерам, кто-то играл в карты. Все однообразно, никакой разрядки. Мой донецкий знакомый приезжал на машине и забирал меня ужинать к себе. На ужин в гостинице я приходил, но ничего не ел, потому что знал, что меня ждет стол у него дома, где по случаю моего приезда собирались его друзья.

В основном разговаривали о футболе. Уезжал я на 2-3 часа как раз до отбоя, то есть практически ничего не нарушал. Все думали, что я где-то гулял. И это было почти правдой, потому что я действительно часто гулял. Например, в Киеве, где любил пройтись перед матчем.

В Киеве была особая обстановка. Там всегда болели против москалей, и всегда был полный стадион. А я любил, когда болеют против, особый настрой появлялся. Отъезжаем от гостиницы, едем по Крещатику к стадиону, а со всех сторон идет народ.

В Киеве у меня была проблема выспаться. Дело в том, что в гостинице «Москва» в номерах стояли кровати со спинками, на которых я не помещался. Короткие, скрипучие, на непонятных ножках. Вытянуться можно было только по диагонали. Мучился сильно, потому что спать было невозможно.

Однажды мне все это надоело. Перед решающей игрой даже выспаться нельзя!

Что делать? Снял матрас и на пол положил. Не то. Тогда взял плоскогубцы и отвертку и отвинтил спинку кровати. Другое дело! Поспал и привинтил все на место. Так и дальше стал делать, когда приезжали в Киев.

Однажды нас поселили в другую гостиницу, и мы проиграли «Динамо». Это случилось на следующий день после чернобыльской катастрофы. Но о ней мы узнали позже.

Без нормального сна невозможно полное восстановление, особенно когда приходится тренироваться по 2-3 раза в день. Как-то по весне готовились к сезону в манеже «Спартака». Между первой и второй тренировками, чтобы домой не ездить, можно было поспать в деревянном доме, где обычно жили легкоатлеты. Там стояли тяжелые, дубовые, сделанные по спецзаказу длинные, широкие кровати без спинок. Я на них высыпался и вечером на тренировке носился по полю как бешеный.

Бесков обратил на это внимание и как-то спросил: «Буба! Что с тобой?» — «На нормальной кровати выспался». — «Где?»

Бесков очень серьезно относился к питанию, отдыху и всему, что необходимо футболисту для подготовки. Он не поленился, посмотрел эти кровати и ровно через две недели все кровати в Тарасовке заменили на новые дубовые. Они были широкими, длинными и не шатались.

• • • • •

У любого футболиста есть матчи, которые запомнились больше всего. Для меня это встречи с киевским «Динамо». Все очень тяжелые, и все остались в памяти. Особенно те, что выиграли со счетом 3:0 и 4:1. За семь лет в «Спартаке» я только один раз в Киеве проиграл.

Больше нас ни одна команда столько в Киеве не побеждала. По классу и мастерству «Спартаку» больше не с кем было соперничать, хотя и Ростову он мог проиграть 1:6.

«Спартак» нередко оправдывал репутацию команды, которая может и выиграть у кого угодно, и проиграть кому угодно. Но поговорка «Стабильность — признак класса» к «Спартаку» не относилась. Его нестабильность не имела никакого отношения к классу. В мою бытность в «Спартаке» свой класс он подтверждал, каждый год попадая в призеры.

Чаще побеждать в чемпионате ему не позволяла короткая скамейка. Практически мы весь сезон играли командой в 15 человек. Это мало, в Киеве игроков было больше.

И еще «Спартак» отличался разгильдяйством, недостатком профессионального отношения к делу. Чтобы стабильно побеждать, надо вести себя профессионально на протяжении всего чемпионата. В «Спартаке» же постоянно случались нарушения, и по этому поводу проводились собрания.

Я еще поражался. Люди на собраниях давали клятвы не нарушать режим, и сами же клятвы нарушали. Детский сад какой-то! А проблема была в том, что все держалось на страхе. Бескова не уважали, его боялись.

• • • • •

Весь первый круг чемпионата 1984 года нас лихорадило. Играли с перепадами, нестабильно. Проигрываем «Черноморцу», побеждаем «Кайрат». Пропускаем шесть голов от СКА, забиваем три минскому «Динамо». Бесков, пытаясь понять причину, устраивал разборы и собрания, подозревал всех в нарушении режима.

Плохо, в его понимании, провели матч с московским «Динамо» (0:0). Голевых моментов почти не создали, что Бескова очень расстроило. А через три дня предстоял выезд в Киев.

Накануне матча приехали на базу, провели разбор. Бесков нам напихал. Вышли на тренировку, после которой должны были ехать на вокзал. Мы в Киев никогда на самолете не летали.

Тренировались плохо. Бесков даже не закончил занятие. Сказал: «Хватит, не могу больше на это безобразие смотреть». Послал всех в баню. Парная, массаж, процедуры, ужин.

Перед выездом все, у кого были проблемы со здоровьем, пошли к доктору. У меня была небольшая травма, и я тоже решил показаться врачу. Всего собралось человек восемь основного состава.

Вдруг появляется Бесков — давление померить. Он это скрывал, но мы знали, что на мандраже оно у него поднимается. Видит, почти весь основной состав перебит. Помрачнел и ушел. Бесков, конечно, понимал, что в таком состоянии нас в Киеве убьют.

Приезжаем на вокзал. Бесков сидит в автобусе и внимательно смотрит на каждого, кто выходит. Как лазером просвечивает. Взгляд тяжелый, неприятный, а это значит, что он недоволен.

Я решил схитрить. Лег на заднее кресло и затаился. Когда все прошли, Бесков про меня даже не вспомнил. Напряжение такое было, что о своем, видимо, думал.

Я вышел потихоньку и, прячась за спинами людей, двинул к поезду. Бесков впереди. Уже у вагона откуда-то выскакивает наш администратор Хаджи, который раньше всех на вокзал приехал проверить, все ли в порядке. Пытается выхватить сумку у Бескова, надо же Барину помочь! Он вообще с начальством всегда вел себя как лакей.

Бесков остановился. Посмотрел на Хаджи и неожиданно вроде как сам себе говорит: «Пойду-ка я домой». Разворачивается и на выход. Хаджи в шоке. Он же на базе не был и не знал, что там происходило! Навстречу Бескову Дед, который на вокзал из офиса МГС «Спартак» с Красносельской приехал. Бесков проходит мимо. Ни здравствуй, ни до свиданья.

Старостин подходит к Хаджи и спрашивает: «Что с Бесковым?» — «Сказал, что домой пошел».

Дед задумался и вдруг говорит: — «Ну и бог с ним».

Садимся в поезд. Дед, как в лучшие спартаковские времена, собирает нас у себя в купе за чаем и начинает истории травить. Как всегда, рассказывает на полном серьезе, а от этого только смешнее становится.

Наконец говорит:

«В Киеве серьезная игра. Ложимся спать. Никаких нарушений».

Все тут же разошлись по купе и легли спать. Даже в карты не играли.

У Бескова все делалось по графику. В одно и то же время разминка, установка. Все уже к этому привыкли. В день матча с Киевом Дед собирает тренерский совет. Бесков тоже его собирал, если экстренно что-то надо было решить. Собрались.

Дед спрашивает: как будем играть? Бесков ему на этот счет ничего не говорил, а Федора Сергеевича Новикова Старостин не позвал.

Бескова нет, говори что хочешь! И когда Дед спросил мое мнение, я предложил сыграть с одним нападающим, а не с двумя, как обычно у Бескова.

Сказал, что Родионов свяжет двух не очень быстрых центральных защитников «Динамо», а Гаврилов и Черенков будут играть под ним как инсайды. Если крайние защитники киевлян не пойдут за ними, мы получим большое преимущество в центре поля. Если пойдут, свободные зоны появятся на краях. Я на месте опорного буду их страховать. Как минимум создадим в середине численное преимущество в одного человека.

Вдобавок у Родионова было хорошее качество: он любил отбирать мяч, не гнушался черновой работы. Прессинг в середине поля стал бы для киевлян неожиданностью. А у «Динамо» все решала средняя линия, защитники были послабее, хотя и подключались к атакам, особенно Анатолий Демьяненко.

Практически я предложил схему 4-5-1, в которой я мог страховать всю среднюю линию и края, а также помогать в центре защиты. Эту систему с одним нападающим (Игорем Белановым) Лобановский использовал потом на чемпионате мира 1986 года в Мексике. А тогда в Киеве он не разобрался.

Игра сложилась так, как мы и предполагали. Для киевлян, которые знали, что «Спартак» приехал без Бескова, это был шок. Лобановский попал в больницу. А мы лишний раз доказали, что можем обыгрывать Киев в любом состоянии. «Динамо» никогда не боялись.

Потом предстоял матч с «Зенитом». В Ленинграде мы с ним всегда плохо играли. Поехали опять без Бескова. Правда, тренерский совет там не собирали, Новиков сам состав назвал. Уже не помню, по той же системе играли или нет, но факт остается фактом — «Зенит» мы тоже обыграли.

Бесков приехал в день матча вместе с Андреем Петровичем Старостиным, но даже на установке не присутствовал. Смотрел игру с трибуны.

Отсутствие Бескова перед матчем сняло напряжение. И хотя «Зенит» нас прессовал, игра сложилась не так тяжело, как обычно.

Возвращаемся в Москву на поезде. Я лег спать, а мне потом рассказали, что Дед опять устроил чаепитие у себя в купе. К нему можно было спокойно зайти, не то что к Бескову.

И вот Дед говорит будто самому себе: «В Киев не поехал, 3:0 выиграли. В Ленинграде тоже, считай, не был, 2:0 выиграли. Зачем он вообще нужен?» Николай Петрович действительно мог такое ляпнуть, не подумав. А Новиков мог услышать и сообщить Бескову.

Сегодня трудно представить такую историю. Если бы тренер команды высшей лиги не поехал на матч, развернувшись на вокзале, СМИ тут же бы об этом растрезвонили. Дискуссию бы подняли!

А тогда все спокойно прошло. Никто даже внимания не обратил.

А следующий матч в Вильнюсе, когда командой руководил уже Бесков и все вошло в привычную колею, мы проиграли.

• • • • •

Известный советский кинодокументалист Алексей Габрилович снял о Бескове фильм, который назвал «Невозможный Бесков».

Я поначалу даже не понял, в чем смысл такого названия. Но потом он мне сам объяснил.

Габрилович болел за «Динамо», ходил на матчи и видел Бескова в игре. Он был для Габриловича олицетворением футбольного гения. Но когда он столкнулся с ним в повседневной жизни, даже не поверил, что такое может быть. Перепад сумасшедший! От черного до белого у Бескова был всего один шаг. Если сегодня он тебе говорит, что ты — Пеле, а завтра, что ты — г... Это очень сильный перепад.

Эти перепады были связаны с его настроением, психикой. Когда Бесков был в хорошем настроении, он со всеми очень вежливо разговаривал. А как он умел с женами футболистов общаться!

Но когда у Бескова было плохое настроение... Мне доводилось видеть разных тренеров в возбужденном состоянии: Лобановского в бешенстве, Севидова в ярости, Симоняна в гневе, причем Никита Палыч даже тогда себя интеллигентно вел.

Бесков ни на кого не был похож. Он так смотрел, что убивал взглядом! Как впялится в тебя! Этот взгляд было очень тяжело перенести.

Раз Бесков пригласил художников-карикатуристов на базу в Тарасовку. Не знаю даже, откуда ему такая блажь в голову пришла. Может быть, Лера ему что-то сказала. Они сидели на тренировках и всех рисовали. Потом подарили каждому по рисунку. Я даже у себя в номере его на стену повесил. А портрет Бескова почему-то у нас оказался. Федя Черенков на него посмотрел и говорит: «А это что за пьяный мужик?» Когда человека уважают, такого про него не скажут.

Бескова боялись, и в то же время Гаврилов и Сочнов позволяли себе над ним иронизировать. Протест против самодурства Бескова выражался еще и в том, что его начинали пародировать. Лобановского тоже, правда, пародировали, но то, что в Киеве позволялось, в «Спартаке» было невозможно. Каким бы жестким ни был Лобановский, он все делал для игроков и потому был для них Папой. А Бескова называли Барином.

Но каким бы ни был Бесков, при нем «Спартак» играл в футбол, которого не было ни до, ни после.

Взять, к примеру, эпизод из матча в Кутаиси.

Отбираем мяч на фланге на своей половине поля чуть ли не у углового флажка. Я на месте опорного полузащитника. Делаю рывок вперед метров на 20 в свободную зону. Женька Кузнецов тут же отправляет туда мяч. Принимаю одним касанием.

В это время Гесс несется по противоположному флангу. Я, еще когда в ту зону бежал, видел, что он движение начал. Толкаю мяч перед собой и даю диагональ метров на 60 через голову центрального защитника. Гесс принимает мяч на грудь уже на линии штрафной и с левой отправляет его в «девять». На все про все 5-6 секунд. Все в одно-два касания, все на скорости. Бесков аплодирует.

Сегодня такое редко увидишь. Внешне все просто. Один открылся, другой дал, надо только до приема мяча найти адрес для передачи и технично все исполнить.

Но это я говорю о принципах игры. И здесь Бесков придавал решающее значение креативным и разыгрывающим футболистам. Причем обязанность разыгрывать он вменял практически всем. По центру играли ярко выраженные плеймейкеры, но выполнения таких же диспетчерских функций и перемещений Бесков требовал и от крайних полузащитников, и от опорных, и от защитников, кто бы ни выходил на этих позициях. Потому-то мы киевлян и разрывали. Они не знали, что делать против наших «стенок».

Для того чтобы быстро играть в касание, надо быстро двигаться. Если быстро мыслишь, быстро исполняешь, но медленно двигаешься, просто не оторвешься от соперника. Обо всем этом очень подробно говорилось на разборах игры и теоретических занятиях, которые иногда продолжались по пять часов.

Когда Бесков входил в раж, его было не остановить. Сидели и слушали как миленькие. Причем сидели тихо, потому что если Бесков замечал, что кто-то недоволен или бурчит, это могло плохо кончиться. Про себя, конечно, возмущались. Случалось, что после разбора шли прямо на ужин.

Думаю, и сегодня многим было бы полезно посидеть на бесковских «лекциях». Если не интересен предмет, то и через 10 минут скучно станет. А когда тебе показывают записи, где ты себя видишь, это очень убедительно.

Когда видео еще не было, и Бесков только фишки двигал на доске, думали про себя, ну и двигай, Константин Иваныч, все равно на поле было по-другому. А с видео он кадр останавливал, переходил на фишки, и становилось понятно, что он прав.

• • • • •

Лобановский, который с Бесковым в сборной СССР работал, заимствовал у него элементы спартаковской игры. Когда я в 90-е годы незадолго до его смерти занимался селекцией для киевского «Динамо» и приезжал в Киев, он иногда шутил во время занятий: «Вот, смотри, Саша, специально для тебя сейчас будет спартаковская тренировка».

Не могу себе представить, чтобы Бесков проводил киевскую тренировку! Я когда от Лобановского из сборной возвращался, рисовал Федору Сергеевичу Новикову, как киевляне по зонам играли и как прессинг тренировали, чтобы он это Бескову передал. Но Бесков упражнения Лобановского не использовал, у него свои были. И прессинг по-своему применял. Но, думаю, если бы он брал лучшее из Киева, «Спартак» мог бы подняться на еще более высокий уровень.

Пусть философия игры была другой, но прессинг-то у Киева можно было позаимствовать. Может, Бесков считал, что и так все знает и что ничего копировать не нужно. Лобановский при отработке прессинга создавал численное преимущество. Пятеро атакующих накрывали при потере мяча троих защитников, то есть создавали специально более сложные условия для защитников.

Бесков отрабатывал прессинг проще, и это пошло еще из московского «Динамо»: 8 на 8 или 10 на 10, на полполя, один в один. В Киеве прессинг был другого качества. Лобановский на одного игрока бросал двоих. Здесь можно было быстро мяч отобрать. А при прессинге по Бескову надо было хорошо владеть техникой отбора при игре один в один.

40 минут бегать один в один — лучшая функциональная подготовка! Одна команда поймает другую, катает мяч и та отобрать не может. Игроки начинают злиться, орать друг на друга. И пошли уже подкаты!

Вот так отрабатывали не только отбор мяча, но и воспитывали морально-волевые качества. 40 минут без мяча бегать — любой с ума сойдет. У Лобановского и Бескова были близкие методы, но в футбольных нюансах они отличались.

• • • • •

В московском «Динамо» у Севидова больше внимания уделялось функциональной готовности. «Динамо» было физически сильной, атлетичной командой. Севидов мог и умел работать с командами, где выступали игроки высокого класса, хотя и он тоже открыл много молодых талантов. Один Блохин чего стоил! Севидов мог физически подготовить футболистов, тактически организовать, остальное они делали сами.

Сила же Бескова заключалась в том, что он мог научить и объяснить. Брал сырого, «заготовку», и делал из нее на своем «токарном» станке шедевр. Он знал, как построить игру и в обороне, и в атаке, знал малейшие нюансы, на которых эта игра основывалась. Стиль «бей-беги», который исповедовало, скажем, «Торпедо» Валентина Иванова, он отрицал.

Я считал, что при определенных условиях длинные передачи и физическое давление тоже нужно использовать, если они могли принести успех. Но в «Спартаке» были запрещены длинные передачи верхом в борьбу. Все должно было быть разыграно. Не обязательно было пасовать все время в ноги, подачи с флангов шли в основном верхом, но стиль «Спартака» был ближе всего к стилю нынешней «Барселоны».

Кто разработал этот ажурный комбинационный стиль — Хосеп Гвардьола или Бесков? Принципы игры те же самые. Разница в том, что у «Барселоны» слишком много передач поперек и назад даже на половине поля соперника. Мы на половине соперника так много мяч не держали, а на своей тем более, старались продвигаться вперед и обострять ситуацию. Хотя про нас тоже говорили, что хотим мяч в ворота завести, вместо того чтобы по ним бить. Мы тоже разыгрывали до верного, и это считалось в порядке вещей.

В «Спартаке» если Бесков на тренировке видел, что кто-то кому-то в голевой ситуации пас не отдал, останавливал занятие и объяснял, как надо было сыграть: «У тебя голевая ситуация, — говорил он. — Но процент риска не забить все же есть. А если ты ему отдашь, он будет бить в пустые ворота при нулевом проценте риска. Отдай ему, и мы наверняка забьем».

В игре это все четко выполнялось. Бывало, выходит Черенков или Гаврилов на ударную позицию, уже замахивается, защитники и вратарь на него вылетают, а он пас отдает, и партнер катит мяч в пустые ворота. Овация, аплодисменты!

В этом был весь «Спартак».

Послесловие

Прошло 25 лет с того момента, как я покинул «Спартак» в 1989 голу. Когда думаю, что в нем осталось от той команды, которую построили Старостин и Бесков, прихожу к печальному выводу, что ничего.

Когда умер Старостин, тогда умер и «Спартак». Для меня. Все, что было после Деда, было уже не спартаковское.

Говорят, Дед заклинал Романцева: «Не продавай «Спартак».

И если надеялся, что Романцев последует его совету, то напрасно, потому что тот уже давно из тренера превратился в дельца.

Зачем «Спартак» был нужен Андрею Червиченко? Наверное, потешить тщеславие. Более бездарного президента трудно себе представить.

Зачем «Спартак» нужен Федуну? Наверное, как бренд. Сам Федун говорил, что он болельщик киевского «Динамо». Федун построил стадион? Стадион лишь прикрытие. На самом деле он получил огромный кусок «золотой» московской земли. С точки зрения бизнеса это правильно, но футбол и «Спартак» здесь ни при чем.

Почему «Спартак» был «Спартаком», даже несмотря на противостояние Старостина и Бескова? Что ни говори, и тот, и другой были футбольными людьми, в отличие от Червиченко или Федуна.

Бесков, который проработал в «Спартаке» 12 лет, олицетворял спартаковский стиль, за который команду любили миллионы. И это профессиональная заслуга именно Бескова. Старостин олицетворял клуб со всеми его традициями. Он их берег. Дед был хранителем спартаковской демократии, особого стиля в поведении и общении, в том числе с высшими партийными и профсоюзными руководителями. Не будь Старостина, Бесков ничего бы не добился.

Юра Гаврилов говорил: «Представляешь, если бы Дед и Бесков не конфликтовали? Сильнее «Спартака» никого бы не было».

Сейчас в «Спартаке» футбольных людей масштаба Старостина и Бескова не осталось. Кто-то на «Спартаке» зарабатывает деньги, кто-то пиарится, кто-то делает вид, что играет в футбол.

Традиции? Они вырублены на корню, и никто из авторитетных и уважаемых спартаковцев вернуть их не сможет. Ни традиции, ни авторитеты нынешнему «Спартаку» не нужны.

Если взять мое поколение, игравшее в 80-х, и сравнить с поколением, игравшим в 90-х, которому не было равных в России, то сравнение будет не в пользу более молодых спартаковцев. Фигур такого масштаба, как Дасаев, Хидиятуллин, Черенков, Родионов, Гаврилов, среди них нет.

Андрей Тихонов? Он уже работал тренером вместе с Валерием Карпиным и вместе с ним несет ответственность за провалы «Спартака». Если был с Карпиным не согласен, почему не ушел?

Поэтому если кто и должен повести «Спартак» дальше, то человек не из тихоновского поколения. По большому счету, оно ничего не выиграло. Чемпионат России — это не чемпионат Союза. Любой специалист скажет, что нынешнее первенство намного ниже уровнем. И хотя «Спартак» доходил до полуфиналов всех еврокубков, эти достижения относятся к первой половине 90-х, когда велика еще была советская инерция.

Романцев собрал хороший материал и за счет этого добивался результата. А если брать по мастерству и зрелищности игры, то «Спартак» 80-х был на голову выше. Цымбаларь, Онопко, Никифоров, Тихонов, Титов по советским меркам хорошие игроки, но никак не звезды.

Особняком стоит Дмитрий Аленичев, который в сложный момент не побоялся сказать правду и главному тренеру Александру Старкову, и президенту клуба Федуну. И по титулам никто рядом с ним близко даже не стоит. Хотя нельзя сказать, что по уровню мастерства он выше Черенкова и Гаврилова.

Аленичев не был ведущим игроком «Порту», с которым выиграл Кубок УЕФА и Лигу чемпионов. Но если брать все параметры, именно Аленичев выглядит человеком, способным подхватить знамя «Спартака», даже несмотря на то, что он не его воспитанник.

Пусть он пришел из «Локомотива», это не решающий фактор, многие приходили в «Спартак» из других команд, как, скажем, мы с Гавриловым из «Динамо». Дай Аленичеву карт-бланш, тут же рядом окажутся Титов, Тихонов или кто-го еще из бывших партнеров по «Спартаку». Но это правильно. Когда ты берешься за серьезное дело, вокруг должны быть люди, которым ты доверяешь.

Но пока «Спартаком» владеет Федун, он вряд ли допустит Аленичева к команде. А где взять второго Старостина? Николай Петрович, как и Бесков, преемника не оставил. Но даже если бы захотел, у него вряд ли получилось бы.

Времена изменились. Вместо советского начальника нужен был менеджер, разбирающийся в футбольном бизнесе. Их-то и сейчас нет, а что говорить о 90-х годах?

Рассказывают, Андрей Федун, брат президента, проявил себя как талантливый и жесткий менеджер при строительстве стадиона «Спартак». Но одно дело руководить строительством спортивного объекта, и другое — строить футбольный клуб.

«Спартак» построил Старостин. Хоть Дед и занимал должность начальника команды, на самом деле был президентом. В советских условиях Дед создал профессиональный футбольный клуб. Он его родил. И, желая клубу добра, своими руками его же убил. В этом его, Старостина, трагедия.

А когда Дед ушел из жизни, от прежнего «Спартака» осталось только название. И пусть при Романцеве вышла энциклопедия «Спартака», такого же клуба, с тем особенным духом свободы уже никогда не будет.

При всех их недостатках Бесков и Старостин были футбольными людьми. Ни в одном клубе не было такого мощного тандема. Их отношение к футболу определяло поведение всех, кто приходил в «Спартак», они создавали особую атмосферу, которая отличала «Спартак» от остальных клубов. И главное — они хорошо делали свою работу.

Я буду до конца жизни гордиться тем, что играл в такой великой команде, как «Спартак». Я мечтал туда попасть, и моя мечта сбылась. Я играл в «Спартаке» и побеждал вместе с ним. А что еще нужно в этой жизни? Могу уже сейчас сказать, что не зря ее прожил. У меня ни к кому нет претензий, и я никому не желаю зла. И все же есть вещи, о которых жалею.

Мне жаль, что я далеко не все взял от Бескова.

Мне жаль, что я не все вопросы задал Деду.

И мне жаль, что я больше никогда не услышу слова Бескова после предматчевой установки: «Николай Петрович! А вам есть что сказать?»

Октябрь 2014 года

Content

Александр Бубнов
СПАРТАК: 7 ЛЕТ СТРОГОГО РЕЖИМА

Без экивоков, в лоб

От автора

Пролог

Глава 1. БЕСКОВ

Глава 2. СТАРОСТИН

Глава 3. ЧЕРЕНКОВ

Глава 4. ГАВРИЛОВ

Глава 5. «ЖАЛЬГИРИС»

Глава 6. ДАСАЕВ

Глава 7. РАЗРЫВ С БЕСКОВЫМ

Глава 8. ПОСЛЕДНЕЕ СОБРАНИЕ

Глава 9. РОМАНЦЕВ

Глава 10. ФРАНЦИЯ

Глава 11. ФЕНОМЕН «СПАРТАКА»

Послесловие