Анна Воронова

Большая книга ужасов

Если можешь – беги, разрывая круги,

Только чувствуй себя обреченным…

Группа «Пикник»

Анна Воронова

Глаз мертвеца

Глава 1. Черные круги

Сашка залез в кровать и завозился, устраиваясь поудобнее. Поелозил голыми ногами по гладкой простыне, блаженно вытянулся, накинул одеяло на голову. Получилась уютная норка с окошечком, куда он немедленно высунул нос.

В квартире было тихо, мама давно спала. Напротив, на стене, таинственно отсвечивала большая фотографическая карта Луны. У соседей-полуночников за стеной чуть слышно бормотал телевизор. Сашка свернулся в клубочек. По потолку пробежали призрачные блики – по улице проехала машина, – и все стихло.

Уже в полудреме он подумал – здорово, что теперь у него есть своя комната! В старой квартире у него был, конечно, законный угол, но все равно, разве эти вещи можно сравнивать?

Лучи фар вновь на миг осветили потолок. Фонарь под окном мерцал слабым сиреневым светом, мебель отбрасывала на пол длинные черные тени. Казалось, это бездонные провалы в какой-то другой мир. Тень, протянувшаяся от стола, обернулась дорожкой, и он побежал по ней все быстрее и быстрее, загребая ногами черный песок, потом – колючую траву и… стена напротив вдруг вспыхнула!

Сашка распахнул глаза.

Еще одна машина проехала по дороге: шуршание, рокот мотора, длинные скользящие лучи от фар – и тишина.

Он рывком сел – да так и закаменел, глядя на стену напротив. Под картой Луны бесшумно змеилось пламя! Черный выгоревший круг, выбрасывая по краям язычки пламени, расползался все шире и шире.

Ни звука.

Почерневшие обои медленно расходились в стороны, с легким треском отрываясь от стены. Занялся нижний край карты, и огонь стремительно рванулся вверх по ее глянцевой поверхности, отливая синим, пожирая один за другим лунные кратеры. Внезапно пламя заколебалось, черная стена вспучилась горбом – и проломилась. Там, в дыре, шевелилось что-то страшное, дымящееся, красное…

Сашка прижал ладони ко рту, и его задавленный вскрик рухнул куда-то в низ живота.

Из угольной трещины вырвался рыжий лепесток огня, следом высунулась рука с кирпичными, до черноты обгоревшими, распухшими пальцами. Они шевелились, как полопавшиеся сосиски, и скребли по стенке, оставляя на обоях тонкие тягучие нити черной густой крови.

Стена буквально взорвалась изнутри, в воздухе заклубился пепел, повалил дым. В пролом просунулась обгоревшая, в черных корках, голова. Вместо лица – спекшаяся маска: справа – заплывшая бездонная глазница, слева – покрасневший выпученный глаз.

Обугленный человек полез в комнату.

Сашка тоненько взвизгнул, но горло у него перехватило, и визг превратился в еле слышное сипение.

Монстр уже наполовину протиснулся в дыру. Губы его сгорели, оскаленные зубы торчали «радостным» частоколом. Из-за этого казалось, что он лезет – и улыбается, все время улыбается, улыбается!..

Сашка подскочил на кровати…

…а очнулся уже в маминой комнате. Он всегда прибегал сюда, когда ему снились кошмары. Футболка на спине взмокла. Тяжело дыша, как собака, он полез на кровать поближе к маме.

– Ты что, рано еще… – забормотала она спросонья. – Сашка? Что, я опять проспала? Сколько сейчас времени?

Сашка что-то пискнул – слова не пролезали в горло. Он уткнулся в ее спину и замычал. Крик рушился и осыпался внутри, в его легких, словно осколки взорвавшейся лампочки. Пытаясь вымолвить хоть одно слово, он брыкнул ногами и бешено замотал головой.

– С ума сошел?! – мама сердито хлопнула его по спине. – Что ты дергаешься?

Горло его медленно расслабилось.

– Мамааа, – всхлипнул-выдохнул Сашка. – Там огонь! Пожар! Там, там…

– Господи! Где?!

– Там стенка горит! Мама! И там – он!!

– Господи помилуй, пожар!

Мама вскочила с кровати и прямо в пижаме, пулей, босиком выбежала из комнаты.

– Нет!! Не ходи! – взвыл Сашка, да поздно было. Выскочил следом за ней, потому что оставаться одному было просто невыносимо.

Надо сказать, Сашкина мама страсть как не любила, когда ей мешали спать. Утром она вставала в состоянии «повышенной сердитости» и для начала мстительно хлопала по будильнику, по «этой проклятой дребезжащей скотине!». Мама считала, что все беды в мире – от общего недосыпа. От него у всех и физиономии зеленые, так что люди в крокодилов превращаются, и яблони на Марсе до сих пор не цветут.

Сашка шмыгнул в коридор.

Мама застыла в дверях его комнаты.

– Александр! – официальным тоном начала она (значит, здорово рассердилась). – Ничего, что сейчас третий час ночи, а?! Самое время поиграть в пожарных! Слава богу, у нас не горит. И вообще, все нормальные представители рода человеческого давно спят. Не спят только вампиры, оборотни – и ты! Ложись, горе мое! Мне спать осталось всего пять часов, между прочим, у меня сегодня утренняя смена, я отдыхать должна, а не с тобой наперегонки бегать!

Сашка робко заглянул в комнату, высунувшись из-за мамы. Стенка на месте, никаких черных кругов, даже карта целехонька. Он принюхался – вроде ничего…

– Ты что, русского языка не понимаешь?! Ложись давай! – прикрикнула на него мама.

– Ма-ам, – заканючил Сашка, – ну можно я у тебя оста-анусь? Ма-амочка! Ну пожалуйста, пожалуйста! Мне приснилось, что горит, стра-ашно стало, знаешь, как?! Ну, ма-ам, ну, я тихонечко…

– Ладно, только в спину мне не сопи. И одеяло второе возьми, а то опять мое себе захапаешь, я тебя знаю. Четырнадцатый год, а все дитя дитем! Все, отстань, не мешай…

Мама с удовольствием забралась обратно в постель и последние слова бормотала, уже отворачиваясь к стенке.

Сашка первым делом плотно прикрыл дверь в спальню, вытащил из шкафа второе одеяло и закутался в него, как в кокон, на огромной кровати. Мама говорила, что на ней мамонтов можно пасти. Но он нарочно подполз поближе, приткнулся к ней под бочок, а потом еще и ногу просунул под ее одеяло. Там было тепло, и он сразу согрелся и успокоился. Еще с минуту он пристально глядел на дверь. Мама ровно сопела рядышком с ним. Дверь была неподвижна. Приснилось, с кем не бывает! Он закрыл глаза, прислушиваясь.

Тихо.

Сашка уткнулся носом в мамину спину, судорожно вздохнул, пару раз дернулся и, наконец, задремал.

Сизый дым просочился в щель под дверью и потянулся, лениво изгибаясь, вверх, к потолку.

* * *

Вега пришла к этой елке уже в сумерках.

С озера тянуло свежестью, она поежилась и плотнее запахнула курточку, несмотря на то что вечер выдался очень теплым. Спустилась по тропинке, выложенной плоскими плитками, привычно отмечая вкрадчивый плеск воды возле мостков и запах дыма от соседей (баню, небось, топят).

Ель темнела на фоне неба, и казалось, первые звезды зажигаются прямо на ее верхушке. Вега нырнула под нижние колючие лапы, словно в шатер вошла. Там, впритык к стволу, стоял черный камень. А рядом лежала каменная плита, обложенная камешками поменьше, – девочка погладила ее, точно живую. Это было надгробие. Неподалеку валялся здоровенный сосновый сук, весь в клочьях рыжей коры.

Сук этот Вега принесла сюда – в подарок, тут никаких сосен отродясь не водилось. Ближайшая росла за ручьем, а здесь, на берегу, властвовала огромная мохнатая ель.

Вега растянулась на траве, пристроила голову на плите, легла щекой в мох. Стало влажно, щекотно. Мох сразу превратился в инопланетные заросли. А вот и первый инопланетянин пробежал! Маленький рыжий муравьишка засмотрелся на Вегу, повиснув на кончике острой травинки, гадал, наверно: что это за громадина?! С неба она свалилась, что ли?

Вега рассматривала его черные глаза, усики, зубчатые лапки. Потом подмигнула:

– Сахару хочешь?

Пошарила в кармане, вытащила липкий кусочек рафинада, раскрошила его в пальцах и посыпала сахарные крошки на подушечку мха. Наклонила травинку с муравьем – беги, попробуй, порадуйся! Муравей, осторожно ощупывая усиками дорогу, спустился, уткнулся в белый кусочек, замахал усиками, засуетился, потащил сахарную крошку к себе.

Вега была муравьиным богом. Таинственным, приходящим с неба, огромным, всемогущим. Она оставляла им обмусоленные кусочки сахара – и муравьи знали, что на небе живет Бог Сахара.

Им повезло, она была добрым богом.

Злой приносил бы им смерть.

В детском саду ребята обожали играть в похороны муравьев и жуков. В маленьких покойников. Муравьев хоронили, когда совсем уж никого другого не было под рукой. Удачей считалось найти мертвую бабочку, стрекозу, шмеля. О воробьях они только вздыхали, никто ни разу не видел дохлым это сокровище. А муравьи – ерунда, никакой ценности, фу, малявки! Их убивали сразу штук по пять, потом делили между собой эти крошечные черные крупинки, навсегда поджавшие тонюсенькие лапки. Вега обычно укладывала своего муравья в длинный белый гробик из лепестка ромашки, потом заворачивала в саван из розового шиповника.

К кладбищу двигалась целая процессия, покойников «везли» в спичечных коробках. Дно песчаной могилки выстилали шуршащей фольгой, сверху накрывали ее цветным фантиком от конфеты. Следом складывали дары: камушки, стеклышки, голубые незабудки. Потом засыпали могилу песком, утрамбовывали, хлопая по песку ладошками, а сверху обязательно ставили крест из двух щепочек или связанных узелком травинок.

Потайное кладбище укрывалось в детском саду – за кустами, в самом углу, в песчаной яме, у ограды. В похороны играли только девчонки. Мальчишки часто прибегали поглазеть, некоторые присоединялись к процессу и мастерили для своих могилок огромные кресты из палочек от мороженого.

Тогда все они, дети, были злыми богами. И Вега тоже. Может, боги так растут? Сначала они рождаются очень злыми, потом добреют. А самые добрые, уже старенькие, – умирают. И злые дети хоронят их в песке, накрывают шуршащей фольгой, а потом ставят сверху кресты из палочек или придавливают их холодными черными плитами.

Вега перевернулась на спину. Сквозь густые еловые лапы кое-где просвечивало сумеречное небо. Северные ночи в начале лета – светлые, молочные. Звезд и не видно почти…

Девочка поежилась, села. Хватит время тянуть. Специально ведь пришла, надо начинать! Она никогда не знала, получится ли это у нее или нет, но всегда приходила сюда.

В то место, где спит в песке старый бог.

Подсмотреть его сны.

* * *

– Здрасьте, – Сашка посторонился, пропуская перед собой одышливую широкую тетку в светлом сарафане, смахивавшую на золотистую булочку в белом бумажном пакете. Подбородки ее подпирали друг друга, как ступени пирамиды древних ацтеков.

– Утречко доброе, – тетка величественно проплыла мимо. Но тут же приостановилась. – Мальчик, ты ведь с пятого этажа? Это вы квартиру купили?

– Угу, мы, – кивнул Сашка. Купила, конечно, мама, а никакие не «мы». Но отвечать «мы купили» было приятно. Пусть тетка думает, что он – олигарх, сын олигарха.

– Ага… А я смотрю – мальчик незнакомый. А я всех в подъезде-то знаю, давно мы тут с мамой живем, как раз на пятом. Горе-то какое, а? – соседка поежилась, и ее круглые плечи вздрогнули. – Ой, горюшко, чем больше я об этом думаю, тем сильнее меня разбирает! Вот чаю попить сяду – ииии, обереги, господь, слезы прямо в чашку – кап-кап! Вот так живешь-живешь, а потом – эх… Не думал – не гадал, а тут тебе – р-раз! Страшно-то, страшно-то как… Бригада приехала на «Скорой» – тогда как раз Галка наша дежурила, – говорит, никогда не видала такого, да… Главное, он, бедненький, даже и не вскрикнул!.. А тебя как зовут?

– Сашка.

Он ни черта не понял – какое горе, какая «Скорая»?! Но задавать вопросы ему не хотелось, его дружбан Леха ждал, и Сашке не терпелось поскорее скатиться по лестнице вниз. Женщина-булка достала из сумочки платочек, промокнула уголки глаз, вытерла пот со лба.

– А маму твою я видела, видела. Говорили ей женщины наши, когда она смотреть-то приходила квартиру эту, а она все равно… Смелая! А так бы и побоялась другая-то. Так, может, и хорошо, что вы ее купили. А то, прости господи, молодежь-то всякая встречается, еще въехали бы с музыкой своей, от которой и кошки дохнут! У меня квартира с вами – дверь в дверь, на одной площадке, матери моей квартира-то. Маргарита Павловна меня зовут. Мать слышит плохо, так я хожу к ней из соседнего подъезда. Сама-то я в соседнем живу.

– Очприятно, – Сашка от нетерпения пнул ногой перила. Вот привязалась, тесто липкое!

– Ну вот и хорошо, что познакомились, – прощально вздохнула тетка и заколыхалась дальше по лестнице. – Ох, горюшко горькое, – донеслось до Сашки сверху. – Вот так живешь, живешь, а потом раз… был человек – и нету! Ужас! Ой, времечко, времечко жуткое, последнее… То ли свету конец пришел, то ли потепление глобальное…

В чем там заключался ужас Маргариты Павловны, Сашка так и не понял. Сейчас люди – все через одного – ужасы какие-то поминают. Новостей насмотрятся – и давай об ужасах рассказывать! Да и вообще, с телевизором каждый второй разговаривает. Скоро с холодильниками начнут беседовать.

Сашке на новом месте снились какие-то дурацкие сны. После таких и со шкафом заговорить недолго! Кошмары эти он не запоминал, но уже второй день ночевал у мамы. В своей комнате, особенно под вечер, ему становилось неуютно. Не спасал ни мягкий свет ночника, ни новая «мясорубка» с монстрами на компе. Он то и дело нервно оглядывался, вздрагивал и, наконец, сбегал на кухню, а потом – к маме. И все время ему казалось, что по квартире расползается едва уловимый запах паленого…

* * *

Вега закрыла глаза. Темно. Потом из темноты проступили черные же светящиеся круги. Так бывает – черное на черном, а светится. Круги вращались, сплетаясь в цепочку и рассыпаясь на звенья, они завораживали…

Рывок!

Ее словно выдернули из тела. Она стала ветром, водой, валунами. Круги перед глазами рассыпались. На миг мелькнул муравей на травинке, а потом она заскользила куда-то вниз, вниз, вниз, под землю… Через спутанные пожухлые стебли – в глубину, сквозь плотное сплетение травяных корешков, сквозь ходы дождевых червей, расходившиеся во все стороны. Мимо подземного муравейника, сквозь мощные корни ели, раскинувшиеся на сотни метров под землей. Корни тянулись до самой дороги, поэтому старая ель знала все, что происходит на огороде; корни росли и под собачьей будкой, и под летним домиком, и под дальним оврагом.

Вега замерла, прислушиваясь к себе.

Темно.

Абсолютно темно.

Ее окружала влажная почва. Так, должно быть, воспринимают мир кроты и медведки. Она не видела, но чуяла, как рядом в земляных коконах ворочаются толстые белые личинки жуков, как корешки пробираются глубже, как протискивается в норку хищная многоножка – слышала, как шуршит и потрескивает ее панцирь.

Потом ее мягко потянуло еще ниже. Закончился слой чернозема, она уткнулась лицом в холодный скользкий глинистый слой. Тут скапливалась вода. Тут кончались владения ели, корни поворачивали обратно, не желая грызть холодную безвкусную глину. Ниже лежал набухший от воды песок и слой обкатанной волнами гальки.

Не было больше девочки Веги: была земля, пронизанная корнями и подземными ручьями, шевелящаяся, живая. Все больше и больше земли. Черные круги расширялись – и глаза ее распахнулись сами собой. Она увидела яблочный сад снизу, изнутри, как если бы земля стала прозрачной, а она лежала бы где-то глубоко, на самом дне земляной реки. Увидела развесистые бороды корней, свисавшие с яблоневых стволов, фундамент летнего домика, низ бочки для воды, вкопанной у сарая.

Потом ее опять потянуло ниже, и она понеслась по подземному ручью, растворившись в его холодном течении. Она чуяла – глубоко под фундаментом прячутся старые кости, еще с войны. Уцелели только пара позвонков и полукружья таза, да подошва от сапога, да россыпь ржавых гильз. Кости засветились бледным голубым огнем.

Черный подземный ручей опять подхватил ее, потащил дальше, дальше, дальше – прямо к давно забытому старому кладбищу. Земля снова стала прозрачной. Она лежала на дне черного земляного озера. Над ее головой покачивались гробы, будто лодочки. На самой большой глубине, ближе к ней, почти задевая, едва заметно шевелились скелеты в выдолбленных старинных колодах. Над ними качались полураздавленные, разорванные древесными корнями старые гробы. А выше, у поверхности, «плавали» почти целые, современные, еще не тронутые тлением.

Мертвецы неярко светились в своих «футлярах», гробы как будто горели ровным пламенем, окруженные голубым сиянием. Корни кладбищенских деревьев жадно охватывали могилы, оплетали их, взламывали гробовые крышки, стараясь забраться внутрь. Там медленно корчились мертвые тела. Они, словно в танце, приподнимали руки и ноги, охваченные синим холодным пламенем. Огонь пропитывал их, и тела медленно чернели, тлели, вспыхивали с новой силой, чтобы, наконец, рассыпаться тускло светящимися косточками.

Близко-близко над головой, в мореной колоде, проплыл почерневший череп, улыбнулся ей желто-коричневыми зубами. По краям пустых глаз перебегали ленивые всполохи. Потом сквозь мертвый огонь просочилась черная вода, тихо закапала из глазниц. Черный череп плакал черными слезами. Воды становилось все больше, земля зачавкала, заколыхалась, задрожала…

Вега очнулась.

Увидела зеленый мшистый сумрак, муравьиную дорогу, травинки, рыжий сосновый сук – и некоторое время лежала неподвижно, вспоминая, кто она такая и где находится. Потянулась, медленно поднялась с могильного камня, вытерла мокрую щеку. Ночь наплывала со стороны озера. Дальние острова укутывались в темноту, щетинились еловыми гривами. Вдали, у карьера, подмигивали сквозь ветви деревьев золотые огни – там дрейфовала грузовая баржа. Огромный белый прожектор шарил лучом над железной дорогой. Вдалеке проехал лесовоз, тяжело грохоча прицепом. Бессонно шлепала-плескала у мостков волна, оттуда тянуло холодком и свежестью, будто огромный огурец разрезали. Из-за мыса ползли молочные полосы тумана, путаясь в шуршавших камышах.

Никого.

Вега подошла к воде, легла животом на теплый еще валун и долго пила прямо из озера.

Она никого и ничего не услышала. Надо попробовать еще раз – и уходить отсюда.

Глава 2. Горящие волосы

Сашка, перескакивая через три ступеньки, сбежал с площадки пятого этажа, лихо повернул в последний раз, так что перила загудели, и притормозил только в небольшом тамбуре перед входной дверью. С тех пор как в проем вставили железную дверь, тут всегда было темно. Лампочку то выкручивали, то она перегорала, а новая дверь пропускала снаружи только одну тонкую ниточку света, ровно по стыку.

В темноте мерцал красный огонек-кнопка. Он ткнул в нее пальцем и, чертыхнувшись, отдернул руку. Кнопка была горячая. Осторожно тронул дверь ладонью – и тут же отдернул руку назад.

Горячо!

Странно… На солнце, что ли, она так нагрелась? Сашка задрал футболку, нажал на кнопку через ткань, толкнул тяжелую дверь ногой. Дверь нехотя отошла, он выскочил на крыльцо.

Двор был точно каменная кружка, полная ослепительного солнечного молока. Сашка зажмурился. Под веками побежали белые и красные, вспыхивающие, мельтешащие звездочки. Он осторожно, щурясь и прикрывая глаза ладонью, приподнял веки.

Пуста была детская площадка с жестяной старинной горкой, отполированной лихими «катальщиками» до слепящего блеска. Никто не качался на качелях, к которым обычно выстраивалась очередь, не крутился на маленькой карусели. Только солнце слепило глаза, отражаясь в стеклах припаркованных машин.

Он огляделся.

Ни привычных бабушек на скамейке перед парадным, ни малышни в песочнице, ни мужиков у дверей магазинчика. Всех словно смыло солнечным светом, выпарило жарой.

Сашка медленно двинулся к старым гаражам. Там, в асфальтовом закутке, плескалась вечная лужа, никогда не пересыхавшая, потому что вытекала она прямо из ближайшего болота.

Он осторожно, стараясь не испачкаться в ржавчине, протиснулся в узкую щель между гаражными стенками и очутился на месте. Ребята, оказывается, все были тут, они сидели молча на корточках вокруг лужи.

– Здорово, пацаны! – радостно начал Сашка. – А я думаю – куда все подевались? А вы тут, э-э…

Ближний к нему парень обернулся – и Сашка осекся, будто в лоб получил. Это были не его дворовые друзья-приятели, а банда школьных отморозков – амбал Череп, а с ним Бита, Сява и Шрек. И вечная лужа… пересохла. Вместо нее на асфальте, по контуру, лежал только мелкий светлый песок.

– О, а вот и Сашка, – улыбнулся Шрек, будто ждал его. – Давай к нам, Санек! Мы тут с пацанами поспорили. Будешь спорить?

– Конечно, он будет спорить, – хихикнул Бита. – Куда он денется, тушканчик!

– Мы тут спорим малехо. Что песок можно хавать. Зырь-ка, – здоровенный Шрек зачерпнул горсть песка, высыпал себе в рот, с трудом проглотил. – Давай, попробуй!

– Тебе ведь не слабо? – подал голос и Череп. – Давай с нами, по дружбе.

– Да-да, глотни песочка! Вку-усный песочек, свежий. – Сява щедро черпанул из лужи двумя руками и принялся хватать песок прямо с ладоней.

Шрек сгреб полный кулак, задрал голову, высыпал песчаную струйку в рот. Череп задумчиво жевал. Один Бита, сидя на корточках, следил за Сашкой покрасневшими крысиными глазками.

– Вы что, с дуба рухнули?! Это же песок…

– Ага, песок, песочек.

– Вкусно, пальчики оближешь!

– Попробуй, Санек.

– Ты же хочешь попробовать, а? Ты ж реальный пацан, в натуре… Реальный, а? Или ты до сих пор «Смешариков» по ночам смотришь? И прочих телепузиков? Короче, давай, хлебни с нами.

Сашка попятился.

– Да вы рехнулись! Вы ж песок жрете!

Шрек все сыпал и сыпал песок в рот, струйку за струйкой, жевал, мычал, изображая, как же ему вкусно. Из-за гаража вышел кто-то высокий. Солнце слепило глаза, Сашка не разглядел кто, заметил только черный силуэт.

И этот силуэт, странно дергаясь, подходил все ближе… Сашка таращил глаза, не понимая, что происходит. Он разглядел в руке у незнакомца зажигалку, металлический кубик, сверкнувший в лучах солнца. Черный подошел к Шреку со спины. Раздался щелчок, бледный огонек потянулся к затылку…

– Эй! – заорал Сашка. – Вы че делаете?!

Все трое, кроме Биты, тупо пялились на него и, как коровы, мерно двигая челюстями, жевали песок.

Короткий ежик Шрека вспыхнул разом, голова его мигом превратилась в бледно-оранжевый шар. Никто как будто этого и не заметил.

Огонек зажигалки коснулся затылка Черепа…

Сашка дернулся – бежать, скорее! – но асфальт под его ногами внезапно расплавился, кеды прилипли и держали, как два капкана. Пылали головы уже четырех парней, лицо Шрека почернело и медленно закручивалось с краев, свертывалось, как горящая береста. На месте лица проступил черный обуглившийся череп. Белые зубы все продолжали жевать песок… Черный человек хихикнул, отделился от ржавой стенки и крадущимися шагами направился к Сашке, огибая высохшую лужу. Лицо у него было смазанным, серым от пепла и обугленным по краям.

Сашка неимоверным усилием выдернул из таявшего от жара асфальта ногу – и проснулся.

Было еще сумрачно, но за окном уже посветлело. Мама, сосредоточенно глядя в зеркало, водила помадой по губам. Она улыбнулась ему мимоходом:

– Спи, чего вскочил? Рано еще.

– Да мне сон дурной…

– А-а, в стрелялки, небось, играл весь вечер, вот тебе и снится всякое. Торчишь там до полуночи, а потом удивляешься. Как говорится, получи, фашист, гранату! Странно, что к тебе все эти монстры наяву не являются, чаю попить с тобой за компанию.

– Мама… – Сашка засипел: голос у него неожиданно пропал, только губы двигались. Мама поправила груду одежды, наваленной на спинку стула, повернулась к окну, кактус полить, – и тут рядом с ней по обоям расползлось черное пятно.

– Ма-ама! – беззвучно заорал он.

Пятно пошло волнами, кусок стены бесшумно прорвался, из трещины высунулась черная рука в коротких язычках пламени, будто в рыжей шерсти, зашарила по обоям. Сашка не мог шевельнуться. Мама ничего не замечала, терла себе подоконник тряпкой, переставляла цветочные горшки.

Рука превратилась в огненный жгут, полезла в комнату, утолщаясь, изгибаясь, завиваясь кольцами, превращаясь в пылающий хобот.

Хобот дотянулся до маминого затылка.

Сашка мог только беззвучно открывать рот…

Мамины волосы загорелись, затрещали.

Он рванулся вперед изо всех сил – и проснулся еще раз.

* * *

Город погибал.

Вега прижалась всем телом к газону.

Высотка шаталась, оконные стекла сыпались вниз, мостовая проседала и горбилась. Дома вокруг покачивали крышами, как люди – головами, летели вниз куски жести, панели, рекламные щиты. С грохотом рухнула соседняя многоэтажка, пыль клубами повалила от бетонных развалин. Истошно выли сигнализации машин, еле пробиваясь сквозь этот адский грохот.

Куда-то бежали, метались, ползли, а где-то – неподвижно лежали покрытые пылью люди.

Бежали они в противоположных направлениях, шарахаясь от обломков, сталкиваясь друг с другом, падали на четвереньки, беззвучно разевая рты. Все они были, как мукой, присыпаны бетонной пылью. Серые лица, черные рты, красные вампирские глаза. Руки, ноги, головы – в черных потеках крови.

Некоторые тащили раненых. Из окна вывалилось тело – и осталось лежать на асфальте, с развороченным животом и вывернутой под углом шеей.

Люди кричали, но грохот заглушал все звуки. Из развалин выбилось пламя, расцветив серую пыль багровым огнем. Потом из пролома вышел, шаркая ногами, мужчина, он шел, как зомби, весь покрытый пылью, держа на отлете женскую голову, намотав на кулак ее длинные волосы.

Вега оттолкнулась от земли, вскочила на ноги и помчалась вниз по улице.

Где-то рядом была большая вода, она чуяла это!

Дорога под ее ногами ходила ходуном, рушились стены, в небе вращался черный водоворот – дым и пепел поднимались все выше. Она прыгала через трещины в асфальте, падала на четвереньки, вставала – и мчалась, мчалась дальше, петляя по переулкам. Вниз, вниз, вниз! Многие, как и она, бежали в том же направлении.

Нос ее был наглухо забит пылью, но запах гари и жареного мяса перебивал все. На перекрестке перед Вегой вспучился и лопнул асфальт. Она упала и покатилась по острым обломкам. Несколько человек не успели остановиться. Криков их Вега не слышала, зато увидела, как они провалились в трещину. Расселина чавкнула, и ее края сомкнулись. Головы жертв торчали из дорожного полотна с выпученными глазами, распялив окровавленные рты. Одно утешение – они умерли мгновенно.

Вега рванулась и побежала вперед.

В небе что-то ревело, как будто пытался и никак не мог взлететь реактивный самолет. Как будто само небо взлетало!

Когда она увидела черную воду залива и порт, позади нее уже накатывала первая волна жара. Черные тучи вращались в небе, свивались в ленты, и молнии ветвились между ними. Люди толкались, падали… Вега смотрела только вперед – на причалы, на светлый многопалубный пассажирский лайнер, стоявший у одного из них.

Ограды у порта больше не было. Толпа рассеялась, не зная, куда повернуть, как сориентироваться среди груды развалин. Вега на четвереньках, обдирая ладони, с трудом перебралась через гору битого кирпича. Шатаясь, поднялась с колен, бросилась было дальше – и резко затормозила.

В уцелевшей от какого-то здания нише скорчилась девочка лет пяти. Ее засыпало красной кирпичной пылью, но Вега знала – она жива! Она присела на корточки. Девочка шевельнулась, из-под слипшихся волос на Вегу взглянули расширенные до предела черные зрачки, затопившие радужку.

– Пошли, – Вега потянула ее за руку.

Девчонка сунула в рот палец и, причмокивая, начала его сосать.

– Пошли со мной!

Девочка неуверенно, на четвереньках, выползла из ниши и побрела следом за Вегой. Теперь они двигались медленно, Вега шла впереди, выбирая путь. К счастью, завалов тут было мало, и, поблуждав минут пять, они вышли к нужному причалу. Волны хаотично толкались в бухте, огромный океанский лайнер тревожно раскачивался.

– Беги вон туда!

Девчонка застыла на месте.

– Беги, дура, кому сказано! – рявкнула Вега.

Над городом вполнеба вставало красное зарево. Сзади грохнул взрыв, Вега рухнула на землю, приподнялась, потрясла головой. Воздух за ее спиной задрожал от жара. Над головой взметнулись какие-то горящие клочья, и прямо над ними в небе медленно и важно проплыл полыхающий полосатый матрас.

Девчонка от толчка взрывной волны повалилась на колени, вновь сунула палец в рот.

– Давай же, беги! Быстрей, быстрей!..

Девчонка встала, покачиваясь, побрела в сторону причала. Через минуту она вышла к пирсу. У сходен колыхалась толпа, но не было паники, упавших не давили, детей передавали из рук в руки, и матросы тащили их по качавшемуся трапу. Девчонка неуверенно зашаркала туда, ее заметили, кто-то уже кинулся ей навстречу.

Вега остановилась.

Люди не могли ее видеть. Только некоторые и очень редко – как эта девочка со сплошной чернотой вместо глаз. Но даже до нее она не могла дотронуться, потому что была бестелесным призраком, тенью.

Она никогда не знала, куда ее забросит. Что это за город, что за люди, что за год, что за конец такой света?.. Знала только одно – кого-то ей надо спасти в этом рушащемся мире. Она слышала зов – и бежала через хаос, а затем выводила человека к спасению. Показывала ему дорогу.

Она всегда знала дорогу.

Девчонка на миг обернулась и посмотрела на Вегу. Та ободряюще кивнула ей и зажмурилась.

Знакомый уже порыв ветра подхватил ее, неудержимо потащил вверх. С высоты, сквозь закрытые веки, она увидела бухту и город, загоревшийся со всех сторон разом. Что-то шевелилось в самом центре, в распахнутой красно-золотой пасти пожара с черными обломанными зубами домов. Горело все – асфальт, кирпичи, железные балки, сама земля… На окраинах дым еще душил людей, но все, кто попал сюда, в эпицентр, сгорели мгновенно. Ничего живого – только огонь.

Пламя вдруг стремительно завертелось, черный ревущий хобот протянулся из тучи, соединился с огненным водоворотом. Ей показалось, что среди развалин скачет гигантская одноногая туша – и топчет, топчет, топчет, все вокруг рушит, сминает, вдавливает! Так, наверно, танцует сама смерть.

– Мама!..

Там, внизу, умирали люди…

Раскаленный воздух выжигал легкие. Хобот ревел и всасывал в себя кислород, обломки домов и деревьев, тела людей. Они вспыхивали мгновенно, едва коснувшись слепящей, плавящейся границы этого огненного зева.

Вега с трудом втянула воздух. Легкие рвались от боли, слезы высыхали, не успев выкатиться из-под век.

Когда человек горит, мышцы его стягиваются в тугой комок, руки приподнимаются, пальцы скрючиваются, и все тело дергается, будто танцует. Вега видела тысячи вытянутых вверх черных обугленных рук. Тысячи судорожно шевелившихся в огне тел, тысячи мертвых танцоров, которых вел за собой огненный демон и все шарил, шарил ненасытным хоботом.

Потом внизу стеной встала тьма, подхватила и завертела ее. Город превратился в лес. Между деревьями шел черный человек с горящим лицом. Сквозь огонь просвечивали зубы, казалось, что его обугленное лицо улыбается. Потом она смутно увидела подъезд, квартиру на пятом этаже, спящего мальчишку…

Вега закричала – и услышала, наконец, свой сожженный, хриплый голос.

– Это же мой город! – шептала она. – Я же здесь живу…

* * *

Солнце щекотно нагревало нос и щеку. Из приоткрытой форточки тянуло свежим утренним ветерком, из нее доносился птичий свист, шум дороги и крики малышни с площадки детского садика.

Сашка потянулся, как молодой леопард, не желая вылезать из-под одеяла. Он вольготно развалился поперек кровати, нашарил пульт на тумбочке. «Пролистал» десятка два каналов и остановился на «Дискавери», где шла передача про путешествия.

И тут в воздухе потянуло гарью.

Он замер с пультом в руке.

Всю ночь ему снились кошмары. Конечно, случалось, что он и прежде просыпался в маминой кровати, куда с младенчества прятался от всего страшного. В этот раз он опять толком не помнил, что ему снилось, только дергался и просыпался несколько раз за ночь и, кажется, даже кричал.

Сашка поерзал головой на подушке.

Что же ему снилось-то? Вроде какой-то черный шар вместо чьей-то головы… Или песок? А потом, кажется, огонь…

Определенно, откуда-то тянуло паленым! Он нехотя выбрался из-под одеяла и потопал в кухню, ставить чайник. «Чаевник», – звала его мама, он любил чай с молоком, и утро для него начиналось с огромной пол-литровой кружки любимого напитка.

Солнце шпарило сквозь занавески, он задернул их поплотнее, включил телик. Передавали новости: очередной упавший самолет, со всеми трагическими подробностями. Доброе утро, страна! Сашка брякнул на плиту старенький чайник – электрические он не любил. Лениво, без особого старания, почистил зубы. Из форточки потянуло запахом свежего сена – в городе косили траву, по дворам ходили мужики с триммерами, а порою попадались энтузиасты и с настоящими косами. Где еще такое увидишь? Разве что у бабушки в деревне. Лепота!

Гарью все равно воняло.

Он осмотрел плиту – не прилипло ли там что-то? Но все было чисто. Сашка потянул носом воздух, как гончая собака, вышел в прихожую. Гарью, кажется, тянуло из его комнаты. Сашка глубоко вдохнул, словно нырять собрался, и зашел. В солнечном свете комната казалась мирной и абсолютно не страшной. Он походил по ней туда-сюда, принюхиваясь, залез на стул. Под потолком застоявшийся воздух пах старой побелкой и пылью. И по всей квартире пахло мамиными булочками, которые она испекла накануне.

Сашка слез со стула и опустился на четвереньки. Внизу гулял сквозняк, и вот тут-то он, наконец, уловил раздражавший его запах горелого! Поток воздуха привел его обратно в коридор. Сашка уткнулся носом во входную дверь и понял, что источник запаха находится вовсе не в их квартире. Это радовало! Требовалось прояснить данный вопрос окончательно. Он пригладил волосы, сунул ноги в тапочки и вышел на площадку. Тут было всего три квартиры. Напротив – так получается – дверь той тетки-булки, вернее ее матери. А вот кто живет рядом с ними, Сашка не знал. Но запах просачивался именно из-под той двери.

У их соседей оказалась самая обычная дверь: коричневая, потрепанная, с круглой ручкой. Бросалось в глаза, что жили там далеко не графья и не аристократы. Вместо нижнего замка раззявилась дыра, скромно заткнутая скомканной газеткой, а на верхнем блестели свежие царапины.

Сашка присел на корточки.

Сквозняки всегда дуют понизу. Он принюхался, потом прижался к двери ухом. Оттуда еще и свежей масляной краской воняло. И казалось, что где-то далеко-далеко за дверью воет заблудившийся между стенами ветер.

Сашка поднял палец к звонку, набираясь духу, и решительно нажал на кнопку. Звонок раздраженно тренькнул. Дверь распахнулась, будто с той стороны кто-то стоял и ждал, пока он позвонит.

Девчонка!

Меньше всего он ожидал увидеть девчонку.

Они уставились друг на друга.

Мелкая, худенькая, ему по плечо. Две рыжие косички выбились из-под черной банданы. Майка с волчьей мордой, короткие песочного цвета шорты, коричневые сандалии с ремешками вокруг щиколоток. Она открыла дверь и сделала шаг назад, в полумрак прихожей.

– Привет, – растерянно пробормотал Сашка. – Вот… мы, то есть я, вернее, мы с мамой – ваши соседи… новые. Вот… решил, так сказать, познакомиться.

Девчонка оценивающе прищурила и без того узкие, монгольские глаза.

Сашка стушевался. Он не очень-то умел с девчонками разговаривать.

Рыжая смотрела на него, не шевелясь, и молчала. На груди у нее болтался маленький плеер, в одном ухе торчал крошечный наушник.

– Привет! – повторил Сашка, решив, что она его просто не услышала. Девчонка молча вытащила наушник из уха и подняла бровь.

– При-вет, – громко и тщательно выговорил он в третий раз.

– Слышу, не глухая, – абсолютно спокойно отреагировала она. – Достало уже тебя ждать, проходи!

Развернулась и удалилась куда-то, похоже, в направлении кухни, оставив дверь открытой. Сашка подумал, что пора ему почитать какую-нибудь книжку по психологии противоположного пола. А то он что-то ничего не понял!

– Эй, погоди… – беспомощно начал он и осекся.

Девчонка не отзывалась. Сашка торчал на сквозняке – дурак дураком. Надо Лехе позвонить, что ли, проконсультироваться, тот в девушках шарит, три раза уже за гаражами целовался, и все время – с разными.

– Проходи, что ты встал, – раздалось наконец из кухни.

Сашка шагнул внутрь. В конце концов, он пришел налаживать контакты, а это, несомненно, был контакт. С инопланетянами-то будет труднее, если они вдруг промахнутся мимо своей галактики и свалятся нам на голову.

В прихожей воняло свежим ремонтом – краской, затиркой и обойным клеем. А еще – гарью. Под потолком, на скрученном проводе, болталась голая лампочка, у стены стояли заляпанные ведра и рулоны обоев.

Сашка осторожно прикрыл за собой дверь. Отчего-то ему не хотелось закрывать ее до конца. Но дверь на компромисс не пошла, замок насмешливо щелкнул, и Сашке ничего не оставалось, как пойти в кухню.

Сюда ремонт еще не добрался. Мебели не было, плиты тоже, только мойка торчала из стены и газовые облупившиеся трубы тянулись к потолку. Девчонка, стоя спиной к нему, пялилась из окна во двор.

– Ты кто? – спросила она, не поворачиваясь. На спине ее футболки вытягивал морду волк, воющий на луну.

– Сашка. Я, это…

Девчонка развернулась:

– Ну?

– Привет, – ляпнул он в четвертый раз. И тут же мысленно пообещал себе, что не только у Лехи проконсультируется, но и прямо сегодня выгребет в библиотеке всю полку книг по психологии. С телевизором-то разговаривать не в пример легче. – Я сосед ваш новый. Вот, пришел. Мы квартиру рядом купили. Во-от… С этой, Маргаритой, я познакомился уже. А теперь и с вами… ну, с тобой.

– И? – девчонка, похоже, вовсе не подозревала, каким великим и могучим бывает русский язык.

Сашка почувствовал раздражение. Действительно, чего она наезжает? Какого, так сказать, и?!

– От вас гарью воняет, вы в курсе? Что за дела-то? У меня комната вся провоняла. Вы что тут, тряпки жжете? – нахамил он.

– Да, – невозмутимо кивнула рыжая. – Тряпки жжем, смеемся.

Так. Над ним, кажется, издеваются.

Предательски полыхнули щеки, горячая волна хлынула к затылку. По укоренившейся мужской привычке ему сразу же захотелось дать противнику в ухо, аж кулаки зачесались. Но бить девчонку – увольте, это ниже плинтуса…

Он набычился. Покосился на нее, как взволнованный бык на тореадора.

– Ладно, не вибрируй, – «снизошла» рыжая. – Я тебя уже полчаса жду, тоска зеленая, вот и дергаюсь. Скучища тут! Так что оцени мое терпение.

– Меня ждешь?! – Сашкина злость мигом превратилась в изумление. – С какой стати меня-то?

– Так ты же меня позвал, – невозмутимо пояснила она. И протянула с насмешливой растяжечкой: – Значит, ты – Са-ашка? Будем знакомы. Квартиру, значит, недавно купили? Очень прия-атно! Что, достал он тебя?

Ну вот.

Вот!

И что делать?

Должен ли нормальный пацан вызвать девчонке «Скорую», если девчонка, простите, того-с? С кукушкой… на всю голову. И находится в стадии активного кукования этой самой кукушки… Ахтунг, делать-то что?!

– Не трепещите, юноша, – утешила его девочка-псих. – А то волосы с черепа в мозг прорастут. И станет у тебя мозг извилистый и волосатый!

– Эээ… я пойду, – мудро решил Сашка.

– Он к тебе все равно еще вломится, – перебила девчонка. – От него так просто не спрячешься.

– Кто? – снова не понял Сашка.

– А сосед ваш. Сгоревший. Вон там он сгорел, – махнула она рукой в сторону мойки, – в дальней комнате. Как раз рядом с тобой, через стенку. Окурок уронил, не заметил. Матрас и затлел. Ночью дело было. Сначала он задохнулся, потом сгорел. Там до сих пор мясом воняет, жареным. Человеческим. А ты не знал?

Сашка потрясенно помотал головой.

– А-а, ну, спроси у мамы, – посоветовала ему девчонка. – Ваша хата потому и стоила очень дешево, что рядом такое палево. Никто ее покупать не хотел.

Сашка тоскливо почесал правую ногу левой. Он не знал, как надо обращаться с сумасшедшими. Вроде бы соглашаться с ними советуют, верно? Слушать – и со всем соглашаться, поддакивать им. А вдруг она на него ка-ак прыгнет? И ухо откусит? Уши-то у него слегка торчат, краснеют, внимание к себе привлекают, вдруг она ими заинтересуется…

– Не веришь – к Маргарите зайди, – девчонка, похоже, просто читала его мысли. – Ты же с ней уже знаком, она напротив живет. Бабка то есть ее там живет, ну, в смысле, по возрасту она – бабка, а так – мама ее. В ушанке дома ходит, не слышит ничего, «ящик» на полную мощность врубает. А Маргарита к ней каждый день приходит, еду готовит. Я тут с бабульками на лавочке поболтала, они мне все обо всех и выложили. Постучись к ней, она вечером дома, всегда. Только ногами стучи, телик там вечно на максимуме, не услышит иначе ни черта.

– Ладно-ладно, конечно, как скажешь, – закивал Сашка, тихонечко пятясь и незаметно отступая спиной в коридор. – Спасибо, спасибо, очень приятно было познакомиться, очень-очень…

И тут в голове промелькнула недавняя беседа на лестнице: тетка-булка, ее одышливый голос: «Смелая у тебя мама, а так бы и испугалась другая-то… Был человек – и нет человека… Ужас!»

И на секунду возникло видение – песок, рука с зажигалкой, запах гари, черные горящие головы, обугленная карта Луны…

Какие еще головы?! Почему – обугленная?!

Но дурное воспоминание тут же исчезло, испарилось. Сашка приостановился. Гарью-то пахло по-настоящему.

– Погоди… Ты что – серьезно?

– Нет, я Петросяном подрабатываю!

– А ты откуда знаешь, что он здесь сгорел? Это что, родственник твой был?

– Не-а, – заявила девчонка. – Я его вообще не знаю. Я тут вообще в первый раз.

– А как же… как же ты сюда попала?! Это… это знакомых ваших квартира, да?

– Не-а, это абсолютно чужая квартира. Я ее ножиком открыла, – философски пожала плечами рыжая, сунула руку в карман и продемонстрировала Сашке сложенный перочинный нож. – Меня брат старший научил. Тут замок-то – раз плюнуть. Дверь «пожарники», видать, вышибли, когда горело, она на соплях болтается. Язычок отжать – и все дела. Красть-то тут нечего, пусто. Да и не полезет сюда никто. Вот замок нормальный и не ставят наследники. Может, после ремонта врежут, когда квартиру будут продавать.

Сашка растерянно потоптался на месте. Никогда он еще не попадал в такие переплеты!

– А-а… а зачем ты тут?

Девчонка покосилась на него, как на дебила:

– Тебя ждала! Ты же меня звал.

Нет, все-таки она чокнутая. И не кукушка у нее в голове, а целый страус!

Рыжая принялась невозмутимо чистить ногти ножиком. Сашка снова почувствовал сильнейшее желание незаметно исчезнуть. Кукующий страус, знаете ли, с ножиком в лапах – зрелище не для слабонервных.

– Все равно ты потом вернешься, – не поднимая головы, заметила девчонка. – Он на тебя, похоже, глаз положил, просто так не отстанет… Телефон мой запиши, раз уж уходишь.

Сашка, памятуя о том, что спорить с психами нельзя, покорно вытащил мобилу и забил ее номер.

– А… как тебя зовут?

– Вега, – отозвалась сумасшедшая.

– Как-как?

– Вега.

– В реале?

– Да, в полном реале: меня зовут Вега. – Девчонка наконец-то спрятала нож, поправила бандану, вставила наушник в ухо. – Давай набери, у меня твой номер высветится.

Сашка покорно набрал.

– Сейчас вместе отсюда выйдем, не парься. Ремонт здесь по выходным делают, а так – все равно никто внимания не обращает. Расслабься, Сашка!

– Да я и не напрягаюсь, – хмыкнул он, чувствуя, что уже перенапрягся до дрожи в животе.

– Ага, ну, лады… Он к тебе ночью, может, придет. Так ты звони, хоть в час, хоть в три часа, бабушка моя все равно спит крепко, не услышит.

И Вега первой вышла в прихожую. Сашка – следом. Ему бросилась вдруг в глаза распахнутая дверь в ту комнату, где сгорел мужик. И острое, жутковатое любопытство потянуло Сашку прямо туда, но Вега предостерегающе положила руку ему на плечо:

– Не ходи, Сашка, хуже будет!

Он вздрогнул: рука у нее оказалась ледяная.

Вега беспечно распахнула дверь и выпустила его из квартиры.

– Ну, бывай! – и она с места в карьер помчалась вниз, прыгая через три ступеньки одним махом. Сашка стоял столбом и слушал, как гудят потревоженные перила. Наконец, внизу раскатисто хлопнула железная дверь подъезда.

Надо бы, конечно, зайти к Маргарите – как ее там? Павловне? – и проверить, правда ли то, о чем наплела ему эта чокнутая девчонка… но отчего-то не хотелось. Сашка сплюнул и пошел к себе. Лучше встретиться с Лехой и все обсудить. И, пока он шагал по солнечной улице, пока петлял между тополями, с которых теплый ветер сдувал пух, плечо его хранило прикосновение ее узкой ладони.

Ледяной.

Аж до мурашек.

Глава 3. Бригада

– Эй, фью, стоять! Ты не прикидывайся глухим-то, чувак! Стоять, я сказал!

Сашка буквально примерз к земле. Зачем, ну зачем он поперся короткой дорогой?! Думал срезать, на всех парах проскочить мимо детского садика, мимо опасной беседки…

Леху он не застал, зато встретил знакомых пацанов, они как раз в футбол собирались погонять. Пять часов на заброшенном стадионе пролетели со свистом, как одна минута. А теперь ему есть хотелось, как людоеду, вот он и рискнул пойти домой короткой дорогой.

Между тем место это пользовалось в округе дурной славой. С одной стороны – глухой высокий забор стадиона, с другой – низкий заборчик детского садика.

И беседка.

Все знали, кто любил там потусоваться.

Мелькнула мысль: если рвануть с места – он еще успеет смыться. Но он почему-то не побежал. «Может, не будут бить? – подумал он тоскливо. – Может, отпустят…»

– Сюда, баклан, вали! Давай-давай, побыстрей, шевели культяпками, – ленивым тоном приказал Череп. В полумраке беседки заржали его дружбаны: конечно, «приближенная к особе» шестерка Черепа – Сява, тупоголовый Шрек и хитрый, злой Бита.

Бригада, как говорится.

– Шевели ногами, пока не оторвали, – подбодрил Бита. – А то без них знаешь, как ходить неудобно?

Он лениво, вразвалочку, сделал пару шагов Сашке навстречу – и тот запоздало остро пожалел, что не удрал. Теперь-то – что? Теперь-то – поздно!

Он вошел в беседку. Бита мягко привалился к стенке у него за спиной.

– Бабло гони. – Череп курил, развалившись на скамеечке.

Сашка пошарил в заднем кармане, достал мелочь, пару смятых десяток – всю сдачу, законно присвоенную им после посещения магазина.

– Ты че нам тут суешь, чмошник?! – подскочил, выслуживаясь, Сява. – Ты че тут медяками трясешь?! Ты че, думаешь, мы бомжи – медяки твои подбирать?!

– Заткнись, – спокойно оборвал Череп. – Бабло – всегда бабло. Пригодится.

Шрек тоже поднялся, пошевелил широкими плечами, привалился к стеночке с другой стороны от входа.

«Будут, – похолодел Сашка, – будут бить!»

– Че так мало? – деловито осведомился Бита.

– Нету больше. – Сашка сам вывернул карманы. – Все, что было, пацаны, голяк.

И замер, неловко вытянув вперед ладонь, на которой лежали деньги.

– Бедненький, – хихикнул Бита и снизу наподдал по Сашиной руке, так что рубли и прочая мелочь брызнули во все стороны и зазвенели, раскатившись по углам беседки.

– Че уставился? Подбирай, – приказал Череп.

Сашка наклонился и тут же получил от Биты несильный, но обидный пинок под самый копчик. Ткнулся носом в доски, поднялся. Молча подобрал десятки, встал на четвереньки и заглянул под скамейку, где поблескивали рассыпавшиеся монеты.

– Туда неси. – Череп ткнул окурком в сторону Биты. – Вон, ему.

Биту Сашка боялся не меньше Черепа. У Биты глаза были такие, будто в каждом сдохло по кошке. Бита был подлый, Бита бил лежачих, Бита нападал сзади, Бита никого не жалел.

Тупой, но добродушный Шрек на его фоне смотрелся как мать Тереза с фигурой борца сумо.

Униженно приседая, наклоняясь за монетками, на полусогнутых, Сашка, не решаясь поднять взгляд, подошел к Бите и ссыпал деньги ему в руку.

– Че, боишься? Мы ж не кусаемся. – Бита дружески хлопнул его по плечу, сунул деньги в карман. Сашка быстро вскинул на него глаза. Бита тонко улыбнулся и коротко ткнул ему кулаком в солнечное сплетение.

Сашка, конечно, ожидал от него какой-нибудь подлянки. Поэтому рухнул сразу, с готовностью, не потому, что ему стало больно, а чтобы меньше били. Сжался, ожидая, что сейчас «прилетит» удар ногой. Но – не «прилетел».

– Че разлегся, баклан? Тебя че, спать сюда звали?

– Приходи к нам, тетя-лошадь, нашу детку покачать, – просюсюкал Бита под общий жизнерадостный ржач.

Мозг у него, похоже, ядовитый, как склад химического оружия. И водятся там не тараканы, а скорпионы с тарантулами. Шрек, вон, ржет громче всех, безмозглый, как кастрюля. С Сявой тоже все понятно – шакал, шестерка, кусок холодца. Подхихикивает. А у Черепа, определенно, вместо мозга в голове кирпич, и мысли у него, наверно, кирпичные…

Подумать «о прекрасном» Сашке не дали возможности.

– Детка, очнись! Дядя хочет, чтоб ты встал. – Бита легонько, носком раздолбанной сандалии поддел его. – Надеюсь, памперс нам не потребуется?

Внутри полыхнуло: «Бита, рожа поганая, тонкогубая, ненавижу, ненавижу, ненавижу…»

Сашка поднялся, стряхнул со штанов пыль и песок. Челюсти его свело от напряжения, но в глубине живота трепыхалась тайная подлая радость – пронесло, пронесло, отпустят!

– Вали отсюда, ссыкло, пока я добрый, – подтвердил его надежды Череп.

Убегать было нельзя – среагируют на движение, догонят, порвут, как Тузик – грелку. Сашка медленно попятился, опасаясь повернуться к ним спиной.

– Тормозни-ка. Мобила есть? – Бита улыбнулся, как садист, выбирающий между щипцами и циркулярной пилой.

Сашка кивнул, похолодев.

– Ну, чего вылупился? Гони!

– Бита, ты чего? – вымученно улыбнулся Сашка. – Что я матери скажу? Вы ж у меня одну подрезали уже.

– Ну, это когда было-то? Триста лет тому назад.

– Два месяца всего, – тихо уточнил Сашка.

– Слышь, я не понял, ты че, против? Ты че, наехал, да? Батон крошишь? У нас не парламент, дискуссии не приветствуются. Че-то ты, ботаник, разбушевался. Нарваться хочешь по полной, да?

– Нет… не хочу.

– Вот и заткнись в тряпочку. Гони трубу, я сказал, жертва аборта!

Знал ведь Сашка, что каждая секунда зачтется ему в минус, а все равно медлил. Мать его точно убьет. Когда он в первый раз телефон «потерял», она здорово расстроилась. Чего только Сашка о себе не услышал! И неблагодарный он, и растяпа, и несобранный, и вообще: «Понимаешь, так нельзя, Александр, понимаешь, нельзя! Когда же ты наконец повзрослеешь?» У них кредит был взят, мама волновалась, экономила на всем. Сашка ее, конечно, простил за непонимание… но все равно ему было обидно.

Однако Бита ждал, а он вообще-то особым терпением не отличался.

Сашка протянул ему мобильник.

– О, прогресс, этот с фотиком!

Бита, похоже, прекрасно помнил, какую мобилу они подрезали у Сашки в прошлый раз.

– Мужики, ща заценим, че этот мастер напапараццил! – Он ткнул в «Просмотр». – О, зырьте, телки! А ниче так! Кто такие, почему не знаю? О, а эта – вообще, атас! Слышь, ты, космический дятел! Кто такая, спрашиваю? На порносайте скачал?

– Не твое дело, – шепнул Сашка.

И тут же что-то тоскливо свернулось в его животе, как скисшее молоко.

– Че?! – не понял Бита.

Сашка прыгнул вперед и ткнул кулаком в ненавистную рожу.

Целил в нос, но промазал.

Бита отлетел к скамейке. Шрек сзади вцепился Сашке в плечо. Сашка успел еще садануть его локтем, но тут по ногам его хлестнула подсечка. Он грохнулся на пол, мгновенно сразу свернулся в клубок – и тут же получил по почкам, по рукам, которыми успел прикрыть голову, по животу, снова по почкам… Боль захлестнула его, брызнули слезы, сандалия Биты смачно впечаталась ему в подбородок.

– Мама! – беззвучно всхлипнул Сашка. – Больнаааа!..

* * *

Он приполз домой, держась за стенки, долго тыкал ключом в замок, не попадая в узкую прорезь, и, наконец, ввалился в прихожую. Захлопнул дверь и сполз на пол, по пути приложившись затылком к холодной обивке двери. Посидел пару минут, зажмурившись. Заставил себя подняться.

Приволакивая ногу, он ввалился в ванну, вывернул кран до отказа, долго и жадно глотал холодную воду. Потом сделал воду потеплее, осторожно смыл с лица грязную корку из запекшейся пополам с песком крови. Постанывая, стащил футболку. Поперек ребер вспухла широкая красная полоса, живот болезненно напрягался при каждом движении. Ободранная голень выглядела страшно, но, когда он смыл длинные кровяные полосы, оказалось, что там просто длинная царапина, на которой уже запеклась шершавая корочка. Ничего, терпимо…

Сашка потер шею, пощупал ключицы, спину – сзади, там, где боль отдавалась в позвоночник, – и тихо заплакал. Стало легче. Хорошо, что мама на круглосуточном дежурстве, не видит его, такого красавца!

Вспомнилось, как Бита плюнул ему в лицо – напоследок, и от пережитого унижения ему стало совсем тошно.

Он осторожно вытер полотенцем слезы. Нос каким-то чудом уцелел. Зато противно ныл подбородок – Бита въехал ему ногой в челюсть.

– Ненавижу, – всхлипнул Сашка. – Ненавижу вас, уроды!!

Боль, унижение, жалось к себе, дикая злоба попеременно вспыхивали в его душе, он отшвырнул полотенце и разрыдался – уже в голос. Пришлось потом снова «полоскать» лицо под краном.

Кряхтя и поскуливая, Сашка добрался до большой комнаты, вытащил из шкафчика аптечку. Взялся за йодный карандаш, но тут же малодушно швырнул его обратно. Выбрал перекись водорода, она почти не щипала. Подошел к зеркалу.

Да-а… Прямо картина Репина «Восставшие из ада»!

Зеркало отражало какую-то совсем уж мерзкую рожу с синим подбородком и рассеченной бровью. Огромное ярко-розовое ухо как-то нелепо торчало справа, будто лесной гриб-поганка. Губы вспухли, как оладьи. Щека, которой он проехался по полу веранды, была вся в мелких царапинах и занозах.

Поиграл с пацанами в футбол, называется…

С заноз Сашка и начал. Вытащил их, осторожненько, пинцетом, протер шипящей перекисью, потом заклеил пластырем. То же самое проделал и с подбородком. К губам приложил кусок льда, завернутый в бинт, чтоб не так морозило. Лед приятно холодил, тая на горячей коже, это немного снимало боль.

Сашка покосился на зеркало.

Теперь вид стал получше: телесного цвета пластырь почти сливался с кожей. Но бровь и губы все равно не спрячешь.

Тело болело; его подташнивало, тянуло лечь на диван, вытянуться и замереть. А еще очень тянуло достать где-нибудь гранату и грохнуть Биту со всей компанией! Или взять топор и воткнуть его Черепу в башку! Разнести все – к чертям собачьим!

В глубине души Сашка знал, что при следующей встрече с этой бандой даже не пикнет, какой уж тут топор, и от этого ему было еще противнее и еще больше жаль себя.

Он нашел в аптечке обезболивающее, запил его безвкусной водой из чайника и со стоном растянулся на своем диване. В форточку залетали веселые вопли – на улице ребята играли в «ляпу», и никому не было дела до Сашкиных невыносимых страданий.

А ведь завтра к обеду мать вернется, как он будет с ней объясняться? Хорошо, что в школу идти не надо, а то он позора бы не обобрался…

Сашка прикрыл глаза – и тут же поплыл куда-то по красному солоноватому морю в узкой вертлявой лодочке, загребая густую волну странным черным веслом…

…Он греб, с трудом ведя по течению лодку. Короткое весло с усилием ворочалось в вязкой, будто красноватый кисель, воде. Спина болела, пот капал с кончика носа, от монотонной работы казалось, что время тоже превратилось в кисель. Взмах – разворот, взмах – разворот. Впереди показался широкий плес. Он облегченно направил лодку туда. Взмах – разворот, взмах – разворот… Огромная тень медленно прошла под днищем лодки, и Сашка от неожиданности чуть не кувырнулся за борт. Весло выскользнуло из рук и пребольно стукнуло его по колену.

Постойте! Весло?!

Он уставился на то, чем греб. В его руках тяжело покачивался топор. Старинный, на длинной рукоятке, с черным изогнутым хищным лезвием.

Погодите, он что – топором греб?!

Сашка растерянно ухмыльнулся. Во дела, никогда бы не подумал… А нормально топор сработал! До берега, вон, всего метров пятнадцать осталось. Впереди уже маячили камыши, а дальше виднелся пляж с черным почему-то песком.

Он перекинул топор на другой борт и стал изо всех сил выгребать, преодолевая сопротивление густой красной воды. Взмах – разворот, взмах – разворот. Вода одуряюще пахла сырым мясом, брызги, попадая в лодку, сворачивались на дне студенистыми черными комками.

Он вытер, наконец, мокрое лицо футболкой и устало толкнул лодку вперед. Что-то легонько царапнуло по днищу – и вдруг впереди, прямо по курсу лодки, всплыла человеческая голова. Одна голова. Без туловища.

Сашка отшатнулся.

Голова покачивалась на красной волне, глаза ее были закрыты, волосы сосульками прилипли ко лбу, на макушке запеклась черная бугристая корка. Сашка резко воткнул топор в густую воду, пытаясь притормозить лодку, и растерянно склонился над ее носом.

Голова открыла глаза.

И Сашка, похолодев, сообразил, что это Сява!

– Куда же ты, Санек? – голова разлепила губы. – Жа-арко тут… дышать нечем…

Тут голова щелкнула зубами и резко бросилась вперед. Миг – и она закачалась под самым бортом, скаля зубы и пытаясь ухватиться за топор. Зубы соскальзывали с черного металла, Сява разочарованно облизывался.

– Отвали! – замахнулся на него Сашка.

Голова насмешливо забулькала – и вдруг подпрыгнула, норовя вцепиться в борт. Лодка закачалась, щепа полетела во все стороны. Сашка обухом топора попытался отпихнуть проклятую башку.

Ничего не вышло.

Сява таращил глаза и молча, с хрустом, грыз борт лодки. Рядом всплыла вторая голова, широко, предвкушающе улыбаясь зубастой пастью.

Сашка узнал Черепа.

А третьим из клокочущей воды выскочил оторванный кочан Биты и тут же попытался вцепиться зубами в другой борт.

Сашка слышал, как шелестит жухлый камыш вдоль берега, но проклятые головы не давали ему сдвинуться с места. Голова Черепа подрезала лодку, как атакующая акула, подскочила – и плюхнулась на дно утлой посудины.

Сашка со всей дури ткнул топором ему в зубы. Раздался мерзкий звенящий звук, словно он гвозди рубил. Башка Черепа вылетела за борт, ушла под воду. Но тут же в другой борт вцепился зубами Бита, а лодка резко накренилась и закачалась – это Сява впился клыками в весло-топор, пытаясь его вырвать. Сашка дернул топор к себе, рассадил локоть о борт – и озверел.

Коротко взмахнул своим оружием, встретив голову выпрыгнувшего из воды Черепа метким ударом. Неожиданно легко топор расколол голову на две части. Они с плеском плюхнулись в воду и поплыли к берегу, напоминая две половинки грецкого ореха, в которые бережно уложили розово-белый мозг.

– Что, получил?! – взвизгнул Сашка и долбанул Сяву по макушке. Лоб треснул, как арбуз, один глаз от удара надулся кровавым пузырем, но Сява продолжал остервенело грызть лодку. Сашка безжалостно ударил снова.

Еще две бело-розовые половинки «ореха» отправились в плавание.

– Сдохните, сволочи! – Сашка шарахнул голову Биты, но она увернулась, ощерилась и стремительно вылетела из воды. Сашка невольно отшатнулся, а голова Биты уже прыгала по дну лодки.

На срезе его шеи извивались, копошились короткие розовые щупальца, точно клубок прилипших мокрых червей. Вкрадчиво перебирая щупальцами, голова Биты поползла к Сашке. Мальчишка попятился к корме.

– Пошел отсюда, тварь!

Топор задрожал в его руках.

Бита хихикнул, голова медленно выпустила щупальца вперед, осторожно подтянулась ближе. Глаза головы были тусклыми, оловянными. Бита, примериваясь, щелкнул челюстями, лодка опасно качнулась.

– Шшшии, – зашипел Бита, как гадюка, и голова метнулась Сашке под ноги.

Он рухнул на дно, растянувшись во весь рост, заорал, лодка зачерпнула бортом красную воду и перевернулась. В открытый рот хлынул соленый кисель. Сашка поперхнулся, выронил топор, рванулся к поверхности. Ноги его коснулись дна – воды тут оказалось всего по грудь.

Кашляя, он втянул в себя воздух, и тут перед его носом забулькали серебристые пузырьки. Сашка дернулся в сторону, из-под воды выскочила голова Биты и закачалась на мелких волнах, отплевываясь и фырча.

Сашка хватанул всей грудью воздуха и нырнул, ожидая, что острые зубы сейчас вопьются ему в шею. В панике он зашарил руками по дну.

Топора не было.

Воздух в легких кончился, и он вынырнул. Проклятая башка исчезла. Чувствуя, как ужас скручивает живот в тугой комок, Сашка нырнул еще раз, зашарил непослушными руками по илистому дну. Нащупал лезвие, обрадовался – и тут щупальца оплели его плечо. Он заорал и забился, вода снова хлынула ему в рот, он оттолкнулся от дна ногами и рванул к берегу. Выскочил на поверхность, отмахиваясь топором, поднимая вокруг себя тучу брызг.

Голова тоже вынырнула и прыгнула к нему. Он с воем принялся рубить волны, поднимая и опуская топор. Голова изловчилась – и острые зубы рванули его за руку. Сашка опять кувырнулся в воду. А когда поднялся – перед ним качалась Битина башка, насмешливо разевая пасть.

Но Сашка почувствовал не страх, а дикий, нечеловеческий гнев. С ним так бывало, когда его загоняли в угол.

– Думаешь, победил, тварь?! – он половчее перехватил топор.

Челюсти кровожадно щелкнули.

– Сдохни, мутант!

Сашка сделал обманное движение и остервенело рубанул. Голова увернулась, но не совсем удачно – он начисто стесал ей щеку. Тварь завертелась на волне, яростно зашипела, щупальца заклубились – и тут-то нижний острый кончик лезвия воткнулся Бите прямо в глазницу. Глаз лопнул, башка наконец раскололась, а Сашка все продолжал гвоздить по ней топором, пока перед ним на поверхности воды не остались одни красно-розовые ошметки.

Он оттолкнул их лезвием, вытер со лба дрожащей рукой пот и брызги крови с лица и, тяжело раскачиваясь, пошел к берегу. Больше всплывать и нападать на него никто не рискнул.

– И правильно! – пригрозил неизвестно кому Сашка. – Сегодня лучше воздержаться от купания…

Бело-розовые половинки разрубленных им голов покачивались в прибрежных камышах. Он обошел их стороной, выбрался на берег, сделал несколько шагов по красноватому, в кружеве розовой пены, мелководью и тяжело рухнул на черный песок.

Глава 4. Глаз мертвеца

– Слышь, Битюг, пошли потрофеим, что ли? По окопам пошарим? Так, для разведки. Помнишь, мы каску тогда в березках нашли, глянем, может, тут еще что-то есть. Все равно делать неча. Надоело тут плавиться в собственном соку.

– Чаво? Какие трофеи? – лениво отозвался Бита. – В такую погоду ни один бедуин верблюда из шатра не выгонит, а ты говоришь – пошарим! Что мы там нашарим, кроме солнечного удара?

Они тусовались у Черепа в гараже. Гараж, слава богу, прятался в лесочке, укрывшись среди огромных елей, тут было почти прохладно, не то что в городе.

Кроме старого побитого мотоцикла, в гараже ничего не было, поэтому Череп сделал себе здесь комнату отдыха от родителей: притащил с помойки диван, пару кресел, поставил маленький телик. Бита листал старый потертый журнал с приятно полураздетыми телками, а Череп «прыгал» по каналам, стараясь отыскать что-нибудь достойное. Ничего не попадалось, телик ловил плохо, всего какой-то пяток программ – и по всем, как назло, бормотали нечто невнятное унылые, официозного вида упыри.

– Ща я тебе солнечный удар в лоб накачу, допрыгаешься! Пошли, говорю, прошвырнемся, мозги проветрим… Вечер уже, жара отпустила вроде. Куда тебя ни позови пойти – все тебе лениво.

– Лениво, натюрлих. Ну чего ради мы туда попремся, а? Ради ржавых касок? Там наверняка нет ни шиша, в этих окопах. Мимо столько народа шастает, тропа народная на озеро не зарастает, уже перешарили везде и все, в натуре. Нету там оружия, чего дергаться зря?

– А ну тебя в пупок! – Череп бросил пульт на кресло. – Генке позвоню.

Генка был борзой, и не из их бригады, а сам по себе. Генка много умничал, и вообще, вызывал у Биты смутное желание закопать его заживо в отходы целлюлозного завода, а поверху заботливо заровнять бульдозером. Только вряд ли тот добровольно согласится закапываться, каратист недоделанный. Сближения Черепа с Генкой Бита крайне не одобрял. Но Генка реально три года махал ногами в карате, и с бульдозером к нему просто так не подступишься.

– Ладно, уговорил, прыщ смертный. Куда намылимся?

– А давай пробежимся там, вдоль озера, кругаля дадим по старым окопам. Для начала на Черепа сходим.

Леса вокруг города до сих пор были набиты железом, ржавым наследством двух войн – финской и Великой Отечественной. В финскую тут шли страшные бои. А следом сразу накатила Вторая мировая, так что, где ни копни, – повсюду щедро попадались осколки, гильзы и безымянные кости.

Само собой, оружие там тоже попадалось. Далеко не первое поколение городских мальчишек пополняло здесь свои запасы, да и черные археологи наведывались сюда регулярно. В лесу железа на всех хватало. Конечно, что поверху лежало, то уже давно прибрали, но если знать места – можно было нарыть много интересного.

Поляна в лесу, по дороге к озеру, так и называлась – Черепа. Там, говорили люди, после войны долго еще скелеты неприбранные валялись. Собственно, на этой поляне Череп собственными руками и откопал себе кличку, когда притащил домой простреленную каску, в которую намертво врос настоящий череп. Извращенец Бита череп выковырял и придумал зажигать в нем фонарик, так что глазницы и челюсть загорались адским синим пламенем. Этот готичный прикол им потом здорово пригодился – девчонок пугать. То-то они с визгом по гаражу метались, умора, да и только! Черепа потом забрал участковый (кто-то из девчонок родителям стукнул), а кличка к нему так и приклеилась.

Бита еще поворчал-поворчал для приличия, но от кресла все-таки отклеился. До поляны они добрались примерно за час и принялись бродить по пожухлой траве, лениво тыкая туда-сюда длинными проволочными щупами. Поляна сильно заросла березами, но, приглядевшись, можно было увидеть линию старых окопов, здоровенные воронки от снарядов, обвалившиеся землянки с торчащими обломками бревен… Много чего тут еще оставалось с войны.

Бита чертыхнулся, чуть не напоровшись на колючую проволоку, пригляделся, спрыгнул в окоп.

– Слышь, гоблин, тут, по ходу, оборона была у наших.

– Почем ты знаешь? Может, наши как раз наступали?

– Может, и наступали, – сплюнул Бита. – Ща проверим.

Он расковырял мох, подцепил и отбросил в сторону пласт дерна – и присвистнул:

– Тут, по ходу, кто только не наступал! Глянь, все вперемешку валяется.

На сероватой лесной земле валялись россыпи гильз, куски заржавленной пулеметной ленты, осколки гранат.

– Тут гнездо пулеметное было. Вон, гильзы, сечешь? Да их тут кучи целые!

– Ага, тут его и кокнули. – Череп тоже спрыгнул в окоп, потыкал щупом в землю, подцепил и выкинул наружу черную подошву, потом – нижнюю челюсть с редкими почерневшими зубами.

– Из миномета их накрыли, во! – Он показал Бите вросший в соседнюю березу характерный рогатый хвост мины.

– Бах! – и нет чувака, – кивнул тот.

– Давай пороемся, вдруг пулемет найдем?

– Пулеме-ет! Ну, ты загнул, падре! Пулемет уперли давно, это тебе не Англия, это, как говорится, Россия. Тут пулеметы под ногами долго не валяются. Тут кости одни да гильзы. Пошли лучше, я там землянку присмотрел обрушенную, там вроде никто еще не копался.

Бита выбрался из окопа, попутно прихватил кусок пулеметной ленты, выковырял целые патроны.

– Сухо тут, хорошо. – Он потер патрон об кору ближайшего дерева, и тот заблестел. – Смотри, как сохранился, красавчик! Немецкий, по ходу.

– Ну, значит, фрицу тут капут пришел. – Череп равнодушно отбросил челюсть ногой.

– А знаешь, куда скелеты с черепов делись, кстати?

– Куда-куда, собрали их да похоронили в братской могиле.

– Не-а, – Бита потыкал щупом в землю. – Наших-то, может, и похоронили. А фрицев так и оставили валяться, не до них им было. А потом поляна эта стала, типа, проклятой. Никто сюда ходить не хотел, потому что немцы эти, мертвяки, по ночам из окопов вставали и на луну выли.

– Как собаки, что ли?

– Вроде того. Сами распухшие, страшные! У кого руки нет, у кого ноги, у кого вообще башку оторвало. Говорят, башка одного фрица так по поляне и каталась, сама по себе, только зубами клацала. А утром – раз! – и скелеты опять смирно лежат себе. Короче, народ сюда ходить перестал, только пастух один коров гонял. Тогда ведь у всех коровы были – сплошной колхоз, молоко, кефир… При коммунизме, вообще, обещали, что коровы яйца будут нести! А пастух этот, короче, оказался с прибабахом, ему самому полголовы на войне снесло, ему что скелеты, что мертвецы – все было до лампочки.

– Сам зомби, что ли?

– Натуральный. Вот однажды пригнал он сюда коров, а сам лег на пригорке, в тенечке под березкой. – Бита показал рукой. – Во-он на тот, значит, пригорок… ну и отрубился. А коровы траву-то щипали, а в траве-то – кости. И начали они эти кости жевать.

– Не гони, баклан, – прищурился Череп. – Коровы кости не жрут!

– А ты пасть заткни чем-нибудь, вон, хоть шишкой, – парировал Бита. – Я точно знаю, в книжке читал! Кости к тому времени уже лет десять на земле провалялись, под солнцем, процессы там всякие пошли, так что это уже не кости стали, а известняк. Короче, такие, от которых коровы прям трясутся. К тому же они мягкими сделались. Вот коровы их и схрупали все, до последнего ребрышка.

– Брехня, однозначно, брехня!

– Не брехня, а научный факт, умник ты мой. Спроси у Яндекса.

Череп хмыкнул, давая понять, что не очень-то верит в волшебную силу Яндекса, но перебивать не стал.

– Короче, зомби-пастух проснулся вечером как ни в чем не бывало, коров собрал – и погнал в город. Там их по дворам разобрали, по родным стойлам. А ночью коровы эти сами завыли, как собаки. Глаза горят, изо рта – пена! Сараи все в щепки разнесли и давай в дома ломиться, к людям! Народ весь в панике. А коровы воют и рогами в двери долбят. Говорят, одну семью заживо сожрали, а еще кучу народа рогами по стенам размазали и копытами покрошили в капусту. Пришлось бригаду ОМОНа вызывать, они бешеных коров чики-чик из автоматов, а потом на полигон секретный вывезли, в яму – и бетоном сверху, бетоном! Потом травку посеяли, типа полянка. А где этот полигон – не знает никто. Только до сих пор, говорят, на той поляне трава растет странная какая-то, светится по ночам. Туристы шлялись там… луна была, тихо. Вдруг – вой! Глуховатый и, главное, непонятно откуда! И свет впереди мерцает. Зеленоватый такой, гнилушечный. Вышли они на эту поляну, а у них под ногами земля вдруг как взвоет! И начала поляна на глазах шевелиться, треснула земля…

– Байки все это, – недоверчиво протянул Череп. – Не было тогда ОМОНа.

– Ну, кто-то ж был, народ разгонять-то надо? Ты еще скажи, что про Черную поляну тоже байки плетут.

– Про Черную поляну – реально, – заявил Череп. – Только там разве коровы? Там тарелка села, все знают.

– Тарелка! – презрительно скривился Бита. – Тарелки на острова всякие садятся, малышня, и та в курсе. А на Черной поляне оружие испытывали, секретное. Николай Тесла – слыхал про такого? Это он первый придумал электричество по воздуху передавать. Говорят, что Тунгусский метеорит на самом деле – первая летающая электрическая бомба.

– Так это когда было, тыщу лет назад. Хочешь сказать – этот Тесла нашу поляну… того? Электричеством бомбанул?

– Может, он, а может, и не он. Сейчас оружия разного разработали – полигонов на всех не напасешься. Вот его и испытывают где попало. – Ну и где хоть примерно этот секретный полигон? С коровами твоими замурованными?

– Знал бы, так, наверное, уже был бы он не секретный. Они там, прикинь, наверное, до сих пор под землей воют и землю рогами расшвыривают…

– Слышь, летописец земли Русской, пошли лучше землянку копать. Девкам будешь за гаражами зубы заговаривать!

Череп Биту уважал. Ай-кью у того был накачанный, как у Черепа – пресс. Бита книжки читал, но не лохушные, какими преподы всех в школе грузят, а реально крутые. Череп-то всем книжкам предпочитал хороший боевик, а еще лучше – стрелялку-гонялку, но игровую приставку ведь с собой в поход не возьмешь. А Бита умеет-таки рассказывать, с ним не заскучаешь. Кроме того, Бита умел шевелить мозгами, в отличие от Шрека, который только челюстями шевелить и умел. Череп считал себя умным, но признавал, что в мире есть люди и поумнее его, вроде Биты. Это такие, как Бита, ядерную бомбу изобрели, качалку для пресса и прочие полезные штуки. К тому же и слабаком Бита не был, за чужой спиной никогда не прятался. Реальный пацан, че там! Потому Череп с ним и скорешился.

Они провозились возле землянки часа полтора. Расчистили место, растащили старые расщепившиеся бревна, и узкоплечий Бита смог наконец протиснуться внутрь. Череп уселся покурить, а Бита шуровал в землянке, азартно матюгаясь, – бревна и валуны не очень-то давали ему развернуться.

– Ну че, падре?

– Так… мелочи. – Бита выкинул наружу целенькую каску, кружку, котелок, автоматный ржавый ствол без приклада, снарядные гильзы, еще какую-то железную мелочовку. – Но тут покопаться бы… Вроде под щупом твердое что-то… Хотя, может, это те же бревна…

– С лопатами сюда надо приходить, – прикинул Череп. – Завтра смотаемся еще раз, устал я сегодня.

Бита, перепачканный в земле, вылез наружу, тоже закурил.

– Это возьмем? – шевельнул он ногой каску.

– На кой она тебе?

– Финикам продадим. Они такие штуковины за двадцать евро влет берут.

– Завтра с рюкзаком сюда придем, – решил Череп, – тогда и возьмем, еще, глядишь, какое барахло нароем. Айда на озеро, жарко.

К озеру они тащились минут двадцать по лесному пустынному проселку. Могучие ели по обеим сторонам дороги лениво покачивали темными верхушками. Одуряюще пахло растопленной смолой. Жаркое лето – редкость для Карелии, а тут июньское молодое солнце уже две недели поджаривало окрестности, висело в небе, будто раскаленная сковородка. Мелкие ручьи и лужи все пересохли, ил на дне придорожных канав закаменел и растрескался.

Бита с Черепом свернули с проселка на лесную тропу и вышли, наконец, к круглому озеру с черной торфяной водой. Глубина тут начиналась сразу от берега, и с полчаса они с наслаждением плавали и ныряли. Потом еще с полчаса валялись на песочке. Череп задремал и проснулся, только когда неподалеку отчетливо и резко хлестнул выстрел.

Он приподнял голову. Приснилось? Биты на пляже не было, невидимое теперь солнце уже завалилось за горизонт, чащу пронизывали низкие закатные лучи. По ушам вдруг полоснула целая очередь.

Череп выругался, побежал на звук. На маленькой полянке, поросшей с одного края высоким сухим камышом, горел костер. Бита прятался поодаль за гигантской сосной, а в костре, подскакивая и рассыпая искры, взрывались патроны.

– Охренел, дебилоид?! – Череп с размаху ткнул разлапистым кулаком в сосновый ствол. – А если тут купается кто из туристов?! А городские?! Сейчас сюда пол-леса сбежится!

Бита в ответ только оскалил зубы:

– Ерунда, как сбегутся, так и разбегутся!

– Ну, ты, урод безбашенный, – нахмурился Череп. – Хоть бы на старом стрельбище их спалил, тут шляются кто ни попадя, на той стороне вечно палатки торчат. Нарыл если что-то, так хоть бы до города донес! Так-то зачем?

– А нравится мне, – насмешливо отозвался Бита.

– Слышь, отморозок! – вновь треснул кулаком по сосне Череп. – Сколько их ты хоть туда бросил? Концерт окончен?

– Падре, искусство вечно, – хихикнул Бита. – Сейчас начнется вторая часть марлезонского балета!

Череп прижался к стволу. Был во всем этом некий странный азарт – ждать, пока патроны нагреются и бабахнут со всей дури. Бита вытянул шею, приплясывая от нетерпения. Костер вдруг взорвался весь, целиком, раскинув в воздухе дымно-огненные лепестки, искры разметало по всей поляне. Звук взрыва загудел, проносясь волной по верхушкам деревьев вздрогнувшего леса.

– Ты, долбоящер… – прошептал Череп. – Ты че творишь?!

– Че-че, через плечо. – Бита сплюнул. – Красиво бахнуло, а?

Череп двинулся к нему, потому что Бита, по всем понятиям, нарвался. Но юркий поганец увернулся от его праведного гнева и могучих кулаков и помчался в лес.

– Урою! – орал Череп на бегу.

– Вперед, урук-хайи! – орал, петляя между соснами, Бита. – Мордор жжет! Да здравствует Братство Кольца! Только в борьбе можно счастье найти – Гэндальф шагает впереди!

Череп, наконец, догнал паршивца и с маху кулаком ткнул его в спину, Бита упал и покатился по пригорку. Череп прыгнул на него сверху, но Бита вывернулся и попытался заломить ему руку за спину. Череп брыкнул ногой, легкий Бита отлетел, перекатился, встал на четвереньки и захохотал, выставив вперед ладони, готовый сорваться с места в любой момент:

– Мир, мир! О, воин Гондора, зарой топор войны и отпусти печального одинокого хоббита!

– Я тебе щас… Гондором по Мордору!

Череп вдруг осекся. В лесу что-то было не так…

– Слышь, баклан, погоди… че-то дымом воняет неслабо. – Череп, наконец, понял, в чем дело. Бита сморщил нос.

– Ну, воняет. Туристы костры палят. Ты ж сам говорил – стоянка у них на той стороне.

– Не… – Череп все принюхивался, – трещит че-то… Ну-ка, валим отсюда, валим – ходу, ходу, ходу!

Он рванул обратно, к поляне. Бита пожал плечами и потрусил следом за ним.

По обочине, по краям поляны, треща и выбрасывая в небо огненные фонтанчики, ярко пылали камыши. Рядом, на опушке, полыхали молодые березки, и огонь, не стесняясь, уже выбрасывал дымные языки, облизывая снизу, у корней, густые елочки.

* * *

Проснулся он от холода.

Одинокая машина прогудела под окнами, по потолку пробежали косые тени и лучи фар, и все стихло. Ясное дело: он уснул, лежа поверх одеяла, вот и замерз.

Сашка щелкнул выключателем. Над его головой мягко зажегся улыбающийся желтый месяц, любимый с детства ночник. Мать ворчала, что от него света мало, что Сашка из-за этого читает в полумраке, глаза портит, но он ни за что не соглашался поменять месяц на другую лампу. Хоть и был уже, по выражению мамы, «здоровенным лосем», а нравилась ему именно эта детская штучка.

В мягком желтом свете вокруг все стало уютным, только под ложечкой у Сашки неприятно ворочался какой-то холодный комок. Сашка поежился и внезапно понял, что это не внутренний холод – просто на его животе лежит что-то очень холодное…

Что-то холодное, круглое и скользкое.

Он удивленно моргнул и приподнялся.

Что-то вроде мокрого шарика для пинг-понга, чуть поблескивающего в свете ночника. Белый, в красных прожилках шарик… С темным пятном посередине, и это пятно на него смотрит…

Это был глаз!

У него на животе лежал круглый глаз, целиком вывороченный из глазницы. Белый, в сетке розовых сосудов, с огромной почерневшей радужкой. Сашка завороженно коснулся его пальцем. Студенистый, скользкий шарик легко покатился по его животу…

Мир взорвался, как граната, начиненная обжигающей тьмой.

* * *

Сява грохнул закопченный чайник на плиту. Тараканы суетливо разбежались. Но смылись они недалеко. Они всегда поблизости паслись, а когда загорались конфорки – ломились в щелки, но с плиты не уходили. А зачем? Тепло им, жрачка сверху падает – сплошной оттяг, а не жизнь. Всем бы так жить…

Сява невольно втянул голову в плечи, прислушиваясь. Папахен храпел у себя в комнате, порою мыча что-то невнятное. Угомонился, теперь до утра не встанет. Теперь он, Сява, в доме хозяин.

В бараке дуло из всех щелей. Сява привычно наклонился поближе к гудевшему чайнику, ловя струю теплого воздуха, осторожно, чтобы не обжечься, поднес к его раскаленным бокам ладони.

Тепло, хорошо. Щас чайку с батоном! У него еще шоколадка припрятана, сладенькая, молочная.

Тараканы взволнованно перебегали между дальними горелками, прятались за кучами мусора, валявшимися тут со дня сотворения мира. Плита была тараканьей страной. Вдобавок множество паршивцев угнездилось под потолком, возле мохнатой от пыли вентиляционной решетки.

– Че, букашки, шебуршите? – обратился к ним Сява. – Лапками машете?

Тараканы, вроде как соглашаясь, зашуршали активнее.

– Машете, – удовлетворенно кивнул Сява. – А кто в доме хозяин, вы в курсе?

Тараканы были не в курсе.

– А вот я вас сейчас поджарю, тлей! Чтоб знали.

Он включил соседнюю горелку. Тараканы торопливо порскнули врассыпную. Один, самый непроворный, заметался в углу, отступая от язычков пламени. Сява вывернул горелку на полную мощность, чтоб у него земля под ногами загорелась. Таракан отчаянно рванул напролом – и прорвался-таки к своим. Сява недобро прищурился и попытался схватить ближайшего гада. Тараканы сиганули в разные стороны. Он промахнулся еще раз, а потом все-таки зацепил одного. Тот отчаянно задергался в его пальцах.

– Тва-арь, – довольно хихикнул Сява. – Иди сюда, маленький, иди, дядя Сява тебя погреет…

И бросил таракана прямо на раскаленную конфорку, в центр голубого газового цветка.

Лепестки тут же хищно качнулись, конфорка задымила черным дымом. Таракан мгновенно обуглился, превратился в горелый комочек, а над ним изогнулся и заплясал оранжевый огонек.

– Что, жарко, да? Жа-арко! – потешался Сява. – Поэтому у меня есть для вас специальное предложение – туристический рейс, прямо на Канары! Ну, кто тут самый смелый?

Смелых не нашлось.

Крохотный уголек догорал на конфорке.

Тянуло гарью.

Он выключил бешено исходивший паром чайник, а горелку оставил полыхать во всю мощь. Тараканы перебегали туда-сюда, как партизаны, по краю плиты.

– Кто еще хочет на Канары? – зловеще поинтересовался Сява, наливая себе чаю. – А может, в Египет, а, парни? Горящие путевки со скидочкой, а? Щас, мигом организую.

Он вернулся к плите и нацелился схватить здоровенного рыжего разведчика: тот бесстрашно вскарабкался на дальнюю холодную горелку и нервно шевелил усами.

– Нюхаешь, скотина? – ласково подмигнул Сява. – Сейча-ас мы тебя на курортик, сейчас…

Из комнаты отца послышался грохот и дикий звон бутылок. Сява присел, как таракан, метнулся в коридор и замер, нервно прислушиваясь. Вопль, невнятная матерщина – и вновь зазвучал раскатистый храп. Хорошо, это хорошо. Наверно, папаша просто с дивана во сне спланировал. Это ничего, это с ним бывает.

Резко пахнуло удушливым чадом плавящейся пластмассы – он еще успел удивиться, уж не сгоревший ли таракан так воняет? – и тут какой-то невидимый зверь вцепился ему в поясницу. Когти мгновенно разодрали мышцы спины, и Сява, не помня себя, заорал, задохнулся, корчась от невыносимой боли. Изворачиваясь и колотя себя по спине и бокам, он ввалился обратно в кухню. Вовсю полыхал газ, а кто-то, напавший сзади, вырывал из его спины куски мяса. Откуда-то повалил черный дым. Сява закашлялся, закружился по кухне, роняя табуретки, и рухнул под стол, продолжая дергаться и хрипеть. Откуда ему было знать, что длинный язычок пламени коварно лизнул сзади его китайскую, заношенную до блеска «адидаску», когда он подошел к чайнику! Синтетика сначала затлела, потом радостно полыхнула, мгновенно съежилась и потекла, вплавляясь в его кожу.

Куртка лопалась у него на спине, а ему казалось, что какой-то зверь выворачивает ему ребра и пытается вырвать его лопатки, упираясь в спину когтистыми лапами.

Сява завыл, забился на пределе сил, ударился головой о ножку стола. Стол перевернулся. Следом ему на голову рухнул почерневший потолок, и последнее, что он увидел, – разбегающиеся в разные стороны пылающие огненные тараканы.

Глава 5. Если хочешь – беги…

Встрепанный мальчишка сидел на скамейке перед домом, монотонно раскачиваясь и негромко повторяя вполголоса: «Отче наш, иже если на небесех… отче наш, иже если на небесех… отче наш, иже если на небесех… отче наш…»

Пацан выглядел таким напуганным, что хотелось погладить его по голове, утешить – и он уже протянул было руку… но вдруг понял, что это он, он сам сидит сейчас на скамейке! Медленно, очень медленно в его голове сложилось: пацан – это он, Сашка, и есть! Сидит, перебирает ключи на связке – и бормочет, бормочет себе под нос загадочное: «Иже еси на небесех…» – молитву, которую он так и не удосужился выучить до конца. И качается туда-сюда, как тонкая рябина на ветру.

Тут Сашка окончательно «совместился» с самим собой.

Он перестал раскачиваться, удивленно звякнул ключами. Светлая, легкая ночь стояла вокруг. Над его головой вкрадчиво шелестели березы. Сзади, сразу за скамейкой, начиналось болото, там урчали лягушки, свистели и щебетали бессонные птицы. Во дворе было пусто, машины перемигивались красными глазками сигнализаций. Он был совсем один. На животе его горело и жгло темное пятно, будто на кожу плеснули кипятком или он случайно прижал к пузу раскаленный утюг.

Сашка задрал футболку, отметив между делом, что на нем черные спортивные штаны и что он босиком. В районе солнечного сплетения на коже расплывалось красное пятно. От него исходил явственный, ощутимый жар.

Ожог.

Это самое… как же… обо что он так обжегся?!

Сашка потер переносицу, пытаясь вспомнить. Как мама на дежурство уходила – это он помнил. Бригаду отморозков – помнил, сандалию Биты у своего лица – помнил, доски на полу беседки – помнил, никогда их не забудет… Как он перекисью мазался, как на диван прилег, как мысленно шинковал на мелкие кусочки Черепа с бригадой – отлично помнил… А дальше? Почему он сейчас не дома, в теплой кровати, а здесь, на улице?

Никакого ответа. Пусто. Темно.

Черный квадратный провал словно образовался в его памяти, как вход в бабушкин погреб. Оттуда всегда еле заметно тянуло сыростью, холодом и влажной землей. Сашка вытер лоб, вздохнул, снова зазвенел ключами.

Кажется, он проснулся ночью… Он иногда просыпается по ночам, это нормально. А что дальше было? Отчего он проснулся? От холода, да, точно – от холода. Он попросту замерз. А потом? Кажется… кажется, он что-то нашел… Да, нашел. Нашел что-то… что-то горячее. Он проснулся, а на нем лежало что-то горячее. Но не утюг, нет. Кто бы ему на брюхо утюг-то плюхнул, в пустой квартире?! Вряд ли он такой уж лунатик, что самому себе раскаленные утюги ставит на живот.

А это было что-то… что-то маленькое.

Нет, точно не утюг.

Но дальше в памяти клубилась тьма, как в прошлогодней жестянке из-под печенья. И – ни крошки в углу, ни намека.

Сашка подумал, что надо бы подняться с этой лавочки и идти домой… Покосился на железную дверь подъезда – и остался сидеть. Железная – это хорошо, такую и ногами не вышибить, разве что бревном. Нет, домой он не пойдет… Домой идти нельзя. Черт его знает почему, но никак нельзя! От мысли, что ему придется хотя бы просто подойти к подъезду, в душе его поднялась волна дикой паники. Ну и ладно. Он и тут спокойно посидит – до утра. А что? Скоро уже совсем рассветет… наверное. Сашка хлопнул себя по карману, хотел взглянуть, который час, но вспомнил, что мобильник остался у Черепа, и поморщился.

О Черепе он подумал как-то мельком, без ненависти. Боевые раны, похоже, поджили за ночь, только бок побаливал да подбородок саднило. Зато пятно – след – на животе разгоралось все жарче, как маленький костер, разведенный прямо на коже. Горячо, очень горячо…

– Скоро мама придет, – вслух подбодрил себя Сашка и принялся перебирать ключи, приговаривая: – Скоро мама придет, молочка принесет… скоро мама придет, молочка принесет… скоро мама придет, мо…

Эта глупая фраза вдруг оборвалась на полуслове.

По болоту, в кустах, кто-то ходил!

Болото, надо сказать, было самым настоящим, диким. Начиналось оно почти рядом с домом, в ближнем лесу, и одним своим краем утекало в лесные дебри, в путаницу замшелых пней и коряг. Сашка туда пару раз слазил – и ему там категорически не понравилось. Насупленные хмурые елки, сплошь оплетенные бледным лишайником, непролазный бурелом, совершенно озверевшие комары. Сашке тогда почудилось, что комары вот-вот обхватят его своими бледными вампирскими лапками и унесут куда-нибудь «на зимовку», в черную густую тень. Чтоб сожрать его в своей комариной берлоге без всяких помех. Поэтому Сашка из болотного царства быстренько сбежал, оставив комарам пару стаканов собственной крови.

Говорят, в лесу звери водились – лоси, лисицы, зайцы. И волки, говорят, сюда забредали. Сашка, правда, волков ни разу не видел, да и лосей тоже – не довелось как-то. Никого он там не видел, если честно, кроме комаров. Но что места кругом дремучие, знал наверняка.

Лес кончался аккурат на углу, у самого дома. Тут болото выпускало длинный водяной язык, по границе которого шелестели густые красные кусты и начинался, собственно, обычный двор, где росли привычные березы.

Сейчас кто-то копошился там, на границе двора с болотом.

Саша прислушался, махнул рукой, разгоняя нудно звеневшее облачко комаров. Он для комаров, наверно, как супермаркет – налетай, пей, веселись…

В кустах что-то отчетливо чавкнуло, чмокнуло.

Сашка сполз со скамейки.

От другого угла дома начинался пустырь, а сразу за ним – центральная площадь, а там – круглосуточные ларьки, дорога, остановка, мэрия. А в мэрии – охрана… Охранял мэрию почтенный уже пенсионер, но, главное, он был живой и не спящий! Сашка покосился на окна своего дома – все они были черны, как сама ночь. Только окна в подъезде, внизу, горели ровным желтым светом, и сквозь них виднелась серая, почему-то жутковатая лестница.

А вот если заорать изо всех сил – кто-нибудь проснется?

В кустах снова чавкнуло. Уже поближе к скамейке.

Сашка перехватил тяжелую связку ключей поудобнее, примериваясь – можно ли ими кого-то ударить? Ключи не помещались в кулаке, выскальзывали и бестолково позвякивали. Если и врежешь кому такой связкой – только руку себе отобьешь. Надо было вместо брелка свинцовую биту к кольцу подвесить, да только уж теперь поздно рассуждать… Он нагнулся и заглянул под скамейку. К счастью, в траве валялись вполне приличные булыжники. Сашка быстро сложил их перед собой вместе с ключами, а один камень сжал в кулаке. Полезная штука, пригодится.

Камень оттягивал руку, горячее пятно на животе пульсировало в такт биению сердца. В кустах свирепо чирикали, стараясь заглушить друг друга, бессонные птицы. Может, ему все почудилось? Ему в последнее время постоянно что-то чудится… Дома чудится, теперь вот – на улице.

И в памяти провалы какие-то нехорошие. Вот откуда у него ожог на животе взялся? Что это было? Что-то странное… Что-то ненормальное, жуткое, отвратительное…

Сашка уже почти вспомнил, но тут, отвлекая его внимание, отчетливо зашуршали кусты. Если и это ему тоже чудится, то очень уж реалистично.

Он тяжело задышал, жадно хватая ртом воздух вместе с комарами. От угла дома послышался долгий, с переливами свист. Наверное, так свистят вампиры, подзывая своих дружков-кровососов. Сашка резко обернулся.

Это была Вега!

Все в той же черной бандане, только шорты она сменила на джинсы, чтоб комары не слишком закусали. Волк у нее на футболке насмешливо щурил хищные глаза. «Что, двуногий, страшно?» – так и читалось в его взгляде.

И Сашка понял, насколько же ему действительно страшно.

– Ты давно тут? – буднично спросила девчонка.

Ничто-то ее не удивляет! Подумаешь – кто-то среди ночи по скамейке камни раскладывает, босиком на земле стоит, между прочим! А что тут удивительного, правда? Куда ни зайди – в любом дворе по ночам мальчишки в компании булыжников тусуются.

– Не знаю, – честно ответил Сашка, – полчаса или час. Не помню.

– От него сбежал?

Сашка пожал плечами. Он не знал, от кого он там сбежал. Может, от летающего утюга. Или от чайника. Знал он только одно – домой идти нельзя, ни в коем случае.

– А мама твоя где?

– У нее дежурство ночное.

Вега дернула себя за косичку, подумала.

– Ладно, айда ко мне. А она тебя искать не будет, когда вернется, мама твоя? А то, гляди, еще всех ментов в городе на уши поднимет… меня однажды искали с ментами, я знаю.

Сашка неопределенно передернул плечами. Мама должна вернуться к обеду. К тому времени он придумает что-нибудь. Скажет, что в квартире газом воняло, крыша протекла, холодильник нагрелся или еще какая-нибудь непредвиденная катастрофа случилась (можно даже воду на пол налить – для убедительности). И поэтому лучше им у тети Лены переночевать. А потом… лучше вообще потом квартиру продать и переехать! А пока продавать ее будут – он туда натащит всякого… ну там, сами знаете – чеснок, крестик, осиновый кол. Каких уж вампиров он собирается разгонять с помощью чеснока, Сашка и сам не знал, но подумал, что для начала нужно выломать в осиннике за болотом хорошенький дрын. По-любому пригодится.

– Давай ей эсэмэску скинем, чтобы она не волновалась, – предложила заботливая Вега, – а то потом замучаешься перед ней оправдываться. Будешь правду говорить – а все равно не поверят тебе.

– Давай, – податливо согласился Сашка.

Вега достала мобилу. Но вдруг повернулась, всмотрелась в гущу кустов, прислушалась.

– Кто это у вас тут бродит? А… собака-призрак.

– Кто?! – вздрогнул мальчишка.

– Собака-призрак. Ее два года назад уроды одни утопили, вон там, в лесу, в болоте, знаешь, где автомобильные шины набросаны. Вот она и бродит, ждет.

– Чего… ждет?

– Их ждет. Они примерно твоего возраста были, вот она и выбралась поглядеть – может, ты тоже из их компании?

– А если бы, ну… тоже?

– Не знаю, – кровожадно улыбнулась Вега. – Бросилась бы на тебя, зализала, наверно, до смерти от счастья! Хотя… я ее видела прошлым летом, когда болото почти пересохло – у нее и языка-то нет. Один скелет с обрывком веревки на шее. А зубы – во! И глаза зеленью отсвечивают. И когти на лапах, как бумеранги. А на когтях – трупный яд.

Сашка уставился в заросли. Показалось, что оттуда накатывают волны холодного воздуха. И тень какая-то вроде мелькнула. Или нет? Ночь хоть и светлая, а все равно не разобрать ни черта.

– Прямо собака Баскервилей, – с дрожью пошутил он. – Помнишь, как в «Шерлоке Холмсе»: «Остерегайтесь болот в час, когда силы зла выходят на охоту…»

– Ну а чего ты хочешь? – хмыкнула Вега. – Болото же! Как же на болоте – и без сил зла? Только она не воет, как та, баскервильская, языка у нее нет. Зато она трясину приманивать умеет.

– Хватит загибать-то! Нет тут никакой трясины.

– Во балда! – Вега аж руками всплеснула. – Возьми любого человека, хоть какого угодно – бывает упырь упырем, а сердце-то у него все равно есть. Вот так же и с болотом. Пусть крохотная, а трясина там есть. Черное окно называется, чаруса, болотное сердце. Только она прячется до поры до времени. А провалишься туда – считай, все, гуд-бай.

– Что, вообще не выбраться никак? Засосет? – Сашка непроизвольно поежился.

– Засосет. И не куда-нибудь, а в мертвое озеро. А то ты не знал? Под каждым болотом есть такое озеро, и все они между собою связаны черными подземными реками… Ладно, не пялься ты так туда, она нас не тронет. Скажи лучше, что твоей маме написать? Только учти, я свой номер скрою, чтобы она мне не трезвонила. Не люблю я с чужими родителями объясняться, уж извини.

– Напиши, эээ… напиши, что я у Лешки ночую.

– «Привет, мама, я сегодня у Лешки ночую» – так?

– Да, нормально. И еще, что я мобилу дома забыл, пусть не дергается, я ей днем перезвоню.

– Все, эсэмэску я отправила. Пошли, у нас еще до утра дел много.

Сашка сунул ключи в карман, оглянулся в последний раз на кусты, где притаилась собака-призрак, – и они пошли.

* * *

Огонь, примериваясь, лизнул березовый ствол. Береста вспыхнула мгновенно и жарко, радостно, будто всю жизнь мечтала сгореть. Череп хлестнул по волне пламени мокрым лапником, но оно буквально через секунду насмешливо возродилось на том же самом месте. Повалил дым, и ему пришлось отступить. Береза затрещала. Дым душил, выедал глаза, слезы лились по щекам потоками, все плыло вокруг него, жар опалял лицо.

Череп неосмотрительно вдохнул жаркий воздух полной грудью, закашлялся и отступил, пригибаясь. Пламя хищно побежало вверх по стволу. Траву вокруг дерева он погасил, но тут и там курились дымные очажки, искры летели во все стороны. У него на глазах отскочивший в сторону уголек упал на сухую кочку, и тотчас язык пламени рванул вверх, вся кочка разом занялась, затрещала. Череп с ненавистью обрушил на нее мокрые ветки – и трава тотчас закурилась едким дымом, от чего он закашлялся еще сильнее.

Кто-то дернул его сзади за плечо – Бита, конечно, весь в копоти, волосы обгорели, только белки глаз сверкают. Череп тупо смотрел, как приятель беззвучно шевелит потрескавшимися губами, а его подпаленная челка смешно закручивается вверх. Звук его голоса возник в ушах внезапно, будто его включили.

– Уходим, брось! – прохрипел Бита. – Тут уже все кругом горит! Все, хана!

Пока Череп, пригибаясь, махал, пытаясь сбить огонь лапником, смотреть по сторонам ему было некогда. А теперь он быстро сориентировался. Огонь, оказывается, прополз по траве за их спинами и уже радостно и мощно ревел в молодом ельнике, дыбился возле вывороченной сосны. Все вокруг заволокло дымом, поднимавшийся снизу ветер раздул в камышах настоящее огненное озеро. Они сунулись было назад, к тропе, но там страшно полыхал невысокий сосняк.

– Там мы не пройдем! – Бита подавился кашлем. – Вокруг озера давай, сюда!

Он проломился, задыхаясь, сквозь еловую поросль, запетлял по дымному лесу. Череп тяжело хрипел за его плечом. Метров через сто дым перестал забивать легкие, и Череп без сил повалился в белый высохший мох. Бита рухнул рядом с ним.

– Ты пожарным звонил? – спросил Череп через минуту. – Горит ведь!

– Чего я, больной, что ли?! Они ж потом привяжутся – не отвяжутся: да что ты там делал, да зачем там ходил-бродил, да не ты ли, свинья, и поджег?! На фига мне такой геморрой? Охота тебе связываться – сам им звони, короче. А я и так у ментов в черном списке. Мне лишние проблемы ни к чему.

Череп прислушался. Ветер гудел в верхушках деревьев, лес стонал, как живое существо, шуршал, качались стволы деревьев, трещали их ветки.

– Ладно, турики дым увидят – сами им позвонят, – решил Череп. – Место людное. Пошли, нам вокруг озера еще часа два в обход переть, домой вернемся затемно…

Сердце его тяжело бухало в груди, язык противно прилипал к пересохшей гортани, глаза слезились. От дыма слегка подташнивало. Череп не жрал с обеда, но есть совсем не хотелось, а хотелось только пить, пить и пить.

– Свернем, тут родничок есть, чуть в сторонке, иначе я подохну, если не напьюсь.

Бита только вымученно кивнул. Ему сильно досталось – покрыло его языком пламени, и теперь он осторожно дул на красную обожженную кисть.

– Герой, – невольно хмыкнул Череп. – Звони пожарным, они тебе медаль дадут. Во всю попу!

– Да я б потушил, если б не ты! – вяло окрысился Бита. – Ты виноват, ты меня оттащил за каким-то хефреном, падре!

– Ага, потушил бы… Не хотел я, чтобы ты в шашлык превратился, падре, ты сам… Ладно, валить надо отсюда пошустрее.

Переругиваясь на ходу, они свернули на тропу, ведущую к роднику. А ветер выл над лесом, трепал верхушки елей, и лес гудел все сильнее, хлопали ветки, будто деревья хотели оторваться от земли и улететь, унося в своих корнях, как в цепких когтистых лапах, ручьи и озера.

* * *

Сашка, чертыхнувшись, заскакал на одном месте, затряс босой ногой – колючий камешек больно впился в непривычную к подобным экстремальным походам ступню. Это был примерно двести пятьдесят первый камешек с начала пути. А уж каким зверским орудием пытки для пяток оказались сосновые шишки, уму непостижимо! Инквизиторы дружно рыдают от зависти, изливают слезы целыми тазиками. Это же не шишки, это мечта ниндзя! Впрочем, то и дело впиваясь в его пятки, они странным образом прочистили ему мозги. Недаром говорят – сердце в пятки ушло. Мозги, наверно, от страха прячутся там же, в пятках.

Нет, Сашка так и не вспомнил, что же произошло ночью в квартире. Но отчего-то он совсем перестал волноваться. Действительно, что уж тут переживать, коли ты топаешь рядом со слегка свихнувшейся девчонкой, направляясь неизвестно куда. С девчонкой, которую ты видишь второй раз в жизни, которая вдруг явилась среди ночи, спугнула собаку-призрака и теперь травит байки из жизни оборотней и вампиров! Каких еще чудес после этого ждать от мира? Разве что стада мохнорылых розовых слонов. Или волнующей душу встречи с одиноким говорящим холодильником.

Сашка ничему бы уже не удивился, но спящий город был пуст и тих. Ни одного, понимаешь, щебечущего на дереве слона!

Впереди замаячил железнодорожный мост, за которым угадывалась Ладога и начинались частные дома с огородами.

– Скоро придем, минут десять осталось.

Девчонка точно умела читать чужие мысли.

Сашка потер ногу. Они шагали по теплому асфальту, по самому центру пустой дороги. Редко-редко мимо них проезжала машина, ее было слышно издалека, и Вега заранее сворачивала к обочине. Тут-то Сашка и начинал чертыхаться, выковыривая из ступней вредные камешки, – вся обочина ощетинилась сплошной каменистой россыпью. А вот на асфальте было хорошо – шершаво, твердо, тепло.

– Трясину бродячую можно приманить на жабу. Если кто-нибудь придет в безлунную ночь на болото и запалит маленький костер, жабу с собой возьмет – тому трясина и явится. Ровно в полночь, когда угли прогорят, жабу надо бросить в центр костра…

– Откуда ты все это знаешь? Неужели кидала?

Вега покрутила пальцем у виска:

– Дурак, что ли?! Живых тварей мучить нельзя. Это – закон!

– Какой такой закон, интересно?

– Мой, личный. У каждого есть свой закон. Вот у тебя – какой?

– Нет у меня никаких законов, – ответил Сашка, который, честно говоря, никогда ни о чем подобном не задумывался.

– Значит, ты его просто еще не открыл.

– А ты, значит, открыла? На болоте, с жабами?

Вега долго молчала, потом нехотя ответила:

– Я видела один раз издалека, как ее жгли. И трясина пришла на зов… А они… Все они отчего-то думают, что смогут подчинить ее себе. А бродячая трясина – это тебе не жаба, и даже не собака, она всегда дикая. Из нее один ход – в мертвое озеро.

– Где хоть озеро-то это легендарное?

– Да совсем неподалеку отсюда, кстати. Знаешь ведь соседний поселок? Там болото и начинается, за Чертовой грядой.

– Не-а, не был я там.

– И не ходи. Дурное место! Хутор стоит заброшенный, финский, а под ним – как раз – проход. Туда всех болотных мертвяков течением сносит. Ты в курсе, что те, кто в болоте утонул, не разлагаются? Только чернеют все, насквозь, от торфа. Так веками черные и лежат. Может, миллион лет пройдет, земля развалится, а они все будут лежать.

– Жуть какая…

– Да… Тех мертвецов, которых болотный хозяин к себе не принял, подземные реки тащат в Мертвое озеро. И они там колышутся на дне, течение их качает, убаюкивает… И спят они вечным сном, но вполглаза – ни живые ни мертвые. Разные там попадаются утопленники: и молодые, свежие, и совсем дряхлые. Говорят, в наших краях тыщу лет назад лопари жили, «оленьи люди». Святилище их викинги разорили, где-то возле Чертовой гряды оно было, и олений шаман проклял это место. Викингов поубивали, а трупы побросали в болото. Но болотный царь почуял проклятие и повелел убитым викингам вечно охранять Мертвое озеро. С тех пор они стоят там, на дне, в своих кожаных доспехах и рогатых шлемах, только их длинные волосы клубятся, растекаются по течению. Есть такое злое колдовство, когда волос утопленника оживает, превращается в длинного червяка, тоненького такого, отрывается от головы – и плывет…

– Поэтому из болота воду пить нельзя?

– Почему? Пей себе на здоровье, хотя лучше из родника, конечно, или из колодца. В болоте вода чистая, торф ее процеживает. Только она темная и железом отдает. Ну, прокипятить ее желательно, все-таки микробы.

– А вдруг червяка проглотишь?

– Червяка так просто не проглотишь, он же колдовской! Это, Глава, и не червяк, а ожившее проклятие. Если судьба твоя такая – его проглотить, – то ты хоть в пустыню перекочуй, а все равно проглотишь. Он и через кран залезть может: ты зубы чистить – а он вылезет из крана и в язык тебе вопьется. И внутрь мгновенно – рррааз! Ввинтится.

Сашка сглотнул.

– И… что?

– И тотальный капут. Он сначала твои глаза изнутри выест, а потом в мозг залезет и начнет его жрать. А перед этим в сердце укусит, чтоб человек никакой радости вообще не чувствовал. От этого в мозгу сдвиг и происходит, человека к болоту начинает тянуть. Вроде человек-то нормальный с виду, только болото повсюду ищет. – Вега как-то странно засмеялась. – А потом как-нибудь уйдет он однажды в лес – и все, с концами. Только на краю болота он обязательно оставит что-нибудь: шарф, там, ботинки, сумку…

– Зачем?

– А если кто-то эту его вещь подберет, тому он после смерти и явится. Червяк его изнутри всего изгрызет, пока кожа одна не останется – пустая, разбухшая. А червяк-то растет, растет там, делится, множится. И все это клубится, волосится… кожа колышется, утопленник губами вспухшими шлепает, а в его глазах червяки извиваются. И сам он весь извивается, без костей, кожа полупрозрачная, и будто дым внутри клубится. Потом червяки кожу прокалывают и наружу одновременно лезут… Вот в этот момент он другому и снится.

Сашку аж передернуло. Вега умолкла…

В молчании они свернули под мост, прошли мимо тихих сонных домиков, тускло поблескивавших черными стеклами окон. За чьим-то забором гавкнул было пес, но Вега, поразив Сашку в очередной раз, повелительно рыкнула в ответ, как натуральная овчарка. Пес подавился лаем, хрипло возмутился было, тявкнув вполголоса, – и смолк.

Лязгнула старая кованая калитка. Сашка с любопытством огляделся. Впереди темнела дачная хибарка, каких много было понатыкано на берегу. Напротив нее горбился сарай, высилась груда прикрытых толем бревен, рядом – аккуратная, под навесом, поленница. Кругом угадывались кусты смородины, картофельное поле и густо засеянные грядки. Ногам стало холодно, сыро – на траве уже выступила роса. Вега свернула и пошла куда-то, он зашлепал следом за ней по холодной скользкой глинистой тропке, ведущей в низинку, и под его ногами вдруг оказалась теплая, выложенная плитками дорожка.

– Это наша дача, – пояснила Вега. – Никого тут нет, не стесняйся.

Сашка и не стеснялся. После утопленника с волосатыми червяками во всем теле ему никто уже был не страшен.

Они спустились к самому озеру, где притаилась древняя баня с крытой широкой верандой. Вода подбиралась к самым ступенькам, плескалась там, мелкие волны тихо перешептывались друг с другом. Чуть поодаль огромная ель растопырила лапы над крышей. На другом берегу смутно белела лодка. Вега поднялась на веранду, позвенела ключами, толкнула дверь.

– Заходи, – пригласила она мальчишку, – не смотри, что это баня, я здесь часто живу, тут у меня целая комната имеется.

Сашка шагнул в гостеприимную, пропахшую березовыми вениками темноту.

Глава 6. Огненный человек

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу…

– Заткнись.

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу!..

– Заткнись!

– Ненавижу, ненавижу…

Череп промолчал – надоело ему. Бита продолжал бормотать в такт своим шагам. А ночной лес его слушал, склонив ветки ниже, привлеченный монотонным жужжанием – что это за муравьишки копошатся под его лесным брюхом, что это за песенка, доселе им не слыханная? И Череп буквально чуял дыхание леса на своей спине. А Бите все было по барабану. Жужжит себе и жужжит, чертова жужелица! Пасть бы ему заткнуть одним ударом…

И Череп давно бы уже его пасть заткнул, но тогда пришлось бы блуждать по лесу в одиночку. А это куда страшнее!

Они сбились с дороги, уйдя от родника. Лес тут был, конечно, настоящий, не какой-нибудь пригородный парк, но Черепу и в голову бы не пришло, что в нем можно заблудиться. Все же знакомо, хожено-перехожено! С пригорка на пригорок, с тропинки на тропинку, от одной вырубки до другой…

Но они заблудились.

Будто кто-то нарочно перекинул тропки одну на другую, переплел их между собой, запутал, завязал в узел. Они выходили к знакомым вроде местам, тыкались и вправо, и влево, но все не туда, куда нужно. Вот и сейчас: сумерки чуть разошлись, деревья расступились немного – и замаячила впереди знакомая низинка, сплошь заваленная гигантскими валунами.

– Гремячка, – вздохнул Череп, останавливаясь. – Все, пришли! Отсюда в темноте не выйти. Все ноги себе переломаем. А назад я не пойду. Водит нас… Не, не пойду!

Бита остановился за его спиной, с минуту помолчал и выдохнул:

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу…

На Черепа накатило такое острое бешенство, что он левой рукой вцепился в правую, сдерживая самого себя. Еще миг, и Бита покатился бы вниз по склону, а чем бы это кончилось – один леший ведает. Леший, хозяин леса, – он-то точно все ведает… А он драк не любит. Нечисть была совсем рядом – Череп ее прямо затылком чуял. Леший выпасал их, посверкивал на них из-за деревьев зеленым звериным глазом, ухал совой, квакал и урчал вместе с жабами в сырых ямах. Это леший их водит, точно! Может, зря они ту землянку раскопали? Поди разбери теперь, что лесному хозяину так не понравилось… Но тропинки путались неспроста, ох, неспроста. Это же надо – с родника на Гремячку выйти!

Череп подозревал, что хозяину леса не понравился устроенный ими пожар, но лучше было об этом даже не думать.

Он прищурился, высматривая между валунами подходящую полянку. И осторожно полез вниз по склону. Следом сполз Бита, который наконец-то перестал крутить свою пластинку о «вечной любви». Полянка оказалась неплохой. Валуны лежали не впритык один к другому, давая простор корням не слишком высокой елки. Череп знал, что под ней сухо и тепло.

– Тут и заночуем, – он подтолкнул тупо застывшего Биту вперед. – Пошарь там, ветки сухие наверняка на землю нападали, а я тут погляжу.

Бита мешком рухнул под елку. Череп плюнул, опустился на колени, зашарил руками у корней. Глаза попривыкли к сумраку, но все равно деревья и камни сливались в одно темное пятно. Странно, в июне ночи светлые, прозрачные – а здесь словно темный дым клубится между стволами. Ему все-таки удалось нащупать несколько сухих сучьев, потом под руку попалась здоровенная ветка, которой он в этот миг обрадовался сильнее, чем сотне баксов. Больше веток вокруг не было, а далеко от дерева отходить он не рискнул. Когда леший рядом бродит – с тропы лучше ни-ни, обратной дороги все равно не сыщешь.

Череп вытащил нож (он всегда брал его с собой, и не только в лес), подлез под широкие еловые лапы и принялся их срезать. Ель им попалась роскошная, густая. Сразу запахло смолой, хороший был запах, добрый. Новый год полез в голову, какие-то детские игрушки, шарики, мандарины… Он бросил ветвь колкого мохнатого лапника на землю, уселся сверху, приминая ее. Собрал все шишки, какие смог нащупать, наломал сухих веточек, сверху уложил прутики потолще. Внутрь, под этот шалашик, запихнул пучки сухой травы. Щелкнул зажигалкой.

Пламя осторожно и как-то неуверенно пробежало по тонким прутьям, пригибаясь от малейшего дуновения. Но вот еловая смола весело затрещала, пыхнула дымом – и костерок враз разгорелся, затрепетал, заплясал.

– Ненавижу, – тупо «приветствовал» огонь Бита.

– Да заткнись ты, наконец!..

Бита заткнулся. Пламя осветило его лицо, измученное, испуганное, но при этом злое, словно всю дорогу Бита раздумывал – кого бы ему загрызть? Череп хмыкнул – сунься сейчас из-за дерева волк или, там, медведь, еще неизвестно, кто на кого кинется первым.

– Скоро рассвет, летом ночи короткие. Часа два осталось. А там и из леса выйдем. Ты пока, того, переоденься.

– В смысле? – не понял Бита.

– Ну, шмотки наизнанку выверни, – терпеливо пояснил Череп и потащил с себя футболку. – Все выворачивай на левую сторону.

– Ты что, и правда дебил? Зачем?! Обниматься будем?!

– Нас же водит, в натуре, ты че, не понял? Леший водит! У бабки в деревне каждый сопляк знает: если тебя леший водит – все наизнанку надо переодеть.

– Сам ты леший, – истерично, со всхлипами, захохотал Бита. – Держите меня семеро, не могу! Леший!

– А ты смоги! Хозяин это, точняк! Тут ведь и младенец не заблудится, так-то. Тропа до города прямая – шлепай себе по ней и шлепай. А мы уже полночи в трех соснах кружим. Леший, он это.

– Ле-еший… – все не мог успокоиться Бита. – А ты, падре, я смотрю, полон суеверий! Кощея, часом, не встречал, а? Бессмертного?

– Как знаешь. – Череп старательно переодел кеды с ноги на ногу, так что правый оказался на левой ноге. Не очень удобно, ну да он особо бегать-то и не собирался.

– А ты знаешь, почему Кощей – Бессмертный? – Бита, определенно, начал оживать, сидя у костра.

Череп не ответил, он шнуровал кеды.

– Потому что он – Горец! – сам себе ответил Бита и снова заржал. – Ха-ха-ха! Горец, сечешь?

И Череп в первый раз ощутил мерзкий холодок между лопатками. Глаза у Биты были какие-то нехорошие, стеклянные. Белки его глаз покраснели от дыма, все в розовых лопнувших сосудиках, а поверх них – будто два выпуклых блестящих стеклышка.

Что это с ним? Ну, заблудились, ну, с кем не бывает? Ну, пожар устроили, тоже в общем-то дело житейское… Не потушили – так другие потушат. По лесу, конечно, долго петляли, ругались поначалу сильно, когда поняли, что на одном месте кружат. Обидно было – до дома-то, вон, рукой подать, а к дороге никак не выйти. Но тоже, в общем, преодолимо. Не в тайге же они заблудились, а рядом с городом. Даже леший – и то не смертельно: покружит-покружит, попугает их всласть, да и отпустит…

С чего это Бита такой – то пришибленный, то ржет как ненормальный? Он всегда был со сдвигом, а тут у него, похоже, в голове, реально, все контакты закоротило. Как они от родника отошли, так он и завел свою пластинку: «Ненавижу, ненавижу!» Сначала прибавлял: «Ненавижу лес, ненавижу деревья, ненавижу комаров, пни эти ненавижу и город наш, а уж людей как ненавижу, каждого ненавижу, каждого! Всех поголовно ненавижу, все ненавижу…» – а потом только это «ненавижу» и повторял, как попугай.

Впрочем, и такой Бита – все равно лучше, чем никакого. В лесу-то одному боязно. Особенно когда леший поблизости. Пусть уж лучше Бита этот будет со своим дурацким остекленевшим взглядом.

Череп немного повозился, уминая лапник под елью, раскладывая его у корней, чтобы получилось удобное гнездышко. Залез, примерился. Ноги, конечно, торчали наружу, но в целом ему было тепло и уютно: над головой ветви – шатром, задницу немного колет, но все же получше, чем на голой земле. Из шатра он вылез, бережно подкинул в костер веточки, ногой переломил треснувший толстый сук. Довольно фыркнул – часа на два этих обломков огню хватит, как раз чтобы можно было мирно заснуть. Пристроил самый крупный кусок дерева в огонь, обложил его шишками, чтобы костер подольше тлел. Присел напротив Биты. Тот смеяться уже перестал, тупо глядел в огонь, и красные отблески приплясывали в его зрачках.

– Полезли спать, что ли? – позвал его Череп.

– Ты, падре, лезь, – откликнулся тот, – а я еще тут посижу.

– Ну, тогда и я посижу, падре. – Черепу отчего-то не хотелось засыпать, зная, что Бита остался снаружи.

Бита кивнул, будто так и было надо, и поворошил огонь палочкой.

– А ты знаешь историю про огненного человека? – вкрадчиво начал он, все так же глядя в огонь.

Черепа передернуло. Самое время – выслушать парочку кошмарных баек! Но Бита как будто и не заметил его движения: шевелил себе палочкой огонь и пялился на угли.

– Так вот… Я где-то читал, что пожар не сам по себе загорается: его приносит огненный человек.

– Терминатор, что ли? Крутой чувак, знаю такого. С огнеметом.

Бита на его подколку не отреагировал.

– И если, типа, ты видишь этого огненного человека – значит, на пожаре обязательно сгорит кто-нибудь. Потому что он приходит за душой сгоревшего. У него вместо лица – огонь. Кожа вся обуглилась и свернулась, как береста… А еще он танцует. Никогда не стоит на месте. Идет-идет, а за ним – горящие следы тянутся…

– Заканчивал бы ты, Бита, с рассказами своими. – Череп поежился и невольно оглянулся. Черной стеной стоял притихший лес. От этого ему стало еще страшнее – лучше было и не оборачиваться! На миг ему показалось, что среди валунов чернеет размытый человеческий силуэт.

– А еще, говорят, он может стать черным, как головешка. А потом – раз! – и вспыхивает разом, и уже весь из огня. И, когда он куда-то идет, на дорогу жир капает. Растопленный. И мясом воняет жареным… ты не чувствуешь запаха?

– Все, я иду спать! – Череп не удержался, оглянулся еще раз, нервно зевнул – и полез под елку.

– Я тоже, сейчас… – Бита посидел еще с минуту, негромко сказал – в никуда: – А еще говорят, он может кое-что подарить. Например, свою руку. Или глаз… И тогда чувак, которому он это подарил, сумеет сжечь своего врага. Только за все потом придется платить, за все…

Голос Биты звучал все тише и тише. Помолчав, он бросил свою палочку в угли и полез следом за Черепом.

* * *

Невидимые колонки внезапно взорвались народной партизанской песней с чумовыми гитарами:

– О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!

– Я думал, у тебя веники по стенам висят, – попытался перекричать накрывшую звуковую волну Саша. – Мухоморы, там, чучела жаб, кошка черная… А у тебя тут Че Гевара!

Вега сдержанно улыбнулась, убавила звук.

На стенах баньки висели рисунки – волки, несколько штук, большие акварели без всяких рамок. Сашку особенно поразила одна картина: ночной лес, если хорошенько присмотреться, превращался в голову огромного волка, насторожившего уши-ели, с глазами-звездами, а напротив него замер маленький белый силуэт человека, вскинувшего руки к небу.

– А кто это рисовал?

– Я, – ответила Вега, не отрываясь от ноутбука. Она шуровала в Интернете, что-то там листала, открывала, грузила страницу за страницей.

«Мог бы и не спрашивать», – хмыкнул про себя Сашка. Вега как-то мгновенно, за одну секунду, перетащила его из нормального мира в свой, ненормальный. Что он раньше знал о девчонках? Что они, по большей части, дуры, любят тряпки, котят и всякие «чувства», хихикают за твоей спиной и болтают, болтают, болтают… Все пацаны так считали.

А тут, пожалуйста вам – ночные прогулки, волки и рассказы про болотных призраков!

– А тебя родители спокойно сюда ночью отпускают? – Сашка спросил об этом, потому что такая ее свобода почему-то не давала ему покоя. Он-то, чтоб у мамы отпроситься на вечерок, вынужден был долго канючить и выслуживаться перед ней. А мама еще триста раз позвонит потом с проверками – где он, да как он, да не голоден ли, не озяб ли, бедное дитятко? Позору не оберешься, парни слушают с ехидными улыбочками, как он сердито бурчит: «Ну мам, ну еще полчасика, ну я точно вернусь к одиннадцати…» А тут полная свобода – гуляй себе, где хочешь, с кем хочешь, сколько хочешь! Наверно, у Веги родители тоже ненормальные. Факт, ненормальные. Нормальные разве такое кому разрешат? И, скажем для начала, нормальные люди разве так дочку свою назовут? Еще бы Сириусом ее назвали! Или альфой Центавра. А что, ей бы подошло.

– Я с бабушкой живу, – откликнулась Вега на его невысказанные мысли. – Она старенькая, думает, что я на самой даче ночую. И я ведь ее не обманываю. Просто ухожу иногда ночью сюда – вот и все. Она не в курсе.

– А тебе не страшно?

– Страшно. – Вега подняла голову от компьютера, и Сашке почудилось, что в ее узких рыжих глазах отражается настоящее пламя. Ерунда, конечно, это просто отблеск лампочки, но он так и примерз к полу. – Мне бывает очень страшно… иногда. Но я боюсь не того, чего боишься ты.

– А чего это я боюсь?

– Ты боишься темноты, девчонок, гопников, кладбищ, зомби; боишься драться; рассерженной мамы, еще целой кучи вещей… – Вега вновь уткнулась в экран, с пулеметной скоростью застучала по клавишам. Сашка набычился. Эк сказанула! Да кто же всего этого не боится?

– А еще ты боишься того сгоревшего соседа, – буднично пояснила Вега. – Ты его боишься: ведь он положил на тебя свой глаз.

Сашка невольно вцепился в свой живот: изнутри так и шарахнуло холодом. Скользкий мокрый шарик словно перекатился под его пальцами. Ему стало дурно, и он сел прямо на пол, застеленный деревенскими полосатыми половиками.

– Мне все это приснилось!

– Нет, – безжалостно полоснула его ответом Вега, – все – правда! А куда ты, кстати, его девал – глаз? Такой слизистый, брр, да?

– Перестань! – взвыл Сашка. – Мне плохо, прекрати!..

– А кто сказал, что будет легко? – Она отбарабанила на клавиатуре последнюю победную очередь, оторвалась от компьютера и поглядела на него глазами, полными пляшущих языков пламени. И вот тут Сашке стало реально страшно.

Это она все подстроила!

Девчонка-маньяк с горящими глазами. Щас она… что-нибудь с ним сделает. А ему так плохо, он даже встать не может…

Зато встала Вега. Потянулась со вкусом, вышла на середину комнаты. В глазах у нее точно полыхало пламя. Как он этого раньше-то не замечал?! Чудовище с горящими глазами наклонилось и опустилось рядом с ним на половик. Протянуло руку… Сашка, скорчившись, попытался отползти…

Но рука догнала его.

Прошлась по его плечу. Легонько так…

Ледяная, будто ее в холодильнике держали. Или в морге. Вега, наверно, спит в морге. Или в леднике. В полузасыпанном картофельном погребе, где под слоем черной земли все лето хранится лед. У дедушки с бабушкой такой погреб был, рядом с домом, Сашка лазил туда, поеживаясь от сырости. Там еще пауки жили, величиной с вишню, серые, раздутые, с колючими волосатыми лапами…

И пахнет от нее землей. И ногти у нее хоть и розовые, а с черными траурными ободками, Саша бы зуб дал, что она ими землю скребет, когда в своем ледяном гробу переворачивается. А по ночам встряхивается и выходит на охоту…

* * *

Шрек блаженствовал, сидя дома.

Тренировка недавно закончилась. Он выложился по полной, как следует прокачал спину и пресс, покидал железо. Порадовался – на прессе наконец-то начали обозначаться вожделенные кубики, в точности как у его брательника.

Он гордился тем, что тягает железо не просто так, а по специальной программе, которую для него рассчитал старший брат. Там и бицепсы, и трицепсы, и во – дельтовидная мышца спины! Дельтовидная, не хухры-мухры! Брательник это дело знает. У него пресс – о-го-го! Арбузы можно таким прессом колоть, из положения лежа.

Шрек брата обожал. Он и стрижку себе сделал такую же – коротко так, почти налысо, а спереди – чубчик. Крутота! И одеколон у него такой же, и «адидасы» с лампасами. И на стуле он сидит похоже – широко расставив колени, и курит один в один, зажимая сигарету в кулаке.

Подрастет – еще покруче брата станет. Тачку заведет. «Шестерку» с тонированными стеклами. А может, и «бэху» возьмет, подержанную, черную. Шрек улыбнулся и замурлыкал: «Черный бумер, черный бумер за окном катается! Черный бумер, черный бумер всем девчонкам нравится!»

Реальная, грамотная песня.

В чайнике забулькали первые, белые еще пузырьки. Они дрожали в нагревающейся воде, взлетали к поверхности, где стремительно лопались.

Шрек пошарил в шкафчике – что там есть сладенького? Хорошо после тренировки чайку бахнуть. Пару кружечек пол-литровых. Да халвы умять с полкилограммчика, заморить червячка. А потом уже и пожрать конкретно можно, мать как раз с работы придет, сообразит что-нибудь.

Пузырьков становилось все больше, они перемешивались все быстрее, вода побелела, первая струйка пара вырвалась из носика. Чайник тихонько засвистел.

Шрек поставил на стол здоровенную тяжелую кружку с толстопузым котиком на боку, сунул нос в заварник, щедро плеснул в кружку черную заварку. Сыпанул пять ложек сахару. Подумал, добавил шестую. Бросил ломтик лимона.

Вода заиграла, невидимые токи побежали от днища к поверхности, разом вскипая белыми пузырьками. Пар заметался в замкнутом пространстве, пытаясь сорвать крышку, и та отчаянно задребезжала. Чайник затрубил, содрогаясь и выбрасывая струи пара. Шрек ухватил его могучей лапищей. Старая металлическая заклепка, удерживающая ручку, неожиданно разошлась, чайник резко дернуло вниз, и кипяток широкой дугой выплеснулся Шреку на ноги.

Он успел заметить, что полоса голой кожи между тапочками и спортивными штанами мгновенно покраснела и вздулась огромными пузырями. И через секунду в ноге взорвалась боль, сверху на него словно рухнул потолок и переломил ему сразу все кости. Он взревел и уронил чайник в дымящуюся лужу кипятка.

Глава 7. Муравьиный бог

– Чукча, – буднично вздохнула Вега и погладила его по голове. – Я же пришла, чтобы тебе помочь! Ты позвал – я услышала. Я всегда слышу, когда меня зовут. И прихожу, когда могу. Вот к тебе, к примеру, смогла. Странно только, что все в реальности, вживую… Обычно это больше похоже на сон. Меня словно выдергивает куда-то… туда. А сейчас – все по-настоящему.

Сашка и сам теперь не понимал, что за наваждение на него нашло.

Ледяная узкая ладонь разогнала морок. Он вспомнил, как отброшенный им глаз с чмоканьем врезался в обои, оставив на них мокрое пятно… Как он с воем метался по квартире, как не мог попасть ногой в штанину, как уронил в прихожей стул и оборвал вешалку с куртками… Как ему показалось, будто что-то мягкое прыгнуло ему прямо на шею…

– Знаешь, как я испугался? – пожаловался Сашка, утыкаясь носом в ее плечо. – В жизни так не боялся, честно! Я думал, у меня голова изнутри взорвется.

– Знаю, – Вега притянула его к себе. И Сашка ее обнял. В первый раз в жизни! Обнял девчонку! И замер. И она тоже замерла, склонив голову. Он осторожно провел пальцами по ее спине, по выступающим лопаткам, и сквозь футболку почувствовал, какая у нее длинная, гибкая ямка – вдоль всего позвоночника… Вовсе не землей от нее пахло, а подсохшим сеном, клевером, земляничной жвачкой. А еще – близкой водой, озером, свежестью. А еще – дымом, но не ядовитым, пластиковым, а березовым, сухим, сладким. Сашка не открыл глаза, он и так чувствовал, как близко, совсем рядом, ее губы. Но не решался… Просто легко, невесомо прикоснулся к рыжеватым волосам на ее макушке.

Вега сама отстранилась от него, отошла к компьютеру, будто ничего не было и никто никого не обнимал. Спряталась за своим ноутбуком. Сашка следил за ней, сидя на половике. А коленки у нее, кстати, были горячие. Ладошки ледяные, а коленки – горячие. Он и через ее джинсы это почувствовал.

– Чай будешь? – деловой тон, как ни в чем не бывало.

Ой, все-таки надо книжку почитать по женской психологии! Вроде какой-то дедушка Фрейд об этом писал? Шарил в вопросе, хоть и дедушка. Надо, надо в библиотеку потом сбегать, а то все очень запутанно… Вот как ему себя теперь с ней вести?

Дав себе мысленный зарок насчет книги, Сашка поднялся на чуть подрагивающих ногах, прислушался к себе. Страх и дурнота прошли. Кровь горячо шептала в ушах, билась в висках, ему хотелось пить.

– Чайник включи, плиз, рядом с тобой, на столике. Выпьешь чайку – остынешь.

Нет, эта несносная Вега все-таки читает его мысли! Уши его так и полыхнули, черт знает, что она там могла вычитать в его голове! Сашка готов был бежать обратно, в ночь, наплевав на всю эту многочисленную нечисть вокруг, но Вега, к счастью, больше ничего не сказала.

Он щелкнул выключателем, пластиковый чайник заклокотал минуты через три, девчонка мигом расставила на столе чашки, достала заварку, плеснула в заварник кипятку. Потом извлекла из-под перевернутого ведра пакет с печеньем и леденцами, пояснила коротко:

– Ведро – это от мышей.

Сашка присел напротив нее, налил себе чашку горячего чаю, долго звякал ложечкой. Когда он был маленьким, ему нравилось так звенеть, казалось, что он едет на поезде в далекое-далекое путешествие, а впереди – волшебные страны, сокровища, приключения… И сейчас ложечка звякала, словно вагоны набирали скорость.

Вега развернула ириску. Оба старательно отводили друг от друга глаза, поэтому он не знал – горит у нее в зрачках рыжее пламя или ему это просто почудилось? Теперь он верил, что в ее глазах вполне мог полыхать настоящий огонь.

Колдовской.

Как отражение костра в ночной черной воде.

Сашка смутился и отчего-то разозлился. Он шумно отхлебнул глоток чая, стукнул ложечкой по столу и агрессивно начал:

– Вот ответь, почему он ко мне привязался-то, сосед этот? Ладно, пусть он сгорел. Я тут при чем?! Вега, нет, ты скажи! Что ему, соседей за стенками мало было? Мы там живем без году неделя. Или он всех уже достал, один я не в курсе?!

– Нет, он только к тебе… Понимаешь, ммм… как бы это объяснить… он тебя выбрал. Потому что в тебе кое-что есть. Какая-то тьма.

Она быстро глянула на него, ее рыжие узкие глаза блеснули.

– Ты очень хотел чего-то злого, понимаешь? Ненавидел кого-то. Хотел… обрести силу. А у него эта сила есть – вот он с тобой и поделился. Подарил.

– Поделился?! – Сашка заморгал. – Это глазом, в смысле, поделился?! На тебе, мальчик, мою волшебную гляделку, средоточие силы?!

– Нет. Глаз – это просто глаз. Знак. Забудь ты пока про глаз! Он передал тебе часть самого себя, понимаешь? Когда человек погибает такой смертью, он или искупает какой-то свой старый грех – или получает новую силу. А сила эта часто удерживает его на земле, не отпускает. Она тяжелая, знаешь ли…

– Куда не отпускает? – хмуро переспросил распаленный Сашка.

– Туда, – тонкий пальчик указал в потолок. – И туда тоже, – и палец опустился к полу.

– А я тут при чем? Я ему что, дорогу к могиле должен показать?!

– А ты эту силу хотел для себя, хотел ее заполучить, – терпеливо повторила Вега. – Вот он ее и отдал. Она у тебя теперь.

– Сила?

– Сила.

– Что, плюну я – и мир взорвется? Или у меня в глазах – лазерные лучи? Не чувствую я никакой силы!

– Это сила его боли, страдания. Он просто отдал тебе свою боль. А ты ее тоже кое-кому отдашь… или уже отдал. Смотри, я тут нашла на одном сайте. В новостях, вот.

Вега развернула к нему ноутбук, Сашка склонился над экраном. Прогноз погоды, лента новостей, поверх крупно – сообщение о пожаре в их районе, возле лесного озера. Тут же – комментарии кого-то из администрации, что, мол, на пожар бросили все наличные силы, сильное возгорание, но надеемся, что вскоре очаг будет ликвидирован…

– Ну и? – не понял он.

– Лес загорелся.

– Хочешь сказать, я его взглядом поджег?!

– Да нет же. – Вега шумно выдохнула, поерзала на стуле! – Я же говорила тебе, Сашка, что иногда вижу и слышу… ну, всякое. Странное. Трудно словами объяснить, но я это чувствую… Я услышала твоего соседа, я услышала тебя… а вот теперь – слабо, правда, – и другие голоса. Каких-то мальчишек. Ты должен их знать. Потому что ты их ненавидишь. Ты кого-нибудь ненавидишь?

– Пожалуй… – не стал скрывать Сашка.

– Ну вот, – обрадовалась Вега. – Ты, наверное, хотел им отомстить?

– Было дело.

– Так вот, ты им уже отомстил. И, если ты не остановишься, ты их убьешь.

– Каким таким макаром?

Вега прошлась по комнате, сняла с крючка пятнистый рюкзачок, вытащила фляжку и пластиковую бутылку.

– Долго объяснять. А я слышу, как рядом с ними трещит огонь. Давай-ка пойдем отсюда, я тебе по дороге расскажу.

* * *

Сашка ночью в лесу никогда не был и не знал, что в июне тут еще довольно светло. Он и без Веги, пожалуй, сумел бы дорогу отыскать. А что? Все видно.

Хотя нет, не смог бы. Девчонка вела его тайными тропами: через ельник, напрямик, через какие-то страхолюдные выворотни, через поросший огромными кочками луг. И, наконец, вывела на проселок. Вот тут была светлынь, хоть до Петрозаводска шагай – с песней по жизни.

Только… страшно!

Сашка шел и вздрагивал, оглядывался, натыкался на негостеприимные сучки, спотыкался о корни. Он был городской житель, урбанист, продукт цивилизации. И бетонные, так сказать, джунгли были для него единственным родным местом.

А тут на тебе – лес! Все кругом шевелилось, скрипело, шуршало, посвистывало, поскрипывало, потрескивало – в общем, жило. Никогда еще он так ясно не понимал, что лес – живой. Живой и огромный. И полный, наверно, невиданных тварей. Все время ему мерещились какие-то глупости – ну, что сейчас из-за дерева выскочит кто-то. И не медведь, не волк, не человек – а кто-то черный, косматый, жуткий… И схватит его. И поволочет в неведомое мертвое озеро. Вега шагала себе впереди, он видел только ее спину, да еще ветки порой хлестали его по лицу. Она тут была как дома. Один только раз она приостановилась на развилке тропинок, ловя запахи. Дым уже давно слоился в воздухе, путался в кустах, полз по земле, словно одеяло из серой ваты. Небо померкло, вокруг заметно потемнело.

– Лес боится. – Вега повертела головой. – Всем деревьям страшно.

– А они разве чувствуют?

– Как и мы. Только по-другому. Они сейчас как люди, которых заперли в горящем доме. Ты бы боялся?

Сашка оглянулся. Ничего себе! Неужели эти сосны и ели, березы и вовсе незнакомые деревца чувствуют именно это? Тогда ему их жалко. Он-то хоть убежать может. А они – только стоять и ждать. Страшно подумать, что же чувствует дерево, когда рядом с ним горит соседнее? Это как если бы человек поблизости горел?

– Это не сказки, – тихо пояснила Вега. – Лес хочет, чтобы пожар прекратился. Он нам поможет. Сворачиваем, тут напрямик быстрее.

Наверное, уже наступило раннее утро, но сквозь дымное марево это было незаметно. Они сбежали под уклон, и, наконец, вышли к засыпанной камнями долине. Между валунами в расселинах пробирался узкий ручей.

– Гремячка! – обрадовался Сашка.

Хоть что-то в этом лесу было ему знакомо.

– Близко уже, – откликнулась Вега. Дымные полосы, свиваясь в ленты, ползли между камнями, как толстые серые змеи. Вега вытащила из рюкзака бандану, намочила ее в ручье и повязала на лицо, прикрыв рот и нос. Вторую бандану она протянула Сашке. Запасливая!

– Иначе задохнемся. Тихо! – Она вдруг шарахнулась в сторону и толкнула его за камень. – Тут «пожарники», замри! Во-он, видишь, вверх идут, к дороге… Просеку будут рубить. Только если верховой ветер в эту сторону повернет – бесполезно, накроет с головой огнем. Верховой пожар – он такой… не шевелись, не шевелись! Они, если заметят нас, в город отправят сразу, так что – шшиии!

Они застыли, прижавшись к серой в пятнах лишайника гранитной глыбе. Пожарные давно пропали в дыму, но Вега продолжала настороженно всматриваться в ту сторону. Наконец, она выбралась из укрытия на полусогнутых ногах, махнула Сашке ладонью. Прыжками они пересекли опасную тропу, и только когда с обеих сторон тропы поднялись серые скалы, Вега успокоилась.

Дым густел, заволакивал лес. Они спустились к самому ручью, Вега плеснула водой в лицо, смочила еще раз свою повязку. Сашка присел на камень. Вода отдавала дымом, все вокруг им пахло – хвоя, валуны, мох, деревья… Попалась бы им лягушка – и от нее наверняка воняло бы дымом. Стволы деревьев еле маячили в сером мареве, как привидения, дым струился и слоился, будто сшивал и заплетал в какой-то сложный серый узор весь лес. Казалось, Гремячку отдали на растерзание орде дымчатых пауков.

Откуда-то спереди до них донесся тихий поначалу треск. Сашка напрягся – началось! Они обогнули черную полосу дымившегося мха – и он увидел огонь.

Рыжий язык огня сыто глодал поваленную сосну, неторопливо переползая с ветки на ветку. Зеленые кусты отчаянно дымились. Огонь перебегал по коре, хищно вспыхивал на сухих кочках, опять опадал и прятался. Несколько елей тлели понизу, одна полыхала свечкой, и Вега обошла ее стороной.

– Под ноги смотри! – промычала она сквозь повязку. – Тут старые окопы, ямы: свалишься – костей не соберешь. А если горит еще и внизу – считай, все: шашлык. Если увидишь бурелом, сильное пламя или завал – не лезь на рожон, лучше обойдем.

Теперь они шагали прямо по пожарищу, перебегали от одного просвета в слоях дыма к другому, пригибаясь и кашляя. Дым не позволял им разогнуться. Лес вокруг них тлел, но попадались и нетронутые острова зеленого черничника. Серый пепел и черные хлопья сажи облепляли лицо. Некоторые деревья горели яркими свечками, Вега обходила их. Минут через пятнадцать они выбрались к оврагу, на гребне которого полыхала стена молодого ельника.

И до этого, мягко говоря, им было жарковато, а теперь началось поистине адское пекло. В лицо им ударила плотная волна раскаленного воздуха. Сашка почувствовал, что волоски на его руках сворачиваются, спекаются, кожа краснеет, воздух опаляет горло. Он упал, откатился в сторону. Маска-бандана нагрелась, испустила волну обжигающего пара, он сорвал ее, не зная, куда спрятаться от нестерпимого жара. Вега дернула его к себе:

– Вниз ныряй, вниз! Ползи, дурень, ползи… а теперь – галопом!!

Они рванули напролом сквозь плавящийся, колеблющийся воздух и скатились вниз по склону оврага. Перед их глазами замелькали маленькие черные скелетики елок, исчезающие в огненной пасти.

Тут, в сумрачной глубине оврага, тренькал ручей, огромные зеленые лопухи прикрыли их от дыма. Как будто и не было ничего. Вега окунула лицо в бочажок, отжала повязку. Сашка напился из фляжки. Девчонка легла на траву, вытянулась в лопухах, Сашка рухнул рядом. Обожженные руки ныли. Ужасно хотелось домой – и он гнал от себя мысль, что придется снова лезть в огонь, глотать горький воздух, задыхаться, чувствуя, как совсем близко гуляет смерть… Ведь по лесу сейчас вкрадчиво пробиралась его собственная смерть, выставляла красную морду из-за деревьев.

Хотелось сбежать.

Плюнуть на все.

Выжить!

Чего он там, дурачок, в комнате своей испугался – какие-то сны, черные лица, глаз мертвеца… боже мой, какая ерунда! А тут – реальный страх, настоящий. Как свернувшиеся, сгоревшие волоски на его запястье.

Что ж так страшно-то, господи?! Не хочет он никого спасать… Пусть они сами выпутываются, почему он вообще должен думать об этих придурках?! Да пусть они горят синим пламенем! Да хоть фиолетовым в крапинку! Туда им и дорога, козлам отмороженным!..

– Ты должен, Сашка, – как обычно, к чему он уже немного привык, ответила на его невысказанную мысль Вега. – Не для них. Для себя. Вот представь, что ты – воин и сейчас – война. Скажи, ты бы защищал добро?

Вега приподнялась на локте. Зрачки у нее были огромные, черные. Подпаленные брови, лоб и щеки – в грязных разводах, а на ресницах подрагивают капли невысохшей воды.

– Сдалось мне это добро! Я бы только тебя защищал, – честно признался Сашка, – и маму еще. А их-то я почему должен?!

– Не их, – Вега встала, – себя, только себя, пойми! Это твоя война, твой выбор. Тебе и решать.

Сашка зажмурился.

Не хотел он никуда идти. Не хотел. В конце концов – вот не встанет он сейчас… или встанет, но двинется прямиком к дороге, вслед за пожарными. Тропу он помнил, тут рукой подать. Дяди взрослые шибко обрадуются, что он из опасной зоны вышел. И вернется он к маме…

И что будет?

Да ничего!

Вега говорит, что у него теперь есть неведомая сила, – вот и отлично. Пригодится! Это же как… как пистолет. Только круче. Как автомат Калашникова. С силой у него проблем не будет, у него как раз без силы были проблемы. А Вега заладила одно – добро, добро…

А вот не хочет он быть добрым! Хочет быть злым. Страшным. Пугающим. Зато никакой Череп к нему больше не сунется. Эх, как хорошо, как здорово – быть сильным! И пусть все его враги сдохнут!

А захочет – так он и школу подожжет, он ведь вроде способен теперь и на это. Круто, да… уроки отменят сразу. А еще можно в старый свой двор смотаться и джип поджечь, который Вася Окорок недавно пригнал. Про Васю все знают, что он бандюган, небось никто его жалеть не будет.

А сосед этот сгоревший… Разберется он как-нибудь! Он уже думал – святая вода, осиновый кол, крестик там серебряный. Это, конечно, больше против вампиров действует, но ведь и сосед у него не ангел, вдруг сработает? А не получится – он маму уговорит квартиру продать. Пусть этот несгораемый мужик свои органы новым жильцам подсовывает, раз у него так руки чешутся.

– Пошли, времени мало. – Вега топталась над душой, он следил за ней сквозь ресницы. Все косички искрутила.

– Смотри, облысеешь, – мрачно буркнул Сашка. – Будут тебя звать Лысая Вега.

Девчонка опустила голову, развернулась, молча зашагала вперед, вдоль ручья. Сашка со стоном выпрямился, поплелся за ней.

Тут, в овраге, дышалось легко. Шагать бы так и шагать, глядя, как ходят под ветровкой ее лопатки, как обозначается порою между ними гибкая впадинка, будь она неладна. Так нет же, у него впереди, по расписанию, – подвиг!

Овраг стал глубже, расширился. Опять появился дым, Вега натянула на лицо бандану. В конце оврага раскинулись сплошные свирепые кусты. Сквозь ветви им пришлось пробираться почти на животе.

– Кабанья тропа, – пояснила Вега. – Все, где-то здесь они!

– Кто здесь? Кабаны? – не удержался, съязвил Сашка.

– Кабаны не такие идиоты, чтоб в самое пекло лезть. – Вега развернулась, положила ладони ему на грудь. Знакомый уже лед просочился сквозь брезентовую куртку. – Сашка, пойми! Я даже не знаю, хорошие они люди или плохие. Они зовут – я иду. Наплевать мне, какие они. Они есть. Они живые! Они мучаются. Нельзя мучить живое. А им больно. Я чувствую.

Она убрала руки, но холод остался.

– Ну и пусть помучаются. – Сашку переполняло упрямство. – Тебе наплевать, а мне – нет! Это не тебя они в беседке ногами пинали. Они никого не жалели. Лохи мы, что их спасаем! Собой рискуем… а ради чего? Чтоб добро победило, надо же! А ведь добро тоже, того, с кулаками бывает. А еще лучше – с гранатометом. Вот это – добро, я понимаю! А за гопниками в огонь лезть, потому что я такой весь добрый, – это чистой воды маразм.

Но Вега его не слушала. Она напоминала сеттера, взявшего след. У Сашки в детстве был сеттер – веселый рыжий ирландец, бестолковый и шумный. К голубям точно так же подкрадывался.

Она вся вытянулась в струнку, словно ловя что-то в воздухе, и, определившись с направлением, рванулась вперед, и он поневоле ринулся за ней. Овраг вывел их к устью Гремячки. Ничего удивительного, ручей петлял по всему лесу, порою превращаясь в маленькую речку, порою – в ниточку ржавой вонючей воды. А дальше он впадал в болото.

Тут, на краю болота, елки сплошь заросли мохнатым лишайником, под ногами хрустел пересохший белый мох. Сашка никогда не забирался в такие дебри. Хоть фильм снимай – «Баба-яга и другие страшные бабы». Вега летела вперед, огибая ямы, перескакивая через оплывшие старые окопы. Один раз она молча указала Сашке – колючая проволока, осторожнее, мол.

А потом она спрыгнула в окоп. И Сашка спрыгнул.

Череп и Бита сидели тут – целехонькие. Бита вытаращился на них, точно перед ним явился сам папа римский. Сашка скривился. Поначалу, как только он увидел этих уродов, особенно крысиную мордочку Биты, – страх и ненависть ударили изнутри в его сердце с такой силой, что захотелось немедленно поджечь обоих. Сразу, чтоб не мучились.

– А вы… откуда?! – Череп, кажется, не поверил, что они – настоящие.

– Из Общества защиты животных, – буркнула Вега. – Идти сможете?

– Куда?

– До городу Парижу!

– Ой, мы сейчас, сейчас!

Череп засуетился, а вот Бита, после первой вспышки оживления, потерял к происходящему интерес. И тут только до Сашки дошло, что Бите, похоже, очень худо. Он прикрыл глаза и монотонно раскачивался из стороны в сторону.

Вега заметно торопилась, постукивала ногой по земле.

– Мы вас выведем. Только скорее надо. Огонь сюда идет!

Череп, страшный Череп, с готовностью потянул за собой дружка:

– Вставай, Веня, ты чего, ну? Чего раскис? Давай-давай, осторожненько, ножками, вот так…

Сашка понимал, что радоваться нехорошо, но все равно – кровожадно радовался, глядя на Биту. А не надо им было по почкам его лупить, тем более – лежачего. За что боролись, пацаны, на то и напоролись, так-то!

– Погоди, – остановила Черепа Вега, быстро вытащила из рюкзака две повязки на лица. – На, завяжи, так дышать легче. А с этим что? Совсем плохо ему? Дыма наглотался?

Она склонилась над Битой, и Сашка поморщился. На его собственной груди еще сохранился холодный отпечаток ее ладоней. Ему было неприятно, что она дотрагивается до этого хмыря.

Череп подскочил с другой стороны, вдвоем они поставили Биту на ноги – и Сашка вздрогнул, поймав его взгляд. Как будто старого Биту выжгли изнутри, а из нового волнами изливалось лишь одно – ужас. Казалось, в его голове сидит свихнувшийся радист и сигналит, не переставая: «Смерть… смерть… смерть…»

Бита качался под дробь своей неслышной другим морзянки. Одной рукой он баюкал другую – кожа на ней вспучилась огромными водянистыми пузырями. Кое-где кожа вообще отошла от тела, и там виднелось красное, ничем не прикрытое мясо.

– Держи его, – приказала Вега Черепу.

Череп потянул Биту за здоровое плечо, и тот заорал. На Сашку накатило сильнейшее желание убраться куда подальше. Мигом пересохли губы, он нервно глотнул из фляжки, тоскливо оглянулся. Дым волнами подползал к ним, до их ушей доносился знакомый гул. Вега вытряхнула из рюкзака набитую лекарствами косметичку, принялась осторожно смазывать и заматывать руку Биты. Череп прижимал его к осыпавшейся стенке окопа, Бита дергался, а Сашке все сильнее хотелось сбежать.

– Все, давай! – Череп подтолкнул Биту к пологому спуску, и тот опять заорал.

– Сашка, помоги! – Вега сверкнула на него глазами. Сашка на подгибающихся ногах протиснулся к недавнему врагу.

– На плечо закидывай… да не слушай ты его вопли! Ветер сюда повернул, бежать надо! Вот так, на плечо… да не бойся!.. Ну, сожми, а что делать?.. Ребята, быстрей, быстрей, быстрей!

Они с трудом вытащили Биту наверх и понесли-поволокли, подхватив его под руки, как в кино про партизан. Бита, гад, оказался тяжелым. Метров через сто Сашка выдохся. Тот вдобавок обвис на нем мешком, приходилось, не слишком-то церемонясь, переть его волоком. А сзади волнами накатывал дым, теплый ветер становился все горячее, густыми хлопьями сыпалась на голову и плечи сажа, гул и треск смешивались с толчками крови в ушах. Бита цеплялся ногами за камни, их всех шатало на каждом шагу. Сашке ужасно хотелось его бросить. Футболка его насквозь промокла от пота под брезентовой ветровкой, бандана отчаянно мешала дышать, а уж Бита как ему мешал – слов нет! Ладно, он хоть орать перестал, только стонал, когда Сашка покрепче перехватывал его замотанную руку. Вега поверх бинта натянула на него свою курточку, мчалась вперед в одной футболке, волк на спине, почерневший от пота, тревожно задирал морду вверх.

Если начнется верховой пожар…

– Сюда, в овраг! – Вега юркнула в темный лаз в гуще низеньких елок. Тут втроем было не развернуться.

– На шею его закинь, быстрее, нельзя тормозить, ветер на нас идет! Быстрее, ну быстрее же!

Череп забросил Биту на плечо, как мешок с цементом. Хоть тут его плечи пригодились. Вега пробиралась первой по узкому проходу, Сашка шел замыкающим. Перед ним болталась голая спина Биты (его ветровка задралась), стриженый затылок, бессильные руки. В глаза Сашке лезла его красная распухшая ладонь.

Сашка то и дело оглядывался, тяжело дыша, – ему казалось, что огонь сейчас прыгнет в овраг и погонится за ним, как тигр. Он понимал, что это просто паника, но сдерживаться было ох как трудно! Ему отчаянно хотелось завизжать, оттолкнуть с дороги Черепа и бежать, набирая скорость, бежать, не разбирая куда, только бы подальше отсюда!

Череп споткнулся и привалился к краю оврага. Сашка с разгону ткнулся в спину Биты, отчего тот дернулся всем телом. Вега протиснулась к ним, потрогала повязку на руке, бросила Сашке фляжку:

– Глотни, сейчас наверх полезем!

Сашка хотел смочить высохшую бандану, но девчонка не позволила:

– Ты чего, там же открытый огонь, ты паром обожжешься. Ну все, с Богом! Идем на прорыв. Готовы?

У Сашки закаменели челюсти. Вега задержалась на миг, провела ледяной ладошкой по его щекам, по волосам, привстала на цыпочки и тронула его губы своими губами.

– Ничего, все будет хорошо. Ты ведь больше не хочешь… ну… чтобы они сгорели?

Сашка тут же с готовностью представил, как огненный язык накрывает Черепа с Битой, как они корчатся, и кожа их сначала краснеет, потом сворачивается берестой, как шипит их кровь, брызгает жир, мускулы обугливаются и вкусно пахнет жареным мясом…

Его замутило.

Он с трудом помотал головой.

– Ладно, Сашка… Тогда – банзай!!!

Склон тут оказался крутым. Вега вскарабкалась первой, за ней полез Череп. Биту они прислонили пока что к земляной стенке оврага, Сашка прижимал его, чтобы он не упал. Бита вроде был в сознании, но тело его сделалось словно бы ватным – оно гнулось в самых неожиданных местах и все норовило сложиться, съежиться в комок. Череп свистнул сверху, Сашка попытался приподнять Биту за пояс, но у него ничего не получилось.

– Не могу! – заорал он. Дым выедал глаза. – Тяжелый, скотина, падает!

Через пару секунд вниз скатилась Вега.

– Давай, навались!

Они, уже не церемонясь и не обращая внимания на его стоны, вцепились в Биту с двух сторон. Череп наконец поймал его за руки, рванул вверх, на себя, Сашка перехватил его ноги, помогая изо всех сил, подпихивая, подталкивая. Бита вяло отбрыкивался, заехал кроссовкой ему в скулу. Сашка не почувствовал ни боли, ни злости.

Наконец они втащили Биту наверх, Вега полезла следом, Сашка – за ней, практически на четвереньках.

Огонь успел перебраться через овраг. Вокруг все дымилось, земля чернела прямо на глазах, подергивалась серым пеплом. Маленькие язычки пламени танцевали на моховых кочках, словно острые рыжие зубы один за другим вырастали из мшистой лесной подстилки. Сашка почувствовал жар, идущий снизу, из-под земли, и мысленно расцеловал Вегу за то, что она заставила его надеть толстые носки и армейские грубые ботинки. Пепел взлетал тучами, лип к мокрым футболкам, лез в глаза. Теперь они все стали одного цвета – серо-черного, с разводами.

– Быстрей! – Вега нырнула в гущу дыма, пепел заклубился, Череп тяжело потрусил следом. Но через пару шагов он вдруг застонал, привалился к целой еще березе и стряхнул Биту с плеча.

– Не могу я его больше переть! Он тяжелый! Хватит!

И он заплакал.

Слезы размыли грязь на его лице, проложили на черных щеках две серые дорожки.

– Сашка, помоги! – Вега потащила Биту к себе. Сашка забежал с другой стороны, торопливо закинул безвольную руку парня на плечо. Рядом, стиснув зубы, встала Вега, пригибаясь к земле от тяжести тела Биты.

Они шли, тяжело сопя и топая, глядя под ноги, чтобы случайно не ступить в огонь. Дым забивал легкие, проникая даже сквозь повязку. Первым закашлялся Сашка. Мучительно хотелось опуститься на четвереньки, переждать хоть минуту, глотнуть чистый свежий воздух, а не дым. Проклятый Бита висел на его шее, как тяжеленная ватная гиря.

На Сашку накатил очередной приступ паники. Он понимал Черепа – ему тоже отчаянно хотелось бросить Биту и скорее бежать, спасаться самому. А с этим довеском… Так ведь можно и не выбраться отсюда. Нет, он верил Веге… какая-то его часть верила. Но из темных глубин подсознания поднималось черное безумие, и он еле сдерживался.

Сашка прикусил губу и упорно попер вверх по склону, упираясь в землю ботинками, как носорог – своими ножищами. Череп плелся позади и всхлипывал на ходу. Вега вдруг прохрипела:

– Все…

Сашка вздрогнул.

– Все, вон дорога!

Он прищурился, но ничего не увидел – только дым, дым и дым.

– Метров сто, – пояснила Вега, – из-за валунов сейчас выйдем и рванем. Только, это… огонь там. Давай, прислоняй его к дереву, вот так… Куртку на голову накинь. А ты свою сними, она же синтетическая: потечет по спине – и хана тебе. Расплавится вместе с кожей.

Череп торопливо стащил «олимпийку», бросил ее на землю, причем умудрился уронить ее аккурат на тлевшую кочку. Куртка мигом зачадила, пошла мерзкая вонь сгоревшего пластика. Вега поправила сползшую повязку Биты. Сунула Сашке фляжку. Он с наслаждением отхлебнул глоток. Вода была изумительно вкусной, сладкой, живой… Он не мог оторваться, вода кончилась, а он все вытряхивал из фляги в рот последние капли. Череп жадно пил из бутылки, которую ему протянула Вега.

– Дальше ты его потащишь, – приказала она, ткнув в Биту пальцем, и Череп кивнул.

Сашка только сейчас осознал, что Вега осталась в одной футболке, потянул было с плеч ветровку – отдать ей, но она не позволила.

– Я бегаю быстро, а тебе еще этого типа переть придется на себе. Ну, готовы? Главное, пламени не бойтесь, шуруйте напролом, только не останавливайтесь. Прорвемся, ничего. Глаза закройте перед тем, как в самый огонь нырять. И старайтесь не дышать, а то легкие обожжете. Ну, вперед!!!

Сашка с Черепом ломанулись в огонь, Бита болтался между ними, как сосиска. Дым, треск, раскаленный ветер – и они оказались перед стеной огня. Гул, жар, обламывающиеся ветки деревьев.

Дрожащий, плавящийся воздух.

Вега летела прямо туда, в самое пекло.

Сашка, набирая скорость, рванул за ней. Череп тяжело скакал рядом. У Сашки в мозгу с каждым прыжком будто вспыхивала красная мигалка: «Смерть! Смерть! Смерть!» Они ворвались в эпицентр огненного жара и треска, огонь метнулся в сторону, а потом вдруг прыгнул им навстречу.

Сашка заорал. Он забыл, что дышать нельзя!

Расплавленный воздух разорвал его рот. Тигр догнал его и вцепился в ноги, в локти, в коленки… Он грыз его лицо, он просунул когтистую лапу в Сашкино горло и выворачивал, выдирал его окровавленные внутренности…

Огонь вдруг куда-то исчез.

Они кучей вывалились на опушку, цепляясь друг за друга.

Тут тоже все горело, но как-то тихо, нестрашно, островками. Поодаль трещала высокая ель, дружно полыхали молодые березы. А за ними рычал трактор, заходились бензопилы, мелькали в дыму темные фигуры.

Их заметили, закричали, замахали им руками. Сашка видел впереди только черную спину Веги – от ее футболки валил дым. И тут Череп споткнулся. Споткнулся и уронил Биту.

Сашка от этого внезапного толчка полетел кувырком, взвизгнул, напоровшись рукой на тлевший мох (на секунду показалось, будто тигр начисто отгрыз ему ладонь). Череп вскочил и, хромая, бросился к дороге. Сашка в панике потянул Биту за собой – но одному ему было не справиться. Он выпустил руку парня и с облегчением шарахнулся в сторону – туда, где суетились и махали руками люди.

Но тут Вега обернулась. Точно чует, чокнутая!

Эта рыжая, уже успевшая добежать до просеки, метнулась обратно, к ним. И первым делом принялась лупить Биту по голове. Сашка охнул – у парня, оказывается, горели волосы. Потом они уже привычным движением подхватили тело с двух сторон. Сзади что-то громко затрещало, Сашка обернулся и увидел, что на них падает горящая береза, растопырив обуглившиеся ветки. Перед его глазами от ужаса поплыли круги. Они с Вегой прыгнули одновременно, еще не успев понять, что прыгают, машинально выдернув Биту. Дерево тяжело рухнуло на землю, взметнулась туча искр и пепла, но Сашка с Вегой уже неслись по зеленой, еще уцелевшей траве.

Сашка врезался в кого-то, его подхватили под руки… Он еще не верил в спасение, а его уже тащили к дороге, поливали водой, трясли, хлопали, возбужденно кричали что-то в оба уха… Какие-то мужики на руках пронесли Биту к машине «Скорой помощи». Сашка рухнул на обочину и закрыл лицо руками.

На его зубах хрустел мелкий уголь. Соленый, очень соленый… Уголь и пепел.

Очнулся он только в машине. Военный «газик» раскачивался и трясся, мчась по проселку, петлял, огибая ямы. На переднем сиденье потрясенно молчал Череп. Как потом выяснилось, Биту сразу в больницу не повезли, врачи его полчаса на месте откачивали, и непонятно было – выживет, нет?

А они вот выжили.

Глаза слезились. В легких болезненно кололо. Отчаянно ныла обожженная ладонь, вся кожа на лице горела, словно ее хорошенько наждачкой надраили. «Газик» подпрыгивал на кочках, и Сашка ощущал каждое препятствие на дороге всем своим измученным телом.

Но они выжили…

На очередном повороте их с Вегой швырнуло друг на друга. Сашка поймал ее руку, стиснул узкое запястье, вцепился в него, как маньяк. Ладонь Веги, совсем недавно выбравшейся из огня, вышедшей из огня, ни капли не нагрелась – чистый лед, а не ладонь.

Надо было сказать ей одну вещь, срочно. «Уазик» тряхнуло, их раскидало по углам, потом вновь швырнуло друг к другу.

– Вега… – шепнул Сашка, понял, что она ни черта не услышит сквозь дребезжание и рык мотора, и крикнул, уже не стесняясь: – Вега! Я хотел тебе сказать! Я люблю… я ужасно люблю лед!

Глава 8. Ее звали Вега

– Где кошак?! Кто пустил кошака, скинхеды?! Я вам головы-то лысые поотрываю по самые эти… ноги! Где эта сволочь, аспид косматый?! А?! Я ж ведь его найду, я найду… Кис-кис-кис, чтоб ты сдох, скотина, тридцать три раза подряд, чтоб тебя главврач на обходе загрыз…

Голос стих. Шрек заглянул под кровать. Там, в углу, полыхали адским пламенем зеленые непримиримые глаза.

– Вылезай, аспид косматый, – ласково позвал его Шрек. – Опять у дяди Коли куру спионерил, партизан?

– Сосиски, – поправил его Сява. – Сосиски он подрезал. Злые люди бедной киске не дают украсть сосиски. Сторож обещал его к дверям холодильника прибить.

Палата дружно заржала.

Все знали о войне, которую вел рыжий кот Чубайс с вахтером (и санитаром по совместительству) дядей Колей. Все болели за Чубайса. Кошак, прекрасно разбиравшийся в людях, любил прятаться в их палате, куда вахтеру соваться было нельзя – ожоговое отделение как-никак. Он довольствовался коридорными маневрами, во время которых громко перечислял крупные и мелкие недостатки Чубайса, а заодно и сочувствующих коту-ворюге пациентов.

Они лежали в дальней маленькой палате, в закутке, «запечке», как ее тут называли, всей своей дружной «грядкой»: Череп, Сява, Шрек. Других детишек, слава богу, в отделении не было. Один раз на ночь к ним подселили взрослого дядьку, лесника, обгоревшего на пожаре. Но его быстро перевели из «запечки» в большую палату. Так что компания подобралась исключительно своя.

До обхода оставался целый час, поэтому Шрек смело ухватил Чубайса за лапы и втащил его на свою койку. Докторшу из-за этой антисанитарии удар бы хватил, но кошак еще ни разу не попался. Перед обходом Чубайса тайно выносили на черную лестницу, от греха подальше. А оттуда уже он просачивался обратно в больницу своими заветными тропами, обычно к вечеру, когда вся палата затихала. Боевой кот! Че Гевара какой-то, а не Чубайс.

Шрека и Черепа в понедельник обещали выписать.

Шрек отделался парой красных пятен – следов от ожогов – на лодыжках, у Черепа остался корявый шрам через весь лоб. Шрам придавал его лысому бугристому черепу необычайно брутальный вид. Сразу видно – первый шахматист на деревне! Череп то и дело самодовольно поглядывал на себя в зеркало, висевшее над умывальником. Теперь он был неотразим, как снайперская пуля.

Сява до сих пор спал исключительно на животе, но спина его уже подживала, затягивалась розовой младенческой кожей.

Делать в больнице было абсолютно нечего, они только ели, спали, резались в карты, садясь всей кучей на кровать Сявы, да пялились в телик, который притащили сюда родители Шрека. Да еще партизанский кот немного их развлекал.

В дверь стукнули, и, не дожидаясь ответа, в палату заглянула медсестра Лида. Хорошая медсестра, веселая – они все оживали, когда выпадало ее дежурство. Шрек мгновенно накинул на Чубайса край одеяла. Лида знала о коте, но делала вид, что ничего не замечает. Она его потихоньку прикармливала, хотя, конечно, в палату не пустила бы.

– Привет, погорелые! Посетитель к вам. Давай заходи, мальчик, тут они все, – позвала она кого-то.

В палату вошел Сашка, а Лида вышла.

Получилась то ли картина «Не ждали», то ли «Явление Христа народу». Никто не знал, что делать. Первым поднялся с кровати Череп, подошел, протянул Сашке руку:

– Здорово, амиго! Проходи, гостем будешь.

– Привет. – Сашка сдержанно тряхнул его лапу. Череп вернулся к своей койке, открыл тумбочку и вытащил оттуда мобильник.

– Держи. Твой. Ну и это… извини, брат.

Сашка взял мобилу, оглядел всех троих. Сява уставился на свои тапочки, Шрек неуверенно улыбнулся, поглаживая кота, а Череп смотрел в окно.

– Ты, того, Санек, правда, извини… А если что – звони. Я тебе номер свой забил. Мало ли, всякое бывает.

– Лады, – кивнул Сашка, хоть и знал – никогда он ему не позвонит. И Череп, похоже, это знал.

Когда их всех привезли в больницу, Сашку с Вегой сгоряча тоже чуть не упекли на неделю в ожоговое отделение (и почему-то Сашку совсем не удивило, что Шрек и Сява уже парились там).

Но они легли сюда только на одни сутки, потом Вега взбунтовалась, а Сашка – с ней за компанию. У него, по сравнению с остальными, оказалась чистая ерунда – ладонь вся в страхолюдных пузырях да небольшое отравление дымом, так врачиха сказала.

В больнице им первым делом, после всяческих лечебных процедур, пришлось долго и нудно объясняться с ментами, объяснять им, как они оказались в лесу. Версию заранее предложила Вега: пошли, мол, вчетвером, всей ордой, к озеру – с ночевкой, обратно решили срезать путь – и заблудились в дыму. Версия эта прокатила, придираться к ним не стали. Лес, оказывается, загорелся в ту жуткую ночь сразу во многих местах, большой пожар начался вдали от Гремячки, так что власти грешили на туристов, бросивших на землю окурки. Въедливо спрашивали – не встретили ли они в лесу кого-нибудь подозрительного? Сашка лишь округлял в ответ глаза и наивно хлопал ресницами, так что «дяденьки полицейские» быстро от него отстали.

С мамой оказалось и проще, и тяжелее. Она почти ни о чем не спрашивала, только много плакала и взяла неделю отгулов. И за руку его держала все время. И вздрагивала, когда он к дверям подходил.

Мама его и забрала из больницы на следующий день, клятвенно пообещав врачам менять сыну повязки. Вегу хотели было замуровать в больнице надолго, но она уперлась, заявила, что все равно сбежит, уж лучше пусть ее отпустят по-хорошему. И на перевязки ходить отказалась – мол, дома ей все в лучшем виде перевяжут. Врачиха повозмущалась, повздыхала, сердясь на упрямую девчонку, поговорила с ее бабкой – и отпустила. Сашке показалось, что Вегу тут хорошо знают, поэтому так легко и согласились ее выписать – «под вашу ответственность». Видно, она из этой больницы уже сбегала.

Сейчас он дышал въедливым больничным запахом – смесью йода, хлорки, еще какой-то гадости, – и его нестерпимо тянуло на улицу, на свежий воздух. Права Вега, день в больнице – все равно что месяц на воле. Сяве, Шреку и Черепу он не сочувствовал, но и зла на них больше не держал. Просто видеть их лишний раз не хотел. Это Вега его сюда отправила – «проведать» их. Сказала, что долги надо отдавать, ну, он и пошел. Вега в таких делах разбиралась лучше его.

– …Девчонке своей привет передавай. Она в какой школе, кстати?

– В первой, – буркнул Сашка. – Только ее там нет никогда, можешь не искать. Она на домашнем обучении.

– А номерок подкинешь?

– У нее мобильника нет, – нагло соврал Сашка.

Вега произвела на Черепа неизгладимое впечатление. Когда она в первый раз пришла к ним в палату – договариваться о версии для полиции, Череп заметно стушевался. Таращился на девчонку из-под повязки на лбу и помалкивал в тряпочку. А ведь раньше без его разрешения никто и вякнуть не смел. А эта рыжая только глянула на него пару раз, как бритвой, глазами полоснула – вжик, вжик! – и он сразу притих в уголке.

После пожара Сашка с Вегой виделись только урывками. Мама, прежде чем отпустить его на улицу, тысячу и один раз спрашивала, куда он идет и зачем. Впутывать в это Вегу ему не хотелось, тем более, подозрений тогда не оберешься – еще бы, та самая девочка, с которой он был в лесу!

Зато по скайпу они переписывались, перекидывались ссылками на фильмы, фотками, музыкой, просто болтали по ночам. Сашка до сих пор спал в маминой комнате, а комп перетащил в кухню. Нет, он больше не боялся засыпать в одиночестве. Но теперь мама пугалась, когда в полусне не нащупывала его под своим боком. А ради мамы чего только не потерпишь? Ради мамы он и в шкафу готов был ночевать.

Сегодня Вега прислала ему туманное сообщение: «Полнолуние, самое время». Полнолуние так полнолуние, Сашка не спорил. Он в этой магии – ни в зуб ногой, а она в ней ориентировалась, как ведьма в черных кошках. К тому же и мама ночью будет на дежурстве, очень все удачно.

– …Ну, ты обнаглел, пацан! – фыркнул Череп с восхищением. – Так и надо, молоток! В первой школе, говоришь, она учится? Кто там у нас в первой?

– А как там поживает Бита? – вероломно спросил Сашка, чтобы сменить тему. Биту они все старались не вспоминать… уж очень страшно было.

Конечно, он получил по заслугам. Но когда Сашка мысленно видел его серое лицо, лопнувшую кожу, красное, сочащееся кровью мясо, ему резко становилось плохо. Теперь он понимал Вегу. Нельзя мучить живое. Потому что от этого больно всем. Если ты нормальный человек – тебе тоже будет больно. Даже если мучается твой враг.

Вот Сашка и носил в себе эту боль, словно клубок колючей проволоки или сгусток свернувшейся черной крови.

– Бита… – Череп, похоже, тоже не горел желанием вспоминать бывшего друга. Все-таки Череп Биту бросил… умирать бросил, если честно. Но Вега об этом молчала, и Сашка, глядя на нее, молчал тоже.

– Бита в Петрозаводске, все там же. Состояние, типа, стабильное. Но… сам понимаешь. Стабильно плохое. У него там и ожоги, и болевой шок. И еще… Я слышал, наша главная говорила, – с мозгами у него чего-то, не то кислородное голодание, что ли? В сознание он не приходит. В отключке. Но, типа, надежда еще есть.

– Ясно… – Сашка не почувствовал ни радости, ни тоски – ничего. Только колючка царапнула по сердцу и улеглась на прежнее место. Будто камень в болото бросили – бульк! – и темные круги пошли по темной воде.

– Ладно, пойду я.

– Погодь! А тебе, это, сон такой не снится? Про черные головы? – подал голос Сява. – Мне все время снится, короче, – будто у меня башка вся в смоле и без глаз. И пацаны тоже – как зомби, короче, только страшнее. А ты спичкой так – шшширк! – и поджигаешь нас всех… Дурацкий сон это, но все снится и снится! Ночью и так спать не могу, верчусь, как Бобик на вулкане, а тут еще байда эта со смолой. Просыпаюсь весь мокрый, руки дрожат, во рту как эскадрон ночевал…

Сашка внимательно выслушал Сяву, склонил голову:

– Извини. Я постараюсь вам не сниться больше…

И вышел.

На крыльце он вдохнул легкий ветер, несший куда-то пушинки одуванчиков, достал свою вновь обретенную мобилу. Мама ему купила еще одну – он ей наврал, что старую потерял на пожаре. Теперь придется заливать ей, что пожарные ее нашли, она все равно ничего проверять не будет. Ладно, два телефона лучше, чем один.

Впереди была свобода.

Он постоял, сжимая в каждой руке по телефону, выбрал старый и набрал номер Веги.

* * *

– Ты его боишься?

– Да что ты зациклилась – боишься, боишься? Теперь уже не боюсь. Вернее, мне страшно, но я не боюсь. Понимаешь?

– Ага. Ну, давай тогда, с Богом…

Сашка медленно шел по коридору.

Кажется, это уже было в его жизни. Или во сне?

Привычный обшарпанный больничный коридор, крашенный болотной масляной краской, словно медленно наклонялся к нему. Со стен на него в упор пялились чьи-то глаза – они плавали в тусклой зелени, как амебы. Или росянки. Хищное растение росянка пожирает мух и комаров, а похожа она на зеленый глаз с длинными ресницами. Эти глаза тоже были хищные. Когда Сашка подходил к ним ближе, они словно медленно тонули в зеленой глубине стен, чтобы потом всплыть за его спиной, блистая влажными белками в красных прожилках.

В кулаке его тихонько возился, ерзал склизкий шарик.

Впереди на ступеньках виднелись следы – черные отпечатки босых ног. Похоже, человек, прежде чем войти сюда, хорошенько потоптался в мазутной луже. Сашка осторожно двинулся по ступенькам, тщательно обходя мазутные кляксы. Глаза на стенах взволнованно заметались.

Поворот, ржавые перила. На его пальцах остались хлопья серого пепла и налет рыжей ржавчины. Черные следы вдруг вспыхнули и загорелись. Он постоял немного, пережидая, когда исчезнет огонь, но следы пылали ровным пламенем и не собирались гаснуть.

Сашка с удвоенной осторожностью зашагал по ступенькам, внимательно выискивая взглядом, куда поставить ногу. Плавающие по стенам заволновались, захлопали ресницами, потянулись за ним, рассекая пласты штукатурки, как стая пираний. Сверху пошел запах гари.

Сашка медленно шагнул с последней ступеньки на площадку пятого этажа. Соседская дверь, немного обгоревшая по краям, была гостеприимно приоткрыта. Туда, за эту дверь, уходили пылавшие следы. А оттуда на площадку выползал серый дымовой сквознячок.

На двери, ведущей в его, Сашкину, квартиру, кто-то оставил отпечаток измазанной сажей ладони и когтистый росчерк. Как будто пытался разорвать дверь пополам.

– Не влезай, убьет, – понимающе кивнул Сашка. – Или само вылезет и тоже убьет?

Глаза-росянки остались внизу. Тихо потрескивали догорающие следы. Черные струйки дыма ползали под его ногами.

Сашка весь подобрался и вошел в квартиру. В уже знакомой маленькой прихожей клубился слоистый дымный морок, воняло горелым. Углы линолеума на полу, возле двери в комнату, вздыбились и почернели. Сашка ухватился за обугленный косяк и притормозил на пороге.

Опять дым. Виднеются какие-то тряпки, смутно проглядывают очертания мебели. Дым слегка разошелся, и Сашка разглядел стоявший у стены диван. С него медленно поднимался горевший заживо человек. Он не шел, а как будто плыл сквозь дым, и через секунду оказался уже у двери, совсем близко. Вместо лица – длинные пляшущие языки пламени. Ни глаз, ни губ – только пылающая кожа.

– Ты знаешь, что такое огонь? – надтреснутый голос сам собой возник в Сашкиной голове. – Ничего ты не знаешь, сосед… Огонь – горячий зверь. Ему скучно взаперти, он хочет свободы, хочет вырваться. Чтобы бежать и выпускать наружу красных голодных птиц! Эти птицы расклевали мне сердце, мальчик…

Горящий лес встал перед Сашкиными глазами, горящая береза рухнула у него за спиной…

– Ты знаешь, – пылающая рука вкрадчиво коснулась двери, скребнула по косяку цепкими пальцами, – огонь не горит, нет… Огонь пропитывает нас насквозь. Наша кровь начинена огненными шариками, живот полон огня, сердце содержит в себе столько жара, что из него можно сделать маленькое солнце… Но мы не знаем, что мы – огонь! – Горящий человек засмеялся. – Люди думают, что они – деревья или камни. Вранье! На самом деле – чистый огонь. Но мы забыли, забыли… И ты забыл, мальчик. Чтобы ты вспомнил, тебя нужно поджечь. Новый огонь, совсем новый… Я смотрел на тебя сквозь половинку песочных часов. Что вечно горит в человеке, сосед? Ты знаешь? Ничего ты не знаешь! Горит его смерть, вот что. Человек копит огонь, но он копит и тьму. И тьма тоже становится его кровью, она шевелится в сердце. И когда человек горит – это загорается тьма. Есть два сердца в груди человека, красное и черное, очень редко они бьются в такт… но если тебя поджечь…

Сквозняк прошелестел по комнате, и языки пламени на обугленном лице затрепетали.

– Знаешь, как огонь подбирается к телу? Сначала ты чувствуешь жар, нестерпимый жар… Потом он рвет твою кожу, разрывает тебя изнутри. Ааа! И ты – уже огонь. Пальцы чернеют… их стягивает в узел… ноги дергаются. Но от себя не убежишь, нет, не убежишь. Только зубы всегда остаются белыми, мальчик. Только сердце все бьется и бьется. Ты горишь… твоя кожа расползается и лопается с громким шипением. Шкворчит и плавится жир, потому что мясо твое уже поджарилось. Ты уже не чувствуешь боли, твой мозг взорвался и вскипел в черепе… но сердце еще не остановилось. Оно бьется в горящей груди, и раскаленный жир капает в него и с шипением гаснет в крови. Последняя память сердца – капельки жира и долгое шипение. Шшшиии-шшии-шшиии…

– Я решил вернуть ваш подарок, – перебил Сашка.

– Подумай, – заволновался огненный человек. – Ты будешь сильнее всех, сильнее всех остальных!.. Ты бы смог, Сашшшшшка… Ты ведь хотел, хотел, хотел… я знаю! Они будут бояться тебя, бояться, все будут бояться… И ты сможешь…

– Я не хочу, чтобы меня боялись. Пусть живут. Я всех простил. Так что заберите свою силу, мне она не нужна. Мы тут сами как-нибудь разберемся.

– Хорошшшиоо… – прошелестел, выдержав длинную паузу, горящий человек.

Сашка протянул руку. Черные пальцы, испещренные язычками пламени, коснулись его ладони. Огонь прыгнул на его кожу, растворился в крови, полыхнул в животе. Сашка ахнул, невыносимая боль скрутила его в комок. Но, преодолевая эту боль, он успел стряхнуть с ладони слизистый влажный шарик. Потом раскаленные пальцы разорвали ему рот, он закричал…

…И увидел потолок своей комнаты.

Вокруг люстры кривыми буквами шла надпись: «Звезда по имени Солнце». Сашка прочел ее несколько раз подряд, по кругу, почтительно рассмотрел саму звезду и только потом вполне ощутил свое тело. Он сидел в компьютерном кресле, откинув голову. Еле заметный запах гари, к которому примешивался запах жареного мяса, витал в комнате.

Сашка с трудом разогнулся, повертел туда-сюда шеей, поправил карту Луны на стене и набрал номер Веги:

– Все, я вернулся.

– Больно было? – голос в трубке дрогнул.

– Ерунда, – небрежно отмахнулся от вопроса Сашка, чувствуя, как в отсиженной ноге зашевелились проворные едкие мурашки. – Я и не почувствовал ничего. Так… пустяки. Пара искорок. Давай, поднимайся, я тебя жду.

– Ну, ты герой! – восхитилась Вега. – Я тобой горжусь!

– Ну… – Сашка смутился. Приятно ему стало, что уж тут скрывать.

– Он ушел? – не столько спросила, сколько подтвердила Вега.

– Да ушел вроде…

– Доброй дороги. Пусть земля ему будет пухом.

Сашка вспомнил, как сосед поднес свой глаз к пылавшему лицу, сунул его в этот огонь, как мокрый глаз сердито зашипел – и как проступил сквозь пламя обугленный череп. Глаз радостно вращался в черной глазнице, белые зубы, подчеркнутые угольными бороздками на щеках, сверкнули в улыбке. Вторая глазница была пуста. И эта пустая глазница смотрела на Сашку. Горящий человек сказал ему… сейчас, что же?.. вот! «Смерть всегда улыбается», – вот что он сказал. Сашка так и не понял – к чему это он?

Перед его глазами встала выгоревшая соседская комната. Он увидел черное скрюченное тело на диване у стены. Тело покрылось мелкими трещинками, сквозь уголь проступили крупные кости и почерневшие суставы. Дунуло сквозняком, и скелет разлетелся в легкую серую пыль. И стена медленно заросла. Только карта Луны поблескивала.

В дверь позвонили.

Вега как раз успела подняться на пятый этаж.

* * *

Летом дни длинные, ленивые – пройдет неделя, а кажется, что уже месяц миновал, а через две ты уже и не помнишь, что на свете бывает зима. Сашкина мама наконец-то уверовала, что ее драгоценный отпрыск не вспыхнет внезапно по дороге в булочную и не отправится пешком на планету Марс. Мама, слава богу, перестала через каждые полчаса заглядывать в его комнату и в панике терзать телефон, когда Сашка просто выходил на балкон.

Закончилась мамина бдительность. Жизнь пошла своим чередом. Сашка опять засиживался допоздна за компом, расстреливал виртуальных монстров, болтал по скайпу и гонял с пацанами на великах. В комнате на стене рядом с картой Луны появился распечатанный на принтере плакат: силуэт волка, освещенный яркой «вампирской» луной.

Сегодня мама отправилась на ночное дежурство. Вега позвонила Саше вечером, в пол-одиннадцатого:

– Привет, Санек! Выходи из сумрака, я внизу.

Она не любила долго болтать, говорила порою, словно телеграммы печатала. Сашка заметался по комнате, сунул в карман ключ и мобильник, зашнуровал кеды и хлопнул дверью. Рыжая ждала его на памятной скамейке во дворе. Задумчиво накручивала на палец хвостик косички, посматривая в сторону болота.

– Привет! Что, пса-призрака высматриваешь? Над душой квакает?

– Не, – помотала головой Вега. – Нет его, не слышу… Говорят, болотные призраки могут друг к другу в гости ходить. В одном болоте нырнут – в другом вынырнут, уже с той стороны земли. Может, он занырнул куда-то?

– К собаке Баскервилей отправился, не иначе. Она тоже на болоте живет. Или они на пару к Сусанину свалили. Пошли?

Они зашагали по улице Ленина, по самой длинной улице города. Сашка вспомнил, как Вега в первый раз привела его к себе на дачу. Он тогда босиком из дому выскочил. Когда это было? Тысячу лет назад? Две тысячи? На миг к нему вернулось это ощущение – теплый асфальт под босыми пятками…

Асфальт, казалось, тоже помнил его. Асфальт и лес, песок и вода, ветер и огонь. Мир запоминает нас навсегда. Воздух помнит, как мы дышим, земля – как мы бегаем, вода – какого цвета у нас кровь…

Пожалуй, такие философские мысли могли зародиться в его голове, только он был рядом с Вегой. Мысли – это заразно, оказывается. Сашка покосился на рыжую. Она шла молча, погруженная в себя.

Сумерки наплывали со стороны озера, зажглись фонари, улица расстилалась впереди, как сине-золотая шоколадка. Машин не было, никто не мешал им шагать прямо по разделительной полосе.

Они шли мимо заборов, и собаки «передавали» их друг другу, как любимую косточку. Вот первая взорвалась бдительным лаем, другая подхватила, а там – третья, четвертая… и пошло-поехало. Когда они свернули и пошли под мост, уже весь берег оживленно гавкал и подвывал. Причем дальние собаки уже забыли, из-за чего разгорелся сыр-бор, и выли на разные лады просто из любви к искусству. Каждая приличная собака хоть раз в жизни сочиняет песню в честь Луны. В эту ночь Луну на год обеспечили хитами.

– А ты знаешь, что среди воющих собак одна – всегда призрак? Призрачный вой будит кошек тьмы. Смотри, какая луна! Собачий джаз – и зрачок лунного дракона… Интересно, а клетки моей руки вообще знают, что я есть на свете?

Вега остановилась под фонарем, разглядывая свою руку.

– Нууу… эээ… ну и вопросик! – удивился Сашка. – Шут их разберет, твои клетки. Ты прямо как мой племянник Костик. Тоже прицепится иногда – скажи, а пауки целуются? А кто сильнее – наш президент или Терминатор? А если они подерутся? А дожди куда идут? А первый космонавт Гагарин сначала в космос вышел или в Интернет? А бог любит чипсы?

Вега улыбнулась:

– Скажи ему, что любит.

– А ты что, бог?

– Сашка! Ну я же поэтому и спрашиваю про клетки. Ведь организм – это всего лишь много-много клеток, верно? Тогда, получается, я для них – бог. Я для них всемогущая и вездесущая, ведь я – в каждой клеточке, каждую секунду. Вот интересно, они в меня верят? Или одни верят, а другие – типа, атеисты? И спорят там – ой, да нет ничего, никакого бога! Мы сами собою возникли, случайно. А другие, кто верит, – те мне молятся: «О, всемогущая Вега, сделай так, чтобы нам жилось хорошо!» А еще, может, у них войны из-за меня бывают? Они воюют, погибают… а у меня температура поднимается? Может, когда на земле идут войны – у бога тоже температура растет?

– Вега! Я к тебе, конечно, уже привык, но все равно, ты – странная…

– Все люди странные. Вот ты в детстве хоронил муравьев?

– Нууу… было пару раз, в садике, с девчонками, а что? Они вечно там скреблись в уголке, в песочке. Крестики, помню, мастерил из палочек. Еще я там секрет закопал в одной могилке: стеклышко, а под ним – серебринка, цветок, две пробки от пива, копейка…

– И ты, получается, бог, – протянула Вега. – Только очень молодой еще. Дите.

Сашка и половины не понял – что она сказать-то хотела? Про бога и муравьев? Впрочем, с девчонками всегда так. Кто и когда понимал женщин? Он уже две книги по психологии прочел, авторы (оба мужики) осторожно сходились в том, что понять женщину может только генератор случайных чисел. Потому что женщины с Венеры, а мужчины – с Марса. И пока одни шевелят антеннами, другие растерянно моргают третьим глазом, и никто никого не понимает, вот засада! Сашка раньше и не подозревал, что пропасть между полами так безнадежно глубока.

Комары от жары вымерли, из леса накатывал теплый, клейкий, пропитанный запахом смолы и медуницы воздух, будто свежий земляничный компот. Последние метры они так и шли – по уши в компоте. Вега лязгнула старой кованой калиткой, и они спустились к Ладоге.

Закат розовым одеялом лежал на краю озера, вишневым соком растекаясь по воде. Горбились у горизонта острова, похожие на выпуклые медвежьи спины. От стен бани тянуло дымком. А может, это леса горели на островах.

Вега позвенела ключами на веранде, закинула в дом рюкзак, спрыгнула на берег. Он спустился за ней. Девчонка уже исчезла в черной тени, которую отбрасывала на ступеньки огромная ель. Сашка нырнул в колючее полукружье ветвей. Там было темно, но просторно. Глаза привыкли к темноте, и он разглядел лежавший на земле прямоугольный камень. Вега сидела на нем, глаза ее блестели в лунном свете. Сашка сел рядом, нашел ее холодную ладонь.

В Ладоге тихо плескалась вода, по камышам пробегали тени, две чайки замерли на торчавших из воды бревнах, словно спящие водяные духи.

Вега легла на спину, подвинулась, и Сашка, немного помявшись, устроился рядом с ней. Над их головами расходились вширь от ствола черные древесные лапы, а в их просветах виднелись темно-синие кусочки неба и светила одна яркая звезда.

– Тебя в честь звезды, что ли, назвали? – спросил Сашка.

Бормотала волна у мостков, покачивались ветки ели. Вега перевернулась на живот, прижалась щекой к влажному мху. Сашка тоже перевернулся.

– Вот скажи-ка, Сашка… Ты боишься смерти?

Вот так она всегда – бух молотком по башке!

– Нууу… я как-то не думал об этом… стараюсь не думать.

– Боишься, – кивнула Вега. – Твой страх… я его чувствую. Но это неправильный страх.

Острая травинка уколола Сашку в ухо. В сумерках глаза у Веги стали круглыми и черными – словно впитали в себя темноту.

– Ты ведь любишь маму?

– Дурацкий вопрос, люблю, конечно.

– Я тоже свою маму люблю… Мама – это начало. Мы все доверяем началу. Но тогда надо доверять и концу. Мама привела нас в этот мир, так неужели уведет кто-то другой? Мама приводит, мама и уводит. В другом облике, потому что мы все тут меняемся, но ее можно узнать… Я покажу тебе как. Но ты должен мне верить. Ты веришь мне, Сашка?

– Я верю, но что ты хочешь ска…

– Тсс, молчи!

Сашке стало жутковато. Он знал, что с Вегой может случиться все что угодно, и вовсе этому не радовался. Девчонка придвинулась ближе, прижалась к нему, обняла его одной рукой. Он зажмурился, ощущая ее мятный запах… и тут его дернуло куда-то вниз, в толщу земли.

Через зажмуренные веки он увидел, как сплетаются вокруг него белые тонкие корешки трав, как змеятся огромные корни ели, как пробирается между травинками жук, как дождевой червяк шевелится в норке…

– Я держу тебя, не бойся, – шепнула невидимая Вега, и он почувствовал знакомый холод ее ладони. Он увидел, как в фильме: ее белая ладонь и его, загорелая, – обе прорастали вниз, под землю, и ее белые ледяные пальчики тянули его все ниже и ниже.

Сашка перестал сопротивляться.

Белая рука мягко потащила его за собой, удлиняясь, как древесный корень. Он почувствовал – вот это песок, потом начался слой мокрой глины. Песок был шершавым, глина – скользкой.

Потом он уперся руками во что-то плотное. Он несколько раз ощупал предмет и вдруг понял – это собачий скелет, завернутый в покрывало. Ледяные пальчики ласково касались зубастого черепа, поглаживали выпуклую кость.

Страха не было.

– Смешно бояться костей, – шепнула ему Вега. – Ведь каждый из нас носит свой скелет внутри. Смерть живет в каждом, смерть всегда улыбается… Знаешь, она умерла четыре года назад. Я прихожу сюда по вечерам, смотрю на озеро… я по ней очень скучаю. Как же я по ней скучаю, ты не представляешь! Она была очень умная, но злая…

– Злая?

– Очень. Она наполовину волк. Настоящая зверюга.

– Вега, я тоже злой. Я, кажется, угробил Биту. Я его ненавидел… даже там, в лесу.

– А сейчас? Сейчас тоже?

– Нет, что ты… сейчас мне его жалко. Как вспомню эту облезлую кожу, мясо обугленное, брр… Но я же не знал, что все так получится! Он меня избил, я просто хотел тоже что-нибудь сделать… мечтал, что поймаю его…

– Ты еще очень молодой бог, Сашка. А тебе понравилось его мучить?

– Нет. Это Бита был чокнутый, ему нравилось людей унижать. И бить побольнее. Ему это точно нравилось.

– А теперь он сам мучается. Все справедливо.

– Я хочу, чтобы он выздоровел.

– Да ладно!

– Нет, правда хочу. Я же не знал… Я никого не хотел убивать, Вега, честно! Пусть живет, я ему все прощу…

– Ты хотел, чтобы он сдох, я помню. Не умер даже – сдох.

– А знаешь, как он мне врезал?! В лицо прямо, ногой. Знаешь, как больно было?

– Знаю. Мне тоже бывало больно, Сашка. Я тоже мечтала, как расколочу башку одному… одному придурку. Ты не виноват, мы все – дикие. Просто не у всех мечты сбываются. А твоя – сбылась. Это потому, что ты бог, а мечты богов сбываются. Но, может, ты после этого подобреешь, а, высшее существо?

– Я не виноват…

– Никто не виноват, Сашка.

Он чувствовал свою руку в толще земли и гладкий собачий череп под пальцами. Ледяная ладошка потянула его за собой, погладила треснувшую лобную кость. Сашка сосредоточил все свои ощущения в кончиках пальцев, он ничего не ощущал, кроме них.

– Ты ее любишь? Ну, то есть… любила?

– Да, очень. Я прихожу сюда и зову ее – но она никогда не приходит. А я жду… Говорят, собака – проводник. Собака бежит рядом и показывает хозяину дорогу, пока он не найдет свой путь. А она уходит в собачью страну. Но, еще говорят, если ее позвать, она может вернуться, хоть на минуточку… Я так хочу ее погладить! Но она, наверное, убежала очень далеко.

– А как ее звали?

Рывок!

Невидимая сила стремительно дернула его вверх.

Секунда – и Сашка понял, что он лежит щекой на влажной мшистой кочке, теплый ветер шелестит над его головой, одинокий комар зловеще звенит над ухом. Пальцы еще хранили ощущение высасывавших телесное тепло комочков глины, выпуклость собачьего черепа, лед ее ладони…

Вега села, опершись спиной о темный камень надгробия. Сашка тоже сел, моргая, словно спросонья. Она задрала голову – теперь в темном фиолетовом небе перемигивалось уже несколько звезд.

– Извини, может, я не то что-то спросил…

– Больно, – кивнула она. – Мне очень больно об этом вспоминать. Но я все равно хочу помнить! Вся земля забита нашей памятью. Чем ниже спускаешься – тем ее больше. Наверное, там, внизу, в гуще лавы, где все плавится и течет огненными потоками, камень превращается в память, а память – в огонь…

Вега вдруг осеклась и закрыла лицо руками.

Сашка придвинулся поближе, осторожно отвел от лица ее ладони. Губам его стало солоно и тепло… Потом у него закончилось дыхание. Он отстранился, нагнулся, и тут она шумно вздохнула и шепнула ему в затылок:

– Ее звали Вега!..

Пахло земляникой, шелестел ветер в камышах, мерцала в еловых лапах звезда.

Евгений Некрасов

Кошмар в наследство

Глава I. Дыра с тысячелетней историей

Нос – воробьиным клювиком, поросячьи глазки без ресниц. Губы что надо: пухлые, сочные. Мерилин Монро, если прикрыть остальное чистой тряпочкой. Минимум средств, максимум выразительности (а неплохо звучит. Надо кому-нибудь продать как рекламный слоган). Самое обидное, что мама у меня красавица и папа не подкачал; я взяла понемногу от обоих, и получилась ходячая нелепость, пирожок со шпротами. С моей внешностью можно потрясти дикого индейца, который не видел белых скво. Только зачем?

– Натаха, не надоело? – Папа повернул зеркальце так, чтобы ему было видно дорогу, а мне не было видно себя. Стало немного легче.

Дребезжа и кашляя, наш пепелац одолевал очередной подъем. Шоссе состояло из одних горбов: десять минут едешь вверх, десять вниз, как по гигантской черепице. На обочинах леса, поля и деревни, так надоевшие, что кажутся одинаковыми и можно подумать, что катаешься по кругу.

Дрюня спал на заднем сиденье, обняв клеточку с морским свином. Вот он красивый (в смысле, Дрюня. Свин тоже, но по-своему). Зачем красота мальчишке? Только портить нервы таким, как я.

Смеркалось, и папа включил фары. Жизнь осталась беспросветной.

Еще прошлой осенью у папы умер дальний родственник, и мы оказались хозяевами ненужного дома в незнакомом городе Нижние Мели. Родители решили, что это подходящий случай, чтобы устроить ремонт в московской квартире. Ясен замысел? У них ремонт, а нас с братом отправить в ссылку и жить с нами по очереди: в июне – папа, в июле – мама, в августе, если ремонт не закончится, подключить бабушку. Меня это злило больше всего. Они будут меняться, а мы все три месяца гнить в этих Мелях, как узники замка Иф.

Протестовать было поздно. В моей комнате уже поселились рабочие-таджики и для почина оторвали обои. Последние два дня перед папиным отпуском я спала в кухне на воняющем пластмассой надувном матрасе и выходила в Сеть со старого ноута. Нижние Мели надвигались неотвратимо, как тайфун. Дрюню, чтоб не ныл, подкупили морским свином, а я просто сказала себе, что все когда-нибудь проходит.

Город начался внезапно, как будто выскочил из засады. Кажется, я только прикрыла глаза, и вдруг колеса забились по булыжной мостовой.

– Нижние, – сбрасывая скорость, объявил папа.

Под цепочкой фонарей-тарелок спали кирпичные особнячки с палисадниками. Самые высокие были в два этажа. На фоне звездного неба темнел силуэт церкви с одинокой лампочкой над входом.

«Ну и дыра», – подумала я.

– Славный городок. Погоди, Натаха, ты в него еще влюбишься, – бодро пообещал папа. – Тысяча лет ему! Туристический центр, все круизные теплоходы здесь останавливаются.

Он как будто не понимал, что пройтись по улицам и вернуться на свой теплоход – совсем не то же самое, что жить и дохнуть со скуки в захолустном городишке.

– А как дяди-Сашин дом стоит! – продолжал нахваливать папа. – К лесу передом, к Волге задом. С утра по росе сбежим к реке, окунемся и – за грибами! Сейчас уже пошли первые грибы, колосовики.

Я сказала:

– Живой не дамся. Лучше давай подумаем, как подключиться к Интернету. Я не Робинзон Крузо, чтоб три месяца выходить в Сеть с мобилы!

– А ноутбук?

– Ноут старенький. Может не потянуть, – намекнула я. По-моему, новенький ноут был бы честной компенсацией за пропавшее лето.

– В Москве же тянул?

– Так расстояние какое!

Папа ламер и не любит в этом признаваться. Ему можно любой лапши навешать – главное, говори уверенно и понятными для него словами.

– У дяди Саши был Интернет. Отдельная линия, – сморозил папа.

Сонные улочки напоминали о рассказах Горького про босяков. Минуту назад я бы поспорила, что при слове «Интернет» здесь тянутся за колами от забора.

– Выделенная, – поправила я. И решила не сдаваться. Не терять же почти уже мой ноутбук из-за того, что у дяди оказалась «выделенка»! – Пап, он же военный был, я видела на фотках: ать-два, через день на ремень. Представляю, какой у него комп. А какой комп, такая и линия!

– Дядя Саша был не «ать-два», а полковник-инженер, доктор технических наук. Я очень любил его в детстве, – добавил папа. – Представляешь, что такое для мальчишки – прокатиться на танке или стрельнуть из гранатомета? А дядя Саша каждые каникулы устраивал мне такие сюрпризы.

Поднатужившись, пепелац вскарабкался на пригорок, и мы как будто попали в другой город. Широкая улица круто сбегала к реке, пестреющей отраженными огнями. Сияли неоновые вывески. На открытых террасах кафе и ресторанов сидели за столиками сотни людей. У причала на реке застыл древний колесный пароходик, разукрашенный лампочками, как елка. На палубе гремел духовой оркестр. Среди публики бродили официанты в бабочках, разнося бокалы с шампанским. Невеста в развевающемся белоснежном платье вальсировала с черным, как грач, женихом. Красиво. Надраенные бронзовые буквы сообщали, что пароходик называется «Капитан», порт приписки – Нижние Мели.

– Здешний Бродвей, – заметил папа. – Погоди, вот улажу дела с наследством и повожу вас по музеям.

Угроза была серьезная.

– Не спеши, мне пока Интернета выше крыши, – сказала я, надеясь, что папа успеет забыть о музеях. – Лучше скажи, почему мы ничего не знали про дядю Сашу. Ты с ним поругался?

– Скорее он во мне разочаровался. После школы я поступил в Военно-инженерную академию. Дядя уже мечтал, как я стану офицером и буду вместе с ним изобретать оружие. А я на первом же курсе ухитрился влюбиться в твою маму. Через забор – смешно, да? В увольнение нас отпускали в две недели раз при хорошем поведении, так мы кидали записочки проходившим девушкам… Не военный я человек, и все тут! – с удовольствием признался папа. – Сидел на лекциях, сердечки рисовал. Нахватал двоек, вылетел из академии в солдаты и стал для дяди пустым местом. На маму он за прошедшие пятнадцать лет даже посмотреть не захотел. А год назад вдруг звонит: «Я в Москве по делам, зайди ко мне в гостиницу». И целую ночь мы очень хорошо проговорили. Я показывал ваши с Андрюшкой фотокарточки, дядя Саша оттаял, звал нас всех этим летом к себе в гости. А видишь, что получилось.

– Отчего он умер? – спросила я.

– Несчастный случай на полигоне. Военные не говорят, но, думаю, старый снаряд взорвался. Хоронили-то дядю Сашу в закрытом гробу…

Мы спустились с пригорка и со скоростью пешехода ползли по местному Бродвею. По-настоящему назывался он Лоцманской улицей; таблички на домах были новые, но сделанные под старину: белые диски с фонариками сверху. Папа оглядывался, как будто искал что-то, и, наконец, затормозил рядом с десятком столиков под зонтиками.

– Лейтенант Пороховницын, дяди-Сашин душеприказчик, – кивнул он за окошко и посигналил.

Военный за столиками был один, гигант в пятнистой форме. Кофейная чашечка в его руке казалась кукольной. Пороховницын держал ее кончиками пальцев. Встав, он залихватским щелчком сбил на затылок фуражку.

Я примерзла к сиденью. Раздвигая мизинцем пустые стулья, к нам шел мой кумир Данила Козловский, только увеличенный раза в полтора.

Глава II. Лейтенант молодой и красивый

– Уступи место, – велел папа.

Стекла в машине были опущены, и подходивший к нам Пороховницын услышал.

– Не надо, – возразил он, – я и сзади помещусь.

Я сказала:

– Там Дрюня.

– Он кусается? – заглянул в окошко Пороховницын.

– Дрюня – это мальчик, – объяснила я, – а морской свин пока что без имени.

– Я и спрашиваю про мальчика. Если не кусается, то я сяду к нему, а ты оставайся впереди, любуйся Нижними. Тысяча лет нашему городу. Основан князем Святополком Шестипалым.

– Не знаю такого, – сказала я.

– Он умер, – объяснил Пороховницын и протянул мне ладонь шириной с небольшую лопату. – Антон.

– Наталья, – представилась я.

Увеличенный Данила Козловский осторожно подержал мою руку. Я застеснялась и стала подвигать вперед сиденье, которое давно сломалось и было привинчено намертво.

– Вэвэ, – буркнул папа.

Вэвэ, а еще Вавочка – это я, Влюбчивая Ворона, как в мультике. Она там втрескивается во всех, кто попадется на глаза. Папа засекает мои влюбленности на подлете, иногда раньше, чем я сама.

– А кто влюбился через забор? – шепотом напомнила я.

Пороховницын тем временем уселся и молча пожал руку папе. Фуражку он снял, ссутулился и все равно упирался затылком в крышу. Вблизи оказалось, что у него серые глаза (у настоящего Данилы карие). Я еще не решила, хорошо это или плохо.

Наш пепелац задребезжал дальше. Взяв на себя роль экскурсовода, лейтенант показывал пальцем у меня из-за спины:

– Музей… Церковь… Церковь… Музей.

Церквей было четыре, музеев – шесть, не считая того, что каждый второй особнячок украшала медная доска: «Дом лоцмана. XVI век» или «Рыбная лавка. XVII век». Чаще всего попадались кафе и рестораны. Пороховницын давно подсчитал, что в них можно усадить все работающее население города.

– А как же пенсионеры и особенно грудные дети?! – возмутилась я.

Пороховницын сказал:

– Их во вторую смену, если останется шампанское.

– Это все для туристов, Натаха. У местных нет денег на рестораны, – серьезно объяснил папа. Он был занят борьбой с рулевым управлением и не понял, что мы прикалываемся.

Туристы лезли под колеса, как заговоренные. Кто выходил на мостовую, чтобы красивый дом поместился в кадр фотика, кто – чтобы познакомиться с девушкой на той стороне улицы, кто – чтобы не знакомиться. Если пропускать всех, пришлось бы стоять до конца туристического сезона. Сумятицы добавляли встречные машины, то и дело заезжавшие на нашу полосу, чтобы объехать какого-нибудь зеваку. Папа тоже выписывал кренделя, вцепившись в баранку с таким отчаянным видом, как будто проходил скоростной этап ралли, хотя на самом деле мы еле ползли. Одного туриста он боднул бампером, тот отскочил, но даже не обернулся.

Пороховницын спросил:

– Сергей, а с домом вы как решили? Продавать собираетесь?

– Лето поживем, а там, скорее всего, продадим. Ездить далеко, – ответил папа.

– Торопиться не советую. Сейчас вам никто не даст настоящей цены, – сказал Пороховницын. – Там же полигон, а население боится его, как черт ладана, особенно после случая с Александром Григорьевичем. Вот года через три, когда мы полигон разминируем, там будет самое престижное место во всей области: лесопарк, гостиницы на пять звездочек, монорельсовая дорога до Нижних…

– А вы будете жить в доме эти три года?

– Я живу, чтоб ваше наследство не растащили. Сегодня же съеду в военный городок! – оскорбился Пороховницын.

– Фу-ты, ерш какой, – фыркнул папа. – Я же совсем в другом смысле сказал: живите, раз вам не в тягость. Если я буду знать, что дом под присмотром, то и продавать не стану. Жалко, ведь часть моего детства здесь прошла, все каникулы у дяди Саши…

– А я вас помню, – объявил повеселевший Пороховницын. – Вы курсантом сюда приезжали: погоны с галунами, на рукаве одна нашивка. Мне пяти лет не было, а помню. Я тоже мечтал стать курсантом. Дядя Саша был недосягаемой величиной, а курсант вроде поближе, я и мечтал.

– Так ты ниженский! Тогда давай на «ты», – предложил папа.

– На «ты» надо выпить, – деловито заметил Пороховницын.

Моя влюбленность, панически пискнув, стала морщиться и сдуваться. Пьяница он, что ли, этот лейтенант?

– Само собой. И дядю Сашу помянем. Показывай, где покупать, – ответил папа.

– Обижаешь, у меня все за неделю куплено. Грузди засолены сырыми, со скрипом, – похвалился Пороховницын. – Потом, конечно, в баньку. По данным Гаагского института социологических исследований, баня – лучшее средство от стресса…

Тут я не выдержала:

– А какой у вас стресс? Что чужой дядя умер в том году?

Папа неодобрительно покачал головой. Пороховницын у меня за спиной молчал-молчал и, когда я уже думала, что умыла лейтенанта, выложил:

– Я, милая барышня, занимаюсь разминированием здешнего полигона. Стреляли на нем еще с царских времен, и не все снаряды разрывались.

– Отбрил! – засмеялся папа. – Вэвэ, не пытайся командовать военными. У лейтенанта в подчинении сорок душ, и он отвечает за их жизни, чтобы, если надо, послать на смерть. Ни у одного министра нет такой власти, если он не министр обороны.

Мои щеки раскалились, как конфорки на плите. Хорошо, что в машине было темно и никто не увидел.

Пороховницын спросил:

– Вэвэ – это что значит?

– «Взрывчатое вещество», – не стал выдавать мое настоящее прозвище папа. – Дочь у меня серьезная деушка. Натах, скажи, кем ты будешь.

– Космонавтом! – огрызнулась я. Ненавижу эти взрослые вопросики свысока.

– Программистом, – выложил папа (вообще-то веб-дизайнером, но это для него слишком сложно). – Она уже зарабатывает помаленьку: рисует картинки в 3D и продает.

Пороховницын помолчал и выдал:

– Так ты рисовать умеешь! А можешь стенгазету? Краски, ватман – все есть, только художник у нас дембельнулся.

Он оказался компьютерным неучем, хуже папы. Комп изучал у себя в военном институте, но быстро позабыл за ненадобностью… Пришлось объяснить кое-какие вещи, которые сейчас в школе проходят. Лейтенант изумленно качал головой и задавал детские вопросы. Иногда мне казалось, что дядя шутит. Ну, может ли человек с высшим образованием не знать, что те же картинки в 3D рисуют на компе, а не красками на ватмане?

– Вэвэ! – опять обозвался папа и расшифровал: – «Выпендрежница великая».

Кажется, ему не удалось подпортить мне триумф. Я спиной чувствовала, что Пороховницын меня зауважал.

Папа стал расспрашивать, как погиб дядя Саша и почему из этого делают тайну.

– Уже не делают, – отвечал Пороховницын. – Есть заключение технической комиссии: подорвался на пластиковой мине, их тоже испытывали у нас на полигоне. Только чепуха это. Я здесь нагляделся, как мины рвутся – совсем не та картина. Покромсало Александра Григорьевича сильно, а осколков не нашли, вот и постановили: мина, пластиковая, безосколочная. В комиссии было два генерала, не могли же они написать: «Сами не знаем».

– А в чем ошибка? – не понял папа.

– Так и воронки не было!

Насчет воронки я еще поняла: раз что-то взорвалось, то в земле должна была остаться яма. А дальше они заговорили про какой-то стакан, который не нашли. Пороховницын таинственным полушепотом сообщил, что и пахло на месте взрыва не так. Взрывчатки он здесь нанюхался: и тола, и пластита, и гексогена, и аммонала, и американской «Си-4», но мина, убившая дядю Сашу, оставила другой, ни на что не похожий запах. Сошлись они с папой на том, что мина была несерийная, какой-то опытный образец, забытый на полигоне, может быть, сотню лет назад.

– А вдруг террористический акт? – предположил папа. – Дядя Саша как-никак оружие изобретал.

– Да ничего он уже не изобретал. Состарился сильно за последние годы, – неохотно сказал Пороховницын. – Ты, Сергей, не представляешь, какой он дурью маялся.

Царапнув меня по щеке звездочкой на погоне, он потянулся к папе и бестактно зашептал ему на ухо.

Я спросила:

– Может, мне выйти?

Папа удивился:

– Почему шепотом?

– Сиди, я уже все, – серьезно сказал мне Пороховницын. А папе ответил: – Не при детях же!

– При этих детях можно, а то, если шептаться, они еще хуже навыдумывают, – заметил папа.

– А вот наш знаменитый музей валенок, – невпопад сообщил Пороховницын.

Я подумала, что тайну мне сегодня не выдадут. Лейтенант будет молчать из уважения к дяде Саше, а папа – из уважения к лейтенанту.

– Может, он в историческом смысле интересовался? – спросил папа.

Пороховницын опять было полез шептать, но раздумал и, явно переступая через себя, ответил вслух:

– В том-то и дело, что он РЕЦЕПТЫ искал. Заглянем потом на чердак, у него там целая лаборатория: повыписывал из разных стран всяких снадобий, даже человеческую голову сушеную. На книжки, по-моему, всю свою Государственную премию грохнул: там есть редкие, семнадцатого века. Читал целыми днями и жаловался: «Темнят, недоговаривают, повторить невозможно!»

Ага, подумала я, рецепты! Может, он занимался самолечением? Знаем мы этих старичков-здоровячков, которые пьют мочу и спят в обнимку с любимой клизмой. Тогда ясно, отчего Пороховницын стыдится за полковника.

В мою догадку не вписывалась только сушеная голова. Что с ней делать – принимать перед обедом в толченом виде? На многое способен человек, чтобы догнать уходящее здоровье. Но заниматься людоедством?! Нет, это уж слишком.

Бродвей закончился. Тряская булыжная мостовая перешла в шоссе со свежим асфальтом, а старинные особнячки сменились коттеджами со спутниковыми тарелками на крышах. Редкие прохожие чин чинарем шли по тротуарам, и папа прибавил скорость. Промелькнул последний коттедж, и мы, как в стену, въехали в темноту. Папа включил дальний свет. Справа, под обрывом, горел, отражаясь в реке, зеленый огонек бакена, слева было поле и смутно темнеющий вдали лес.

– Алло, гараж! – спохватилась я. – Мы разве не в город едем?!

– Практически в город, – туманно подтвердил папа.

– А на самом деле?

– Еще километров семь осталось.

– Здесь была ничья земля, на случай если снаряд с полигона полетит не туда. А когда полигон закрыли, все земли перешли к городу, – объяснил Пороховницын. – Раньше у Александра Григорьевича был почтовый адрес – деревня Песчанка Нижнемеленского района, а теперь – Нижние Мели, улица Войтова, дом один, а дома два пока нет.

«Войтова» он произнес с нажимом, и до меня дошло, что это же дядя Саша. У нас другая фамилия – Михайловы.

Унылая фигурка провинциального родственника становилась все интереснее. Главное, сушеная человеческая голова. Зачем?

Глава III. Неаппетитные подробности ужина с лейтенантом

Пороховницын, подвязав на пояс кухонное полотенце, хлопотал у стола. Глянуть со стороны – вылитая диснеевская бегемотиха в балетной юбочке. Мы с папой не были допущены к хозяйству и дожидались на диване, когда лейтенант пригласит нас ужинать. Тут же положили спящего Дрюню. Он так и не выпустил клеточку с морским свином.

– Окорок домашний, копченный на ольховых веточках. Огурчики, редисочка – все свое, – с уморительной домовитостью хвалился Пороховницын. – Скатерку эту моя бабуся вышивала для Александра Григорьевича в знак благодарности. Я же после военного института попал на Кавказ. Трех месяцев не отслужил – бац, приказ: перевести в распоряжение начальника полигона полковника Войтова. Ребята мне говорят: «Что ж ты молчал, что у тебя такой родственник?» А я: «Какой родственник! В деревне жили через забор».

– Не поверили? – спросил папа.

– Да я бы и сам не поверил. На полигоне чем хорошо? Начальство далеко, Волга близко – курорт. Сюда такие зубры просились! Майоры с военным опытом, не то что я, лейтеха. Но у Александра Григорьевича были свои соображения: майор, он приедет и уедет, а я местный, я еще сюда вернусь жизнь доживать. Поэтому я тут буду разминировать до чистой земли, чтобы никто не сказал, что после моей работы на полигоне ходить опасно… А домик мой родной, вон он где стоял, – тыча пальцем в темное окно, добавил Пороховницын.

Я спросила:

– А теперь он куда делся?

– Снесли вместе с деревней. Раз прилетело с полигона облачко, накрыло стадо коров – и через минуту все стадо вверх копытами. После этого нас за неделю переселили в Нижние, а деревню пустили под бульдозер. Один Александр Григорьевич свой дом отстоял. Поставил вокруг солдат с автоматами и говорит: «Дом начальника полигона – военный объект».

– Я помню, как ломали. Старухи плачут, кто-то крыжовник выкапывает, чтобы в городе посадить, – вставил папа. – Антон, а что за газ убил коров? Тогда говорили, что на полигоне «химию» испытывают…

– Брехня, – отмахнулся лейтенант. – Испытывали, но давно, во время Первой мировой войны и потом в тридцатые годы. В том-то и беда. Тогда контроля никакого не было: привяжут десяток овец, шарахнут полсотни снарядов с боевыми газами, и готово, цели поражены на площади в квадратный километр. А какие снаряды разорвались, какие так в землю ушли, никто не считал. Сейчас они совсем ржавые. Бывает, откопаешь его, а он светится, как сито, – уже насквозь проржавел. На полигоне грибов прорва, так я своим запретил собирать. Может, они хорошие грибы, а может, отравленные, потому что растут на таком снарядике.

Пороховницын разложил на блюде тонко нарезанный окорок, украсил веточкой петрушки, отошел от стола и полюбовался. Картина получилась аппетитная, хоть фотографируй для поваренной книги: вышитая петухами скатерть, деревянные миски и ложки, салаты, пупырчатые малосольные огурцы с налипшими укропинками… И ползущая по всему великолепию гигантская тень таракана.

Сконфуженно крякнув, Пороховницын залез на стул и снял таракана с люстры.

– Никогда их не было в доме. Я перед вашим приездом все убрал, все вылизал – если бы хоть один попался на глаза…

Вид у лейтенанта был такой несчастный, что папа взял вину на себя:

– Это, наверное, мы из Москвы привезли, с чемоданами. Травишь их, травишь, а все равно через полгода опять заводятся.

– От соседей переходят, – авторитетно сказал Пороховницын. – А здесь лес кругом, здесь им неоткуда взяться.

Исчезнувший в лейтенантском кулаке прусак подпортил мне аппетит. Пороховницын ушел на кухню, и в мойку со звоном ударила вода. Смыл. Я глядела на окорок, заставляя себя воображать, как сейчас поддену тонкий ломтик вилкой, чуть попачкаю хреном… а в глазах стояла ползущая по столу усатая тень.

Вернулся Пороховницын с миской молодой картошки. Горячий пар поднимался винтом, только что положенный кусок масла скользил и таял. Я решила, что как-нибудь проглочу немножечко картошки. Ну, и окорока. Зажмурюсь и съем. Я волевой человек.

Завершающими номерами программы была водка для мужчин и дубовая кадочка. Пороховницын с торжественным видом поставил ее на середину стола, но крышку пока не снимал.

– Извольте кушать, – он театральным жестом отодвинул для меня стул. Не хватало только добавить: «Барышня».

На вкусные запахи проснулся Дрюня. Увидев огромного настоящего солдатика, дитя издало радостный вопль и кинулось ему на грудь. Задуманное Пороховницыным торжество скомкалось. Дрюнька сновал по лейтенанту, как муха по колонне Большого театра, выковыривая звездочки из погон.

– А вот полицейский тебя заберет! – пригрозила я.

– Фиг-два полицейский! Лейтенант инженерных войск! – ответило развитое дитя и сунуло в нос Пороховницыну клеточку со свином: – Морской!

– Военно-морской, – веско уточнил Пороховницын. – Узнаю по выправке: настоящий боевой пловец!

– Боевой?! – загорелся Дрюня.

– А то какой? Не тыловой же!

Дрюня согласился, что его свин просто не может быть тыловым. С такой выправкой…

– Боевой морской свиненок несет до двух магнитных мин общей мощностью в сто граммов тротила, – сообщил Пороховницын.

Я предупредила:

– Полегче! Ребенку пять лет и десять месяцев. Хотите, чтобы завтра эти мины были в доме?

Пороховницын и папа улыбались. Что делать, папа поздно приходит с работы и видит сына только по выходным. Он даже не подозревает, какое чудовище растет в нашем доме.

Махнув на них рукой, я стала обжираться. Картошка рассыпалась, нежнейший листовой салат пах весной, окорок таял на языке. У моей физиономии есть одно железное преимущество: с ней не приходится думать о лишнем весе. Испортить меня уже невозможно, потому что дальше некуда.

Дрюнька, наконец, слез с лейтенанта и тоже накинулся на еду. Говорят, есть дети, которых нужно уговаривать: «Ложечку за маму, ложечку за папу…» Не знаю, не видела.

– А грибы-то! – спохватился Пороховницын и снял крышку с кадочки. – Грузди. Не с полигона, конечно. Сам собирал, сам солил по бабушкиному рецепту. Александр Григорьевич покойный очень уважал мои груздочки. Секрет в том, чтобы не варить, а вымачивать. Тогда груздь получается с хрустом, как огурчик.

Рассказывая, Пороховницын полез в рассол большой деревянной ложкой. Мне сразу показалось, что груздочки мелковато нарезаны, но того, что случится, я и представить себе не могла.

Лейтенант зачерпнул и вывалил полную ложку на блюдо. Груздочки были размером с некрупную фасоль. Первым к блюду сунулся Дрюнька, занес вилку и замер с разинутым ртом. Папа, который нацелился отведать груздочков ложкой, чтобы не натыкать по одному, стал краснеть.

Мы с Пороховницыным еще не поняли, в чем дело. Лейтенант смотрел то на папу, то на Дрюню, и уголки его рта обиженно ползли вниз. А я ничего особенного не видела, хотя уже сообразила, что с грибами что-то не так. По правде говоря, мне пора носить очки, но даже самая тонкая оправа превращает меня в Сову из «Винни-Пуха». Я зачерпнула с блюда чайной ложечкой, поднесла к глазам…

В ложечку попали два груздочка. У каждого было по шесть аккуратно поджатых к брюшку лапок и по паре намокших усиков.

– ЭТО ЧТО? – выдавил папа.

Тогда, наконец, Пороховницын взглянул на блюдо.

– Тараканы, – промямлил он убитым голосом.

Дрюня икнул и начал зеленеть. Зная, чем это кончится, я бросилась к нему вокруг стола, но не успела. Ребенок стал фонтанировать, как резвящийся кит. За секунды аппетитный стол превратился в помойную яму. Отец и Пороховницын, вскочив, стояли друг против друга. Они багровели и пучили глаза, как вареные раки.

– Шутка? – выдавил папа. Мне показалось, что сейчас он ударит лейтенанта.

Пороховницын обреченно махнул рукой, мол, бейте меня, топчите ногами, все равно жизнь пропала.

– Там хоть грибы есть? – зачем-то спросил папа, как будто еще не расстался с надеждой поесть груздочков.

Поболтав ложкой в кадочке, Пороховницын зачерпнул со дна.

– Есть.

– Может, солдаты твои подгадили?

– Исключено. Я с ними каждый день хожу на разминирование.

Пороховницын собрал скатерть за углы и завязал в узел со всем, что на ней было.

– Есть десяток яиц и консервы: бычки в томате и кильки. Яйца предлагаю оставить детям.

– Угу, все лучшее детям, – одобрил папа. – Давай бычки, давай кильки. Есть охота – сил нет. Я же гнал без остановок, чтобы на ночевку не останавливаться. Детей хоть бутербродами покормил, а сам…

Положим, сам папа слопал половину тех бутербродов. Но я понимаю – мужчины вообще больше едят. Главное, отношения у них с лейтенантом налаживались, и я со спокойной душой повела Дрюню умываться.

Интересненько начинались каникулы в провинции. Я подозревала, что Пороховницын затеял мерзкий розыгрыш. Причина у него есть: отличный дом, который сейчас можно купить по дешевке, особенно если сбить цену простыми трюками. Сегодня у нас на ужин кадушечка соленых тараканов, завтра, глядишь, провалится пол, ненавязчиво подсказывая, что дом насквозь прогнил. А послезавтра мы сами отсюда убежим, доверив миляге лейтенанту распоряжаться дядиным наследством.

Я вспоминала его красивое растерянное лицо, и слезы наворачивались на глаза. Не хотелось верить в такую подлость. Хотя еще труднее поверить в то, что тараканы могут сами набиться в кадушку с грибами.

А может, папа не так уж ошибался, когда подумал, что подлянку Пороховницыну могли подстроить его солдаты?

Глава IV. Комната Синей Бороды

Когда мы вернулись, папа с Пороховницыным мирно завершали ужин кильками из консервной банки. На кухне урчала стиральная машина. А на стене шевелила усами еще одна гигантская тень. Таракан забрался в торшер и курсировал по плафону. Пороховницын заметил и со стоном кинулся ловить нахала.

– Сергей, клянусь, еще вчера… Я все углы облазил, каждое пятнышко на полу соскоблил ножом… – Не договорив, он махнул рукой с пойманным тараканом и убежал на кухню смывать.

– Папа, поедем домой, пока рабочие там не все разгромили, – шепнула я. – Жили же без ремонта!

– Поздно. Ничего, Натаха, вызовем морильщика.

– Я вызову, – вернулся Пороховницын. – Есть у нас в городе один – человек с поэтической жилкой.

– Стихи тараканам читает, – влезла я, уж очень удачно лейтенант подставился.

Расстроенный Пороховницын стал объяснять всерьез:

– Творчески относится к делу. У нас в казармах прусаки жили с царских времен. Я на них все яды пробовал – ничто не берет. А морильщик пришел: «Этим травили? И этим травили? Тогда сливай воду из батарей, будем вымораживать». И выморозил. Зимой было дело, – добавил он, хотя все и так поняли.

После такого разговора аппетит у них пропал окончательно. Бросив недоеденные кильки, мужчины, включая свина, пошли в баню. Меня оставили бродить по дому и вполглаза присматривать за стиральной машиной.

Дом был огромный. Дядя Саша прожил в нем большую часть жизни, все время что-то достраивая и переделывая. Получился особнячище хоть и без башен и лифтов, но со всеми удобствами. Одна только столовая – размером с княжество Лихтенштейн. Первый этаж я уже видела и поднялась на второй. Так, спальня, еще две, поменьше – для гостей…

Деликатный Пороховницын обжил гостевую спальню, украсив ее манекеном для битья со свирепой красной рожей. На тумбочке лежала какая-то военная книжка со звездой на обложке (Устав, наверное. Ни разу их не видела, но, по-моему, так и должен выглядеть Устав). Под тумбочкой – неимоверно тяжелые на вид гантели, похожие на штанги для хоббитов. Вот такие простые и здоровые интересы у лейтенанта. Никакой тебе электроники, даже простенького планшетника. Ясно, почему его солдаты рисуют стенгазеты красками на ватмане.

Что тут еще? Туалет, чтобы ночью далеко не бегать (еще один внизу, сразу за прихожей. А я-то, когда ехала, боялась дощатой будки во дворе). Гостиная с камином из дикого камня и большим телевизором.

Окончательно примирил меня с Нижними Мелями дяди-Сашин «писюк». Если судить по наклейке на системном блоке, в нем скрывалось нехилое «железо».

Вообще, полковник знал толк в жизни. Видели б вы его кабинет – мечта! Я бы поселилась в таком кабинете, выходя по большим праздникам. Все продумано, все удобно! Кресло в сеточку, чтоб не прилипать в жару. Хотя и так не прилипнешь – кондиционер прямо над головой, пульт на столе. А стол! Дизайнерский, изогнутый буквой U, с ножками разной толщины.

Села я в кресло, повертелась и поняла, что раньше даже не представляла, каким должен быть компьютерный стол. То, что продается в магазинах, – подделки, вроде соевого молока или кофе из желудей. У дяди Саши «клава» не прячется на выдвижной полочке, а лежит как надо, чтобы локти при работе не висели. Столешница широкая, чтоб не втыкаться носом в экраны. Мониторище за тридцать дюймов, по бокам два поменьше, двадцатитрехдюймовых. Моя девичья мечта этот мониторище, и не потому что большой, а потому что с IPS-матрицей. Эти моники самые подходящие для обработки картинок: цвета – фантастика! То ли дядя Саша всерьез увлекался фотографией, то ли рисовал в 3D. Кстати, принтер у него широкополосный цветной (а есть и маленький лазерник для документов).

Я перебрала диски с программами – так и есть, рисовал. Вот вам и полковник – «через день на ремень»!

А еще от дяди Саши остались тысячи книг. Одна, замурзанный «Урфин Джюс и его деревянные солдаты», почему-то стояла в шкафу к стеклу обложкой, а не корешком, как все. Зачем полковнику детская книжка? Я открыла – ага, надпись. Корявыми печатными буквами: «Дядички Сашички ат Сережи». Папа ему подарил…

Старинные книги не попадались, а ведь их сразу видно по переплетам. Жаль, жаль, жаль. Глянуть бы, на что дядя Саша тратил Государственную премию, какие рецепты искал. А то достала меня эта сушеная голова. Неужели свихнувшийся полковник ее вправду ел?!

Я вспомнила, что Пороховницын говорил о чердаке, и пошла на поиски, собираясь вернуться и зависнуть в Интернете.

В дальнем конце коридора обнаружилась лесенка без перил, такая узкая, что даже я едва могла поставить две ступни рядом. Взрослый мужчина, должно быть, ходил по ней боком. Боясь упасть, я по стенке поднялась к низкой железной дверце. Подергала ручку, толкнула – нет, заперто.

Ключей от меня не прятали. Пороховницын, как только мы вошли в дом, отдал их папе, а тот повесил связку на крючок в прихожей. Разговора о том, что в доме куда-то нельзя ходить, тоже не было. И все-таки я почувствовала себя неуютно, как жена Синей Бороды перед запретной комнатой. Сунешься, а там…

«Не хочешь – не заглядывай», – сказала я себе. Заглянуть хотелось.

Я сходила за ключами, вернулась и опять уставилась на дверцу. Похоже, дядя Саша снял ее с какой-то бронемашины. Толстая, низенькая, как будто за ней не чердак, а печное жерло. Посмеиваясь над своими страхами, я быстро мазнула по дверце наслюненным пальцем, как по утюгу. Холодная. Нужный ключ я приглядела по дороге: на взгляд он единственный подходил к странной замочной скважине, имевшей форму креста.

«Так и будешь стоять?!» – прикрикнула я на себя. Вставила ключ и повернула.

Дверца отворилась легко, как будто сделана не из броневой стали, а из легкой сухой сосны. Чтобы войти, пришлось низко нагнуться. Я захлопала рукой по стене, нашаривая выключатель.

То, что Пороховницын в разговоре назвал чердаком, оказалось просторной мансардой. В свете заглядывающей в окна луны я различила длинный стол и на нем – запыленные реторты и колбы. В двух шагах от меня на невидимой нити висел косматый шар, напоминающий пук водорослей, зацепившихся за рыболовный крючок. Наконец под руку попался выключатель. Я нажала… Здравствуй, сушеная голова!

Она была не больше апельсина. Волосы, брови и ресницы, которые щеточками торчали из-под зажмуренных век, сохранили нормальные размеры. Из-за этого голова казалась игрушечной и не страшной. Я со своим испорченным зрением сунулась к ней так близко, что почуяла затхлый душок. Черты крохотного лица не исказились, высушенная кожа осталась гладкой, если не считать морщинки на лбу, которая, судя по всему, была и при жизни.

Женщина.

Вот тогда мне стало жутко. Почудилось, что у головы дрожат ресницы и сейчас она раскроет глаза[1].

В лаборатории голова занимала, несомненно, важное место. Она висела на высоте человеческого роста, а под ней на полу была начерчена пентаграмма, исписанная странными знаками.

Итак, дяди-Сашиным увлечением, о котором лейтенант стеснялся говорить при детях, были не молодые девушки, как я подумала вначале, и не клизмы, как я подумала потом, а магические опыты.

В Интернете то и дело натыкаешься на незнакомые письмена и привыкаешь к виду иероглифов, арабской вязи или древних букв иврита, но значки в пентаграмме были ни на что не похожи. Я даже не могла бы сказать, где у них верх, где низ, а без этого не поняла, в какой магии упражнялся дядя Саша. Пентаграмма, или пятиконечная звезда, – знак человека: верхний луч – голова, остальные – руки и ноги. Белые маги так ее и рисуют, а черные маги и сатанисты переворачивают пентаграмму вверх ногами.

Обходя пентаграмму, я заметила, что засушенная голова поворачивается за мной на своей нитке. Скорее всего, виноват был сквозняк, но я на всякий случай отошла.

Стол, на котором дядя Саша проводил свои непонятные опыты, был испещрен следами грязных донышек и залит каким-то пригоревшим варевом. В колбах над погасшими спиртовками зеленела плесень. Тут же лежала старинная книга, раскрытая на середине; нужная строка была заложена линейкой. Я попыталась читать и нашла единственное знакомое слово: «Hydrargyrum» – ртуть. Книга была на латыни.

В конце стола на чистой бумажке стояла колбочка с голубой жидкостью. Судя по всему, бумажка была подложена специально, чтобы отделить ее от повсеместной грязи и неразберихи. Все выглядело так, словно дядя Саша делал сложный химический опыт, не отвлекаясь на уборку и мытье испачканной посуды. Грязные колбы бросал на месте, брал чистые и переходил к незанятой части стола. Делал-делал, пока не получил голубую жидкость. Тогда он вытер руки бумажным полотенцем (оно валялось на полу, скомканное), бросил на табуретку черный клеенчатый фартук, ушел и больше уже не возвращался.

Странно, что Пороховницын, который к нашему приезду вылизал весь дом, не убрался в колдовской лаборатории. Может, боялся сушеной головы? Я-то уж точно боялась. Бродила, что-то разглядывала, о чем-то думала, а затылком чувствовала, что ее лицо с сомкнутыми веками продолжает следить за мной. Оглянуться и проверить было страшно.

В конце концов я позорно сбежала из мансарды, ничего не поняв в дяди-Сашиных опытах и даже толком не рассмотрев. Закрывая за собой дверь, я отважилась посмотреть на голову. Она опять повернулась ко мне лицом!

На душе было беспокойно, как будто я сделала что-то запретное. Сейчас придет Синяя Борода – Пороховницын и зловещим голосом скажет: «Зачем ты ходила на чердак? Теперь придется и твою голову засушить и повесить на ниточке».

Чувствуя себя преступницей, я положила ключи на место и кинулась к «писюку». Вот где все просто и ясно. Комп, милый комп! Когда тебя еще не изобрели, некрасивые девчонки топились с тоски или записывались в боевые революционные кружки, чтобы застрелить ни в чем не повинного генерал-губернатора. А я сижу за «клавой» и переписываюсь со всем миром. Если парень попросит фотку, пошлю ему Ольгу Куриленко, французскую актрису из Бердянска, а он мне – Брэда Питта. И обоим приятно.

Глава V. Страшилки и загадки

Ночью копченый окорок попросил водички. Я на автопилоте добрела до кухни, приоткрыв один глаз, нашла заварочный чайник… В кухне что-то шуршало, так тихо, что я не различала за звуком своих шагов, а теперь остановилась и услышала. Ш-ш-ш… Как будто пересыпали что-то мелкое, манку или сахарный песок. Звук доносился отовсюду – от пола, от кухонного шкафчика, но явственней всего – от мойки. Мне представилось, что там ползает змея. Свернулась бубликом и нарезает круги.

Сон слетел мгновенно. Визжа, я отскочила от столешницы с мойкой, включила свет, и в глазах зарябило от снующих повсюду тараканов. Не меньше полусотни копошилось в мойке. Тоже пить захотели после копченого.

Заранее содрогаясь, я заглянула в чайник, из которого чуть не напилась. Три таракана плавали там, совершенно сваренные, распустив крылья, как мотыльки. Гурманы, чайку захотели. Я выплеснула их в мойку, остальные тараканы обрадовались заварочке, но ненадолго: открыв кран, я смыла всю компанию. На звук льющейся воды подтянулась еще полусотня. Держась на безопасном расстоянии, рыжие с наглым видом ждали, когда закончится водопад и можно будет подобрать оставшиеся в мойке капли… А я, выходит, у них при кране. Открываю-закрываю, чтобы напоить их сиятельства.

Я махнула рукой. Тараканы, что поближе, лениво отбежали. Ага, стану я вас бить голой рукой! Снимаю кроссовку, прячу за спиной, чтоб не спугнуть вражин, и – от пояса, по-ковбойски: бац! Бац! Бац!

Исчезли, наконец. Кого не накрыло, те разбежались. Взглядом победившего полководца я окинула поле боя с раздавленными тушками врагов. К горлу подкатил ком. Я дернулась бежать в туалет, поняла, что не донесу, и наклонилась над мойкой.

Корчась от рвотных спазмов, я решила: если когда-нибудь узнаю, что Пороховницын специально напустил в дом тараканов, то уничтожу его снадобьем из дяди-Сашиной колдовской книги. Буду учить латынь, разбирать книгу по словечку и предвкушать месть.

Снились мне, понятно, не ромашки. Тараканы гнались за мной, огромные, как тень, которая ползла по столу во время славного ужина с груздочками. Удирая от них, я взбиралась по врезавшейся в ладони нитке с засушенной головой.

– Наташа, подъем! – баритоном шептала голова и толкала меня в плечо.

Все было неправильно: и мужской голос у женской головы, и то, что она толкалась без рук.

– Вставай, а то уйду! – рассердилась голова.

Я задумалась, на чем она уйдет без ног. И проснулась.

Надо мной возвышался Пороховницын, громадный, как памятник. Вчерашний новенький камуфляж он сменил на застиранный, с обтрепанными рукавами и грубо зашитой прорехой на животе. Я сроду не видела военных в такой ухайдаканной форме (хотя понятно, что на полигоне она быстро рвется). Из-за этого лейтенант как никогда был похож на Данилу, наряженного для съемок в какой-то героической роли.

– Пошли, – шепнул он и отвернулся, чтобы я не стеснялась одеваться.

Ага, Данила. Море обаяния и такта: «Доброе утро, Натали», «Не соблаговолите ли прогуляться или сначала кофе в постель?»

Ворча про себя, я ставила рекорд скоростного одевания. Лежа натянула джинсы до бедер, встала, вздернула, вжикнула «молнией» и, вминая босые ноги в кроссовки, молча тронула Пороховницына за рукав, мол, готова… Плевать, что на голове копна и футболка измялась в постели. Это красивым надо прихорашиваться. А я умная и вижу, что человек спешит.

Пороховницын одобрительно кивнул и молча выскользнул в коридор.

Мимо большой спальни, занятой вчера папой и Дрюней, он крался по стеночке, чуть не влезая на плинтус. Я сообразила, что у стены половицы не скрипят, и запорхала следом, как бабочка. Вышли на крыльцо, и тут я позволила себе раскрыть рот:

– Дрюньку боитесь?

– Разбудить боюсь, – уточнил Пороховницын. – Заниматься с ним нет времени, а так уйти – он обидится…

Дом стоял среди запущенного сада с кривыми яблонями, похожими на задранные кверху птичьи лапы. Вчера я ничего толком не рассмотрела в темноте, да и сейчас было некогда приглядываться. Лейтенант сошел с крыльца и сразу свернул с дорожки, обходя дом. А я что? Побежала за ним… Когда четырнадцатилетнюю девчонку с внешностью Хрюши зовет увеличенный Данила Козловский, Хрюша не рассуждает, а идет, и сердце у нее трепещет от неясных ожиданий.

Пороховницына, как назло, тянуло в самые заросли, где яблони переплелись кронами. Мы куда-то шли, отгибая тонкие ветки и наклоняясь под толстыми. Моя копна на голове украсилась обломанными сучками и листиками. Штук пять я вычесала пальцами, еще столько же запуталось так, что на ходу не избавишься, разве что драть с волосами. Лейтенант загадочно молчал, я терялась в догадках.

Сад закончился обрывом. Внизу, играя солнечными зайчиками, текла Волга. Широченная, в четыре Москвы-реки у Кремля. Лодка у дальнего берега выглядела чаинкой. Наверное, в ней сидел рыбак, но без бинокля было не видно.

Пороховницын остановился у серой от старости деревянной лестницы. На взгляд она казалась надежной – сооружение древнего зодчества без единого гвоздя, при царе Горохе по ней ходили, и я пройду. Но когда сто килограммов лейтенантины встали на верхнюю ступеньку, сооружение задышало, зашаталось и оглушительно заскрипело.

Я прикинула, сколько придется падать, если лестница сломается (этажа три), и распрощалась с купанием в речке. Мертвые не купаются, а я умру со страху еще на первых ступеньках. Боюсь высоты.

Самый кошмар открылся, когда я отважилась подойти ближе и, вцепившись в офицерский ремень Пороховницына, заглянула под обрыв. Лестница вела к причалу размером с письменный стол. У причала покачивалась на волне полуигрушечная яхточка.

– Швертбот. За лето научишься кататься, – проронил лейтенант и повернул обратно.

– Дрюня знает?! – охнула я.

– Сказали, – кивнул Пороховницын. – Он вчера в бане капризничал, к маме хотел…

– …И вы с папой наобещали ему и бот этот, и черта в ступе… На полигон хоть не обещали сводить?

– Нечего ему там делать. Александр Григорьевич, тот водил на полигон и твоего папу, и меня с пацанами соседскими. Хотел, чтоб мы стали офицерами. Но брал кого постарше, а главное, тогда и технику обкатывали, и стрельбы чуть не каждый день. Было на что посмотреть! А сейчас испытания не проводят. Осталось десятка два разбитых танков… В общем, я Андрюшке так и сказал: смотреть не на что, зона там запретная, и пусть он даже не ходит в ту сторону!

– И, конечно, показали, в какую сторону нельзя ходить…

– Показали, само собой… А в чем дело? – забеспокоился Пороховницын.

«В двух взрослых балбесах», – вертелось у меня на языке. Но ссориться не хотелось, и я сказала:

– Да нет, все как обычно. Вы только предупредите часовых, чтобы поглядывали.

– Их каждый день предупреждают на все случаи. Но я тебя понял, будем бдить, – пообещал лейтенант.

Не знаю, чего я ждала, когда он повел меня в сад, но сейчас чувствовала себя обманутой. Никакой тебе тайны! Пороховницын всего лишь показывал дяди-Сашино хозяйство.

– Вон детский домик. Александр Григорьевич его строил с твоим отцом, а после мы с пацанами играли… Баню ты вчера видела… Теплица. Пленку кто-то порвал еще при Александре Григорьевиче, я не стал восстанавливать… Гараж… Машину Александр Григорьевич продал – ему, понимаешь, денег на опыты не хватало. А инструменты остались хорошие, целая мастерская. Только я ключ не нашел…

Из всех инструментов я пользуюсь консервным ножом, и то если больше некому открыть банку. Но когда Пороховницын сказал, что не смог найти ключ от гаража, у меня аж под ложечкой засосало от любопытства. Как это могло получиться, что все ключи есть, а одного нет? Потерялся, когда дядя Саша погиб на полигоне? А зачем ему на полигоне ключ от гаража без машины? Нет, где-то в доме он спрятан, и это уже интересно.

В мансарде вон сушеная голова и алхимическая лаборатория; дядя Саша так ее оберегал, что навесил дверь от бронемашины. А ключ не спрятал (или спрятал так, что Пороховницын смог найти). Что же получается – тайны гаража еще тайнее? Это раз.

Какие тайны можно хранить в пустом гараже? Большие, конечно. Может, дядя Саша продал машину, чтобы место освободить!

Пороховницын говорил, что полковник собирал старинные колдовские книги, но я видела только одну, в мансарде, хотя обошла весь дом. Выходит, остальные книги дядя Саша или продал, или держал в гараже – он теплый. А еще там инструменты, целая мастерская. Можно что-нибудь смастерить. Глядя в колдовские книги… Это два и три.

Три причины найти ключик и заглянуть в гараж!

А загадки еще не кончились.

Я уже привыкла, что Пороховницын бодрым лосем несется впереди, заставляя меня бежать. (Ну, спешит человек.) И вдруг он притормозил, чуть развернулся, и я влетела ему под мышку.

– Огород я толком не сажал – так, лучок-укропчик, – как ни в чем не бывало сказал Пороховницын, фиксируя меня за плечо твердой ладонью.

И мы пошли в обнимку, как нубы из поварского колледжа. Вообще-то жалкое зрелище. Идешь из школы, а они навстречу, и у каждой поварихи на шее поваренок. Один коротышка, другой за шваброй может спрятаться – мальчишки же в шестнадцать лет еще растут, это девочки уже невестятся… Я бы со стыда умерла, если бы на мне повисло такое.

Но Увеличенный Данила, конечно, совсем другое дело. Влюбчивая Ворона внутри меня обмерла от счастья. А правильно воспитанная московская девочка прикинула, как половчее укусить маньяка за палец и куда удирать, пока тот не успел опомниться (в сад, конечно, в заросли – мне там легче протиснуться).

Пороховницын ровным голосом излагал огородные новости. Помимо лучка-укропчика, созрели латук-салат и редиска, а морковка еще мелкая. Для наглядности лейтенант выдернул из грядки бледную морковинку размером с зубочистку. И отпустил меня так же неожиданно, как раньше обнял.

Наивный чукотский юноша. Думает, я не сообразила, что он закрывал мне обзор на какую-то штуку рядом с огородом. Или надеется, что я забуду вернуться и посмотреть…

Ходили мы минут двадцать (большой участок у дяди Саши!) и вернулись к дому с другой стороны. Пороховницын сразу направился к воротам, кивнув мне:

– Выйди, проводишь.

Вышла, куда я денусь.

Шоссе, по которому мы вчера приехали, в нескольких шагах от дяди-Сашиного забора превращалось в разбитую грунтовку. В засохшей глине отпечатались следы грузовиков и танковых гусениц. То ли дядя Саша был такой крутой, что к его дому проложили отдельное шоссе, то ли это шоссе тянули дальше, может быть, к будущим гостиницам на полигоне, и просто не успели закончить.

– Вот моя деревня, вот мой дом родной, – продекламировал Пороховницын, указывая на заросший иван-чаем бугор.

Снесенная деревня угадывалась по таким буграм с торчащими кое-где обломками досок и блестевшими в траве осколками стекла. Второпях прошлись бульдозером и даже не разровняли. Брр, неприятно и жутковато, как на заброшенном кладбище. Каково тут было жить одинокому дяде Саше?!

– До Нижних десять километров, до военного городка три, до полигона два, – стал показывать рукой Пороховницын. – Свои телефоны я записал в блокноте у Александра Григорьевича на столе – мобильный и служебный. Только я весь день буду на полигоне, а туда мы ходим без мобильников.

– Почему? – спросила я и прикусила язык. Лейтенант смотрел на меня, как на малолетнюю дурочку.

– Работа у нас такая. Требует сосредоточенности, – просто сказал он. – Если что случится, звони на служебный. Подойдет дежурный, он свяжется со мной по рации.

– А что может случиться? – спросила я.

Лейтенант пожал плечами:

– Я не гадалка. Просто ваш папа уедет в Нижние утрясать дела с наследством, ты останешься за старшего и должна ориентироваться на местности.

– А вы?

– Я ушел, – ответил Пороховницын и ушел.

А я осталась за старшего.

Глава VI. Я за старшего

Проводив Пороховницына, я села на влажное от росы крыльцо дома и стала обдумывать план операции. Воевать с тараканами я не собиралась, пускай их морильщик истребляет. Мой противник в тысячу раз опаснее – Дрюнька, брат родной.

Взрослые, глядя на Дрюню, видят ангельское личико, наивный взгляд изумительно голубых глаз и загнутые девчачьи ресницы, как будто подведенные тушью. Такого ребенка хочется тискать и баловать (мне самой хочется). Всем кажется, что этот херувимчик неспособен врать, мучить кошек и подстраивать подлянки. Ему верят, даже когда херувимчик, пряча за спиной украденную у папы охотничью рогатку, лопочет, что стекло разбили убежавшие вон туда мальчишки.

Я одна вижу Дрюнину суть. Он кузнечик, играющий в Железного Дровосека. Мальчишку его возраста может искалечить банка варенья, упавшая с полки. А Дрюньку так и тянет в переделки, из которых не каждый взрослый выйдет невредимым.

Однажды я застала его со спичками у конфорки с открытым газом. Дитя увидело по телику, как взорвался газ в квартире, и хотело повторить. Дельце намечалось выгодное: в телике пострадавших жителей поселили в гостинице, детям игрушек нанесли…

За спасение родного дома меня на месяц лишили компа. Я отшлепала террориста, а взрослые не поверили, что маленький ребенок додумался взорвать газ. Дрюнька не раскололся – ревел как обычно.

Я не жалуюсь – привыкла. Я горжусь. Я Неизвестный Солдат, спасающий мир от маленького чудовища.

Сегодня не последний, но решительный бой.

Спасибо лейтенанту, познакомил меня с театром военных действий.

Дом придется сразу сдать на милость победителя. Засяду в дяди-Сашином кабинете с компом; бронированную дверь в мансарду Дрюньке не взломать, а остальное пускай громит. За полчаса он успеет сунуть нос во все комнаты и что-нибудь разбить. Минут пять поплачет, чтоб не ругали. Морской свин, мой союзник, займет его еще на полчаса. Потом братец вырвется на простор и увидит сад.

Заросли тут серьезные, настоящие джунгли. Старые яблони так и просят на них влезть. Да еще детский домик… Шестилетний мальчишка мог бы играть все лето. Если бы взрослые со свойственной им предусмотрительностью не рассказали про полигон и яхту под обрывом.

Полигон у меня с фронта, яхта в тылу, за домом, садовые джунгли между ними. Дрюнька уйдет от погони в заросли, а куда потом его ноги понесут, он и сам не знает. Полигон запретный и с танками – то и другое звучит для мальчишки как музыка. На яхте захочет покататься свин, он же морской…

Я не смогу перекрыть оба направления. Тут сто солдат поставь цепью, и то Дрюнька проскользнет между ног…

М-да… Это не план операции у меня получается, а план капитуляции… А не сплавить ли Дрюню папе? Ну и что же, что у него дела в городе. Пускай берет сына с собой! Посидят в очередях, поедят мороженое в кафе, поближе узнают друг друга… А у меня своих дел полно. Пошарить в дяди-Сашином компе, сходить на огород и посмотреть, что за штуку закрывал от меня Пороховницын, поискать ключ от гаража-мастерской…

Когда на крыльцо вышел сонный папа, мой план окончательно созрел. Главное, я нашла железобетонную причину, по которой Дрюню нужно взять в город.

– Наслаждаешься, Натаха? – сладко зевнув, поинтересовался папа.

А то ж! Сижу тут с мокрой попой и наслаждаюсь (плюхнулась в росу, не посмотрев, а теперь без толку вставать). На голове копна, изящно украшенная сучками от яблонь. В памяти еще бродят кошмары с тараканами. На душе тоска, потому что один лейтенант ушел разминировать полигон и может погибнуть, как дядя Саша, а в доме вот-вот проснется маленькое чудовище.

– Конечно, наслаждаюсь, – поддакнула я. – Еще бы!

– Да, в Москве этого нет! Солнышко – как умытое! Разве в Москве такое солнышко?! А воздух?! Ножом резать этот воздух и продавать вместо мармелада! – сиял папа. Много ли взрослым надо?

Не хотелось спускать его с небес на землю, но делать нечего. Я вздохнула и начала грузить предка.

Первое. Сейчас проснется чудовище и потребует жрать (Конечно, я сказала: «Андрюшу надо покормить»). Лично я в этом тараканьем царстве не побрезгаю только яйцами вкрутую и консервами, если они еще остались. (Папина улыбка поблекла. Ясно: консервы они с Пороховницыным уговорили подчистую.) У чудовища аллергия на яйца, продолжала я, стало быть, на завтрак его надо везти в город.

Второе. Пороховницын еще вчера собирался вызвать тараканьего морильщика, но при мне никуда не звонил. Наверное, рано еще. В котором часу морильщик выходит на работу, когда доберется до нас, неизвестно, поэтому я останусь его дожидаться.

И третье – а вы с Дрюней делайте в городе свои мужские дела и подольше не возвращайтесь. Нечего тут ребенку тараканьей отравой дышать.

– А как же ты? – дрогнувшим голосом спросил папа. – Натаха, я не могу тебя бросить голодную, да еще с каким-то чужим дядькой.

Я была готова и загрузила второй вагон.

У меня в огороде редиска и латук-салат, а в холодильнике десяток яиц. Продержусь до вечера.

Морильщик – не чужой дядька, а знакомый Пороховницына. Если что не так, лейтенант его порвет на игрушки для киндер-сюрпризов. Да и, скорее всего, он сам появится к приезду морильщика. Лейтенант на полигоне главный, никто ему слова не скажет, если отойдет на час.

– Тогда ты здесь не нужна! Поедем в город все вместе! – обрадовался папа.

Упс! Это что же я, переборщила, успокаивая родителя?! Пришлось на ходу сочинять третий вагон.

– Па, ну ты сам-то понял, что говоришь?!

– А что?

(Ничего, я просто время тянула… Соображала, что сказать.)

– Па, мы должны исключить все случайности!

(Сама не знаю, какие могут быть случайности в морении тараканов. Пускай папа думает. Он большой и умный.)

И папа задумался.

– А пожалуй, ты права, Натаха! – объявил он, поразмыслив. – Мало ли что Антон главный на полигоне. Его могут не отпустить дела. Человек он ответственный, обязательно заглянет в дом проконтролировать этого тараканщика. Но, может, у него будет всего пять минут свободных… Значит, за старшего остаешься ты! Покажешь тараканщику, где что…

Так меня второй раз оставили за старшего.

Закрыв ворота за пепелацем, увозящим всех троих мужчин, включая свина, я побежала на кухню. Не могу думать на голодный желудок.

Яиц осталось не десяток, а пять штук – полкоробки навернул Пороховницын. В мойке лежала брошенная им сковородка, и дюжина тараканов уже завтракала остатками лейтенантской яичницы. Я смыла их с наслаждением, мстя за вчерашний кошмар. Поставила на самый слабый огонь кастрюльку с яйцами и пошла на огород. Посмотрим, что скрывал от меня лейтенант!

…Посмотрела. Ни-че-го!

Прошлась по грядкам, посмотрела еще раз. Лучок. Укропчик. Редиска. Латук-салат (по мне, так просто листовой салат). Морковка. Еще пять грядок пустые, хоть и вскопанные, а дальше до самой Волги никто и не копал – прошлогодние грядки оплыли и заросли одуванчиками… Из-за этого Пороховницын играл со мной в обнимашки? Стыдился бесхозяйственность свою показать? «Позор на мою голову, что мало редиски посадил!» – так, что ли?

Я прошла по дорожке, вспоминая, где Пороховницын меня обнял, где отпустил. Так и есть: лейтенант старался, чтобы мне из-под мышки было не видно пустых грядок.

Что в них такого – странного?

Странно, что на вскопанной земле даже одуванчики не растут (вон их сколько рядом, а семена-парашютики летят далеко)… Хотя и это не странно, если Пороховницын только на днях вскопал грядки. Может, хотел еще редиски посадить к нашему приезду… Переборщил он с конспирацией. Если бы не пытался скрыть от меня неизвестно что, я бы это и не искала…

Я присела над грядкой, и ноздри защекотал запах сгоревшего бензина. Вот оно, странное! Здесь что-то недавно сожгли, а землю перекопали.

Полицейские жгут плантации мака, я по телику видела. Пороховницын тут ни при чем, а то бы его арестовали. А кто при чем? Наркоманы, конечно. Лейтенант, небось, засеял огород и с тех пор сюда не заглядывал – пропадал у себя на полигоне. А нарики решили, что это местечко для них подходящее: и от города недалеко, и посторонние не сунутся за дяди-Сашин забор… Ясно, почему Пороховницын скрывал от меня опустевшие грядки. Стыдно ему, что прозевал у себя под носом преступников.

Выдернув из грядки какой-то грязный колышек, я стала разгребать землю. Гарью уже не пахло, а воняло, в почве попадались угольки. Колышек вывернул обугленный шарик с остатками колючек. Не мак, точно. И на репейник не очень похоже. Да и зачем было сжигать репейник?

В азарте я опустилась на колени (плевать, джинсы отстираю) и стала руками отбрасывать наковырянную колышком землю. Под пальцами хрупали и рассыпались головешки. Неужели не осталось травы поцелее?! Я загребла поглубже… И в руки мне вонзилось не меньше десятка острейших колючек!

Оцепенев от боли и ужаса, я смотрела, как сквозь черную грязь на коже проступают капельки крови. Доигралась, Натаха. Это же верный столбняк! Надо в поликлинику, прививку колоть!

Больше всего досталось правой руке: здоровенная колючка торчала из-под ногтя большого пальца, еще одна глубоко вошла под кожу на ладони. Как же я с мышкой буду работать?! Остальные ранки казались не такими опасными – просто уколы, хотя в глубине могли засесть обломанные кончики. Где были мои мозги, видела же шарик с колючками и все равно полезла голыми руками!

Заноза в ладони сидела глубоко, уцепиться не за что. Колючка под ногтем выглядела жутко. Болело так, что, казалось, острие пронзило палец на всю длину, как шампур сосиску. Содрогаясь, я вцепилась в колючку зубами, зажмурилась и дернула. Боль плеснулась и стала утихать. Я пососала палец, сплюнула. Под розовым облизанным ногтем стала видна не такая уж глубокая ранка. Кровь побежала частыми каплями, это хорошо, пускай вымоет заразу… Где та дрянь, на которую я напоролась?!

Дрянь виднелась из-под углей – почти целое растение, как мне хотелось. Колючих шариков на нем было, как игрушек на елке. А вдруг они ядовитые?! Одну ранку я высосала, но что делать, когда все руки исколоты?!

Я прислушалась к себе. Больно… Страшно… Голова не кружится, в глазах не плывет. Если в колючках и есть яд, он действует не сразу. Или огнем его убило… Без паники, Натаха! Включай, наконец, голову и действуй разумно.

Разумно – это как? Бежать в дом, руки мыть, прижигать ранки? Или звонить в «Скорую»? Ага, чтобы они приехали через час, помыли мне руки и прижгли ранки… Нет, сначала сама разберусь. Мыть-прижигать – само собой. Потом узнаю в Интернете насчет колючек и столбняка, тогда и решу, что делать дальше. Растение возьму с собой, сравню с картинками в Сети.

Я разрыхлила колышком слежавшиеся угли вокруг растения. Оно так сильно обгорело, что, казалось, рассыплется в руках. На пробу я потыкала колышком стебель. Выглядел он сплошной головешкой, но когда верхний обугленный слой отвалился, показалась зеленая сочная мякоть. Под нажимом колышка мякоть разошлась и вдруг, словно клинок выкидного ножа, выбросила полупрозрачный росток. Пока я смотрела, разинув рот, росток загрубел и превратился в глянцевый шип. Я потрогала ногтем – твердый.

Брать руками это диво расхотелось, и я прихватила стебель двумя колышками, как щипцами.

Нести его было неудобно: колышки соскальзывали, растение падало, теряя мертвые листья и черешки. На месте отвалившейся части с мультяшной скоростью появлялся то шип, то сморщенный молодой листок. Похоже, что они давно проросли под обгорелой коркой, а теперь только распрямлялись, как складной букет, выдернутый из тросточки фокусника.

Выкопала я головешку, а домой принесла живую, хотя и поврежденную огнем не то матерую траву, не то маленький кустарник.

В доме по-банному пахло сыростью, откуда-то доносился негромкий частый стук. Барабашка завелся? Или тараканы устроили джаз-банд?.. Яйца на плите!

Я кинулась в кухню. Прозрачная крышка на кастрюльке подпрыгивала и барабанила, изнутри ее залепило белым. Воды осталось на два пальца, яйца полопались. Растение вместе с колышками полетело в мойку; освободив руки, я выключила газ и без сил плюхнулась на табуретку. Вовремя успела, еще бы чуть, и вся вода выкипела. Свернувшийся яичный белок облепил стенки кастрюльки и дедморозовскими бородами вылез из трещин в скорлупе. А я-то надеялась, что этих пяти яиц хватит на весь день… И салата с редиской забыла нарвать. Доскребу остатки яиц, а там посмотрю, тащиться ли в огород или отложить это дело до обеда. Есть пока что не хочется. И мыться не хочется. Руки грязнее грязи, исколотые места зудят, а столбняка уже не боюсь почему-то. Ничего не боюсь, я спать хочу… Похоже, в колючках все-таки есть яд, и он уже действует…

В глазах стало быстро темнеть. Как в кино перед сеансом. Сейчас увижу 3D, только проснусь ли потом?..

Фиговая из меня старшая. На час осталась одна и уже, кажется, умираю…

Глава VII. Колючки

И снилось мне, что я заснула. Под коленку больно давил край сиденья, не давая совсем забыть, что я криво сижу на табуретке, нога висит, другая только носком достает до пола. Тут навернуться – пара пустяков, а пол на кухне выложен плиткой… Я пыталась хотя бы сесть поудобнее, а лучше куда-нибудь лечь, но проваливалась в другой сон. Там у большого зеркала в ванной я расчесывала копну на голове. Гребешок больно дергал волосы; добытая из них маленькая зеленая гусеница смешно перебирала короткими лапками, а когда я выбросила ее в форточку, по лицу скользнул сквознячок, пахнущий яблоневым садом. Картинка в 3D с полным эффектом присутствия. Но вторым слоем из-под нее проступала кухня, и край сиденья все давил под коленку.

Принимать ванну я побоялась – еще чего доброго засну и попаду в третий сон внутри второго. Встала под душ и мылась, мылась, драла кожу мочалкой, выдавливала кровь из ранок. Меня не надо учить гигиене. Я любую медсестру перегигиеню!

Наша классручка – учительница биологии объясняла эти вещи очень доходчиво. Мокрой ваткой мы протирали собственные руки, ватку бросали в пробирку с бульоном, и через неделю каждый смотрел под микроскопом, что выросло из его ручных микробов. С тех пор я как иду мимо ванной, так заверну помыть руки. Потому что чистых рук не бывает. Бывают грязные и очень грязные.

Занозу из ладони я вынула, вспоров кожу иголкой. Развела марганцовку до густо-розового цвета и долго держала исколотые руки. И йодом прижгла ранки, и бактерицидным пластырем залепила. (Аптечка в ванной серьезная – видно, часто Пороховницын ранится на своем полигоне.)

Следующая картинка в 3D – я из чайника обдаю кипятком ложечку и кружку (вдруг по ним тараканы бегали? Противно). Руки в наклейках пластыря – ага, сон продолжается. Брызги кипятка попадают на растение, оно вместе с колышками так и валяется в мойке, как я бросила. По кухне плывет пряный сладковатый аромат. Может, из растения заваривают мате? Я видела только молотый: сушеные листья вперемешку с белыми спичечными обломками… Но тогда зачем Пороховницын сжег весь урожай?

Опять криво сижу на табуретке. Сползаю… сползаю… Вскидываюсь, хочу выпрямиться – и оказываюсь во дворе.

Растение воткнуто в землю, я фотаю его смартфоном. Пластырь на пальцах мешает, наклейки задираются и липнут к экрану. Надеваю новенькие садовые перчатки с оранжевыми резиновыми пупырышками. Откуда взялись, не задумываюсь, это же сон. Фотаю растение целиком и колючки крупным планом. Что за трава такая, ни огонь ей, ни кипяток нипочем?! Остатки копоти и грязи смыты, листья играют оттенками изумрудной зелени, у колючек тревожный цвет крови…

Прихожу в себя на полу в кухне, и это уже явно не 3D. Голова раскалывается, как будто ее надувают сжатым воздухом, и череп вот-вот лопнет. Поднимаюсь на колени, цепляюсь за кухонный столик и встаю. Пол качается, как палуба корабля. Футболка на мне свежая, вместо испачканных джинсов шорты, а на руках садовые перчатки из сна. Неожиданно резко для моих испорченных у компа глаз вижу за окном растение. Кажется, побегов на нем прибавилось, хотя вряд ли – скорее оно расправилось навстречу солнцу. Живучее.

Устав удивляться, беру со столика поднос с приготовленным завтраком: яйца на блюдечке, солонка, ложечка, заваренный в кружке чай и пять крутобоких редисок на влажных листьях салата. Когда сорвала? Наверное, в третьем сне, который не запомнился.

Завтракать пойду в кабинет к дяде Саше, туда тараканы еще не добрались.

Дяди-Сашин комп был запаролен, это я еще вчера выяснила. Не теряя времени на взлом, я вошла в Интернет со смартфона, законнектив его с ноутом.

Инфу про столбняк украшала картинка оскаленного человека, выгнутого болезнью в дугу. Жуть! Меня аж потом прошибло. «В России регистрируется в среднем 30—35 случаев столбняка человека в год» – а вот это хорошо. «Большинство заболевших – лица старше 65 лет (70 % случаев)». Надо бабушке сказать. А для меня, Дрюни и папы с мамой остается примерно десять случаев на сто сорок миллионов населения (ведь каждый хотя бы раз в год порежет палец или загонит занозу – и, значит, рискует заболеть столбняком). С такими шансами можно не париться. Скорее на меня упадет цветочный горшок с чьего-нибудь подоконника.

Повеселев, я сметелила яйца, салат и редиску. Крепкий чай выгнал из головы остатки дурмана. Растение меня травануло, точно. Не то ядом из колючек, не то одним запахом… Набрала я в поисковике «ядовитые колючки», стала смотреть картинки. Рыбы, дикобразы, кактусы, снова рыбы… А вот это похоже: Поркупинский томат с Мадагаскара. Колючки на стеблях точно такие же, как у моего растения: длинные, красные, будто крови напились. Но у томата листья другой формы и нет колючих шариков. И потом, где Мадагаскар, а где Нижние Мели?!

Я вывела на ноут картинки со смартфона, которые нафотала во сне, оказавшемся явью. Первые кадры были сняты на кухне, когда растение валялось в мойке. На листьях капли воды (это, что ли, когда я кипятком кружку обдавала? Совсем не помню, как фотала). В кадр попал колышек. Проступая из-под плохо смытой грязи, на нем краснел непонятный значок-паучок. Где-то я такой видела…

Пришлось идти на кухню, колышки мыть.

Обыкновенные были колышки, разве что грязные. Мы по таким размечаем грядки у бабушки на даче, чтобы ровно получилось. Но когда я отскоблила щеткой втертую в дерево глину, открылись значки, аккуратно вырезанные и раскрашенные одни в черный, другие в красный цвет. Сотни по две на каждом колышке поместилось – ровными колонками сверху вниз (или снизу вверх, а может, читать значки надо по спирали). Это кто ж такой старательный и сколько времени он убил на вырезание-раскрашивание – недели, месяцы? А в огороде остались еще колышки, по четыре на грядку.

Я положила колышки рядом, повертела с боку на бок. Надписи не повторялись: на каждом колышке свое заклинание.

Значки-паучки я узнала – в мансарде такие вписаны в звезду под сушеной головой.

Колдовские значки на грядке с несуществующим растением.

Пока я завтракала и серфила по Интернету, оно вымахало в мой рост и наполовину закрыло вид из окна в кухне. Какой там помидор мадагаскарский! Ничто не растет с такой скоростью. Как в сказке… В сказке?!

Я бросилась в дяди-Сашин кабинет, схватила с полки «Урфина Джюса»…

Вот оно! Название главки тонко подчеркнуто простым карандашом:

Необыкновенное растение

Однажды вечером разразилась сильная буря…

Помню, и семена занесло в огород Урфина… Вот еще карандашная пометка:

Вернувшись домой, Джюс ахнул от удивления. На салатной грядке поднимались в рост человека мощные ярко-зеленые растения с продолговатыми мясистыми листьями.

Непохоже. У моего листья тонкие, но крепкие, кожистые.

Он подошел к грядке и дернул одно из растений, чтобы вытащить его с корнем. Не тут-то было! Растение даже не подалось, а Урфин Джюс занозил себе руки мелкими острыми колючками, покрывавшими ствол и листья.

А вот это точно: и ствол с колючками, и листья… Шарики на растениях Урфина могли еще не созреть, это же семена. Как у репейника: колючки вцепляются в собачью шерсть и ездят, пока собака их не выгрызет, уже на новом месте… О чем я размышляю?! Это же выдумка!

Для кого выдумка, а для дяди Саши идея. Прочитал и вывел растение Урфина. Сейчас ученые без всякого колдовства добавляют в картошку гены жуков. Люди едят, а жуки уже не могут, для них картошка «свой парень»… Но это кто на что учился – ученые с генами химичили, дядя Саша значки на колышках вырезал. А результат – во дворе под окном кухни: растение, которого нет в Интернете, а значит, нет в природе.

Что там дальше в книжке?

…Тогда Джюс вооружился топором и принялся рубить растения под корень.

«Хряк, хряк, хряк», – врубался топор в сочные стебли, и растения падали на землю.

– Так, так, так! – торжествовал Урфин Джюс. Он воевал с сорняками, как с живыми врагами.

Ага, и Пороховницын воевал. И бензином их жег, и колышки колдовские втыкал (или колышки, наоборот, подгоняют рост?).

…Жизненная сила незнакомых растений оказалась необычайной. Неплодородная земля пустыря была сплошь покрыта молодой порослью.

Когда Урфин накануне в ярости разбрасывал зеленое крошево, его брызги попадали на столбы забора, на стволы деревьев: эти брызги пустили там корни, и оттуда выглядывали молодые растеньица.

Пораженный внезапной догадкой, Урфин сбросил с себя сапоги. На их подошвах густо зеленели крошечные ростки. Росточки выглядывали из швов одежды. Чурбак для колки дров весь ощетинился побегами. Джюс бросился в чулан: рукоятка топора тоже была покрыта молодой порослью.

Последнюю строчку кто-то отчеркнул тем же простым карандашом. Не «кто-то», а дядя Саша – вот и карандаши у него в стаканчике, заточенные тоненько и остро, в журавлиный клюв. Точилкой так не сделаешь, тут потрудился старый инженер, учившийся чертить еще карандашами на ватмане. Я бы, да и папа сунули книжку в сканер, прочли файнридером[2] и скопировали в файл нужные строчки. Нет способа фастей, чем копи и пасте[3].

Я полистала книжку – дальше пометок не было… Значит, дядю Сашу не интересовал бурый порошок, ожививший деревянных солдат. А интересовал его колючий ядовитый сорняк необычайной жизненной силы.

Почему? Или надо спрашивать зачем?!

Ранки на руках чесались, особенно под ногтем, где вонзилась колючка. Как я ни береглась от воды, когда мыла колышки, а намочила и перчатки, и пластырь. Надо заново прижечь ранки, а то как бы с водой в них не попала зараза.

Я захлопнула книжку, потянулась поставить ее на полку… И окоченела от ужаса. Как будто ледяная лапа обхватила затылок, и по спине побежали холодные талые капли. Большой палец у меня на руке раздулся вдвое. Проколов ткань перчатки, на месте ногтя рос толстый налитый кровью шип.

Глава VIII. Превращаюсь

Какой-то галлюциноген эта пакость выделяла, точно. Стоит вспомнить мои сны-не-сны. Да и боль от ранок я переносила легче обычного. А сейчас, когда растение пустило в меня корни (представить жутко), все ощущения окончательно притупились. Стекло на ощупь было не гладким и холодным, ткань шортов – не шершавой и теплой. Пальцы просто утыкались в них, не чувствуя никакой разницы. Здоровой рукой я до синяков исщипала кожу на предплечье и добилась только зуда легче, чем от комариного укуса.

Я могла бы, как дуболомы Урфина Джюса, для забавы отрубить себе пальцы. И собиралась это сделать.

То есть не для забавы и не все пальцы, конечно, а только большой, из которого выросла колючка. Хотелось бы рубить не весь, но тут – кто кого перегонит. Колючка вырастала на глазах, а я теряла время. Минуты две профукала только потому, что не решалась снять перчатки. Очень страшно было: вдруг сниму, а из-под пластыря везде листики вылезают?.. Не вылезали, зато шип на пальце показался во всей красе, и с этого момента я видела, как он в меня прорастает. Мой собственный ноготь предательски одеревенел, налился красным и стал основанием шипа. Подушечка пальца раздулась и позеленела, на ней появилась крохотная родинка. Кажется, это была почка, готовая подрасти и выпустить побег.

Может, если ничего не делать, я не умру, а превращусь в дуболома?

Проверять не хотелось. Я как сумасшедшая металась по дому, собирая все нужное для операции. Из своей сумки – иголку с ниткой. Из аптечки в ванной – йод и бинты. Операцию буду делать на кухне. Найду топорик для мяса или нож побольше, ошпарю доску кипятком…

На кухне тараканы.

Пойти в ванную? Там столик маленький, неудобно. И от кого-то я слышала, что ванная – самое грязное место в доме. Хотя глупость, конечно. Грязно не там, где моются, а там, где не убираются. Так что, в ванную?

Из сна-не-сна всплыла картинка: я под душем выдавливаю кровь из ранок, по ногам бегут красные ручьи… Прямо фильм ужасов, хотя кровь просто разбавилась водой, вот и казалось, что течет потоком. Но из отрубленного пальца она должна хлынуть. А если я не смогу остановить кровь?

Был случай, я напоролась на осколок бутылки в реке. Папа перетянул порезанную ногу ремнем, и все равно, пока доехали до травмпункта, я уделала кровью все заднее сиденье. А хуже того – мне стало дурно. Тогда это была просто неприятность, пришла в себя – медсестра водит у носа ваткой с нашатырем, врач уже колет в ногу обезболивающее… А сейчас, если испугаюсь крови и брыкнусь в обморок, никто меня не спасет.

Думай, Натаха! Цигель, цигель, ай лю-лю! Промешкаешь, и придется рубить не палец, а всю руку!

Чтобы не испугаться крови, надо, чтобы ее не было!.. Вот это я ляпнула… Хотя рану можно прижечь! Обезболивание у меня халявное. Раскалю нож на конфорке и – хрясь!

Значит, все-таки на кухню!

Больше я не медлила ни секунды. Набрала в подол футболки бинтов, пузырек с йодом в руку, иголка с ниткой не нужны – рану мне в больнице зашьют. Ссыпалась про лестнице, шуганула тараканов, зажгла конфорку. Ножи красовались на магнитной держалке, все размеры на выбор. Я сцапала самый огромный, как у Людоеда в первой части «Изумрудного города». Ба-га-ра! Ух, и хрястну сейчас!

Было так страшно, что меня пробило на смех.

Шип между тем немного загнулся и потемнел, став похожим на коготь какой-то нечисти. Подушечка пальца покрылась глянцевой травяной корочкой, а вздутие на ней выросло в недвусмысленную почку.

Нож на конфорке раскалился докрасна и стал наливаться оранжевым.

Я подержала над огнем кухонную доску – некогда шпарить кипятком, будем считать, что и так стерильно.

Положила палец.

Взяла нож.

Примерилась… Ох, как бы не промазать!

Замахнулась, зажмурилась… Так не годится. Смотри, Натаха! Без руки ведь останешься!

Замахнулась еще…

– Отставить! – гаркнул Пороховницын.

Он стоял на пороге в своей заношенной камуфляжной куртке, куда там тысяче принцев на табуне белых коней, куда всем вместе взятым данилам козловским! Принцы – сказочные, артисты всего лишь играют таких, как Пороховницын. А лейтенант настоящий. Он меня спасет!

Глава IX. Гаражные кошмарики

– Не смотри. Не смотри, я сказал! – колдовавший над моей шипастой рукой Пороховницын бесцеремонно схватил меня за челюсть и повернул голову, как лампочку. – Еще раз попытаешься, завяжу глаза!

Я вздохнула и стала смотреть в другую сторону. Тоже интересно. Вон старинные книги на полке, вон заготовки для колышков – есть чистые, есть с начатой значкасто-паучкастой резьбой. Приятно, что я угадала: в гараже у дяди Саши была мастерская колдовских штучек. Пороховницын все знал и помалкивал, даже ключ от ворот спрятал.

А вот насчет «большой тайны» я ошиблась. Хотя как сказать? Дядя Саша на самом деле продал машину, чтобы освободить место в гараже. Но делал не большую штуку, а множество маленьких и накупил для них инструментов, каких не увидишь ни в одной автомобильной мастерской. Пинцеты, лопаточки или скальпели, смахивающие на хирургические, огромная лупа на специальном столике, крохотные тисочки и станочки, на которых лепреконы могли бы вытачивать детали для своих часов…

В крышу было врезано мансардное окно с недавними потеками строительной пены по краям. Под окном, придавая гаражу обжитой вид, стоял диван-раскладушка. Пороховницын сказал, что у дяди Саши в последние годы болели ноги, и он старался прилечь где только можно.

Сейчас на диване лежала я, протянув руку на столик с лупой, и Пороховницын ковырял мой палец при шестикратном увеличении. Иногда он дергал и крутил руку, укладывая, как ему удобней, иногда звякал инструментами, а один раз со стороны лейтенанта явственно потянуло дымком. Угадать, что там творится, было невозможно, я ведь совсем не чувствовала боли. А Пороховницын возился так долго, что у меня разыгрывалось воображение. За прошедшее время можно было все пальцы порубить на монетки!.. А вдруг он так и делает? Отрезает кусочек, видит, что растение пустило корни еще глубже, отрезает другой… Так и нашинковал полруки и теперь, добравшись до локтя, красиво зашивает культяпку!

Я пыталась подсмотреть, а лейтенант не позволял и сердился. А раз он считал, что зрелище не для девочки, то мои фантазии становились только мрачней. Скосив глаза, я могла видеть пока целое плечо. Это немного успокаивало.

– Задала ты мне работку, Наталья, – вздохнул Пороховницын. И вдруг замычал: – М-м-м-а-а-а-м-м-м-у-у-у-м-м-м…

С перепугу я попыталась выдернуть руку, но лейтенант не дал. Перед глазами у меня замаячил кулачище размером с дыньку, мол, не мешай. А концерт для обитателей коровника продолжался: – М-м-м-ы-ы-ы-м-м-м-а-а-а-м-м-м…

Я извернулась посмотреть, что там спятивший лейтенант натворил с рукой. Кулачище немедленно раскрылся и повернул мою голову носом к стенке. Все же я успела заметить, что в руку от пострадавшего пальца до самого локтя воткнуты сотни обычных портняжных булавок с головками шариком, а между ними натянуты нитки. Не обошлось и без дяди-Сашиных значков-паучков: лейтенант нарисовал их прямо на коже черной и красной ручкой… И что тут такого, на что мне смотреть нельзя? Только страху нагнал своей конспирацией.

– М-м-м-э-э-э-м-м-м, – перешел с коровьего на козий язык Пороховницын.

Я поудобнее устроилась на диване. Пускай мычит, лишь бы руку сохранил. Она у меня одна. Есть вторая, но левая, а эта правая, «мышиная». Без мышки невозможно работать в фотошопе.

Дяди-Сашины колдовские изделия занимали целый стеллаж на длинной стене гаража. Или не колдовские – откуда мне знать, почему здесь оказался, например, аквариум с засохшими на стеклах зелеными водорослями и какими-то бурыми комками на дне? А булыжник по виду – выковырянный из мостовой на нижнемеленском Бродвее?

Между прочим, я открыла, каким способом дядя Саша покрывал колышки значками-паучками: сделал железные штампики в форме значков и ударом молотка впечатывал их в деревяшку. Штампики хранились в коробке с ячейками, наверное, разложенные по алфавиту, которого я никогда не узнаю. Может, аквариум и булыжник вроде них – не колдовские инструменты для колдовства?

Пороховницын между тем намычался и заговорил по-человечески:

– Знаешь пословицу «Любопытство кошку сгубило»?

Я только вздохнула в ответ.

– На два часа тебя оставили за старшего, а ты смотри что наворотила, – продолжал Пороховницын. – Сама чуть не погибла, колышки из грядки выдернула, траву посадила под окном, а она часа через два даст семена…

«Колышки-то почему нельзя?» – хотела спросить я, и вдруг руку дернуло! Резко, больно. Показалось, что Пороховницын вырвал ноготь. Ага, он меня нарочно болтовней отвлекал!.. На глаза навернулись слезы, я сама не поняла, от боли или от радости. Я ЧУВСТВУЮ БОЛЬ! Я БОЛЬШЕ НЕ ДУБОЛОМ!!

– Готово, – будничным тоном сказал Пороховницын. – Смотри, и давай забинтовывать. Не совсем чисто получилось.

Я посмотрела и бросилась ему на шею. Лейтенант отворачивался и бурчал, что ничего особенного не произошло. Вот если бы я успела отрубить палец, тогда была бы история.

Палец был как новенький, с тончайшей розовой кожицей на подушечке. А ведь совсем было превратился в растение, даже почку выпустил. Только ноготь Пороховницын срезал до мяса, открывая незажившую ранку от шипа.

– Новый шип не вырастет? – спросила я, глядя, как лейтенант щедро заматывает палец бинтом. (Надо будет снять повязку и заклеить ранку пластырем, чтобы папу не пугать.)

– Нет, я там паяльником прижег на всякий случай.

– Ну и зачем?

– Что – зачем?

– Все. – Я обвела свободной рукой дяди-Сашины штуки.

Пороховницын отрезал бинт, завязал кончики… Было заметно, что ему не хочется отвечать.

– Это вува! – наконец выдавил он.

– Что?!

– Вундерваффе – чудо-оружие… Идея в том, что, если ты слабее противника, надо придумать что-то совершенно неожиданное, с чем никто не знает, как бороться. Необязательно в прямом смысле оружие. В древности маленькая Македония покорила Персидскую империю благодаря тому, что македонцы умели ходить строем. Персы нападали толпой и не могли даже подступиться к противнику: македонские копейщики накалывали их, как жуков на булавки.

– А дядя Саша, значит, изобрел чудо-сорняк с колючками? Интересно, как таким оружием воевать?! Сажать на поле и просить, чтобы враги разулись и наступали босиком?

– Ты Александра Григорьевича дураком не выставляй, – буркнул Пороховницын. – Он тебе дед, хотя и двоюродный. И в оружии разбирался получше многих! Другое дело, что…

Лейтенант осекся и смерил меня изучающим взглядом. Показалось, что сейчас он отломает лупу от столика и начнет меня рассматривать с увеличением. А он вдруг замямлил, как первоклассник:

– Раз вы не продаете дом… Видишь ли… Эх, все равно придется сказать! – решился Пороховницын. – Раз вы не продаете дом, ты будешь приезжать сюда на лето, заведешь друзей. А полковника Войтова знал весь город. Тебя обязательно спросят о нем.

– Пускай себе спрашивают. Я ж не знала его. Так и отвечу.

– Но ты будешь жить в его доме, видеть странные вещи…

– Уже видела, – перебила я. – Антон, вы боитесь, что я стану болтать об этом направо и налево? О колдовской траве, о голове сушеной?

– Боюсь, – легко согласился Пороховницын, – потому что знаю, что из этого выйдет. Возьми хоть мою бабусю. Александра Григорьевича она обожала, скатерку ему вышила, пирожки пекла. А дойдут до нее слухи про сушеную голову? Она же решит, что спятил Григорьич на старости лет! Еще и другим бабкам расскажет по простоте душевной. Будут жалеть его, свечечки ставить за упокой… И на вас тень упадет: станете родственниками чокнутого полковника. Оно тебе надо?

– Никому не скажу. Могила! – поклялась я. – А вы-то как считаете, он вправду чокнулся? Псих командовал секретным полигоном, и никто ничего не заметил?

– Так рассекретили его. Был военный полигон, стал гражданский лесопарк. И Александр Григорьевич был начальник, стал директор, – уточнил Пороховницын. Он сильно тяготился этим разговором.

– Тогда совсем другое дело! – сказала я. – Директору лесопарка можно быть психом. Раз он гражданский!

Лейтенант подобрался и сказал, не повышая голоса, но твердо, как, наверное, разговаривал со своими солдатами:

– Александр Григорьевич не мог перенести, что у нас оружие, считай, на двадцать лет устарело, а денег на новое не дают. Сейчас-то с этим порядок. А тогда он места себе не находил. Я пацаном был, моложе тебя. Торчал у него целыми днями, книжки военные читал. Все началось на моих глазах. Ему позвонил какой-то генерал из Москвы, разговаривали этак на басах, Александр Григорьевич даже покрикивал: «Средств не даете, а от меня ждете чуда? Так не бывает чудес!..» Брякнул трубку и вдруг повеселел. Взял с полки «Урфина Джюса», листает и карандашик точит. В общем, он буквально понял «чудо-оружие». Начал сказки делать былью.

– А ведь получилось, – сказала я. – Трава Урфина Джюса, как в книжке. Конечно, не танк и не атомная бомба, но дрянь страшная…

– Пострашней и танков, и бомб, – возразил Пороховницын. – Тайком разбросай семена, и страна без урожая. Некому работать, учиться, воевать – все население колючки выжигает.

– Значит, это и есть вува?

Пороховницын покачал головой.

– Слишком опасно. Если оружие можно вырастить на грядке, то его не удержишь в арсеналах. Попадет не в те руки, и будет мировая катастрофа. Тут даже террористы не нужны, хватит любопытного дурака. Посадит семечко, чтобы посмотреть, и через сутки вырастет взрослая трава, которая даст тысячу семян. В городе прорастут сотни две – им достаточно нескольких капель воды, горстки пыли, трещины в асфальте. В лесу или в поле прорастут все. На вторые сутки будет миллион растений, на третьи – миллиард… Александр Григорьевич один раз не уследил, а после четыре года выжигал эту травушку-муравушку, и еще мне осталось. А ведь он знал заклинание… Ты про колышки-то поняла?

– Поняла, что они то ли не дают расти траве, то ли наоборот.

– Они расползтись ей не дают. Где вбит колышек, там граница, за нее трава корни не пустит. Я и твой шип так выгнал из пальца. Теснил его, пока он сам не убрался. И поэтому, – Пороховницын заговорил холодно и властно, – мы сейчас пойдем в огород и вобьем колышки на место. А потом я буду очищать землю от дряни, а ты мне будешь помогать и помалкивать!

– А то что? Вы меня убьете? – ляпнула я.

И поняла, что убить любопытную девчонку – самое нормальное дело, когда надо сохранить такую опасную тайну.

Глава X. Секретоноситель

– Умная ты, Наталья, – тем же холодным голосом заметил Пороховницын. У меня мурашки побежали по спине: правда убьет! А он, выдержав паузу, добавил: – Но дура большая!

– Это почему?

– Умная, потому что понимаешь: секретоноситель из тебя – как из чайника паровоз. Везти еще не можешь, только свистеть. А тайны такого уровня доверяют людям, которые готовы покончить с собой, чтобы под пытками не проговориться… А дура, потому что задаешь дурацкие вопросы. Я офицер и присягу давал защищать народ и Отечество. Народ, если не поняла, это ты.

– Значит, не убьете. Уже легче, – нарочно подначила я.

– Ты сама себя угробишь, если не научишься держать язык за зубами, – отчеканил Пороховницын. – Здесь этих вундервафель хватит, чтобы полмира поставить на колени. Вдумайся: целый арсенал в простом гараже, который навылет пробьет пистолетная пуля!

Я вдумалась. Для наглядности представила на стеллажах автоматы, гранаты. В углу пулемет на колесиках… А Пороховницын как будто ушел на полигон. Я за старшего, колечки не дергаю, курки не нажимаю. Мне что автоматы, что дрова, никакого интереса. Могу с этим сто лет жить.

Если рассказать об арсенале Дрюне, тут все взлетит на воздух.

Если рассказать папе, он, как разумный и ответственный человек, предупредит Дрюню, что к гаражу и близко подходить нельзя. Ни за что! Даже не смотреть в ту сторону! Тогда все взлетит на воздух немного раньше. Знаем, проходили уже.

– Папе и Дрюньке не скажу, – пообещала я. – А больше у меня здесь никого нет.

– А подружки в Москве? Телефон, Интернет? – стал докапываться Пороховницын. – «Муся Люсина что-то написала на вашей стене», «Привет, Натаха, как отдыхаешь?»

Я молча достала смартфон и показала свою переписку:

– Пипл, на SSD кулер нужен?

– У меня SSD уже больше года стоит, дополнительное охлаждение не нужно! В комп засунул его и забыл. Комп с SSD летает, загрузка 45 секунд (Винда 7), выключение 6 секунд…

Вряд ли Пороховницын знал, что такое SSD, но рацвел, как майская роза.

– Наталья Сергеевна! Я с тобой как с девочкой, а ты солидный человек!.. Теперь точно не убью! – Лейтенант посерьезнел и добавил: – Знала б ты, как я мечтал все рассказать кому-то… Нельзя, чтобы такой тайной владел один человек. А если бы я погиб на разминировании? Или хоть со сломанной ногой попал в госпиталь? Сейчас ты уже вся могла колючками прорасти.

– А военным разве нельзя сказать? – удивилась я. – У вас друзей нет, что ли?

– Здесь у меня только подчиненные. Мы же прикомандированные к полигону, один мой взвод. Солдаты – срочники, уйдут на дембель, и еще неизвестно, не свяжутся ли с бандитами. Есть еще прапорщик Тертычный – мелкий коммерсант, как все прапорщики. Этот устроит бизнес на траве Урфина Джюса, да такой, что нам с тобой в голову не придет: варенье из нее варить или поросят кормить… Короче, я злился, что ты сунула нос не в свое дело, но теперь даже рад! – Пороховницын встал и протянул мне руку. – Подъем, Наталья! Пошли мир спасать!

И мы пошли спасать мир.

Грязное это дело и тяжелое, теперь-то я знаю! Растение, которое я не подумав воткнула под окном, выжигали газовой горелкой, от кончика каждого листа к стеблю. Если недожженный кусочек упадет и затеряется среди углей, он потом прорастет, и начинай все сначала…

Мы выжгли эту пакость до голой земли, землю прокалили, собрав на лист железа, и отнесли на грядку, под охрану колышков с заклинаниями. Надышались гарью, извазюкались, как черти, и даже не сразу поверили, что вся работа на сегодня сделана.

Потом отмокали в ванных и перекрикивались через тонкую стенку (хорошо, когда дом свой. Дядя Саша захотел две ванные и сделал).

Пороховницын ушел в военный городок, сказав, что должен посмотреть, как солдаты отбиваются (от кого, интересно?). А я стащила из стиральной машины его влажный камуфляж и устроилась в гамаке под яблонями. Зашивала дырки и воображала себя взрослой.

Когда во двор въехал пепелац с моими мужчинами, я уставилась на них, как будто не видела год, и теперь надо сравнивать, не отличаются ли чем настоящие папа и Дрюня от тех, которых я помню.

Дрюнька выпустил на траву морского свина и бросился в туалет. Он точно не отличался. Папа нацепил на лицо улыбку, но выглядел утомленным.

– Хай, Натаха! – отсалютовал он рукой.

Я тоже хайнула, чтобы не разочаровывать папу. Ему приятно думать, что у нас полный контакт.

– Как таракашечки-букашечки?

– Здоровы и бодры, – буркнула я, – и тебе желают здоровья и счастья в личной жизни.

Папа глянул с обиженным видом. Он свою работу сделал: весь день провозился с родным сыном и думал, что в доме тем временем выводят тараканов. Пороховницын же собирался вызвать отличного морильщика… Как лейтенант его называл?.. Вспомнила: человек с поэтической жилкой… Сказать по правде, мне после сегодняшних приключений по барабану чьи-то жилки, косточки и сами тараканы. Безобидные домашние животные. Раздавишь – десяток новых из раздавленного не вырастет. Возьмешь в руку – не ужалят и корнями в тебя не прорастут. Подумаешь, если на хлеб накакают!

Не удивлюсь, если Пороховницын забыл вызвать морильщика. Не до того было, мы тут мир спасали!

Сказать было нечего, и я перевела стрелки на лейтенанта:

– Антон обещал. Будет морильщик. Может, у него сегодня заказов много.

– Ничего, еще день переживем, – вздохнул папа.

Я взяла у него пакеты с купленными в городе продуктами, и мы пошли ужинать.

Морильщик приехал рано утром.

Глава XI. Человек с поэтической жилкой

Я проснулась оттого, что стояла босиком на холодной траве. Приоткрыла один глаз: сад, старые яблони с натянутым гамаком, папа… Что ли, он меня на руках вынес? Или сама пришла?

Папа бросил в гамак подушку, уложил меня и накрыл одеялом. Гамак покачивался, пахнущий солнцем и травами ветер перебирал листочки над моей головой. Где-то рядом бубнили голоса папы и Пороховницына.

Глаза стали слипаться. Уже проваливаясь в сон, я увидела в окне дома противогазную харю с хоботом и круглыми глазами. Харя оглядела нас и закрыла окно, чтобы тараканья отрава не улетучилась раньше времени.

Окончательно разбудил меня Дрюня. Он лежал в гамаке у меня под боком и лягался во сне. Убегал или догонял кого-то.

У крыльца стоял помятый «жигуленок» с нарисованным на дверце тараканом и надписью: «Насмерть с гарантией на полгода». Морильщик и тут проявил поэтическую жилку: обвел таракана рамкой в форме рыцарского щита, надпись пустил по ленточке, а сверху изобразил корону. Прямо дворянский герб!

Папа с лейтенантом сидели на вынесенных из дома стульях, и папа веточкой обмахивал меня и Дрюню от комаров.

Пороховницын развивал старую тему: как он благодарен Александру Григорьевичу за то, что разряжает снаряды здесь, а не в кавказских горах, и какой курорт у них на полигоне. Природа нетронутая, местные-то не ходят в лес. Волков постреляли ради безопасности, так зайцы расплодились и сами идут в руки.

Дрюнька проснулся – ушки на макушке, слушал про ручных зайцев. Пора было вмешаться.

– На полигоне, наверное, ОЧЕНЬ ОПАСНО? – намекнула я, кивая на Дрюню.

Пороховницын усмехнулся:

– Население боится. Говорят, что из-за «химии» до сих пор овцы пропадают.

– А на самом деле они ПОДРЫВАЮТСЯ НА МИНАХ? – Я пучила глаза, как лягушка, но лейтенант опять не заметил моих знаков:

– Какие-то, может, и подрываются. Разве поймешь, когда она уже в тарелке?

Такого ответа я не ожидала.

– Вы их едите, что ли?!

– Нет, на елку вешаем, – съязвил Пороховницын. – Солдату на день полагается ложечка тушенки, а работают они, как черти. Ну, доложат мне: «Трищ лейтенант, овца подорвалась, мы ее на пищеблок снесли». Я что, буду расследование устраивать?

Разговор уходил в сторону, а я должна была внушить Дрюне, что на полигоне очень опасно.

– НО ВСЕ-ТАКИ НЕСЧАСТНЫЕ СЛУЧАИ БЫВАЮТ? – нажала я, не подумав, что лейтенанту скоро идти на этот полигон.

– Несчастные случаи везде бывают. Вон, в городе германский турист насмерть захлебнулся газировкой, – отрезал Пороховницын и стал рассказывать, сколько у них на полигоне стоит негодной техники. Музей можно открывать. Есть пятибашенный танк тридцатых годов…

Дрюня перестал дышать и пустил слюнку. Я уже открытым текстом сказала:

– Взрослые, вы думайте, при ком говорите!

И опять Пороховницын с папой заулыбались. Дрюню хлопнули по плечу, мол, это наши мужские разговоры, ты же взрослый парень, ты не пойдешь на полигон один.

Само собой, Дрюня пообещал, что не пойдет. Врать он уже научился.

Когда Пороховницын стал подробно рассказывать, как они отвинчивают взрыватели, а я приготовилась орать и топать ногами, из дома вышел морильщик. Сняв противогаз, он вылил из маски добрый стакан пота.

– Намучился? – посочувствовал лейтенант. – Дать водички?

– Сейчас… Отдышусь… – пропыхтел морильщик и поднял на нас красное распаренное лицо.

Выглядел он обычно для человека, который час или больше потел в душной резине. Но папа вдруг начал привставать со стула:

– ТЫ?!

Морильщик усмехнулся:

– Наконец-то! А я думаю, не узнал меня Серьга или здороваться не хочет? Ну, обнимемся, что ли? Дружок юности, – объяснил он Пороховницыну. – Бывало, уйдешь в самоволку… Хотя что я тебе рассказываю? Ты же сам был курсантом.

Папа кивал с вежливо-пустым лицом. По всему было видно, что эта встреча его не осчастливила.

– Серьга! Эх, сколько лет, сколько зим! – надвигался на него морильщик. Расчувствовавшись, он совсем было полез обниматься, но спохватился: – Черт, я ж грязный. Ну, ладно, еще успеем.

– Конечно, – бесцветным тоном поддакнул папа. – Ты заходи как-нибудь, поболтаем.

На мой взгляд, когда такое говорят человеку, который уже зашел и болтает, он должен обидеться и уйти. Но морильщик оказался толстокожим.

– Ну, дык, ясен пень! – Он хлопнул папу по плечу. – Зайду, тебя не спрошу. А то важный стал, не узнает своего командира!

– Не вписываешься в обстоятельства. Я думал, что ты уже подполковник, не меньше, а тут… – объяснил папа, кивнув на «жигуленок» с надписью, обещающей смерть тараканам.

– Я только до капитана дослужился, – без огорчения сказал морильщик. – Десять лет оттрубил на этом самом полигоне под началом полковника Войтова, а теперь мы, брат, стоим на улице его имени. Слыхал про такого?

– Краем уха, – ответил папа.

– Великий человек был, а ты – краем уха, – огорчился за дядю Сашу морильщик. – Лейтенант вот не застал, а я еще помню, как у нас за штабом дежурил вертолет. Министр обороны звонил каждую неделю, а товарищ полковник соберет бумаги и летит в Москву на доклад. Это ж был испытательный полигон министерства, вся новая техника здесь обкатывалась. Я не жалею, нет! Подумаешь, капитан. Зато какое оружие я испытывал! Полгорода мог снести одним выстрелом!.. – Морильщик говорил, и его покрасневшие от духоты и тараканьих ядов глаза горели темным пламенем. – Пока меня не вышвырнули, – неожиданно закончил он и отвернулся.

– Была причина? – осторожно спросил папа.

– А как же! Разоружение, сокращение армии. Других не было. Я уже привык, – криво усмехнулся морильщик. – Первый специалист в городе, гоняю тараканов от соседей к соседям с гарантией на полгода. На машину не смотри, это для работы. У меня на парадный выезд имеется «бэха», дочке «Мини-Купер» подарил… А ты здесь надолго?

– Как дела пойдут, – не соврал папа. У него правда были какие-то сложные дела из-за наследства.

– Бизнес, – по-своему понял морильщик. – Тогда точно еще увидимся. Если будешь открывать ресторан или гостиницу, меня на козе не объедешь. – И он повернулся к Пороховницыну: – Три тысячи с тебя, хозяин. Без мансарды, как договаривались.

Папа сразу отвернулся и стал с безразличным видом покачивать наш гамак. Укоризненно взглянув на него, лейтенант полез за кошельком.

Когда «жигуленок» с тараканьей смертью скрылся за воротами, за кошельком полез папа.

– Не надо, уже заплачено, – гордо сказал Пороховницын, но деньги взял и облегченно заулыбался. Похоже, отданные тараканщику три тысячи были у него последними.

– Ты что-нибудь говорил ему про меня? – спросил папа.

– Ничего, просто вызвал морильщика. Мы с ним, считай, не знакомы: он мастер, я клиент. А у вас, гляжу, какие-то старые отношения…

– Старые и поганые, – подтвердил папа. – В академии он был у нас «замком»[4].

– Гонял, – с пониманием кивнул Пороховницын.

– Гонять можно по-разному. Нас и офицеры гоняли, но от них мы никогда не слышали: «Ты козел, ты обмылок». А этот учился с нами на одном курсе, но мы поступили после школы – мальчишки семнадцатилетние, – а он успел послужить в армии. Вот и вел себя, как солдатский дед с салагами.

– Бывает, – сказал Пороховницын. Человека с его кулаками мог бы обозвать козлом только самоубийца, поэтому лейтенант не принял папин рассказ близко к сердцу.

– Заставлял нас зубными щетками чистить пол в уборной. А теперь – «Сколько лет, сколько зим!» Расчувствовался… – папа сплюнул вслед уехавшему «жигуленку».

– И ты не хочешь ему говорить, что дом теперь твой?

Папа кивнул:

– Пусть думает, что я у тебя комнату снимаю. А то еще повадится в гости, светлое прошлое вспоминать.

– Это да, негодяи часто сентиментальны, – подтвердил Пороховницын и ради справедливости добавил: – Но дело свое он знает.

– Еще бы не знать. Его хлебом не корми, только дай кого-нибудь поморить, хоть тараканов. Мы его звали «папаша Мюллер».

– Что ли, фамилия у него Мельников? – не понял лейтенант.

– Нет, характер гестаповский[5].

Больше о морильщике не вспоминали. Я была уверена, что он ушел из нашей жизни если не навсегда, то по крайней мере до будущего лета. У него же гарантия на полгода.

Глава XII. Геройская гибель Варяга

Папа и лейтенант стали возиться с Дрюнькой. За вчерашний вечер у них появилась новая игра – в морского свина-диверсанта. Пороховницын выдумал, что дикие предки свина неделями плавали в открытом море, борясь с пятибалльным штормом. Причем наш свин, длинношерстный, происходит от варяжских боевых морских свинок. Вместе со своими хозяевами викингами они разбойничали в северных морях и задолго до Колумба открыли Америку.

Свину присвоили имя Варяг и стали торжественно купать его в тазу.

В разгар боевого крещения лейтенант взглянул на часы, встал и откозырял Дрюньке:

– Отбываю по месту прохождения службы. Продолжайте без меня!

– Есть продолжать без вас! – вытянулся брат.

Я поверить не могла, что Дрюнька так легко отпустил Пороховницына. Он может часами играть один, но если попадешься ему в лапы, вцепится клещом. Будет дуть ангельские губки, моргать полными слез голубыми глазками… И по кусочку, по «еще полчасика» займет все твое время. А с лейтенантом не капризничает. Или я чего-то не знаю о брате, или для того, чтобы он тебя слушался, нужно быть военным.

Папа играл с Дрюней, и я подумала, что сегодня он уже не поедет в город. Оказалось, ничего подобного, поедет, а просто морильщик велел не заходить в дом еще полтора часа.

О том, чтобы папа взял с собой единственного сына, я и заикаться не стала. Знаю, как они вчера съездили по делам. В первом же офисе, где нужно было взять уже готовую справку, засидевшийся в машине Дрюня устроил забег по коридору. На повороте вокруг японского фонтанчика, изображавшего скалу с водопадом, бегуна занесло… В общем, отломанную скалу они привезли домой вместе со счетом на пятнадцать тысяч. Я бы и пятнадцати рублей не дала за эту раскрашенную под камень пластмасску. Папа сказал, что ему вывернули руки: если не заплатит, справку не дадут. Вчера он побоялся платить, потому что в банке тоже был фонтан, и гораздо больше, чем в офисе.

Когда назначенные морильщиком полтора часа прошли, папа раскрыл все окна в доме, взял папку с документами и укатил, даже не подумав, с кем оставляет единственную дочь. Если бы пришлось выбирать между младшим братом и парализованным павианом, я бы с радостью взяла павиана. Главное, чтобы он был полностью парализованным. Хотя не исключаю, что и здоровый павиан при хорошем воспитании гораздо безопаснее шестилетнего мальчишки.

Дохлые тараканы валялись по всему полу; некоторые неподвижно сидели на стенах, еще цепляясь за жизнь. Я с мстительным удовольствием собрала всех пылесосом.

Странное у меня было состояние: вроде ничего не болело и голова осталась ясной, но при этом ощущалась некоторая пришибленность. Я думала, что это из-за тараканьей отравы. Все разъяснилось, когда я за уборкой добралась до комнаты лейтенанта и посмотрела на будильник: не было еще и восьми! Это ж во сколько приехал морильщик?! Вот дети природы, встают с петухами и сразу – пахать!

Дрюня мой клевал носом. Уложить его во внеурочное время – дело безнадежное, он не сдается, пока не заснет на ходу. Я посадила его рисовать, а сама прилегла на диван с книжкой. Расслабилась, дуреха! Забыла о рассказах Пороховницына, похожих на рекламу полигона. Забыла, как сама предупреждала лейтенанта, что не все можно говорить при ребенке.

Разбудил меня писк. В тазу с водой отчаянно боролся за жизнь отправленный в плавание Варяг. К спине у него были привязаны «магнитные мины» из пластилина. У меня на глазах свин повторил судьбу своего тезки крейсера: пошел ко дну и стал пускать пузыри.

Мокрый, с облипшей шерстью, он казался не больше мышонка. Я трясла крохотное тельце, чтобы из легких вылилась вода, и дула ему в нос. Бесполезно. Варяг уже начал остывать.

– Дрюня!!! – взревела я.

Брат не отзывался.

Я бросилась в прихожую. Так и есть! Дрюнины кроссовки испарились вместе с моими босоножками. В зеркале мелькала какая-то зеленая образина. Я знаю, что не красавица, но это…

Да, это была я. С изумрудными щеками, пятном на кончике носа и нарисованным цветочком на лбу.

Стиснув зубы, чтобы не разреветься, я босиком помчалась к обрыву.

Когда Дрюня будет писать десятитомник «Мои побеги из-под стражи», он посвятит отдельную главу способам задержать погоню. «Залогом успеха, – напишет этот рецидивист, – является создание таких условий, при которых погоня вообще не сможет выйти из дому». Каждый раз он изобретал что-нибудь новенькое: то моя шуба оказывалась на соседском балконе, то приклеенные сапоги отрывались от пола вместе с паркетом. Но сейчас братец перегнул палку. Я бы скорее простила ему поджог дома, чем то, что он сделал с моим лицом.

Дрюня жестоко просчитался. В городе я бы побоялась высунуть нос из дому, а здесь разукрашенная физиономия только подогрела меня. «Догнать и выдрать!» стало моим лозунгом. Пускай потом ругают.

Я пробежала по саду, заглядывая в крону каждого дерева, и остановилась на краю обрыва. Яхта на месте, наши с лейтенантом следы у лесенки не затоптаны. Обрыв тянулся на километры вправо и влево; раз Дрюня не спустился по лесенке, то можно не искать его у реки. Оставались лес и полигон и город.

Для начала я перевернула весь дом, кроме запертой мансарды. (Был случай, когда Дрюня изобразил побег, а сам спрятался в стенном шкафу и заснул.) Увы, на этот раз он удрал по-настоящему. На столе остался рисунок: что-то вроде поставленных стопкой кастрюль с приделанными снизу колесами. По торчащим во все стороны пушкам я поняла, что это пятибашенный танк. Над верхней кастрюлей возвышалась голова в красной бейсболке, повернутой козырьком назад. Росшая из спины рука держала у глаз головы бинокль.

Уже догадываясь, в чем дело, я проверила Дрюнины вещи. В перерытом чемодане не хватало игрушечного бинокля и бейсболки.

Теперь я точно знала, какая идея заставила брата бежать из дому, позабыв о несчастном Варяге.

Глава XIII. По следу свиного убийцы

Я бежала по тропинке среди елового леса, белеющего кое-где стволами березок, и ревела в голос. Могла себе позволить, потому что никто не слышал. Поваленные бурей вековые стволы валялись тут и там, иногда перегораживая тропинку. Лежа они были выше моего роста. Я влезала на них, цепляясь за ветки и ссаживая колени о шершавую кору, и кричала:

– Андрюша! Андрей!

Голос увязал, как в подушке. Ни ответа, ни эха.

Найти в огромном незнакомом лесу маленького пустоголового мальчишку – работа для ищейки или для полка солдат. Пока мне придавало уверенности то, что тропинка была одна. Судя по всему, ее протоптал еще дядя Саша, когда ходил в казармы к саперам Пороховницына. Дрюня, конечно, не для того удрал из дому, чтобы сдаться взрослым. Он свернет с тропинки, как только заметит людей, и тогда уже окончательно заблудится. Я должна была догнать его раньше.

Тропинка привела к ограде из колючей проволоки и повернула направо. Пороховницын говорил, что в той стороне военный городок. Я остановилась, чтобы просморкаться, и вдруг вдали грянул барабан: бум-м – бам, громче – глуше, снова громче, левой – правой.

Все должно было решиться в ближайшие минуты: или я догоню брата, или он уже пролез на полигон.

Не успела я пробежать вдоль ограды и ста шагов, как увидела подкоп под колючей проволокой. В песке отпечатались подошвы маленьких кроссовок.

Пролез, чудовище. Пролез, убийца морских свиней!

Бум-м – бам! – наяривал барабан.

– Солдат выражает свою радость троекратным «ура», – сообщил голос из репродуктора.

То ли солдаты слабо кричали, то ли это замечание было не командой, а просто мыслью вслух, но «ура» я не услышала.

Как последнее доказательство Дрюниного бегства, на колючке висела оранжевая нитка, вытянутая из футболки. У Дрюни страсть к ярким цветам, ему надо было родиться девчонкой.

Бежать за помощью было некогда и стыдно: краска с лица не смылась, я только докрасна разодрала кожу мочалкой. Фломастер, скорее всего. Зеленка хоть побледнела бы.

Оставалось действовать самой, пока Дрюня ушел недалеко. Я отломила ветку с рогулькой, подставила под нижний ряд колючей проволоки и по Дрюниному подкопу вползла в запретную зону.

Лес здесь был не гуще и не страшнее, чем тот, по которому я бежала раньше. Но рос он уже на земле полигона, в которую сотню лет вбухивали снаряды и мины. Может быть, я проходила над какими-то зарывшимися в землю, а осколки так просто звякали под ногами. Попадались толстенные, как от чугунной сковородки. Из раненых елей сочилась смола. Пни торчали, как свечные огарки, все в смоляных натеках.

Следопытка из меня никудышная, но и Дрюня не индеец Чингачгук. Шел он как обычно, загребая ногами и ломая все, что попадалось под руку. Отфутболенные шляпки грибов разлетались во все стороны.

Грузди и свинушки в запретном лесу росли полянами: в середине трухлявые гиганты со шляпками с лопух, по краям крепенькие грибочки, которые так и просились в банку с рассолом.

Минут через двадцать я наткнулась на пригорок, сплошь усеянный белыми. Шляпки росли так тесно, что слиплись краями в черепаший панцирь. Сходство с черепахой пришло в голову не мне одной: Дрюня потоптался по вершине, сшибая лишние грибы, чтобы получилось ровно, и… пропал.

Обойдя поляну, я не нашла новых следов. Нахально краснели шляпки мухоморов, цвели колокольчики, трава выглядела не примятой. Или брат устал рушить все на своем пути и пошел как обычные люди, или его унесли.

Я села рядом с грибной черепахой, не зная, паниковать или радоваться. Если Дрюня ушел сам, то как его теперь искать? А если унесли, то все в порядке. Штатские не ходят на полигон, а солдатами командует Пороховницын. Дрюня мог не встретить его самого, но уж знакомством с лейтенантом похвастал. Сейчас, наверное, сидит в военном городке у дежурного и наслаждается барабанным «бум-м – бам!».

Ничего не оставалось, как идти с зеленой рожей да в военный городок. В любом случае. Застану там Дрюню – дам по шее и скажу спасибо Пороховницыну. Не застану – попрошу, чтобы помогли искать.

Раздумывая, я ковыряла землю носком кроссовки. (Плохая привычка, знаю. У меня под письменным столом в паркете протерта ямка.) И доковырялась: из-под хвои, из-под прелых трав сверкнул белый кругляш. Опаньки! Корешок от срезанного гриба.

Дрюня не мог срезать гриб, у него нет ножа. Солдаты могли, но им запрещал Пороховницын.

Я стала приглядываться и поняла, что грибов еще недавно было втрое больше. Неизвестный оставил только старые, с позеленевшей снизу шляпкой, а все, что получше, срезал и замаскировал следы. Стоило разгрести хвою, как в глаза бросались белые кружочки в земле. Они были еще влажные на срезе.

Это напугало меня больше, чем все малопонятные опасности полигона. Лучше бы снаряд нашла, честное слово. Снаряд то ли взорвется, то ли нет, а встреча с типом, собирающим грибочки на этой пропитанной ядами земле, уж точно не обещала ничего хорошего. Ушел он совсем недавно и мог столкнуться с маленьким доверчивым Дрюней…

Я кинулась назад к ограде из «колючки». Буханье барабана слышалось в стороне, но бежать на звук я боялась: мало ли какой там бурелом. Нет, лучше старым путем выйти на тропинку, которая меня еще не подводила, и…

И я с разбега налетела на кочку и грянулась подбородком об узловатый корень. Определенно, сегодня у моей физиономии был не лучший день. «До свадьбы заживет. До моей-то уж точно», – успела подумать я, и вдруг земля подо мной забилась, упруго толкая в живот.

От ужаса я взревела так, что не узнала собственный голос. Барахтающаяся кочка подо мной отозвалась истошным визгом. В живот ощутимо били крохотные копытца. Перевалившись на бок, я выпустила пятнисто-полосатого поросенка. Он был чуть больше кошки.

Не успела я удивиться, откуда здесь взялся поросенок и почему он так странно раскрашен, как из-за елки показалась его разгневанная мамаша.

Кабаниха!

Вместе с вздыбленной на загривке черной щетиной она была мне выше пояса, а весила центнера полтора. Я рванула в чащу, не сообразив, что как раз там ей легче бежать. Ветки, хлеставшие мне в лицо, проходили у нее над загривком.

Обернуться и рассмотреть преследовательницу не было времени, да я и с одного взгляда запомнила ее навсегда. Господи, туша какая, вот сейчас, сейчас догонит, опрокинет и растопчет! А клыки! Острые, закрученные винтом – в самый раз кишки наматывать.

Среди зелени мелькнула серая стена, и я бросилась к ней. Стена – значит, люди. На худой конец, если там одни руины, на нее можно будет влезть.

Разглядеть сооружение мешали густо росшие елочки. Я врубилась в них и увязла, как жук в одежной щетке. Кабаниха насела. Клянусь, я чувствовала пятками ее горячее дыхание. Тысячи иголок вонзались сквозь футболку и сдирали с меня кожу. Я орала и ломилась к спасительной стене. В гробу я видала эту природу! Животных – в клетки! Все закатать в асфальт, чтоб им негде было прятаться, а кислород для дыхания добывать химическим путем!

Когда кожа слезла до голого мяса, заросли кончились. Я вывалилась на поляну и, прежде чем кабаниха проломилась за мной, успела отбежать метра на три.

Сооружение оказалось бетонным колпаком с узкими амбразурами и железной дверью – кажется, правильно его называть блиндажом или дотом. Людей там не было, точно. Судя по всему, на блиндаже когда-то испытывали снаряды. Он покосился и треснул; в щербинах и сквозных дырах торчали стальные прутья. Ржавая дверь не внушала доверия: если она не откроется с первого рывка, то несущаяся следом туша размажет меня по железу. Надеясь отыграть у кабанихи еще хоть секунду, я рванула из последних сил. В амбразуру не пролезу, надо схватиться за вон ту торчащую железку, подтянуться…

Я взлетела на верхушку блиндажа, уселась и даже успела, задрав футболку, посмотреть себе на живот: краснота, две-три царапины… А казалось, что я освежевана, как кролик.

Моя врагиня неслась во весь опор и только в метре от стены затормозила всеми четырьмя копытами. Темно-бурый пятачок с розовой отметиной нервно дергался. Кабаниха закружила на месте, как будто хотела поймать свой хвост. Она потеряла меня.

Тут бы и притихнуть, а я из вредности запустила в нее обломком бетона. Булыга размером с полкирпича отскочила от щетины, кажется, даже не коснувшись кожи, но дело было сделано. Кабаниха стала пятиться, смешно пытаясь задрать голову. Там, где полагается быть шее, у нее был загривок. Голова не задиралась, и кабаниха поступила как фотограф, у которого не попадает в кадр что-то важное: стала отходить, пока не увидела меня на макушке блиндажа.

Как она зарычала! Львы нервно курят в сторонке. Назвать этот взрыв звуков непоэтичным словом «хрюканье» было бы оскорблением. Ошметки земли летели из-под копыт. Взрыхлив целый огород, кабаниха ринулась на блиндаж. Как пишут в романах, я приготовилась к худшему: похороны, безутешные поросята, вдовец кабан с черной повязкой, седенький профессор биологии рассказывает, какой хорошей матерью была покойница, а публика принюхивается к запаху свежих шкварок…

Не зря свиней считают мудрецами среди животных. Проскочив в опасной близости от стены, кабаниха опять развернулась в мою сторону. Оказывается, она не собиралась разбивать себе лоб, а устроила ни много ни мало психическую атаку. И ведь почти добилась своего. Не скрою, был момент, когда я струхнула, увидев, как эта туша мчится на блиндаж. Ну, во второй раз ей было не взять меня на слабо. Пускай носится, если больше делать нечего.

Я выразила свою радость троекратным «ура».

И поняла, что по собственной глупости могу проторчать здесь до ночи. Кабаниху раздразнила, смартфон оставила дома, чтобы не врать папе, если он позвонит и спросит, как там Дрюня… Похоже, моему прозвищу пора найти еще одну расшифровку: ВВ – Влипшая Ворона!

Глава XIV. В осаде

От старости макушка блиндажа заросла травой, и даже маленькая елочка проклюнулась из шишки, затащенной сюда каким-то лесным зверьком. Я сидела как на коврике, я могла сидеть долго, а где-то среди опасностей полигона носился мальчишка, отважный и безмозглый, как Буратино, – мой брат.

Хорошо, если его нашли солдаты, потому что я не могла ему помочь.

Кабаниха, дрянь толстомясая, набегалась и стала устраивать себе лежку: повертелась, приминая траву, и упала с таким умиротворенным видом, что сразу стало ясно: ее отсюда трактором не сдвинешь. Мамаша, называется. Хоть бы о детях подумала!

В чаще взвизгнул потерявшийся поросенок, мамаша в ответ хрюкнула. И пошла перекличка. Мамаша: «Хрю?», поросенок ей по-французски: «Уи!» Подбежит, повертится – я в порядке – и скроется в траве. Минут за десять отметилось все семейство – пять поросят. Разомлевшая на жаре кабаниха откинулась на бок, и я поняла, что она может обосноваться здесь хоть до осени.

Лес, темный лес поднимался кругом. Ни брата, ни просвета в чаще. Тоска.

Я встала, чтобы хоть осмотреться получше, раз уж оказалась на верхотуре. И вдруг твердь подо мной раздалась, и я провалилась одной ногой в дыру. В бедре хрустнуло, в спине кольнуло; чуть не разорвавшись пополам, и я застыла в невообразимой позе: половинка меня сидела на корточках, а другая, с провалившейся ногой, висела в воздухе. Сгоряча я попыталась сразу выдернуть ногу, и в икру мне впилось что-то острое. Я чувствовала, как, щекочась, кровь сбегает до щиколотки и пропитывает носок. Кабаниха довольно хрюкала.

Я села поудобнее, вытянув не провалившуюся ногу, и стала спасаться не торопясь.

Травяной коврик на макушке блиндажа скрывал дыру в бетоне. За много лет ее забросало ветками и листьями, затянуло дерном, и получилась яма-ловушка. Теперь надо было расчистить дерн и поглядеть, что там впилось мне в ногу.

Вы пробовали копать руками землю, поросшую травой? Сломанные ногти и заусенцы я мысленно добавила к счету, который надеялась предъявить Дрюне и в первую очередь, конечно, лейтенанту.

Расковыряв дерн вокруг ноги, я разглядела в дыре отогнутый вниз ржавый стальной прут. Он зацепился за порванную штанину и не давал вытащить ногу. Но теперь я видела, что делаю, и легко снялась с крючка.

Конечно, после всего я заглянула в дыру, чтобы рассказывать знакомым, какой прут был острый, как он торчал – еще бы чуть, и проткнул ногу насквозь.

На земляном полу прямо подо мной была нарисована пентаграмма, исписанная непонятными значками!

Сами понимаете, как мне захотелось попасть в блиндаж. Кабаниха не уходила, поэтому путь через дверь исключался. Протиснуться в дыру? Когда я расчистила ее от дерна, она оказалась довольно большой, но слишком уж опасно торчал прут. Я попыталась отогнуть его, снова просунув ногу в дыру, но сталь пружинила и не хотела сгибаться. Конец, пропоровший мне ногу, был острым, как копье. Нет, не полезу. Это не риск, а чистое самоубийство.

Я легла на живот и, заслонившись руками от постороннего света, стала глядеть в дыру.

Стены блиндажа были разукрашены образцами солдатского народного творчества; чаще всего повторялась надпись «ДМБ» с разными датами. Самая старая была 1946 года, а из-под нее проступали другие, уже не читаемые. Солнечные лучи, проникая сквозь узкие амбразуры и пробоины от снарядов, ложились пятнами разных форм и размеров. Как назло, самое интересное скрывалось в тени. Я видела рукоятку какого-то инструмента и не могла понять, что это: на пилу непохоже, а для ножа рукоятка великовата. Видела пустой мешок и угадывала в тени очертания второго, который был чем-то набит.

До тайны было всего-то два метра. Узнать бы, что в мешке, увидеть непонятный инструмент – и тогда загадочная гибель полковника Войтова могла получить совершенно неожиданное объяснение. В том, что здесь был дядя Саша, я не сомневалась: пентаграмма на полу – близнец той, что в мансарде.

Что я знала тогда? Дядя Саша был аккуратистом, по кабинету видно. Пороховницын там, конечно, убирался после его гибели, поэтому я говорю не о чистоте, а о других приметах. Скажем, у нас и у всех наших знакомых большие книги, которые не помещаются на полках стоя, просто лежат, и никого это не раздражает. А дядя Саша заказал высокие полки, чтобы все стояло по ранжиру.

И вот этот педантичный человек, закончив опыт, бросил на столе в лаборатории грязную посуду.

Он просто не успел убраться, потому что в тот же день погиб на полигоне.

Почему-то мне казалось, что пентаграмму в блиндаже дядя Саша начертил в день своей гибели. Хотя мог и раньше, это не сильно меняло дело. Главное, что на полигоне он продолжал свои магические опыты и здесь же погиб.

Комиссия с двумя генералами написала, что полковник подорвался на мине. А лейтенант Пороховницын утверждал, что убившая дядю Сашу штука не была похожа на мину. Я больше доверяла лейтенанту, потому что генералы не обезвреживают мины.

Глаза привыкли к полумраку в блиндаже, и я все отчетливее различала непонятные предметы. Инструмент оказался сечкой для капусты. В набитом мешке что-то бугрилось – картошка, судя по размерам. Но картошка сгнила бы за прошедшие месяцы. Сейчас июнь, а дядя Саша погиб прошлой осенью, в ноябре, – я помнила, как папа ездил его хоронить. Хотя, может, и сгнила, просто я не чую запаха…

Я всматривалась в то немногое, что могла видеть, пытаясь догадаться, что произошло в блиндаже почти год назад. Пентаграмма, мешки, сечка для капусты… Кстати, не факт, что ею рубили именно капусту – такой сечкой у нас папа рубит кости, когда у мамы не хватает силы. А Дрюнька боится и подглядывает из-за двери… Кабаниха, ветчина безмозглая, кончай свою осаду! Я ведь тоже сейчас за маму, пойми. Мне надо найти своего поросенка.

Я подняла голову от дыры… Кабаниха исчезла, оставив вытоптанную траву и кучи разбросанного помета. Конечно, спасибо, но что она хотела этим сказать?

Первым делом я кинулась в блиндаж. Что, вы думаете, оказалось в мешке? Грибы! Белые, свеженькие. И второй, пустой мешок еще недавно был набит грибами. Несколько штук завалялось на дне, а остальные, судя по всему, порубили сечкой: к ее лезвию прилипли крошки. В тени обнаружился не замеченный мной раньше пенек, служивший кухонной доской.

Все казалось ясным: пентаграмму оставил дядя Саша, а отравленные грибочки – какой-то бессовестный торгаш. Пожадничал, набрал два мешка, а тащить через полигон побоялся – еще солдаты увидят и по шее надают. Тогда один мешок он почистил, порезал и умял в какую-нибудь сумку. Сидит сейчас дома, нанизывает грибы на ниточки, а потом будет продавать сушеные…

Я отошла от блиндажа и забилась в куст на случай, если этот тип вернется за вторым мешком. Надо было убираться с полигона, но я не знала, куда идти.

Глава XV. Тону

Барабан, как назло, затих. Все время бухал, а когда стало нужно… Или я слишком далеко убежала?

Я попыталась мысленно повторить свой путь. Нет, полная безнадега. Направление я потеряла, когда под ноги подвернулся поросенок. Вернуться на то место не смогла бы, да и страшно было снова нарваться на кабаниху.

Как-то ведь люди не теряются в лесу. Папа умеет не теряться: может полдня собирать грибы и выйдет туда же, откуда начал. Я, конечно, знаю, что лес – зеленые легкие планеты и наш стоеросовый друг, но для общения с природой мне хватает парка у дома и герани на подоконнике.

Я стала вспоминать, как шла по Дрюниному следу. С какой стороны было солнце? В глаза не било, точно. И когда бежала обратно, тоже не било. Значит, справа или слева. В голову лезло запомнившееся из учебника природоведения: мох на деревьях растет с северной стороны. Я даже нашла этот мох, но это ничего не дало. Какой там север, когда я в двух сторонах запуталась…

Так-так, а ведь это идея! Есть всего два направления: «солнце справа» и «солнце слева». Одно из них правильное. Значит, бегу наугад туда или сюда. Минут двадцать, для верности полчаса. И с вероятностью пятьдесят на пятьдесят выхожу к ограде полигона. А если не выхожу, то поворачиваю назад. В случае ошибки потеряю час, зато уж точно выйду куда надо. Это лучше, чем сидеть и распускать нюни.

Оставалось выбрать, в какую сторону бежать наугад.

Я невезучая. С этим нетрудно жить, если смиришься. Повторяй себе, что халява не прокатит, и живи. Задали шесть уроков – учи все шесть. Висит сосулька на крыше – не ходи под крышей.

Пошарив по карманам, я нашла завалявшийся рубль и загадала, что орел – это солнце справа, решка – слева. Подбросила, поймала, выпал орел. С учетом моей невезучести стоило бежать в обратную сторону, как будто выпала решка. Хотя не исключено, что в Небесах, где раздают везение, была учтена моя хитрость, и орел показал правильное направление, чтобы я выбрала неправильное…

Судьбу не обманешь, решила я, выбросила от соблазна рубль и побежала так, чтобы солнце было справа.

Я летела напропалую, не ища тропинок. Глаза выхватывали из лесной сумятицы то грибную поляну, то залитый смолой обрубок елового ствола. Все казалось знакомым. Конечно, я бежала не по своему старому следу, но это не играло роли. Ограда не палка, она длинная, не пропущу. Главное – держать направление.

С этими мыслями я выскочила на проплешину величиной со стадион, поросшую карликовыми березками. Трава поднималась по колено. В жарком воздухе звенели слепни.

Здесь я точно не была, но это не значило, что надо возвращаться. Может быть, идя по следу Дрюни, я обошла проплешину стороной. Бежать оставалось еще десять минут, а там видно будет.

В траве чавкало. Плюх! Нога угодила в лужицу. Я запрыгала с кочки на кочку. Здесь место такое, низина, а дальше опять лес. Еще сотня шагов… Кочка вывернулась из-под ноги, как плавающий на воде мячик, и я ухнула в болото.

А все из-за пятибашенного танка! В тот момент я ненавидела Пороховницына.

Все знают, что в болоте нельзя дрыгаться: оно только быстрее тебя затянет. Я легла на живот, раскинула руки и стала ждать непонятно чего.

Дерн подо мной колыхался, как плохо надутый резиновый матрас. Ногами я пробила его, и вот результат: ниже пояса стала тонуть, выше – лежала, цепляясь за что попало. Как следует уцепиться было не за что, трава вылезала из ненадежной почвы и оставалась в руках. Метрах в двух от меня, словно дразнясь, тянула веточки узловатая березка. Доберусь – буду жить, загадала я и поползла по-пластунски.

Когда у тебя есть брат, узнаешь тьму мальчишеских вещей. По-пластунски – это не на четвереньках и не на локтях. Пластунами называли разведчиков за то, что они пластались по земле. Так ползала бы змея, если бы у нее были руки и ноги. Обучали пластунов, махая шашкой низко над землей: что задерешь, то и снесут. Папа однажды показал Дрюне технику ползания, и потом еще неделю мы с мамой много стирали, зато мало пылесосили.

Я ползла, выжимая из дерна вонючую жижу, и погружалась все глубже. Процесс утонутия протекал неторопливо и по-своему занимательно. Футболка промокла мгновенно, а плотная ткань джинсов задубела от влаги и перестала пропускать воду. Щекоча мне ноги, под ней бродили воздушные пузыри. Вода просачивалась только снизу, через штанины. Потом холодный ручеек скользнул за поясницу, и в джинсы сразу налилось, как в ведро. Став на несколько килограммов тяжелее, я пробила дерн и по грудь оказалась в жиже.

До березоньки моей оставались жалкие сантиметры. Я тянула руку и шла ко дну. Дотянулась, схватила листик и, перебирая его пальцами, добралась до веточки. Тонкая она была, как спичка. Я тонула, а березка наклонялась надо мной. Боясь неосторожно вздохнуть, я подтянула ветку толщиной с карандаш. Болотная жижа дошла до подбородка. Березка пока что не помогала мне, а только гнулась, и я была рада, что ветка не отламывается.

Бум-м – бам! – бухнул барабан. Я расслышала комариное пение труб и гаркнутое десятками глоток: «Здра! Жла! …рищ! …нант!» Военный городок был совсем недалеко. Обойди я болото хоть слева, хоть справа, сейчас уже разговаривала бы с Пороховницыным – это же он «…рищ …нант».

Ау, лейтенант молодой и красивый! Тренируете личный состав? А кто говорил, что весь день будет на полигоне?.. Хотя мне-то что. На болото вы все равно не пошли бы. Здесь нечего разминировать, потому что все тонет. Как я.

Пока я дотянулась до ствола березки, жижа подступила ко рту. Прогретый солнцем тонкий верхний слой коснулся моих губ, запах тухлятины ввинтился в ноздри. Я рванулась, схватившись за ствол второй рукой, и отвоевала у трясины сантиметров пять. Мне снова было по шею. А спасшая меня березка подалась; из земли показались корни, натягиваясь и стряхивая наросший мох.

Хватит! Все, все, я больше не тяну! Господи! Тонкие корни лопались один за другим. Подбородком я опять коснулась болотной жижи. Это несправедливо!!!

Она меня спасла, березонька. Зацепилась каким-то распоследним корешком, удержалась. Я не могла выбраться, зато не тонула. При моей невезухе и это счастье. Буду висеть, сколько смогу, найдут же меня когда-нибудь. Вон, шотландцы нашли в своих болотах воина, утонувшего четыреста лет назад. Доспехи, оружие – все цело, и даже лицо у него не сгнило, а только потемнело. И меня найдут. Станут показывать туристам: «девочка-подросток начала двадцать первого века». Зеленые щеки и цветочек на лбу примут за макияж. Появятся фаны, которые будут раскрашиваться «под меня».

Тягучий скрип вдруг разнесся над болотом, как будто рядом открыли гигантские несмазанные ворота. Я оглянулась, и нервный смешок застрял у меня в горле. Так вот ты какой, пятибашенный танк!

Глава XVI. Незаменимая роль мороженого в спасении утопающих

За многие десятилетия танк покрылся ржавой сыпью и по гусеницы ушел в землю. Маскировку закончили выросшие вокруг березки. Я пробежала рядом и не заметила, но сейчас, зацепившись глазами, легко различала в сплетении ветвей башни с дырами на месте снятых пушек, ржавые поручни, откинутый люк. Башни смахивали на кастрюли, как нарисовал Дрюня, только стояли не одна на другой, а четыре по углам, пятая, самая большая, – в центре.

Скрип не повторялся, но в танке определенно кто-то был. Не ветер же скрипнул.

– Дрюня, – позвала я, – Андрей!

Из дыры от пушки высунулась голова в красной бейсболке козырьком назад.

– За мной пришла? – недружелюбно спросило дитя. И скрылось.

Я крикнула:

– Тону! Андрей, помоги!

В танке опять заскрипело. Самая маленькая башенка шевельнулась, разворачиваясь в мою сторону, и застряла. Дрюня застучал какими-то железками. Когда он играет, все посторонние слова для него – вроде звуков в компьютерной стрелялке: «Бах! Бух! Упс! Тили-тилили». Он их слышит, но смысла не ищет. Все по-настоящему важное делается без лишних слов: на обед отведут за руку, спички отнимут, по попе шлепнут. А пока говорят (кричат, орут, топают ногами), можно продолжать.

У меня начали затекать руки. Полчаса продержусь, не больше, подумала я. Выпущу березку и забулькаю, как Варяг, а Дрюня будет смотреть. Он еще не понимает, что такое смерть.

– Дрюнька, тебя к телефону! – рявкнула я. Иногда это помогает пробить защиту.

Стук в танке прекратился.

– Андрюш, а я тону, – сказала я, стараясь не сорваться на крик.

Брат вынырнул над башней и навел на меня игрушечный бинокль:

– Взаправду или понарошку?

– Взаправду.

– Тогда почему ты не кричишь? – полюбопытствовал Дрюня.

– Я кричала, ты не слышал. Дрюнька, главное, не подходи ко мне, а то сам провалишься.

Он сказал:

– Дурак я, что ли!

Контакт с внеземным разумом состоялся, но радоваться было рано. У брата не хватит сил вытянуть меня из трясины. Послать его за помощью? Дрюнька не знает дороги. Пока в военном городке бьет барабан, он будет идти на звук. А если барабан замолчит? Или Дрюня увидит еще один танк? Или не сможет объясниться с часовым у ворот? Или, пока он ходит, моя березка выдернется с корнями?

Нет, не с моим счастьем играть в эту лотерею.

– Я тебя спасу. Танком! – загорелся новой игрой Дрюнька. – Счас заведу, а деревья он повалит!

Еще секунда, и он бы со всей серьезностью полез заводить мотор, которого, скорее всего, и не было. Орать я побоялась – он только быстрее отключится.

– Танком ты меня потом спасешь, когда я из болота вылезу, – пообещала я, – а сейчас давай собирай хворост.

– Как Гензель и Гретель? – уточнил Дрюня.

Я, хоть убей, не помнила, что там было с этими Гензель и Гретель (или Гензелем и Гретелем?). В немецких сказках все собирают хворост, а в наших не мелочатся и рубят лес на дрова. Может, они очень хорошо собирали, ударными темпами. А может, учудили что-нибудь.

– Просто собирай хворост. Как ты. И бросай мне. Болото меня не держит. А если набросать хвороста, площадь опоры будет больше, и я вылезу, – набравшись терпения, объяснила я.

Дрюня подумал и выдал:

– Шутишь. До площади надо год собирать!

Говорил он, скорее всего, про Красную площадь (или про площадь Курчатова, она рядом с нашим домом в Москве). Я успела бы утонуть, объясняя, что такое площадь опоры.

– Забудь про площадь! Просто собирай ветки и бросай мне.

Дрюня наконец-то выкарабкался из танка и с мучительной детской неуклюжестью стал спускаться по скобам, приваренным к броне. Потом он исчез из виду. Я ждала, придумывая достойную казнь Пороховницыну. Великие инквизиторы переворачивались в гробах от зависти.

Когда я поджарила лейтенанта на медленном огне и сделала техническую паузу, выбирая между гвоздями под ногти и мясорубкой, из-за танка появился Дрюня с прутиком в руках:

– Годится?

– Годится, – деликатно сказала я, – но этого мало. Тащи самые большие ветки, какие только сможешь, и много.

– Сто? – не двигаясь с места, спросил Дрюня. Он умеет считать до десяти, а «сто» у него означает «обалденно много».

Я сказала:

– Ты неси, а мы потом посчитаем, сколько получится. Главное, много и быстро.

– Много – значит сколько? Сто? – опять уточнил этот тормоз.

Моя спасительная березка стала как будто ближе. То ли она потихоньку вытягивала меня из болота, то ли я тащила ее за собой.

– Дрюнька, принеси хотя бы десять, самых больших!!! – завопила я. – На мороженое дам! ПО МОРОЖЕНОМУ ЗА КАЖДЫЕ ДЕСЯТЬ БОЛЬШИХ ВЕТОК!!!

Верно говорят, что в моменты смертельной опасности человек лучше соображает. Забегал мой Дрюнька. Забегал, паршивец родименький! Я только успевала ловить летевшие в меня ветки и удивлялась, почему мне сразу не пришло в голову материально заинтересовать братца. Ветки я уминала под себя.

Первое заработанное Дрюней мороженое ничего не изменило в моем положении: ветки ушли в болото.

На третьем у меня под грудью получилось плавучее воронье гнездо. Я начала освобождать затянутые трясиной ноги.

Пятого уже было достаточно. Боясь встать на трясине, я поползла на сухое место. Тут Дрюнька сообразил, что халява кончается, и превратился в Золотую Антилопу из мультика. Он фонтанировал непонятно откуда бравшимися ветками и считал (мороженое счет любит):

– Раз, два, шесть, восемь, девять, десять! Еще одно!

Каждое мороженое он отмечал загнутым пальцем.

Я на четвереньках добралась до танка и села, прислонившись к нагретой солнцем броне. Ветки продолжали лететь.

– Бросай в сторону, – попросила я.

– Ща. Семь, десять! – досчитал этот сквалыга и протянул мне обе руки со сжатыми кулаками. – Наташ, а десять по десять – это сколько?

– Сто.

– СТО?!! – не поверил Дрюня. – ЭТО ЧТО ЖЕ, Я УМЕЮ СЧИТАТЬ ДО СТА?!

Я сидела, мокрая, воняющая болотной гнилью, и плакала.

Глава XVII. Все опасности полигона

Обходя болото, мы очутились в побитой снарядами березовой роще. Жуткий был пейзаж: завал на завале, как будто с небес опрокинули коробку с тысячей гигантских спичек. Приходилось где петлять, где лезть через упавшие стволы. Надежное с виду дерево с чистой белой берестой могло вдруг провалиться под ногой; из дыры сыпалась гнилая труха пополам со злыми рыжими муравьями или выскакивала сороконожка размером с палец, норовя тут же спрятаться у тебя в штанине.

Давно пора было вернуться к танку и поискать другой обход. Но за деревьями мелькали близкие просветы, оркестр в военном городке звучал все громче (играли «Прощание славянки»). Дрюнька мой с умным видом разбирал на запчасти пойманную сороконожку. Не устал. Возвращаться показалось обидным, и я потащила брата дальше.

Последние метры были самыми трудными. Чем ближе к опушке леса, тем гуще сквозь гниль поваленных деревьев прорастали молодые. Мы штурмовали завал по-обезьяньи, с ветки на ветку. Уже виднелась вышка с крошечной фигуркой часового. Рядом пускала зайчики двурогая стереотруба. Часовой, свесившись через перила, смотрел на что-то у подножия вышки, и слава богу. А то как глянет в свою трубу, а тут на веточке я с зеленой рожей, вся в болотной грязи. Еще, чего доброго, примут за шпиона и объявят тревогу. Попадаться на глаза военным уже не хотелось. Теперь мы сами не заблудимся: дойдем до колючей проволоки, а там знакомая тропинка выведет к дому.

Мы финишировали, как десантники, спрыгнув с трехметровой высоты: я на землю, Дрюня мне на руки. Ограда полигона оказалась ближе, чем я думала, буквально в десяти шагах. Глаз различал отдельные колючки на проволоке.

И все бы хорошо, но моя невезучесть вырыла на пути широченный ров с отвесными стенками и заполнила его зеленой цветущей водой.

– Противотанковый, – авторитетно сказал Дрюня. Он совсем не расстроился.

Часовой на вышке вспомнил про службу и нагнулся к окулярам стереотрубы. Только этого не хватало! Я оттащила Дрюню в кусты.

– Правильно, лучше не светиться, – одобрил брат. – А то поймают раньше времени.

Ну, я и взвилась! Сама не знала, что могу так орать:

– Раньше КАКОГО времени?! Что еще ты задумал, чудовище?! Сколько можно меня мучить?!

Дрюня ответил ясным детским взглядом, означавшим: «Еще вопрос, кто кого мучает. Но я молчу. Издевайся! Пожалуйста! Будет и на моей улице праздник!»

Дальнейший наш путь был ясен: идти, пока не кончится ров, а там пролезть за ограду и – к дому. Пришлось красться по кустам, придерживая ветки, чтобы не заметил часовой. Искалеченная роща кончилась, и на опушке мы увидели еще один танк. Этот был современный, с приплюснутой башней и железными коробочками по всей броне. По танку много стреляли. С одного бока коробочки где отвалились, где развернулись от взрыва, как цветы с рваными лепестками.

– Динамитная[6] броня, – просветил меня Дрюня. – В этих ящиках взрывчатка. Наташ, давай наковыряем себе немножечко! В хозяйстве взрывчатка всегда пригодится.

– В нашем не пригодится. Зачем нам взрывчатка, когда есть ты! – сказала я и потянула Дрюню дальше.

– Не понял! – басом взревел хозяйственный брат, повисая у меня на руке. – Ну, хоть посмотреть поближе!

– Ты наказан.

– За что?!

– За свиноубийство и сестроразукрашивание. Будешь сидеть взаперти, пока твои художества не сойдут у меня с лица. По-моему, справедливо, мне ведь тоже придется никуда не выходить.

– А за сестроспасение? – ангельским голоском напомнил этот подлиза.

– Мороженое. Я от своих слов не отказываюсь.

– Десять мороженов! – напомнил Дрюня.

Я сказала: «Само собой», он перестал на мне виснуть, но все время оглядывался на танк. Чувствовалось, что созревает план следующего побега.

Мы удалялись от военного городка. Пропала из виду вышка с часовым, пение труб становилось все тише, и только барабан отчетливо бухал, отбивая шаг. Потом и он смолк.

– Поотделенно, в две колонны… – заговорил голос из репродуктора. – Правое плечо вперед… В столовую… Арш!

Я думала, что пора обедать, а у меня ничего не приготовлено. И папа скоро вернется. Успеть бы постирать. У дяди Саши на кухне отличная машина, «Бош», успею…

– Наташа! – Дрюнька вдруг попятился.

– Что еще, – вздохнула я, – пулемет для домашнего хозяйства?

Закусив губу, брат глядел перед собой. Некоторые вещи он замечает раньше меня, потому что смотрит снизу. Я наклонилась и увидела…

В двух шагах от нас под кустом лежала кабаниха. Ее открытые глаза помутнели, как исцарапанная пластмасса. Из ноздрей вяло текла кровь. Лужа набежала огромная, как будто на землю опрокинули ведро с краской.

По розовой отметине на пятачке я узнала свою преследовательницу.

– Дохлая. – Я взяла брата за руку. – Пойдем, нам уже недалеко.

Дрюня упирался:

– А почему дохлая? Ее волк загрыз?

– Нет, волков же постреляли, Пороховницын говорил. Она подорвалась на снаряде. Стала рыть землю и подорвалась. А ты здесь шатаешься без спросу! – сказала я, не веря ни Пороховницыну, ни себе.

Кабаниху убило от силы пятнадцать минут назад, кровь еще не свернулась. Мы были поблизости, но взрыва не слышали. И воронки не осталось. Еще вчера, когда папа с Пороховницыным говорили о загадочной гибели дяди Саши, я запомнила: был взрыв – должна остаться воронка. Весь полигон изрыт ими, как Луна кратерами, и рядом с кабанихой воронок хватает, но старых, заросших травой.

Значит, все-таки волк?

Дрюня поскуливал и рвал у меня руку. Не отпуская его, я шагнула к мертвой кабанихе. Красные ручейки из ноздрей, глянцевая лужа крови… Посмотрю, и пойдем. Уж следы зубов как-нибудь узнаю. Я присела над кабанихой, и к горлу подступила тошнота.

Под кустом лежала только половина туши. Обрывки кожи, кишки висели лохмотьями.

У меня затряслись коленки. Какой там волк, прикиньте, – полсвиньи откусить! Был бы ровный срез, я бы решила, что здесь поработали штыки или заточенные лопатки солдат. А так на ум приходил динозавр из «Парка юрского периода».

Дрюнька отважился посмотреть сквозь пальцы, испугался и заревел. Пришлось заткнуть ему рот.

Хищники не уходят далеко от добычи. Спасти нас могла только тишина: идти куда шли, крадучись, не задев ветку, не хрустнув сучком под ногой. А бежать бесполезно. При такой пасти должны быть и ножищи… Какие же у этой твари ножищи?! Сколько шагов она делает на десяток наших?!

Боже, помоги моему неразумному брату и мне, Влюбчивой Вороне!

Я шла без чувств и мыслей, как марионетка. В голове продолжал греметь барабан: бум-м – бам, левой-правой, что там сзади? Безразлично, не успеем убежать, не успеем, не успеем, бум-м – бам.

Спотыкаясь и поскуливая, волочился за мной Дрюня. Я не чувствовала его руку в своей и сжимала все сильнее.

Левой-правой, вот ограда, надо как-то перелезть.

Прижав ногой нижние нитки колючей проволоки, я подтолкнула Дрюню в щель и пролезла сама. Две глубокие царапины на спине я обнаружу только в ванной, и тогда ко мне вернутся обычные страхи: проволока ржавая, зараза могла попасть в кровь… А в тот момент я ничего не почувствовала. Шла и радовалась тому, что иду, и что в кроссовках у меня хлюпает, и что болят натертые до пузырей ноги.

Ноги болят – значит, их не откусили.

А Дрюнька заснул, как только мы вошли в прихожую, со снятой кроссовкой в руках.

Когда-нибудь у него будет маленький сын. Он отомстит за меня.

Глава XVIII. В памяти полковника

Компьютер – зеркало души. С первого взгляда в меню отличишь комп бухгалтера от компа мальчишки. Со второго – поймешь, работяга человек или бездельник. Пошарив часок в памяти, узнаешь его тайны.

Одну тайну дяди Саши я узнала даже раньше, чем увидела меню: доктор технических наук оказался типичным ламером! (Хотя старику простительно: трудное детство, телефоны с проводами, ни разу не персональные компы с двухэтажный дом.) Я так и видела дядю Сашу, в муках выбирающего пароль доступа для своего новенького компа. Он, конечно, знает, что свое имя или день рождения не годятся – могут угадать. От примитивных вариантов «сезам», «ключ» тоже отказывается сразу. Вообще, пароль не должен быть осмысленным словом. В конце концов мозг изобретателя порождает суперпароль из бессистемного набора букв и цифр. Дядя Саша прикидывает, сколько месяцев уйдет у супротивника на подбор вариантов, и довольно смеется.

Пароль он записывает на бумажку и прячет в надежное место. А как иначе. В таком деле нельзя надеяться на память, а то как бы самому не пришлось месяцами подбирать варианты.

Потом приходит четырнадцатилетняя поганка. Приподнимает монитор, смотрит на подставку снизу. Нет пароля. Снимает со стены прошлогодний календарь – тоже нет, ни на календаре, ни на стене. Вынимает ящик из стола и на задней стенке видит прилепленную скотчем записку. Вуаля!

Через пять минут я добралась до папки «WUWA», которую дядя Саша считал надежно засекреченной.

Пороховницын говорил, что в гараже хранятся неудачные образцы «вувы». Полковник собирался их уничтожить, но ничего не сделал. То ли надеялся переделать неудачное в удачное, то ли время свое жалел. Если все чудо-оружие такое же невероятно живучее, как растение Урфина Джюса, то уничтожать его пришлось бы годами, забросив работу над новыми вувами.

Судя по лаборатории в мансарде, дядя Саша там работал до последних часов жизни. Он был аккуратист, это видно по одним вручную заточенным карандашикам. А в лаборатории грязная посуда, передник брошен комом. Можно понять и как «Работал, устал. Отдохну, тогда и приберусь», и как «Ура! Получилось! Бегу на полигон испытывать!»

Значит, мне надо искать инфу о новой вуве, которая, скорее всего, и убила дядю Сашу на полигоне. Может, она до сих пор там растет в тенечке. Или в землю зарывается, или скачет по деревьям. Полигон большой, а ходят на него только солдаты Пороховницына (взвод – это сколько?). Вуву могут долго не замечать, а когда она наберется сил, будет поздно.

Дядя Саша, конспиратор, шифровал названия файлов ничего не говорившими мне буквами и цифрами. Пришлось просматривать все подряд: рапорты генералам, дневниковые записи, письма в заграничные магазины, торгующие магическими книгами и безделушками вроде хрустального шара для гадания.

Были документы, перед которыми я пасовала сразу, например описание дяди-Сашиного изобретения с названием из восьми слов. Одно я знала: «система», еще одно: «диссоциативного» казалось смутно знакомым – «ассоциация», «диссоциация»… Но что эта система делает – стреляет, летает, прыгает или считает солдатские портянки?.. Были просто тяжело написанные тексты. Через них я продиралась, как сквозь джунгли, теряя смысл, возвращаясь назад и переводя канцелярский язык на человеческий: «интересно» вместо «представляет несомненный интерес» или «доказано» вместо «является доказанным». Но чаще всего дяди-Сашины заметки вызывали один вопрос: как они попали в секретную папку?

Рецепт «греческого огня» неизвестен. Сейчас по догадке считают – напалм. Тогда считали – магия.

Немцы работали над атомной бомбой под крышей мистического общества «Анэнербе». И сделали бы, если бы американцы не захватили их запасы урана.

Отец американской космонавтики эсэсовец Вернер фон Браун – тоже из «Анэнербе».

В бункере Гитлера нашли трупы тибетских монахов в мундирах СС.

Ну и что, спрашивается? В огороде бузина, а в Киеве дядька… То есть «Анэнербе» в истории, а дядька в Нижних Мелях. Похоже, он считал, что тибетские монахи помогали изобретать атомную бомбу. Бред?

Итогом дяди-Сашиных изысканий, несомненно, был документ в рамочке, с виньетками и прочими доступными ламеру излишествами.

БОЕВАЯ МАШИНА Т Т Т

Масса, т.: 1,5—5,0

Экипаж:?

Броня: противопульная.

Габаритные размеры макс. мм: 7140×2880×1660

Вооружение: не требуется.

Скорость км/час: до 100.

Запас хода: не ограничен.

Затраты на производство: стремятся к нулю.

Возможность серийного выпуска: не ограничена.

Ремонтопригодность: самовосстановление.

– Наташа, включила?

В дверях стоял Пороховницын, грязнющий, как будто вместе со мной тонул в болоте.

– А я подбирал пароль, подбирал… – все медленнее говорил он, вглядываясь в мою разукрашенную физиономию. – Скучно у нас. Телик три программы принимает, и то со «снегом». А компьютер стоит без дела, жалко…

Тут Пороховницын, судя по всему, разглядел цветочек у меня на лбу и со стуком уронил на пол челюсть. А я-то гордилась тем, что цветочек почти смылся. Видел бы он, как было вначале!

– Что такое «ТТТ»? – как ни в чем не бывало спросила я.

– Тактико-технические требования. Военные пишут конструктору: хотим танк с такой-то броней, с такой-то пушкой. И конструктор начинает делать, что требуют, а не что ему хочется.

– Ага, ТТТ – то, чего еще нет? – поняла я.

– Да, это как бы пожелания, которые не всегда можно выполнить. – Лейтенант подошел и через мое плечо взглянул на монитор.

– А, еще одна вува!

– Что значит «затраты на производство стремятся к нулю»? – спросила я. – Откуда они стремятся и почему?

– От стоимости прототипа к стоимости серийной машины…

Видно, лицо у меня было глупое, потому что Пороховницын сразу объяснил попроще:

– …Если бы Александр Григорьевич слепил вуву из глины с заднего двора и оживил заклинаниями, она бы получилась небесплатная. Книжки с заклинаниями он покупал. Сам на какие-то деньги жил. Неудачные вувы делал. И все это вошло в стоимость прототипа, то есть первой удачной машины. Две машины обойдутся уже в полцены каждая…

– А сто тысяч – в одну стотысячную, – поняла я. – Почти бесплатно. А почему этой вуве вооружение не нужно?

– Он же хотел сделать подешевле, а снаряды – самое дорогое. Пушка за полчаса выстрелит больше денег, чем сама стоит.

– Но какая же это боевая машина, если она не стреляет?!

– Например, самоходная мина. С такой скоростью она догонит любой танк и взорвет его вместе с собой… Хотя тогда Александр Григорьевич написал бы, какой у нее заряд взрывчатки… Не принимай всерьез, Наталья, это игра. Знаешь, однажды конструкторы спроектировали идеального танкиста. Получился четверорукий лилипут с глазами на стебельках: места занимает мало, до всего может дотянуться, все видит. А на самом деле танки делают для людей, а не людей для танков.

– Я раньше считала, что трава Урфина Джюса – тоже вроде игры. Сказка.

– Думаешь, он сделал эту штуку? – Лейтенант наклонился к монитору, как будто надеялся прочесть что-то новое мелким шрифтом.

– Эту или не эту, а что-то же убило дядю Сашу!

– Нет. Только не эту. – Он ткнул пальцем в экран. – Здесь одно требование исключает другое! Скорость до ста кэмэ в час, а двигателя нет. Брони несколько тонн, а затраты на производство стремятся к нулю…

– Загадка: бегает, а без мотора, – намекнула я.

– Животное! – схватил мысль Пороховницын. – Раз с броней, то броненосец. Или какая-нибудь черепаха повышенной шустрости. Тогда все совпадает: неограниченный запас хода, самовосстановление – в точности по ТТТ… Умная ты, Наталья!

Это Пороховницын уже говорил. И закончил тогда: «…но и дура большая». Я снизу вверх заглянула ему в глаза: хвалит или опять что-то не так?

– Была бы такая бронированная тварь на самом деле, она бы оставила очень заметные следы, – ответил на невысказанный вопрос лейтенант. – А я ничего похожего не видел ни на месте гибели Александра Григорьевича, ни еще где-нибудь на полигоне… Так что броненосец – только голая идея, буковки в компьютере. Я скорее поверю, что Александр Григорьевич подорвался, испытывая самодельную взрывчатку. Раз уж ты так интересуешься, то знай, что его разметало на куски, хоронить было почти что нечего.

– Странная взрывчатка, – заметила я. – Бесшумная.

– Откуда знаешь?! – вскинулся Пороховницын.

Тут я и выложила:

– А у нас сегодня был интересный день. Сначала Дрюня отправил Варяга бороться со штормом, и Варяг утонул. Потом он бегал смотреть на пятибашенный танк, и чуть не утонула я… Только один вопрос: про динамитную броню тоже вы ему сказали или он раньше знал?

– Она называется «динамическая». Тоже я, – побагровев, буркнул Пороховницын. – Только…

– Вы не хотели.

Пороховницын смущенно кивнул.

Это был миг моего торжества. Представляете, я сижу, а он стоит, красивый, голова под потолок. И я так с расстановочкой цежу:

– Так почему вы не послушались, когда я предупреждала, что не все при Дрюне можно говорить? Наташа маленькая, Наташа глупенькая, вы все про нее заранее знаете, да?

Тут я перегнула палку. Пороховницын был, конечно, виноват, но разговаривать с ним свысока не стоило. Я на полигоне за три часа чуть три раза не погибла, а он туда ходит каждый день, и ведь не просто ходит, а работает, разряжает снаряды.

– Откуда ты знаешь про бесшумную взрывчатку? – убийственно холодным тоном повторил Пороховницын.

– Мы там кабаниху видели, мертвую. Взрыва не было слышно, а покалечило ее так, что без тошноты не взглянешь.

– А запах? – с острым любопытством спросил Пороховницын.

– Как из уборной. Какой еще может быть запах, когда кишки по кустам размотаны…

Пороховницын сунул мне под нос рукав своей пятнистой куртки:

– А такой примеси в том запахе не было?

Рукав тошнотворно вонял горелыми спичками и еще какой-то химией.

– Нет, там все запахи были живые: навоз, кровь и еще что-то. Противный запах, но не резкий. По-моему, вы зря думаете на взрывчатку, – добавила я. – Фишка в том, что воронки нет и полсвиньи куда-то делось. Передняя половина лежит под кустом, как специально спрятанная, а задней нет. Я думала, ее волки…

Лейтенант покачал головой:

– Если все как ты рассказываешь, то не волки. Они рвут добычу, а не откусывают. Да нет же, это взрыв. Взрыв, – повторил он, как будто убеждая себя. – Там все могло быть просто: свинья наступила на мину, ей и оторвало окорока. А вторая половина улетела под куст. Смотря какая мина, а то могла и метров на двадцать отшвырнуть эту кабаниху, вот вы и не увидели воронку.

– Воронку не увидели, взрыва не услышали… – вставила я.

– Да, неувязка, – согласился Пороховницын. – Когда погиб Александр Григорьевич, взрыва тоже не слышали, хотя наши казармы там неподалеку. Но я тебе по опыту скажу: взрывная волна – дама капризная. Бывает, дохнет мягонько: «Пах!» За громким разговором и не заметишь. А человеку, с которым ты разговаривал, так даст по ушам, что у него весь день будет звенеть в голове.

– Почему?

– А бугорок у нее на пути оказался. Тебя прикрыл, а на двоих его не хватило… Так что взрыв это был, гадать нечего. Волков мы давно постреляли!

Сказав это самым твердым тоном, Пороховницын стал расхаживать по кабинету.

– Что еще, если не взрыв?.. Надо посмотреть! – Он достал из планшета с прозрачным окошком карту и расстелил на столе. – Показывай место.

Я растерялась. Карта была не похожа на школьную: белая, вроде контурных, и разрисована от руки незнакомыми значками.

– Где вышка? – спросила я.

Пороховницын ткнул пальцем. Ого, какой полигон огромный! Места наших с Дрюней блужданий можно было накрыть сжатым кулаком. Я нашла пятибашенный танк, обозначенный коричневым ромбиком, и покалеченную рощу, и ров. Здесь мы шли, ожидая, когда ров кончится, чтобы перелезть через ограду. А вот блиндаж, на котором я спасалась от кабанихи. Интересно: если бы я играла в «стратегию» под названием «Поймай кабаниху», то погнала бы ее в ловушку между рвом и болотом. Самое верное место: спрятаться жертве особенно негде, бежать можно только в одну сторону. Именно там и нашли кабаниху мы с Дрюней.

– Ну, сориентировалась? – поторопил меня Пороховницын.

Я узнала место на карте, но не спешила показывать.

– Антон, вы можете обещать мне одну вещь?

– Смотря что. С собой я тебя не возьму.

– Я и не прошу. Вы автоматы возьмите.

– Думаешь, все-таки волки? По твоему описанию не похоже, – засомневался лейтенант.

Тогда я показала, куда кабаниха загнала меня и где потом очутилась сама. Лейтенант все понял без долгих объяснений, потому что играл в свои «стратегии» не на компьютере, а на земле с живыми солдатами. При мне он позвонил в военный городок:

– Дежурный, Пороховницын на связи. Скажи Тертычному, пускай пришлет мне двух бойцов с автоматами к шестьсот восьмому столбу. Я там жду через полчаса. И сам пускай идет, нечего мух давить! Конец связи. – Он положил трубку и сказал: – Пойду хоть бутербродик себе сделаю. Жрать хочется, как из пушки.

– А кто взвод в столовую водил? – напомнила я.

– Из репродуктора слышала? Так то Тертычный, прапорщик, он молодых заставляет кричать и «Здра жла тарищ лейтенант», и «Здра жла тарищ генерал», – для солидности. Ты прости меня за то, что я Андрюшке наболтал, – добавил Пороховницын. – Представляю, каково тебе было бегать за пацаном по всему полигону.

– Не по всему, – сказала я, – по всему я бы с ума сошла.

Глупое сердце Влюбчивой Вороны уже простило Увеличенного Данилу.

Он ушел, а я еще долго смотрела в закрытую дверь, вспоминая, что Пороховницын сказал и как при этом посмотрел. Но в глазах стояла не киногеничная фигура лейтенанта, а военная карта, и мои компьютерные мозги разыгрывали усложненную «стратегию» «Погоня за младшим братом».

Как это бывает поначалу, рисунок игры рвался, маршрут главного героя не подчинялся никакой логике, это раздражало, но было нормально. И вдруг Дрюня решительно двинулся к пятибашенному танку, как будто узнал направление, и вдобавок у него возросла скорость. Тут и думать стало не о чем: в игре появился еще один персонаж, тот бессовестный торговец, который потом крошил белые грибочки в блиндаже.

Я растолкала Дрюньку:

– Кто тебя отнес к танку? Кто, чудовище?

– Тараканий царь. С тебя шоколадка, он велел никому не говорить, – не просыпаясь, ответило практичное дитя и рухнуло на подушки.

Глава XIX. Загадка чудо-оружия

Господи, ну почему я?!

Если ты, господи, считаешь, что мало на мне поупражнялся, тогда загляни через мое плечо в зеркало, и все вопросы отпадут. Я никого не хочу обидеть, но, понимаешь, все хорошо в меру. Порезвились – сделали перерыв. И не фига каждый час таскать меня на этот проклятый полигон!!! Нет, что ты, я и не думала. Кто ты, а кто я. Считай это пожеланием избирателя.

Путь был знакомый, я летела, не задерживаясь, и даже отваживалась срезать углы. Оказывается, в лесу нетрудно ориентироваться, если видела карту.

«Стратегия» моя продолжалась, и ставки в игре возросли, потому что из мансарды пропали сушеная голова и колба с голубой жидкостью.

Кто украл, ясно: морильщик, «тараканий царь»! Он служил с дядей Сашей и мог что-то пронюхать по вуву. А когда полковник погиб, решил присвоить его работу. Непонятно, почему выжидал почти год – может, следил за Пороховницыным, подбирал ключи, тайком шарил в доме. Но броневая дверца мансарды не поддавалась взлому. Тогда морильщик напустил тараканов, и мы сами пригласили его в дом! Ключи висели на крючке в прихожей, никто и не подумал их спрятать…

Мы ждали, пока из дома выветрится тараканий яд, а морильщик тем временем готовился повторить опыт дяди Саши. Чертил пентаграмму в блиндаже, собирал грибы, чтобы накормить детеныша… Колдовство колдовством, а минимальные полторы тонны массы, как в ТТТ, из воздуха не возьмутся. Сперва монстрик был такой маленький, что приходилось крошить ему грибы сечкой. А часа через три уже рвал пополам кабаниху… Спасибо, что Дрюньку морильщик отнес подальше!.. Хотя попробовал бы не отнести, если дитя хочет пятибашенный танк. Дрюнька так вцепится, что легче сделать, что ему надо, чем отвязаться.

Зря лейтенант не верил, что дядя Саша наколдовал-таки свою почти бесплатную боевую машину. «Взрывом разметало, хоронить было нечего»… Потому и нечего, что монстр его сожрал! А сейчас Пороховницын со своими солдатами беспечно шел в зубы к новому гиганту с противопульной броней. Я должна их предупредить!

Может, я зря придираюсь к богу? Вдруг он и не собирался посылать меня на полигон, а думал: «Отдохни, мое возлюбленное чадо, пускай теперь лейтенант побегает»?

Я опоздала на какие-то минуты. Солдаты редкой цепью шли к подножию пригорка, где мы с братом нашли мертвую кабаниху. Спокойные лица, автоматы за плечами. Они громко переговаривались, не боясь спугнуть дичь, потому что ей некуда было деться – только удирать по неширокой полосе между рвом и болотом, а от пули не убежишь. Позади с травинкой в зубах шагал Пороховницын. У него не было даже пистолета.

– Назад! – закричала я, кидаясь им наперерез.

Заглушив мой крик, кто-то выстрелил, и тогда из-за куста, покачивая антенными усиками, приподнялась боевая машина.

Коричневая броня сверкала, как облитая шоколадной глазурью. Высматривая противников, медленно поворачивалась марсианская головка со страшными челюстями.

Вот что значило «Затраты на производство стремятся к нулю»! Такую машину только поймать за плинтусом, окропить голубой жидкостью из колбы и бросить ей любой еды на первое время. Потом она станет кормиться чем попало: отбросами, диким зверьем, людьми. И не нужно ей вооружения – она сама по себе вооружение. Армия голодных, плодящихся, пожирающих все на своем пути гигантских тараканов поставит на колени любую страну.

Грянули автоматы, и пунктиры трассирующих пуль с трех сторон потянулись к монстру. Он еще не дорос до размеров, записанных в технических требованиях дяди Саши, но выдержал удар. Отскакивая от хитиновой брони, пули с визгом рассыпались по сторонам, как искры электросварки. Старик порадовался бы, что его расчеты так хорошо подтвердились на практике. Интересно, о чем он думал, когда его пожирало собственное детище…

Похоже, лейтенант командовал солдатами, только я не слышала. Стрелки начали перебегать; один оказался у меня за спиной и палил поверх моей головы. Я вжималась в землю, боясь глубоко вздохнуть. В любое мгновение солдат мог убить меня, опустив ствол автомата на сантиметр просто потому, что дрогнула рука. Кричать ему в грохоте стрельбы было бесполезно, привстать или махнуть рукой я боялась: напуганный человек сначала застрелил бы меня, а потом стал думать, что там шевельнулось.

Стрельба была не совсем бесполезной: в самом начале чудовищу сбило кусок уса. Обломок повис, болтаясь при каждом движении и, судя по всему, раздражая гиганта. Скособочась и волоча ус по земле, тараканище покружил на месте, пока обломок не оторвался, и застыл, как будто не замечая осыпающих его пуль. Все противники находились примерно на одном расстоянии, все плевались огнем. Тараканище не знал, на кого бросаться. Когда умолк один из автоматов, он повернулся в ту сторону и побежал с невероятной скоростью.

Спасая товарища, двое солдат ударили длинными очередями, но это не задержало гиганта. Он мчался ровно, как будто плыл по воздуху.

Один за другим захлебнулись автоматы – у них тоже кончились патроны.

И тогда навстречу монстру поднялся белоголовый стриженый солдат. Не сводя глаз с подбегающей твари, он вогнал в свой автомат рожок с патронами и дал одну длинную очередь. Тридцать стальных светляков ударили в хитиновую грудь чудовища, остановив его на три секунды. Потом патроны кончились, и гигант шагнул вперед. Двигался он без особой прыти – видно, его, хоть и бронированного, оглушили пули. Со стороны казалось, что тварь смакует мгновение перед тем, как вонзить в человека блестящие, как топоры, беззубые челюсти.

Я смотрела все до конца с глупой надеждой, что в последний момент случится спасительное чудо. То ли конница выскочит из-за холма, то ли просто сменится кадр, и окажется, что солдат бежит, и у него есть время и место, чтобы спрятаться.

Мелькнула вскинутая рука, алая кровь брызнула и, собираясь в капли, скатилась по глянцевой броне.

Я орала и била кулаками землю. Ненавижу этот взрослый мир, где нельзя засейвиться и переиграть все сначала.

Глава XX. Бывалый Гриша

Меня тащили, зажав рот и упираясь в бок чем-то твердым и холодным. От ужаса сводило кожу на затылке. Я сказала себе, что чуть-чуть можно потерпеть, а потом я умру и все станет до лампочки.

Секунды тикали, ничего смертельного не происходило, и тогда я заметила, что лицо мое сжимает шершавая, чужая, но все же человеческая ладонь. Я стала перебирать ногами, помогая спасителю.

– Сама пойдешь? – спросил незнакомый голос.

– Мгу, – сказала я, потому что рука еще зажимала мне рот.

Меня отпустили – и рот, и все тулово, как говорит Дрюнька. Я была пьяная от счастья и кинулась на шею солдату, едва успев заметить пятнистую куртку, как у Пороховницына. Он отбивался и шипел: «Дура, дура!» – потому что боялся таракана. Не сразу, но я успокоилась, и мы почти нормально поговорили. Он спросил:

– Ты что здесь делаешь?

– Я дяди Саши Войтова племянница, – сказала я невпопад, но солдата устроил такой ответ.

Мы сидели в кустах, наблюдая за неподвижной глянцевой тушей. Деваться было некуда. Солдат, видно, не бывал в этой части полигона и затащил меня, спасая, на край болота. Путь к бегству перекрывало чудовище. Пока мы его не интересовали, но если вспомнить, как ненадолго ему хватило кабанихи…

– Не шевелится, – заметил солдат. – Может, Федоров его угрохал? Коля Федоров его фамилия была, земляк мой, – добавил он и тоскливо выругался.

Я сказала:

– Не угрохал. Он живой, просто наелся и растет.

– Откуда знаешь?

Я прикусила язык. Проболталась! Прав был Пороховницын: секретоноситель из меня – как паровоз из чайника, только свистеть могу… Ладно, посвистим!

– Час назад у него под кустом была припрятана половина кабана.

– Целого, значит, не осилил, – сообразил солдат. – И?

– А сейчас нападает на людей. Значит, кабана дожрал и успел проголодаться…

– Ага, массу набирает, – кивнул солдат. – У нас во взводе два качка, тоже вечно голодные… Выходит, времени нам осталось примерно час…

– Около того, – согласилась я. – Надеешься, что ваши прибегут на стрельбу?

Солдат поскреб в затылке.

– Могут и не прибежать. Все считали, что мы идем стрелять волков, а про эту дуру никто не знал. Не прибегут, – вздохнул он. – К вечерней поверке забеспокоятся, и то вряд ли, мы же с лейтенантом.

Чудовище зашевелилось. Кажется, оно еще пожирало несчастного.

– Как тебя зовут? – спросил солдат.

– Наташа.

– А я Пермяков Григорий, Гриша. – Солдат внимательно и печально посмотрел мне в лицо. Я подумала, что сейчас он скажет: «Давай поцелуемся перед смертью», – а он сказал: – А у тебя на лбу – это мода такая?

– Нет, младший брат нарисовал.

– А-а, – протянул Гриша. Какой-то он был бескостный, как будто уже смирился с тем, что нас слопают.

– Бэ, – передразнила я. – Где ваш лейтенант, удрал?

– Я за тарища лейтенанта кому хочешь пасть порву, – меланхолически сообщил Гриша.

– Я к тому, что, может, он подмогу приведет.

– Тогда так и говори: не удрал, а пошел за подкреплением. Только нет, он в ту сторону… передислоцировался, – по-военному выразился Гриша, чтобы не говорить «убежал».

Передислоцировался лейтенант в сторону искалеченной рощи. Там среди поваленных берез он мог долго играть в прятки с монстром, только нам с Гришей от этого было не легче. Оставалась надежда, что подмогу приведет прапорщик Тертычный, но и она рухнула, когда Гриша заметил комья земли, летевшие во все стороны метрах в ста от нас. Положение Тертычного было не лучше нашего, только нас тараканище прижимал к болоту, а его – ко рву, наполненному водой. Пользуясь затишьем, он рыл окопчик пехотной лопаткой. Даже я понимала, что прапорщик скорее отвлекает себя работой от черных мыслей, чем надеется на защиту земляной ямки.

Тараканище опять зашевелился. Кажется, я ошиблась, дав нам с Гришей еще час жизни. Когда монстр напал на кабаниху, он был меньше и еды ему требовалось меньше.

– Может, прорвемся, пока он сытый? Как побежим! – предложил Гриша.

– Догонит.

– А по болоту?

– По болоту я пробовала, чуть не утонула.

– Городская, – свысока заметил Гриша и снял с пояса ножевой штык. Ничего не объясняя, он одним движением срезал толстую ветку, свернул в бублик, оплел ветками потоньше, и получилась здоровенная слоновья ступня. – Носи – не стаптывай, – пожелал он, подвязывая изделие к моей ноге.

– Как это называется?

Белесые брови солдата изумленно поползли вверх:

– Ты че, сама не видишь?! Ступолка.

Со ступолками на ногах походка стала журавлиной. Болотная жижа продавливалась через сплетения веток и выливалась обратно, как сквозь сито. О беге не приходилось и думать, да и не спас бы нас бег. Мы шли и шли, пробуя трясину перед собой длинными палками. Гриша называл их слегами.

Не знаю, почему тараканище не бросился за нами. Скорее всего, был еще сыт. Он поворачивал вслед нам блестящую башку, как будто одетую в гоночный шлем; уцелевший кончик уса возмущенно вздрагивал.

Боясь чудовища, я не думала о гибели в трясине и о своей невезучести. Может быть, поэтому мы легко промахнули половину болота. Потом начались неприятности.

Сначала Гриша, который все время оглядывался на монстра, не заметил окно чистой воды и провалился по пояс. Он был выше меня на голову и весил раза в полтора больше. Я запаниковала: не вытащу! А Гриша, смущенно улыбнувшись, положил свою слегу меж двух надежных кочек, подтянулся, как на турнике, и выбрался сам.

Не прошло и минуты, как у меня затянуло в болото ступолку. На следующем шаге нога в кроссовке провалилась; теряя равновесие, я взмахнула рукой, тяжелая слега выскользнула и улетела. Урок был показательный: один неосторожный шаг – и вот уже я булькаю носом в болотную жижу. Тут обнаружилось еще одно замечательное свойство Гришиного простого снаряжения: протянув свою слегу, он вытянул меня, как на веревке.

До края болота мы добрались ползком, сели на горячую броню танка и вылили воду – я из кроссовок, Гриша из ботинок.

– А ведь убежали, – сказала я.

Гриша запустил руку в затылок и ответил народной мудростью:

– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь.

Убежали мы в глубь полигона, отрезав себя болотом от военного городка. Причем тараканищу ничего не стоило обогнуть болото посуху (нам тоже, но тогда мы попались бы ему в лапы). Можно было насквозь пройти полигон и ловить машину – с Гришиным автоматом все станут попутными. В таком случае вызванная нами подмога пришла бы часа через три. Тертычному было не продержаться столько в своем окопчике, Пороховницыну в роще – может быть. Да и наши шансы на спасение были невелики. По дяди-Сашиным ТТТ, у тараканища скорость сто километров в час, это против наших пяти. Пока дойдем, он успеет прочесать весь полигон, разыскать нас и слопать.

– А где ваша рация? – вспомнила я. – Лейтенант говорил, что вы на полигон мобилки не берете, ходите с рацией.

Гриша вытряхивал воду из автомата. Вынул железяку с пружиной, поглядел на просвет ствол и без смущения признался:

– Я ее сразу бросил, как все побегли. Тяжелая, зараза.

– Тяжелая? Да в ней самое большое – полкило. Что я, раций у гаишников не видела?!

– У гаишников свои рации, в армии свои… – Гриша стал вылущивать патроны из магазина и рядком выкладывать на броне. – Гаишника враг не пытается подслушать, сигнал ему не давит средствами радиоэлектронной борьбы… В общем, армейские рации сложнее. И тяжелее, понятно.

– Ну не в десять же раз! – я здорово разозлилась на этого тормоза, который оставил всех без связи.

– Тяжелее-то? Не, – подтвердил тормоз, вытряхивая из магазина болотную жижу. – Если считать гаишную за полкило, то в тридцать примерно.

В своей неторопливой манере он выжал бурую воду из носового платка, протер им патрон и вставил в магазин.

– Ровно в двадцать девять, – уточнил Гриша, вталкивая пятый или шестой патрон. – Четырнадцать с половиной кило весила моя ранцевая широкодиапазонная радиостанция РБ-159 третьей серии.

Ее надо было списать еще двадцать лет назад, – добавил, зарядив полмагазина.

– А что ж не списали?

– Откуда мне знать? Может, чтобы мне служба медом не казалась… Или новые берегут. – Гриша зарядил весь магазин и взялся за следующий. – Теперь уж точно спишут, а мне дадут новую. В роте есть новые рации…

Я подумала, что Гриша бросил четырнадцать с половиной кило радиодеталей, зато тащил сорок три кило меня. Ведь ничего я тогда не соображала, так бы и валялась, пока тараканище не съест. А в том, что мы сидим без связи, больше всех виновата я. Мой-то смартфон весит не четырнадцать кило. Если бы не оставила дома, то мы уже дозвонились бы до дежурного в военном городке и ждали подмоги…

– В крайнем случае отсидимся, – я похлопала по броне танка.

– А ты внутрь смотрела?

Я подошла к башне и заглянула в дыру от пушки. Свет из сорванных люков падал на рычаги с оборванными тросами, голые железные сиденья, похожие на орудия пыток, и болты от каких-то снятых приспособлений. В корме на месте мотора зиял большой прямоугольный проем.

– Отсидимся. Он сюда не пролезет, – решила я.

– Не туда смотришь. Заметь: башни держатся одним своим весом. Они же крутиться должны, намертво не приваришь.

Я не поняла:

– Ну и что?

– А прикинь, какая у него сила. Это ж насекомое! Сковырнет и нас достанет… И откуда он только взялся? – вздохнул Гриша.

– Химия! – Ответ вылетел без задержки, будто нашептал кто-то… Кто-кто… Секретоноситель!

– Знаешь или догадываешься?

– Предполагаю.

– Химии в здешней земле полно, – согласился Гриша, вгоняя в автомат железяку с пружиной. – Страх как деревья корежит. Другой раз посмотришь, березка тоненькая, а на ней кап с арбуз, да не один!

– Что на ней?

– Кап. Нарост с крученой древесиной, из него еще шкатулки делают. Говорят, это березовый рак… Только та химия, что в снарядах с боевыми газами, росту не способствует.

– Это как посмотреть, – не сдавался мой секретоноситель. – Береза чахнет, а рак растет!

– Тогда и этот должен быть раковый, – Гриша кивнул в сторону почти бесплатной боевой машины.

Сидя на броне, мы видели только два уса над кустами – целый и обломанный. Усы шевелились. Я подумала, что тараканище может нас слышать, и передернулась.

– Да уж не обычный! – поставил точку в споре секретоноситель.

Тараканище стал приподниматься. Над кустами лаково блеснула спина.

– Тут есть блиндаж, – сказала я.

– Далеко?

– Минут пятнадцать бегом.

– Так побежали!

Тараканище явно решил начать с нас. Издалека его ползущий по краю болота силуэт мог показаться даже безобидным, но мы видели, как он бегает. Сейчас найдет дорогу в обход, и тогда нам на жизнь останутся секунды. Может, хоть Пороховницын и Тертычный успеют убежать…

Мы помчались не оглядываясь. Оказалось, что я помню дорогу к блиндажу, как будто прошла ее сто раз. Стоило мне подумать, что пора бы показаться приметному деревцу или поляне, как деревце попадалось навстречу и поляна бросалась под ноги. Уже и серая стена блиндажа мелькнула среди зелени, когда позади нас послышался треск. Будто смерч несся по лесу, ломая деревья, как спички. Таракан, таракан, таракашечка, жидконогая козявочка, букашечка…

Как на крыльях мы пролетели последние метры до блиндажа. Ворвались, навалились на дверь. Треск слышался все ближе.

– И что дальше? – нехорошим голосом спросил Гриша.

Дверь открывалась внутрь. Когда-то ее запирали на стальные засовы, но сейчас от них остались только пустые скобы.

Глава XXI. В западне

Мы сами влезли в западню, и виновата в этом была я одна. Не заметила в прошлый раз, что на двери нет засовов, и потом даже не подумала, как будем запираться. Представлялось мне, что сидим с Гришей за толстыми стенами блиндажа, которые не смогли разбить даже снаряды из пушек. Дверь у нас надежная, броневая – такая дверь должна же запираться крепко-накрепко!

Я погубила и себя, и Гришу, а ведь он спас мне жизнь…

Ш-ш-ших – прошуршало в елках. Смерть набегала со скоростью сто километров в час, и я могла только с полной уверенностью сказать Грише, что больше так не буду.

Гриша выхватил из ножен штык и вогнал клинок в скобы для засова.

Мгновение спустя дверь содрогнулась от страшного удара. Штык выдержал! А Гриша вбивал в другую пару скоб ножны.

– Ничего, – подмигнул он. – На крайняк автомат можно. Оружейная сталь…

От второго удара дверь вогнулась, как крышка консервной банки. В щель просунулся рыжий глянцевый крюк. Это где у тараканов такое?

Монстр поднажал, и со скрипом, сжимаясь в узком месте и пружинно распрямляясь, в щель продавилось еще сразу три крюка. Они росли в ряд, напоминая здоровенную расческу, только с загнутыми зубьями… Это же щетинки на ноге! У тараканов щетинки, у мух присоски, поэтому тараканы ползают только по стенам, а мухи могут хоть по потолку (чего только не узнаешь из Интернета!).

Тараканище упирался, просовывая ногу все дальше и по миллиметру расширяя щель. Я попятилась, споткнулась обо что-то и упала бы, но Гриша меня подхватил. «Что-то» оказалось поленом, на котором морильщик рубил грибы. А вот и его сечка – здоровенный полунож-полутопор… Схватив ее двумя руками, я рубанула по тараканьей ноге. Удар отдался в косточке, нога спружинила, как стальная, и отскочившая сечка обушком стукнула мне по голове.

– Уйди, вояка! – Гриша отшвырнул меня от двери и пустил в ногу короткую очередь.

Тесный блиндаж наполнился грохотом и пороховой вонью. Я отползла к дальней стене и села, ощупывая голову. На пальцах оставалась кровь, но болело не сильно. А тараканья нога убралась! На полу валялась отстреленная «расческа». Крючки на ней были толще моего большого пальца.

Вспомнилось, как Пороховницын рассуждал о следах, которые могла бы оставить дяди-Сашина боевая машина. Говорил, заметные должны быть следы, а я не видел ничего похожего… Наверняка видел! Была бы цепочка следов где-нибудь на песке, лейтенант сообразил бы, что тут побегал кто-то шестиногий. Но полигон зарос травой, песок и рыхлая земля попадаются только рядом с воронками от недавних взрывов. Пороховницын и видел примятую траву, по которой, может, ходили его солдаты, да отдельные отпечатки хитиновых крючков. Он просто не понял, что это следы живого существа. Никто бы не понял.

Дядя Саша погиб в конце ноября, а убивший его Тараканище – боевая машина с бортовым номером один – носился по полигону, пока не замерз. Неделю, а то и месяц – не помню, когда в том году ударили морозы. Чудо, что никого больше не сожрал. Там же Пороховницын работал со своими солдатами. Генералы из комиссии копались на месте дяди-Сашиной гибели. Топтались по следам Тараканища и с умным видом записывали, что полковник Войтов подорвался на мине. А Тараканище за ними приглядывал, дожидаясь, когда генералы нагуляют жирок.

Я сидела на земляном полу, измазанная в грязи и крови, промокшая до нитки в болоте, дрожала от озноба и хихикала. В ушах еще звенело от стрельбы.

– Ты что? – обернулся Гриша. Он караулил с автоматом у двери и боялся то ли подойти к свихнувшейся девчонке, то ли прозевать новую атаку Тараканища.

Я утерла слезы грязнющей рукой:

– Не обращай внимания, это я о своем, о девичьем.

– А-а! – с умным видом протянул Гриша. Как будто что-то понимал в женских истериках.

«Тен-нь!» – Непонятный звук пробился сквозь звон в ушах. Лапа лезла в пробоину от снаряда, разрывая, как нитки, стальные прутья арматуры. Гришка подскочил и опять ударил очередью из автомата.

– У меня еще рожок! – прокричал он, сияя зубами на чумазом лице. – Продержимся!

В блиндаже стало темнее – тварь заползла на крышу.

«Тен-нь! Тень-нь!» – стали лопаться прутья. Сыпались обломки бетона, и дыра в потолке расширялась. Гриша выстрелил; пуля, отскочив рикошетом, заметалась внутри блиндажа, ударилась в стену в сантиметре над моей головой и упала на пол. Гриша стоял с автоматом на изготовку, но больше не решался стрелять. Бронированная туша закрывала дыру; мы оба помнили, как от нее отскакивали пули. В замкнутом пространстве блиндажа выстрел мог убить нас раньше, чем чудовище.

В дыру просунулся ус, длинный и хлесткий, как рыболовное удилище. Конец его скреб по земле, стирая остатки пентаграммы. Гриша наступил на него и, крякнув, отсек сечкой. Ус убрался, сверху посыпались бетонные глыбы. Блиндаж строили всерьез, толщина купола была метра полтора. Чудовище возилось, куча обломков на полу была уже Грише по грудь, а дыра в потолке увеличивалась не так быстро, как мне казалось в первые минуты.

– Пусть развлекается, – подмигнул мне Гриша. – Наши уже до части добежали, скоро приведут подкрепление. Забросать его толовыми шашками – мало не покажется.

Определенно, Гриша был такой же невезучий, как я, потому что в следующую минуту Тараканище слез с блиндажа и начал рыть подкоп. Он копошился под стеной так близко, что Гриша даже не мог пощекотать его очередью из амбразуры. Мы слышали неясный скрежет и видели, как далеко назад отлетает вырытая почва. Сначала это была земля вперемешку с травой, потом строительный мусор, потом желтый песок. Пол под нами дрожал.

Гриша достал новый рожок, вылущил из него два патрона и показал мне. «Поняла?» – спросил он глазами. Я кивнула. Новый рожок он вбил в автомат, два патрона вставил в пустой и стоял, не выпуская его из рук.

– Это нам, – сказал он. – Чтобы все по нему сгоряча не выпустить.

Я снова кивнула.

– Ты не бойся, – посоветовал Гриша, разглядывая верхний патрон в рожке.

Патрон был с зеленой лакированной гильзой и розовой остроконечной пулей. Я подумала, что эта, первая, – моя, и Гриша, конечно, думал о том же.

– Жалко, что у нас «калаши» новые. У старых бронебойное действие больше. Зато у этих легкая пуля, она в теле кувыркается. Входное отверстие маленькое, а выходное – во! – сообщил он, показывая двумя руками выходное отверстие. Моя голова была поменьше.

– Хватит, а? – попросила я. – Все я понимаю, только не надо подробностей.

Куча обломков посередине блиндажа просела. Гриша, чуть не упав, отскочил к стене и заводил по сторонам стволом автомата, не зная, куда стрелять. Мы тогда не поняли, что монстру самому туго. Его подкоп обвалился, и тонны железобетона придавили безмозглую башку. Тараканище ворочался под землей, пытаясь пятиться. Блиндаж ходил ходуном. Мы ждали, что вот-вот пол провалится и в яме покажутся сверкающие, как топоры, жуткие челюсти.

– Тарищ лейтенант, – счастливым голосом сказал Гриша.

Он кивал на амбразуру, приглашая меня тоже порадоваться, только дудки, я твердо знала, что если отвернусь, то Гриша всадит мне пулю в затылок. Пороховницын просто не мог так быстро привести подкрепление.

– Тарищ лейтенант, мы здесь! – сложив ладони рупором, закричал Гриша.

Автомат он забросил за спину, и я отважилась выглянуть в амбразуру. Точно, Пороховницын. Один, безоружный.

– Кто «мы»? – не узнав меня издалека, спросил он.

– Девочка тут, Наташа. Знаете?

– Знаю, – мрачно ответил Пороховницын. – Давай-ка, бери эту девочку Наташу и беги подальше, а то у меня шнур короткий.

Он поднял из травы две связанные зеленые коробки и перебросил через плечо. «Динамитная броня, – вспомнила я, – то есть динамическая. В этих ящиках взрывчатка».

Стены блиндажа тряслись, земля вспучивалась и опадала. Гриша выхватил из скоб запиравший дверь штык, а ножны застряли. Отойдя к стене и прикрыв меня собою, он расстрелял их из автомата. Вдвоем мы еле открыли перекошенную дверь и бросились в елки.

Обернувшись, я увидела, как чудовище, придавленное, с растопыренными надкрыльями, пятится из подкопа, а в шаге от него стоит Пороховницын и машет нам – убегайте. Потом он чиркнул спичечным коробком и бросил ящики со взрывчаткой под тараканье брюхо. Я не заметила шнура, наверное, он был очень короткий. Гриша тащил меня за руку, считая скороговоркой:

– Пятьсот двадцать один, пятьсот двадцать два…

На счете пятьсот двадцать пять он швырнул меня на траву и накрыл собой.

Земля вздрогнула, и лес зашуршал листвой, словно над ним просыпался короткий дождь. Что-то тяжело падало, ломая ветки.

– Уй-е! – взвыл Гриша, скатился с меня и сел. – Глянь, что у меня там.

Рукой он тянулся к лопаткам, размазывая по куртке белую слизь. На траве дергался обрубленный с двух сторон глянцевый сустав.

– Это тебя тараканьей ногой стукнуло. Крови нет, – сказала я. – А почему «пятьсот двадцать один», а не просто «один»?

– Потому что когда скажешь «пятьсот двадцать один», проходит ровно секунда.

Мы встали и пошли к блиндажу. От взрыва он покосился еще сильнее и стал похож на тюбетейку, надетую набекрень. Остатки почти бесплатной боевой машины вперемешку с песком и клочьями травы валялись по всей поляне.

Пороховницына не было – ни живого ни мертвого. Я искала глазами кровь, обрывок формы – ну хоть что-то, что напомнило бы о человеке, который несколько секунд назад стоял здесь, огромный, живой, скаля зубы в кривой усмешке. И среди полупрозрачных внутренностей, заброшенных взрывом на верхушку блиндажа, увидела человеческую руку с часами. Я схватилась за Гришу.

– Федоровская, – проследив за моим взглядом, сказал он. – Будет что похоронить.

Лейтенанта мы нашли за блиндажом. Он сидел, ковыряя грязными пальцами в запорошенных глазах и пытаясь проморгаться.

– Подождите, я платочком, – сказала я.

Пороховницын смотрел в сторону, он меня не слышал.

Я села рядом и стала ковырять в лейтенантских глазах платочком, который был не чище пальцев, потому что побывал в болоте. Вообще, все очумели от счастья. Гриша отплясывал что-то народное, на каждый притоп пуляя в небо из автомата, и орал, что дембель неизбежен. Подошел немолодой краснолицый Тертычный и стал докапываться, где Гришины ножны, как будто сейчас не было ничего важнее. У Тертычного тоже был счастливый вид.

И только мне стало жутко и тоскливо, потому что я вдруг подумала об исчезнувших из мансарды сушеной голове и колбочке с голубой жидкостью.

Глава XXII. Правда о морильщике

– Сегодня с утра у нас работал.

– Ушел час назад, он в «Избе рыбака» сейчас травит.

– Нет, к нам он обещал прийти только завтра.

Второй час мы искали по городу морильщика. Людей таких профессий все знают, но никто с ними не знаком. Самому Пороховницыну достаточно было имени – Геннадий – и телефона в записной книжке на букву «Т» – «тараканы». По телефону не отвечали, и мы пошли по магазинам и ресторанам, везде спрашивая адрес Гены-тараканщика. Вдруг оказалось, что похититель головы и колбочки с голубой жидкостью и не думал скрываться! В одном магазине он работал утром, в другой обещал зайти к вечеру. Мы верили, пока в двух кафе подряд нам не сказали, что морильщик только что ушел.

Стало ясно, что Папаша Мюллер пустил нас по ложному следу.

Мы сели в «уазик» Пороховницына и стали кружить по улицам. Смеркалось; во многих домах зажглись огни, и мы ехали медленно, разглядывая чужую жизнь за окнами. Пороховницын раскланивался с прохожими; некоторых он спрашивал про Гену. Наконец, мы нашли человека, который полчаса назад видел морильщика у круизного теплохода. Пороховницын свернул к пристани.

– Зачем? – спросила я. – Ему, что ли, делать нечего, кроме как на теплоходе кататься?

– А зачем он делал гиганта? – вопросом на вопрос ответил Пороховницын.

– Проверить, работает ли заклинание.

– Проверил, теперь что?

– Не знаю.

– Теперь ему нужна рекламная акция. Он выпустит на улицы парочку гигантов, чтобы их показали по всем телеканалам.

– А потом? Солдат уже погиб, и еще люди погибнут. Думаете, тараканщик надеется, что ему все простят за такое оружие?

– Это вряд ли, – подумав, решил Пороховницын. – Скорее он хочет продать оружие куда-нибудь за границу. Или шантажировать наше правительство.

– Самолет и миллион баксов мелкими купюрами?

– Тут не миллионом пахнет, а миллиардами. Только все нужно делать в Москве, а теплоход там и будет завтра вечером.

У пристани, кроме вчерашнего пароходика «Капитан», превращенного в плавучий ресторан, стоял только один корабль – двухпалубная бело-голубая «Паллада». Оставив меня в машине, Пороховницын коротко переговорил с матросом у трапа и вернулся, разводя руками.

– Из-под носа ушел. На этот раз он действительно был здесь, просился на борт, а у них нет свободных кают.

– Да зачем ему на теплоход? – не поняла я.

– Затем, что он службу знает. Я уже вызвал из полка особиста – контрразведчика, иначе говоря. Про таракана, конечно, не докладывал, а то бы не поверили, а сказал, что обнаружено оружие большой разрушительной силы. С минуты на минуту особист доберется до полигона, еще час ему на допросы, а через два часа все дороги перекроют. Значит, на своей машине Папаше Мюллеру нельзя в Москву. На поезде тоже нельзя: потребуют паспорт, и его данные попадут в компьютер. А на теплоходе – медленно, но верно. Кстати, ночью теплоход будет проходить шлюзы, там можно выскочить на стенку, дойти до шоссе и попроситься в попутную машину… Что теперь говорить, раз его не взяли на теплоход, – вздохнул Пороховницын.

На «Капитане» оркестр заиграл «Амурские волны».

– Пары разводит, – сказал Пороховницын.

– Он разве плавает? Я думала, это плавучий ресторан без мотора.

– С мотором, то есть с паровой машиной, – ответил Пороховницын. – Плавает за отдельную плату, когда все гости – одна компания, например, свадьбу гуляют.

Мы переглянулись, и лейтенант вытащил ключи из замка зажигания:

– Пойдем проверим.

Под курткой у него скрывался короткий автомат. На гигантской фигуре лейтенанта он был почти незаметен.

«Капитан» стоял в дальнем от нас конце пристани; над черной трубой поднимался дым, и опять, как вчера, на палубе танцевали. Вдруг, расталкивая публику, по корме промчался повар в белом колпаке, свернул к трапу и, не добежав совсем немного, «ласточкой» бросился в воду.

Оркестр смолк.

В наступившей тишине взвизгнула женщина, и сразу визг и рев сотни глоток взлетел над палубой. Люди горохом посыпались за борт. Плюхнулся, загудев, большой оркестровый барабан, за него кто-то держался, как за спасательный круг.

Пороховницын побежал, расстегивая куртку и втискивая в автомат рожок с патронами. Публика валила нам навстречу. Меня два раза чуть не сбили с ног, пока я не догадалась, догнав лейтенанта, вцепиться ему в пояс.

На пристани у опустевшего трапа стояли двое бледных охранников с пистолетами на изготовку.

– Тараканы? – спросил Пороховницын.

– Вот такие, – разведя руками, показал охранник. – Я видел двух, думал, глюки, но не у всех же.

– Вот что, ребята, надо отчалить, – решил Пороховницын. – А то если они прорвутся в город, беды не оберешься.

– Шкипер убежал, – ответил охранник, который думал, что тараканы – глюки. Второй сказал:

– Да нет, он в рубке с тараканщиком. И механики не выбегали – наверное, не слышали, у них в машинном грохот.

– С тараканщиком? – переспросил Пороховницын.

– Да. Там был скандал, нас вызвали разбираться, а потом народ побежал и мы побежали.

– Герои, – сказал Пороховницын. – Канаты размотать сможете?

– Швартовы, – поправил охранник. – Сейчас отдадим, а там его течением отожмет.

И он стал разматывать канат с причальной тумбы.

Пороховницын шагнул на палубу.

– Наталья, подожди меня в машине.

– Ага, – сказала я и перепрыгнула к нему.

Прежде чем Пороховницын успел возразить, полоса воды между бортом и пристанью стала шириной в метр. Охранник не ошибся насчет течения: нас отжимало от берега очень быстро.

Ничего не сказав, Пороховницын закинул на плечо автоматный ремень и пошел в рубку. Тараканы величиной с котенка шныряли по ногам. Тех, которых удавалось достать, лейтенант растаптывал.

Дверь в рубку Пороховницын выбил плечом. Оказалось, она была не заперта, а просто открывалась наружу. Грохот и звон разбитого стекла произвели впечатление на Папашу Мюллера.

– Ты в доле, – объявил он лейтенанту.

В рубке царил полумрак. Спиной к нам у штурвала стоял человек в белом кителе с золотыми галунами на рукаве. Он даже не обернулся на грохот упавшей двери. Не проронив ни слова, Пороховницын оглядывал колдовское хозяйство. Сушеная голова висела на нитке, под ней на полу была нарисована пентаграмма. Колбу с голубой жидкостью Папаша Мюллер заботливо держал в ящичке с опилками. Когда мы ворвались, он схватился за торчащее горлышко. Вряд ли он думал убежать от автомата. Просто вцепился в самое ценное.

– Покажи, – потребовал лейтенант.

– Пожалуйста! – Папаша Мюллер опустил в колбу стеклянную палочку, вынул, стряхнул лишнюю каплю и ополоснул почти сухую палочку в стакане с водой. Тем, что получилось, он плеснул в коробку, стоявшую у его ног. Я заглянула, и меня чуть не вырвало. В коробке кишели тысячи тараканов. Убежать им не давала клеевая полоска по краям.

– А слова? – спросил Пороховницын.

– Абракадабра! – с готовностью провозгласил Папаша Мюллер. – Или энеки-бенеки ели вареники.

Лейтенант недвусмысленно перетянул автомат на живот и повторил:

– Слова!

– Вон они написаны, – кивнул на пентаграмму морильщик. – Говорить ничего не надо.

Шуршание в коробке превратилось в скрежет. Я слышала, как жуют сотни маленьких челюстей, и боялась посмотреть.

– Не много ли? – с опаской спросил Пороховницын.

– В самый раз. Им нечем питаться… – Не успел Папаша Мюллер договорить, как из коробки, одолев клеевой барьер, выскочили три таракана величиной с ладонь и шмыгнули за выбитую дверь. – Не жильцы, – кивнул им вслед Папаша Мюллер. – Все съестное, что было в ресторане, уже сожрано, теперь таракашки охотятся друг за другом. В конце концов останется один большой, с ним легко справиться, пока хитин не затвердел.

– А люди?

– Они еще маленькие на людей нападать. На меня же не напали.

– У меня погиб солдат, – сказал Пороховницын, поигрывая автоматом.

– А кто его просил соваться? Бегало себе насекомое на воле, вас не трогало.

– Набирало вес и размер, – продолжил лейтенант.

– Ну и что? Полигон большой, вы работали в другом секторе и могли все лето его не встретить, а осенью он бы сдох. Не валяй дурака, лейтенант. Вон, шкипер тоже в доле, стоит и рулит, – Мюллер кивнул на человека в белом кителе. – Мне нужны люди, много людей, и я готов с ними делиться. В этой колбочке хватит на годы, а когда она кончится, я сделаю еще.

– Продавать хочешь? – спросил Пороховницын.

– Разумеется!

– Кому?

– Да кому надо – хоть китайцам, хоть корейцам, хоть африканцам. Арабам не хочу, а то таракашки от них к террористам попадут. Завтра эта история будет в газетах, и я начну обзванивать возможных покупателей.

– Не пойму, на что ты рассчитывал, – проронил лейтенант. – Тебя же схватят, я тебя уже схватил, просто не хочу причаливать к берегу, чтобы тараканы не разбежались.

– Ошибаешься, – сказал Папаша Мюллер. – Я же сказал: мне нужно много людей, и некоторых я уже нашел. Как только отплывем от города, меня снимет катер.

– Не снимет, – покачал головой Пороховницын, кладя руки на автомат.

Папаша Мюллер усмехнулся:

– Ты не застрелишь меня. Это оружие стоит миллиарды, а секрет знаю я один. Ты не сможешь повторить, если даже скопируешь каждый значок, – он ткнул пальцем в пентаграмму.

– И слава богу, – сказал Пороховницын.

В одну руку он взял колбу вместе с ящиком, другой сорвал с нитки сушеную голову и выкинул то и другое за борт. Все произошло так быстро, что морильщик не успел шелохнуться.

– Кретин! – простонал он. – Сапог армейский! А если пробка откроется?

– Так я ее открыл, чтобы все в воду вылилось, – сказал Пороховницын.

Папаша Мюллер схватился за голову и сполз на пол:

– Ну, тогда молись, если умеешь. Заклинание действует в ста метрах от пентаграммы. Во все стороны, соображаешь? И в глубину тоже!

* * *

В тот момент перепугались все.

Потерявший наглость Папаша Мюллер забился в угол и моргал поверх сжатых кулаков, как боксер в глухой защите. Незаметный капитан пароходика вдруг стал вырывать автомат у Пороховницына. Получил по рукам и завопил:

– Вы не понимаете! Нас теперь сожрут!

Оттолкнув его, лейтенант кинулся затирать пентаграмму подошвой ботинка. Краска не поддавалась, тогда он рывком поднял скорченного Папашу Мюллера, встряхнул, чтобы висел прямо, и добыл у него из кармана два толстых маркера. Один сразу бросил мне. Я поймала – красный, – упала на четвереньки и стала черкать.

Сталкиваясь головами, мы замазывали значки-паучки, Пороховницын – черные, я свои красные. На мой-то взгляд, повреждение уже первого значка должно было вызвать сбой программы. Раз этот значок нарисован, то без него никак, верно ведь? Но лейтенант не остановился, пока мы не замазали все. Его учил дядя Саша, которого чтение колдовских книг убедило, что их авторы вроде обезьян с клавиатурой. Лупят наугад, пока не подберут пароль «банан». Команда проходит, из люка падает банан, и умная обезьяна считает, что нашла простое и короткое Заклинание Вызова Банана в десять тысяч слов. Так и в пентаграмме любой из примерно четырех сотен значков мог оказаться паролем. Или два значка, или десять. Когда не понимаешь, как работает система, надо перебирать все варианты.

Это Пороховницын мне потом объяснил, а тогда я просто повторяла за ним: он замазывает значки, и я замазываю. Все лучше, чем сидеть по углам и бояться, как Папаша Мюллер с капитаном. На всякий случай мы и пентаграмму разрисовали под портрет раздавленной амебы.

После Пороховницын залез на крышу и стоял на полусогнутых ногах, водя по сторонам дулом автомата. Я пряталась у него за спиной, потому что до сих пор не знаю места безопасней.

– Завтра в это время вы могли бы уже стать миллионерами, – бухтел в рубке под нами осмелевший Папаша Мюллер. – А теперь вы рыбья наживка! Вас первыми слопают, а я посмеюсь!

Если из таракана получается боевая машина с противопульной броней, то что вырастет из окунька с палец? А из щуки?.. Пороховницын сказал, что килограммовую здешние рыболовы называют щуренком. В камышах на окраине города попадаются щуки в пять кило, а раз в год кто-нибудь обязательно поймает пудовую.

Мы ждали супермонстра.

В глубине у бортов парохода взблескивали бока рыбин, отразившие солнечный луч. Одни были с карманное зеркальце, другие – с большой поднос. Тараканы успели пожрать друг друга. Осталось два, каждый побольше обеденного стола. Они сидели на палубе, скрежеща челюстями, и выбирали момент, чтобы напасть. Пороховницын смотрел то на взблески в глубине, то на тараканов. Прикинул что-то в уме и забросил автомат за плечо:

– Если вырастет, то еще не скоро.

Мы сели, свесив ноги с крыши.

На пристани полицейские выстраивали оцепление. Разбежавшиеся было туристы подходили и фотографировались на фоне. В небе протарахтел зеленый вертолет, направляясь к военному городку.

– Там, наверное, ваши командиры все телефоны оборвали, – сказала я.

Пороховницын махнул рукой:

– Тертычный отбрешется. А я потом рапорт напишу.

Я сфотала смартфоном тараканов и Пороховницына с автоматом.

– Для рапорта.

– Спасибо. Только никто этим картинкам не поверит. Даже показывать не стану, все равно скажут: монтаж, фотошоп. – Лейтенант подумал и добавил: – Лучше бы не поверили. Для всех будет лучше.

Спрыгнул с крыши, подошел к тараканам вплотную и отстрелил им головы.

Безмозглые туши зашевелились,[7] готовясь не то драпать, не то броситься на человека, но лейтенант двумя точными пинками отправил их за борт.

В воде мелькнула длинная тень, открылась бездонная воронка и в один длинный хлюп всосала остатки чудо-оружия.

– Рули к берегу, – сказал Пороховницын капитану.

На этом все и кончилось.

Тараканщика увели в наручниках полицейские, и больше я его не видела.

Супермонстр в реке так и не вырос – то ли волжская вода сильно разбавила голубую жидкость, то ли мир в очередной раз спасли мы с Пороховницыным, успев быстро испортить пентаграмму.

Правда, у пристани поселился большущий сом. Плавает на виду, никого не боится и развлекает туристов, целиком глотая батоны и жареных кур. Рыболовы спорят, сколько в нем килограммов и метров, и вспоминают сома весом в девятнадцать пудов[8], описанного натуралистом Сабанеевым в 1886 году. Почему-то Сабанеев забыл упомянуть, что поймали его в окрестностях Нижних, но об этом и так все знают. Спорщики сходятся на том, что рыба с тех пор измельчала. Сом у пристани потянет килограммов на двести – подросток! Многие не отказались бы поймать и такого, но продавцы кур и экскурсоводы горой стоят за своего кормильца. Даже по ночам дежурят, отгоняя браконьеров, приезжающих на джипах с лебедкой, стальным тросом и крюком, на который можно выловить подводную лодку.

Пороховницын, как только мы вернулись домой, сжег колдовскую книгу из мансарды, ушел в военный городок и пропал на целый месяц. Вернулся с третьей звездочкой на погонах. В ответ на поздравления говорил, что давно выслужил «старшего лейтенанта» по срокам и особых причин радоваться этому званию не видит. «Старлея» дают всем офицерам. Надо ухитриться не получить «старлея».

Конечно, у меня была к нему куча вопросов, но если Пороховницын о чем-то не хочет говорить, из него каждое слово приходится вытягивать клещами. «Где был?» – «Так, по службе». – «Что делал?» – «В основном рассказывал». – «О тараканах?» – «А об остальном меня не спрашивали».

Папа уладил дела с наследством и до конца отпуска успел пособирать грибы, накупаться в Волге и даже перевернуться на дяди-Сашиной яхточке, хотя Пороховницын утверждал, что это невозможно. Там специальная доска от переворачивания, называется «шверт». Так папа ее вынул и перевернулся. Вспомнил детство и уехал совершенно счастливый.

Теперь с нами живет мама, а у нее свои развлечения. В городе полно кружков для скучающих туристов, и мама занимается, похоже, в каждом втором, а в каждый первый записала Дрюньку. У нее пилатес, у него карате, потом у обоих курсы аквариумистов, и так дотемна. Дрюнька больше не рвется в побег – ему бы до постели дойти. Золотой ребенок!

Я опять остаюсь в доме за старшего, рисую на дяди-Сашином компе картинки в 3D и жду с полигона Пороховницына.

Вечерами, пока не вернутся мама с Дрюней, мы уничтожаем чудо-оружие. В огороде уже прикончили одну грядку с травой Урфина Джюса, а недавно расплавили газовой горелкой аквариум из гаража. Кто знает, может, это был просто грязный аквариум. Или в нем пряталась неизлечимая болезнь, или, если сунуть в аквариум голову, можно было превратиться в барана. Дядя Саша рассказал Пороховницыну только про траву, потому что не успевал с ней справляться без помощника. А что аквариум – тоже вува, мы только подозревали. Оставшееся от него расплавленное стекло и металл мы до последней капельки собрали в ведро, залили цементом и закопали на три метра под землю. На всякий случай.

Евгений Некрасов

Повелитель кукол

Глава I. Заклятый враг

– Эй, пацан, дай закурить!

Еще вчера я знал, что Сало не простит. Я сто раз прокрутил в голове эту сцену. Как они: «Эй, пацан!» – а я оборачиваюсь, вскинув бровь, оцениваю ситуацию и молча иду им навстречу. Потом, конечно, меня метелят. Но пока я иду, чтобы с достоинством принять свою судьбу (убегать все равно бесполезно), моральная победа остается за мной.

– Пацан, ты че, оглох?

На самом деле я не обернулся, а брел своей дорогой с занятым видом, который не мог никого обмануть. Бровь я вскинул, но моральной победы не ощущал.

А воздух пах талой водой, и солнце горело в хрустальных сосульках. Капель выстукивала марши, как тысячи маленьких барабанщиков.

Меня догнали и для разминки нащелкали по ушам, чтоб лучше слышал. Я даже не отмахивался, боясь раздразнить этих гадов. Младший был мне ровесником, старший выглядел на все шестнадцать. Куда там.

Потом они приступили к воспитательному процессу: старший держал, младший бил. Он так старался, что быстро устал. Завершающую печать под глаз мне штампанул старший.

– Понял за что?

Я сказал, что понял, и они ушли.

Тогда я разгреб сугроб до чистого снега, умылся, слепил комок для подбитого глаза и пошел бродить по улицам.

Домой мне было нельзя. Если бабуля заподозрит правду и опять нажалуется в полицию, то завтра меня ни одна больница не примет.

А начиналось все почти мирно: Сало отнял мои кроссовки. У нас в таких случаях жалуются Марику, только сперва надо крепко подумать, может, отнятая вещь и не так уж тебе нужна. Марик помогает всем, кто попросит. Но дружить с ним опаснее, чем враждовать с Салом. Поэтому я сказал дома, что потерял пакет со сменкой, и успокоился. Кто же знал, что бабуля, простота, побежит в школу вешать объявление! Начиналось оно так: «Шоколадку тому, кто вернет…» Сало подошел в моих кроссовках, стебок дешевый, стал спрашивать, какая шоколадка. Оба сперва не поняли, с кем связались, – ни бабуля, ни он. Сало прозрел в полиции, а бабуля не прозреет никогда. Меня будут бить, а она будет ходить в полицию, потому что нельзя оставлять хулиганство безнаказанным. Не понимаю, как она с такой наивностью работала директором школы.

Подбитый глаз болел, из неподбитого сами бежали слезы. Как в тумане я уходил от людных мест, но в городе везде людно. У нас очень участливые прохожие. Они появляются сразу, как только тебя отделают, и начинают выдавать полезные советы, замечания и общие рассуждения о ходе жизни.

– Куда ж ты грязным снегом в глаз!

– Правильно, пацан, бланш холод любит.

– А если застудит?

– Порядочные дети дома сидят, уроки делают.

Я сел в полупустой трамвай, пригнулся за чьей-то спиной с каракулевым воротником, и меня перестали замечать.

Не помню, куда я ехал, да это было и не важно. Трамвай покачивало, колючий снежок таял на раскаленном глазу, успокаивая боль. Я думал, как ненавижу Сало. Ненавижу его стрижечку, от которой голова кажется квадратной, и немытую шею. Ненавижу его дыхание на своем лице и вонь его пота. Зря бабуля выручала мои кроссовки. После Сала я их не надену. Отдельно ненавижу его слюни, летящие в лицо, когда Сало гогочет. Ненавижу, как он, давясь и подталкивая пальцами, жрет мои бутерброды, а я должен смотреть – это обязательная часть программы, без этого Салу никакого удовольствия. В конце он должен рыгнуть. Если не рыгается, он отвешивает мне щелбан, или «макаронину», или «саечку». Во всем, что касается пыток, Сало невероятный спец. При Иване Грозном он стал бы палачом.

Каракулевый Воротник передо мной вертелся как на иголках. Потом он встал и, не оборачиваясь, взял меня за руку. Мою ладонь зажало, будто дверью. Я не мог и пальцем пошевелить. Незнакомец стащил меня с сиденья и тянул к выходу. Над каракулевым воротником задиристо, как петушиный гребень, торчала каракулевая же шапка-пирожок. Закричать? Глупая будет картина: среди бела дня в трамвае стоит здоровый парень и орет: «Караул, похищают!» Главное, похититель – старичок (я не видел его лица, но кто еще мог напялить это ископаемое пальто и пирожок!).

Тут до меня дошло: дед спутал меня со своим внуком или внучкой. Они ехали вместе, потом внук-внучка сошел-сошла, я сел на его-ее место… Бывает. Я привстал на цыпочки и шепнул, чтобы не пугать старика:

– Извините, вы меня с кем-то спутали!

Голова в пирожке мотнулась, дескать, ничего подобного. Трамвай остановился, выплюнул нас и сразу же укатил.

Мы остались одни на незнакомой кривой улочке. Дома в один-два этажа стояли как попало: то ближе, то дальше от мостовой, то фасадом, то боком. За палисадами зябли голые кусты смородины. На витрине магазинчика под вывеской «Сыр» красовались косухи с заклепками, нашейные цепи, металлические черепа и другие предметы байкерского обихода. Самое почетное место занимал сверкающий бензобак от «Харлея».

Итак, меня занесло в старую часть города, о которой у нас в школе ходили мрачные слухи. Говорили, что пацаны здесь дерутся бронзовыми колесиками от рояля, украденными с музыкальной фабрики, а сесть в тюрьму для них все равно что сходить в армию.

Каракулевый Воротник обернулся, и меня замутило со страха. Ну и физиономия! Как будто ее собирали из больших и маленьких груш: щеки – груши, нос – груша, причем все хвостиками кверху. Из-под шапки-пирожка не видно волос – похоже, голова бритая. Бандитский пахан, точно. А я-то хорош! «Извините, вы меня спутали…» Орать надо было. Отбиваться!

– Я никогда ничего не путаю! – отчеканил Каракулевый Воротник. – Ты ненавидишь жир!

– Сало, – поправил я, – только это не то сало, которое едят, а прозвище. Я что, вслух говорил?

– Прозвище, звать, зван, незваный гость хуже татарина, – скороговоркой отозвался Каракулевый Воротник. Помолчал и с философским видом добавил: – Сало есть подкожные жировые отложения, так что путаницы нет.

От этих странных слов у меня камень с души свалился. Как я раньше не сообразил! Такие Каракулевые Воротники бывают у нас в доме целыми педсоветами вперемешку с Воротниками Из Потертой Чернобурки. Бабуля же – председатель ветеранов народного образования. Может, и есть люди чуднее учителей на пенсии, но я их не знаю. Один решает в уме квадратные уравнения, а собственный адрес записывает на бумажках, чтобы не заблудиться. И мой Каракулевый Воротник из их компании, наверняка бывший учитель русского языка.

Я спросил:

– Вы бабушкин знакомый?

– Несомненно, – подтвердил Каракулевый Воротник. – Я знакомый примерно двух сотен бабушек. Но, что гораздо важнее, я твой знакомый и готов разрешить все твои затруднения с жиром.

– С Салом, – еще раз поправил я, жалея, что пошел за Каракулевым Воротником. Тут от собственной бабули бегаешь, чтобы не нажаловалась в полицию, и вдруг – нате вам, второй престарелый помощничек.

– Мы разрешим эту проблему своими силами, – словно подслушав мои мысли, пообещал Каракулевый Воротник.

Я подумал, что, может, он и не такой наивный, как бабуля. Все-таки человек живет в Старом Городе. Если бы Сало просто увидел меня в компании здешних пацанов, то все мои мучения прекратились бы.

В конце улицы показался трамвай.

– Решайся, – поторопил Каракулевый Воротник, – такой шанс тебе больше не выпадет.

– Ну, если своими силами… – сказал я.

– Не совсем. Мы вызовем тебе защитника, – уточнил Каракулевый Воротник и быстрой прыгающей походкой пошел от остановки, как будто боялся, что его увидят из подходившего трамвая.

Выбор у меня был невелик: или мучиться дальше, или довериться этому странному дядьке.

Я побежал за ним.

Каракулевый Воротник явно торопился к магазинчику с неподходящим названием «Сыр». Я уже различал за витриной продавца в джинсовой жилетке. Голые ручищи у него были толще, чем у меня ноги. Вот бы мне такого защитника! А что? Вполне возможное дело. Может, он учился у Каракулевого Воротника и не откажется помочь. Нарисоваться бы с ним во дворе школы…

Мы вошли под звон дверного колокольчика, продавец повернулся к нам и махнул рукой Каракулевому Воротнику:

– Хай, Семеныч! Уловил еще одну грешную душу?

– Типун тебе на язык, – буркнул Семеныч и положил руку мне на плечо: – Не обращай внимания, Павел, дядя шутит.

То, что он знал мое имя, окончательно меня успокоило. Конечно, бабулин знакомый. Напускает на себя таинственность…

Наклоняясь под висевшими у потолка куртками, футболками и деталями мотоциклов, Семеныч вел меня в глубь магазинчика. Глаза разбегались. Если собрать все рамы, движки и колеса, получился бы десяток русско-японско-американских мотоциклов самого причудливого вида. Вон моя мечта: старый мопед «Рига», выкрашенный белой краской от руля до шин, – уже не товар, а украшение. Все байкеры делятся на «гонял» и «жестянщиков». Я «жестянщик»: обожаю возиться со старыми железками. Только редко выпадает это удовольствие – по правилам мне еще нельзя водить мопед, а бабуля никогда не пойдет против правил. Так и ковыряюсь в чужих моторах, когда разрешают… Ага, вот и сыр, давший название магазинчику.

Сыр был размером с диван – пластмассовый ломоть в форме полумесяца. На нем, как на качелях, восседали два манекена с мышиными головами. Оба в кожаных штанах и ковбойских сапожках, на одном косуха с цепями, на другом джинсовка без рукавов – полный байкерский прикид. Семеныч походя толкнул сыр, и мыши закачались. Мне стало жутковато: на секунду показалось, что они живые.

– А ты сможешь убить? – обернулся Семеныч.

Глава II. Мой деревянный защитник

Меня бросило в жар. Такие мысли никому не выдаешь, но они есть. Еще бы не быть, когда валяешься на земле и тебя месят ногами. Думаешь, выхватить бы сейчас пистолет и стрелять, стрелять… Но проходит время, и начинаешь думать, что Сало, конечно, урод, а ты-то – нет! Зачем калечить себе жизнь, когда она и так невеселая?

И опять Семеныч как будто прочитал мои мысли:

– Не бойся, не человека. Какое животное тебе отвратительнее всего?

– Змея, – сказал я. – И крыса.

– Змеи еще не проснулись. Крыса, – постановил Семеныч, и я понял, что это серьезно.

– Извините…

– Василий, – подсказал он, – Василий Семеныч.

– Василий Семеныч, это зачем? Испытание, клятва крови?

– В известной степени, – опять напустил тумана этот странный человек.

Мы прошли магазин насквозь. С другой стороны у него было такое же окно-витрина, только без входной двери. Разложенный здесь товар на первый взгляд не особенно отличался от байкерских фенек: те же черепа, браслеты, блестящие штучки. Но когда я пригляделся… Мама моя! Байкерские-то черепа – непохожие поделки из алюминия и пластмассы, а тут все настоящее! Коричневатый от старости череп с дырой на месте потерянного зуба. Второй – на бронзовых лапках, с отпиленной по кругу макушкой, и видно, что макушка открывается, это чаша.

А штучки всякие! А фигурки! В кино покажут какой-нибудь Венец Всевластия, весь золотой и лазером стреляет, но все равно – сказка, и веришь в нее только до тех пор, пока в зале не включат свет. А у Семеныча сидит жаба каменная с четырьмя глазами: корявая, разнолапая – ребенок лучше слепит из пластилина. Но это убедительная жаба. Настоящий талисман или амулет (не знаю, в чем разница), а скорее даже идол. Перед этой жабой стояли на коленях, ей молились и приносили жертвы. Такие вещи чувствуются.

Третий череп был из хрусталя, но тоже не чета байкерским: вещь, сразу заметно, дорогая, ручной работы. Среди железок я узнал китайские гадательные монетки И-цзин, медицинский скальпель и отполированные игральные кости из бронзы. Остальные были не то украшениями, не то амулетами.

За неровным стеклом витрины переливалась-кособочилась улица, похожая на ту, с которой мы пришли. Вон и трамвай едет. Странно. Я обернулся к дальней витрине. За ней тоже был трамвай, только с нашей стороны дома он приближался, а там удалялся. Улицу перешла бабка с сумкой на колесиках, и точно такая же бабка двинулась в путь за дальней витриной. У нас она шла справа налево, а там – слева направо.

– Думай о крысе, – сказал Семеныч. – Если ты не сможешь ее убить, все пойдет насмарку.

– Что все?

– Все, о чем ты мечтаешь по ночам, когда вспоминаешь о Жире.

– О Сале. А какая связь?

– Непосредственная.

Звякнул дверной колокольчик. Продавец-байкер бросился к двум вошедшим парням в одинаковых косухах. Я уловил проскользнувшее в их разговоре имя Семеныча. «Косухи» с любопытством глядели в нашу сторону. А вдруг это розыгрыш? Фирменный прикол Старого Города: заманить чужака и заставить его убивать крыс, тогда, мол, все желания исполнятся… Нет, быть того не может. Семеныч с его каракулевым воротником – ходячая древность, вряд ли он заодно с байкерами.

«Косухи» перешептывались и отпускали сдержанные смешки в кулак.

– Не обращай внимания, – сказал Семеныч, – они тебе в подметки не годятся.

– Почему?

– Потому что ты ненавидишь Сало, – ответил он и поставил на витринное стекло грубовато сделанную головку из черного дерева. – А это твой будущий защитник!

Лоб у защитника был огромный, как у киношного инопланетянина. Оттопыренная нижняя губа касалась подбородка.

– Пока он просто деревяшка, в которую надо призвать духа, – продолжал Семеныч. – Убиваешь крысу, мажешь божка кровью и зовешь для начала Легбу, Владыку Перекрестков. Он самый надежный, потому что мелкие трикстеры побоятся с ним связываться.

– Кто?

– Трикстеры, духи-обманщики. Прибегут, назовутся чужим именем, примут жертву и ничего не сделают. От них нет вреда, но и толку никакого, – объяснил Семеныч.

– А без крысы нельзя? – спросил я. – Допустим, взять сырое мясо…

– Нельзя! – отрезал Семеныч. – Физику в школе проходишь? Работа без энергии невозможна. Дух должен сделать работу. Если ты позовешь его просто так, не убив живого, он возьмет энергию у тебя.

В том конце магазина притихли. Все смотрели на нас.

– Завидуют, – подмигнул Семеныч.

Я понял, что и продавец-байкер, и двое в косухах безоговорочно верят в его магию. Это было написано на их лицах.

Магия так магия, лишь бы помогла. Я был рад ухватиться за самую невероятную возможность навредить Салу.

Глава III. Магия двух куколок

Стариковское пальто и шапку-пирожок Семеныч повесил на стену среди товара, закатал рукава, надел длинный черный фартук и стал похож на кузнеца из кино. Голова у него и вправду была обрита наголо, но меня это уже не пугало.

– И ты раздевайся, будешь помогать. – Семеныч бросил мне кухонный передник с кармашком.

Тесемки у передника оказались затянуты намертво, как будто его второпях сорвали через голову. Пока я их развязывал, Семеныч доставал из-под прилавка всякую всячину. На свет появились пакет с белым порошком, тазик с отбитой эмалью, белая жидкость в бутыли, желтая жидкость в колбе. Раскрасневшийся Семеныч продолжал нырять под прилавок: пучки засушенных трав… кухонная доска… скалка… Пироги он собирается печь, что ли?

Порошок из пакета Семеныч высыпал в тазик, плеснул туда понемногу из колбы и бутыли. Жидкости, соединяясь с порошком, пузырились и шипели. Запах пошел мерзкий. Растирая травы в пальцах, Семеныч бросил в тазик по щепотке, и тесто приобрело законченный вид зеленых соплей. Семеныч невозмутимо размазывал это добро по стенкам тазика. И вдруг оно порозовело, загустело и скаталось в плотный колобок. Запахло приятно, как в кондитерской.

– Держи, – разломив колобок, Семеныч протянул мне половину.

Я взял. Тесто было холодное и покалывало кожу электрическими иголочками.

– Лепи его.

– Сало?

– Не лошадку же. Кстати, у тебя нет какой-нибудь его вещи?

– Есть кроссовки. Они мои, но Сало носил их дольше, почти две недели.

– А ты после него не надевал?

Я скорчил брезгливую гримасу.

– Противно! – расцвел Семеныч. – Я в тебе не ошибся: сильные эмоции, свежие чувства… Отрежь от стельки, где пота больше.

Я отрезал кусочек размером с ноготь и замесил в свою половинку теста. Расспрашивать Семеныча не пришлось: я просто чувствовал, что делать. Например, тесто нельзя было рвать, чтобы вылепить отдельно ручки и ножки. Я вытягивал их от целого куска.

Семеныч почти не глядя лепил второго человечка. У него получалось быстрее, чем у меня.

– Думай о Сале, – подсказал он, – думай, что в трамвае думал.

Это было самое легкое. О Сале? Пожалуйста: не-на-ви-жу. Ненавижу его тухлые глаза с карей крапинкой в левом, обветренный рот и скошенный подбородок обезьяны. Ненавижу пальцы, желтые от окурков, с вечно ссаженными в драках костяшками и обкусанными ногтями. Ненавижу, как Сало ухмыляется, гнусавит и тянет слова.

Тесто оставалось холодным, сколько я ни мял его. Оно было мягче пластилина, но тверже настоящего мучного теста и хорошо держало форму. Человечек выходил как живой: голенький, с шишковатыми коленями и поджатыми ягодицами. Сало не жирный, прозвище у него из-за фамилии – Сальников.

Физиономию я вылепил в полминуты, прорезая веки и другие тонкие места кончиками ногтей. Пальцы порхали с неожиданной сноровкой, находя приемы работы, о которых я понятия не имел.

Когда я оторвал взгляд от своей поделки, оказалось, что человечек Семеныча уже готов. Он был как две капли воды похож на меня.

– А это еще зачем?! – испугался я. Кино все смотрели, все видели, как в такие куколки втыкают булавки, а живой человек начинает корчиться.

Семеныч быстрым движением вырвал у меня из брови волосок, вмял в живот человечку и стал заравнивать.

– Для равновесия, – объяснил он. – Хочешь владеть чужой душой – отдай кому-то власть над своей.

Пока его пальцы гладили куколку, я прислушивался к себе, но ничего особенного не почувствовал.

– Не действует ваша магия, – сказал я.

– Конечно. Ты еще должен убить крысу, – напомнил Семеныч, убираясь на прилавке.

Остались только куколки – я и Сало. Он получился немного выше меня, как на самом деле. Положив нас рядом, Семеныч вставил в глаз часовую лупу, вооружился иголкой и стал что-то писать на розовых кукольных животах.

– Заклинание, – объяснил он, поставив последнюю точку сначала мне, потом Салу. – Насколько я понимаю, ты не силен в языке кирунди?

– Не очень, – подтвердил я, глядя на свою куколку. Во что я опять влип?

– Они будут храниться у тебя. Обе, – усмехнулся Семеныч. – Свою куколку никому даже не показывай, а со второй делай все, что тебе хотелось бы сделать с твоим врагом. Отчикаешь ей палец – и он останется без пальца. Разорвешь ее пополам – он тоже разорвется. Но учти: это навсегда. Слепить, как было, нельзя ни куколку, ни человека.

Тут меня пробило:

– ЭТО ЧТО ЖЕ, МНЕ ВСЮ ЖИЗНЬ ИХ ПРЯТАТЬ?!

Прикиньте: стану я взрослым, потом пожилым, потом старым. И каждый год, каждый день, каждый час буду трястись за свою куколку: как бы ее не украли, не раздавили, просто не уронили. Собаку завести будет нельзя… Да и Сало… Мне бы забыть про него, а придется беречь этого гада, ватку ему в коробочку подстилать!

– Мощные эмоции! – поежился Семеныч. – Нет, это не на всю жизнь, а недели на две. Потом куколки затвердеют и рассыплются, ты потеряешь власть над врагом, но и власть над тобой никому не достанется.

Я перевел дух. Две недели – именно то, что надо. За такое время и медведь научится плясать. А Сало – ходить строевым шагом.

– Потом приходи, расскажешь, как все было. Божка вернешь, за расходные материалы с тебя сто двадцать четыре рубля пятьдесят копеек, – буднично закончил Семеныч.

«Ну да, магазин же. Бесплатных чудес не бывает», – подумал я, шаря по карманам. Сто рублей у меня как раз было, еще какие-то монетки находились то там, то здесь. Последний полтинник я выгреб со дна сумки, и набралось как раз сто двадцать четыре пятьдесят. Сегодня мне везло.

– На трамвае поедешь зайцем. По-моему, тебя это не смущает, – заметил Семеныч, сметая деньги в ящик стола. И выбил мне чек с надписью: «Спасибо за покупку».

– А где взять крысу? – спохватился я.

Семеныч, получив деньги, с занятым видом переставлял фигурки на витрине.

– Какая разница! Поймай на помойке, купи в зоомагазине… Только нужно ее не душить, не давить, не топить, а зарезать и живой кровью окропить божка. Лучше всего возьми большие ножницы и оттяпай ей голову. Вам обоим будет меньше мук.

Когда я проходил мимо парней в косухах, они посторонились. Не верилось, что это те самые старогородские, которых наша районная шпана боится до дрожи.

– Пацан, ты не с Заречья? – спросил один.

– С Космонавтов, – сказал я, оглядываясь на Семеныча: накостыляют или при нем постесняются?

– Жалко, а то у нас работа в Заречье. Могли бы тебя подвезти. Ну, будь! – И старогородский пожал мне руку.

Выйдя из магазинчика, я сел на мокрую скамейку. Голова плыла. У витрины, подтверждая, что старогородские – самые настоящие, стояли два мотоцикла.

Если рассказать в школе, как взрослый старогородский парень пожимал тебе руку и жалел, что не может подвезти, – не поверят. По мне-то век бы их не знать. Когда они сотней мотоциклов мчатся по своим таинственным делам, тесня к обочинам даже полицейские машины, я не хочу быть ни с ними, ни против них. Но для многих познакомиться со старогородскими – все равно что сыграть за сборную на первенстве мира по футболу. Так же хочется и так же невыполнимо, потому что старогородские не принимают чужаков.

К остановке подходил трамвай, я подбежал и успел вскочить на подножку, когда двери уже захлопывались. За окном проплыл байкерский магазинчик. Было видно, как в глубине качаются на огромном куске сыра манекены с мышиными головами. Я подумал, что никогда не смогу отрезать голову живой крысе и не узнаю, действует ли магия куколок.

Глава IV. Принципиальная бабуля

Если кто-то до сих пор не понял, я трус и уже почти не стыжусь этого. Еще в прошлом году я мог подраться с тем же Салом почти на равных. Но за лето Сало связался с крутыми, и настали черные дни. Наш класс, который считался дружным, развалился на кучку трясущихся одиночек. Сало всех обломал одним подлым приемом. Скажем, он бьет моего друга Витьку Воскобойникова. Я заступаюсь, назавтра Сало приводит кодлу, меня хватают и держат, а Витьку всерьез бьют за то, что я заступился. В следующий раз Сало крутит Витьке руки, а я жду, когда он закончит, держу Витькину сумку. Потом мы вместе идем домой и пытаемся болтать, как раньше, но как раньше не получается. И стыдно нам, и нет нам прощения, хотя мы оба, кажется, ни в чем не виноваты. Дружба умирает.

Мы с Витькой еще долго продержались. Дольше, чем остальные. За это Сало сделал меня своим рабом и мучает каждый день. А Витьку родители перевели в другую школу.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу Сало!

У бабули опять собрались ветераны образования. Мне удалось показаться из-за двери неподбитым глазом и удрать к себе.

Попав к Салу в рабы, я научился маскировать следы его развлечений. В подбитый глаз – капли, на синяк – мамин тональный крем. Нащелканные уши еще болели. Они торчали из волос, как два красных фонаря. Я соорудил себе наушники из пакетов со льдом, покормил рыбок и сел за уроки.

Раньше я не напрягаясь учился на четверки, а сейчас вдвое больше сижу и все равно хватаю трюндели. Потому что думаю не о том. Учу историю и думаю о Сале. Делаю математику и думаю о Сале… Может, правда убить крысу? А что, белых крыс специально выращивают на корм удавам. Я сам видел в зоомагазине: подходит женщина со старой переносной клеточкой, берет двух-трех, а у самой лицо брезгливое. Ясно, для чего берет. Может, она домработница у богатенького, который держит удава для экзотики, а может, жена змеиного дрессировщика. Если бы крысе предложили выбирать смерть, она бы согласилась, чтобы ей отрубили голову, как Марии Антуанетте. Все лучше, чем быть заживо проглоченной удавом.

– А щи-то! – заглянула в комнату бабуля. – Паша, почему ты не ел щи?!

– Потому что ты не дала, – огрызнулся я, и совершенно напрасно. Бабуля задержалась на секунду, чтобы ответить: «А ты сам разве маленький?» – и за это время до нее дошло, что наушники на мне какие-то не музыкальные.

– Это еще что за новость?! – Она подошла ближе и разглядела весь мой джентльменский набор, от подбитого глаза до красных ушей. – Паша, тебя опять бил этот негодяй?!

– Не этот, – честно сказал я.

– Не лги мне, Павел. Он сводил с тобой счеты! – сделала открытие бабуля.

А я совсем разозлился и ответил:

– С тобой. Я не таскал его в полицию из-за пары кроссовок. Это сделала ты, а побили меня. Пожалуйста, учти это в следующий раз, когда будешь бороться за справедливость.

Бабуля как следует подумала и совершила еще одно открытие:

– Ты что же, считаешь, надо было не ходить в полицию, а оставить этому негодяю кроссовки, купленные твоими родителями на далеко не лишние деньги?!

Я ответил, что именно так и считаю: правда – хорошо, а счастье лучше.

– Это говоришь не ты! Это говорит твоя истерзанная страданиями плоть, – театрально заявила бабуля. – Можешь обижаться, но я звоню в полицию!

– Валяй, – сказал я, – гробь единственного внука! Пускай меня опять изобьют, зато Сало приведут в полицию и погрозят ему пальчиком! Хотя в этот раз даже пальчиком не погрозят, потому что били меня его дружки, а Сало типа ни при чем.

Но это не остановило бабулю.

– На то и правоохранительные органы, чтобы разобраться, – заявила она и, взяв телефонную трубку, ушла к своим ветеранам.

Я подслушал под дверью. Бабуля рассказывала, какая она принципиальная, а ветераны поддакивали. Потом все хвастались, какие у них выросли крутые ученики: у кого лейтенанты полиции, у кого полковники.

Беда в том, что мне сейчас не помог бы даже генералиссимус Интерпола. Сало – малолетка, против него нет законов. Если завтра он распилит меня на кусочки тупой пилой, его не посадят в тюрьму, а отправят подлечиться от волнений в дурдом санаторного типа.

Я выложил из сумки учебники. Голые куколки лежали отдельно, в сумочном кармане. Закатившаяся в угол голова божка разевала черный рот, прося крови.

Первое убийство я совершил тут же: завернул в наволочку и бесшумно раздавил свинью-копилку. Для меня она была почти как член семьи, даже роднее рыбок – три года стояла на полке, весело подмигивая из-под красной косыночки. В прошлом году свинка переполнилась, но разбивать ее пожалели, и папа вытряхнул монеты с помощью ножа. После этого я бросал в нее только бумажные деньги.

Отделив свои накопления от черепков, я насчитал восемьсот шестьдесят рублей. На такие деньги можно купить больше десятка крыс. Или уехать в Москву. Билета на пассажирский поезд мне без взрослых не продадут, но если электричками, пересаживаясь с одной на другую… Кстати, и за билеты платить необязательно. Поживу в Москве, пока деньги не кончатся. Ночевать можно в подъездах. А там пойду и сдамся в полицию, пускай везут домой. Может, бабуля и папа с мамой за это время что-то поймут и переведут меня в другую школу, как Витьку.

Еще не решив, что делать, я оделся и тихо вышел из дома. Бабуля вовсю боролась за справедливость. Закрывая за собой дверь, я слышал, как она требовала к телефону какого-то капитана.

Если бы бабуля увидела, как я хожу на задних лапках перед Салом, то перестала бы меня уважать. У нее все по совести. Полжизни она прожила на Крайнем Севере, обучая математике детей оленеводов. Думаете, кто-нибудь ее заставлял? Фигушки! «Я не считаю, что устроила свою жизнь лучшим образом. Но в арктических районах всегда не хватало преподавателей», – объясняет бабуля, шмыгая добрым, навсегда отмороженным носом. Папа говорит, что секрет изготовления таких людей, как она, давно утерян. Я люблю бабулю, но от ее принципиальности можно рехнуться.

Глава V. Крыса «К»

С деньгами в кармане можно было выбирать крысу для смерти и смерть для крысы. Все зависело от того, смогу ли я убить. Если не смогу, то придется убегать из дома.

Сперва я пошел в зоомагазин. Через два дня на третий я там покупаю мотыля на корм рыбкам, знаю продавцов по именам, и они меня знают в лицо.

Крыс в магазине было полно, хоть под цвет обоев подбирай: и голубоватые, и палевые, и белые. Белые самые дешевые – по сотне. Назывались они загадочно, как спецагенты: «Крыса «К». А на ценниках голубоватых и палевых было без затей написано: «Крыса декоративная».

Продавщица Татьяна подошла ко мне сама:

– Ты что же, остыл к рыбкам и решил переключиться на крыс?

– Не остыл, просто сегодня не рыбный день. Я завтра за мотылем приду, – сказал я, не зная, приду или нет. Может, завтра кормить моих рыбок придется бабуле.

– Крыса рыбкам не помешает, – заметила Татьяна, ей надо было продать свой товар.

Я спросил:

– А что такое «К»?

– Кормовая. Некоторых это шокирует, поэтому мы пишем «К».

У кормовых крыс были розовые носики и красные брусничные глаза. Одна сидела у самой решетки, держась за прутья крохотными, почти человеческими ручками, и глядела на покупателей.

«Как такую убить?» – подумал я и сказал:

– Мне как раз нужна кормовая, для удава. Нам его знакомые оставили на время.

– А он взрослый? – заинтересовалась продавщица.

Я не знал, какие удавы считаются взрослыми, и наугад показал двумя руками.

– Молодой, – оценила Татьяна. – Тогда делаешь вот так… – Сунув руку в клетку, она вытащила крысу за хвост и крутанула в воздухе. Крыса запоздало пискнула, но продавщица уже отпустила ее и захлопнула клетку. – …И головой бьешь о деревяшку, – объяснила она смысл кручения крысы. – Например, о дверной косяк или об пол. Крыса оглушена, удав ее глотает.

– Живую? – спросил я.

– Живую. Чтобы убить до смерти, надо бить о камень, и то умеючи.

– А вам… – начал я.

Продавщица поняла с полуслова – видно, ей часто задавали этот вопрос:

– Не жалко. Во-первых, я сама их об дверь не бью, а даю консультацию. Во-вторых, их тысячи проходят через магазин, каждую не пожалеешь. А в-третьих, ты будешь покупать или нет?

Я сказал:

– Может, поймаю дикую, ее не так жалко.

– Не советую, – поморщилась Татьяна. – Наши крыски чистенькие, а от помойных зараза. Некоторые кормят удавов и уличными кошками, для экономии. А потом прибегают: «Как лечить?!» Покупай и не раздумывай! – Она потянулась к клетке. – Хочешь, я тебе выберу? Заверну в кулечек, тебе ведь недалеко нести. А ты, главное, в глаза ей не смотри. Запустил к удаву – и ушел.

– У меня с собой денег нет, – соврал я и стал пятиться к выходу.

Татьяна поняла, что впарить мне крысу не удастся, и заговорила не как продавщица, а как человек:

– Ну и не мучайся, раз так ее жалеешь. Удав может и неделю, и две обойтись без еды.

Она не знала, что удав живет во мне.

В хозяйственном я купил крысиную ловушку, похожую на клеточки, в которых любители возят мелких животных и птичек. Продавец сказал, что ее надо сварить с какой-нибудь травой, чтобы отбить запах железа и машинного масла, а то крыса не поймается.

Дело мое осложнилось: дома ловушку не сваришь, надо искать место. Я подумал, не вернуться ли в зоомагазин за белой крысой, но вспомнил ее ручки на прутьях клетки… Нет, лучше дикую. Вот уж кого не жалко. Когда мусоровозка опрокидывает в себя ящики, крысы сидят у помойной ограды. А потом запрыгивают в опустевший ящик, чтобы подъесть прилипшую к стенкам гадость.

На пустыре я выковырял из-под сугроба прошлогодний лопух и сварил ловушку в старом ведерке, натолкав снега вместо воды. Супчик получился еще тот – серый от грязи, с нефтяными разводами. Зато ловушка стала пахнуть травой – и больше ничем. Я поставил ее за мусорным ящиком, купив для наживки плавленый сырок.

Ждать пришлось долго. Крысы, не боясь меня, заходили за ящик и возвращались. Через полчаса я посмотрел, как там дела. Наживка исчезла. Штырек, на который она была насажена, оказался вылизанным дочиста.

Пришлось потратиться на сто граммов самого крепкого голландского сыра и катушку ниток. Примотав наживку к штырьку, я накрошил немного сыра вокруг ловушки. На этот раз все сработало мгновенно! Не успел я отойти, как с лязгом захлопнулась крышка и послышался писк.

Крыса попалась громадная, раза в четыре больше белой. Она заняла всю ловушку, а голый розовый хвост торчал наружу. Хорошо, что у ловушки сверху была проволочная ручка, а то я боялся даже прикоснуться к прутьям, сквозь которые торчал слипшийся крысиный мех. Жалости не было, одна гадливость. Хорошо! Пускай божок напьется крови.

Тут я спохватился, что крысу нечем убить, и, держа ловушку на вытянутой руке, пошел назад в хозяйственный. Встречные приглядывались, что там у меня, а потом шарахались и плевались. У первого же лотка я купил пакет и спрятал в него ловушку.

Остатки денег из копилки ушли на большие портняжные ножницы. Жаль, они не проходили сквозь прутья ловушки, а то можно было бы прямо там оттяпать крысе голову. Оставалось действовать, как учила продавщица: за хвост и – об дверь. Только сперва найти место, где все произойдет.

Начало смеркаться, поэтому пустырь, где я варил ловушку, уже не годился. В надвигающихся потемках ничего не стоило упустить крысу. Спрятаться в подъезде? Но вошедший не вовремя человек мог испортить колдовство. Я шел, выискивая безлюдное и при том освещенное место, как вдруг пакет в моей руке забился. Крыса каким-то чудом выбралась из ловушки и рвалась наружу! Тонкая пленка не могла задержать ее надолго.

Не помня себя от страха и брезгливости, я размахнулся и ударил пакетом об асфальт. Крыса только сильнее задергалась. Я ударил еще. И еще. Прорвав бок пакета, высунулась помятая ловушка. Крыса продолжала шевелиться! Ее попытка к бегству застала меня посреди улицы. Люди шли густо, возвращаясь с работы, и глядели на меня. Я отбросил искореженную ловушку и, обернув крысу пакетом, кинулся в ближайший двор. Тут уж было не до выбора места. Удары об асфальт наверняка переломали крысе кости, она доживала последние минуты. Божок не примет жертву, если она издохнет раньше, чем я успею отрезать ей голову.

Я действовал как автомат. Вбежал в подъезд и сел на пол сразу за дверью, чтобы входящие не смогли ее открыть. Достал божка, приготовил ножницы, нащупал сквозь пакет крысиную башку… Ножницы были тугие, и я даже не почувствовал момента, когда они перерезали шею. Кровь брызнула прямо на оттопыренную губу божка.

– Легба, Владыка Перекрестков, приди в эту черную голову, – громко произнес я, удивляясь, откуда берутся нужные слова. Семеныч просто сказал: «Позови Легбу».

Свет в подъезде затрепетал и погас. В другой обстановке я бы не удивился: такое бывает с люминесцентными лампами. Но сейчас у меня в руке билось обезглавленное тело крысы, и кровь толчками лилась в разинутый ротик божества.

– Легба, ты здесь? – вымолвил я, примерзая к полу от ужаса.

Лампы мигнули.

– Прими в жертву эту живую кровь, – произнес я, – и дай мне власть над моим врагом по прозвищу Сало, а сам возьми власть надо мной, но не используй ее мне во вред!

Лампы, помигав, разгорелись, и я понял, что жертва принята.

В ту же секунду дверь толкнула меня в спину – кто-то пытался войти с улицы. Пачкаясь в крови, я побросал в сумку божка, пакет с крысой, ее голову. Ножницы были уже не нужны, я отшвырнул их ногой, вскочил и прижался к стене. Дверь распахнулась под нажимом с той стороны и скрыла меня от вошедшего.

– Е-мое! – охнул он, остановившись перед лужей крови.

Этот гнусавый голос я узнал бы из тысячи. Сало!

– Смачно кому-то съездили, – вслух заметил мой заклятый враг. Перепрыгнул через лужу крови и пошел вверх по лестнице.

То, что я оказался именно в его подъезде, не могло быть случайностью. Магия начала действовать еще до того, как жертвенная кровь попала в ротик божка.

Сало, видно, жил невысоко, поэтому не стал вызывать лифт. Когда он свернул на следующий пролет лестницы и уже не мог меня заметить, я взял его куколку и заплел ей ноги.

Грохот упавшего тела и ругань подтвердили, что враг теперь в моих руках.

Глава VI. Куда спрятать себя?

Бабуля со своим педсоветом из старика и двух старух гоняла чаи на кухне. Мое отсутствие она поняла по-своему:

– Ну, сбросил пар? Иди-ка, поешь.

Я сказал:

– Сбросил. Сейчас, только переоденусь и душ приму.

– Очень аккуратный ребенок, – сообщила бабуся.

Педсовет закивал, мол, конечно, при вашем воспитании другого и быть не может! А бабуленция, раскланявшись во все стороны, преподала наглядный урок своего воспитания:

– Надеюсь, Пашенька, все наши вопросы решены. У нас в отделении новый детский инспектор – капитан Кузько. Очень понимающий педагог! Мы почти час проговорили по телефону!

– Ну, тогда конечно. Если новый, – сказал я и пошел к себе. Внутренне я корчился от смеха. Вопросы у нее решены… Решены, да не тобой!

Вошел я в комнату, по привычке швырнул в угол сумку… И в тот же миг неодолимая сила сбила меня с ног и кинула на пол.

Интересно! Куколка Сала управляет Салом, а моя, значит, мною. Раньше я об этом просто не подумал.

Я доставал ее из сумки нежнее, чем новорожденного котеночка. Ощущение было сумасшедшее: держать в руках самого себя! Я чувствовал баюкающие меня огромные руки. Масенький… По правде говоря, меня слеза прошибла от умиления – такой я был нежный, голенький, беззащитный.

На пробу я согнул куколке руку, и сразу же моя рука взлетела неумолимо, как стальной рычаг. Оттопыренный палец угодил мне в подбитый в глаз. Я покатился по полу, грызя кулак, чтобы не заорать от боли. А за стеной бабка засмеялась, что-то смешное ей рассказали. Я подумал, что никто никогда не почувствует мою боль как свою. Вот я умру здесь, а они так же будут смеяться. Ну, погорюют потом, когда найдут мое бездыханное тело. Мне от этого ни жарко ни холодно. Стало быть, грош цена всему, что они зовут любовью. Каждый сам за себя, и я неплохо с этим справляюсь. Взять хотя бы Сало…

Я взял Сало и щелкнул его по ягодицам. Хорошо так вмазал, аж ноготь заныл. Настоящему Салу это должно было показаться могучим пенделем, прилетевшим с небес. Не одному же мне терпеть.

Когда боль утихла, я сообразил, что все это довольно странно. Куколкины-то пальцы были сжаты в кулак, и ей в глаз не попало! К тому же я довольно бережно согнул куколке руку, а она мне врезала, как боксер. Я понял, что это шуточки Легбы, и решил с ним поговорить. Достал божка, начал: «Легба!» – и сразу почувствовал, что говорю не то. Нельзя фамильярничать с тем, кому ты сам отдал власть над собой.

– О Легба, Владыка Перекрестков! – сказал я, встав перед божком на колени. Глаз еще ныл, подтверждая, что лучше переборщить с почтительностью, чем разозлить Легбу. – По-моему, в заклинании ясно говорилось: «Возьми власть надо мной, но не используй ее мне во вред». Ты принял в жертву крысу, значит, согласился. А сам что делаешь?.. О Легба, Владыка Перекрестков! – добавил я, боясь, что был все же грубоват с божком.

Не скажу, что я чувствовал себя умным, обращаясь к деревянной голове. Но больше Легба так не шутил.

Семеныч не сказал, что делать с крысой после того, как жертва принесена, но я откуда-то знал: выбрасывать ее нельзя. Все две недели жертва должна быть рядом с божком. Конечно, я не собирался держать ее в комнате. На балконе, среди банок, дожидавшихся осенних варений и консервов, было подходящее место для тайника.

Крыса еле поместилась в двухлитровую банку; головы – ее и божка – пришлось вталкивать. Легбе это должно было понравиться: в тесноте, да не в обиде. Пластмассовая крышка задубела на холоде. Я не смог закрыть ее как следует, но это было не важно: тот же холод не даст крысе протухнуть.

Сложнее было найти тайник для куколок. Прикиньте: у вас два человечка из материала чуть прочнее сдобного теста, и ваша жизнь зависит от того, как вы сохраните одного из них… Балкон отпадал: я не хотел оставлять ни себя, ни даже Сало голышом на ночном морозе. Укромное местечко за батареей не годилось из-за жары. Под кроватью или под шкафом нас могло убить щеткой пылесоса, в секретере – изуродовать упавшей книгой…

На первое время я сунул меня и Сало в карман старой куртки, висевшей в стенном шкафу. Там было душно, и меня преследовал запах нафталина, окружавший мою куколку.

Уничтожая последние следы колдовства, я отмыл от крови сумку, а испачканные джинсы отправил в стиральную машину.

Кажется, все. Завтра я впервые за полгода без страха пойду в школу.

Я проснулся от странного ощущения, будто что-то ползло по моей руке.

В окно заглядывал уличный фонарь. Света хватало, чтобы разглядеть даже прозрачные волоски на коже. Никто там не полз. Показалось.

Во рту стоял мылкий привкус нафталина. Это куколка нанюхалась в шкафу, надо ее перепрятать. Вечером я ломал голову, где устроить тайник, а теперь огляделся и охнул: да вот же тайники, готовые, у меня их пруд пруди!

В остановке от нашего дома есть цех мягкой игрушки. Шьют в нем здорово, продают дешево, да еще и могут по твоему желанию вышить на игрушке надпись. У меня не было дня рождения или двадцать третьего февраля, чтобы кто-нибудь не подарил медвежонка, тигра, да хоть крокодила. Конечно, я в них не играю, игрушки просто стоят.

Я надпорол клоуна с вышитой надписью «Паша» и выковырял из него вату. Пускай будет Паша, раз написано. Кто бы спорил!

Паша точно подходил под мою куколку: пиджак, штаны, пластмассовые ботиночки – все по размеру. Я несильно его надпорол, чтобы меньше потом зашивать. И вот, когда я начал вталкивать куколку в узкую щель на спине, пошло веселье. Я ее пихаю, и меня словно кто-то пихает – то в шею, то в бок, то в спину. Пихаю дальше, уже голова прошла, и чувствую, что по носу мне скребет как будто мешковина. Это куколка елозит лицом по Пашиному пиджаку, и ей, маленькой, ткань кажется грубой.

Исцарапав себе нос и чуть не вывихнув руку, я приноровился обращаться с кукольным собой. Оказалось, что если пихать куколку очень медленно, то ничего особенного не чувствуешь. Только двигаться тяжеловато, как будто на тебе толстое пальто. Но чем резче управляешь куколкой, тем неодолимее сила, заставляющая тебя повторять ее движения.

Клоуна с засунутой куколкой я аккуратно зашил, подложив на живот ватную толщинку. Внешне он совсем не изменился, но теперь хранил мою душу.

Куколку Сала я хотел зашить в осла, но у них не совпадали размеры. Ручки и ножки еще поместились бы в копыта, а вот шею пришлось бы сильно вытягивать. Может, я так и сделал бы, если бы твердо знал, что у настоящего Сала ничего не порвется внутри. Забавно было бы: приходит он завтра в школу, а шея – как у жирафьего подростка. Я долго смаковал эту мысль, но так и не отважился попробовать и зашил куколку в обычного медвежонка.

Поставил я медвежонка и клоуна к другим игрушкам, полюбовался со стороны, и тут меня осенило. Зря, что ли, я на себе тренировался?! Я же теперь знаю, как управлять куколкой. Захочу – и Сало у себя в квартире перевернется на другой бок, захочу – на уши встанет!

Для начала я так и сделал: перевернул медвежонка вверх ногами. Просыпайся, урод! Начинаем ночную гимнастику. Поставьте ноги шире плеч… Еще шире, я сказал! Будем считать это первым упражнением: стойка на раздвинутых ногах до выпадения на пол… Упал? Хорошо, теперь упражнение второе: прыжки на стену с прилипанием и сползанием… С прилипанием, была команда, а не с отталкиванием! Больно? А мне как было?!

Скоро я заметил, что медвежонок со спрятанной в нем куколкой выполняет одни и те же движения по-разному. Иногда только тронешь его за локоть – и лапка взлетает как на пружине. В другой раз тесто, из которого сделана куколка, словно затвердевает, и тянешь, тянешь эту лапку, а она не слушается. Сало сопротивлялся! Я стал нарочно делать движения, которые ему не нравились. Пускай помается. Я только восстанавливаю справедливость.

Новые упражнения для Сала рождались одно за другим. Кувырок назад со шлепком на зад. Плавание брассом на полу. Обход комнаты, не отрывая носа от стенки. Я словно доказывал Салу, какое он ничтожество даже в своих садистских развлечениях. Он пытал меня подло, больно и неизобретательно. Я его – весело и с выдумкой. Он выламывал мне пальцы, смакуя момент, когда от боли у меня начинали расширяться зрачки. А я заставлял его прыгать на корточках и кричать петухом. Он крутил мне руку в разные стороны, как выжимают белье, пока слезы сами не брызнут из глаз. А я заставлял его ходить, держась правой рукой за левую щиколотку, а левой – за правую, и блеять козлом.

В управлении куколкой были тонкости, которые я не мог проверить на себе. Когда я говорю, что заставлял Сало блеять или кукарекать, это значит, что блеял и кукарекал я сам, причем безо всякой уверенности в том, что Сало повторяет за мной. Я только надеялся, что Легба поймет, чего я добиваюсь от куколки, и поможет. Позже оказалось, что я все делал правильно. Убедиться в этом мне пришлось на собственной шкуре.

От дрессировки меня оторвал звонок будильника за стеной. Отец вставал на работу. Он мастер смены, ездит на завод к семи. На сон мне оставалось меньше трех часов, а я еще не придумал, как обезвредить Сало.

Бабулька умеет добиваться своего. После ее звонка в полицию можно было не сомневаться, что инспектор Кузька с утра заявится в школу воспитывать Сало. Может, он умный и не назовет моего имени, но и Сало в таких делах не дурак. Сам поймет, чья бабка ему всю малину оборвала. Меня ждала скорая и жестокая расправа.

И я изобрел способ, который тогда показался мне гениальным: взял иголку и одним стежком сшил передние лапки медвежонку, в которого была спрятана куколка. Сало оказался как будто в смирительной рубашке. Вот и пускай попробует меня ударить!

Я лег в постель и заснул, не успев накрыться одеялом. Может быть, меня грел надетый на куколку костюм клоуна?

Глава VII. Торжество справедливости

Сало ждал меня у школы. Оказалось, что гениальный педагог капитан Кузька еще вчера вечером приперся к нему домой. После воспитательных разговоров Сало жаждал мести. Моя ночная дрессировка не укротила его, а только напугала своей необъяснимостью, а пуганый гад опаснее непуганого.

– Гутен морген, Павлон, – ухмыльнулся Сало. – В легавые записался? Ты кто у них – майор, что капитанов мне на дом присылаешь?!

И Сало надвинулся, как танк. Чем его кормят с утра, что так воняет луком? Руки у него были сложены на груди. «Ну-ну», – подумал я.

Левой Сало сгреб меня за воротник, а правую далеко занес для удара. Минуточку, а как же моя «смирительная рубашка»?! Я не верил своим глазам! Мысли неслись вскачь. Бабка! Она, больше некому. Убиралась в моей комнате, увидела, что лапки у медведя сшиты, и вытянула нитку. Когда только успела!

Смакуя момент, Сало еще выше занес руку. Кулак парил надо мной, как неопознанный летающий объект, целя во вчерашний синяк под глазом. Тогда я и понял: бабка ни при чем, это я дурак. Куколка управляет Салом, только пока она в моих руках. По-другому быть не может, а то мы с ним просто не дошли бы до школы. Сидели бы, как наши куколки на полке.

Это что же получается, от куколки никакого проку?! В школу ее не возьми – Сало отнимет. А если даже и взять, то что с ней делать? Пока Сало не пристает, куколка не нужна. А когда пристанет да возьмет за шкирку, как сейчас, ее уже не достать из сумки… Руку ему сломать, что ли?

– Кукареку, – сказал я.

Витающий в небе кулак врага дрогнул.

– Обход комнаты, не отрывая носа от стены. Кувырок назад со шлепком на зад!

Рука, крутившая мой воротник, опала, как будто из нее вытащили кости.

– ТЫ?! – отшатнулся Сало.

– Я.

Опять он сгреб меня за воротник, занес руку для удара… и замер, как перед невидимой стеной.

– Следующей ночью мы перейдем к водным процедурам, – мстительно пообещал я.

Отпустив меня, Сало завертелся на месте. От ярости он пинал воздух.

– У тебя дома какой пол? – хладнокровно спросил я.

– Паркет. – Сало скрежетал зубами.

– Есть редкое упражнение для черепашек ниндзя: выгрызание паркета с руками за спиной.

Сало шмякнул об асфальт свою сумку и начал топтать.

– Полегче, – сказал я, – там учебники. Ученье – свет, Сало, а неученье – тьма. Мне почему-то кажется, что теперь ты будешь учиться только на «хорошо» и «отлично» и станешь полезным человеком. Сегодня у нас вторник; если до пятницы не получишь две пятерки, будешь выгрызать паркет.

– У меня их сроду не было! Только по ритмике в первом классе, – простонал Сало.

– Помню, – подтвердил я. – Ты танцевал зайчика. Ты был классным зайчиком, Сало, а стал помойной крысой.

– Не знаю, как ты это делаешь, – сквозь зубы выдавил он, – но я найду на тебя прием. Я найду, Павлон, и тогда тебе не жить!

У меня мороз пробежал по спине. Представилось, как Сало, оскорбленный и несчастный, едет в трамвае и шипит: «Ненавижу, ненавижу, ненавижу Павлона!» А впереди беспокойно ерзает Каракулевый Воротник… Но я заставил себя улыбнуться.

– Против лома нет приема, Сало. Я еще даже не наказывал тебя, а только показал силу. Если за каждый мой синяк я заставлю тебя присесть один раз, ты без ног останешься!

Сало отвернулся и побрел в школу. Кажется, он плакал. Я не отважился заглянуть ему в глаза, хотя чувствовал себя всемогущим.

В тот день на уроках в нашем классе стояла мертвая тишина. Дисциплину поддерживал Сало. Ему нужно было получить две пятерки до пятницы.

Все знали, что бабуля таскала Сало в полицию, и связали это с его неожиданным исправлением. Уже на первой перемене бывший лидер класса байдарочник Семенов авторитетно рассказывал, что полицейские обещали отправить Сало в специнтернат для идиотов с отклонениями. Мол, ему дан последний шанс, и если Сало быстренько не станет человеком, то там, среди идиотов, проведет остаток школьных лет, изучая программу пяти классов.

О моей роли в этой истории никто не подозревал, а я, понятно, не гонялся за славой. Мне и так было хорошо.

За все месяцы, пока я был рабом, со мной никто ни разу не поговорил по душам. Если собирались компанией в парк на аттракционы, меня не звали, хотя и не гнали. Я шел среди своих, как призрак. Они разговаривали через мою голову. Меня сдали Салу и продолжали жить, делая вид, что ничего не происходит. Я это говорю без обиды, с одной горечью, потому что сам сдал друга Витьку и помню свой стыд и бессилие.

А теперь все менялось с огромной скоростью, как будто и не было подлого господства Сала надо мной и над всем классом. Юлька позвала меня на день рождения. Васек принес книжку про танки, которую я просил еще в том году. Приободрившийся Семенов пощупал мои мускулы и сказал:

– Глава, приходи на водную станцию, помогу тебе записаться в группу начинающих.

Все как будто спешили попросить прощения за то, что не спасли меня из рабства.

В пятницу Сало получил две пятерки – правда, по труду и по физкультуре, но я не стал придираться. Мне совсем не хотелось, чтобы это чучело переломало себе зубы, выгрызая паркет. А в понедельник на большой перемене…

Глава VIII. Чаепитие с врагом

В тот день меня опять преследовало странное ощущение, как будто что-то бегает по коже крохотными щекочущими ножками. Я проверил тайник с крысой и божком, пересадил клоуна Пашу и мишку в последний ряд игрушек. Невидимые лапки продолжали беготню. Бабка, вредина, заметила, что я чешу спину о дверной косяк, и за пять минут до выхода в школу погнала меня принимать душ. Еще и сунулась в ванную, чтобы дать полотенце, хотя знает, что я терпеть этого не могу. Не маленький уже.

Я здорово повзрослел с тех пор, как убил крысу и получил власть над жизнью Сала. Захочу – сломаю ему руку. На бабульку я смотрел уже как самостоятельный человек на старуху, которая не понимает, где живет и в каком веке. Может, оленеводы Крайнего Севера балдели от ее мудрых советов, но мне-то что, я сам справляюсь со своими проблемами.

На большой перемене Сало занял мне очередь в буфете. Так между нами сложилось. Его по-прежнему считали крутым, только как бы временно ушедшим в отпуск. Права на маленькие ништяки за ним сохранялись. В буфете Сало без разговоров пропускали даже восьмиклассники, а он пропускал меня.

И вот мы взяли по компоту и по два пирожка. Мой стакан был полон до краев, я потянулся, чтобы отпить, как вдруг что-то словно толкнуло меня под локоть. Компот выплеснулся на рукав Салу. Тот посмотрел укоряющим взглядом, но смолчал и потянул к губам свой стакан. Раз! – компотная плюха с размякшими сухофруктами угодила мне на грудь.

– Я не нароч… – начал Сало и вдруг продолжил не своим голосом: – Добло пожаловать в гости.

Неодолимая сила, толкнувшая нас под руки, заставила меня поклониться и пропищать:

– Сколько лет сколько зим, уважаемый Михал Потапыч!

Нас потащило к столику и бросило на стулья. Сало неуклюжим движением робота смел тарелки каких-то прыснувших в сторону младшеклассников и поставил свой стакан с такой нерассчитанной силой, что компот плеснулся на стол.

– Павлон, кончай! – шепнул он и снова закрякал голосом маленькой девчонки, пытающейся басить: – А как поживает ваша уважаемая суплуга?

– Лаботает, лаботает, – пропищал я, – все деньги хочет залаботать.

– А вы ходили в магазин? – сквозь стиснутые зубы прокрякал Сало и добавил своим голосом: – Завязывай, или врежу! Хоть убивай потом!

Его бесцветные глаза с карей крапинкой в левом смотрели с прежней безжалостностью. Сало не знал про куколок и был уверен, что дурацкую игру в гости разыгрываю я.

– Это не… – начал я и запищал: – Ходили, все ноги отходили! И в хозяйсном были, и в нивесаме!

– А что ж вы чай не пьете? – с ненавистью процедил Сало.

Повинуясь неодолимой силе, я вмазал стаканом себе в глаз. Липкий компот потек по щеке и нырнул за воротник. В тот же миг Сало лихим взмахом выплеснул остатки своего компота через плечо.

За соседними столиками притихли. Как лужа из опрокинутой бутылки, тишина затопляла буфет. Когда замолкали одни, оказывалось, что другие говорят слишком громко; они пугались собственных голосов и тоже замолкали.

Из-за столика за спиной у Сала медленно вставал облитый старшеклассник. Когда он обернулся, у меня сердце ушло в пятки. Это был Марик!

– Марат, я… – вскочил потрясенный Сало. За километр от школы бестолковая пятилетняя девчонка швырнула его на стул и заставила прокрякать: – А я на лынок ходил, цены – ужасть!

– Вот такой ананасик сто лублей, – поддакнул я, не сводя глаз с нависшего над столом Марика.

Посторонние часто принимают его за учителя. У Марика синие от бритья щеки, яркие галстуки и отличные костюмы. На этот раз костюм был светло-бежевый, Марик в нем казался похожим на итальянского кинорежиссера. Осмотрев себя, он щелчком сбил с плеча кляклую курагу из компота. Пятно осталось.

– Двести баксов. Через неделю, – ни к кому из нас специально не обращаясь, процедил Марик и сел на свое место.

Конечно, не ему разбираться, кто виноват – я или Сало. Марик не учитель, не итальянский режиссер и даже не сын богатых родителей, как можно подумать. Он торгует наркотой. Я узнал об этом от Сала и не верил, пока сам не увидел у школы вишневый «Форд Фокус» с затемненными стеклами. В нем сидел Марик и отсчитывал водиле деньги из толстой пачки – сдавал выручку.

– А кулубника! – пропищал я. – Кулубнику не укупишь!

Сало с отчаянием вцепился себе в волосы и промямлил:

– Я больше люблю киви.

Не сговариваясь, мы убежали из школы. Руки глупой девчонки то швыряли нас от стены к стене, то заставляли плюхаться на пол. Спускаясь с лестницы, Сало чуть не кувыркнулся через перила. Еще мгновение – и он разбился бы насмерть. Я повис на нем всем весом, повалил, и оставшиеся до площадки пять ступенек мы пересчитали собственными спинами.

Тем временем девчонка затеяла игру в магазин. Я давно понял, что это соседская Нинка, ее нам часто подбрасывают, а бабка возится, как будто нет других дел. Падая, хватаясь за ограду, а то вдруг подбирая с земли всякую дрянь и расплачиваясь друг с другом вместо денег, мы с Салом ползли к моему дому. Девчонка болтала не переставая, то за мишку, то за клоуна.

Сало понял, что мне так же туго, как и ему.

– Ты, значит, тоже? – сумел вставить он между писками и блеянием.

– У меня власть над тобой, у духа власть надо мной. Для равновесия, – выдал я часть своей тайны.

– Гад ты. – Сало вдруг приподнялся над тротуаром, повисел и отлетел метров на пять! Хрустнула сбитая с дерева ветка; Сало вниз лицом упал в потемневший ноздреватый сугроб.

Всего-то навсего девчонка наигралась и отшвырнула мишку, но это могло стоить жизни моему врагу: чуть вправо – и он разбил бы голову о дерево, чуть влево – и попал бы на мостовую под колеса.

Сало не двигался. Я кинулся к нему, но в это время клоун пришел из магазина голодный и решил сварить суп. Руки мои задергались, что-то нарезая или, может быть, моя посуду. Я вцепился в прутья ограды и был отшлепан за непослушание. А Сало зашевелился и сел. По исцарапанному о ледяную корку лицу врага растекалась блаженная улыбка.

– Отпустила? – спросил я, дергаясь под шлепками.

– Ага.

Девчонка лупила меня так, что екало в животе, но я не разжимал рук. Надо вытерпеть. Когда сопротивляешься, куколка хуже гнется. Может, девчонке надоест неподатливый клоун и она возьмет другую игрушку… Нет, эта поганка начала меня пеленать! Я упал в сугроб рядом с Салом. Ничего, в конце концов она оставит куколку в покое, и я смогу нормально двигаться.

– Что делать будем? – спросил Сало. – Твои дадут хотя бы сотню баксов?

– Смеешься?! Ты же знаешь бабку, она опять в ментовку попрется. Может, газеты разносить?

– За неделю по сто баксов не заработаем.

Я перестал дергаться и сел. Кружилась голова – кажется, девчонка меня укачивала.

– Можно спереть алюминиевый провод и сдать во вторсырье, – выдвинул идею Сало.

– Так он же под током!

– Ну и что. Минута риска – потом автомат все отключает.

– За минуту из нас шашлык будет.

Сало молчал, упрямо нагнув голову. Стать шашлыком ему казалось лучше, чем попасться в лапы Марику.

– Этот костюм не стоит двести баксов. Марик его при мне покупал в секонд-хенде, – с непонятной значительностью сообщил он.

Я пожал плечами:

– А нам-то что? Будем у него чек требовать? Нет, назначил двести, значит, придется отдать двести.

– Ты не понимаешь. Марик назначил двести, потому что мы не можем столько заплатить. Если заплатим, он скажет: «Гоните еще двести, на счетчик набежало». Ему нужны не деньги, ему нужны должники.

– Зачем?

– Чтоб мы наркотой торговали. Ты думаешь, в ментовке не знают, кто такой Марик? Или учителя не знают? Все знают и ничего не могут сделать, потому что Марик сам не торгует, а разведет лохов, как мы с тобой, и говорит: «Отрабатывайте долг, пацаны, ищите мне клиентов». В том году Тимофея выгнали из одиннадцатого класса за наркоту, не дали три месяца доучиться. А Тимофей работал на Марика.

Я зажмурился. Голова продолжала кружиться, казалось, что я лечу в бездонную пропасть. Лучше бы Сало меня мучил, как раньше.

– Не знаешь, когда у них физкультура? – спросил я.

– А что?

– Нужен кусочек стельки из ботинка Марика. А можно и волос.

Сало серьезно поглядел на меня и кивнул: «Сделаю».

– Павлик, ты почему так рано? – встретила меня бабка.

Все из-за нее, все! Нинка-то что, организм бессознательный. А кто запустил этот организм в мою комнату, кто ему куколок дал?

– Голова заболела, – с вызовом сказал я.

– Ты много работаешь! Надо померить давление, – забеспокоилась бабка. Учебу она считает работой не хуже других.

– Не надо ничего мерить. Дай поесть, а потом я гулять пойду, – отрезал я и заперся у себя.

Мишка валялся под кроватью. Я достал его и усадил к другим игрушкам, действуя осторожно, чтобы Сало ничего не почувствовал. Хорошо бы он еще сегодня достал стельку или волос… На каком трамвае надо ехать к Семенычу? В Старый Город идут одиннадцатый и третий, придется оба проверить, а то я не заметил номер маршрута… Опять кожу щекотали невидимые лапки. Я почесал спину линейкой, посмотрел на компанию игрушек с замаскированным позади всех медведем… А ГДЕ МОЙ КЛОУН? ГДЕ Я?!

Глава IX. В когтях

Все было понятно и без бабкиных объяснений, но я не удержался и устроил ей допрос:

– Объясни мне, бабулечка-красотулечка. Вот приводят к тебе Нинку. Дети – наше будущее, для детей тебе ничего не жалко, это я понимаю. Ну и дала бы ей поиграть что-нибудь свое – клык моржовый. Почему она играет моими игрушками?!

– Потому что это игрушки, – вяло сопротивлялась бабушка. Ее знаменитое чувство справедливости подсказывало, что да, неувязочка вышла. У меня тоже есть право личной собственности. Хочу – даю свои вещи, хочу – не даю.

– У тебя разве нет своих игрушек? – напомнил я.

У бабки целая полка фигурок из моржового клыка: смешные круглолицые эвенки в длинных шубах, белые медведи, оленьи упряжки.

– Это сувениры, – пробурчала бабка.

– И у меня сувениры. Я что, играл в этого клоуна? Нет, его подарили мне девочки на двадцать третье февраля, День защитника Отечества. Я, может, в армию его собирался взять, как талисман. А ты отдала мой талисман соплячке, которая его порвет сегодня же!

Не успел я это сказать, как мне сдавило бок. Хватаясь за стену, я пытался удержаться на ногах, но колени подкосились. Я сполз и улегся щекой на теплый паркет. Стало немного легче.

– Пашенька! – бросилась ко мне бабка.

– Клоуна, – хрипел я, но до нее, конечно, не доходило, при чем тут клоун, когда внуку плохо.

Бабка заметалась по комнате, плеснула мне в лицо водой из вазы с цветами и, решив, что первая помощь оказана, схватилась за телефон:

– Это аппендицит, Пашенька! Не зря ты раньше пришел из школы, ты чувствовал!

Тупая боль в боку отпустила, и сразу же в живот мне как будто вонзили несколько кинжалов. Кошка! У них же кошка! Если меня увезут в больницу, клоун со спрятанной куколкой останется у нее в когтях. Корчась от боли, я дополз до телефонной розетки и вырвал шнур:

– Клоуна!

– Пашенька, сейчас! – И бабка побежала не к соседям, а в комнату к родителям, там у них второй телефон.

Меня дергало во все стороны – девчонка, пакость безмозглая, отнимала клоуна у кошки. Бросаясь от стены к стене, я вывалился в коридор. Сколько себя помню, родители копят деньги на ремонт, а потом тратят на что-нибудь другое. Это меня и спасло, потому что при хорошем ремонте провода убирают в стены, а у нас они где протянуты под потолком, где прибиты к плинтусу. Я нашел телефонный, срывая ногти, оторвал его от плинтуса, дернул… Провод не порвался, а только соскочил еще с нескольких гвоздиков. Тут девчонка сжала меня в кулаке, прижав руки к телу.

– Але, «Скорая»?! – голосила бабка.

Я дотянулся до провода зубами и стал грызть. Кошачьи когти впились в ногу. От невыносимой боли я стиснул зубы и перекусил этот чертов провод.

Как же меня затрясло! Казалось, что ток выжигает мозги. Руки и ноги часто-часто забились, слетела с тумбочки лампа и, задев провод, вырвала его у меня изо рта. Кажется, мне помог Легба.

Бабка высунулась с замолчавшей трубкой в руке и уставилась на меня, глупо моргая.

– Клоуна верни! – прорычал я.

Не дав мне ни секунды на передышку, кошка опять пустила в ход когти. Я извивался, как осьминог.

– Клоуна!

– Сейчас-сейчас, – залепетала бабка, перепрыгнула через меня и выскочила из квартиры.

Меня корчило. Каждую секунду этих мук я бы не задумываясь обменял на месяц пыток Сала. Иногда становилось легче, я переводил дух, зная, что девчонка всего-навсего отняла клоуна у кошки, чтобы подразнить ее и снова отдать меня на растерзание. С лестницы в незакрытую дверь дул сквозняк. Я слышал, как бабка звонит в соседнюю квартиру, как ей открывают… У меня стали отниматься пальцы на руке, истерзанной кошачьими когтями.

Хлопнула соседская дверь – бабка возвращалась. Почему боль не слабеет?!

– Пашенька, смотри, кого я привела! – со счастливым видом вбежала бабка. За ней шла Нинкина мать, она медсестра в детском саду.

– Клоуна, дуры! – заорал я и пополз к выходу.

Меня приподняло и отшвырнуло назад. Паршивая девчонка бросила клоуна своей кисоньке.

С тех самых пор я очень люблю медсестер детских садов. Для меня они образцы кроткого нрава, ума и воспитанности. Особенно ума. Медицинская сестра несоизмеримо умнее директора школы на пенсии. Потому что ровно через пять секунд боль отпустила, а еще через пять клоун был у меня в руках.

Из распахнутой двери доносился Нинкин рев. Сквозь одежду клоуна я исподтишка гладил живот куколке, разравнивая следы когтей, и мне становилось легче.

Помимо куколки, я обогатился деревяшкой, которую медсестра зачем-то сунула мне в зубы. Хотя и деревяшка помогла. Если изо всех сил стискивать ее зубами, боль как бы оттягивается из других мест. Я разровнял куколке пострадавшую руку, погладил бок, и стало совсем хорошо.

Повезло, мог и без головы остаться.

Чувствуя приятную истому, как после бани, я лежал на полу. Бабка и медсестра опустились передо мной на колени.

– Эпилепсия, – поставила диагноз медсестра. – Был припадок, теперь прошел. Деревяшечку держите под рукой, а то в следующий раз он может откусить себе язык.

– Паша вернулся из школы, потому что у него заболела голова, – вспомнила бабка.

Медсестра подтвердила, что да, именно с этого часто начинаются припадки. А про клоуна сказала, что надо было бежать за ним, как только я попросил, – мол, в моем состоянии нельзя нервничать, а то припадок будет дольше и сильнее.

Нет, что ни говорите, а приятнейшие люди – медсестры детских садов. Все знают, на все имеют научное объяснение. Даже то, что я перегрыз провод, соседку ни капельки не удивило: «А что вы хотите? Мальчик себя не помнил!»

Бабка уложила меня в постель и пошла печь мои любимые безе. Она чувствовала себя виноватой.

Я прижимал к себе клоуна. В продранных кошачьими когтями дырочках розовела кожица куколки. Если побаюкать клоуна, потолок начинал раскачиваться.

Может быть, уже сегодня Сало достанет волос Марика. Тогда скоро, очень скоро парень, которого боится вся школа, будет бояться меня.

Глава X. Врагов становится все больше

Эпилепсия – отличная болезнь, особенно когда у тебя ее нет. Врачи подтвердили соседкин диагноз, и для меня настали дни блаженства. Бабка мухой летела выполнять мои капризы, лишь бы больной не перенервничал. Правда, сначала она заявила, что будет гулять со мной – на тот случай, если припадок застанет меня на улице. Я пресек ее попытку одной фразой: «Не действуй на нервы». Потом чудесная медсестра подвела под это научную базу. Мол, мальчик должен научиться жить со своей болезнью, а если его опекать, он будет чувствовать себя инвалидом и никогда не станет полезным членом общества. Против общества бабка пойти не могла, и я получил полную свободу.

И все бы хорошо, но главное наше дело долго не сдвигалось с мертвой точки. У Марика оказалось какое-то вечное освобождение от физкультуры. Скорее всего, он просто купил себе справку, чтобы не срамиться перед одноклассниками. Главный наркоторговец школы был дохловат. Сало ходил за ним по пятам, глядя на Мариковы модные туфли и облизываясь. Со стороны казалось, что вот сейчас он сорвет эти туфли зубами и отгрызет нужный для куколки кусочек стельки.

Наконец, после трехдневной слежки Сало с победным видом вручил мне завернутый в бумажку волос.

Я спросил:

– Волос точно его, не путаешь? А то, может, прилип чей-то чужой, а ты и снял.

– Обижаешь, начальник, – хмыкнул Сало. – Просто снять у Марика с пиджака прилипший волос я давно мог. А этот он при мне сдул с расчески.

Я честно поделил между нами расходы: сто двадцать четыре пятьдесят за тесто для куколок плюс сотня за крысу «К», итого – по сто двенадцать рублей с копейками с человека. На ловушку, чтобы поймать помойную крысу, мы бы не наскребли, она стоила полторы сотни.

Сало, разумеется, не знал, за что платит, но сразу повеселел:

– Я так понимаю, дельце на мази? Когда?

Я сказал:

– Сегодня или завтра, как получится. Неделю ждать не стану.

– Какую неделю! Осталось три дня без сегодняшнего, – с опаской напомнил Сало. Он знал о Марике больше, чем я, и боялся сильнее.

– За три дня он у нас будет по потолку бегать и ловить мух, – пообещал я.

Сало поверил безоговорочно и стал спрашивать, как Марик будет ловить мух – ртом или руками. Если руками, то чем держаться за потолок?..

Мы шли из школы вместе, я посмеивался над Салом и вдруг подумал, что мне с ним почти так же уютно, как было с Витькой Воскобойниковым, которому, между прочим, Сало сломал палец.

Ненависть к врагу прошла незаметно, оставив после себя небольную высохшую корочку в душе. Мне было все равно, что подумал бы Витька, если бы увидел нас вдвоем, и все равно, что думал обо мне Сало. Главное, сейчас я дергал за ниточки.

В сотне шагов от школьной ограды стоял вишневый «Форд» с затемненными стеклами. Мы оба его узнали: тот самый, в котором Марик пересчитывал деньги, полученные за наркотики. Рядом, облокотившись о крышу, покуривал водила. Он молча поманил нас пальцем.

Мы подошли, волоча ноги, как будто к ним были прикованы пудовые гири. Не блеск был «фордик»: лет пяти, а то и старше.

– Гуляем? – с ленцой спросил водила. – А кто будет Марику долг отдавать?

– У нас еще три дня, – сказал я.

– Время летит, – заметил водила. На шее у него была золотая цепь толщиной со стержень от ручки.

Мы промолчали.

– Пацаны, а хотите, поговорю с Мариком, и он вам спишет половину долга? – забросил наживку водила.

Сало ухмыльнулся:

– А че языками зря тереть? Мы уж сами. Алюминиевые баночки соберем и расплатимся.

Он говорил с таким неприкрытым вызовом, что водила уже не мог притворяться добреньким.

– Это кто языком зря трет? Борзеешь, мокроносый?!

– Ты и трешь, дядя, – хладнокровно ответил Сало. – Не лезь в чужие дела. С Мариком и без тебя есть кому рассчитаться.

Глаза водилы побелели от ярости. Казалось, он сейчас расплющит Сало в лепешку.

Но Сало спокойно выдержал его взгляд.

– У нас три дня, дядя, – напомнил он. – Если через три дня Марику покажется, что мы ему еще что-то недодали, перетрем эту тему по новой.

– С тобой, что ли? – остывая, буркнул водила.

– Там видно будет.

Водила плюнул нам под ноги и уехал.

– Ну, Павлон, теперь обратной дороги нету. Или ты делаешь Марика, или заказывай инвалидную коляску, – объявил Сало.

Я еще не мог прийти в себя.

– Что ты наделал! Не мог нормально разговаривать?!

– Нормально нас бы уже поставили на большие деньги, – сказал Сало.

– Да как?!

– Есть сто способов развести лоха и только один способ не дать себя развести: сразу бить в нюх или, по крайности, хотя бы ругаться, – наставительно заметил Сало. – Допустим, он говорит: «Бедные детки, конечно, я защитю вас от этого нехорошего Марика! Но прям сейчас у меня большое горе: мне позвонили на мобилу и сказали, что моя бедная мамочка лежит при смерти. А ведь я здесь не просто так, а приехал типа отдать лекарство своей бедной тетушке, инвалиду горячего цеха, которая ждала меня, ждала, да, видно, сама пошла в аптеку. Теперь не знаю, как быть. Если ехать к мамочке, то тетушка останется без лекарства, потому что в аптеке такого нет, а если дожидаться тетушку, то мамочка умрет, не увидев единственного сына». Он покажет пакет, и там правда будет лекарство, – объяснил мой опытный враг, – и ты сам скажешь: «Чего там, езжайте, а я возьму пакет и дождусь вашу тетю». Ты влипнешь, как только возьмешь пакет, а ты возьмешь обязательно. Потому что ты жалостливый, Павлон, а жалостливый человек и есть лох!

Я сказал:

– Но-но! Давно физрой не занимался?! Хочешь прыжок на стену с прилипанием и сползанием?

Сало только усмехнулся, потому что давно разгадал меня.

– Одного не пойму, – вздохнул он. – За что тебе, лоху, такая сила?

– Для равновесия, – объяснил я. – Бодливой корове бог рогов не дает.

Вырвав из тетради листок, я подгреб им с асфальта плевок водилы и завернул. Если годится пот со стельки, то и плевок сойдет наверняка.

Сало проводил меня до трамвайной остановки. Когда он увидел, что я сажусь на «тройку», глаза у него стали по блюдцу. Старый Город есть Старый Город. Одно то, что я туда ехал, добавляло таинственности моим и без того таинственным делам.

Сев на трамвай, я подумал, что сдуру выдал Салу еще одну часть своей тайны. Сейчас мы союзники против Марика, но это не значит, что Сало перестал быть моим врагом. Он может выследить меня и найти Семеныча…

К счастью, трамвай оказался не тот. Я впустую проехал до конечной, пересел на одиннадцатый и только на нем добрался до магазинчика «Сыр». Целый час потерял, зато запутал след. «Если в следующий раз Сало пойдет меня провожать, сяду опять на третий», – подумал я и сам испугался, потому что «следующий раз» означал «следующий враг». Хотя нет, мне же надо будет вернуть божка Семенычу…

Глава XI. Кое-что о Легбе

Семеныч, легок на помине, сидел на скамейке у дверей магазинчика, расстегнув свое ископаемое пальто и щурясь на солнце.

– Рано ты вернулся, – заметил он. – Что-нибудь не сработало?

Его лицо, как будто составленное из груш, морщилось в хитрой улыбке.

– Вы все знаете, – буркнул я.

«Знаю», – подтвердил он одними глазами, а вслух спросил:

– Как догадался?

– Иногда что-то начинает щекотаться, как будто муравьи снуют по телу. Тогда мне кажется, что за мной следят… А Легба жульничает, – пожаловался я. – Сначала мне чуть глаз не выбил, потом отдал нас девчонке поиграть, потом Сало из-за него облил Марика компотом.

По-моему, я не зря обвинял божка. Два десятка игрушек на полке, тысяча учеников в школе, и вот надо было, чтобы девчонка выбрала именно клоуна и медвежонка со спрятанными куколками и Сало облил именно Марика! Таких совпадений не бывает.

– Это похоже на Легбу, – как о хорошем знакомом сказал Семеныч. – Пройдоха он порядочный, вроде Гермеса у древних греков. Такой же покровитель путешественников, в том числе торговцев и воров.

– Ага, вот почему он Владыка Перекрестков, – понял я. – Только разве торговцы – путешественники?

– Самые знаменитые. Колумб искал путь в Индию, чтобы товары возить, а нашел Америку. В древние времена путешествовали в основном торговцы да еще воины, но у них свои покровители. И жульничество всегда рядом с торговлей: где деньги и ценности, там и обман. Поэтому у Легбы такой характер: он и смелый, и всезнающий, и при этом пройдоха невероятный… Не расстраивайся, ты ему понравился, – добавил Семеныч.

– Ничего себе понравился! Что же тогда он делает с теми, кто не понравился?

Семеныч развел руками:

– Такова любая сделка с духами: ты используешь его, он использует тебя. Легба хочет новую жертву, вот и обеспечил тебе нового врага.

– А мне-то что делать?! Был у меня врагом обычный хулиган, а Легба подсунул настоящего преступника, потому что ему, видите ли, захотелось крысу. А если захочется еще одну? Может, из-за третьей крысы он заставит меня объявить войну Германии?

– Просто будь с ним поуважительнее, – посоветовал Семеныч. – Он у тебя где?

– На балконе с крысой своей!

Семеныч схватился за голову:

– Да-а, ты ему вправду очень понравился! Вудуисты воздвигают алтарь, свечи жгут, курения ему… А ты выставил духа на балкон и еще жалуешься!

– А на антресоли его можно? – спросил я. – И кто такие вудуисты?

– Делай что хочешь, у вас уже свои отношения, – махнул рукой Семеныч. – А вуду – африканская религия, скорее всего самая древняя на Земле.

– Так вы вудуист?

Семеныч встал:

– Я торговец. Арендую четыре квадратных метра в этом магазине. Налоги плачу и в чужие дела не лезу.

Намек был ясен.

– Пойдемте куколку лепить, – попросил я.

– А ты вещь принес?

– Волос.

– Отлично. Биологический материал лучше всего, – похвалил Семеныч.

Я спросил:

– А слюни биологический материал?

Не ответив, Семеныч внимательно посмотрел на меня поверх очков. Вот еще фокус! Секунду назад очков на нем не было. Я вообще не видел его в очках, и вдруг пожалуйста – надел и глядит поверх стекол. Зачем тогда надевал?

Семеныч, заметив мой взгляд, неуловимым жестом фокусника стер очки с лица, как будто они были нарисованные.

– Что, так плохо? – спросил он.

– Бывало хуже, но реже, – ответил я с бодростью идиота, и мы пошли лепить куколку. Продавец-байкер вылупил глаза – наверное, не ожидал, что я вернусь так скоро.

Все шло как в первый раз. Семеныч замешал в тазу зеленую соплю, которая превратилась в розовый колобок. Теста он сделал вдвое меньше: лепить надо было только куколку Марика.

С лепкой у меня что-то не заладилось. Я тянул, и мял, и вырезал ногтями лицо, стараясь вспомнить нужные приемы. Но куколка получалась уродливая, как детсадовская поделка из пластилина.

– У тебя нет к нему ненависти, – глянув на мою работу, заметил Семеныч.

– А откуда ей взяться? Я знаю, что Марик в сто раз хуже Сала, но мне он пока не сделал ничего плохого.

– А может?

– Еще как! Он продает наркоту, может на иглу посадить.

– Значит, ненависти нет, а страх есть. Вот и думай, как ты боишься, – приказал Семеныч.

Я стал думать про одного парня, которого звали Паша, как меня. Он жил у нас во дворе. Когда я пошел в первый класс, одиннадцатиклассники должны были за руку отвести нас в школу. Мне в пару досталась такая взрослая дылда с красными ногтями, что я испугался и заплакал, и тогда руку мне дал Паша. Потом мы здоровались. Вряд ли Паша даже знал, как меня зовут, а я знал про него все. Паша поступил в политехнический институт, он здорово рубил в компьютерах и уже на первом курсе заработал себе старый «жигуленок». Я влюблялся во всех его девушек, особенно в одну, с загадочным именем Лана. Мне казалось, что раз я тоже Паша, то буду жить так же интересно и независимо, как он. А когда стану взрослым и наша разница в возрасте будет не так заметна, Паша скажет: «Здорово, сосед. Зашел бы, что ли, в гости, поболтали бы». И я зайду, а у него там все на компьютерах, как в космическом корабле.

И вдруг Пашина жизнь развалилась. Сначала перестала появляться девушка Лана, потом со двора исчез «жигуленок». У Пашиного подъезда подолгу стояла «Скорая помощь», и однажды приехал автобус с черной полосой. Бабка, которой до всего есть дело, сказала, что Пашка – наркоман и что он свел мать в могилу.

Больше я его не видел. На Пашином подъезде появилось объявление: «Недорого продается квартира № 26, смотреть круглосуточно».

Я зашел. В квартире не было ни одной двери. Сквозь пустой проем виднелся грязный матрас на полу и раздавленные по стенам тараканы.

– Потрясающе! – охнул у меня за спиной Семеныч. – Теперь я понимаю, что нашел в тебе Легба!

Я посмотрел на свою работу. Марик вышел как живой, хотя я совсем забыл про него.

Эта куколка меня измотала. Легче было бы вырубить ее из камня. Семеныч молча пододвинул мне табуретку, и я сел, положив на прилавок дрожащие руки. Хотелось лечь и ничего не делать.

– О чем ты думал? – спросил Семеныч.

– Так, вспомнил один случай, – ответил я, чтобы не рассказывать все сначала. И без того на душе скребли кошки.

– Жалость! – отчеканил Семеныч, как следователь, мол, не отпирайтесь, нам все известно. – Редкое лакомство для Легбы.

– Лакомство? А как он это ест? – не понял я.

– Не в прямом смысле, конечно. Видишь ли, духи могут почти все и не могут самого простого – радоваться, грустить, любить. Или вот задачка для духа: как существу без языка и желудка съесть мороженое?

– Ну и как?

– Еще не догадался? Мороженое ешь ты, а удовольствие вам обоим! За этим духи и приходят на вызов: за чувствами и ощущениями. Я однажды вызвал духа, который обожал кубинские сигары и ни о чем другом думать не хотел. Пришлось курить, а у меня астма. Еле избавился от него! Они такие навязчивые попадаются.

И Семеныч по-старчески меленько захихикал, приглашая меня тоже повеселиться.

Мне было не до смеха. То-то меня тянет на всякую пакость! Вчера попросил у бабки маслин, хотя раньше их терпеть не мог, а в воскресенье слопал головку чеснока с черным хлебом. А если Легба окажется старым алкоголиком? Правда, он пока не заставлял меня пить водку, но все впереди: я даю ему власть над собой еще на две недели.

– Не бойся, Легба не заставит поступать себе во вред, – успокоил Семеныч. – Выпивоху найти нетрудно, а человек вроде тебя, с искренней душой и жалостью в сердце, для Легбы редкая добыча.

Я приосанился и вдруг понял, что похвала двусмысленная. То ли я вообще редкий человек, и тогда это приятно, то ли я дурак редкий, раз попался Легбе.

– Вторую будешь лепить? – спросил Семеныч.

Его лицо гнулось и кривлялось, как в кривом зеркале. На вислом носу то появлялись, то исчезали очки, и все время разные. Некоторые совсем его не меняли, в других он становился похож то на профессора, то на старого слесаря. Однажды мелькнуло пенсне на черной ленте, и Семеныч стал вылитый Чехов, только бритый.

Я подумал, что заболеваю, и спросил:

– А плевок не испортится?

– Нет, плевки – продукт исключительно длительного хранения, – заверил Семеныч.

– Тогда лучше потом, – сказал я.

Семеныч снял фартук, в котором замешивал тесто, и зябко набросил на плечи свое старое пальто.

– Ладно, шагай. С тебя двести сорок восемь рублей.

Это было вдвое больше, чем в прошлый раз. Я вытряхнул из карманов все до копеечки, и опять набралось ровно столько, сколько требовал старик.

– Вы берете все деньги, какие есть! – догадался я.

Не говоря ни «да», ни «нет», Семеныч бесстрастно смотрел, как я пересчитываю мелочь.

– А если человек жухает и придет с рублем в кармане, а у самого в «Мерседесе» миллион?

И вдруг старого мага прорвало:

– Я возьму и миллион, и «Мерседес», и квартиру, если она не последняя. Таково условие духов. Здесь такие люди бывали! – Семеныч с гордостью обвел рукой свои четыре квадратных метра. – И министры, и бандиты, и миллиардеры. Только почти все уходили ни с чем. В них не было пламени, которое сжигает тебя, юноша. Бледные чувства, холодные сердца. Они разучились желать. Знаешь ли ты, какая пропасть между «желаю» и просто «хочу»? Желание – это страсть. Желают победы, любви, мести. А хотят вечно всякую чепуху: то похудеть, то стать мэром, то миллиард.

– Разве миллиард – чепуха? – удивился я.

– А ты отдашь за него жизнь?

– Нет, конечно. Зачем мне миллиард, если я умру?

– Вот ты и ответил, юноша, – усмехнулся Семеныч. – Деньги делают жизнь приятней, ни больше ни меньше. В них нет абсолютной ценности рассвета.

– Чего? – Показалось, что я ослышался.

– Да-да, рассвета, – подтвердил Семеныч. – Ценность жизни измеряется во встреченных человеком рассветах, это тебе подтвердит любой маг. Можно в шагах босиком по росе, но в рассветах удобнее.

Я заскучал. Семеныч хоть и маг, а говорил почти как бабка. Мог бы разок слепить куколку для богача, содрать с него побольше денег и жить по-человечески. Построил бы себе универмаг, раз ему так нравится торговать магическими феньками. Если не хватает этих самых эмоций, меня бы попросил… А Семеныч, принципиальный какой, ходит в своем задрипанном пальто. Рассветы ему подавай. Да кто их видит в городе?!

– Извините, спешу, – сказал я.

Семеныч сразу остыл:

– Спасибо за покупку. Не забудь покропить свою куколку жертвенной кровью, а то рассыплется.

– Не забуду, – бросил я, уже уходя, и впервые всерьез подумал о крысе «К».

Я вспоминал ее брусничные глаза и розовые ручки на прутьях клетки. Купить и убить. Сто рублей бабка даст, без вопросов. После моей эпилепсии она стала как шелковая, может дать и на ловушку для помойной крысы, но тогда вопросы будут. Нет, решил я, лучше крыса «К». Проще.

Глава XII. Мой неожиданный талант

Трамвая не было, и я, как в прошлый раз, уселся на скамейку. Хотелось встретиться с давешними байкерами, переброситься словечком-другим. Я мечтал, как они подъедут на мотоциклах, плюющихся сизым раскаленным дымом, и скажут: «Привет, пацан, что-то быстро ты вернулся». А я скажу: «Дела!»

И вдруг они подъехали. Мою самоуверенность как ветром сдуло. Все-таки старогородские. То, что они в прошлый раз не надавали мне по шее, еще ничего не значило. Тогда, может, у них настроения не было, а теперь захотят и надают.

Один подкатил прямо ко мне и остановился, не заглушая мотора. Я не знал, что сказать, и ляпнул:

– Смесь богатит.

О смеси я имел смутное представление, а словечка «богатит» вообще не знал до того, как раскрыл рот. Но как только я это сказал, мне стало совершенно ясно, что вправду ведь богатит!

– Богатит, – понюхав дым из трубы, согласился старогородский. А я уже присел у мотоцикла и протянул руку:

– Дай отвертку!

На подножке чуть ниже моего лица стоял ковбойский сапог с подбитым латунью носком. В животе у меня сжалось. Лезть без спроса к мотоциклу старогородского – форменное самоубийство. Сейчас ка-ак…

В мою ладонь легла теплая ручка отвертки. Старогородские возят их не в «бардачках», а в карманах, вместо ножей. Я одним движением подкрутил винтик на карбюраторе.

– Теперь нормально. Последи за расходом – меньше будет.

Второго я спросил:

– Поршневую группу вчера перебирал?

– Сегодня утром.

– Глуши движок, – уверенно сказал я. – У тебя в левом поршне стопорное колечко не попало в паз.

Он прислушался:

– Звенит, что ли?

– Когда зазвенит, будет поздно. Глуши!

Я как на рентгене видел это криво вставшее колечко, готовое в любое мгновение выпасть и заклинить поршень. Старогородский заглушил мотор и сказал с вытянутым лицом:

– Ну, вот, покатался. Спасибо, пацан, с меня пиво.

– Пивом не отделаешься, он тебе блок цилиндров спас, – заметил первый.

Я сам не верил, что участвую в их тарабарском разговоре и меня слушаются. Легба, Владыка Перекрестков! Я куплю тебе самую толстую крысу! Я окроплю твою черную голову кровью от макушки до подбородка!

А старогородские ничему не удивились, как будто у них в главных консультантах по моторам ходят исключительно шестиклассники вроде меня.

– Поехали со мной на развоз, – позвал тот, у которого богатила смесь. – Ты же на Космонавтов живешь, а у меня адрес рядом, на Второй Гвардейской.

Он говорил неуверенно, как будто я мог отказать.

Уже садясь в седло, я попросил второго:

– Извини, у тебя сотни нет? Надо купить кое-что по дороге.

Старогородский молча отмусолил две полусотенных из толстой пачки. Для него это было как две копейки.

Мы мчались по городу, разбрызгивая лужи, и душа моя пела. Если бы неделю назад прокатиться так у всех на глазах да заехать во двор школы, где еще бегает малышня с продленки… Назавтра об этом узнали бы все, и Сало отвязался бы от меня безо всякого Легбы! Хотя без Легбы я не смог бы так разбираться в моторах. Этому пришлось бы учиться много лет. А сейчас я чувствовал мотоцикл как собственные руки и знал, что на переднем колесе сработались тормозные колодки, да и кольца пора менять на обоих цилиндрах.

Движок ревел, старогородский помалкивал. Другой бы давно познакомился, а ему было достаточно, что я «пацан», а он – «ты». Такие уж они скрытные.

Старогородские у нас работают везде, где нужно что-то быстро доставить: телеграммы, пиццу или другие товары. Не знаю, почему так сложилось. Может, всего-навсего из-за сараев, которые остались во дворах со времен печного отопления. Тогда в них держали дрова, а теперь это бесплатные гаражи для любого пацана, который соберет мопед из старого хлама. В четырнадцать лет все старогородские собирают мопед и начинают зарабатывать на мотоцикл. Иногда они развозят по-настоящему дорогие вещи: я сам видел пацанов, рассекающих на допотопном «Минске» с привязанным к багажнику компьютером. Конечно, находятся типы, которым такой курьер кажется легкой добычей. Поэтому нрав у старогородских подозрительный, а расправа скорая и свирепая.

Во дворе на улице Второй Гвардейской Дивизии старогородский достал из-за пазухи двуствольный куцый пистолетик с травматическими пулями.

– Заказ на тонну баксов. Может быть подстава, – он деловито сунул пистолетик в наружный карман куртки и нырнул в подъезд.

Я остался караулить мотоцикл, в этом и заключалась моя роль. На качелях двое взрослых парней пили пиво и смотрели в мою сторону. Чтобы у них не возникало фантазий, я сунул руку во внутренний карман, как будто у меня там отвертка.

– Не выеживайся, видали мы вас, старогородских, – сказал один.

Я посмотрел ему в глаза, и парень отвернулся.

Старогородский вышел из подъезда и опять переложил пистолет за пазуху, чтобы не потерять.

– Что мы хоть доставляли? – спросил я.

– Сережки с брюликами. Во народ обленился – по телевизору такие вещи покупать! А клиентка добрая, на бензин много дала. – Он показал пятисотрублевую бумажку и спрятал в маленький девчачий кошелек. – Тебе как седоку сорок процентов, это двести, минус четверть бригадиру – сто пятьдесят рублей твои.

– Да ладно, – пробурчал я, отводя руку с деньгами.

– Ты мне милостыню даешь, что ли?! – оскорбился старогородский. – Слушай, пацан: на развоз положено ездить вдвоем. Так записано в моем трудовом соглашении. Кто не выполнял, тот уже не работает. Без тебя мне пришлось бы отдать этот заказ другому курьеру. Вопросы есть?

– Нет, – сказал я и взял деньги.

Теперь мне хватило бы и на ловушку для дикой крысы. Дикую не жалко.

– Тебе куда? – седлая мотоцикл, спросил старогородский.

Я ответил:

– В зоомагазин.

Глава XIII. Сама виновата!

На двери моей комнаты всегда был шпингалет. Он пережил несколько ремонтов, покрылся окаменевшей масляной краской и давно перестал закрываться. Раньше я вспоминал о нем, только если стукался локтем о торчащую железку. Но в последнее время бабка стала жутко меня раздражать: входит, когда захочет, говорит что ей вздумается, а я, может, уроки делаю! Я отскоблил краску, и дверь стала запираться.

Вернувшись из зоомагазина, я проскользнул к себе и заперся. Крыса «К» в бумажном кульке тихо сидела у меня за пазухой. Медлить было нельзя.

Бабка с кухни услышала, что я пришел, и давай стучаться:

– Пашенька, ты еще не обедал!

Я сказал:

– Сразу надо было звать, а сейчас я за уроки сел. Через часик выйду, можешь пока сделать пиццу с грибами.

– За грибами еще надо в магазин идти. За час не успею! – испугалась бабка.

– Через полтора! – отрезал я. Она боялась, что припадок повторится, и ходила у меня по струночке.

Все было готово для жертвоприношения: клеенка, бабкины ножницы, черная головка Легбы с засохшей старой кровью. От Легбы пованивало.

«Упаковывая» крысу, продавщица оставила ей дырочку в кульке, чтобы дышать. Когда я достал кулек, в дырочке беспокойно дергался розовый носик. Я начал осторожно разворачивать бумагу, чтобы, как только покажется хвост, схватить за него крысу и ударить головой об пол. И вдруг кулек весь раскрылся, крыса выскочила и прыгнула мне на плечо. Упругие усики защекотали мое ухо. Она была совсем ручная. «Главное, не смотри ей в глаза», – вспомнил я продавщицу и нарочно посмотрел. Крыса ткнулась носом мне в щеку.

Она позволила взять себя в руку. Пальцем я чувствовал, как бьется сердце под тонкими ребрышками. Когда я сунул ее голову в раскрытые бабкины ножницы, крыса забеспокоилась, но было поздно. Чик! – и алая струя ударила в казавшийся бездонным черный ротик божка.

Всего и дел. Чего я боялся раньше?

– О Легба, Владыка Перекрестков! – начал я. – Прими в жертву эту живую кровь и дай мне власть над моим врагом по имени Марат, а сам возьми власть надо мной еще на две недели, но не используй ее мне во вред!

Тут я вспомнил, что не окропил жертвенной кровью мою куколку. Действовать надо было быстро, пока в обезглавленном тельце крысы еще билось сердце. Я сунул обрубок крысиной шеи в ротик божку и кинулся к полке с игрушками. Скорее! Вымазанными в крови ножницами я распорол клоуна Пашу от затылка до копчика, вынул куколку и успел подставить ее под слабеющую струю крови.

Бабка все-таки выбила меня из равновесия. Главного-то я у Легбы не попросил!

– О Легба, Владыка Перекрестков! И еще не создавай мне новых врагов! – скороговоркой отбарабанил я, подсовывая крысу божку.

Кровь сочилась по капле. Дошла до Легбы моя просьба или нет? Сердце жертвы остановилось, и было уже невозможно ничего изменить, разве что бежать за новой крысой.

– Завтра, – пообещал я Легбе и стал убираться.

Выпотрошенный Паша валялся тряпкой, глупо уставив в потолок нарисованные глаза. Никуда он уже не годился. Я подтер им кровь с клеенки.

Надо было делать новый тайник для моей куколки. Хотелось выбрать солидную, рычащую и когтистую игрушку – волка или тигра. Но хищники не подходили мне по той же причине, по какой Салу не подошел осел: размеры не совпадали. Я не стал мудрить и взял мишку. Сало спрятан в желтом, я буду в буром – не перепутаю.

А Марика зашью в обезьяну. Он и в жизни похож на мартышку.

Давно я не видел себя в натуральном виде, не спрятанным в дурацкого клоуна. Баюкать в руках самого себя – это, я скажу вам, нечто. От этого ощущения крыша отъезжает медленно и счастливо, посылая с дороги телеграммы. Вот я какой! Маленький, а серьезный. Мне палец в рот не клади! Скрывать не стану, попадались разные типы, пробовали положить мне в рот палец. Ну и что с ними? Где они? Вон Сало медведя изображает. Захочу – и спляшет, как медведь.

Свободной от куколки рукой я дотянулся до Сала и заставил его поплясать. Веселись, честной народ, дядя Марик ко всем чертям идет! Взрослый, с синими от бритья щеками, дядя Марик изящным пинком выводится на орбиту…

Я вскочил, чтобы вмазать Марика в стенку. Мои мучения не прошли даром, я отлично чувствовал материал куколки и знал, как ударить, чтобы искалечить наверняка. Жалость?! А что это такое? Подскажите, а то я, кажется, забыл. Это та маленькая штучка вроде кукольной пищалки, от которой щемит сердце? Та фигня, из-за которой все беды? Не делайте вид, что не понимаете. Учителя знают, кто такой Марик, полиция знает, кто такой Марик, – все знают, но, видите ли, не нашли способа борьбы с ним. Ну, ничего, я подскажу. Берется один поганец и одна стенка. Первое шмякается о второе, и публика аплодирует. Публика всегда аплодирует решительным людям, а я такой и есть. Решительность – мое второе имя.

Я покатал тельце Марика ногой. Он правда был похож на мартышку. И этой погани все боятся?! Я занес ногу для удара и подмигнул своей куколке: смотри, брат, как мы сейчас его сделаем! Куколка ответила бесстрастным взглядом – настоящая куколка настоящего мужчины.

И вдруг меня как ледяной водой окатило: ЭТО ЖЕ НЕ Я!

Бабка скреблась в дверь, что-то спрашивала.

– Отстань! – крикнул я, кидаясь к письменному столу.

Зеркало! Кто из парней держит зеркало? Я не держу. Есть зеркальце в компасе, зачем – не знаю, но есть. Я разыскал компас и начал сравнивать себя с куколкой. Нос – мой, рот… Что-то не очень похож рот. У меня рот мужественный, со складками в уголках, а у куколки плаксивый какой-то…

Чем дольше я смотрел, тем больше находил отличий. Куколка не изменилась, как в кино про портрет, который старился вместо своего хозяина. Нет, она осталась такой, какой ее слепил Семеныч, каким был я сам неделю назад. Изменился я. Словно старый недобрый художник нарисовал на меня шарж, вложив в него всю злость и весь опыт своих немалых лет. «Странно, что бабка не замечает, – подумал я. – С родителями все ясно, они меня видят по вечерам полчаса при искусственном освещении. А бабка… Может, и замечает? Наверное, поэтому она так притихла».

Я не стал калечить Марика, а заплел ему ноги за уши и забросил куколку на полку.

«Дзынь-дзень-дзынь!» – задребезжало стекло. У нас длинный балкон, во всю квартиру. На гостей, которые этого не знают, сильно действует старая шуточка: подходишь по балкону к окну и стучишь. А внизу семь этажей, ха-ха.

Стучала бабка. В руках у нее была Легбина банка с помойной крысой. Не знаю, зачем ее понесло на балкон, может, из-за запаха? Весна, как пишут в школьных сочинениях, вступала в свои права. Днем на солнышке было жарко, и крыса в банке завоняла.

Я огляделся и понял, что влип по самые уши. Размазанная по клеенке кровь, обезглавленная крыса «К», Легба, голая куколка, которую из-за кое-каких подробностей никак не спутаешь с магазинными Кеном и Барби… Бабка видела все!

Эх, бабуля, куда тебя понесло!

– Сама виновата, – сказал я в ее гримасничающее за стеклом лицо.

Против меня были серьезные ребята, наркоторговцы. Бабка с ее простотой тоже была против меня. Я не мог рисковать.

Перебежав в комнату родителей, я запер балконную дверь. Бабка заколотилась, беззвучно разевая рот. Потерпит, она привыкла у себя на Крайнем Севере. Если совсем замерзнет, разобьет стекло и переберется в комнату. Я побросал в сумку Легбу, куколок, ножницы. В прихожей отрезал кусочек стельки от бабкиной тапки.

Потом я понял, что неправильно поступаю. Разве так можно! А если родители вернутся раньше меня? Увидят бабку на балконе, начнутся разговоры, расспросы. Придется и их… Пригнувшись, чтобы бабка не заметила через стекло, я подкрался к балконной двери, открыл и крикнул:

– Шутка! Бабуль, я гулять пошел!

Меня не волновало, что подумает бабка, потому что через час она будет думать по-другому.

Не спрашивайте, как встретил меня Семеныч, что я говорил. Обмануть мага было невозможно, а правда меня не украшала.

Я лепил бабку, вспоминая те дни, когда звал ее бабулей. Неплохие были дни. В зимние каникулы я просыпался от запаха пирожков, которые она пекла с раннего утра, выскакивал в трусах на кухню и, безошибочно выбрав, цапал свой любимый с вишней. «А зубы чистить!» – кричала бабуля и замахивалась полотенцем, но, конечно, разрешала мне съесть этот первый новогодний, этот упоительно вкусный пирожок. А когда я болел воспалением легких, она не позволила забрать меня в больницу и двое суток просидела у моей постели. Так и спала в кресле. И еще было: мы катались на американских горках, она хваталась за сердце, кричала: «Ох, инфаркт!» – а потом, не вылезая из вагончика, купила билеты на второй круг.

Бабуля получилась непохожей ни на других куколок, ни на себя настоящую. Больше всего она смахивала на свои фигурки из моржового клыка: шуба колоколом, растопыренные руки, рот растянут в улыбке. Но я чувствовал, что так и надо лепить.

– Любовь, – разгадал меня Семеныч. – Легбе понравится.

– А вам?

– Это не мое дело, – сухо ответил маг.

Он опять забрал все мои деньги.

Купить крысу было не на что, возвращаться к бабке за деньгами нельзя. Там же, в Старом Городе, я нашел на помойке целый выводок новорожденных котят и устроил жертвоприношение за мусорным ящиком. Котенок был еще слепой. Смыкая колечки ножниц, я сказал себе, что облегчаю его страдания, но, если честно, я оправдывался только по привычке. Котенка было не жалко.

Объяснив Легбе, чего хочу, я сразу схватил бабкину куколку и стал ей нашептывать: «Паша – хороший мальчик, а крысу он убил потому, что получил задание по биологии. Он очень деликатный и не хотел меня расстраивать, поэтому сделал все тайно». И в трамвае я продолжал обработку, бормоча этот бред в раскрытую сумку. Пассажиры глазели, но мне было плевать. Одной беззастенчивой тетке я сказал:

– Ну, каникулы у нас в дурдоме! Не люди мы, что ли!

Она смутилась и на следующей остановке вышла.

Когда я вернулся домой, испачканная крысиной кровью клеенка была убрана. Бабка ни словом не напомнила мне о том, что случилось.

Глава XIV. Последняя куколка

На следующий день Марика с третьего урока увезла «Скорая». Он был жив и здоров. Но когда десятиклассник орет: «Здласте! Я обезьянка Чичи!» – и скачет по партам, ему, конечно, требуется медицинская помощь.

Сами понимаете, один я не мог устроить Марику всю эту бездну удовольствий, ведь у меня тоже были уроки. Я только зашил его в обезьяну и отдал Нинке. Пятилетняя девчонка – самый неутомимый и безжалостный палач.

Мы с Салом недолго праздновали победу. После уроков нас поджидал у школы вишневый «Форд».

– Садитесь, покатаемся, – кивнул водила.

Дверцы с затемненными стеклами распахнулись, меня и Сало втолкнули и повезли. Двое парней зажали нас на заднем сиденье. Разговор вел водила.

– Слыхали, что с Мариком?

– Ага, он теперь обезьяна Чичи, – с авторской гордостью ответил я.

– Должок отдадите мне.

– Это кто так велел, обезьяна? – невинно поинтересовался Сало.

– Это я так велел.

– Мы никому ничего не должны, – сказал я.

Два кулака ударили под ложечку с двух сторон и заставили нас с Салом скорчиться.

– Заседание продолжается, – сказал водила. – Раз у Марика башню снесло, мне нужны новые кадры. Завтра подойдете к Васильеву из десятого, возьмете товар.

– Завтра ты будешь гномиком, – отдышавшись, пообещал я.

Водила затормозил:

– Ты что же, пацанок, хочешь представить так, что у Марика из-за тебя башню снесло?

– Из-за меня. Я мог его искалечить, но так мне показалось интереснее.

Как будущих ценных работников, нас не стали бить. Установили на бровке тротуара, прицелились и на «раз-два» отвесили по пенделю. Мы полетели носами в сугроб.

– Завтра, – напомнил водила.

Я сказал:

– Ага.

И помчался к Семенычу.

– Магазин закрыт, – встретил меня маг.

Я молча ткнул пальцем в цифры на стекле: до закрытия оставалось три часа.

– Это «Сыр» так работает, а у меня самостоятельная торговая точка, – заявил Семеныч, разглядывая меня в лорнет пушкинских времен. Лорнет сменился театральным биноклем, потом очечками типа «бедный студент».

– Пожалуйста, Василий Семенович, задержитесь на полчасика. Вам это не трудно, а у меня жизнь решается, – сказал я и сам себе не поверил. Я говорил правду, но бледненько прозвучали мои слова, как будто я отбарабанил их по книжке, совсем не думая над тем, что читаю.

Семеныч стер с лица очки. В последний раз это были розовые «бабочки».

– Что ж, давай попробуем, – усмехнулся он и повел меня в глубь магазинчика.

Шипели растворы, соединяясь с порошком, крошились засушенные травы, а потом зеленая слизь превратилась в розовый человеческий материал, но меня это не удивляло, как раньше. Я покрошил в тесто бумажку с засохшим плевком и стал лепить.

Дело было уже привычное, и водила вышел довольно похожим на человека, но в нем не хватало жизни. Я сам это почувствовал.

– Неплохо для твоего возраста, – оценил Семеныч. – Подучишься и можешь идти на фарфоровую фабрику, лепить балерин и пограничников с собакой. А мага из тебя, извини, не получилось. Ты все растратил: и гнев, и жалость, и любовь.

– Как же так, – сказал я, – у меня настоящие враги, преступники. Если вы не поможете, то кто?

– Обратись в полицию, юноша, – сухо ответил маг. – Я помогаю выполнять желания, ни больше ни меньше. Но ты разучился желать, ты только хочешь.

Я снова попробовал лепить, думая, как хочу, нет, желаю, чтобы страшный «Форд» с затемненными стеклами навсегда исчез из моей жизни. Тогда я как всегда пойду в школу и без всякой магии буду драться с Салом, драться каждый день, пока враг не начнет бояться меня… Но все мои мысли были только словами, произнесенными про себя. Я не чувствовал их смысла, как будто слушал речь на чужом языке. Куколка оставалась мертвой.

«Страх, – вспомнил я. – Страх – сильное чувство, я должен бояться». Но и страха не было в моей душе. Чего бояться, когда не жалеешь ни себя, ни других?

Я через голову сорвал передник и выложил из сумки голову Легбы и двух моих первых куколок:

– Сохраните, пока не рассыпались. Они мне больше не нужны.

Семеныч не удивился. Легбу он обтер передником и поставил на витрину, а куколок стал укладывать в случайную коробку, вытряхнув из нее пригоршню завалявшегося новогоднего конфетти.

– А не боишься отдавать себя в чужие руки? – спросил он, легонько щелкнув мою куколку.

Я потер ушибленный нос и ответил:

– Кто, я?

У магазина трещали мотоциклами знакомые байкеры. Один сказал:

– Нехорошо получается, пацан. Я перебрал мотор, как ты говорил. Колечко стояло правильно. Получается, ты снял меня с развоза и заработал мои деньги. Да еще я ковырялся полдня как дурак.

То, что он говорил, могло быть правдой – тогда, значит, надо мной подшутил Легба. Но валить вину на божка было глупо.

– Я дал совет, ты мог не слушать, – ответил я и хотел идти.

Старогородский заступил мне дорогу.

– Нехорошо, пацан, – повторил он, крутя рукоятку газа.

Я стоял молча. Мотоцикл ревел. Сидя в седле, старогородский был со мной одного роста. Одно к одному, подумал я. Интересно, побьет он меня, потребует денег или и то и другое?

И вдруг родной, такой знакомый голос раздался над нашими головами:

– Стыдно, молодой человек! Такой большой, а с мальчиком связался!

Бабуля была точь-в-точь такая, какой я ее слепил: в своей северной шубе с капюшоном, которая вообще-то называется «кухлянка», в расшитых бисером меховых сапожках-торбасах и даже в оленьих рукавицах. Зачем она так вырядилась?

– Я че? Я ниче, – попятился от меня старогородский.

Не взглянув на него, бабуля протопала к магазинчику. Семеныч заперся и глядел из-за двери, расплющив нос о стекло.

– Открывайте лучше по-хорошему! – крикнула бабуля. – Некогда мне с вами возиться, у меня тесто поставлено!

Семеныч за стеклом шевелил губами. Бабуля послушала, кивая и вроде соглашаясь, а потом в руках у нее появился бубен, обтянутый пересохшей желтой кожей. Семеныч отвернулся и закрыл голову руками.

Бу-у-у – ни на что не похожий низкий звук пролетел над улицей. От него заныли зубы и взвыли собаки во дворах и квартирах. Магазинчик словно взорвался изнутри! Тысячи осколков осыпали бабулю, а она, невозмутимо выстояв под их звенящим ливнем, шагнула через разбитую витрину.

– Во влипли! – охнул старогородский. – Пацан, ты забудь, что я говорил. Это прикол такой, понимаешь? Над новенькими всегда прикалываются. А про колечко ты правильно сказал.

– Знаю, – кивнул я.

– Так ты приходи. Мы с Коляном здесь каждый день в три часа встреча… – Старогородский с сомнением посмотрел на разгромленный магазинчик и закончил: —…лись. Он Колян, я Колька, чтоб не путать. Приходи! Если у тебя еще нет мопеда, соберем.

– Я подумаю, но вряд ли, – честно сказал я. Мечта стала неинтересной, как обрывок старой газеты.

В глубине магазинчика шел настоящий бой. Метались бесшумные молнии, как будто десяток фотографов сверкал во все стороны вспышками, и время от времени слышались раскаты бубна. Что-то взорвалось, зазвенели осколки, и бабуля победно выкрикнула:

– Ребенка грабить?! Да я тебя голым в Африку пущу к твоему Легбе!

– Так мы поедем? – спросил Колька.

Я пожал плечами:

– Езжайте. Разве вас кто-то держит?

– Ну, счастливо тебе, Паша. – Колька потряс мне руку. Оказывается, он знал, как меня зовут.

Старогородские укатили, и сразу же, как будто дожидались этого, из магазинчика вышли бабуля и Семеныч. Старый маг, выворачивая шею, рассматривал на пиджаке здоровенную дыру с еще дымящимися краями. Бабуля, вспотевшая в своей шубе, утиралась платком. Они выглядели не как смертельные враги, а скорее как спортсмены после схватки.

– А то моду взял детей грабить! – еще кипела бабуля.

– Откуда мне было знать, что он ваш? – буркнул Семеныч.

– А если бы и не мой! Разве чужого не жалко?!

Пряча глаза, Семеныч сунул мне в руку пробирку с розовой жидкостью:

– Пей. Это…

– То, что кое-кто украл! – рубанула бабуля, глядя на Семеныча.

– Что вы на меня так смотрите! Не я, а Легба!

– Ах, Легба виноват! Вы б еще на Чебурашку свалили!

Пока они препирались, я стал пить из пробирки. На вид там было полглоточка, но розовая жидкость все текла и текла, как из крана. Я пил, обливаясь и фыркая, и думал, что ни разу в жизни по-настоящему не видел рассвета и не ходил босиком по росе.

Примечания

1

Так, высушивая кожу горячим песком, сохраняли головы своих врагов южноамериканские индейцы. Этот обычай такой же давний и почти забытый, как людоедство в Африке. Сушеных голов осталось немного, и теперь за ними охотятся коллекционеры и музейщики.

2

Программа распознавания текста.

3

Как большинство компьютерного народа, Наташа пользуется не переведенными на русский язык программами. Copy и Paste – команды «Скопировать» и «Вставить». А вся поговорка переводится так: «Нет способа быстрее, чем скопировать и вставить».

4

Заместитель командира взвода, сокращенно замкомвзвода. А отсюда недалеко и до «замка».

5

Мельников – по-немецки Мюллер. Эту фамилию носил шеф гестапо – гитлеровской государственной тайной полиции.

6

На самом деле динамическая. Взрывчатка (пластит) в «коробочках» разрушает попавший в танк снаряд. Сам танк при этом не страдает, ведь взрыв происходит на поверхности его брони.

7

Таракану голова нужна, чтобы в нее есть, и только. Без головы он живет много дней и даже размножается. Пока не умрет от голода.

8

1 пуд равен примерно 16,4 кг, то есть легендарный сом весил почти 312 кг.

Content

Анна Воронова
Большая книга ужасов

Анна Воронова Глаз мертвеца

Глава 1. Черные круги

Глава 2. Горящие волосы

Глава 3. Бригада

Глава 4. Глаз мертвеца

Глава 5. Если хочешь – беги…

Глава 6. Огненный человек

Глава 7. Муравьиный бог

Глава 8. Ее звали Вега

Евгений Некрасов Кошмар в наследство

Глава I. Дыра с тысячелетней историей

Глава II. Лейтенант молодой и красивый

Глава III. Неаппетитные подробности ужина с лейтенантом

Глава IV. Комната Синей Бороды

Глава V. Страшилки и загадки

Глава VI. Я за старшего

Глава VII. Колючки

Глава VIII. Превращаюсь

Глава IX. Гаражные кошмарики

Глава X. Секретоноситель

Глава XI. Человек с поэтической жилкой

Глава XII. Геройская гибель Варяга

Глава XIII. По следу свиного убийцы

Глава XIV. В осаде

Глава XV. Тону

Глава XVI. Незаменимая роль мороженого в спасении утопающих

Глава XVII. Все опасности полигона

Глава XVIII. В памяти полковника

Глава XIX. Загадка чудо-оружия

Глава XX. Бывалый Гриша

Глава XXI. В западне

Глава XXII. Правда о морильщике

Евгений Некрасов Повелитель кукол

Глава I. Заклятый враг

Глава II. Мой деревянный защитник

Глава III. Магия двух куколок

Глава IV. Принципиальная бабуля

Глава V. Крыса «К»

Глава VI. Куда спрятать себя?

Глава VII. Торжество справедливости

Глава VIII. Чаепитие с врагом

Глава IX. В когтях

Глава X. Врагов становится все больше

Глава XI. Кое-что о Легбе

Глава XII. Мой неожиданный талант

Глава XIII. Сама виновата!

Глава XIV. Последняя куколка

Примечания