Инна Балтийская

Призрак с горы Мертвецов

Все события вымышлены, любые совпадения имен или событий являются случайными.

Глава 1

Лариса Михеева.

— Мне очень нужно поговорить с вами. О Лиле. Это же ваша сестра, я не ошибся? Мне нужен ее дневник. — на секунду мне показалось, что мужчина напротив начал задыхаться. — Срочно. Понимаете, это не лю-ллюбопытство… я реально первый подозреваемый.

Я с сомнением посмотрела на своего собеседника. Он подкараулил меня возле дома, и, слегка заикаясь, попросился ко мне в гости, поговорить о сестре. Честно признаюсь, вначале я напряглась. Откуда-то из глубин подсознания всплыл старый, вроде бы уже позабытый ужас. Темный, первобытный, знакомый любому ребенку, когда в ночной комнате раздается странный шорох из шкафа, и его дверь с тихим скрипом медленно отворяется, чтобы выпустить нечто серое, мохнатое, с горящими диким огнем глазами. Или еще более страшное, с черными дырами в тех местах, где еще недавно они сияли, ласковые зеленые глаза.

То, что должно было вот-вот снова показаться из старого шкафа подсознания, я усилием воли загнала обратно. Ужаса мне хватило и в реальной жизни. И для этого давно уже не нужны были ни ночные кошмары, ни дневник давно погибшей сестры, ни странный мужчина, рвавшийся сейчас ко мне в гости.

Незнакомец, вообще-то, страха не вызывал. Полуседой, сутулый, невысокого роста, в каком-то кургузом пиджачке, делавшим его похожим на школьника-перестарка, и в очках с толстыми стеклами в металлической оправе, он не выглядел опасным. Хотя, кто знает…

Как назло, на улице не было никого из соседей. Теплый сентябрьский вечер буквально призывал выйти из дома, погреться в последних ласковых лучах заходящего солнышка, но широкий двор перед типовой многоэтажкой словно вымер. Даже низенькие скамеечки, заботливо размещенные возле каждого подъезда, пустовали. Ну куда делись многочисленные бабуси, замотанные шерстяными платочками по самые брови? Обычно они сидели возле дома до глубокой ночи, невзирая на погоду, их не пугал ни дождик, ни ледяной ветер. А сейчас, в такой славный осенний денек, они исчезли, как утренний туман. Перед стальной дверью на аккуратном резиновом половичке возвышалась стопка ярко-желтых березовых листочков, но тонкая березка возле подъезда была, похоже, единственным свидетелем нашего разговора.

Я сообщила странному типу, что сестра погибла еще до моего рождения, но нужного эффекта не достигла. Он уверял, что ему нужно срочно поговорить о Лиле, для него это вопрос жизни и смерти. И в конце концов я уступила его напору, как всегда и всем уступала, стоило на меня сильнее надавить. Я привела его на кухню, в свое царство, любовно оформленное в оранжево-желтых тонах, со встроенными бежевыми шкафчиками, с нарисованными прямо на стенах сочными спелыми фруктами. Только на кухне мне удалось добиться своего, полностью изгнать ненавистные мне цвета свежевыпавшего снега и глубоких синих теней, которые отбрасывают сугробы темными зимними вечерами. Я всегда мечтала именно на кухне, в ее солнечном, вкусном интерьере, принимать гостей. И чтобы через кружевные занавески проскальзывали теплые солнечные лучи.

Но ко мне давно никто не приходил в гости, а вот теперь насильно ворвался этот тип, который мне совсем неприятен. Он сидел в моем любимом красном кресле и затравленно глядел куда-то вниз, на слегка потертый кухонный линолеум. Я не стала варить для него кофе, а просто заварила в фаянсовой чашке чай из пакетика и села напротив, с тоской глядела на своего визави. Какой у него неприятный ускользающий взгляд! А его история показалась мне не то чтобы совсем неправдоподобной… просто было слишком сложно в нее поверить.

— Лариса, вы знаете что-то про восхождение на гору девяти Мертвецов? Ох, о чем это я… Вы тогда еще не родились, наверное. — он судорожно сглотнул. — Я Юрий, Юрий Чудинов, однокурсник вашей сестры, я тоже собирался на эту гору. Нас было одиннадцать. Глупых мальчишек и девчонок. Мы думали, это просто приключение. Забавное, о чем можно будет вспомнить в старости. Но до старости надо еще дожить…

Конечно, я знала о том походе. Даже если бы там не погибла моя восемнадцатилетняя сестра, я не могла бы об этом не знать. Гибель студентов на горе девяти Мертвецов у нас стала местной легендой. Жуткой историей, которую дети рассказывают на ночь друг другу вместо историй о Черной руке, подкрадывающейся глубокой ночью к детской кроватке.

— Я заболел тогда, остался внизу. А потом… женился на Тамаре, хотя любил вашу сестру. — теперь он словно выдавливал из себя слова. — Даже после того… все равно любил. Но из всей группы нас остались двое, всего двое. И мне было так страшно долгие годы… Тамара тоже побывала там, но она не боялась. Она словно удерживала меня, не давала умереть… от страха. А потом все закончилось, я начал забывать. Прошло столько лет, все уже закончилось, давно закончилось. Никого не осталось, кроме нас с Томой. И вот совсем недавно она сказала, что встретила кого-то. — его худые пальцы, сплетенные в замок, дергались с такой силой, словно он хотел переломать себе руки. — Из той экспедиции. Он изменился, постарел, не похож на себя, но это он, она не могла ошибиться. Она не сказала, кто из девяти. Я не стал расспрашивать, просто не поверил тогда Тамаре. Не хотел поверить, не хотел вспоминать. Она не могла никого из них встретить. Не в этом мире, понимаете? Они все погибли тогда, на горе Мертвецов. Все, кроме нас двоих, оставшихся внизу. Девять трупов…. Я сам их видел, своими глазами!

Он почти визжал, накручивая себя, на моих глазах впадая в истерику. Его впалая грудь вздымалась, руки дергались все сильнее, уголок рта искривился так, что я невольно вскочила с кресла. Да он псих, а дома никого… Но непрошенный гость взял себя в руки, и, не поднимая глаз от пола, почти спокойным тоном продолжал:

— Я был уверен, что Тамара обозналась. Она тоже не могла забыть тот поход, тоже постоянно вспоминала тех, кто там остался. Она легко могла обознаться, у меня такое бывало не раз. Я сам часто встречал в нашем городе Димку… Диму Щеглова. Просто шел по улице, и вдруг навстречу — он. И даже смех слышал — его, раскатистый такой. Я даже подошел однажды, и сразу понял, что обознался. Тот парень даже похож был не очень. Или… идет по улице девушка, и вдруг сердце словно вырывается из груди. Понимаешь, что это она, та, которую не мог забыть все годы. Та, что давно мертва. Но вот же она, перед тобой… Я знаю, каково это — узнавать тех, кого давно нет. Я много раз видел почти всех, кто был со мной тогда. И чаще всего ее… Лилю. Я виноват перед нею, так виноват… Но я не делился этим с Томой, я просто не мог…

Он как-то судорожно дернул кадыком и начал торопливо пить остывший чай. Я молча рассматривала его худое от природы, да еще и осунувшееся от переживаний лицо. Неприметное, с мелкими неяркими чертами, незапоминающееся… Этого мужчину я бы не смогла узнать даже через месяц. Но если бы мы вместе прошли через испытания, если бы увидели страшную гибель лучших друзей?

— Скорее всего, ваша жена обозналась. — поскольку мой гость молчал, я решилась высказаться. — К тому же, прошло тридцать лет. Она не могла никого узнать. Вы же и сами это понимаете.

— Да, я был уверен… — он снова дернул кадыком. — Но назавтра она исчезла. Без вещей, без документов. На работе о ней ничего не знают. А ведь она профессор, она не бросила бы студентов накануне сессии! Я заявил в полицию, но понял — они подозревают как раз меня.

* * *

«Ну что же, мы уже в пути! Еду в одном купе с Зиной и Томой. Мальчики как бы в соседних, но тусуются все время у нас. Юрик не сводит с меня глаз. Смешной, думает, я этого не замечаю. Но все равно, он милый. И Димка прямо дырку во мне просверлил глазами, но у него взгляд такой странный, тяжелый, я его немного даже боюсь. Но пожалуй, он поинтереснее многих, и если бы не Эдик… Нет, не могу даже представить, что Эдика с нами нет.

Да что там, я же решила писать правду, и только правду. Если б не Эдик, я бы не поехала туда, на эту страшную гору. Ну зачем мне ловить Снежного человека? Тем более, что его не существует? Мальчики хотят это доказать научно, а мне непонятно — как можно доказать, что чего-то нет? Ну бред же, право слово. Мне, наверное, хочется верить, что йетти есть, мохнатый и белый. Так скучно думать, что единственная реальность — этот вагон… Нет, решено — я буду верить в йетти! Может, мы с ним даже познакомимся там, на вершине горы. Он решит меня похитить, и Эдик кинется на защиту. И я смогу его поблагодарить… и даже поцеловать. Словно бы просто так, из благодарности. А потом быстро скрыться в тени палатки. И он будет ждать, и думать — просто так я его поцеловала, за то, что спас, или…

А Зинка и Томкой тоже на Эдика глазкт таращат, коровки наши, му-му-му. По зубам ли толстухам наш красавчик? Ну фиг им, обломаются. Нет, девчонки хорошие, я их очень-очень люблю, но на нашего красавчика-то пялиться зачем? А на меня он начал с интересом поглядывать. Ну да, и в вагоне ресторане тут же рядом садится. Неспроста это, вот! А когда он пел недавно про акацию, он так на меня посмотрел… Я покраснела, кажется. Но надо держать себя построже, нечего ему зазнаваться.

О, чуть не забыла! Мы ж решили студгазету делать. Наше разоблачение легенды об йетти, живущем на горе Мертвецов. Мальчики еще не наигрались в свои игрушки, теперь вообразили себя бесстрашными репортерами с горы военных действий. Но не важно, я и тут должна быть лучшей, и чтобы Эдик это понял. Значит, записываем красивую легенду. Где-то у меня тут лежала вырезка из уральской газеты. Ага, вот она! Читаем, дневничек, читаем.

Когда-то, много тысяч лет назад, во время Всемирного потопа, на гору мертвецов забрались 11 местных жителей, ханси. Но они не понравились Йетти, владыке Горы. И каждый день он сбрасывал вниз по одному пленнику. И в конце концов их осталось двое — мужчина и женщина. Женщина была так хороша, что грозный снежный человек дрогнул. И подарил жизнь ей и ее мужчине, за которого она слезно просила. Он собирался оставить красавицу жить у себя, но она улучила момент и сбежала вместе с любимым. И с тех пор озлобившийся Йетти убивает всех альпинистов, которые попадаются ему на глаза. Особая опасность грозит группам, в составе которых есть девушки.

Ну вот, йетти способен на нежные чувства, я так и думала. Если в древности ему понравилась хансийская дама, а это обычные чукчи, то уж при виде меня он вообще обалдеет. И подарит мне самоцветы. Какие там водятся — сапфиры, изумруды? Сапфиры звучат красивее. А изумруды лучше подойдут к моим зеленым глазам. Ладно, там выберу. Если предложат. Надо бы легенду для газеты покрасивее оформить. И подчеркнуть обязательно, что женщина-ханси, в которую влюбился снежный человек, была длинноногая, длинноволосая и зеленоглаза. Я знаю, что и Юрик, и Димка, и Эдик, и прочие желторотики будут представлять на ее месте меня.»

Я резко захлопнула дневник Лили. Нет, я не могла читать ее веселые записки, и тем более не могла отдать их нервному незнакомцу. Бедная, она только начинала жить, она была влюблена… Что же произошло там, на горе Мертвецов? Этого так никто и не узнал. Лиля погибла там, ее дневник был у меня, но и я знала не больше других.

Моя мама как раз должна была рожать меня, когда пришло страшное сообщение — ее старшая дочь Лиля погибла. Отец рассказывал, что он тогда впервые испугался за ее рассудок. Она плакала все время, пока ее везли в роддом, плакала навзрыд, безостановочно… И когда ей показали крошечную дочку, она все твердила сквозь слезы… Лиля, Лиля, я не отдам Лилю…

Я начала свою жизнь, не зная толком, кто я. Меня звали Ларой, но мать, глядя на меня, часто начинала плакать и звать Лилю. Да, потом я поняла, что она не в себе. Что ей надо лечиться. Но тогда, маленькой, я лишь чувствовала, что живу чужую, не свою жизнь. И все чаще во сне я видела вокруг блестящий, ослепляющий снег. Снежные волны, уносящие меня куда-то далеко, туда, где только отчаяние и страх, и нет никакой надежды. Чувствовала дикую резь в глазах, словно мне выжигали их, выжигали каленым железом, и от жуткой боли я тоже начинала плакать, просыпаясь на мокрой от слез подушке. И мать ни разу не подошла ко мне ночью, ни разу не попыталась меня успокоить.

Все вещи сестры так и остались в нашем доме. Ее, а не мои фотографии висели у нас на стенах, стояли в рамочке на старом буфете. Ее школьная форма, аккуратно разглаженная, висела на видном месте в шкафу. А меня словно и не было, словно я была лишь повторением, лишь тенью… Но хуже всего, что мне и самой постоянно казалось, что меня нет. По воспоминаниям матери, сестра была высокой блондинкой с пышной шапкой белокурых волос, веселой, заливающейся задорным смехом от любой шутки. Я же получилась невысокой, невзрачной, с темно-русыми прямыми волосами, застенчивой и неулыбчивой. Да и как я могла улыбаться, постоянно чувствуя себя кем-то другим? Я иногда вспоминала людей, которых никогда не видела. Мне постоянно снились кошмары: снег, только снежные сияющие кристаллы кругом, синие тени на снежном склоне, страшные крики рядом, а потом — резкая боль в выжженным огнем глазах. Просыпаясь, я слышала призрачный шум колес, девичий смех и чьи-то хмельные выкрики.

Я росла очень грустным ребенком. И моей единственной настоящей подругой была она, та, которой давно не было на свете. Но… она всегда была рядом, вернее, она была во мне. Но говорила со мной лишь тогда, когда я полностью теряла себя в настоящей жизни. И да, я думаю, что два раза она спасла мне эту жизнь.

В первый раз это было давно, в далеком детстве, но запомнилось мне навсегда. Я помнила, как я, пятилетняя крошка, играла с подружкой в теплой песочнице во дворе, возле нашего дома. Песочек был таким чистым, желтым, слегка влажным, и из него получались такие красивые куличики! Я лепила их с помощью пестрого игрушечного ведерка, а подружка набирала песочек в две формочки для печенья. На бортике песочницы вырастали все новые пирожки, которыми мы кормили друг друга, зверски разрушая их и сбрасывая обратно, в сильно раскопанный уже песок.

В длинную светлую косу подружки была вплетена небесно-голубая широкая лента, завязанная на конце в огромный пышный бант, и она очень гордилась им, постоянно теребила, или вообще вытаскивала из волос и прикладывала к синему сарафанчику, а потом отдавала маме, и та, слегка ворча, заново переплетала ей косу. Моя же мама с грустным лицом сидела на низенькой скамеечке, почти не обращая на меня внимания. Впрочем, никаких бантов у меня и не было, волосы мне стригли коротко, как у мальчика. Потом мама подружки с криком: у меня мясо в духовке, сейчас сгорит! — убежала домой. Моя мама просидела на скамейке недолго. Я лишь успела заметить, как она смахнула с носа крупную слезу, а потом она поднялась и быстро пошла к нашему подъезду, приложив ладони к лицу. И мы с подружкой остались одни.

Почему-то именно в этот погожий денек в нашем дворике было на редкость пустынно. На залитых солнцем скамейках не грелся выводок местных бабусь с вязанием в руках, даже вечно пьяного дворника Василия нигде не было видно. Небольшой двор между тремя панельными многоэтажками и котлованом для новой стройки словно выгорел на солнце. Вокруг песочницы весело летали толстые мохнатые шмели, изредка отвлекаясь от нас на кусты растущей рядом сирени. От запаха сирени и розового клевера на газонах кружилась голова. И я нисколько не удивилась, когда из-за одного пышного сиреневого куста вышел незнакомый дядя в длинных светлых шортах в зеленый горошек и, как-то бесшумно передвигаясь, подошел к нам.

— Ой, девочки, какие вкусные у вас булочки! — наклонившись к нам так, что чуть не коснулся моего платочка, полушепотом произнес он, а затем погладил подружку по голове. — А у тебя какой бантик красивый!

Подружка заливисто засмеялась и тут же, развязав бант, протянула его незнакомцу. Тот намотал бант на руку и, улыбнувшись, еще ниже склонился к нам:

— Девчонки, а котят вы любите? У меня их двое, один рыженький, другой серенький. Пушистые такие!

— Ой, а где? Где котята? — песочные куличики вмиг были забыты, и мы с подружкой вскочили на ноги.

— А вот за дом зайти надо, там в гараже они и сидят. — Дядя присел на корточки и небрежно махнул рукой в проход между нашим домом и котлованом. — Идемте, если понравятся, я их вам подарю.

— Ой, хочу рыженького, рыженького! — завизжала подружка, перепрыгивая через бортик песочницы. Я последовала за ней.

Дядя протянул нам руки, я робко подала ему ладошку, которую он аккуратно сжал. И тут я почувствовала резкую боль в глазах, словно в них плеснули кипятком. Веки горели, и казалось, от боли невозможно было дышать. Такое же жжение я почувствовала и в той руке, за которую держал меня дядя. Но хотя глаза и руки словно горели в костре, тело сковал лютый холод, а теплый желтый песочек внезапно показался белым и сверкающим, как свежевыпавший снег. От испуга и боли я громко заплакала, вырывая руку, и он тут же отпустил меня и отпрянул, крепко держа за руку подружку.

Пока я вытирала ладонями заплаканные глаза, он что-то быстро шепнул ей на ухо, она снова засмеялась тоненьким детским смехом, повернулась ко мне спиной, и они быстро пошли в сторону котлована. Мои глаза уже полностью прошли, и я грустно смотрела им вслед. Синий сарафанчик в последний раз мелькнул за поворотом, заливистый смех моей подружки еще звенел в моих ушах…

Помнится, в какое-то мгновение я хотела побежать за ней следом, ведь там, за домом, сидели милые котята — один рыжий, другой серенький… Но тут раскаленный воздух вокруг снова сгустился, охлаждаясь, превращаясь в морозный туман, глаза заслезились от сверкающей снежной белизны вокруг, и я, забыв про котят, с громким ревом побежала домой.

На следующий день меня не выпустили во двор. Бледная как снег мама сидела в квартире, держась руками за голову и мерно раскачиваясь из стороны в сторону. Мама моей подружки то прибегала к нам, то выбегала, на ее искаженном лице слезы словно выжгли красные кривые дорожки. Следом носились какие-то мужчины в форме, на меня никто не обращал внимания. Я сделала робкую попытку узнать у мамы, что произошло, но она лишь крепко сжала меня в объятиях, и мои волосы тут же промокли от ее слез.

Меня тоже расспрашивал какой-то высокий мужчина в синей форме, но что я могла ему сказать? Да, подходил дядя, обещал показать котят. Подружка пошла, а у меня разболелись глаза. Как дядя выглядел? Да никак. Он же взрослый, как он мог выглядеть? Нет, ни очков, ни шрамов я не заметила. Запомнила лишь шорты в зеленый горошек.

Больше месяца я просидела дома, лишь с тоской выглядывая в окошко на нашу солнечную песочницу, где так и валялись пестрое ведерко и две формочки для печений. Я просила маму позвать к нам в гости подружку, раз уж мне на улицу нельзя, но от этой просьбы мама начинала так рыдать, что я испуганно замолкала, и тихо бралась за очередную книжку-раскраску. А потом мы переехали в новую квартиру, где не было такого чудесного двора с кустами сирени и большой чистой песочницей. Двор-колодец в нашем новом жилице был полностью заасфальтирован, и гулять детям там было просто негде. Впрочем, гулять во двор меня все равно больше не выпускали, и на улицу я выходила лишь вечером с мамой, когда она возвращалась с работы. Мы быстро шли по длинной узкой улице до ближайшего магазина, и мама ни на секунду не отпускала мою руку, сжимая ее с такой силой, что после прогулки у меня долго болели пальцы.

Свободного времени у меня теперь было много, и долгими осенними днями, сидя взаперти в новой, неуютной квартире, куда даже в полдень не попадал солнечный свет, я в силу своего детского разумения размышляла: что помешало мне пойти к котятам, что случилось с моими глазами? Маме я об этом почему-то не рассказывала. Зато она теперь каждый вечер рассказывала мне о сестре Лиле, которая пошла в зимний поход на покрытую снегом гору и погибла в тот день, когда я родилась. Мама говорила, что не переживет, если и со мной что-нибудь случится. И я обещала, каждый раз обещала ей не уходить никуда ни с каким дядей, что бы он мне не предложил. А днем думала, понравились ли моей подружке тогда котята? Подарил ли ей дядя рыженького? И почему ее не привели даже попрощаться со мной, когда мы переезжали?

И лишь через много лет, уже окончив школу, я наконец узнала, что мою подружку по песочнице тогда нашли в гараже за нашим домом. Маньяк задушил ее синим бантом, который доверчиво протянула ему малышка. Урода, заманившего ее в гараж, так и не нашли. Вот тогда я поняла, что чудом спаслась тогда, на залитом солнцем дворе. Но что это было за чудо?

А что спасло меня позже, когда мне исполнилось 15 лет? Тот весенний день я тоже буду помнить всю жизнь. В начале мая мы с одноклассницами гуляли по густому, залитому солнцем лесопарку. Вдоль длинных аллей в обнимку с рябинами стояли вековые дубы, чуть в отдалении слабо зеленели березы, а в воздухе стоял густой аромат едва распустившейся черемухи. Но, несмотря на прекрасную погоду, лесопарк словно вымер. Не ходили по узким тропкам кучки подростков, сбежавших из школы, не гуляли по асфальтовым дорожкам важные молодые мамочки с большими колясками. Даже возле небольшого пруда, где всегда тусовались мужики с удочками, не было ни души. Запах черемухи кружил голову, стоило сойти с узких асфальтовых дорожек, как ноги утопали в высокой траве, У меня возникло странное чувство дежа вю — словно когда-то давно я уже побывала в этом месте, и вокруг были такие же цветущие кусты, а рядом — большая песочница с раскаленным на солнце песком, и мне было так же тепло на душе, вот только… Но дальше вспоминать не хотелось. Одноклассницы постепенно откалывались, то парочками, то по одной, скрывались за густыми кустами, словно растворялись в густом мареве, и в конце концов со мной осталась лишь одна девушка, Вера. Мы с ней не особо дружили, но в этот майский денек нам не хотелось расставаться, не хотелось расходиться по домам. Не знаю, как кому, но мне возвращаться домой не хотелось почти никогда.

— Погуляем еще? — предложила я, и Вера радостно кивнула. На ней были тугие джинсы и голубая футболка, красиво облегавшие стройную фигурку, а тонкое, чуть удлиненное личико очень украшали забранные наверх белокурые волосы, перевязанные ярко-синей, в тон глаз, атласной лентой. Она совсем уже взрослая, мелькнула у меня мысль, а я? Я все еще глупая маленькая девочка, переживающая из-за того, что родная мать не обращает на меня внимания? Может, мне пора перестать думать о ней? Мне надо думать о мальчиках, которые тоже не балуют меня своими ухаживаниями, но тут я сама виновата. Надо перейти с платьев на мини-юбочки и джинсы-клеш, аккуратные лодочки сменить на модную платформу…

Говорить нам было не о чем, словно все мысли в голове испарились под жарким солнцем. Бесцельно покрутившись возле пруда, мы собрались уже расходиться, как вдруг откуда-то из-за кустов черемухи к нам подошли два парня. Они были уже взрослыми по нашим меркам, обоим было за двадцать.

— О, девчонки! — обрадовались они. — А мы тут скучаем, пошли с нами к костру! Мы же шашлычки замариновали!

Я с интересом рассматривала парней. Один был довольно привлекательным — высоким, плечистым, с твердыми чертами лица и бритой головой. Его рельефные мускулы под черной майкой-алкоголичкой привлекали внимание. Второй оказался пониже ростом, с темными волосами, падающими ему на глаза, в белой парадной рубашке и светлых тонких льняных брюках. Несмотря на пижонистый вид, в принципе, и он был ничего, а главное — взрослым. Нам, соплюшком, приятно было такое внимание. Словом, первое впечатление было неплохим, и мы с подругой, слегка поломавшись, решили пойти с ними к костру. Вера решительно кивнула, сошла с дорожки и по траве храбро пошла вперед, отодвигая густые ветви черемухи. Ее стройная фигурка уже скрылась из виду, а я все стояла, с сомнением глядя на высокие каблуки своих новых лодочек. Знать бы заранее, что после школы пойду в лесопарк, ни за что не надела бы платье и шпильки!

— Ну что ты тормозишь! — усмехнулся мускулистый и схватил меня за руку. — Костер щас догорит, хрен потом разожжешь заново!

От его прикосновения меня словно ударили током. Вернее, на руку словно плеснуло кипятком. И в этот же момент резь в глазах заставила меня закричать. Я выдернула руку и затрясла головой, пытаясь остановить рекой хлынувшие из глаз слезы. Вера шла вперед, руками отодвигая зелено-белые ветви черемухи, которые внезапно показались мне покрытыми не цветами, а густыми хлопьями снега. Я почувствовала, как леденящий холод сковывает грудь… Но Вера уже скрылась из виду, в последний раз отраженным блеском засияла атласная лента, и мелькнул край синей майки, вдруг показавшейся мне легким детским сарафанчиком… Следом исчез из виду темноволосый парень, и лишь бритый качок стоял рядом, недобро глядя на меня.

— Чего ревешь? — в его тоне прозвучала такая злость, что меня невольно передернуло. Глаза перестали гореть в тот момент, когда он отпустил мою руку, но слезы все еще обильно текли по щекам.

Я беспомощно покрутила головой. Он стоял так близко ко мне, что я чувствовала его запах, запах пота с каким-то неприятным оттенком. Так пахнет смерть, мелькнула в голове залетная мысль, и тут же исчезла, вытесненная непонятным мне самой страхом. Мощные мускулы на его руках напряглись, и я подумала, что он сейчас просто поднимет меня, перекинет через плечо и спокойно понесет в заросли, как свою законную добычу. Скорее всего, он так бы и поступил, но тут со стороны пруда раздались мужские голоса, и качок, зло сплюнув прямо на мои новые туфли-лодочки, скрылся в кустах. Отмерев, я хотела было броситься за ним следом, но словно бритва резанула по глазам, и я на долю минуты ослепла. А когда резь в глаза прекратилась, кусты черемухи уже перестали качаться.

Я беспомощно посмотрела в сторону пруда, где уже разложили удочки два тщедушных пожилых мужичка, хотела было подойти к ним, но передумала. Что мне сказать рыбакам? Что подруга пошла к костру с парнями, а мне было видение? Но что оно означало, это видение? Почему я увидела заснеженную поляну там, где цвела черемуха, и от палящего солнца воздух казался расплавленным, словно мутное стекло? Почему я решила, что подругу надо спасать? У меня не было на это ответа. Скорее всего, рыбаки вызовут не полицию, а дурку.

Будь я немного старше, я бы, вероятно, подняла бы тревогу, наплевав на все доводы рассудка. Но мне было только 15 лет. И я промолчала.

Всю ночь мне снились кошмары. И когда ранним утром мне позвонила задыхающаяся от рыданий мать Веры и спросила, не знаю ли я, куда могла пойти с ночевкой ее дочь, я сразу все поняла. Я сказала, что искать надо в лесопарке, в районе небольшого пруда.

Веру нашли только к вечеру, зверски изнасилованную и задушенную атласной синей лентой. Судя по всему, она сопротивлялась со всех сил, до последнего, и, чтобы заглушить ее крики, сильные мужские руки сомкнулись на ее шее. И только потом в ход пошла лента — для гарантии, как предполагал следователь.

Все лето я не вылезала из следственного комитета. Рисовали фоторобот обоих парней, меня и обоих рыбаков часами мучили в поисках хоть какой-то зацепки, но… Так ничего и не обнаружили. А мама отдала мне дневник Лили. Моей старшей сестры, когда-то встретившей свою кончину на засыпанном снегом горном перевале.

Глава 2

1987 год. Дмитрий Щеглов.

Он рано осиротел. Маму он помнил хорошо, она была такой ласковой, доброй. Она казалась ему похожей на фигурку небольшой куколки из немецкого фарфора — белолицей, с густым водопадом белокурых волос. Ему было 12 лет, когда мамы не стало. Что с ней случилось, он помнил плохо. Не понимал почему, ведь он был уже почти подростком. Но память услужливо стирала воспоминания последнего года жизни матери. Кажется, это была автокатастрофа. Наверное, его детская память вообще многое поменяла за эти годы, со старых фотографий на него глядела обычная женщина с усталым лицом и короткой стрижкой. Но в его памяти она осталась другой, белоснежно-фарфоровой, словно юная танцовщица. Та самая, что разбилась задолго до гибели его матери. Но Димка много лет пор помнил свои горькие слезы, когда вместо изящной статуэтки он увидел на грязном полу мелкие острые обломки. Горе от этой детской потери странным образом слилось с отчаянием от смерти матери, переплелось с ним и стало неотделимым.

Много лет он пытался отойти от ее внезапной гибели. Ушел из дома он в 16 лет, поступил в техникум, не успев его закончить, сам пришел в военкомат. Хотел поехать в горячую точку, но в то время никакой войнушки Союз не вел, и Димку отправили в обычную морскую пехоту. Демобилизовавшись, он закончил техникум, и, как отслуживший, без экзаменов поступил в Политех, заодно записавшись в секцию альпинизма, а потом и возглавив ее.

Экстрима ему всегда хватало. Он участвовал в нескольких сложных восхождениях, чуть не погиб на Эльбрусе при сходе лавины. В институте его уважали, и даже посвящали хвалебные заметки в студенческой стенгазете. Дружить с ним хотели не только однокурсники, но и парни постарше. Высоченный, широкоплечий, он пользовался успехом у девушек, которые буквально сражались за внимание неформального институтского лидера. Всегда на подъеме, вечно окруженный толпой приятелей, сыплющий прибаутками и армейскими байками, он казался вполне счастливым, но втайне мечтал о другом. Маленький сонный городок, где никогда ничего не происходило, сильно давил на психику. Димка Щеглов же мечтал об известности, о большом городе, где каждый узнавал бы его в лицо, где на него оглядывались бы девушки…

И казалось, что достичь всесоюзной славы будет так легко, стоит лишь приложить немного усилий. Время начиналось веселое. На волне внезапной гласности в газетах и на телевидении появились публикации про бегающего по квартирам барабашку, шумного духа, который поджигал мебель и бросался тяжелыми предметами в хозяев дома. Уцелевшие после барабашки люди лечились Кашпировским, с экрана телевизора кодирующим зубную пасту на исцеление геморроя, и заряжали воду возле радиоприемника, из которого упорно молчал экстрасенс-целитель Аллан Чумак.

Сообщения в газетах про полеты инопланетян и общение с ними, а также многочисленное похищение людей на опыты этими самыми инопланетянами, вообще уже никого не удивляло. На центральных телеканалах мелькали хитрые физиономии дам и джентльменов, которых инопланетяне запирали в своих тарелках, но они умудрялись сбегать, вероятно, с перепугу научившись летать. Одна из похищенных, могучая тетка, похожая на борца сумо, с рыданиями рассказывала на всю страну, что родила зеленым человечкам ребенка, но его отобрали и увезли на далекую планету. Теперь ей никогда не увидеть свою кровиночку. Но зато о ней писали все центральные газеты. Впрочем, каждому, выступающему по ТВ доставалась своя минута славы.

Небольшая заметка про йетти, живущего на горе девяти Мертвецов, промелькнула в одной из центральных газет и была бы благополучно забыта, если ей не заинтересовался бы студент третьего курса Дмитрий Щеглова.

Димка сразу понял — вот он, его единственный шанс. А вдруг Снежный человек в самом деле существует? И он, простой парень из маленького провинциального городка, сфотографирует его? Да с такими фотографиями столичные корреспонденты начнут охотиться за уже не за йетти, а ним, Димкой, чтобы взять интервью, а его невзрачная круглая физиономия украсит все модные журналы! Куда там тетке, родившей ребенка от инопланетянина! Он затмит этих мелких жуликов своим размахом. А дальше — Москва…

От громадья планов у него захватывало дух. Но студентами, посещающими вместе с ним местную группу альпинизма, он своими наполеоновскими планами не делился. А то мало ли, вдруг не окажется в горах никакого Снежного человека, смеяться будут всю оставшуюся жизнь. Поэтому про йетти Щеглов всегда говорил только в шутливом тоне, словно и сам не сильно-то верил в его существование. Он даже уверял, что собирается разоблачить местную легенду, поскольку много раз уже ходил в горы, и точно знает — нет там никаких людей, пусть даже и трижды снежных. Но на всякий случай, запасся дорогим импортным Никоном и кучей пленок, черно-белых и в цвете.

Восхождение обещало быть опасным. В той самой маленькой заметке, после которой Щеглов загорелся восхождением на гору девяти Мертвецов, говорилось о том, что Снежный человек стережет свой перевал, и убивает всех, кто попадается ему на глаза. Живущие под горой ханси уверяли, что так страшный отшельник мстит людям за свою несбывшуюся любовь. И даже приводился список жертв — больше двух десятков человек за последние десять лет. Причем, все это были не желторотые новички, а люди с неплохим опытом горных походов.

Погибших было много, слишком много для опытных альпинистов. Разумеется, в местные легенды Щеглов не слишком верил, но какая-то опасность на горе подстерегала, в этом он не сомневался. Вероятно, снежные пласты там были слишком нестойкие, и при малейшем сотрясении лавиной сходили вниз, погребая под собой любого, кто оказывался в неудачное время на склоне. Или там на самом деле окопался йетти? Последний вариант устроил бы его больше всего. А риск существует при любом восхождении, и Щеглов не собирался праздновать труса. Во что бы то ни стало он решил покорить опасную вершину. И он бросил в институте клич — кто рискнет пойти с ним в поход? После зимней сессии две недели у студентов были свободными, почему бы не использовать их для веселого приключения?

Не все молодые альпинисты из группы согласились на опасное восхождение. Всего семь парней и, к немалому удивлению Щеглова, три девушки. Девушек в такой поход брать не стоило, но… На красавицу Лилию, тонкокостную длинноволосую блондинку с нежно-фарфоровым личиком, он сам заглядывался, но понимал, что куда там ему, с его койко-местом в общаге и простецкой физиономией… Лиля никогда не смеялась его грубоватым шуточкам, даже не улыбалась на постоянные поддразнивания. Девушка напоминала ему ожившую фарфоровую куклу, которая когда-то стояла на серванте его родителей. Ту самую, которая была похожа на его погибшую мать. Теперь синеглазая кукла снова была рядом, но он с глубокой тоской думал, что скоро она навсегда исчезнет в серой пыльной дали. Навсегда разойдутся их дорожки…

Но если все получится, если фотографии йетти в обнимку со Щегловым полетят в центральные газеты, тогда Лиля, возможно, взглянет на него иначе. Он станет не просто шутником Димкой с третьего курса, он станет местной знаменитостью. Ореол славы меняет внешность, придает выразительность даже самому простому лицу, в этом он был свято уверен. Но если на горе он никого не найдет, если известность обойдет его стороной, то возможности заинтересовать белокурую красавицу у него не будет уже никогда… Нет, Лилю надо было брать с собой, невзирая на все опасности. В походе будет много возможностей проявить отвагу и смекалку, может, и без обрушившейся на голову славы удастся покорить девушку.

И Щеглов согласился взять в группу Лилю и двух ее закадычных подруг, Тамару и Зину. Девушки были далеко не такие роскошные, Зина так вообще была откровенно некрасивой — полной, низкого роста, с редкими серыми волосами, подстриженными, похоже, какой-то слепой бабкой — настолько они были неровными, с тяжелым, почти квадратным лицом и руками-лопатами. Тамара же была довольно симпатичной шатенкой, невысокой, с большой грудью и широкими бедрами, но на фоне длинноногой белокурой Лилии она точно терялась, уходила в тень.

Мальчики-студенты были совсем обыкновенными желторотыми юнцами, армии не нюхавшими, прямо от мамкиной юбки отправившиеся в институт, а оттуда — в достаточно сложный поход. Увы, опытные альпинисты в этот поход идти не желали, придумывали различные отговорки, а один так прямо заявил Щеглову:

— Димка, я тебя уважаю, что ты задумал самоубийство. Там не гора, а трясина какая-то, только и слышу о гибели альпинистов. Так что извини, не поеду.

Щеглов прекрасно понимал, что предстоящий поход относится к повышенной категории сложности, и поэтому никто не разрешит брать туда необтесанных в более легких походах новичков. Поэтому он просто не стал официально заявлять в местный туристический клуб о своем походе, не собирался он оповещать о нем и спасательные группы того города, где собирался совершать восхождения. Остановить студентов никто не мог, а то, что спасатели о них не знают, так, если повезет, никогда и не узнают. Они просто сходят на гору, через неделю сойдут с нее, и вернутся в родной городок. Дима верил в свою удачу.

Уже в поезде Щеглов с отчаянием понял, что Лиля поехала в поход вовсе не ради поисков йетти, и уж точно не ради него. Нет, ее внимание, как и внимание двух ее подружек, было целиком приковано к красивому худому пареньку с вычурным именем Эдуард. На взгляд Щеглова, ничего интересного в парне не было, кроме разве иностранного имени. У него даже мускулов не наблюдалось — худющий, с узким лицом и полными губами, он скорее был похож на красивую девчонку, чем на настоящего мужика. Обычный выпендрежник с длинными волосами, томными манерами и неприятной привычкой цедить слова словно через губу. Пижон в модных импортных джинсах, обклеенных лейблами, и в часто меняющихся бархатных кургузых пиджачках. К тому же, говорил Эдик Тарханов так тихо, что все должны были замолкать, чтобы услышать его не слишком содержательную речь.

Тарханов не ходил на занятия альпинистов, и Димка Щеглов сначала не поверил своим ушам, когда Эдик подошел к нему в институте и небрежно бросил, что готов пойти в поход на Гору. Димка попытался его отговорить, но Тарханов уперся рогом и никаких доводов слушать не пожелал. Напугать лавинами его тоже не удалось, и в конце концов Щеглов сдался. В конце концов, парень совершеннолетний, пусть идет, если уж так хочет. Но теперь, в поезде, он очень жалел, что не нашел нужных доводов.

Эдуард не травил анекдотов, не пытался ухаживать за девчонками, но их глаза неотрывно следовали за ним. И никакие старания Щеглова не действовали. Ни его армейские анекдоты, ни истории из опасных походов — ничто не могло перебороть очарование Эдика, когда тот доставал старую гитару и начинал негромко напевать романсы. Современных песен Эдик не признавал. А вот романсы исполнял так, что у девочек на глаза наворачивались слезы.

Димка тоже неплохо играл на гитаре, пел и блатной шансон, и песни Высоцкого, но успеха у девушек не имел. Однажды, разозлившись, он решил поддеть Эдика и, кривляясь и жестикулируя, начал орать строки из любимой песни:

Если парень в горах не ах,

Если сразу раскис и вниз,

Шаг ступил на ледник и сник

Оступился и в крик!

При этих строках он развернулся к Эдику и выразительно закивал в его сторону, помогая себе руками и гитарой. Эдик какое-то время сидел, словно не слыша, потом спокойно встал и вразвалочку вышел из купе. Следом за ним выбежали и девчонки.

Глава 3

Лариса Михеева.

Утро началось с телефонного звонка. Я не помнила, когда успела дать вчерашнему неприятному визитеру номер мобильника, между тем, звонил именно он.

— Лариса, простите, но меня могут арестовать. Прямо сегодня! Пожалуйста, дайте мне дневник! Там ведь могут быть какие-то зацепки!

— Юрий Валерьевич, но там нет ничего такого. — устало проговорила я, медленно приходя в себя от тяжелого сна. — Я всю ночь перечитывала дневник. Лиля закончила записывать в ночь накануне похода. Что вы там хотите найти?

— Следователь подозревает меня в чем-то. — он буквально всхлипывал в трубку. — Но ведь кто-то вернулся, кто-то, кто похитил и убил Тамару!

Мертвые не возвращаются, чуть не вырвалось у меня. Но я сдержалась. С мертвыми у меня были свои отношения.

Много лет я считала себя виноватой в гибели подруги. Меня ведь предупредили. Моя погибшая страшной смертью сестра, которую нашли на снежном перевале обнаженную, с пустыми глазницами и искаженном предсмертной мукой лицом, не дала мне умереть от руки маньяка. И я могла спасти Веру, могла позвать на помощь. Но я не поверила себе, и вот теперь жива, никому не нужная, с жутким чувством вины.

Несколько раз я была на грани самоубийства. Но как ни странно, меня удерживала мысль, что со смертью ничего не заканчивается. Моя сестра умерла, но и оттуда она сумела предупредить меня об опасности. Может быть, когда-нибудь она подаст еще знаки? И я узнаю, что произошло с ней на том роковом перевале? И возможно, моя пребывающая в постоянной депрессии мать тоже получит весточку от Лили, и через много лет полусна вернется к жизни — с нее спадет груз вины за то, что отпустила в тот последний поход.

Единственное, в чем я была уверена — о том, что произошло на перевале, я узнаю не из дневника сестры. Его я помнила уже наизусть.

— Хорошо. Я попрошу следователя самого к вам приехать. — доносился из мобильника квакающий голос. Вернувшись из своих мыслей, я лишь покачала головой и хотела что-то возразить, но тут позвонили уже в дверь квартиры. Положительно, сегодня я пользовалась большим спросом.

Бросив все еще квакающий телефон на подушку, я накинула шелковый халатик, подошла к двери и с некоторым недоверием поглядела в глазок. Что, если мой новый знакомец уже там, стоит под дверью, полный желания получить вожделенный дневник? Но на лестничной площадке стоял мой бывший муж.

Честно говоря, все четыре года брака я не уставала удивляться, что вообще вышла замуж. Я не умела не только флиртовать — даже простая улыбка давалась мне с трудом, и скорее пугала сильный пол, чем вызывала влечение. Училась я на библиотечном факультете, где на тридцать девочек затесался один-единственный мальчик, ботаник в огромных очках, который, похоже, боялся девочек примерно так же, как я заснеженных гор. За годы учебы я не перекинулась с ним не словом.

А после учебы я пошла работать в библиотеку, и поставила крест на своей личной жизни. Подруг у меня не было из-за странной мысли, что все, кто со мной рядом, обречены. Я и не пыталась ни с кем сблизиться. Но парень, который внезапно зачастил в мою маленькую библиотечку, постепенно вызвал интерес. Хотя бы тем, что он никогда не улыбался. Казалось, он недавно понес тяжелую утрату, и веселье навсегда покинуло его лицо. Даже углы губ у него опустились так, что красивое, четко вылепленное лицо казалось скорбной маской.

Сначала я думала, что его появление в библиотеке вызвано каким-то недоразумением. Молодые мужчины к нам обычно не заходили. Тем более, не брали по десять книг по психологии, криминалистике и оккультизму. Но через две недели парень появился снова, слегка подшофе, и потребовал заказать для него какие-то редкие книги, которых на месте не было. Я записала заказ, и, подняв на него глаза, посоветовала пару книжек, которые давно лежали в запасниках. Он посмотрел на меня в упор своими темными глазами, и внезапно спросил:

— У вас тоже была несчастная любовь?

Я почувствовала, как к щекам приливает краска, и быстро опустила голову. Любовь? Разве она существует? Я в своей жизни знала только страх и тоску.

Через неделю он появился вновь. Небрежно просмотрел прибывшие книги, и наклонился ко мне через длинный библиотечный стол, обдав запахом вчерашнего перегара:

— Ты никогда не улыбаешься?

Я отпрянула назад, но глаз не опустила. Мне внезапно надоело бояться, и я резко ответила, что нет, не улыбаюсь. Не вижу смысла.

— Я тоже. — криво усмехнулся он. Так начался наш роман.

Мы встречались с Игорем около месяца, пока он не затащил меня к себе в гости, не напоил и не лишил девственности. Меня удивило, что он тут же сделал мне предложение, хотя я ни на чем не настаивала. Более того, мне не очень хотелось за него замуж. Насколько я поняла, он болезненно переживал тяжелый разрыв с любимой девушкой, и пытался залечить раны то алкоголем, то книгами по психологии, то новым увлечением. А мне не хотелось быть всего лишь бальзамом на чужие раны.

Работал он в каком-то небольшом институте по разработке не то радиоприемников нового поколения, не то еще какой-то странной фигни. Получал немного, зато свободного времени было хоть отбавляй. И он так меня добивался! В конце концов я поддалась напору, и сходила в ЗАГС. У меня теплилась слабая надежда, что уж замужество вернет мне давно утраченный вкус к жизни. Кто-то заинтересовался мной, кто-то выслушает историю моих страхов, утешит, приласкает… Но довольно быстро стало ясно, что Игорь нуждается в том, чтобы выслушивали и утешали именно его. Он не желал вникать в мои отношения с матерью, в мои переживания по поводу гибели сестры и подруг.

Иногда мне казалось, что его мучает какой-то страх, природу которого я не понимала. Он словно скрывался от кого-то, хотя я готова была поклясться, что за ним никто не охотился. Игорь вроде бы спокойно выходил из дома, ходил на работу в какой-то офис, я в библиотеку, но все вечера в первый год брака мы просидели дома в моей небольшой квартирке, в гостиной со стенами в бледно-голубых, нелюбимых мной тонах. Впрочем эта гостиная служила нам и столовой, и спальней — небольшой складной диван по вечерам раскладывался и застилался унылым белым бельем. Противоположную окну стену занимал огромный платяной шкаф с зеркальными дверцами, которые увеличивали комнату, вытягивали ее, подобно вагону в поезде. Иногда мне казалось, что я и живу в поезде, который катится себе мимо настоящей жизни. Она проходит где-то там, за занавешенными окошками, пока мы сидим взаперти. Мы смотрели телевизор, играли на компе в какую-то довольно скучную стрелялку. Я пыталась хоть как-то разнообразить наш досуг, предлагала сходить в кино, в кафе, выбраться летом в пригородный лесопарк, где, по рассказам нашей заведующей, маленькое летнее кафе на деревянном причале, уходящем в большое озеро. Но, услышав мое робкое предложение сходить в это чудесное кафе, мой супруг почему-то взорвался и устроил мне настоящий скандал:

— Ларка, ты совсем офигела! — кричал он, а я, действительно офигевшая от такого взрыва эмоций, лишь таращила на него глаза. — Знаешь, какое это кафе дорогое? Ты за олигарха вышла, думаешь? Сама крыса лабораторная, не зарабатываешь ничего, а туда же, летние рестораны ей подавай!

Я в слезах выбежала из дома, Игорь вылете следом, поймал меня еще в подъезде и буквально силой затащил домой. Долго извинялся, обещал луну на небе и поездку в Италию осенью, и в конце концов мы помирились. А в Италию так и не поехали.

Наверное, вы подумали, что Игорь был жутким жмотом, но нет. Он не жалел денег на хороший коньяк, мог на всю зарплату купить копченую оленину, а потом мы неделю питали гречкой, купленной на мою зарплату. Но странностей у него было много, слишком много для меня. Например, лишь через год совместной жизни он обзавелся айфоном. До этого все время твердил, что это слишком дорогой гаджет, и понты его не привлекают. Впрочем, купить дешевый кнопочный телефон он тоже отказывался наотрез. Более того, когда изредка звонил мой домашний телефон, он вздрагивал и бледнел. И каждый раз шептал каким-то страшным театральным шепотом:

— Меня здесь нет! Я тут не живу!

Все попытки прояснить ситуацию заканчивались скандалами, и поднимать эту тему я перестала. Как перестала спрашивать, почему мы не можем вместе выходить на работу, почему я должна выходить первой, и, выйдя из подъезда, обязательно остановиться и помахать рукой занавешенному кружевными занавесками окну, за которым прятался мой дорогой муженек. И я покорно махала, чувствуя себя профессором Плейшнером из анекдотов про Штирлица, и невольно ожидала, что вот-вот на подоконнике появится большой колючий кактус, означающий — явка провалена!

Возвращаться домой мне разрешалось в любое время, благо из библиотеки я освобождалась довольно рано. Но перед окончанием своей работы Игорь обязательно звонил домой, убеждался, что я дома и дошла благополучно, и лишь тогда выезжал из офиса.

В конце концов я решила развлечься хоть как-то, и предложила ему поменять голубые обои в нашей квартирке. Все остальное в моей крохотной комнатке было розовым и оранжевым, но вот обои оставались моей головной болью. Он нехотя согласился, но все оттягивал это развлечение, и тогда я начала ему рассказывать про сестру, которая погибла в снегу, и про то, что именно снег, белый или голубоватый, для меня буквально символизирует страх. Но он не захотел даже дослушать мою историю.

На этот раз скандал устроила я, а Игорь быстро собрал чемодан и ушел из дома. Не было его больше недели. Наверное, я была не права, пытаясь вывалить на него все и сразу. Наверное, мне надо было быть более чуткой, вникнуть в его собственную трагедию. Но увы… Почти с самого начала брака мне показалось, что у меня есть соперница. И это убило едва зарождающееся доверие.

Была ли я права в своих подозрениях? Этого я не знала даже сейчас, на пороге развода. Игорь познакомил меня с родителями, но ни за что не знакомил с друзьями. Пока мы сидели взаперти дома, я об этом даже не задумывалась. Какие друзья, есть ли вообще они у моего затворника?

Но примерно через год, после покупки дорогого айфона, выяснилось, что друзья есть, и их не так уж мало. Игорю звонили постоянно, и в будни и в выходные, он сначала ограничивался телефонными разговорами, а затем начал потихоньку вылезать из своей скорлупы. Но увы, без меня. Мне больше не надо было махать по утрам рукой занавешенному окну, он не звонил по вечерам домой, чтобы убедиться, что я вернулась — он вообще практически перестал обращать на меня внимание. Ходил в бары, ездил на рыбалку и сплавлялся по реке на плотах — но меня с собой не брал ни разу. Что могло послужить объяснением такого недружелюбия? Мне не понадобилось читать массу книг по психологии, чтобы сделать вывод — в той компании есть девушка, которая ему очень нравится. Намного больше, чем я. Он не может ее получить, но не хочет, чтобы его лишали надежды. И карманная жена рядом вовсе не то, что ему нужно для счастья.

Наверное, эта девушка замужем, думала я. Была бы свободной, давно бы ответила на его чувства. Игорь был красив правильной мужской красотой, к тому же, легкая грусть придавала ему особый шарм.

Впрочем, после начала активных тусовок его депрессия довольно быстро прошла, вернулась обычная, как оказалось, жизнерадостность, вот только его улыбки предназначались отнюдь не мне. Я слышала его смех, когда он беседовал с кем-то по телефону или переговаривался по Скайпу, видела смайлики в его комментариях на фейсбуке. Со мной же он беседовал в основном о том, что приготовить на ужин, или обсуждал предстоящий визит к свекрам. К моей маме после первого же визита он отказался ездить наотрез. Впрочем, я его понимала. Ее потухший взгляд мог вогнать в депрессию самого отъявленного жизнелюбца.

С его друзьями я изредка беседовала по телефону, вскоре я узнавала их по голосам. Важный низкий басок — это Вадим, торопливый тенорок — Леха, резкий отрывистый баритон — Колян. Впрочем, все наши беседы сводились к вопросам — где Игорь, когда он проснется или скоро ли он выйдет из душа. Иногда мне даже казалось, что друзья моего мужа не знают, что он вообще женат, и думают, что женский голос, отвечающий им по домашнему телефону, а иногда и по мобильному Игоря — принадлежит его матери или тете.

Я не стала скандалить, выяснять отношения, просто снова погрузилась в обычную меланхолию. Постепенно Игорь начал проводить все больше времени в компании друзей, и все меньше — со мной. А полгода назад я спокойно сказала, что не вижу больше смысла жить под одной крышей с чужим мне человеком. Игорь, заглянувший домой на пару дней перед очередной рыбалкой, спорить не стал. Он собрал вещи, вернул мне ключ от квартиры и отбыл к родителям. И тех пор позвонил, наверное, всего пару раз. А вот теперь внезапно нарисовался за дверью.

Я стояла в некоторой задумчивости, размышляя, стоит ли открывать, или сделать вид, что меня нет дома. В конце концов, все вопросы можно решить по телефону. Даже о разводе договориться можно дистанционно. Но тут звонок в дверь раздался вновь, протяжным воем отозвавшийся в моей голове. Я вновь поглядела в глазок и испугалась. Такого искаженного болью лица я не видела у Игоря за все время нашего знакомства. Даже тогда, когда он в глубокой печали приходил в библиотеку, он выглядел куда спокойнее.

Тем временем, не дождавшись ответа, Игорь забарабанил по двери кулаком, а потом начал бить по ней ногами, левой рукой отчаянно нажимая на дверной звонок. Рывком распахнула дверь, и он буквально влетел внутрь, схватившись на лету за дверной косяк в качестве опоры. С некоторым изумлением я смотрела на его прикушенные словно в припадке эпилепсии губы с выступившей кровавой пеной, затем перевела взгляд на стиснутые в кулаки руки и только тогда заметила, как сильно они дрожат. Потеряв дар речи, я махнула рукой в сторону кухни, но он отчаянно замотал головой и тут же резко спросил:

— Лорка, ты следила за мной? Может, нанимала сыщика?

Я слышала его слова, но не воспринимала их смысл. Следить за ним? Зачем? Мы же договорились расстаться друзьями!

— Лора, не молчи! Мне это очень важно знать! — его голос дрожал все сильнее, в нем появились умоляющие нотки. — Скажи, это вопрос жизни и смерти! Ты ведь узнала о ней, правда? Значит, следила, да? Давно?

— Игорь, ты о чем? — я сама не узнала свой голос, настолько сдавленно он звучал. — Я не знаю, о ком ты говоришь.

— Но ты потребовала развода, значит, узнала! — он словно уговаривал сам себя.

— Я поняла, что ты меня не любишь. — как ни странно, я почувствовала не ревность или обиду, а облегчение. Оказывается, я вовсе не ревнивая дура, он на самом деле любил другую!

— Не ври! — теперь он почти визжал. — Ты узнала о Марго, я понял это! Да, я изменял тебе, довольна? Но ты ведь не могла бы сама нас поймать. Ты нанимала частного сыщика, да? Кто за мной следил?

Я постепенно обретала присутствие духа. Отлепилась от кухонной двери и подошла к нему поближе. Он задрожал еще сильнее, но его страх не был связан со мной, я это чувствовала.

— Игорь, послушай меня. — ласково, словно к больному, обратилась я. — Я никого не нанимала. Я не знала до сего момента ни про какую Марго. За тобой никто не следил.

— Ты врешь, врешь. — словно в полусне, бормотал он. — За мной следили, я чувствовал это. Я знаю, это ты… или по твоей просьбе.

— Нет, нет.

— Тогда кто? — его голос взвился вверх и сорвался на полуслове.

— Но какая разница? — машинально спросила я, невольно холодея. Он сначала помотал головой, словно не желая отвечать, но потом, опустив глаза, хрипло выдавил:

— Ночью Марго задушили. Моим полосатым шарфом.

Глава 4

Плохо помню, как я дотащила Игоря до кухни, как заваривала чай и пыталась сунуть в его дрожащие руки горячую фаянсовую чашку. Разумеется, чашку с кипятком он уронил на пол, слегка обварив мне ногу, но боль от ожога наконец привела меня в чувство. Перестав хлопать крыльями над бедным страдальцем, я села в кресло и, стараясь, чтобы голос звучал естественно, спросила:

— А где этой ночью был ты?

— Да там же, ***, на ее квартире! — он снова выругался, долго и смачно. В его голосе еще звучали истерические нотки, но он потихоньку брал себя в руки. — Там еще куча народу тусовалась! Приходили, уходили, я даже знал не всех!

— Но как же… — я осеклась. — Ее задушили на глазах изумленной публики?

— А ты стерва! — в его тоне прозвучало нечто похожее на восхищение. — Можешь шутить в такую минуту?

— Я не шучу. — я лишь пожала плечами. — Я правда не понимаю.

— Да чего там понимать? — он снова сорвался на визг. — Мы в таком состоянии были… на бровях почти. И вот утром я выхожу на кухню… А она там!!! И на шее — мой шарф. Я сам его вечером повесил поверх плаща в прихожей.

Я лишь помотала головой, уяснив наконец полную картину. Мой бывший муж с друзьями всю прошлую ночь тусил на квартире любовницы. Кроме него, там находились несколько его друзей, парочка подруг хозяйки и, вдобавок, постоянно приходили еще какие-то неизвестные Игорю тусовщики. Похоже, входную дверь не закрывали вообще, и Игорю иногда казалось, что некоторых из гостей не знала и сама Марго. Водку мешали с пивом, делали коктейли с томатным соком, и слабая голова Игорька быстро не выдержала адской смеси. Он крепко заснул, свернувшись клубком в небольшом кресле-качалке. Проснулся, когда за окном вовсю сияло солнце, удивился тишине в квартире, вышел на кухню и…

— Погоди, а остальные гости? — удивилась я. — Неужели в квартире больше никого не было?

— Никого. — он чуть не плакал. — Все ушли, все! Как они проснулись раньше меня?

— Так надо всех обзвонить! — я вскочила на ноги. — Кто-то мог видеть само преступление! Или, по крайней мере, раз они встали раньше и наткнулись на труп, они скажут, когда это произошло! И, если повезет, подтвердят, что ты в это время спал.

— Я сбежал оттуда. — теперь он трясся весь, зубы явственно стучали. — Раз все ушли, то я тоже. Не буду никому звонить, пусть гадают, кто ушел последним. И кто нашел труп.

Наверное, у меня изменилось лицо, потому что он вдруг с ненавистью заорал:

— А ты хотела бы, чтобы я пошел на нары, я знаю!

— Игорь, успокойся, — устало произнесла я. — У тебя не было мотива ее душить. В квартире было полно народу, так что под подозрение все.

— А шарф???

— Наверное, многие смогут подтвердить, что он висел на видном месте? — предположила я. — Его тоже мог взять любой.

— Все так. — он опустил голову, темная челка упала на высокий бледный лоб, прикрывая темные глаза. Он показался мне похожим на загнанную борзую собаку, и почему-то в этот момент я залюбовалась им. Но он резко мотнул головой, поднял на меня обезумевшие от страха глаза, и наваждение прошло. — Но ты не знаешь…

— Чего? — мне снова стало не по себе, и я не смогла сдержать нервный смешок. — На ней была твоя визитка?

— Сука! — взвизгнул он, вскакивая на ноги. Невольно я вскочила тоже, хватаясь за горячий чайник как единственное доступное оружие. Но он взял себя в руки и снова сел. Потом криво усмехнулся, глядя в пол, и прошептал:

— Ты помнишь нашу первую встречу? В библиотеке?

— Да. — тоже полушепотом ответила я. На глаза навернулись запоздалые слезы. Тогда я подумала, что он пережил несчастную любовь, и я, никому не нужная, даже собственно матери, смогу его утешить и стать необходимой. Как глупо это было с моей стороны!

— Помнишь, в каком я был состоянии? — теперь он явственно ухмылялся, глядя мне в глаза. — Как ты думаешь, почему?

— Тебя бросила девушка? — робко предположила я, но где-то глубоко в подсознании уже поняла, предугадала его ответ.

— Да, бросила. — он снова выругался. — Убралась прямиком на тот свет. С петлей на шее.

— Она… сама? — но я уже не верила в это.

— Нет. — он бросил эту фразу резко, словно отрубая мою надежду. — Ее убили. Задушили во время этого… самого. Словом, во время. А на шее был затянут пояс от ее собственного платья.

Он снова выругался, но как-то вяло, без огонька, затем торопливо продолжил:

— Мне было слишком страшно это даже вспоминать. Но тогда все было иначе. Ее убили в лесопарке, она собиралась на свидание со мной, ждала меня в условленном месте, но я тогда не пришел. Не смотри на меня так, я правда там не был! Я смог это доказать, иначе давно бы сидел!

— А что с тобой случилось? Ты же не отменил свидание?

— Да мне так плохо было, что я о нем просто забыл. — он помотал головой, отгоняя воспоминания… — Я чем-то здорово траванулся, блевал так, что родаки с перепугу «Скорую» вызывали. Так что мое алиби подтвердили врач и фельдшер «Скорой». Они как раз мне желудок промывали, когда Машку… того. Поясом. Если б не родаки, сидел бы как миленький. Меня и так полгода по допросам таскали.

— Я поняла. — я несколько раз энергично кивнула. — То есть уже вторую твою девушку… задушили?

— Ты тоже думаешь, что это я? — он посмотрел на меня так, что я снова схватилась за чайник. — Что я псих? Но как ты… ***! ***! Я ж с тобой жил столько лет! Ты же жива!

Я снова отпустила чайник и задумалась. Да, целых две девушки погибли, две его подруги, это подозрительно…. но как же я сама? Ведь две мои подруги точно так же пали от руки маньяка-душителя. Но ведь я в этом не виновата!

Внезапно мне показалось, что с грудь упал огромный, давящий камень. Я не виновата в их гибели! Я смогла допустить в сознание эту мысль, а ведь еще вчера допустить такое казалось совершенно невозможным, кощунственным. Я не виновата, что какой-то урод решил их убить. Я не виновата в том, что осталась жива!

Я резко выдохнула и решила уточнить:

— Но кто-то из твоих знакомых знал, когда и где вы встречаетесь с той девушкой?

— Все знали, — Игорь в недоумении пожал плечами. — Мы иногда компанией ходили. Чего мне было скрывать? А это кафе было нашим любимым местом встречи. То самое, на причале, вдающемся в озеро, куда ты меня звала, помнишь? Ну не дура ли?

— Все знали… это много народу? — Я грустно покачала головой. — Игорь, ты ее сильно любил?

— Да брось, какая любовь! — грубо бросил он. — Ты прямо как маленькая. Да мне уже тридцатник стукнул, пора было остепениться. И мамаша все давила, мол, внуков надо, а то помру от тоски, сынок! Вот, жениться решил. Даже предложение успел сделать, при всех. Идиот! — он снова зло выругался.

Внезапно что-то у меня в груди сжалось. Я вспомнила, что мне казалось таким странным в нашей не слишком долгой семейной жизни. Предложение той девушке он сделала при своих друзьях. А меня скрывал от них!

— Игорь, я никогда не спрашивала, но теперь ответь мне — почему ты не знакомил меня с друзьями? Почему… никому не показывал?

— Да, ты правильно поняла. — он даже не удивился. — Я какое-то время думал… вдруг это кто-то… из своих? Я псих, верно? Точно же, псих. — он ненадолго замолк, потом судорожно вздохнул и продолжал: — Я сначала был в таком шоке, что решил вообще с ними со всеми порвать. Я тебе не сказал… Меня же заперли в обезьяннике на трое суток. Эти хари… и запах… это хуже смерти. Я перепугался до сумасшествия. Честно, я думал, еще немного, и в дурку навсегда отправляюсь.

Когда выпустили, дал себе слово, что все, никаких больше тусовок, никаких дружбанов. Ведь это они… кто-то из них, вот так меня подставил! Начал даже книжки по криминалистике читать, ну, ты же помнишь. А потом тебя увидел, такую глупенькую, грустную. Решил, что мы прекрасно друг другу подойдем — печальная дурочка и потенциальный шизик. Будем сидеть вдвоем дома, у телевизора, и никто нам будем не нужен. Никакие мои дружки. Никто не сможет меня отправить на зону.

Помнишь, как я тебя оберегал? Как каждое утро следил, как ты выходишь, и все боялся, что за твоей спиной вырастет чья-то черная тень? — он хрипло рассмеялся, смотря в пол, и в этот момент на в самом деле походил на умалишенного. Затем облокотился на хрупкий одноногий столик, чуть не опрокинув его, и с напором продолжил:

— И вдруг подумал, да чего это я? С чего решил, что Анюту убил кто-то из моих знакомых? Из тех, кто знал про наше место свиданий? В это кафе ходит чертова туча народу, да и вокруг озера толпы прогуливаются. Она ждала меня, наверняка нервничала, ходила по лесу, и какой-то маньяк просто наткнулся на нее в этом чертовом лесопарке. Но… но я же не мог знать этого точно? И потому решил, что про тебя никто из моих дружбанов знать не будет. То есть вообще — даже твое имя никому не говорил. Жена, да и точка. Надо мной ржали вначале, Вадька вообще обещал тебя найти и соблазнить. А потом плюнули да забыли. И не спрашивали даже. Только вот жить вот так, в подполье, можно сказать… тебе не хотелось, да и мне тоже.

— И ты стал… изменять? — тихо спросила я. Надо же, какой я была дурой! Все-таки была. Игорь пытался уберечь меня от беды, старался как мог, да надорвался. А ведь, похоже, его скрытность спасла мне жизнь… Спасла жизнь… В том случае, если девушек убивал на самом деле не он! А если он?

— Да ладно тебе. Подумаешь, изменял. Ты жива. А вот Марго…

В этом момент зазвонил мой домашний телефон. Резкий звонок словно полоснул меня по нервам. Я вскочила, чтобы бежать к телефону, на пороге притормозила и вопросительно поглядела на Игоря. Тот сжался, словно уменьшился в размере, и испуганно зашептал, как встарь:

— Меня тут нет, ты меня сегодня не видела! Лора, умоляю!!!

Я кивнула, вышла в коридор и подняла истошно звонившую трубку.

— Лариса Павловна, это вы? — мужской голос показался мне каким-то неживым, словно механическим.

— Да, это я. — осторожно ответила я. — Вы не могли бы представиться?

— Да, конечно. — все так же, словно на автомате, ответил голос. — Но мое имя вам ничего не скажет. Я Дмитрий. Дмитрий Щеглов.

Глава 5

1987 год. Тамара Корнеева.

С первого класса она дружила с самой красивой девочкой в их школе — белокурой Лилией. Остальные девочки Томе завидовали. Им тоже хотелось пройтись на переменках с кукольной красоткой, но, едва раздавался звонок, Лиля брала под руку Тамару, и они чинно гуляли по длинным школьным коридорам, не обращая внимания на бушующую и гомонящую школьную толпу. Тамара была милой пышечкой, к которой так приятно было прижаться на переменке, к тому же покладистой, удобной в общении, и совершенно независтливой. Вдобавок, она прилежно училась, и если в первых классах просто позволяла подруге списывать с ее аккуратных тетрадок, то потом сначала решала контрольные для подруги, а уж потом — для себя.

Но девочки взрослели, и под конец школы Тамара поняла, что дружить с первой красавицей школы — это не только почетно, но и немного обидно. Вокруг все время крутилось множество парней, но их интересовала только Лиля. Тамара же воспринималась кем-то вроде любимой собачки красавицы. Ей, как болонке, даже делали маленькие подарочки, подкупали, чтобы задобрить неприступную красотку — ее хозяйку. А ведь Тамара тоже была отнюдь не уродиной. В зеркале она видела милое личико с приветливым выражением, округлую фигурку, может, немного полноватую, но вполне аппетитную. Но вот рядом со стройной Лилией ее миловидность словно блекла, а приятные округлости казались нездоровой полнотой.

Тем не менее, они с Лилей вместе поступили в местный Политех. Вернее, Лиля уговорила Тамару поступать вместе — иначе она просто не сдала бы экзаменов. И все продолжалось — Лиля была королевой, а она, Тома — домашней собачкой, которую в упор не замечали. А ведь она была хороша собой, и ей так хотелось тоже ходить на свидания!

И уже она, в свою очередь, уговорила Лилю вступить в институтскую секцию альпинизма. Там было много парней, а значит кому-то, по теории вероятности, было суждено рассмотреть и неброскую тамарину красоту.

Они занимались всего полгода, когда глава группы Димка Щеглов бросил клич: айда на гору девяти Мертвецов! Тамара не собиралась идти в опасный поход, не за этим она вступила в группу. Но Лиля внезапно поставила вопрос ребром: Тамара едет, или они больше не подруги! Тома понимала, что ее подруга впервые влюбилась, и теперь ее не остановить. Что ж поделаешь, пришлось поехать. Для храбрости взяли с собой еще одну однокурсницу, крепкую как скала Зину Веденееву. И уже в поезде выяснилось, что поехали не зря, осуществилась наконец заветная мечта Тамары. За ней начал ухаживать однокурсник, забавный очкарик Юрик Чудинов.

Разумеется, он не был таким веселым и крепким, как богатырь Димка Щеглов, и уж конечно, был далеко не таким привлекательным, как главный щеголь Политтеха Эдик Тарханов, в которого влюбилась ее подруга. Юрик был робким, постоянно краснеющим ботаником в очках с толстыми стеклами, зато он обратил внимание на Тамару, и предпочел ухаживать за ней, а не за Лилией! И это обстоятельство перевешивало все его недостатки.

Суточную поезду на поезде Тамара толком не запомнила. Она с девчонками втроем занимали четырехместное купе, где постоянно тусили мальчишки. Постельное белье им выдали полусырым, и потому они решили спать не ложиться. Еще не хватало приехать к горе Мертвецов с километровыми соплями, пошутил Эдик, такого неуважения Снежный человек точно не простит. Все вежливо посмеялись, а Димка Щеглов с нескрываемым раздражением ответил, что лично ему, Димке, сопли не грозят. А Эдик вообще зря поехал в этот поход. Эдик лишь равнодушно пожал плечами, мокрые простыни были скомканы и сброшены под столик, и студенты радостно расположились на незастеленных полках в девичьем купе. Юрик не отходил от Томы, и Лиля, заметив это, часто хмурилась и с досадой кривила красиво очерченные розовые губки. Она ревнует! — с замиранием сердца думала Тамара. Она, эта вконец загордившаяся красотка, ревнует ко мне!

Эта мысль грела ей сердце. Только сейчас она поняла, как устала вечно быть в тени лучшей подруги, как обидно ей было все эти годы. Но ничего, весной она выйдет замуж за Юрика — выйдет замуж первой на всем курсе! А Лиля пусть дальше бегает за своим Эдиком, посмотрим, женится ли на ней избалованный девичьим вниманием длинноволосый красавчик. Она так хотела взять реванш над подругой, отыграться за все свои невидимые миру обиды, что даже не задумывалась ни над чувствами Чудинова, ни над своими собственными чувствами. Да, раньше ей нравился Димка Щеглов, нравится он и теперь, но это уже неважно. Димка сохнет по Лилии, но возможно, после ее замужества он поймет, что проворонил свою настоящую любовь!

В таком нервно-возбужденном состоянии она и приехала в городок, который круто разделил ее жизнь да две неравных части — до и после. Но она еще этого не знала.

В таком приподнятом настроении маленькая гостиничка на окраине города, где студенты должны были провести ночь до начала похода, показалась ей настоящим дворцом Снежной королевы.

Гостиничка располагалась в двухэтажном кирпичном домике с давно облупившейся побелкой, и стояла на отшибе, вдали от жилого массива. Много лет на этом месте располагалась турбаза, но поток туристов, желающих попасть на гору девяти Мертвецов, все скудел, и за пару лет до приезда студентов небольшой сарайчик для снаряжения позади домика был наглухо заколочен, а здание турбазы переоборудовали в гостиницу. Вокруг не было видно никаких строений, лишь нетронутое снежное поле поблескивало при свете фонарей, и мягким ватным одеялом уходило в мрачную тайгу. С другой стороны на горизонте виднелись панельные многоэтажки, а за ними в небо уходила мрачная горная вершина, покрытая бледно-серыми снежными шапками.

Этот пейзаж Тамара запомнила надолго. Она помнила свой первый захватывающий дух восторг при виде темнеющей вдалеке горы, и целины нетронутого снега, поблескивающего, словно россыпь алмазов, под слабым светом старого уличного фонаря. В детстве у нее была книга сказок, где именно в таком домике жили гномы. Кажется, потом они переселились в большой дворец, но еще тогда Тома подумала, что дворцовая роскошь ей не нужна и вряд ли когда-то понравится, ей по душе все маленькое и уютное.

В маленьком грязном холле их с ворчанием встретил старый портье, судя по роскосым глазам, из местных ханси. Он сразу сообщил, что в номерах холодно, не сильно теплее, чем на улице, поэтому спать лучше не в кроватях, а в спальных палатках. Или, на худой конец, в полушубках и валенках. Но Тамаре было тепло. Впрочем, и остальные студенты, разгоряченные и радостные, только усмехнулись в ответ на слова старика. Подумаешь, гостиница на задворках, подумаешь, промороженные номера! Зато дешево, а им лишь одну ночь перекантоваться.

В душевых кабинках на первом этаже отсутствовала горячая вода, плитки на полу были разбиты в хлам, но ей показалось, что такой красоты она не видела никогда. А чего стоило снежное поле, окружавшее гостиничку россыпью искрящихся блесток! Жаль, что мы приехали в начале февраля, и не под Новый год, думала она. Вот где надо праздновать!

Спать девушки легли прямо в одежде, как советовал старый ханси. Правда, пальто они все же сняли, и накрылись ими сверху. Ночью Тома почти не смыкала глаз, представляя, как в походе Юрик поможет ей нести рюкзак, как поддержит ее на скользком склоне. И как при возвращении, сильно краснея, скажет, что всегда мечтал именно о такой девушке. Ее мечтам не мешал ни холод, ни болтовня и смех подружек.

Утром, услышав топот и смех в коридоре, она вскочила, накинула пальто и вихрем понеслась вниз. Обе раковины в разбитой душевой комнатке были заняты, но Лиля потребовала уступить место, и одну из раковин тут же выделили девушкам. Умывшись, она застегнула пальто и пошла было к выходу, но там ее ждал неприятный сюрприз. Ее Юрик, помятый и растрепанный, стоял возле входной двери, прислонившись к грязно-белой стене и сливаясь с ней лицом. Под глазами у него залегли темные тени, которые не скрывали даже толстые стекла очков, губы судорожно кривились. Она подбежала к нему вплотную и увидела, что парня бьет крупная дрожь. Пощупала горячий влажный лоб и с ужасом спросила:

— Юра, ты заболел?

Конечно, он заболел, ей даже не требовалось его ответа. Она просила Димку Щеглова отложить поход, не бросать больного товарища. Но тот был непреклонен — они должны выступить сегодня же утром, иначе не успеют вернуться до снегопада. Тамара не могла понять — как же так, неужели какой-то дурацкий поход может быть важнее друга? Получалось, что так.

Щеглов предложил ей остаться, и она, разумеется, согласилась. Она думала, что Лиля, ее лучшая подруга, останется с ней за компанию Ведь Тамара пошла в этот поход только ради нее! А там, глядишь, останется и Зина. Вчетвером не скучно и не страшно будет жить в пустой гостиничке до возвращения группы. Но Лиля молча прошла мимо нее к двери, и Зинка потянулась за ней. А самое обидное, что Юрик слезно просил Лилю остаться, словно ему мало было ее, Тамары!

Чуть не плача, Тамара повела Юрика наверх, в свой крохотный опустевший номер. Затем спустилась вниз, и с удивившей ее саму яростью набросила на старого портье, требуя немедленно вызвать врача. Телефона в гостиничке не оказалось, но испуганный ее напором, портье пообещал лично сходить за доктором на лыжах. А Тамаре в порядке компенсации выдал неплохой чайник, две большие фаянсовые чашки, и разрешил пользоваться небольшой кухонькой, скрывающейся в одной из расщелин холла, за низкой стойкой.

Врач пришел к вечеру, но ничего серьезного у Юрика не нашел, важно покрутил головой и посоветовал больше пить. А назавтра температура у парня спала, и Тамара, позабыв про свои обиды на бросившую их группу, начала активно флиртовать. Ну и пусть их все покинули, неважно! К их возвращению Юрик должен влюбиться в нее достаточно сильно для предложения руки и сердца. Они встретят однокурсников приглашением на свадьбу! И пусть гордячка Лилия кусает от зависти локти!

Она ухаживала за Юриком, как родная мать. Готовила ему самые вкусные блюда, которые только можно было изобрести из оставленных продуктов. Приглашала его на лыжные прогулки, которые были чудо как хороши в этом пустынном месте, где слегка слежавшийся снег вокруг гостинички напоминал огромную алмазную россыпь. Юрик ел ее кулинарные изыски, катался с ней на лыжах, односложно отвечал на вопросы, и механически кивал в ответ на пространные рассуждения, но при этом выглядел не как влюбленный, а как сомнабула, словно во власти какой-то чужеродной силы, которая превратила забавного, хоть и робкого парня в заводную куклу. И ее единственным собеседником стал старый портье-ханси.

Так прошло девять дней. А на десятый пошел густой снег. Он падал отвесной стеной, заваливая поляну вокруг гостинички, и Тамара всерьез обеспокоилась — как им теперь добывать продукты? Оставленная группой провизия закончилась, по сугробам лыжи не пройдут, а снегохода у них нет. Идти около километра по пустырю пешком, проваливаясь до пояса в глубокий снег, ей совсем не улыбалось. Но еще больше ее напугало состояние Чудинова. Уже в начале снегопада он, словно одержимый, обхватил голову руками и начал причитать:

— Они погибли из-за меня. Лиля погибла из-за меня!

Тамара не считала, что пришла пора волноваться. Ну, не успели вернуться вовремя, так у них с собой и провизии много, и палатка имеется. Переждут на горе снегопад, и вернуться. Она пыталась успокоить Чудинова, но он, на секунду придя в себя, зло посмотрел на нее и сказал:

— Ты не понимаешь. Их всех убили.

Глава 5

Лариса Михеева.

— Дмитрий Щеглов? — механически повторила я. — Простите, мы знакомы?

В трубке замолчали. Моя память, как сломанный механизм, щелкала, пытаясь за долю секунды найти правильный ответ. Кто такой Щеглов, и должна ли я его знать? Что-то пыталось прорваться сквозь защиту, но никак не могло. Что-то же связано с этим именем, что-то ужасное, то, что мне всегда хотелось забыть…

Заскрипели старые половицы, и в коридор вышел Игорь. Выражение его лица напомнило мне зомби, и я быстро повесила трубку, так и не дождавшись ответа. Не останавливаясь, бывший муж дошел до входной двери, рывком распахнул ее и вышел, даже не кивнув мне на прощание. Я сделала было шаг следом, хотела его окликнуть, но горло сжалось диким спазмом, и я не смогла выдавить ни слова.

От резкого удара дверь стукнулась о половицы и захлопнулась. А я села прямо на пол коридора, на аккуратный грязно-розовый половичок для ног, о который сегодня никто и не подумал вытереть подошвы. С пола мне видна была часть моей любимой кухоньки. Розовый пластиковый столик на одной металлической ноге, два плетенных небольших кресла с розовыми вышитыми подушечками, кружевные оранжевые занавесочки на окнах. Мой кукольный домик. В нем я прожила около десяти лет. То есть я думала, что жила. Но нет. Печальная дурочка! Вот что он подумал при знакомстве, вот что он думал про меня все годы нашей совместной жизни. У меня снова что-то сжалось в груди, я не могла вдохнуть. Почему, ну почему мне так больно?

Я никогда не любила мужа, это так. Но я вышла замуж потому что думала — он, он любит меня! Влюбился с первого взгляда, мой рыцарь печального образа! Меня огорчали его измены, но я винила себя. Я была недостаточно внимательна к нему, я не смогла завоевать его доверие. Но оказалось, он просто поднял меня, как выброшенную кем-то пластиковую куклу, бедняжку, которой можно поиграть, пока более дорогие игрушки почему-то недоступны. А потом кукла, умеющая всего лишь хлопать глазками и говорить слово «мама», ему надоела. И ее выбросили. Выбросили печальную игрушку, не умеющую улыбаться.

Держась руками за стенку, я поднялась и медленно прошаркала на кухню. Остановилась на пороге и словно впервые ее увидела. Оранжевые пластиковые навесные шкафчики. Розовый пластиковый столик на одной металлической ноге, со свисающей скатеркой из кружевного пластика. Два плетенных кресла с розовыми вышитыми подушечками, кружевные оранжевые занавесочки на окнах. Все пластиковое, искусственное. Неживое!

Медленно-медленно меня охватывал гнев. Мне через пару месяцев исполнится тридцать лет, меня никогда не любили, даже мать. И поэтому я тоже никого не любила. Просто не научилась в детстве. Единственные эмоции, которые я испытывала — это тоска и страх. Но я не хочу больше быть бесполезной игрушкой в кукольном пластиковом жилище.

Я подбежала к фаянсовой кружке, забытой на столике, схватила ее и с размаху швырнула на хрупкую дверцу навесного шкафчика. «Дзяк»! — с жалобным звяканьем дверца открылась, наклонилась и обвисла на верхнем шурупе, обнажив аккуратно расставленные чайные чашки. Маленькие, розово-коричневые, такие изящные, словно игрушечные. Я подбежала к ним и рукой смела ближайшие на пол. Хрусть, звяк, хрусть, звяк! Я устала быть куклой!

Звон разбитых чашек немного привел меня в чувство, но ярость не прошла. Мне надоело чувствовать себя виноватой за сам факт своего рождения! Да, мама винила меня именно в этом! Если б тот ужасный год она не была беременной, она не пустила бы Лилию в тот опасный поход. Но я не виновата в этом, и даже моя погибшая сестра так не считает!

По моему лицу покатились злые слезы. Да, я виновата перед сестрой, но только в том, что так и не узнала, от чего она погибла. Я даже не пыталась это выяснить, я сидела рядом с депрессивной матерью, плакала рядом с ней, а может быть, тем временем Может быть, потому ей, бедной, даже на том свете нет покоя, и она охраняет меня, предупреждает об угрозе. Таким ли опасным был тот поход? Ведь вернулся из него тот странный мужичок, Чудаков… или Чудинов, вернулась его жена и… Я вспомнила! Вот откуда мне знакомо это имя — Дмитрий Щеглов!

Это он, руководитель погибшей экспедиции, во всем виноват! Это он повел студентов-новичков на опасную гору, даже не предупредив спасателей о маршруте. Сколько раз я слышала от матери эту историю, сколько проклятий отправила она руководителю той экспедиции, погубившей ее любимицу! Он должен был тоже остаться там, на горе, как капитан тонущего корабля. И ведь его тело тогда опознали. Как там сказал мой неприятный визитер? Он лично видел труп, своими глазами! Но вот же, Щеглов оказался живехоньким. И он посмел мне позвонить!!!

Я сбросила на пол еще одну коричневую чашечку, но запал уже угас. Щеглов хочет со мной познакомиться? Что же, я хочу того же. Он расскажет мне о том, что произошло на самом деле. А если соврет… что же, Лиля его услышит. И подаст мне знак, я в этом уверена. Потому что, если все не так, как мне кажется, вся моя жизнь окажется полностью лишенной смысла.

Я взяла было в руки щетку, чтобы подмести пол, но тут в дверь позвонили. Подойдя к двери, я поглядела в глазок. Если это снова Игорь, просто не открою дверь, пусть вышибает. Но за дверью стоял невысокий немолодой мужчина с приятным узким лицом и короткой стрижкой с серебристыми висками. На мой взгляд, так выглядели в прошлом веке английские аристократы. Или, по крайней мере, такими их до сих пор изображают в кино.

Даже не спросив, кто ко мне пожаловал, я распахнула дверь. Мужчина за дверью неодобрительно покачал головой:

— Лариса Михеева, я не ошибся?

— Да. А вы — Дмитрий?

— Хм… Нет, вы ошиблись. — он без улыбки, но с явным интересом поглядел на меня. — Я пришел не вовремя?

— Смотря кто вы. — соблюдать политес с очередным незваным гостем мне вовсе не хотелось.

— Как раз хотел сказать, что лучше не открывать дверь, не выяснив этот вопрос. — на этот раз он улыбнулся. Лицо сразу помолодело, и показалось мне невероятно привлекательным. — Мало ли нехороших людей ныне охотится на красивых девушек.

Я слегка покраснела, а мужчина после секундной паузы продолжил:

— Следователь по особо опасным делам Валерий Панкратов. Верите на слово или предъявить документ? — и он снова озорно улыбнулся.

— Верю… Но предъявите! — я постаралась говорить таким же непринужденным тоном, но выходило плохо. Взвинченное состояние давало о себе знать, к тому же, я пыталась понять, что понадобилось от меня не просто следователю, но еще и по особо опасным делам. Его упросил приехать тот чудик с горы? Чтобы попросить у меня дневник?

Кинув небрежный взгляд на раскрытое удостоверение, я предложила визитеру пройти на кухню. И лишь когда он резко остановился на пороге, сообразила, что, пожалуй, сегодня туда не стоило приглашать гостей. Сорванный с петель шкафчик и осколки разноцветной посуды на полу не располагало к задушевному чаепитию.

Следователь резко обернулся и, по-прежнему стоя на пороге кухни, небрежно спросил:

— Поссорились с супругом?

Я в оцепенении смотрела на него, пытаясь собрать мысли в кучку и как-то объяснить кухонный погром, но вопрос меня отрезвил:

— Нет, с головой я поссорилась.

— Но ваш муж был сегодня дома?

Я в упор смотрела на него, чувствуя, как в голове в буквальном смысле слова скрежещат, наезжая друг на друга и пытаясь освободить себе дорогу, многочисленные мысли. Похоже, дневник сестры тут не при чем. Пришли по душу моего трусливого муженька. Он главный подозреваемый. И у меня отличный шанс его потопить. Достаточно сказать, что он прибежал ко мне весь в крови и требовал забрать и отстирать его рубашку. Хотя нет, девушка была задушена, не было там крови…

Да что это со мной? С какой стати я должна губить невиновного? Игорь сильно обидел меня, но это ничего не значит.

— Да, он пришел просить о разводе. — я старалась говорить максимально спокойно. — Сказал, что хочет вновь жениться.

Выдерживать слегка прищуренный взгляд следователя было непросто. В мгновение ока из приятного во всех отношениях джентльмена он превратился в настоящего мента.

— До этого утра он не заикался о разводе? — быстро спросил он.

— Он звонил много раз. Но я отказывалась это обсуждать.

Я отвечала так же быстро, словно играя словами в пинг-понг. Он думает поймать меня? Ну нет, я не сдам Игоря. Он оказался трусом, но я не стану сволочью.

— А сегодня согласились?

— Нет. Он сказал, что тогда мы будем разводиться через суд. Я выгнала его и со злости побила посуду.

Вот так. Глядя на растерянное лицо своего гостя, я почувствовала некоторое облегчение. Мои слова частично дают Игорю алиби. Если он пришел ко мне утром требовать развода, чтобы жениться на Марго, вряд ли он знал о ее смерти. Пусть думают, что девушку убили после его ухода.

— Лариса… вы разрешите без отчества? Я ведь намного старше вас. — он снова слегка улыбнулся, и снова показался мне практически ровесником. — Давайте где-нибудь сядем. Где нет битой посуды.

Я невольно улыбнулась и провела гостя в небольшую гостиную. Это была моя квартира, но там я не чувствовала себя дома. Голубые обои словно погружали меня в зиму, где умирало все теплое, живое, что еще оставалось во мне. Впрочем, ко мне пришел не друг, а противник. Может и хорошо, что я не могу принимать его в уютной кухоньке, там бы я слишком расслабилась.

Без дополнительного приглашения следователь устроился в сером кресле с высокой спинкой, и с явным облегчением вытянул длинные ноги.

— Ох, несколько часов не приседал ни на секунду. — слегка виновато улыбнулся он. — Лариса, я ожидал, что вы не так уж сильно расположены к… мужу. Он ведь вам изменял, а теперь решил развестись. Почему вы его защищаете?

— Я? Защищаю? От чего? — я старательно прикидывалась дурочкой, но страх постепенно охватывал меня липкими объятиями. Труп Марго обнаружили, и Игоря уже назначили убийцей. А я тут пытаюсь помешать машине, переехавшей многих, многих людей и посильнее меня…

— Сегодня ранним утром ваш супруг убил свою любовницу. — тон был ласковым, но глаза с небольшим прищуром глядели недобро. — После чего он, по всей видимости, поехал к вам. Его друзья утверждают, что он не навещал вас минимум три месяца, если не дольше.

Полгода не навещал, обреченно подумала я. И не звонил тоже, это очень легко проверить. Зачем только я выдумала про развод?

— Лариса, что от вас хотел сегодня ваш супруг? Чтобы вы спрятали какие-то улики? Зачем он приехал к вам сразу после убийства?

— Я не знаю… не знаю, когда произошло убийство. — слегка дрожащим голосом сказала я. Я и правда этого не знала. — Почему сразу после?

— Полдня оперативники опрашивают соседей убитой девушки и ваших соседей. — вздохнул следователь. — Игорь Михеев вышел из квартиры убитой сегодня ровно в 10.23 минуты утра, это мы выяснили точно. В ваш подъезд он зашел примерно в 11.09 утра, правда, до минуты время мы установить не смогли. Лариса, давайте не будем больше спорить. Так что от вас хотел гражданин Михеев?

— Не знаю — устало ответила я. — Он требовал развода. Я вообще не знала до вашего прихода ни о каком убийстве.

— Но тогда почему вы меня о нем не спрашиваете? — неожиданно весело поинтересовался следователь. — Как же хваленое женское любопытство?

— Вы так на меня напали, что я опомниться не успела. — мой голос еще немного дрожал, но я уже взяла себя в руки. — Но теперь спрашиваю. Кого, по вашему, Игорь убил?

— Разве я не сказал? — удивился следователь. — Свою подругу, гражданку Маргариту Портнову. Задушил ее в собственной квартире своим шарфом.

— Они были… вдвоем в квартире? — я решила, что терять мне нечего. — Соседи заявили, что других людей там не было?

— Так-так. — в его тоне прозвучало удовлетворение. — Супруг рассказал вам свою версию банкета. Что же, я тоже хотел бы ее послушать.

Я глубоко вздохнула. Похоже, сопротивление бесполезно, я выдаю себя каждым словом. И, внезапно решившись, пересказала все, что касалось вечеринки перед убийством. В конце концов, Игорю это уже не повредит. А вот помочь может. Следователь явно умен, возможно, он поверит в невиновность Игоря, и найдет настоящего маньяка?

Наступило такое долгое молчание, что я наконец подняла глаза, чтобы проверить — может, мой гость уснул? Но он просто размышлял о чем-то, нахмурив брови. Потом нехотя спросил:

— Лариса, вы жили с Михеевым несколько лет. Вам ни разу не приходило в голову, что он опасен?

— Нет!

— Вы не замечали за ним никаких странностей?

Я замерла. Замечала ли я странности? Да он состоял поначалу из одних странностей, по нему, казалось, психушка плакала горючими слезами. Но потом все прекратилось, и сегодня утром он все вполне логично мне объяснил.

— Странности были, да. Я даже выходила из дома, как герой анекдота про разведчиков. Должна была помахать рукой занавешенным окнам, а он за мной следил, потушив свет. Он объяснил, что маньяк незадолго до нашего знакомства убил его невесту, и он боялся, что это кто-то из его окружения. Поэтому он меня прятал от друзей, и вообще ни с кем не общался.

— Понятно… То есть он вам сказал, что его уже подозревали в убийстве его прежней невесты, Анны Петровой?

— Сказал. Но ее же убил какой-то незнакомец, верно? Игоря же оправдали!

— Незнакомец, говорите? — следователь недоверчиво покачал головой. — Но Анну задушили пояском ее же платья. Вы полагаете, она позволила бы незнакомцу подойти вплотную, развязать поясок, затем накинуть себе на шею, и даже не попыталась бы убежать или сопротивляться?

— Откуда вы знаете, что она не сопротивлялась?

— То дело мне передали утром, будем объединять. — он пожал плечами. — Наши эксперты кое-что умеют. Тем более, ее задушили в песчаном месте, где все следы можно читать, как по раскрытой книге. Так вот, она не бежала и не сопротивлялась. Похоже, она воспринимала все как забавную шутку. Так что нравится вам это или нет, но ее задушил вовсе не незнакомец.

— Тогда почему Игорь не сидит? — грубо выкрикнула я, совершенно растерявшись.

— Увы, опровергнуть его алиби мы не смогли. Смотрите, как интересно получается. — он на секунду задумался. — «Скорая» уехала из его дома в 11.05 утра, это время зафиксировано точно. Его невесту свидетели в последний раз видели живой возле кафе примерно в 11.25. Но тут допуск около десяти минут туда-сюда, точное время, как вы понимаете, никто не засекал. Предположительно, в это время она встретила своего убийцу, и удалилась с ним в закрытое от посторонних глаз место. Больше ее никто не видел. То есть у Михеева было время после визита врачей доехать на такси до лесопарка и задушить невесту. А вот на общественном транспорте он так быстро добраться до места не мог, это точно. С пересадками дорога заняла бы не меньше часа. Но мы не нашли такси или частника, который его мог бы туда подвезти. Его машина совершенно точно простояла весь день в гараже. И не нашлось никого, кто видел бы его в тот день в парке.

И, спокойно кивнув мне, закончил:

— Так что гражданина Михеева освободили только из-за недостатка улик.

— А то, что он меня прятал от друзей… — залепетала я. — Разве это не говорит о том, что…

— Это говорит о том, что гражданин психически нестабильный. — грустно пояснил следователь. — Увы, больше ни о чем. Но поверьте моему опыту, маньяки редко бывают психически уравновешенными.

— Да, конечно… — я была сбита с толку. — То есть другие версии вы не рассматриваете?

— Ну почему же. — теперь его голос звучал словно через силу. — Я рассматриваю все версии. Задушить обеих девушек мог кто-то из их общих знакомых. Или…есть еще одна возможность. Как насчет вас, Лариса? Вы ведь знали обеих жертв?

Глава 6

— Я? — внезапно мне показалось, что я сплю и вижу дурной сон. — Я их в глаза не видела, ни ту, ни другую!

— Но через месяц после гибели Анны вы вышли замуж за Михеева. У меня нет сведений, что вы были знакомы раньше, но ведь знакомство могло быть односторонним, верно? — он говорил теперь медленно, словно размышляя вслух. — Вы могли увидеть его где-то, влюбиться, и решить, что для взаимной любви нужно всего лишь устранить досадную помеху, его нынешнюю невесту.

От дикого изумления я утратила дар речи, и лишь молча мотала головой.

— Но счастливой семейно жизни не получилось. А после того, как ваш муж решил развестись, чтобы жениться на Маргарите, ее нашли задушенной. Видите, как интересно все складывается? Кроме того… Лариса, когда вам было 15 лет, ваша подруга погибла при невыясненных обстоятельствах. То есть все, что следствию известно о том деле, известно с ваших слов. А убийцу тогда так и не нашли.

— И вы меня… арестуете? — я сама удивилась странному легкомыслию, прозвучавшему в моем голосе. Видимо, сознание не могло воспринять подозрение как реальную угрозу.

— Ну что вы, Лариса! — следователь отвечал в том же шутливом тоне, слегка приподняв вверх руки, словно пленный солдат. — Хотел бы арестовать, вызвал бы повесткой и предъявил бы обвинение. А я вот даже протокола не веду, вы же видите.

— Тогда… — я замолчала, окончательно утеряв нить разговора.

— Я пока просто впечатление хочу составить. О вас, о вашем муже, об остальных фигурантах… Лариса, я не верю, что вы задушили этих девушек. Но давайте вы мне честно расскажете, как и когда вы с ними познакомились. Поверьте, я не использую вашу откровенность против вас.

— Но я их не знаю… То есть по именам. А у вас есть фотографии?

— Сейчас будут. — он достал большой Самсунг, потыкал какие-то кнопочки, смартафон пипикнул, и с большого, повернутого ко мне экрана мне улыбнулась симпатичная смуглая девушка с ярким черным каре и огромными карими глазами.

— Ее не знаю. — уверенно ответила я. — А кто она?

— Анна Петрова. Бывшая невеста вашего супруга. А вот эту девушку знаете?

Я долго рассматривала рыжеволосую девушку с надменным выражением чуть удлиненного лица. Цвет глаз рассмотреть было сложно, но мне показалось, что они красивого бирюзового оттенка. Да, красотка. Неужели это та самая Марго, которая должна была меня заменить?

Я вопросительно подняла глаза на следователя, он утвердительно кивнул. Я снова помотала головой: нет, и ее я не видела. Мой гость поднялся с места и задумчиво походил по комнате, внимательно рассматривая обстановку. Затем повернулся ко мне:

— Лариса, интересная у вас квартира. Ничего на стенах — ни картин, ни фотографий… Не увлекаетесь?

— Нет.

— А скажите, что вы вчера вечером делали в доме по адресу Ворошиловская, 7?

Вопрос был задан так внезапно, что я растерялась и лишь таращила на следователя глаза. Что за дом? Вчера я прямо из библиотеки поехала домой. У подъезда меня ждал тот неприятный тип… кажется, его фамилия Чудинов. Он просидел у меня в гостях довольно долго, и больше я из дома не выходила. Так о чем вообще речь?

Я с излишней эмоциональностью объяснила, что маршрут вчера не меняла. И что после ухода гостя тоже не поехала куда-то на ночь глядя. Услышав фамилию вчерашнего гостя, следователь чуть заметно нахмурился.

— И в какое время у вас был гражданин Чудинов?

— Ну, приезжаю я обычно сразу после шести вечера… А сидел он не меньше часа. Может, и все два часа, я не засекала. Отыщите его, он возможно точнее вспомнит! Или мне самой его отыскать?

— Ну зачем же вам трудиться. — вздохнул следователь. — Сейчас ему позвоним.

Он снова достал Самсунг и нажал на кнопку:

— Юрий Алексеевич, это Панкратов. Да, все верно. Нет, о вашей жене пока нет сведений. У меня другой вопрос: вы вчера приезжали в гости к Ларисе Михеевой? Да, это сестра Лилии, у нее другая фамилия. Приезжали? Отлично. Скажите, в какое время это было? Около шести?… Ладно, точнее не надо. А до какого времени вы пробыли в гостях? Что? Да, я подожду. В восемь уже были дома? Спасибо, у меня больше вопросов нет. Да, да. Послушайте, вашу жену ищут. Как только появятся новые сведения, я вам сразу сообщу. Да не надо никуда приезжать! Не надо, я вам говорю! Я сам вам позвоню!

Он со злостью стукнул по смартафону и спрятал его в карман, и тут же зазвонил мой мобильный. Я со вздохом ответила на звонок:

— Слушаю. Да, узнала я вас, Юрий Алексеевич.

— Я приеду сейчас. — его голос снова звучал, словно при истерическом припадке. — Вы не можете мне помешать приехать!

— Вы так уверены, что я дома? — изумилась я.

— Если нет, я вас дождусь! — выкрикнул он и бросил трубку. Некоторое время я ошалело смотрела на свой замолкший телефон, затем повернулась к следователю:

— Как вы думаете, он сумасшедший?

— Не знаю. — он задумчиво пожал плечами. — Но его жена действительно исчезла. Ее документы остались дома, студенты в шоке, у троих она была научным руководителем. Конечно, можно предположить, что дама просто не выдержала счастливой семейной жизни и сбежала, но… — он снова покачал головой.

— Полагаете, ее похитили? — недоверчиво спросила я.

— Не думаю. — теперь он растягивал слова, словно разговаривая сам с собой. — Возможен и другой вариант… Ладно, не будем об этом. — он оборвал фразу на половине. — Лариса, а от вас-то он что хотел? Вы были знакомы с его женой? Или с ним самим?

— Я его впервые увидела вчера. — честно ответила я. — И тогда же услышала про его жену.

— Но, если я правильно понял, он был однокурсником и хорошим знакомым вашей старшей сестры? А его жена была ее лучшей подругой?

Я задумалась. Как объяснить этому чужому мне человеку, в каком аду я жила всю юность? Что старшая сестра стала моим личным кошмаром? Что я перечитывала ее дневник, чтобы выбраться из депрессии, и лишь глубже в нее погружалась? Что никогда у меня не возникало желания найти кого-то, кто знал мою сестру, или выяснить, что стало с двумя выжившими тогда студентами? Я была не права, теперь я это понимаю. Вот только не поздно ли я это поняла?

— Так все же, что от вас хотел Юрий Алексеевич?

— Дневник сестры. — выдавила я.

— Но зачем? — искренне удивился следователь. — Чем он мог помочь в поисках его жены?

Я лишь пожала плечами.

— Вы читали этот дневник? — не унимался следователь.

— Да, много раз.

— Там есть что-то интересное? Может быть, она заметила за нашим… Чудиновым какие-то странности?

— Она его пару раз всего упоминает. — вздохнула я. — Сначала как своего поклонника, а потом — как поклонника Тамары, ее подруги. И посмеивается над ним.

— Значит, дневник нам не поможет. — подытожил следователь. — Тогда забудем о нем и вернемся к нашим баранам. Так все же, Лариса. Ну признайтесь, после визита безутешного супруга вы поехали в гости? К кому?

— Я была дома. — твердо заявила я. Похоже, звонок Чудинову был лишним. Теперь этот тип приедет, а оказывается, алиби мне нужно на более позднее время. Дожила — мне требуется алиби! Ну что же мне так не ведет! И в чем меня вообще подозревают?

— То есть вы никуда из дома не выходили? — уточнил следователь. — Даже выбросить мусор?

Н-но… — от изумления я начала заикаться. — Какая разница?

— Дело в том, что вас или похожую на вас девушку вчера вечером видели в подъезде того дома, где жила Маргарита Портнова. Мои ребята сейчас опрашивают жильцов, к кому в гости приходила эта девушка. Но что-то мне подсказывает, что никто ее не признает… Внутренний голос активизировался, знаете ли… — он виновато улыбнулся. — Возможно, вы вчера все же куда-то ездили? Ну, просто поглядеть, на кого променял вас бывший муж. Вы не хотели никого убивать, только поговорить. Я даже допускаю, что вы не стали звонить в дверь, просто немного подождали на площадке и уехали. Вы же видите, я на вашей стороне. Расскажете мне правду, Лариса?

— Я говорю правду. — устало ответила я. — Я не знаю, как это доказать, но это правда.

Наверное, допрос под видом сочувственной беседы продолжался бы бесконечно, но тут в дверь позвонили. Я бросилась открывать, с некоторым злорадством подумав, что вот сейчас зануде-следователю придется туго. Он встретится на поле боя с еще более жутким занудой.

Чудинов ворвался в коридор и бросился в комнату, буквально сметя меня с дороги. Увидев в комнате следователя, он на минуту оторопел, затем торжествующе выкрикнул:

— Вот, вы мне не верили! Никто мне не поверил. А ведь я говорил, что Тамара встретила одного из нашей экспедиции! Значит, не все погибли!

— Добрый вечер, Юрий Алексеевич. — вежливо ответил следователь. — Мы сегодня еще не виделись, только по телефону раз пять беседовали.

— Да, да, вечер добрый. — скороговоркой пробормотал Чудинов. — Так вот, вы мне не верили.

— Каюсь, было дело. — кивнул следователь.

— Так вот, он жив!

— Кто?

— Дмитрий Щеглов жив! Он мне сегодня звонил! И сказал, что знает, где Тамара!

Глава 7

1987 год. Юрий Чудинов.

Он родился недоношенным, вдобавок, задыхающийся от плотно обмотанной вокруг шеи пуповиной. Пуповину размотали, крошечного младенца откачали, но неонатолог только грустно качала головой — да, дышать он начал, но есть сам не сможет, и шанс выжить у него близится к нулю. Но к удивлению врачей, он выжил, став сначала хилым ребенком, потом тощим невысоким подростком, а потом — таким же хлипким, малорослым юношей. К тому же, зрение он начал терять довольно рано, и к окончанию школы носил очки с толстыми стеклами в тонкой металлической оправе.

Родители ласково звали его Юриком, в садик из-за постоянных простуд он не ходил, а в школе с первого класса он стал сначала очкариком, а потом Чудиком. И остался им до окончания школы. Только в институте мерзкое прозвище отклеилось от него. Однокурсники просто не замечали его в упор, и потому кличек не придумывали.

Юрик начал чувствовать себя человеком-невидимкой. Ему было так тоскливо от всеобщего игнора, что он начал жалеть о школе. Если бы услышать хоть разок знакомое:

— Эй, Чудик, а учуди-ка что-нибудь!

Да, в школе его дразнили, но хотя бы замечали. А тут ему иногда казалось, что его и вовсе нет на свете, что он привидение или чей-то сон. Он даже не сразу заметил, что на параллельном курсе училась красивая светловолосая девушка, на которую в длинны институтских коридорах оборачивались абсолютно все студенты и даже некоторые преподаватели. И имя у нее было под стать — Лилия. Прекрасный белоснежный цветок на тонкой ножке.

Вечера отныне он проводил в мечтах о ней. Вот если бы на него обратила внимание такая девушка! О, тут бы его заметили даже те, кто сейчас смотрит сквозь него, словно он прозрачный! Они злились бы на него, ревновали, может, снова стали бы дразнить — но это было бы куда лучше полного равнодушия! Вот только шансов у него не было. Чем он мог привлечь внимание красотки, когда куда более привлекательные студенты роями кружились вокруг нее, словно пчелы вокруг цветка? Но Юрик не сдавался, ведь теперь у него была мечта.

Он узнал, что белокурая красотка пошла в секцию альпинизма. Юрик с детства боялся высоты, но преодолел себя и записался в эту секцию тоже. В огромном зале с высокой стенкой, покрытой небольшими выступами, он чувствовал себя совсем неуютно. Правда, оказалось, что к альпинизму у него определенные способности. Его мелкая нога прекрасно входила даже в самые неудобные скобы, а хилые руки, неспособные к драке, отлично зацеплялись за крошечные выступы, почти незаметные здоровому глазу. Его стали замечать, сам Димка Щеглов одобрительно кивал головой, наблюдая за Юриком, словно муха, быстро ползущим по высокой стенке.

В зале альпинисткой секции было не так уж много народу, и Лилия, заметив его горящие сквозь толстые стекла глаза, неотступно следящие за ней, стала выделять его из толпы поклонников, и иногда даже улыбалась при встрече. После утомительных занятий они часто шли всей толпой в общежитие к Щеглову, и там, в небольшой комнатке, сидя на старых кроватях с торчащими из матраса пружинами, горланили песни под гитару. На вкус Юрика, играл и пел Щеглов отлично, но Лиля улыбалась не только их лидеру, но и ему, скромному очкарику, обычно зажатому крупными парнями в самом углу пружинной койки. Из чувства благодарности Юрик влюбился еще сильнее, но этими приветствиями и улыбками все и ограничивалось. И тут подвернулся уникальный шанс — Лиля записалась в группу Щеглова, чтобы совершить восхождение на Гору девяти мертвецов. Юрик тоже записался в группу, стараясь не думать о трудностях похода и о том, что уже на небольшой высоте ему становится плохо. Он должен был показать себя храбрецом, чего бы это ему ни стоило.

Но уже в в начале поездки стало очевидным, что жертва была напрасной. Они полностью выкупили три купе, но места парней постоянно пустовали, поскольку вся группа сутками тусовалась у девушек. И тут выяснилось, что Лиля, никак не реагирующая на пение разбитного Димки Щеглова, затаив дыхание, слушает негромкие романсы местного щеголя Эдика, а остальные парни словно перестали для нее существовать.

Юрик, сидя на верхней полке, тщетно пытался перехватить ее взгляд, но в поезде девушка буквально не видела его в упор. И тогда с досады он впервые решился на оттаянный шаг — стал ухаживать за другой девушкой. Его избранницей стала подруга Лили Тамара Корнеева.

Она была далеко не такой красоткой, как подруга, зато в ответ на придерживаемую дверь в купе ласково улыбалась, а после того, как Юрик, отчаянно краснея, предложил принести ей в купе чай, стала явно его выделять из группы. При ближайшем рассмотрении девушка оказалась вполне миловидной, с хорошей, хоть и слегка полноватой, фигурой и правильными чертами круглого лица. Тем не менее, Тома наверняка пользовалась бы куда большим успехом, если бы ее не затмевала броская лилина красота.

Скоро Лилия заметила измену преданного поклонника, Юрик это видел. Она гневно хмурила тонкие бровки и бросала косые взгляды на парочку, когда те рядышком сидели на верхней полке, почти касаясь друг друга плечами, или когда Юрик оказывал Тамаре мелкие знаки внимания. В душе он торжествовал: так тебе и надо, цветочек ты наш, соскочил твой поклонник! Еще больше он обрадовался, когда знаки внимания ему начала оказывать и третья девушка, Зина. Правда, она была настолько некрасива, что ответить ей взаимностью он бы при всем желании не мог. Лилю он не разлюбил, зато впервые в жизни он почувствовал себя Казановой, покорителем девичьих сердец.

В таком возбужденно-торжественном состоянии он и оставался, когда они приехали в уральский город и остановился на ночлег в маленькой местной гостиничке перед походом на гору.

Душа в номерах не было, помыться можно было в отдельных кабинках на первом этаже, почти у входной двери. Но холод в гостиничке стоял собачий, раздеваться не хотелось. Девушки, с ужасом заглянув внутрь одной кабинки, от душа наотрез отказались. И со смехом заперлись в своем номере на втором этаже, велев парням их не беспокоить, дать спокойно поспать перед трудным днем. Для восьми парней выделили два крошечных номера рядом с девушками, поставив рядом с кроватями раскладушки. Лыжи выставили в узенький мрачный коридорчик. Ветхие выцветшие ковры покрывали его, словно опавшая и подгнившая листва, и практически не гасили звуки. Но грохот лыж и громкий смех не вызвали в гостиничке никакого отклика — остальные номера пустовали. Под кровати и между ними запихали мешки с теплой одеждой, палаткой и продовольствием, и места для прохода между спальными местами не оставалось совсем, но это никого не смутило, как и отсутствие телевизоров. Спать тоже никому не хотелось, и Димка Щеглов достал было гитару, сыграл пару несложных аккордов, затем небрежно бросил гитару на раскладушку и предложил сходить в город, развеяться. А может, и запастись местными согревающими напитками — чего зря время терять?

Закинув за плечи лыжи, Щеглов на цыпочках первым тихо спустился вниз, опасаясь стычки с портье, но за небольшой стойкой в холле никого не было. Похоже, древний дедок-ханси, выдавший им ключи от номеров, мирно спал где-то в недрах гостинички. Впрочем, входная дверь была заперта, но студентов это не остановило. Они распахнули окно в холле, выбросили на снег под окном лыжи, и друг за другом быстро выскочили на свежий морозный воздух. Юрик свои лыжи брать не стал. Он накинул теплую куртку и вылез на улицу вместе со всеми, но искать выпивку ему не хотелось. Он был в таком возбуждении, что всем теле и без всякого алкоголя словно пузырилось хорошее шампанское, ударяя хмельным весельем в голову. Надо же, он, Чудик-очкарик, вместе с такой классной компанией совершает опасное восхождение, и его любят сразу две девушки! И одна из них, между прочим, очень даже ничего. А Лиля… что же, она еще пожалеет, что его упустила!

Громко смеющиеся парни быстро шли вперед, слушая бесконечные прибаутки Щеглова. Юрик начал потихоньку отставать. Убедившись, что группа ушла далеко вперед, он развернулся и неторопливо пошел по приятно хрустящему снежному полю за гостиницу, в сторону тайги. Дошел до первых вековых сосен, и пошел вдоль пригорка, мечтая о своем триумфе.

Через четверть часа он устал месить ногами снег. Ходить по снежному насту оказалось нелегко, ноги проваливались, не слишком прочные сапоги полностью промокли, возбуждение слегка спало, и парня начала бить мелкая дрожь. Еще не хватало простудиться накануне самого похода, с досадой подумал он, разворачиваясь в сторону гостинички. Ничего себе, как далеко он зашел, невольно присвистнул он, увидев вдали смутные очертания белого домика. Все, пора возвращаться. Если остальные студенты еще не пришли, тем лучше. Он займет самую удобную постель, и поспит хоть немного до прихода группы. Потом ему поспать все равно не дадут. А рано утром они выйдут из тесных номеров и пойдут в гору…

От этой мысли он снова пришел в возбуждение и немного ускорил шаг, не обращая внимания на усталость и промокшие сапоги. Трехэтажный домик быстро вырастал перед глазами, словно выходя из густого тумана. Желтые навесные фонари слабо освещали его с боков, делая похожим на сказочную избушку изо льда. Небольшие окна казались черными дырами, провалами на светло-серой стене. Внезапно одно окно на втором этаже ярко осветилось изнутри, и Юрик понял, что студенты уже вернулись. Что же, значит, поспать в эту ночь не получится. Ну ничего, завтра такой день, что можно и не выспаться.

Усталость тем временем давала себя знать, и к гостиничке Юрик подошел, слегка пошатываясь. Окно, через которое группа выбралась на волю, оказалось плотно притворено, хоть и не заперто. Стучать в дверь Юрику не хотелось, неизвестно было, как к их прогулке отнесется престарелый портье. Поэтому студент уперся ногами в снежный наст и попытался сильнее надавить на деревянные рамы. Они слегка поддались, с легким скрипом раскрываясь, и до его слуха донеслись чьи-то слова:

— Там кто-то есть?

Вроде бы, ничего странного в этом вопросе не было, но Юрика поразило скрытое напряжение в незнакомом сиплом голосе и резкость тона. Он невольно замер, прислушиваясь.

— Нет там никого, все наверху. — очень тихо, почти шепотом ответил чей-то подрагивавший юношеский голосок. Чей это был голос, Юрик понять не мог. Если бы тот говорил чуть погромче!

— Так отдашь их мне? — теперь в сиплом голосе явственно послышалась угроза.

— Нашли дурака! — дрожащий голосок на секунду взвился вверх, но тут же оборвался. Прошла, наверное, минута, показавшаяся вспотевшему от напряжения Юрику бесконечностью, и юноша хрипло прошептал: — Потом скажете, что меня вовсе не видели, и что я докажу?

— Мальчишка, сопляк! — презрительно отрубил сиплый. — Тебя ж уроют прямо там, на месте. Да что там, вас всех порешат.

Не дослушав разговора, Юрик в ужасе начал отходить от слегка приотворенного окна. Теперь ему казалось, что слабо слежавшийся снег жутко скрипит под ногами, что его слышно за километр, и вот сейчас обладатель сиплого голоса выглянет в окошко, увидит его и… Что будет тогда, он не понимал, но страх охватывал его все сильнее, переходя в настоящую панику. Пятясь, он зашел за угол гостинички и замер, прислонившись спиной к стене. Через несколько минут он услышал скрип входной двери, потом она сильно хлопнула, и раздался хруст распадающегося под чьими-то тяжелыми шагами снежного наста.

Подождав еще немного, он, дрожа всем телом, вновь пробрался к спасительному окну, долго прислушивался и, наконец, распахнул створки и влез наверх. В тесном холле было темно и пусто, но это его не успокоило. Прижавшись спиной к низкой стойке, он оттирал испарину со лба и затравленно озирался. Никого… но кто же говорил со страшным чужаком! Кто из его группы не отдал что-то, имеющее большую ценность. И теперь всей группе грозит опасность. Но кто?

Он снял куртку и, держа ее в руках, тихо поднялся вверх, зашел в набитую парнями комнатку и вздрогнул от веселого окрика Щеглова:

— Юрка, ты где шлялся?

— В душе был. — быстро ответил он, машинально комкая куртку в мигом вспотевших ладонях.

— Ну ты даешь. — заржал один из студентов, здоровенный бугай Вовка Петраков. — В пальто мыться — особый шик!

Привалившись спиной к закрытой двери, он быстро посмотрел на зашедшееся от смеха вовкино лицо, затем с той же лихорадочной быстротой начал оглядывать веселых парней, которые немного поржали над ним, а затем отвлеклись на более интересный предмет — бутылку странного желтоватого напитка, стоявшую прямо на полу между кроватями. Щеглов, отхлебнув подозрительного напитка, дружески протянул бутылку Юрику, но тот резко замотал головой. Он лихорадочно обдумывал дальнейшие действия. Можно было бы прямо тут рассказать о подслушанном разговоре. Но… один из студентов имеет сообщника. Кто этот студент, неизвестно. И неизвестно, поверят ли остальные в юриков рассказ, но тот, о ком пойдет речь, выводы сделает. А уж какие выводы сделает сообщник со страшным сиплым голосом…

Нет, вываливать все, что он подслушал, тут никак нельзя. Лучше сделать по-другому. Отозвать в коридор Димку Щеглова, и рассказать все ему. Да, так и надо сделать… а что будет дальше?

Он с сомнением поглядел на простодушное димкино лицо. Щеглов не станет осторожничать. Он тут же ворвется в комнатку, расскажет обо всем, что ему поведал Юрик, и велит подлому гаду немедленно во всем признаваться. Тот, естественно, не признается, но Юрик-то себя выдаст!

Он взял себя в руки, медленно подошел к свободному уголку на полу возле одной из раскладушек, бросил куртку прямо на пол и сел на нее, прислонившись спиной к стенке. Надо подумать, надо как следует все обдумать…

Щеглов тем времен прикончил остатки мутной жидкости и взялся терзать гитару. Он весело горланил про очередную ходку на зону, а Юрик остановившимся взглядом глядел на его раскрасневшееся лицо. А если… а если в холле вторым собеседником Сиплого был именно он — развеселый Димка Щеглов?

Всю ночь Чудинова бросало то в жар, то в холод. Он не знал, кому может доверять. Он боялся, до панического ужаса боялся сказать хоть что-нибудь, как-то выдать, что подслушивал тот разговор под окном. Но на него никто не обращал внимания. Уже ближе к утру студентов сморил сон, и они, не раздеваясь, всей гурьбой развалились поперек раскладушек и начали мерно похрапывать. И лишь Юрик даже не подумал прилечь. За окном уже светало, а он все не мог принять никакого решения. Он боялся неизвестного с сиплым голосом, и еще больше он боялся предстоящего похода в гору, из которого они могли не вернуться…

В окно заглянул лучик скромного уральского солнышка. Щеглов вскочил первым, и зычным басом велел подниматься остальным. Рюкзаки и верхнюю одежду студенты захватили с собой, побросали все прямо на пол в холле и побежали умываться, весело толкаясь в небольшом туалете с двумя едва живыми кранами. Девушки, услышав шум, тоже спустились, и Лиля командирским тоном велела парням уступить место дамам. Ей тут же уступили одну из раковин, а Тамара с Зиной заняли очередь прямо за ней. Парни же затеяли потасовку за право помыться у второго крана. Щеглов, умывшийся первым, деловито вынес валяющиеся на полу лыжи на улицу и начал аккуратно раскладывать их по парам.

Юрик в мятой куртке, бледный как полотно, стоял возле приоткрытой двери, так и не зная, на что решиться. Наскоро умывшись, Тамара подошла к нему:

— Что с тобой? Почему ты дрожишь, ты заболел?

— Да, у меня поднялась температура, около сорока, наверное… — лихорадочно залепетал он. Неожиданно найденный выход окрылил его, придал сил. — Я болен, надо срочно вызывать врача.

Остальные студенты, уже одетые и с рюкзаками на плечах, тоже подошли к двери и растерянно переглядывались. Щеглов вернулся в холл, присвистнул и приложил свою холодную ладонь к горячему мокрому лбу Чудинова.

— Надо отложить поход, Юре плохо! — с отчаянием произнесла Тамара, глядя на Щеглова. — Дима, прошу, заноси обратно вещи и позвоним врачу.

— Нельзя поход откладывать. — глухо произнес тот. — Я узнавал прогнозы, через десять дней начнется сильный снегопад. Мы должны успеть вернуться до этого.

— Ты потащишь больного в горы? — выкрикнула Тамара.

— Конечно же нет. — Щеглов уже пришел в себя, и слегка повеселел. — Юрка остается тут, врача вызовет портье. А мы сейчас пойдем.

— Нет, я не могу остаться один. — с отчаянием произнес Юрик, чувствуя, что от волнения температура и правда поднимается. — Я теряю сознание, я умру тут!

Студенты столпились между ним и открытой дверью, двое уже сбросили с плеч рюкзаки и в смятении переводили глаза с него на поникшего Щеглова. Здоровенный Вовчик смерил Чудинова хмурым взглядом, сделал вид, что смачно плюет на пол, а затем быстро вышел, чуть не сбив его с ног огромным рюкзаком. Эдик Траханов тоже снял с плеч рюкзак, сел сверху и задумчиво смотрел на него.

— Дима, неужели экспедиция тебе важнее? — Тамара почти плакала. Лиля с сочувствием посмотрела на нее, потом, нахмурившись, смерила взглядом Юрика и отвернулась.

— Томка, я шел к этой горе полгода. — тихо произнес Щеглов. — Оставайся ты с ним, а мы пойдем.

— Я останусь. — твердо сказал Тамара и быстро сняла теплый полушубок. — Юра, я с тобой, не волнуйся.

Но он с ужасом глядел на Лилю, которая гордо шла мимо него к двери, высоко вскинув голову. Ее надо задержать! Он, ловко извернувшись, схватил девушку за рукав красного пальто и закричал:

— Лиля, прошу тебя, останься со мной!

Но девушка, не глядя на него, вырвала руку и буквально выбежала из гостинички. Следом, глядя в пол, выбежала Зина. За ней быстро вышел Щеглов, и тогда уж потянулись остальные. Через пару минут в холле остались только Юрик и Тамара. Чудинов судорожно вздохнул, по стеночке сполз на пол и схватился руками за голову. Все потеряно, из-за его трусости Лиля погибнет.

Тамара добилась от старого портье обещания вызвать врача, чуть ли не волоком доставила Юрика в девичий номер, положила на узкую кровать и начала отпаивать горячим чаем. Откуда в этом захолустье она нашла чайник и заварку, а потом и фарфоровую чашку, он так никогда и не узнал. Врач появился под вечер, потрогал влажный горячий лоб больного, важно покачал головой, назначил обильное питье и ушел. Юрик стонал, проклиная себя за слабость и трусость. А Тамара всю ночь просидела возле его постели.

Наутро Чудинов пришел в себя. Нервная лихорадка прошла, и он начал обдумывать положение. Собственно, все его страхи могли оказаться напрасными. Неизвестный студент передаст то, что нужно, злоумышленникам, и на том все и закончится. А через девять дней экспедиция вернется, и они поедут назад. А Лиля… она еще пожалеет, что бросила его, больного, в этой дикой гостинице.

Чем они с Тамарой занимались оставшиеся до возвращения экспедиции дни? Юрик не мог этого вспомнить, как потом ни старался. В памяти остались лишь их походы на лыжах до местного магазинчика. Они покупали там яйца, хлеб и странную с прозеленью колбасу, и Тома готовила омлеты на старой сковородке, которую выдал им старик-портье. Юрик не чувствовал их вкуса. Он машинально отвечал Тамаре, тщетно пытающейся наладить с ним беседу, и тут же забывал, о чем шел разговор. Он словно заснул наяву, впал в забытье, и только ждал, когда же пройдет девять условленных дней.

Они прошли, но от группы не было никаких вестей. На десятый день пошел густой снег. Он часами падал густыми серыми хлопьями, и казалось, вот-вот завалит их маленькую гостиничку до самой макушки. Юрик в ужасе смотрел в окно. При таком снегопаде с горы невозможно спуститься, дороги не найти!

— Тома, где же они? — пытаясь прийти в себя от шока, спрашивал он. — Димка же говорил, они должны вернуться до снегопада!

— Да задержались на сутки, ничего страшного, — успокаивала его верная подруга. — Сделают привал, переждут снегопад и вернутся.

— Ты не понимаешь… — от отчаяния он чуть не плакал. — Их всех убили.

Тамара не понимала, он это видел по ее растерянному лицу. А он ничего не мог ей объяснить…

Глава 8

Лариса Михеева

Я сидела на жестком стуле в кабинете Панкратова, искоса рассматривая двух женщин, сидящих слева от меня. Да уж, следователь постарался, мои соседки были точно того же типажа, что и я. Обеим около тридцатника, светло-русые прямые волосы чуть ниже плеч, невыразительные лица. Наверное, их можно принять за моих сестер, подумала я. Но на самом деле моя сестра была белокурой красоткой. А этих женщин я не знаю, и, если повезет, никогда не узнаю поближе. Вот закончится опознание, и мы разойдемся навсегда.

Честно говоря, я как-то не ожидала, что следователь займется мной всерьез. Все выходные я лихорадочно металась по дому, одержимая одной-единственной мыслью — надо дождаться звонка Дмитрия Щеглова! Я не должна выходить из дома даже на минуту — а вдруг именно в это мгновение, в эту секунду он позвонит? Я не могу упустить свой шанс узнать наконец о том, что случилось с Лилей! Меня била нервная дрожь, но, как ни странно, настроение было истерически-приподнятым. Впервые почти за тридцать лет я почувствовала, что живу. Что наконец-то в моей пустой до того жизни появился некий смысл.

Об Игоре и задушенных девушках я практически не думала. В конце концов, искать душителя — дело следствия. А вот узнать, от чего погибла в 18 лет моя красавица-сестра — мое дело. И я должна думать только о нем. Щеглов, когда-то влюбленный в мою сестру, обязательно объявится. Ведь связался же он с Тамарой, предложив ей уйти от мужа к нему. Странно, конечно, что Тамара ушла по-английски, не предупредив ни мужа, ни руководство института, где работала. Но Тамара любила Щеглова, я знала это из дневника сестры. А старая любовь не ржавеет, в это я могла поверить. Еще легче могла поверить в то, что муж-истеричка настолько осточертел бедной женщине, что после звонка Щеглова она не захотела внимать голосу рассудка, и с головой ушла в новую страсть. В конце концов, что ей было терять? Муженька, на которого, вероятно, и не взглянула бы, если б не сплотившая их много лет назад трагедия? Ставку в Политехе? Ну, вероятно, обучение студентов давно сидит у нее поперек горла. Возможно, Щеглов стал вполне состоятельным человеком, и мог обеспечить любимой женщине достойную жизнь, не загружая ее работой.

Кажется, он так и сказал Чудинову по телефону. Я тогда была в некотором трансе после обвинений следователя в свой адрес, и не до конца поняла сбивчивый рассказ Чудинова, но суть уловила. Щеглов сказал, что всегда презирал Юрика, жалеет, что взял его в поход, и не собирается оставлять ему хорошую женщину, которая ему всегда нравилась. Подробности обещал рассказать при встрече, правда, время и место не назначил. Ну ничего, когда он позвонит мне, приглашу его в гости, и наконец-то узнаю правду.

Словом, я была уверена, что вот-вот Щеглов объявится и все разъяснит, но он все не звонил, и мое нервное возбуждение постепенно стихало, уступая место привычной тоске.

Зато в понедельник позвонил Панкратов и сообщил, что на завтра назначено опознание. Я должна прийти в в 12.30 в Следственный комитет, одетая в светлые джинсы, синюю водолазку и черные кроссовки, пропуск получу на проходной. Мы немного поспорили насчет одежды — светлые джинсы я не носила принципиально, как слишком маркие. Сошлись на обычных, темно-синих. Но зато мне строго велели ничего более в одежде не менять, ярко не краситься, волосы распустить. Только тогда я поняла, что подозрения в мой адрес достаточно серьезны. Сначала я возмутилась — в конце концов, из Игоря получился бы куда более убедительный маньяк. Я все же хрупкая девушка, какой из меня душитель?

Но немного поразмышляв на эту тему, я поняла, что версия со мной смотрится куда более красиво. Я-то знала, что никогда не любила мужа, но откуда это было знать следователю? А ведь какая отличная версия вырисовывалась: давным-давно я влюбилась в Игоря, задушила его тогдашнюю невесту, потом окрутила бедного мальчика, а когда он все же решил меня бросить ради новой девушки, задушила и ее. Понятия не имею, что я делала в летний день четыре года назад, когда была убита Анна, но вот алиби на последнее убийство у меня точно не было. Я ночевала у себя дома в одиночестве, не подозревая, что вокруг сгущаются тучи. А тут еще кто-то видел похожую на меня женщину в подъезде дома Марго, причем, видимо, в тот самый вечер, когда она была убита. То есть и мотив, и возможность задушить Марго у меня были. Как теперь доказать, что я не верблюд-душитель?

Тем не менее, убить девушек мог и бывший муж. Правда у него, в отличие от меня, не было мотива. Обе девушки были в него влюблены, добровольно, так сказать, отдали ему честь, и хотели за него замуж. Однако какого маньяка и когда останавливали подобные пустяки?

Видимо, ход мыслей следователя я поняла верно, поэтому не очень удивилась, увидев в его кабинете двух молодых женщин, похожих на меня. Обе были в синих джинсах, темных водолазках, черных кроссовках, и их русые прямые волосы до плеч были распущены. Нас усадили в ряд возле стены, причем я оказалась крайне правой, ближе в двери. Ласково улыбающийся Панкратов велел нам всем расслабиться, пообещал, что больно не будет, и, подойдя к двери, театральным жестом ее отворил.

В кабинет вошел высокий, какой-то грузный мужик лет тридцати пяти. Он чем-то напоминал боксера-тяжеловеса, причем, после нокаута. По крайней мере, его лицо выражало крайнюю растерянность. Он послушно встал на середину кабинета, не дойдя пару шагов до большого письменного стола у окна, и все так же растерянно уставился на следователя.

— Николай Николаевич, перед вам три женщины. — буквально пропел тот. — Пожалуйста, посмотрите на них внимательно. Вы недавно встречали одну из них? При каких обстоятельствах?

Верзила все с тем же ошарашенным выражением перевел взгляд на нашу троицу. Сначала посмотрел на даму, которая сидела ближе к окну, потом на ту, что посередине, потом перевел взгляд на меня. Мне показалось, что на моем лице его глаза задержались на долю секунды дольше, чем на других, и я почувствовала неприятную дрожь в теле. Да что это со мной, так недолго и самой поверить, что я приходила в тот вечер к Марго!

Верзила рассматривал нас минут пять, его лицо приобретало все более растерянное выражение, и наконец он выдавил:

— Да они все как матрешки, одинаковые… Фиг знает, которая. Все похожи.

— Николай Николаевич, ну как же так? Посмотрите повнимательнее. — заметно огорчился Панкратов. — Какую из этих девушек вы встретили в пятницу вечером?

— Да не знаю я! — огрызнулся верзила. — Я ж ее не рассматривал! Ну она вот как эти была, вот точно, и одежда такая же, или нет, джинсы светлее вроде бы, но таких баб по городу сотни ходят!

— А голос? Может быть, вам с ними поговорить? — следователь тоже слегка растерялся и, похоже, не хотел смириться с неудачей.

— Да откуда я ее голос знаю, она ж мне не ответила! — уже агрессивно высказался верзила. — Я только лицо мельком видел и вот волосы. Похожие волосы, у них всех такие же. — и он мотнул головой в нашу сторону.

Вот так-то, дорогой мой, злорадно подумала я про следователя, не поверил мне на слово, теперь официально сел в калошу, что называется, под протокол. Я-то сразу знала, что не была в том доме. А теперь оказалось, что и свидетель не помнит точно, кого он встретил в подъезде. На самом деле, та девушка могла и вовсе не походить на меня. Разве что длиной волос. В такой одежде этой осенью ходит если не вся женская половина города, то две трети точно. И приходить девушка могла к кому угодно. Мало ли, что никто из соседей не сознался? Может, она шла к женатому мужику, у которого жена к теще уехала? Он и не признается никогда.

Тем временем вконец расстроенный следователь попросил свидетеля подписать уже никому не нужный протокол, выдал ему пропуск и попрощался. Меня и моих соседок, так похожих на меня, выпустил из кабинета чуть позднее. Я вышла в коридор и остановилась. Панкратов ищет маньяка-душителя, но он же должен искать и Тамару Чудинову! А значит, ему придется искать и Дмитрия Щеглова, к которому, по словам Юрия, ушла его жена. Мне тоже нужен Щеглов. Поэтому нам надо объединить усилия.

Позабыв, что в общем-то являюсь подозреваемой, я повернулась и бросила обратно, в кабинет следователя. Тот сидел за своим столом, понурив голову, и лишь бросил на меня угрюмый взгляд исподлобья.

— Валерий… как по батюшке? — выпалила я.

— Леонидович. — нехотя ответил тот. — Лариса, вы решили сознаться? Нет? Тогда прошу покинуть кабинет.

— Валерий Леонидович, я предлагаю вам всяческую помощь. Я могу разговорить Игоря, могу сделать для вас что угодно, только помогите и вы мне!

— Вы предлагаете сделку со следствием? — он скептически поднял брови.

— По делу о душителе — что угодно. — быстро сказала я. — А мне нужно от вас другое. Я должна найти Щеглова. Вы же знаете, он был там, где погибла моя сестра. Пожалуйста, помогите мне!

Он лишь покачал головой, но из кабинета выгонять перестал. Не дожидаясь приглашения, я села на стул, на котором сидела во время опознания, и умоляюще сложила перед собой руки:

— Валерий Леонидович, вы уже видели Щеглова? Расскажите же мне, где его найти?

— Дмитрий Щеглов погиб тридцать лет назад. — устало ответил он. — Была создана целая комиссия и из местных следователей, и из наших. Проводилось опознание. Даже КГБ туда приезжало, часть документов засекретило. Лариса, вы же сами это прекрасно знаете.

— Но он звонил Чудинову…

— Чудинову скоро позвонит Джон Леннон. — криво усмехнулся следователь. — Или Виктор Цой. Я уже ничему не удивляюсь.

— Но Щеглов звонил и мне!

На этот раз я удостоилась внимательного взгляда, в котором наконец появился хоть какой-то интерес.

— Ну-ка, расскажите, когда он вам звонил и что сказал.

Я сбивчиво рассказала о пятничном звонке и механическом голосе, назвавшем позабытое мною в то мгновение имя.

— Я теперь так жалею, что сразу не вспомнила, кто это! — я почувствовала подступающие к глазам слезы и усиленно заморгала. Не хватает только разреветься прямо тут, во время важного разговора.

— М-да, похоже, дело серьезное. — кажется, следователь расстроился еще сильнее. — Думаю, вам звонил сам Чудинов. Видимо, чтобы заручиться поддержкой свидетеля. Он понимал, что ему я вряд ли поверю.

— Но… зачем ему?

— Вот и я себя спрашиваю — зачем? — он развел руками. — Если Чудинов сумасшедший, у него могут быть галлюцинации. Но вот если он хладнокровно придумывает несуществующие звонки, пытается убедить в этом следствие с помощью посторонних свидетелей… Может, он прекрасно знает, где искать его жену?

— А… зачем он всем голову морочит? — я никак не понимала, к чему клонит Панкратов.

— Он же понимает, что руководство Политеха начнет искать Тамару Чудинову. Профессор такого уровня не может пропасть так, чтобы никто не заметил. Вот он и решил первым забить тревогу.

— То есть… — до меня постепенно начало доходить. — Вы думаете, что он убил свою жену?

Панкратов пожал плечами и неуверенно ответил:

— До сих пор я думал, что он безобидный псих. Но похоже, что он слишком хитрый. А это всегда подозрительно.

— Но… а вдруг вы ошибаетесь? — не выдержала я. — А вдруг на самом деле Щеглов выжил тогда? И теперь вернулся в наш город?

Глава 9

«Спасателям открылась страшная картина. Палатка студентов была разрезана изнутри. Видимо, что-то навело на них ужас, напугало настолько, что они взрезали палатку ножами и, несмотря на лютый уральский мороз, выбрались наружу — без верхней одежды, практически в одном белье. Похоже, бежали они настолько быстро, что мгновенно преодолели почти полкилометра вниз по густому снегу.

Наверное, убежав от источника смертельной опасности, они немного успокоились. По крайней мере, набрали веток и попытались развести костер, чтобы хоть немного согреться. Что случилось потом? Неизвестно, но погибших нашли с выражением дикого ужаса на перекошенных судорогой, багрово-красных лицах. Ребра нескольких парней были раздавлены, лица изуродованы, у одной девушки не было языка, а у другой — выдавлены глаза.

Местные жители рассказывают, что в ту неделю над горой Девяти мертвецов творилось нечто страшное. Летали какие-то неопознанные объекты, похожие на огненные шары, раздавались глухие удары, словно сама гора протестовала против пришельцев. Разгадают ли когда-нибудь эту загадку?»

Я отложила в сторону старую газету и обвела взглядом длинные книжные стеллажи. Кажется, сегодня я впервые обратила внимание, какая мертвая, могильная тишина царит в библиотеке. То ли стеклопакеты не пропускали уличный шум, то ли ряды пожелтевших от времени книг гасили любые звуки, заключая их в себя, как в ловушку. До сих пор я целыми днями сидела в той мертвой тишине, уткнувшись в очередную книжку, от которой изредка отрывалась, чтобы обслужить очередного старичка или бабульку, пришедшую в библиотеку, вероятно, вспомнить молодость, почитать Гоголя или Булгакова.

Молодежь в нашу библиотеку не ходила, да и что ей было делать тут, среди этого старья, в век Интернета? Самые новые книги, стоявшие на наших стеллажах, были выпущены в 2002 году, и выглядели покрытыми пылью веков. И лишь небольшой уголок прямо перед моей стойкой радовал глаз яркими детективами, которые сердобольные читатели безвозмездно сдавали в нашу библиотеку. Но и на эту литературу спрос был невелик. Постоянно ходили слухи, что наша библиотечка вот-вот закроется, но я работала тут уже семь лет, а она все держалась. Возможно, где-то высоко, в Министерстве, про нее просто забыли.

Я встала и прошлась вдоль стеллажей, рассматривая их, словно видела впервые. Да уж, похоже на заколдованный лес, и я в нем — спящая царевна. Или спящая лягушка, это зависит от ракурса, невесело подумала я. Кажется, за годы работы я сама посерела и покрылась паутиной.

Подойдя к окну, я решительно распахнула его, и в лицо ударил мокрый ветер. На улице по огромным лужам лупили тугие струи дождя, редкие прохожие пытались справиться с зонтами, которые, как живые, изворачивались, вырываясь из рук. Я смотрела на косо падающие дождевые струи, и мне казалось, что они смывают с меня вековую пыль. Я хочу на улицу, пусть там льет, как из дырявого ведра, и ветер сбивает с ног!

До окончания работы библиотеки оставалось около часа, но я больше не могла усидеть на месте. Все равно никто не придет, к нам редко заходили и в хорошую погоду, кто попрется в этакий ливень! Я накинула дождевик, и, не раскрывая зонта, выбежала на улицу.

Похоже, погода была на моей стороне. Не успела я запереть за собой дверь библиотеки, как дождь стих, и сквозь разошедшиеся в стороны облака проглянуло ласковое осеннее солнышко. Лучи многократно отразились в лужах, засверкали на свежевымытых ливнем витринах магазинов и кафе, и словно осветили меня изнутри. Такой радости я не чувствовала давно, а может, и никогда. С листьев редких деревьев, растущих вдоль бульвара, мне за шиворот капала вода, и я, засмеявшись, сняла дождевичок и намотала его вокруг шеи по типу шарфа. Некий азарт словно бурлил внутри, как шампанское, мелкими пузырьками ударяя в голову. Впервые за много лет мне не хотелось идти домой, и я решила просто прогуляться по городу.

Я брела куда глаза глядят, и внезапно возле бензоколонки увидела смутно знакомую грузную фигуру. О, так это же тот верзила, который приходил на опознание! Радость внутри слегка поутихла, но кураж остался. И внезапно я решилась подойти. А чем черт не шутит, вдруг что-то новенькое узнаю. Я же обещала следствию всяческую помощь!

Верзила уже расплатился за бензин и открыл дверцу джипа, когда я подбежала к нему и выкрикнула:

— Николай Николаевич, какими судьбами!

Он удивленно повернулся и пару секунд растерянно хлопал глазами. Потом насупился, набычился и угрюмо посмотрел на меня исподлобья — видимо, на этот раз узнал. Еще бы, насмотрелся на опознании. Я подумала, что сейчас он демонстративно отвернется, сядет в машину и уедет, но он все же захлопнул дверь машины и повернулся ко мне. Несмотря на внешнюю неуклюжесть, в его крупной фигуре с покатыми могучими плечами чувствовалась недюжинная сила. Да и вообще он был по-мужски привлекательным — с грубоватым, словно вытесанным из камня лицом с широко посаженными серыми глазами и полными губами.

— Николай Николаевич, а та девушка на самом деле была похожа на меня? — от внезапного смущения я не смогла сходу придумать другого вопроса.

— Похожа, да. — он бесцеремонно окинул меня взглядом. — А что, это и была ты, в итоге?

— Нет, ну что вы. Не я. А что вы ей сказали? Ну, вы на опознании обмолвились, что она вам не ответила. Значит, был задан вопрос?

— А тебе какое дело? — но тон его звучал не грубо, скорее, с иронией. — Это ж была не ты.

— Ну хорошо, скажите хотя бы, во сколько это было? — этот вопрос я задала жалобным тоном, надеясь, что хоть на него получу ответ. Вдруг он все же видел похожую девушку около восьми вечера, и тогда у меня есть алиби? Хотя, тогда не стали бы даже устраивать опознание…

— Да я от Марго вышел после полуночи, а точнее не скажу. — он пожал плечами. — Могло и после часа быть, откуда ж мне знать? Бухой был.

От Марго! Он вышел от Марго! Наконец-то я нашла хоть какую-то ниточку. Он был на месте, в той самой квартире. И от него я могу узнать, что он там видел. Понятно, что его уже не раз допросили, но вдруг мне удастся узнать что-то, что еще неизвестно следствию? Тем более, что другого варианта у меня не было — дозвониться до Игоря я не могла. Его мобильный был отключен, а родители отвечали, что их сыночек уехал в другой город, и не сообщали, в какой.

А между тем верзила уже повернулся к машине, собираясь уехать. Я торопливо заговорила:

— Простите, а вы знаете Игоря? Игоря Михеева? Это мой муж.

Верзила мигом развернулся ко мне и начал внимательно осматривать. Закончил осмотр, он странно усмехнулся и бросил:

— Ну надо же!

— Вы о чем? — я была неприятно задета. Вроде, не такой уж урод. Не горбатая, ни косая, и ноги две, а не три.

— Да Гарик так тебя прятал от всех, что мы считали, ты крокодила, каких мало. Думали, он нас напугать боится. Даже фоток никогда не показывал. А ты вроде ничего, с маслом сойдешь. Или это только в одежде?

Я глубоко вздохнула. Этот тип настоящий хам, но мне придется это пережить. Если я сейчас развернусь и уйду, других шансов узнать что-то ценное у меня не будет. Ну что же, буду считать себя разведчицей на задании. Этакой Матой Харей. Наверное, придется объяснить, почему Игорь прятал меня от друзей? Не особо хочется, но мне нужно удержать интерес верзилы, пока я, в свою очередь, не узнаю от него подробности того вечера.

— Я могу все объяснить, но не тут же, стоя в луже… — мне пришло в голову, что я буквально навязываюсь этому незнакомому мужику, но я отбросила эту мысль. Поиграть в тургеневскую девушку я еще успею. А сейчас надо войти в контакт. И плевать я хотела, что он там про меня думает.

— Понял, не дурак. — кивнул верзила. — Лады, садись, поедем.

— Куда? — я слегка попятилась.

— Да в кафешку тебя отвезу. Там и побалакаем.

Отбросив сомнения, я села в джип, и через несколько минут мы доехали до небольшого кафе с длинной террасой, выходящей на тихую улочку. Терраса была на диво красивой — огороженной невысоким заборчиком из тоненьких ярко-красных прутьев, по углам красовались огромные горшки с гибискусом, цветущим желтыми и светло-розовыми цветами. После дождя с широких темных листьев свисали крупные капли, сверкающие в робких солнечных лучиках, словно чистой воды бриллианты. Над изящными круглыми столиками, раскрашенными под гжель, красовались крупные белоснежные зонты — колокольчики, защищающие больше от солнца, чем от осеннего дождя. Поэтому уличная часть кафешки здорово пострадала от ливня, и большая часть столиков оказались мокрыми.

Но внутри, за затемненной витриной, почти не было места, народ сидел и за стойкой бара, и на мягких диванчиках у окна. Я не хотела, чтобы нас слушали, поэтому сразу сказала, что внутрь не пойду, лучше уж тогда побеседовать в машине. Мы обошли террасу, и все же нашли один столик, каким-то чудом оставшийся практически сухим. Большой зонт над ним почти полностью защитил его от воды, и хотя теперь она стекала по бокам столика тонкими грязными струйками, мы радостно уселись на почти сухие плетеные кресла.

Верзила заказал нам по кофе, и выжидающе уставился на меня:

— Открой тайну, несчастная! Чего от нас пряталась?

— Да не я пряталась! Это долго объяснять. Давай я свои пару вопросов задам, а потом все подробно расскажу.

— Лады, пару вопросов задавай, согласен. — криво усмехнулся он.

— Расскажи, кто оставался в квартире Марго на всю ночь?

— Ты решила в следователя поиграть? — равнодушно спросил он. — Дюдиков начиталась?

— Ты, вроде, тоже хочешь что-то от меня узнать? — я почувствовала, что щеки горят. — Давай равноценный обмен.

— Зачем тебе? Только не говори, что сама собираешься искать убийцу. Не поверю.

— Мне надо! — но поглядев на его мрачную физиономию, я решила развернуть свою мысль. — Мне надо узнать хоть что-то из того, что пока не знает следователь. Долго объяснять, но там я тоже предложу обмен. Мне нужны сведения об одном очень старом деле.

— Теперь понял. — он слегка сбавил тон. — Но ты зря суетишься. Нас всех по сто раз опросили, ничего ты не выловишь. Так что гони свою историю, и разойдемся.

— Факир был пьян, и фокус не удался. — вслух подумала я. — Николай, вы мерзкий хам. Пейте свое кофе, а я расхожусь прямо сейчас.

Я встала и быстро пошла к улице. Если попробует догнать, надеюсь, официанты вступятся.

— А ну, стой! — донесся сзади рык, но я лишь ускорила шаг. — Эй, а я вспомнил кое-что! Да вернись же!

Я невольно остановилась, и, не оборачиваясь, прислушалась.

— Садись обратно, расскажу. — теперь в его голосе не было злости, только привычная уже насмешка. Я подошла и, глядя в пол, присела напротив, твердо решив, что тут же уйду, если он снова начнет хамить. Но его тон звучал вполне мирно. — Короче, теперь я понял, что встретил на лестнице не тебя. Ты идешь прямо, ж*пой не вихляешь. А та вроде ж в кроссах шла, каблуков не было, а так вихляла — сразу видно, к каблучищам привыкла. И вообще, походка такая… Ну, словом, по походке я бы тут тетку узнал.

Да уж, вот как надо было опознание проводить, подумала. Подскажу, пожалуй. Мало ли, вдруг ту девушку найдут. Но пожалуй, такой подсказкой я только разозлю следователя, информацией после этого он точно делиться не станет.

— Скажите, а почему вы решили, что та девушка идет к Марго? — я не особо надеялась на ответ, но мой собеседник задумался.

— А в самом деле… — он немного нахмурился. — Ну, она точно на втором этаже не задержалась, выше пошла. Я решил, что на третий, к Марго. Туда всю ночь народ ходил, даже дверь уже не закрывали плотно. А то хлопали дверью, соседи нам предъявы выкатывали. Вот.

— А вы не опрашивали никого из друзей, может, эту девушку кто-то видел?

— Я не опрашивал, зато опрашивали опера. Меня чуть не прибили потом пацаны. — он усмехнулся. — Да все ж бухие были. Некоторые аж двух девушек видели по цене одной.

— А кто бы это мог быть? — вслух подумала я. — Подруга Марго?

— Вот и я подумал, из стриптиза. — он осекся.

— Откуда? — мне показалось, что я ослышалась. Хмурая официантка подошла с небольшим подносом и поставила на столик две чашечки кофе размером с наперсток. Верзила взял одну, залпом влил в рот ее содержимое, вытер рот рукой и лишь потом нехотя ответил:

— Да Марго в клубе работала, ночном. У шеста крутилась, туда-сюда…

— То есть была проституткой? — мне показалось, что я попала в дурной сон.

— Сама ты проститутка! — беззлобно отмахнулся верзила. — Танцовщица у шеста она. После ни-ни, ни с кем не ехала. Потому Гарик на нее и запал.

— А… — я потихоньку приходила в себя. — Думаете, та девушка могла быть тоже… танцовщицей?

Так и подумал. — охотно согласился он. — Очень уж походка характерная. Ну, будто на каблучищах идет.

— А следователю вы этого не сказали?

— Так он про походку не спрашивал! О, вижу, глазки-то заблестели. Ну все, я информацию ценную выдал. Твоя очередь. Давай, колись, чего скрывалась от нас?

Я покосилась на нетронутую чашечку кофе, хотела было выпить ее, но, поглядев на сердитое лицо своего визави, передумала. Прокашлялась и как можно короче рассказала о причине, по которой муж не знакомил меня с друзьями.

По ходу моего рассказа верзила все больше мрачнел, и к окончанию превратился в настоящую грозовую тучу.

— Вот гнида же! — внезапно перебив меня, он сплюнул через плечо. — Мы к нему, как брательнику, а он… В маньяки нас записал!

— Он просто сильно испугался. — вздохнула я. — И потом, он же снова к вам вернулся. Вот от меня — ушел.

— Да тебе ж на него плевать, верно? — он злобно поглядел на меня. — А я к нему, как к брату! Да что вы все, шалавы, понимаете!

Я молча встала и пошла к выходу. На сей раз меня никто не остановил. Обойдя террасу, я прошла к автобусной остановке, села в быстро подъехавший автобус и устало опустилась на сиденье. Мне казалось, что окружающий мир на глазах теряет краски. Ярко-голубой, расписанный рекламными логотипами автобус словно потускнел, стал блекло-серым, сиденья подернулись вековой пылью, а несколько сидящих спереди пассажиров словно побледнели, превращаясь в собственные тени. Утренний кураж испарился без следа. Бурлившие в крови пузырьки азарта выдохлись, и мне показалось, что из меня выкачали всю кровь. Нет, такие подвиги мне не по зубам. Надо снова засесть дома, забыть о расследовании, снова погрузиться в привычное состояние безразличия ко всему. Все когда-то заканчивается, лет через тридцать закончится и моя никчемная жизнь.

В таком состоянии я подошла к своему подъезду и остолбенела: навстречу мне с лавочки возле подъезда поднялся лично Валерий Леонидович Панкратов.

— Лариса, почему ваш телефон не отвечает? — вместо приветствия спросил он.

Я достала из сумочки телефон. Так и есть, в библиотеке я всегда отключаю звук, и ношу аппаратик в кармане, чтобы чувствовать вибрацию. А сегодня переложить в сумочку телефон не забыла, а вот включить звук в голову не пришло. Но визит следователя ко мне под дверь это не объясняло.

— Я за вас волновался. — ответил он на невысказанный вопрос. — К тому же, я был неправ… — он запнулся и продолжал: — Мне нужно просмотреть дневник вашей сестры. Чем быстрее, тем лучше. Похоже, в том походе на Гору Мертвецов загадок больше, чем я думал. Помните, я говорил, что Щеглов мертв, потому что его опознали? А знаете, кто опознавал труп?

Я молчала, и он ответил себе сам:

— Труп был настолько сильно обезображен, что от опознания отказался декан Политеха и его заместитель. И знаете, кто согласился? Юрий Чудинов!

Глава 10

1987 год. Тамара Корнеева.

На двенадцатый день она всерьез разволновалась. Снегопад закончился, прошло еще двое суток, но от группы по-прежнему не было никаких вестей. Деньги у них кончались, и последние сутки они жили в номере бесплатно. Благо, других постояльцев в гостиничке не было, и старый портье, проникшийся к Тамаре симпатией, разрешил им оставаться в номере до возвращения друзей. Но те не возвращались…

Чудинов впал в какое-то состояние, близкое к прострацией, и даже не настаивал больше на немедленных поисках группы. Но теперь уже и Тамара считала, что надо срочно начинать поиски.

Она бросилась за помощью к старому портье. Тот всегда относился к ней с симпатией, но при известии об исчезновении группы его лицо окаменело, напоминая Тамаре древнюю ритуальную маску. Качая головой, он забормотал, словно про себя:

— Ай, плохо все будет, плохо. Некого вам искать, себя спасать надо! Ай, уезжайте!

— Но если сейчас кто-то выйдет на поиски, их еще можно снять с горы, возможно, живыми!

— Нет там больше живых, девочка. Потревожили они духа горы, никто не вернется… Осерчал Хозяин на них.

Он долго бормотал всякую чушь в этом же духе, уговаривал Тамару взять друга и уехать, даже предлагал денег на обратные билеты. У девушки создалось чувство, что старый ханси знает куда больше, чем говорит. И что он сильно напуган, и этот страх вызван отнюдь не гневом горного йетти. Нет, то, что вызывало ужас портье, находилось намного ближе далекой горной вершины.

Так и не дождавшись дельного совета ни от старика, ни от Чудинова, Тамара побежала в местное отделение милиции. Там к ее заявлению отнеслись серьезно. В первую очередь, стали выяснять маршрут группы, но оказалось, что маршрутную книжку Щеглов в свой спортклуб не сдавал, и неизвестно, по какому пути студенты начали восхождение. Тамара тоже этого не знала, да знал ли сам Щеглов? Тем не менее, следующий день на поиски пропавшей группы выехали спасатели из местной альпинисткой организации. Когда стало ясно, что поверхностные поиски ничего не дадут, к ним на помощь пришли оперативники с собаками и военные. На поиски вышли и охотники — ханси, прекрасно знавшие местность. Над горой полетели вертолеты.

Трое суток Тамара и Юрий провели в местном отделении РОВД, возвращаться на ночлег в гостиничку у них не было сил, ни моральных, ни физических. Для девушки сердобольные оперативники поставили в углу раскладушку с раздобытым где-то мягким матрасом, а Юрии спал в предбаннике возле самого входа на двух сдвинутых кожаных креслах, узких и жестких. Уже ясно было, что произошла трагедия, но еще оставалась надежда. Возможно, группу накрыла лавина, или палатку занесло снегом. И студенты, израненные и обессиленные, сидят под снеговыми завалами и ждут подмоги. Главное, чтобы они были живы!

Иногда измученная тревогой и бессонницей Тамара вспоминала, с какими гадкими мыслями проводила Лилю в последний путь, и тут же начинала ругать себя. Дура, завистливая курица! Да на фига ей сдался этот Юрик, ей надо было идти вместе с подругой. Сейчас они вместе сидели бы под завалами, и подбадривали друг друга. Она не сходила бы с ума от неизвестности и тревоги. Но Лиля там одна. Ее Лилька, для которой она решала сложные задачи по математике, с которой делилась всеми секретами до этой проклятой поездки! Недотрога, хрупкая куколка, совершенно не приспособленная для тяжелых рюкзаков и сложных горных походов.

На четвертые сутки вечером в предбанник, где они с Юриком полудремали в неудобных жестких креслах, зашел невысокий пожилой мужчина в штатском. Он долго молчал, глядя на полусонную Тамару, а потом тихо сказал:

— Я руководитель следственной бригады Петр Иванцов. Вам надо будет поехать со мной.

Тамара вскочила с кресла, мигом проснувшись и мгновенно позабыв про усталость:

— Их нашли, да? Им нужна помощь?

— Троих нашли. — коротко кивнул мужчина. — Вы готовы к поездке?

— Конечно, готовы! — быстро закивала Тамара, торопливо надевая висевшее на спинке кресла пальто. — Нашли Лилю, с ней все в порядке?

— Ее пока не нашли. — мужчина, казалось, заколебался, но все же продолжил. — Нашли троих ваших товарищей. Вам так или иначе придется скоро узнать… Мы поедем в морг.

Минуту Тамара молча смотрела на него, думая, что просто ослышалась. Возможно, он сказал что-то другое… Он наверняка сказал что-то другое, а она, глупая курица, услышала страшное слово. Она беспомощно оглянулась на Юрика, так и не вставшего со своего кресла. И увидела, что он в глубоком обмороке.

Опознание своих друзей Тамара помнила смутно. Память услужливо стирала страшные воспоминания. Зато разговоры спасателей она запомнила на удивление хорошо.

Оперативники вовсю рассказывали сослуживцам подробности страшной находки. Их позвали наткнувшиеся на заваленную снегом палатку охотники-ханси. Палатка оказалась пустой, зияющей двумя длинными вертикальными разрезами по брезенту. Внутри валялись рюкзаки и теплые вещи. Разбросанные по палатке, кое-где надорванные, они выглядели так, словно внутри бушевал смерч. Там же лежали и кошельки с деньгами, и документы. Спасатели попытались понять, куда делись люди, рассмотрели разрезы, словно выгрызенные огромными челюстями, и поняли, что палатка вскрывалась не снаружи, а изнутри!

Выглядело все так, словно люди резали палатку и в панике выбирались наружу, растаптывая и разбрасывая теплые вещи, продовольствие и необходимое для подъема оборудование.

Троих студентов нашли только на следующий день, в полукилометре от палатки. Раздетый до носков парень лежал, уткнувшись в давно потухшие угольки костра, лицо обгорело почти до костей, ребра были полностью раздавлены. Еще двое студентов распластались на снегу, почти зарывшись в него, ногами к костру. Похоже, они пытались ползти к палатке, но продвинулись недалеко. Они были практически раздеты — только в трусах и носках, на сорокоградусном морозе, на котором замерзало дыхание. На телах не было видно никаких повреждений, но раздувшиеся лица погибших были сведены такими судорогами, что не по себе стало даже видавшим виды спасателям. Двое охотников-ханси тут же ушли, заявив, что тут не обошлось без нечистой силы. И оранжевый цвет мертвых лиц лишь усиливал их уверенность.

— Прикиньте, ребята! — шептались молоденькие милиционеры, опасливо оглядываясь на Тамару. — Они разделись, долго резали палатку, пилили ее буквально ножовкой, руками отрывали куски брезента, вылезли наружу в трусах и носках, и потопали за полкилометра разводить костер! А потом поползли обратно и замерзли по дороге.

Надо было опознать погибших, но сделать это было достаточно сложно. Одежда, по которой можно было провести опознание, осталась в палатке, лица были так искажены предсмертными гримасами, что Тамара не могла заставить себя разглядывать их, пытаясь узнать знакомые черты. Обгоревший труп она опознавать отказалась. А поисковые группы между тем продолжали поиски.

Девушек нашли не скоро, и Тамара уговаривала себя, что они живы, просто где-то спрятались. От усталости и недосыпа она сильно похудела, превратилась буквально в тень, и постоянно плакала. Юрий Чудинов как-то тихо, не прощаясь, уехал. В городок за Тамарой приехала мать, и буквально силой увезла ее домой.

Пропавших девушек нашли лишь через три месяца, весной, когда окаменевший снег начал подтаивать и сходить с вершин. Девушки словно затаились в небольшой ложбинке, занесенной снежными пластами. Они тоже были раздетые до белья, но умерли не от переохлаждения. У одной из девушек лицо было искажено гримасой ужаса и откушен язык, а у второй выдавлены глаза. Их лица, оттаяв, тоже поражали странным красновато-оранжевым оттенком.

А еще через двое суток нашли и еще четырех парней вместе с Дмитрием Щегловым. У всех были перебиты кости черепа, лица превращены с кровавое месиво, у двоих переломаны ребра, у здоровяка Вовчика был буквально снят скальп и вырван язык. Смотреть на это без содрогания не могли даже бывалые оперативники. Трупы студентов привезли в родной город в свинцовых гробах, родителям даже не дали взглянуть в последний раз на погибших.

Тамара бросила Политтех и полгода просидела дома в глубокой депрессии. Неизвестно, когда бы она выкарабкалась, если бы не Юрик. Он приходил почти каждый вечер, подолгу беседовал с ней, рассказывал последние новости по расследованию гибели группы. Оказалось, что вместе с ректором Политтеха он дважды летал в уральский городок на опознание погибших. Лишь он смог опознать Щеглова и еще одного парня, обезображенного донельзя. Чудинов рассказал про долгие беседы со следователем, от которого узнавал страшные подробности.

Руководитель следственной группы Иванцов основной считал версию техногенной катастрофы. На двух фрагментах курток были найдены следы радиоактивного вещества. Появились свидетельские показания, в которых говорилось об огненных шарах, летающих над горой накануне трагедии. И следствие пришло к выводу, что вблизи горы проводились военные испытания, которые и погубили студентов. Тамара потихоньку выходила из апатии, и в конце концов прямо спросила Юрика, верит ли он в техногенную катастрофу. И, глядя ей прямо в глаза, он ясно и четко ответил:

— Да. Уверен, так все и было.

Глава 11

Лариса Михеева.

Получив столь желанный дневник Лили, Панкратов с головой погрузился в чтение. Он сидел в гостиной, на мягком плюшевом кресле, и, похоже, вообще не замечал, что делается вокруг. Я ушла на кухню, заварила чай в красивом красном заварочном чайнике в китайском стиле, разлила его по чашечкам-пиалкам, подождала полчаса… Потом со скуки сама выпила весь чай, вернулась в гостиную и смирно села на диван. Включить телевизор или уткнуться носом в планшет мне казалось невежливым, к тому же, больше всего мне хотелось принять душ, раздвинуть складной диванчик и завалиться спать. Усталость от странно проведенного дня навалилась бетонной плитой, и меня буквально пригибало к дивану. Но выпроводить непрошенного гостя я не решалась, хотя так хотелось…

Примерно через час такого сидения я начала потихоньку засыпать. Положив голову на спинку дивана, я понемногу сползала вниз, и тут, наконец, следователь оторвался от увлекательного чтения и обратил на меня внимание:

— Лариса, а это вы читали: «Юрик якобы заболел, и Томка тут же вызвалась за ним ухаживать. Вот же дурочка, не стоит он того. Она ж видела, как он на меня облизывался, а к ней клеиться начал, чтобы меня позлить. И ничем он не болен, вон как в меня вцепился на выходе: останься, мол, со мной, дорогая Лилечка, помру без тебя! И в поход не пошел, чтобы со мной наедине остаться, думал, не раскушу его хитрость, брошусь умирающего спасать. Он здоровее меня, уверена.»

— Я читала, — кивнула я, отчаянно стараясь не зевать. — И что тут странного?

Следователь вскочил с кресла и упругим шагом прошелся по комнате. Остановился возле серванта, внимательно посмотрел на большую цветную фотографию Лили с траурной рамкой сбоку. На фото сестра была в синем летнем сарафанчике, с двумя смешными хвостиками сбоку, как у мультяшной принцессы из «бременских музыкантов» Ее огромные синие глаза были слегка прищурены от улыбки, а полные кукольные губки сложены трубочкой, словно для воздушного поцелуя.

— Ваша сестра была очень красивой. — медленно произнес следователь. — Вы на нее похожи, только волосы, я гляжу, у вас темнее… Чудинов был в нее влюблен. И в тот роковой день умолял ее остаться. Зачем? Просто ухаживать за ним? Но она отказалась оставаться. Тем не менее, он в поход не пошел. И вот вопрос: он на самом деле был болен? Или не хотел идти по какой-то другой причине? С ним осталась Тамара, его будущая жена. Но у нее мы теперь не может ничего спросить. Как жаль, что она не вела дневника!

Он разговаривал тихо, словно сам с собой. Я молча смотрела на него, постепенно просыпаясь.

— И вот что получается. — тем же размеренным тоном продолжал следователь. — Чудинов знал или подозревал, что из похода никто не вернется. Он симулировал болезнь, и просил девушку, в которую был влюблен, остаться с ним. Но она отказалась, и потому погибла. А та, что осталась, вышла за него замуж. И долгие годы все было отлично. А потом… Что произошло недавно?

— Тамара встретила кого-то из того похода. — послушно подсказала я.

— Да, так говорит Чудинов. Мы можем поверить ему на слово, а можем и не поверить. — с азартом сказал Панкратов. Он резко подвинул кресло и уселся напротив меня. — Если он говорит правду, выходит, что Тамара встретила выжившего тогда Щеглова, что-то от него узнала и ушла к нему, даже не попрощавшись с мужем, с которым прожила тридцать лет. Что она могла узнать такого, что муж стал ей отвратителен? Что-то про его участие в давней трагедии?

Я лишь согласно кивнула. По мне, Тамара могла оставить надоевшего хуже геморроя мужа и просто потому, что встретила давнюю любовь. Но возражать я не стала.

— А есть ведь и еще варианты. — увлеченно продолжал следователь. — Например, Щеглов рассказал ей что-то про Чудинова, но она ему не поверила. И пошла к мужу, чтобы откровенно поговорить. Приперла его к стенке и…?

— И он ее убил? — недоверчиво спросила я. — Но зачем убивать Тамару, когда правду, кроме нее, знает и Щеглов? Который представляет куда большую опасность?

— Ого, какое у вас четкое мышление! — восхитился Панкратов. — Я вот тоже склоняюсь к мысли, что не встречала Тамара никого из того похода. Я, кстати, опрашивал ее коллег по Политеху, никому она про такую встречу не рассказывала. Это, конечно, ничего не доказывает, но все же… У нас только показания Чудинова и странные звонки кого-то, кто называет себя Щегловым. Если он жив, то почему до сих пор не объявился?

— А если Щеглов — убийца группы? — выдавила я наконец. — И потому скрывается?

— В одиночку убить всю группу? — недоверчиво покачал головой следователь. — И скрыться так, чтобы три десятилетия никто не нашел? Да в любом случае, срок давности уже миновал. Ему не грозит наказание. Так что, если уж он связался с Тамарой, мог спокойно объявиться миру.

Я уже окончательно проснулась и села прямо:

— Но тут могло быть что-то другое. Например, месть. Щеглов знает о вине Чудинова, но раньше вернуться не мог. К примеру, был в коме, или его разбил паралич, или сидел в тюрьме. А теперь выздоровел или освободился, вернулся и хочет отомстить Чудинову за гибель группы. Поэтому он берет в заложники Тамару, и требует, к примеру, чтобы Чудинов во всем сознался. Прилюдно. Мы же не знаем, о чем они говорили по телефону!

Или, наоборот, Чудинов присвоил что-то, что принадлежало Щеглову. Щеглов погубил группу, ему грозило судебное преследование, поэтому он не объявлялся, а теперь вернулся и требует вернуть свою собственность. А Тамара на его стороне, и ушла добровольно…

— Ох, зря я не смотрю мелодрамы. — вздохнул следователь. — Там еще про амнезию обычно говорится, не так ли? Но увы, все это снова предположения. Пока у меня нет никакой уверенности, что Щеглов вообще выжил. И тем более сомневаюсь, что сейчас он в нашем городе.

— Но если Щеглов не вернулся, Тамара не могла узнать ничего такого, за что ее следовало убить?

— Лариса, вы прямо женщина моей мечты. — с восхищением произнес Панкратов. — Как жаль, что я вас намного старше… Вот и я думаю, что эта версия не выдерживает критики. Про ту экспедицию Тамара не могла узнать ничего нового. Но она могла узнать что-то другое…

— Что же? — мне снова захотелось спать, но я крепилась.

— Вы знаете, что Чудиновы вскоре после свадьбы переехали в другой городок? Именно там Тамара начала преподавать в местном институте, там получила свою профессорскую степень. А Юрий работал инженером на маленьком закрытом предприятии, потом оно закрылось, и пятнадцать лет назад супруги вернулись в родной город.

Он замолчал, о чем-то задумавшись. Я потрясла головой, сражаясь со сном, и наконец робко спросила:

— А зачем мне это знать?

— Да я поднял вчера все дела об удушениях за последние двадцать лет. Мне же серийника ловить, вы помните? — снова проснувшись, я лишь молча кивнула. — И выяснилось, что за последние 15 лет в нашем городе произошло 8 убийств молодых девушек с помощью шарфов или поясов от платьев. Согласитесь, это достаточно редкий тип убийств. Обычно если женщин душат, то голыми руками в порыве гнева. До шарфов в таком случае дело не доходит. Два убийства раскрыты по горячим следам, убийцы сидят в тюрьме. Но шесть случаев, включая убийство Марго, остались нераскрытыми. И они очень похожи: никаких следов сопротивления, жертвы были знакомы с маньяком. Никаких свидетелей. Вдобавок, убийца каждый раз брал на память сувенир. Маникюрными ножничками срезал с длинных волос жертвы небольшую прядь.

— И?

— Да просто совпадение странное. — досадливо нахмурился следователь. — 15 лет назад в наш город возвращаются Чудиновы, и в том же году девушки начинают погибать от руки душителя. И да, я неофициально поговорил с опером, который живет в том городе, где Юрий Алексеевич жил до возвращения…

Он сделала эффектную паузу, и я, хоть и поняла уже, к чему он клонит, придала лицу крайне заинтересованное выражение.

— Вижу-вижу, вы уже все поняли. — лукаво улыбнулся Панкратов. — Да, там тоже происходили убийства девушек с помощью шарфов. Всего четыре случая, правда. И все нераскрытые. И все девушки — студентки местного ВУЗа. Как и в нашем городке.

— То есть вы думаете… — начала я понимать.

— Да, вполне возможно, Тамара кое-что увидела. Только не на улице, а в собственном доме. — кивнул следователь. — Я даже могу предположить, что это было.

— Локоны, срезанные на память? — тихо спросила я.

— Лариса, как вы относитесь к мужчинам постарше? — расцвел в улыбке следователь. — Впервые мне разонравился собственный возраст. Я старше вас на двадцать два года. Но я подумал… для вас это имеет большое значение?

Не зная что ответить, я молчала, и его улыбка потихоньку угасла.

— Впрочем, мои подозрения к делу не подошьешь. — опустив голову, вздохнул он. — И вполне возможно, Чудинов вовсе не маньяк. Возможно, в город на самом деле вернулся Дмитрий Щеглов. И что-то рассказал Тамаре при встрече, что-то такое, что она поняла — ее Юрик погубил экспедицию. Да, ему не грозило судебное преследование, но… Он такой респектабельный, огласки он бы не перенес. Но все это лишь предположения. Подтвердить или опровергнуть их я не могу. Тамару не спросишь, проводить обыск у Чудинова бессмысленно. Если там что-то и было, теперь этого там точно нет. Он же понимает, что муж всегда под подозрением. А пакетики с локонами такие крошечные, что их легко перепрятать — да хоть в Политехе под батареи затолкнуть. И не найдешь ведь, если весь институт по кирпичику не разберешь.

Я молча слушала, и в моей полусонной голове бродили недавние воспоминания. Кураж, охвативший меня днем, раскрасившийся яркими красками ранний сентябрьский вечер, пузырьки азарта, словно шампанское, бродившие у меня в крови… И разом потускневшие краски, когда все закончилось. Неужели я хочу доживать жизнь вот так, в вечной депрессии, в поблекших тонах?

— Можно подтвердить. — спокойно ответила я. — Ну, или опровергнуть. Полагаете, Чудинов боится разоблачения и огласки даже больше, чем суда? Так пусть поймет, что есть еще один свидетель. Который может его разоблачить. Пусть попытается этого свидетеля убить, и вы его поймаете прямо за руку. Согласны?

— Не понял. — он растерянно улыбнулся. — Лариса, вы о чем?

— Нужна подсадка. Человек, который скажет, что знает об его участии в гибели экспедиции. Если не подействует, можно сказать, что видели его на месте преступления. К примеру, в квартире, где была задушена Марго. И что о этом следователь еще не знает, но вот-вот узнает. Причем, встретиться свидетелю с Чудиновым надо в таком месте, где этого непрошенного свидетеля легко убить. Ну, а если не попытается избавиться от свидетеля — значит, чист, как слеза младенца.

— Место подобрать — не проблема. — в раздумье кивнул головой Панкратов. — Но вот свидетеля… Где найти такого, чтобы его слова внушали доверие, а общий вид — уверенность, что его легко прикончить…

— Такой свидетель у вас уже есть. И он отвечает всем требованием. — улыбнулась я. — Осталось определиться с местом встречи.

Глава 12

Сидя в удобном плетеном кресле с вышитыми подушечками под задом и спиной, я с восхищением рассматривала знаменитое кафе в лесопарке. Как тут все-таки красиво! Небольшая деревянная пристань, глубоко уходящая в большое круглое озеро, красивые столики из темного дерева с инкрустациями, стоящие прямо на этой пристани и, конечно, изумительный осенний лес — березки с зелено-желтой листвой и кроваво-красные клены вокруг. Бревенчатый домик на берегу, где варили вкуснейшее кофе, алкогольные коктейли и пирожные, изумительно вписывался в лесок, как настоящая сказочная избушка. В таком месте хорошо назначать романтические свидания. На резные клены лучше любоваться в компании с друзьями или любимым человеком. Но я назначила тут свидание человеку, которого подозревают в убийстве — а то и во многих убийствах.

Панкратов не сразу дал согласие на эту авантюру. Почти половину ночи он пытался меня отговорить, уверяя, что найдет другую подсадку, из оперативников, что никто не даст ему разрешение использовать в такой операции постороннего человека, и потому он не сможет обеспечить мне хорошую защиту. Но я твердо заявила, что в таком случае я все равно встречусь с Чудиновым наедине, без подстраховки, и тогда моей жизни на самом деле будет грозить опасность.

И вот теперь я сидела в красивом кафе, в котором мечтала побывать очень давно, и с некоторым удивлением пыталась понять, что это вдруг на меня нашло? А в ушах звучали слова, от которых невольно теплели щеки: «Лариса, вы женщина моей мечты!».

Но 52 года! Я не смогла тогда ему ответить, я не могла и сейчас понять собственных чувств. Валерий — вот он уже для меня Валерий — годился мне в отцы! Ну не может же быть, что он мне понравился как мужчина! «А вы похожи на свою сестру. Только волосы у вас темнее». Первый человек, который признал, что я похожа на красавицу-сестру. Первый человек, который увидел во мне желанную женщину. Муж видел во мне лишь утешение, лишь возможность спрятаться от чего-то ужасного в своей жизни. И я некрасива, я всего лишь жалкое подобие кукольно-прекрасной Лилии. Я ничем не заслуживаю того восхищения, которое прочла во взгляде Панкратова прошлой ночью. И он не может мне нравится, он слишком старый… но как мне хочется еще раз увидеть это восхищение в его темных глазах! Ради этого я готова на все. Возможно, этот взгляд будет последним, что я вспомню в конце своей жалкой жизни… а она вполне может закончится уже сегодня.

Как ни странно, я совсем не боялась. То сонное, грустное существование, в котором я пребывала многие годы, не вызывало никаких сожалений. Терять мне было нечего. Ни семьи, ни детей, ни друзей. Да, наверное, я рискую, но чем? Что меня убьют? Зато хоть перед смертью я испытаю заново то чудесное ощущение драйва, когда адреналин кипит в крови. Это придаст моей жизни смысл, ради этого стоит рискнуть. Я не могла разобраться, нравится ли мне Панкратов, но то, что мне нравился риск, пьянило ощущение близкой опасности, я поняла точно. Это придавало жизни цвет, вкус и даже запах — вот этот запах мокрой опадающей листвы. Так что, если выживу… Все равно возврата к прежней жизни не будет. Так что с какой-то стороны, можно считать, что я уже умерла. А дальше… Доживем — так увидим. «Женщина моей мечты». Значит, я могу быть и такой женщиной. И я ей стану — или умру.

Чудинов согласился на свидание не сразу. Он явно не видел во мне красивой женщины, похожей на Лилю. Я ничем не напоминала ему сестру. Пришлось соврать, что в дневнике сестры говорилось кое-что интересное про Щеглова, но я согласна рассказать это лишь при личной встрече. И вот теперь я сидела на причале, изредка поглядывая на часы, и ждала своего не слишком обязательного кавалера.

Панкратов сидел в машине, замаскированной густым кустарником. Мы проверили — из кустов он мог видеть и кафе, и изрытую ямами извилистую проселочную дорогу, по которой к причалу могли подъехать машины. Его серо-зеленые Жигули заметить было сложно, если специально не съезжать с дороги, а из кафе не было видно вообще.

Я снова посмотрела на часы. Шел девятый час, солнце замерло над самой озерной гладью, окрасив ее в нежно-розовый цвет. Я выпила уже третью чашку кофе, и молодая официанточка в фирменной короткой юбке поглядывала на меня с немым укором. Видимо, кафе работало до последнего посетителя, а поскольку немногочисленные парочки из кафе уже ушли, я одна мешала ей закончить смену и уехать домой. Или, может, посидеть в одиночестве на этой чудной пристани, любуюсь окрашенной в цвет утренней зари озером. Но я не могла уйти. Чудинов здорово опаздывал, и я с сожалением подумала, что, возможно, моя затея обречена на провал. Он не придет, и не видать мне больше восхищения от единственного мужчины, так высоко меня оценившего.

Но вот на повороте, где асфальтовая дорога переходила в проселочную, мелькнула серая Хонда. Неуклюже припарковавшись на небольшой лужайке, из нее вышел Юрий Чудинов в шерстяном сером костюме, показавшимся мне сегодня особо помятым. Он медленно шел ко мне, и очарование теплого вечера постепенно тускнело, словно алые кленовые листья тускнели от его дыхания. Когда он подошел поближе, я увидела густую полуседую щетину на его некогда интеллигентном лице отличника. Очки как-то безнадежно перекосились, словно на них сидели, и от ссутуленной фигуры веяло глубокой скорбью. Моей задачей было спровоцировать его на нападение, но в тот момент мне захотелось начать его утешать, словно потерявшего мать ребенка. Да что это с ним, он так скорбит по пропавшей жене?

— Юрий Алексеевич, садитесь. — я нагнулась и подвинула к столику поближе одно из плетенных кресел с особо красивой синей подушечкой. — Вы такой печальный, что-то еще случилось?

— Я скоро умру. — он говорил без вызова, безнадежным тоном смертельно больного. — Я это знаю. Недаром же иногда кровь застывает в жилах. Тамары тоже давно нет в живых, я чувствую. Я не сплю уже несколько ночей, готовлюсь…

— К чему? — я лихорадочно соображала, как его успокоить. Или, наоборот, он готов во всем признаться, и надо только поднажать?

Не отвечая, он плюхнулся в кресло и замер. Официантка подошла к нам и, гордо выпрямившись, встала за его спиной. Я заказала еще чашечку кофе и два пирожных, и покосилась на Чудинова. Но он смотрел себе под ноги, и никак не отреагировал на мой заказ.

— Юрий Алексеевич, вы убили Тамару? — вырвалось у меня. Все отрепетированные фразы вылетели из головы, и я решила идти напролом. Чудинов вздрогнул, поднял голову и, похоже, немного пришел в себя.

— Что вы себе позволяете? — пытался выкрикнуть он, но голос сорвался.

— Я прочла в дневнике Лили, что вы предупреждали ее о какой-то опасности. — меня уже несло. — Вы знали заранее, что из похода никто не вернется. Что это была за опасность?

Какое-то время он глядел на меня, словно не узнавая. Потом медленно проговорил:

— Она поняла, что я ее предупреждал? Она была умницей. Мне так жаль…

— О чем вы ее предупреждали???

Он снова сгорбился и ушел в себя. Я вскочила с места, сделала шаг к нему и положила руку ему на плечо:

— Юрий Алексеевич, соберитесь. Что произошло в походе?

— Кто-то из группы был не тем, за кого себя выдавал. Я подслушал разговор… — он словно бредил. На высоком, с залысиной лбу выступили капли пота, глаза упорно смотрели вниз. — Кто-то угрожал одному из членов группы, что всех перережут. Но я не знаю, кто… Это мог быть Щеглов, да…

Он судорожно вздохнул и быстро, словно боясь, что его сейчас перебьют, продолжал:

— Я понял, что в гору идти нельзя. Туда придут какие-то уголовники, и, если им не понравится что-то, они просто перережут всем горло. Я не заболел тогда, я просто… просто не хотел идти. И пытался остановить Лилю. Она не захотела остаться со мной… Но я не знаю, что произошло на горе! — теперь он почти кричал. — Я не знаю, кто их всех убил. Я не знаю, кто из наших оказался предателем. Их всех убили, я их всех опознал. Никто не мог выжить!

— Но Щеглов был сильно изуродован. — тихо сказала я, сев в кресло. Официантка плавной походкой приблизилась к нам с небольшим круглым подносиком, небрежно поставила на столик наш заказ и, вдернув носик, отошла. Чудинов словно не заметил ни ее, ни дымящихся на столике чашечек с горячим кофе, ни аппетитных пирожных, украшенных садовой малиной.

— Изуродован, да. Теперь я уже не знаю… ничего не знаю. Возможно, это был не он… но кто??? А тогда я боялся, до смерти, я ведь узнал голос… — и он замолк.

— Ну же! — мне очень хотелось его подтолкнуть, но я сдержалась.

— Лариса, не надо вам в это вникать. — надтреснуто сказал он. — Просто поверьте, лучше было со всем соглашаться. Я хотел жить. Видели бы вы, во что их превратили. А ее… ее прекрасное личико… — он скривился, словно от боли, а потом быстро заговорил, захлебываясь в словах: — И мне кажется, я должен что-то вспомнить. Срочно, немедленно! И это меня спасет, я буду в безопасности. А потом накатывает дикий страх, и перед глазами снова их лица после… Изуродованные… И я понимаю, что сам мог быть среди них. Я почти не сплю, я уже говорил об этом. Но когда забываюсь иногда ночью, то вспоминаю… вижу кого-то… или что-то… что меня скоро убьет. Но просыпаюсь, и снова забываю. Иногда мне кажется, что вот-вот, еще совсем немного, и я все вспомню. Лицо или голос… Я напрягаю память, я пытаюсь изо всех сил, но… Я трус, трус… не могу вспомнить из-за вечного страха, и поэтому мне не спастись!

Он снова замолк, сгорбился, и, глядя себе под ноги, казалось, впал в забытье. У меня внезапно начали жечь глаза. Я потерла их руками, поморгала… Жжение прошло, и я постаралась не думать о нем. О чем беспокоиться? Жжение всегда предупреждало меня об опасности, но сейчас я не нуждаюсь в предупреждениях. Я и так знаю, что меня, вероятно, попытаются убить. Но какое-то странное чувство неудовлетворенности осталось. Какая-то странная мысль мелькнула в голове, но я решительно отогнала ее прочь. Мне надо сосредоточиться, мне надо вывести Чудинова из себя. Прошло минут пять, а он все молчал.

— Что узнала на днях Тамара? Вы стали бояться и ее? — но я уже понимала, что этот вопрос задан в пустоту.

— Не знаю. — теперь он обхватил голову руками и начал раскачиваться из стороны в сторону, как в припадке. Я в ужасе обернулась на официантку, но к счастью, на причале ее не оказалось. Видимо, вошла в домик. Тогда я против воли покосилась в сторону далеких кустов, где должен был сидеть в засаде Панкратов, но тут же отвела взгляд. — Она сказала, что кого-то встретила. Я не поверил. А потом она ушла из дома… и все. Я не знаю, где она. Я не понимаю, куда делся Щеглов — если мне звонил он. Я не понимаю, о чем думает наша полиция! — выкрикнул он. — Почему она не идет пропавших!

— Скажите, ваша жена нашла локоны? — резко спросила я и в упор уставилась на него. Словно конь, остановленный на скаку, он замер, опустил руки в изумлении поглядел на меня сквозь покосившиеся очки. Затем растерянно спросил:

— Какие локоны?

— Которые вы срезали у девушек.

— Лариса, вы, похоже, сошли с ума. — устало ответил Чудинов, нервно поправляя очки. — Впрочем, о чем это я… Все сошли с ума. Иногда мне кажется, что и я сам.

— Юрий Алексеевич, вас видели в квартире убитой девушки. — жестко сказала я.

— Кто меня видел? — его тон звучал все так же убито.

— Я. Я там была. Но… Я не хотела никому об этом говорить.

— Да что за девушка? — нервно спросил он.

— Студентка вашей жены, Маргарита Портнова. Рыжая Марго. Никогда не поверю, что вы ее не помните.

— У моей жены было много студенток. И студентов. — он явно был растерян, но от чего? От того, что я угадала, или потому, что правда не мог вспомнить Марго? — Но где вы меня видели?

— В тот вечер у нее была большая тусовка. И вы там появлялись.

Он лишь помотал головой, затем спросил:

— Когда это было?

— В тот же вечер, когда вы приходили ко мне, за дневником. Это вы помните? А ночью я поехала на тусовку к Марго. И там снова увидела вас.

— Я поехал от вас домой. — сердито бросил он. — Вы обознались. Или у вас, простите, глюки.

— Я обозналась, ваша жена обозналась… — вслух подумала я. Официантка прошествовала мимо нас, выразительно поглядывая на наш столик. Ему непрезентабельному кавалеру, и На ее миловидном личике с курносым вздернутым носом все четче выражалось презрение. Оно относилось и ко мне, и к моему непрезентабельному кавалеру, и, наверное, к нашей беседе на повышенных тонах. Мы ей явно надоели. И бесполезный разговор пора было заканчивать.

— Как хотите, Юрий Алексеевич. — пожала я плечами, положив на столик деньги и вставая. — Можете и дальше все отрицать. Но я завтра с утра пойду к следователю и расскажу про ту встречу. Думаю, тогда и пропажей вашей жены он займется намного серьезнее. Она ведь тоже могла увидеть что-то… не для ее глаз?

Он лишь махнул на меня рукой, вставая. Его кофе с пирожным так и остались нетронутыми, расплатиться по счету он тоже не предложил. Даже не взглянув на меня, он пошел по направлению к своей машине. Отойдя на пару шагов от столика, я тоскливо глядела ему вслед. Ну вот и все. Мне ничего не угрожает. Адреналиновый заряд скоро закончится, и я снова впаду в депрессию. Нет! Надо что-то сделать, надо вернуть драйв, я хочу получать от жизни удовольствие! Но придумать ничего не удавалось.

Чудинов уже почти дошел до машины, как вдруг остановился, схватился за телефон, быстро поднес его к уху, затем вдруг развернулся и побежал обратно, ко мне. Вид у него был откровенно безумный, очки чудом держались на кончике носа, волосы буквально встали дыбом:

— Лариса, он снова звонил! Щеглов! Он тут, недалеко, сказал, скоро подъедет! Я должен подойти к выходу из лесопарка, там эстрада, вы знаете, где это?

— Да, — растерянно покивала я, — идите снова к машине, только поверните не направо, а налево. Увидите старую площадку на возвышении, она давно не используется, сгнила уже, наверное. Правда, вы туда не проедете, надо идти пешком, вон туда, там небольшая тропинка проходит через кустарник. Видите заросли черемухи? Да что я вам объясняю, я с вами пойду!

— Нет, он сказал, что ждет только меня. — выкрикнул Чудинов. — Иначе он сразу уйдет, не скажет мне ничего. Сидите здесь, я скоро вернусь! Не уходите, я вас прошу!

Он развернулся на каблуках и снова пошел, а затем побежал к кустарнику, через который шла узкая, невидимая от причала тропинка. Я рванулась было за ним, остановилась, оглянулась на кафе… Официантка уже убрала посуду и деньги, и теперь деловито уносила в бревенчатый домик подушечки с плетеных кресел. На меня она вообще не смотрела, видимо, теперь, встав из-за столика, я из надоевшей посетительницы превратилась для нее в пустое место.

Я вновь посмотрела вслед Чудинову. Он уже добежал до кустов, ветки черемухи с небольшими гроздьями ягод слегка покачнулись, пропуская его, и все тут же стихло. Я выбежала с причала на берег, едва не сбив официантку, несущую кресла, потопталась на месте, потом добежала почти до кустов, затем, опомнившись, схватилась за телефон, чтобы позвонить Панкратову. Но, не успела я набрать его номер, как он позвонил сам. Голос звучал не то чтобы очень взволнованно, но несколько нервно:

— Лариса, что происходит?

Я как можно короче объяснила, куда побежал Чудинов, и добавила, что думаю потихоньку последовать за ним.

— Ни в коем случае! — теперь волнение в голосе слышалось сильнее. — Это может быть ловушкой!

— Как это? — я все еще беспомощно топталась возле кустов.

— Мы же предполагали, что он вас убьет? — торопливо говорил следователь. — Вот и заманивает в лес. Не может же он вас задушить на глазах у официантки!

— Но тогда тем более я должна идти!

— Разумеется, только я должен вас прикрывать! Отойдите от кустов обратно к кафе, я подойду так, чтобы издалека было незаметно. Тогда и пойдем, только другой дорогой.

Опустив голову, я медленно вернулась к кафе. Конечно, Панкратов прав, бежать за Чудиновым мне одной не стоило. Мне с ним не справиться в случае чего. Но… если ему на самом деле назначил встречу Щеглов? И мы пропустим эту встречу? Официантка уже зашла в бревенчатый домик и, вероятно, заперлась изнутри. Я одиноко стояла на причале, мне показалось, четверть часа, хотя реально прошло пару минут. Затем сзади раздался тихий кашель, и из-за домика показался следователь. Он тяжело дышал, видимо, расстояние от машины до кафе преодолел бегом.

— Теперь идите, только вон туда. — он махнул рукой в сторону небольшой березовой рощи. — Я пойду за вами, из тех кустов, куда пошел Чудинов, нас не видать. А потом вместе аккуратно подойдем к эстраде. Если маньяк вас там ждет, никуда он не денется. Главное, чтобы он увидел вас одну, а уж откуда вы пришли, не так важно.

Кивнув, я рысью побежала к березовой роще, слыша позади тяжелое дыхание бегущего мужчины. Влетев в рощу, я притормозила, подбежавший Панкратов протянул мне руку, и мы уже вместе побежали дальше. Если честно, так хорошо лесопарк я не знала. Мы бежали кругами по почти невидимым тропинкам, словно заметая следы. Кусты росли все гуще, я продирались сквозь них, едва успевая раздвигать упругие ветки, которые вырывались, словно живые, пытались хлестнуть по глазам, цеплялись за длинные рукава вязаного свитера. Неизвестно откуда взявшиеся корни деревьев заставляли спотыкаться и падать, мои синие джинсы ощутимо намокли от влажной травы. Мне казалось, сам лес протестует против нашего бега, не пускает, ставит подножки…

Я уже задыхалась, когда мы наконец подбежали к редким кустикам вблизи старой эстрады и остановились. Я, напрягая глаза, всматривалась в начинающий сгущаться полумрак. С того места, где мы стояли, заброшенная сцена была прекрасно видна. Ее окружали полукруглые ряды скамеек с почти полностью доломанными спинками. В стремительно темнеющем воздухе я еще различала выпирающие поломанные штакетины, видела дыры в помосте, и первые ряды скамеек вокруг сцены. Окружающие сцену деревца уже сливались с темнотой. Но увы — ни одной человеческой фигуры в поле зрения не было.

Какое-то время я напрягала глаза, заодно пытаясь отдышаться. Потом повернулась к Панкратову, стоящему рядом, и шепотом спросила:

— Куда же он делся?

Тот пожал плечами, затем тоже шепотом нехотя ответил:

— Вероятно, тоже прячется где-то. Ждет, когда вы появитесь возле сцены.

— Так я пойду, появлюсь. А то мы может так до бесконечности прятаться.

Панкратов кивнул и лихим движением достал из кобуры пистолет. Подбросил его в руке, явно красуясь, и прошептал:

— Идите и ничего не бойтесь.

Я и не боялась. Азарт действовал на меня почище неразведенного спирта. Ноги слегка дрожали, но я быстро вышла из кустов и подошла к сцене. Походила взад-вперед, затем села на единственную уцелевшую скамейку спиной к кустам, опустила голову на руки и надолго застыла. Пусть маньяк видит, что я задумалась, и смело подходит!

Но вокруг не раздавалось ни шороха. Я отняла руки от лица и огляделась. Солнце полностью зашло за горизонт, полная луна показалась на потемневшем прозрачном небе, почти не разгоняя мрак, и лишь мелкая россыпь звезд радовала глаз. Слившиеся в одну массу деревья, окружающие меня, выглядели сейчас заколдованным лесом из страшных сказок. Казалось, за их монолитной стеной прячется настоящая избушка Бабы Яги, а в небольшом просвете между забором мигают глаза лешего. Сбоку послышалась тяжелая поступь, почти вплотную материализовался Панкратов.

— Где же Чудинов? — тоскливо спросила я, понимая, что затея провалилась.

— Кто ж его знает? — пожал плечами Панкратов. — Наверное, передумал идти к эстарде и уехал домой. А мы пойдемте к машине.

Уже ни от кого не скрываясь, кратчайшим путем мы вернулись к давно закрытому кафе, и пошли дальше, к спрятанной в кустах машине следователя. Уже почти дойдя до нее, я посмотрела в сторону парковки и ахнула: машина Чудинова стояла на прежнем месте.

— Валерий, он не уехал! Его машина вон там! — воскликнула я.

Он тоже посмотрел на машину и присвистнул:

— Похоже, ждет чего-то. Или кого-то. Ладно, он все равно уже увидел нас вдвоем, больше мы тут ничего не поймаем. Идемте, отвезу вас домой.

Он попытался взять меня за руку, но я отскочила и умоляюще прошептала:

— Пожалуйста, давайте подойдем к нему! Вдруг ему с сердцем плохо стало?

Панкратов вздохнул, но, посмотрев на мое решительное лицо, спорить не стал. Мы вдвоем подошли к серой Хонде, я заглянула внутрь, ничего не увидела сквозь мутные стекла, достала свой мобильный, включила фонарик и посветила внутрь. И совсем не удивилась, обнаружив, что машина пуста.

— Что теперь делаем? — повернулась я к следователю. Он был явно озадачен. Я огляделась. Небольшая лужайка была освещена одним уличным фонарем, светившимся неярким мутно-желтым светом, которого хватало лишь на то, чтобы увидеть силуэт машины или человека. Невдалеке угадывался контур бревенчатого домика-кафе, темного и точно уже безлюдного. Вокруг площадки росли кусты и редкие невысокие березы. Конечно, за ними можно было спрятаться, только зачем?

После некоторого раздумья Панкратов, нахмурившись, достал мобильник и начал набирать чей-то номер. Мне показалось, что из дальних кустов, довольно далеко от нас, раздались трели телефонного звонка, но точно определить, откуда доносится звук, я не могла. В темноте расстояние гасилось, то казалось, что кусты почти рядом с нами, достаточно вытянуть руку, то они словно отплывали на огромное расстояние, а еще дальше они переходили в лес, сливались с редкими вначале деревьями, плавно переходя в густую черноту.

— Валерий, я слышу звонок! — не выдержала я. — Его телефон тут! Давайте обшаривать кусты!

Панкратов сначала кивнул, потом набрал тот же номер еще раз. Он звонил довольно долго, потом ласково приобнял меня за плечи и сказал:

— Ларочка, я тоже слышу звонок. Но ты прислушайся — звук словно распределен по широкой дуге, нам придется обыскивать все кусты в том направлении, а их там немало. Поверь, нам вдвоем не обшарить ночной лес, у меня даже фонарика толкового с собой нет. Пойдемте в машину. Сначала я отвезу вас, а затем вернусь с подмогой и обшарю тут все окрестные кусты. Похоже, кто-то все же встретил нашего бедолагу по пути к эстраде.

— Вызывайте подмогу. — твердо сказала я. — Я останусь здесь.

Глава 13

«Мне кажется, я должен что-то вспомнить. Срочно, немедленно! Что-то, что меня спасет.» Эти слова все крутились у меня в голове все время, пока мы сидели в машине Панкратова и ждали прибытия дежурной бригады. Бедняга так и не вспомнил что-то важное, сколько не пытался. Может, тут есть и моя вина? Мне надо было как-то растормошить его, заставить напрячь память? Нет, вряд ли это было в моих силах. Если уж страх смерти не смог расшевелить его память, то любые мои слова вряд ли помогли бы. Странно, что при этих словах у меня появилось чувство, что я тоже должна срочно что-то вспомнить. Лицо или голос… Что-то очень важное, от чего могла зависеть моя жизнь. Но что?

Я раза три пересказала следователю наш разговор с Чудиновым. Сначала он уточнял детали, потом глубоко задумался и, мне показалось, забыл о моем присутствии. А у меня в голове, словно заевшая пластинка, так и крутились последние фразы: «Голос или лицо. Я должен вспомнить голос или лицо».

Не выдержав напряжения, я вышла из машины и уставилась на темное, словно опустившееся на ночной лес небо. Россыпь звезд показалась мне совсем близкой, еще чуть-чуть, и сверкающие огоньки алмазным дождем прольются мне навстречу… Полная луна светила неярко, как старый фонарь на лесной парковке. Все казалось совершенно нереальным, словно во сне. «Я трус, и мне не спастись…»

Панкратов тоже вылез с шоферского сидения, подошел ко мне, крепко обнял за плечи и поднял голову к звездам. «Я должен вспомнить что-то, что спасет мне жизнь»… Ну что я за урод! Вместо того, чтобы наслаждаться вниманием симпатичного мне мужчины — а Панкратов мне симпатичен, и плевать на его возраст! — я думаю только о полуседом мужчине с перекошенным от страха лицом, которого, вероятно, уже нет в живых. Как заноза, сидела в мозгу мысль о том, что я тоже должна — срочно — что-то вспомнить!

Не поворачиваясь, я тихо спросила:

— Валерий, что же должен был вспомнить Чудинов? Из-за чего его убили?

Он убрал руку с моих плеч и, как мне показалось, тихонько вздохнул. Впрочем, его голос звучал вполне буднично, без намека на раздражение:

— Ларочка, я сам все время об этом думаю. Судя по всему, речь о чем-то, касающемся давнего похода. Но с тех пор прошло тридцать лет! За что его убивать?

— А может это быть местью?

— Может, — кивнул он. — Гадать мы можем до бесконечности. А как бы хотелось точно узнать…

— Надо объявить Щеглова в розыск!

— Ларочка, мы разберемся. Скорее всего, Чудинов с женой стал свидетелем какого-то совсем недавнего преступления, за это его и убили. — в его тоне все же звучало некоторое раздражение. Мне стало неловко, и я совсем было собралась извиняться, но тут густая тьма была разрезана резким светом фар полицейского бусика. Он подъехал к нам почти вплотную, из распахнувшейся двери выпрыгнули два здоровенных парня в форме, а за ними — немецкая овчарка, при свете фар показавшая мне просто огромной. У одного из прибывших оперов с собой был крупный фонарь на поясе, яркий, словно прожектор.

Панкратов снова набрал номер мобильника Чудинова, по звуку определил направление, и вместе с операми пошел к лесу. За минут пятнадцать тело несчастного было найдено. На мой взгляд, собачке даже и делать ничего не пришлось, фонаря бы вполне хватило.

В кусты к телу вместе с Панкратовым ушел эксперт, а я нервно расхаживала по вытоптанной до основания полянке, косясь на мирно сидящую возле куста красавицу-собаку, и в который раз давала себе слово изменить свою жизнь уже с завтрашнего дня. За почти тридцать лет в ней не происходило ничего интересного, а ведь оборваться она могла в любой момент. Как и Чудинову, мне казалось, что мои дни сочтены, хотя я не понимала, в чем дело, и потому не могла ничего изменить. Но уж то время, которое мне отпущено, надо провести со смыслом.

Устав от бесцельной ходьбы, я забралась в панкратовскую машину, поудобнее расположилась на сидении и… уснула. Проснулась от хлопанья дверцы почти под утро, когда тьма стала отступать, а в побледневшем небе висел почти неразличимый прозрачный лунный круг. Уже видны были кровавые листья кленов, и где-то вдали слышалось пение неведомых лесных птиц. Панкратов сел за руль, завел мотор и молча поехал по бугристой проселочной дороге. Бусик, снявшись с места, последовал за нашей машиной.

— Как его убили? — не до конца еще проснувшись, спросила я.

— Задушили шелковым пояском. — бросил через плечо Панкратов. — Похоже, от женского платья.

Глава 14

Я сидела перед высоким зеркалом модного салона красоты, положив на столик возле зеркала большую цветную фотографию Лили. На фото сестра была с распущенными светлыми волосами, завитыми в крупные локоны, красиво обрамлявшие безупречный овал лица с большими синими глазами, и до боли напоминала большую фарфоровую куклу.

Я не сразу решилась на этот шаг. Наверное, дня три я просидела дома, отпросившись у руководства библиотеки, и пыталась заново определить свое место в жизни. Панкратов сказал, что я похожа на Лилю, и дело только в цвете волос? Я долго смотрела на себя в зеркало, держа в руках фотографию сестры. Нет, у меня другой овал лица, у Лили он более совершенный и правильный, белоснежная кожа и прекрасные белокурые локоны… Но… поправить овал можно удачной прической, а волосы осветлить и завить… надо решаться. Мне надо измениться, я не могу снова вернуться в свое полусонное существование, напоминающее затяжной дурной сон. Бедная Лиля, она так и не смогла прожить свою жизнь. Она умерла в 18 лет, для нее все закончилось, не успев начаться. Но я — я должна была прожить эти годы и за себя, и за нее, а что я сделала? Спустила свою молодость в унитаз?

Мое затворничество изредка прерывалось приглашениями на очередной допрос. Я рисовала схему пробежки Чудинова от кафе к кустам, под диктофонную запись пересказывала наш с ним разговор, вспоминала все свои мысли, промелькнувшие во время беседы… Смысла в этих описаниях я не видела ни малейшего, но надо так надо. Панкратов не пытался больше заигрывать, держался вежливо, но довольно сухо, Ларочкой больше не называл. И это послужило еще одним толчком, возможно, решающим. Взяв лучшую фотографию Лили, и большую часть своих скудных сбережений, я отправилась в самый модный и дорогой салон красоты в нашем городе.

Салон я нашла по Интернету, записалась на полдень, и приехала на час раньше, чтобы погулять вокруг и внимательно его рассмотреть. Меня сразу очаровала красочно оформленная витрина: прямо со стекла на меня смотрели сказочно красивые девушки, обещавшие, что после посещения салона я стану ничем не хуже их. Не слишком в это верила, но пришла пора хотя бы попытаться.

Внутри салон выглядел не менее круто, чем снаружи. Стеклянные журнальные столики, вокруг которых полукругами располагались красные кожаные кресла самых невероятных форм, наводили на мысль о современности заведения. Кофейный аппарат на барной стойке напоминал космическую ракету, готовую к взлету, а девушка на рецепшен могла, на мой взгляд, немедленно ехать на конкурс Мисс мира. Вместо этого она ласково улыбнулась мне, совсем не удивилась предъявленной фотографии Лили и пообещала, что через пару часов я буду выглядеть так же. Хотя нет — куда эффектнее!

И вот теперь сушу волосы после покраски под каким-то странным нагревающим колпаком, и жду визажиста, который должен придать моим глазам круглый кукольный вид. Интересно, сделают ли все косметические ухищрения меня хоть немного похожей на сестру?

Внезапно зазвонил мобильный. Сердце подпрыгнуло куда-то в горлу, и я дрожащими руками начала искать телефончик в сумочке, висящей на ручке кресла. Сумочка полетела на пол, на помощь поспешила сотрудница салона, а я мысленно обругала себя — ну чего я так разволновалась? Даже если это Панкратов… мне надо научиться ценить себя! Скоро я стану красавицей… а если и не стану, мне все равно. Я буду жить за себя и за Лилю!

Телефон, уже переставший звонить, вскоре был найден, и выяснилось, что меня искал вовсе не Панкратов. Пропущенный звонок оказался от Игоря. Во рту появилась буквально горечь — с некоторых пор даже упоминание о бывшем супруге действовало на меня, как хорошее рвотное. Но что поделаешь, мы ведь еще не были разведены, хоть еще раз, но встретиться все равно придется. И с него не были сняты подозрения в зверских убийствах, злорадно подумала я. Впрочем, они не были до конца сняты и с меня. Хотя, если бы следователь меня подозревал, вряд ли он стал бы ко мне клеиться…

Я перезвонила Игорю, и была ошеломлена его слегка заискивающим тоном, которым он предложил нам встретиться. Я сообщила, что нахожусь в салоне, и он с готовностью вызвался заехать за мной, подвезти домой и уже там поговорить.

Я просила заехать через час, но скоро стало ясно, что сильно погорячилась. Через час мне наконец досушили и накрутили волосы, и в самом деле ставшие ослепительно-белыми, цвета свежевыпавшего снега, с таким же слегка голубоватым отливом. Но мастер по макияжу лишь приступила к раскрашиванию моего лица. Игорь снова позвонили начал меня торопить, я начала нервничать и предложила перенести встречу. Он тут же стушевался и сообщил, что готов ждать меня сколько угодно. Угодно ему было ждать еще полтора часа, пока меня гримировали перед высоченным зеркалом, а потом проводили целую лекцию о том, как мне подчеркнуть свою природную белокурую красоту вне салона.

Наконец я вышла на улицу. Голова слегка кружилась, к тому же шел довольно сильный дождь, сильно потемневшее небо выглядело ночным, хотя не было еще и восьми вечера, а все кошки, как и машины, казались серыми. Я не сразу нашла машину Игоря среди припаркованных возле тротуара иномарок. Он не вышел мне навстречу, лишь призывно просигналил, когда я совсем уже собиралась пройти мимо. Я остановилась, эффектно распахнула дверь машины и села на переднее сидение. Чуть поколебавшись, повернулась к Игорю лицом и застыла в ожидании комплиментов. Он тоже повернулся ко мне, но по его лицу я поняла, что, пожалуй, моего изменившегося вида он не оценил. Его красивое лицо как-то потемнело, потускнело, а губы казались совсем тонкими и какими-то искривленными, словно сведенными судорогой. Темные глаза, и без того глубоко посаженные, выглядели провалившимися в глубь черепа, настоящими провалами, куда не доходил дневной свет. И смотрели эти ввалившиеся глаза словно внутрь, в какие-то свои, неведомые посторонним дали. Да что это с ним? — ужаснулась я. — И видит ли он меня вообще?

— Игорь, с тобой все в порядке? — кажется, мой голос тоже звучал не совсем обычно от страха, но он не обратил на это внимания.

— Лорик, все прекрасно. — быстро выпалил он, словно только и ждал этого вопроса. — Я понял, каким был идиотом, когда с тобой расстался. Ты мне разрешишь вернуться?

— Нет! — вырвалось у меня. — Но что с тобой, ты заболел?

— Нет-нет, что ты! — казалось, его глаза ввалились еще больше, и в них заплескался неприкрытый страх. — Я здоров, я просто по тебе дико соскучился!

Я в недоумении смотрела на него. Уж на кого, но на безумно влюбленного, увидевшего наконец объект своей страсти, он не походил абсолютно. Да что же происходит?

Не дождавшись ответа, Игорь отвернулся, завел мотор, и мы поехали. Я подумала было, что, может, нам не стоит вместе с ним заходить в квартиру, но тут я поглядела в боковое зеркальце и увидела неприметные серые Жигули, которые отъехали сразу же за нами. Да, как за главным подозреваемым, за Игорем наверняка установили слежку, пыталась я успокоить себя, за нами хвост, и я в безопасности. Да, но только на улице, где мне могут помочь, возражал внутренний голос. В квартире мы останемся без присмотра. Если Игорь меня придушит, его, конечно же, арестуют, вот только мне это уже не поможет.

Тем временем мы подъехали к моему дому, Игорь припарковался возле широкой клумбы, и мы вышли из машины. На скамеечке возле подъезда сидели три бабуси, замотанные в свои любимые шерстяные платки, и покачивая головами в такт каким-то своим мыслям, внимательно глядели на нас. Я немного успокоилась. Пусть мой бывший муженек не подозревает о полицейской слежке, бабусь он не заметить не мог, так что вряд ли в его планы входит меня убить. Если б собирался, проделал бы это без свидетелей, в укромном местечке. Таком, например, как чудесное кафе в лесопарке.

Мы зашли в квартиру. Не снимая мокрой обуви, Игорь быстро прошел на кухню и растерянно огляделся. Затем сел на мое любимое кресло с вышитой подушечкой под спину, вытянул ноги и, глядя на носки грязных кроссовок, сказал:

— Лора, я решил сделать в комнате ремонт. Поменяю тебе обои, помнишь, ты так этого хотела?

Я постояла немного на пороге кухни, затем вернулась в коридор, сняла изрядно промокшие ботильоны, непромокаемый плащик, и лишь тогда прошла в кухню. Подошла сзади к креслу, на котором сидел, глядя себе под ноги и странно скособочившись, бывший муженек, и немного подождала. Если он с ума сходит от внезапно вспыхнувшей любви, должно же это хоть как-то проявиться? Он должен вскочить, заключить меня в объятия, попытаться поцеловать… Но он даже не обернулся.

Почему-то я почувствовала жгучее разочарование, от которого защипало глаза. Вот ведь дурра, прекрасно понимала, что если уж страсти не было, она не появится спустя четыре года после знакомства. Его горячим признаниям я не поверила, почему же сейчас так горько? Видимо, мне слишком сильно хотелось, чтобы кто-то оценил меня, чтобы кто-то полюбил… Но увы, беззаветная любовь оставалась лишь мечтой, и даже перекраска пока не помогла. Устав ждать, я подошла к плите, облокотилась на нее и тихо спросила:

— Игорь, признайся, тебе что-то от меня нужно?

— Ну да, нужно. — фразы звучали как-то неестественно, словно отрепетированные. — Любви и ласки. Лора, мы же любили друг друга!

— Разве? — удивилась я. — Ты был слишком напуган, чтобы найти другую девушку, не такую забитую, как я. А я по ошибке приняла тебя за прекрасного принца, расколдовавшего Спящую красавицу. Ошиблась, да. Дура, что тут скажешь. Но любовь тут при чем?

— Я понял, что люблю тебя. — твердо сказал он, глядя при этом не на меня, а на оконные занавески. — И всегда любил. Забудь ты глупости, которые я наговорил в сердцах. Это все неправда. И в доказательство любви я завтра же начну у тебя ремонт. Завари мне чай, я сейчас погляжу, какой предстоит фронт работ.

Он встал и, оставляя на чистом линолеуме грязные мокрые следы, прошел в комнату. Я задумчиво посмотрела ему вслед и нехотя включила электрочайник. Конечно, приятно, что Игорь внезапно воспылал ко мне столь горячей любовью… но почему я в нее не верю? Может, я просто слишком низко ценю себя?

Через несколько минут чай в красивом китайском чайничке был готов. Я пошла было за Игорем, но он уже сам вышел в коридор. Чуть постоял там, прошел на кухню, налил себе немного чаю в одну из моих любимых красных пиал, залпом выпил и, пообещав зайти завтра, пошел к выходу.

А я в полном изумлении села в кресло, пытаясь понять, что это было. Ясно было одно — после визита в гостиную вся страсть ко мне у муженька как-то подозрительно улетучилась.

Наливая пиалу за пиалой, я в задумчивости выпила весь заваренный чай. Ну что я за курица такая пугливая? Захотел блудный муж вернулся — что ж, бывает. Все женские форумы полны таких историй. Даже ремонт решил сделать в качестве извинения. Внезапно ушел — ну мало ли, решил, что уже все сказал, теперь надо делом доказать свою любовь. Чего я, спрашивается, так дергаюсь? Почему мне страшно так, что руки дрожат, и пиала с кипятком вот-вот выскользнет из рук?

Посидев еще немного, я решительно набрала телефон Панкратова. Он ответил любезно, но, как мне показалось, не особо обрадовался моему звонку:

— Валерий, скажите, за Игорем, моим мужем, ведется наружное наблюдение?

— Да. Что-то случилось?

— Нет, ничего. Он сегодня был у меня.

— Он вам угрожал? — теперь в его голосе появилось нечто вроде тревоги.

— Нет-нет. Просто… нет, не угрожал. Но я видела машину, которая поехала за нами. Немного разволновалась.

— Конечно, есть наблюдение. — его голос немного потеплел. — Душителя еще не нашли.

Я закончила разговор, хотя мне очень хотелось немедленно, прямо сейчас увидеть Валерия. Ну вот, он для меня уже не Панкратов… Он наверняка бы оценил мой изменившийся внешний вид! Для кого, спрашивается, я так старалась? Игорь, похоже, даже не заметил, что что-то во мне изменилось. Чтобы отвлечься от грустных мыслей и от непонятного страха, я подошла к платяному шкафу, и грустно осмотрела себя в длинной зеркальной двери. Да, какое-то сходство с сестрой в самом деле появилось… но, на мой взгляд, не такой уж сильное. Фарфоровой красоткой я так и не стала. Может быть, если надеть свое любимое лиловое шелковое платье в пол, и подвязать его пояском, сплетенным из десятка лиловых шелковых шнурочков — я тоже стану похожа на куклу из дорогого магазина?

Я распахнула шкаф, сняла вешалки любимое платье, не торопясь скинула халат на через голову натянула на руки и плечи тонкий нежный шелк. Да, в этом платье мое бледное лицо выглядит аристократически белым. Но где поясок? Он всегда висел на той же вешалке. Но сейчас его там нет. Наверное, упал на дно шкафа.

Полностью распахнув обе дверки, я залезла в шкаф в поисках пояска. Но его там не оказалось. Я искала долго, с фанатичным упорством, расцарапав ногу о слегка отодранную от деревянного дна шкафа дощечку, а в голове мелькали образы — я лежу на грязном полу своей любимой квартиры, а на моей шее затянут роскошный лиловый пояс из десятка шнурков…

Наконец, запыхавшись от бесплотных поисков, я вылезла из шкафа и села прямо на пол, пытаясь собраться с мыслями. Грязные следы недалеко от шкафа притягивали взгляд, мешали сосредоточиться. Кто-то взял поясок от моего платья. Кто-то? Да понятно же, кто! Неужели он приходил именно за этим?

Посидев еще немного, я совсем было решилась еще раз позвонить Панкратову, но что-то мешало. А вдруг я ошибаюсь? Вдруг поясок куда-то провалился, в какую-то незаметную щелку, а в зря выставлю себя истеричкой с манией преследования? Я посмотрела на свою поцарапанную ногу. Ну вот, дно неровное, наверное, рассохлось от старости. Вдруг поясок лежит себе спокойненько под оторвавшейся дощечкой?

Чувствуя дрожь в руках и ногах, я снова полезла в шкаф. Решительно оторвала неровно прилегающую доску и, просунув руку в образовавшуюся щель, достала оттуда небольшой целлофановый пакетик. Вернее, это были несколько бумажных маленьких пакетиков, завернутых сверху в целлофан. Я никогда не клала ничего подобного в шкаф, но, возможно, туда эти мешочки принадлежат моей матушке? Шкаф перешел мне от нее в наследство, вернее, достался, как приданное к свадьбе. Все еще сидя на полу, я быстро разорвала целлофан, и торопливо развернула один из бумажных пакетиков. Лишь в тот миг я поняла, что означает выражение «потемнело в глазах». Я в самом деле словно лишилась зрения. Вместе развернутого пакетика я видела лишь темное пятно. Увы, зрение вернулось быстро, даже слишком быстро. И последние сомнения отпали — в развернутом бумажном пакетике лежал небольшой локон крашенных рыжих волос.

Глава 15

1987 год. Эдуард Тарханов.

— Эдик-обносок, дырявый носок!

Эта песенка, распеваемая задорными детскими голосами, долго преследовала его во сне. В ночных кошмарах он видел не инопланетных монстров, а их — милых одноклассников, с нескрываемым удовольствием тыкающих пальцами в его изношенную часто до дыр одежду.

Его мать, Тамила Тарханова, приехала в городок откуда-то из горного аула. Там побывал студенческий отряд фольклористов, и один из них, русоволосый красавчик, так понравился молодой местной девушке, что она не смогла ему отказать и опозорила себя на весь аул. Красавчик уехал, а Тамиле пришлось бежать под покровом ночи, спасая свою жизнь от разгневанной ее падением родни.

В российском городке полуграмотная девушка смогла устроиться лишь дворником. А через месяц оказалось, что она беременна. Сообщить о нежданной радости отцу ребенка она не могла — он скрылся в туманной дали, не оставив черноокой красавице никаких контактов. Пришлось выкручиваться самой, благо, служебную квартирку в подвале ей выделили, и работа находилась, можно сказать, совсем рядом с домом.

Но вот денег на двоих хронически не хватало. И потому одежду Эдику она не покупала, а с благодарностью принимала у жильцов дома. И те охотно отдавали женщине то, из чего выросли их собственные дети. Увы, в те времена одежду носили долго, и занашивали достаточно сильно. Поэтому до восьмого класса Эдик выглядел настоящим оборванцем. А мать от безнадеги начала выпивать. Сначала потихоньку, а потом — уже не скрываясь. Правда, свою работу она худо-бедно выполняла, но окончательное падение было явно делом недолгого времени.

Но дразнить его перестали намного раньше. Особой силой Эдик не отличался, зато обладал поразительной злопамятностью и особым, хитроумным складом ума. И скоро одноклассники заметили, что с теми, кто показывал на оборвашку пальцем, очень скоро происходили разные несчастья. Внезапно пропадали тетрадки с домашним заданием, сменная обувь оказывалась в мусорнике, а пеналы, спущенные в унитаз, забивали школьные трубы и служили причиной скандала. Причем, ни разу никому не удавалось доказать вину Эдика. Дети жаловались на него, но он, смотря в глаза учителю своими большими темными глазами с застывшей в них слезой, уверял, что на него просто наговаривают, потому что он — сын дворничихи!

После того, как шестом классе на одного из весельчаков свалилась глыба льда с крыши дома, где работала мать Эдика, от него отстали. Дружить с оборванцем по прежнему считалось унизительным, но в лицо ему никто больше не смеялся. Только тихо перешептывались за спиной. Эдик стал героем местным школьных легенд, и заметил, что многие девочки класса начали поглядывать на него с интересом. Этот интерес не гасила даже его рваная одежда и плохие оценки, которые ему ставили, скорее, не за знания, а за убогий внешний вид.

Но Эдика еще не интересовали девочки, зато очень интересовали деньги. Он хотел раз и навсегда вырваться из нищеты, чтобы никогда больше не только не слышать оскорбления, но даже не видеть брошенные вскользь презрительные взгляды. Он чувствовал, что умнее тех недоумков, которые над ним смеялись, и красивее их, но все портила бедность!

Он часами бродил по городу, раздумывая, как можно разбогатеть, и строя дикие, еще детские планы. В мечтах он добывал пистолет и грабил Сберкассу, охотился за местным почтальоном, разносивший пенсии, или врывался на концерт в местном доме Культуры и, наставив оружие на толпу растерянных любителей музыки, велел им снимать кольца и браслеты с рук и вынимать из ушей серьги.

К восьмому классу эти мечты стали приобретать более практический оттенок. Он по-прежнему часами в одиночестве бродил по городу, но теперь его внимание привлекали скупки драгметаллов. Привалившись к стене какого-нибудь дома неподалеку от одной из местных скупок, он подолгу следил за ветхими старушками, которые заходили со служебного входа, держась за оттопыренные карманы старомодных кофт, а выходили грустные, иногда в слезах. Ограбить старушек было проще, чем почтальона или целый дом культуры, и Эдика останавливала вовсе не жалость или уважение к старости. Нет, его пугала мысль, что после первого же ограбления ему на хвост сядет милиция, и дальнейшие нападения приведут его прямиком на тюремную скамью.

Но грабить старушек ему не пришлось. Невысокого паренька с волчьим взглядом исподлобья заметила криминальная структура, крышующая скупки. В один прекрасный день двое здоровенных бугаев схватили хрупкого мальчика под белы ручки и отволокли пред ясны очи директора скупки. Эдик отбивался, но куда ему было против взрослых здоровяков!

— Ай-ай, такой молоденький, а такой злой! — отечески покачал головой широкоплечий седобородый Махмуд Амхудинов, глядя на слегка оскалившегося мальчика. — Чего злой, слушай?

— Ограбить вас хочу! — с вызовом бросил ему Эдик, решивший, что терять уже нечего. Страха не было. Если его сейчас убьют, то так тому и быть. Жить дальше в дикой нищете он уже не мог. — Или вас, или бабок, которые вам золото продают.

— За что же нас грабить? — изумился директор. — Разве мы обидели тебя?

— Мне плевать, кого грабить. Я устал от нищеты. — Эдик чуть не разрыдался, но подавил истерические слезы. Нет, если уж пришла пора помирать, так надо держаться.

Махмуд Амхудинов долго качал головой, присматриваясь к мальчику. Он не привык поручать серьезные дела детям, но этот мальчик был не похож на обычного ребенка. Он велел охранникам принести в кабинет зеленый чай и турецкие сладости, и они долго сидели на мягком бархатном диванчике, попивая горячий чаек из антикварных бело-розовых чашечек беседуя с Эдиком по душам. На маленьком лакированном столике возле дивана журчал небольшим потоком искусственный фонтанчик с водопадом. Эдику казалось, что он попал в восточную сказку. И с этого дня заветная мечта мальчика начала исполняться.

Теперь его вместе со взрослыми товарищами отправляли ездить по деревням, скупая иконы и старинные украшения. Мальчик вызывал у бабусек намного больше доверия, чем здоровенные мордовороты. Он говорил всем, что сирота, и сердобольные бабуси поили его чаем с домашними блинами, и вели задушевные разговоры. Иногда, во время такого разговора, он незаметно капал из стеклянного флакончика пару капелек в чай очередной добросердечной сельской жительницы. Через десять минут та засыпала, а Эдик спокойно забирал из избы ценные предметы, про которые ему говорили скупщики.

Он знал, что милиция ищет его, но не волновался. Снадобье, которое выдавал ему директор скупки, не только усыпляло людей, но и отрезало краткосрочную память, и бабуси не помнили не только его примет, но даже того факта, что с ними беседовал именно мальчик. Выполнял он и курьерские задачи, не всегда безопасные, но ему везло.

Одевался он теперь с иголочки, питался не в скромной дворницкой в подвале, а в хороших кафе. А после десятого класса, чтобы не идти в армию, по совету директора скупки поступил в Политтех. На экзаменах ему напрягаться не пришлось, нужные люди были заботливо подмазаны заранее.

— Окончишь учебу, армия грозить не будет, я тебя к себе возьму. — обещал Махмуд Амхудинов. — Старый я уже, ты мне как сын стал, передам тебе бизнес.

Эти слова для Эдика звучали, как сладкая песня. Тем более, что в институте ему приглянулась белокурая красотка, на которую заглядывались все местные парни. Она явно выделяла Эдика, но он не торопился. Это была его первая настоящая влюбленность, девчонки из его класса, как ни старались, никогда не вызывали у него романтических чувств. Слишком хорошо он помнил их презрительный смех в младших классах.

Белокурая Лилия казалась ему Снежной королевой из зимней сказки. Такая чистая, такая недоступная для всех. Для всех, кроме него, он не мог не заметить, что красотка выделяет его из массы своих поклонников. Она же не видела его в лохмотьях, голодного и обозленного, как дикий волчонок. Она думает, что он с рождения был вот таким, томно-загадочным, в самой модной по тем временам одежде и с крупной суммой свободных денег, на которые мог отвести весь свой курс в дорогое кафе. Да, он легко мог закрутить с ней роман, но что потом? Привести ее в темный, покрытый плесенью подвальчик, где доживает дни его мать, измученная и полуспившаяся?

Нет, он обязательно женится на девушке, но не сейчас. Надо подождать, когда у него появится своя кооперативная квартира в самом центре города. Эту квартиру ему твердо обещал директор скупки, и уже внес первый пай. Чтобы получить заветное жилье, осталось немногое — выполнить сложный заказ. Он переселится в новое жилье, начнет новую жизнь, и полностью порвет все нити, связывающие его с прошлым, с Эдькой-обноском из вонючего подвала.

И все шло по плану до определенного момента. А когда казалось, что все уже закончено, произошло то, чего Эдик не ожидал.

Вместе с компанией разгоряченных студентов он вернулся в гостиничку, откуда должен был начаться поход. Он всегда ходил вальяжно, вперевалочку, к тому же лыжи оттягивали руки, и он постоянно перекладывал их поудобнее, а потому слегка отстал от других студентов. И тут его дернул за руку старый портье. Эдик удивленно оглянулся, но портье с каменным лицом приложил палец ко рту, потом тихо отступил и словно растворился в полутемном холле.

Эдик растерянно оглянулся. Остальные студенты уже поднялись наверх, он слышал, как за ними захлопнулась дверь номера. А в пустом еще секунду назад холле материализовался невысокий пожилой мужчина в штатском.

— Ну привет, Эдик. — сипло произнес он. — Ты деньги с собой носишь? В номере их не нашел.

— А вы кто, грабитель? — Эдик уже справился с первой растерянностью. Как обычно при первых признаках опасности, он мгновенно собрался и лихорадочно обдумывал разные ходы. — Портье с вами в доле?

Незваный посетитель хрипло рассмеялся и коротко отрезал:

— Ошибся, мальчик. Я — старший следователь по особо важным делам Петр Иванцов.

Глава 16

Лариса Михеева.

Я в полном ступоре сидела на полу и пыталась понять, что же мне делать. Сначала я хотела немедленно звонить Панкратову, попыталась встать на ноги, чтобы достать со стола телефон, но ноги подкосились, и я снова плюхнулась на пол, больно ударившись спиной о ручку зеркальной дверцы. Мысли метались по кругу, словно свихнувшиеся белки. Значит, Игорь хранил у себя сувениры — локончики, срезанные с трупов девушек. Теперь хранить их стало опасно, а выбросить на глазах у наружки он не решался. И решил спрятать решающие улики у меня дома, в шкафе. Хорошая мысль, кому придет в голову изучать дно старого платяного шкафа? Даже во время обыска мало кто догадается. Вот и подложил… Вот чем объясняется его внезапно вспыхнувшая непреодолимая страсть и желание попасть ко мне домой! А я-то чуть не поверила в искренность его чувств…

Надо звонить следователю, срочно! Или не надо?

Положим, я скажу, что бывший муж заходил ко мне специально, чтобы подбросить локоны и забрать поясок. А он скажет, что заходил помириться. И про локоны знать ничего не знает. И кому поверят?

Я не сомневалась, что отпечатков пальцев Игоря на пакетиках нет. Зато мои — есть, и немало! Зачем, ну зачем я только дотрагивалась до этих пакетиков??? Почему сразу не сообразила, что их нельзя разворачивать? И как мне доказать, что я не сама спрятала локоны в собственном шкафу? У родителей Игоря, у которых он живет, наверняка проводили обыск, причем не раз, и ничего не нашли. А тут я, вся такая правильная, нашла пакеты и уверяю — их подложили!

Впрочем, если бы я проявила чудеса сообразительности и сразу догадалась, что в пакетиках — вряд ли это что-то бы изменило. Можно и сейчас стереть свои пальчики, позвонить Панкратову и с пеной у рта доказывать, что улики подбросил Игорь. Но… факты против меня. Все будет выглядеть так, словно я хранила у себя сувениры, а потом, когда поняла, что обыск близок, перепугалась, дождалась визита Игоря (он еще может сказать, что приехал какую-то мелочь обсудить, хотел в машине посидеть, а я его настойчиво в гости приглашала), и теперь пытаюсь свалить на него вину!

Нет, надо избавиться от жутких сувениров, и лишь потом позвонить Панкратову и рассказать о пропавшем пояске. Или звонить прямо сейчас? Вдруг, пока я медлю, Игорь задушит какую-то девушку, и ее гибель будет на моей совести? Я снова рванулась было к телефону, но тут сообразила, что Игорь под постоянным наблюдением даже выбросить пакетики не решился, что уж тут говорить об очередном убийстве! Не о том мне надо думать — надо выводить из-под жуткого обвинения себя!

Я сгребла все бумажный пакетики обратно в целлофановый кулек, крепко зажала его в кулаке и побежала в туалет. Срочно брошу их в унитаз и солью воду, ох, только бы унитаз не забился! Но, уже открыв дверь уборной, я снова остановилась в полной растерянности. То, что я хочу сделать, по сути, является преступлением. Я собираюсь уничтожить важнейшие улики! Вернее, это единственные улики против Игоря. После того, как их не станет, его нельзя будет уличить. Через какое-то время наблюдение снимут, и он снова начнет убивать…

Все еще держа в руках кулек, я медленно, словно старуха, прошла на кухню осторожно положила пакетик со страшными сувенирами на стол и, упав в кресло, зажала руками голову. Наверное, со стороны я смотрюсь сейчас не хуже Чудинова на той последней встрече, мелькнуло в голове. Тоже вот-вот начну раскачиваться из стороны в сторону и причитать. Но мне нужно совсем другое — нужно успокоиться и подумать. Звать следователя и пытаться убедить в своей невиновности и виновности Игоря? Допустим, он мне поверит. Но его уверенность к делу не подошьешь. Факты будут неумолимо свидетельствовать — локоны убитых девушек нашли у меня. Уликой против Игоря они служить никак не могут. А вот если бы…

В крайнем возбуждении я вскочила с кресла и начала метаться по кухне, сшибая по дороге кресла и натыкаясь на стол. Пакетики нужно подкинуть Игорю, и вот тогда сдать его полиции! Их должны найти… да, в его машине! А для этого я должна попасть в эту самую машину. Срочно попасть, лучше всего уже сегодня. Легко сказать, но как это сделать?

Схватившись рукой за дверной косяк, я заставила себя остановиться. Надо думать, надо сосредоточиться на деле, а не бегать, как белка в колесе! А может, не надо никакой машины, достаточно заманить его снова ко мне домой, подложить пакетики в карман куртки, а когда он выйдет, позвонить следователю? Мол, примите меры, бывший муж что-то проверял все время в карманах, а когда ушел, я обнаружила, что у меня поясок от платья пропал! Пусть ищут поясок, а найдут как раз локоны. Да, наверное, это самое лучшее.

Я схватила телефон и уже набрала было телефон Игоря, чтобы сказать, что у моего шкафа провалилось дно, пусть срочно приходит чинить, но тут дикая мысль пришла в голову, и ноги снова задрожали, а телефон чуть не выпал из рук. Вдруг Игорь, подкинув улики, сам позвонил в полицию, анонимно, разумеется, и направил их ко мне? И пока я тут мечусь по квартире, ко мне уже едет операбригада для обыска???

Нет, нельзя сидеть тут и ждать, пока за мной придут. Я кинулась в прихожую, набросила плащик, достала из тумбочки тонкие лайковые перчатки, которые когда-то купила, соблазнившись мягкой тонкой кожей, но никогда не надевала, кое-как натянула их, снова метнулась на кухню, схватила пакетик с волосами, протерла влажной салфеткой, для верности завернула его в еще один кусочек целлофана, чтобы ни один волосок не просыпался на пол в моей квартире, затем в перчатках аккуратно засунула пакетик в карман плаща. Вроде, все сделала, как надо, или что там еще советуют в криминальных романах? Так, перчатки не снимаем, мне еще подбрасывать улики Игорю, моих отпечатков там быть не должно!

Я выбежала из квартиры, через две ступеньки пронеслась вниз по лестнице и замерла перед выходом из подъезда, чтобы отдышаться. А то хороша я буду, если и меня возле подъезда пасет наружка, и тут я выбегаю вся в пене и в мыле! Восстановив дыхание, я степенно вышла и неторопливо огляделась. Машины неподалеку стояли знакомые, никаких подозрительных авто с затемненными стеклами в поле зрения не обнаружилось. Неторопливым шагом я промаршировала до угла дома, завернула за него, еще раз оглянулась и побежала что было сил. Добежала до ближайшей остановки, впрыгнула в подъехавший автобус, даже не посмотрев на его номер, и на следующей остановке вышла. Отлично, слежки нет, теперь можно звонить.

Я набрала телефон Игоря и долго слушала длинные гудки. Да что ж такое, почему он не берет трубку? Наконец, он ответил. По голосу я поняла, что он не совсем трезвый. Празднует избавление от улик, или глушит угрызения совести? А бывает ли совесть у маньяков? Отогнав непрошенные мысли, я решительно сказала:

— Игорь, нам надо срочно встретиться. У меня новости, очень важные.

— Лорка, ну ты деловая… — он тянул слова, не то издеваясь, не то пытаясь собраться с мыслями. — Говори давай, готов выслушать.

— Это не телефонный разговор.

— Да не могу я ехать никуда, ты не понимаешь… Выпил я, ну с кем не бывает? Да, ты ж зануда, с тобой не бывает.

— Я сама подъеду, ты сейчас где?

— В бааааре я. — и в самом деле, где-то фоном звучала музыка, и слышался задорный женский смех. — Давай, приезжай, нам девочек как раз не хватает.

— Адрес бара говори! — я твердо решила не выходить из себя. Мне надо срочно найти Игоря, а если он пьян, ну что же, тем лучше. Моя задача сильно облегчится.

Узнав адрес, я вызвала такси, и через четверть часа уже стояла возле небольшого подвальчика, на котором яркими огнями сияла вывеска «Доброго вечерка!» Огни на надписи переливались, как на новогодней елке, слепили в прозрачном вечернем полусумраке, и через пару минут у меня начало рябить в глазах. Немного поморгав, я подавила некстати возникшую нервную дрожь, спустилась на пять ступенек, открыла тяжелую подвальную дверь и вошла внутрь.

Внутри бар оказался довольно большим, и напоминал не то ночной клуб, не то американский салун из гангстерский фильмов. Возле барной стойки на высоких стульях сидели небрежно одетые мужики, перед которыми стояли огромные пивные кружки. Маленькие столики были составлены почти вплотную в левой части бара, стулья теснились возле них, а в правой образовалась стихийная танцплощадка, на которой неловко топтались несколько парочек. Судя по их некоординированным движениям, и кавалеры и дамы были изрядно пьяны.

Под потолком крутился обклеенный зеркальными осколками шар, впрочем, толку от него в задымленном подвале было мало. Дым от дешевых сигарет поднимался кверху, сгущаясь под невысоким потолком в сплошной серый туман, глушивший медленные серебристые отблески. Музыка оглушала и вызывала единственное желание — быстрее выбежать из бара на свежий воздух, в ночную тишину. Я поискала глазами Игоря, но в полутьме, прорезаемой бесконечными красными вспышками и серебристым мельтешением, разглядеть кого-либо было сложно. Набрав полную грудь воздуха, я осторожно пошла влево, через щипавший глаза дым всматриваясь в сидевших возле столиков людей.

Мне казалось, что найти нужного человека среди десятка плотно сдвинутых столиков будет делом несложным. Но увы… Маленький вроде бар показался мне огромным, словно внезапно открылось четвертое измерение, и клубы дыма увеличивали, расширяли его, делая недоступным для простого осмотра. Я проталкивалась среди плотно сидящих полупьяных мужиков, которые икали, рыгали, хватали меня за ногу или за руку, больно щипали за задницу. Некоторые кричали что-то вслед, наверное, пытаясь познакомиться, но музыка заглушала, уничтожала слова, превращая их в невнятное, хоть и громкое мычание.

— Хочешь сделать мне больно!

— Твоя новая фишка! — Орал из динамиков противный женский голос, а я лишь морщилась от очередного болезненного щипка и протирала горевшие от дыма глаза. Нет, Игоря здесь нет, иначе я бы его давно уже увидела, я в этом уверена! Может быть, за то время, пока я ехала, он ушел из бара? Или напился и его выгнали? А вдруг он вообще зажигает в каком-то другом баре? Зачем я только поехала, как можно было полагаться на слова пьяного человека!

— Ух ты, какая блонда! — заглушая песню, раздался прямо над ухом зычный бас. Я оглянулась и обомлела. За самым дальним, почти вдвинутым в стенку столиком в практически невменяемом состоянии сидел мой бывший, облокотившись на руки лицом, а рядом с ним — тот самый верзила, который чуть не опознал меня на очной ставке.

— Девушка, вы не нас ищите? — верзила поднялся во весь свой гигантский рост, и, кажется, даже подмигнул мне. — Садитесь за столик, для такой дамы — только шампусик!

Я робко опустилась на свободный стул, пытаясь понять, почему же меня не признали. Ох, ну как же я успела забыть про салон красоты! Я же теперь не серая мышка, а роковая блондинка, и макияж я тоже смыть не успела! Но в этот момент Игорь очнулся, резким движением отбросил от лица руки и несфокусированным взглядом уставился на меня.

— Лорка! Вот это встреча! — и он пьяно расхохотался. О нашем недавнем разговоре он явно успел забыть.

— Это твоя… жена? — верзила в недоумении уставился на меня — Но это же не та, что я видел… Или та?

Я в оцепенении смотрела на него. Да, Игорь сильно пьян, я могла бы засунуть улики хоть ему в ширинку, он бы и не заметил… Но верзила! Он не спускает с меня глаз, и вряд ли мне удастся его отвлечь настолько, чтобы незаметно подложить пакетик. Как назло, особо выпившим он тоже не выглядит. Что же делать? Ну зачем я только сюда приехала?

С другой стороны, выхода-то у меня все равно нет. Я понятия не имею, зачем Игорь спрятал у меня сувениры. То ли не смог выбросить столько дорогие сердцу предметы, то ли решил сдать меня и таким образом избавиться от постоянной слежки. В таком случае у меня дома сейчас вовсю проходит обыск, и в таком случае появиться пред светлые очи оперов с локонами в кармашке плаща вряд ли будет хорошим решением. Я вновь посмотрела на верзилу — тот по-прежнему изумленно таращил на меня глаза, но в его изумленном взоре потихоньку появлялось другое выражение — довольной кошки, увидевшей перед собой мышь. Игорь тем временем громко всхрапнул, перекрикивая дикий шум, и вновь завалился лицом на опущенные руки.

— Да ты ж красотка! — наконец выдал вердикт верзила, своим зычным басом легко перекрикивая нелепую песню. — Ну и дурак же Гарик! Ну что, Лорик, по шампусику? Или предпочитаешь более крепкое?

Я молчала, лихорадочно обдумывая ответ. Надо бы попросить водочки. Я ведь могу только делать вид, что пью, а вот мой внезапный поклонник залакирует водкой пиво, и быстро перестанет быть помехой моим планам. Я читала, что водка в сочетанием с пивом вырубает любого…

Не дожидаясь моего ответа, верзила встал, выпрямился во весь свой могучий рост и помахал рукой официанту. Насколько я поняла, девушки в этом вертепе не работали. Когда официант подошел, я неожиданно даже для себя тонким голоском выкрикнула:

— Нам по сто грамм водки! Нет, по двести!

Официант понимающе кивнул и удалился, а верзила плюхнулся на свой стул и снова вытаращился на меня, как на привидение. Но через пару минут ожил и подмигнул мне, похотливо облизывая полные губы.

— Что, Лорик, вразнос идем? Ну так я всегда за!

Я кивнула и задумалась. Смогу ли я лишь делать вид, что пью? Куда мне выливать водку? Еще не хватало и в самом деле налакаться! При моей полной непривычке к спиртному — я лишь иногда позволяла себе стаканчик мартини или красного вина — я охмелею в момент. Верзиле, судя по его комплекции, даже вместе с пивом нужно принять куда больше водки даже для несильного опьянения…

Ну ладно, рано или поздно он отойдет в уборную, и я уж как-то избавлюсь от водки… да, и от локонов заодно, решила я. Главное — не паниковать, и ждать удобного момента. И тут меня пронзила жуткая мысль, такая пугающая, что я с трудом подавила крик. Ведь за Игорем следит наружка, почему я решила, что делают это только на улице? А что если один из оперативников сидит сейчас рядом с нами в дымной баре, и это я не вижу его из-за дымовой завесы, а он прекрасно видит все, что я делаю? А может, и шпионская видеокамера у него к пуговице прикреплена… Теперь мне осталось только под запись переложить пакетики с волосами в карман Игоря, и все — следствию даже делать ничего не останется…

Нет, идея никуда не годится. Мне надо напоить верзилу и выманить Игоря из бара, может быть, поехать к нему домой. Уж там я сумею переложить улики так, чтобы никто не заметил… Даже если в его доме стоит пару камер — ну так не всюду же!

— Эй, Лорик, а перчатки-то зачем тебе? — раздался громкий голос верзилы. — Тебе холодно, крошка, помочь согреться?

Я в растерянности посмотрела на свои руки, затянутые в тонкую лайку. В самом деле, в перчатках я смотрюсь нелепо. Плащ, к счастью, я уже повесила на спинку стула, а вот снимать перчатки не торопилась, думая, что скоро начну свою смертельно опасную операцию. Но раз она откладывается, то что ж…

Сняв перчатки, я торопливо сунула их в карман плаща и с недоумением уставилась на оказавшийся на столике граненый стакан, почти до верху наполненный прозрачной жидкостью.

— Это водочка, Лорик! — усмехнулся верзила, правильно истолковав мой потрясенный взгляд. — Ты ж такого крепкого не пила никогда? Ну вот, пора начинать. Тебе многое пора в жизни начинать!

Это да, пора. Знал бы он, сколько нового я в жизни уже начала! А сейчас мне надо расслабиться, пока ведь все равно нет возможности что-то предпринять. Я взяла холодный стакан двумя руками, крепко сжала его, зажмурилась и решительно сделала большой глоток. Горло обожгло, я закашлялась, но жгучая жидкость уже попала в желудок. Что же я делаю, я ведь с утра не ела, в ужасе подумала я, но голова начала приятно кружиться, и тревожащие мысли не то чтобы отступили, но стали не такими пугающими. В конце концов, мне надо завоевать доверие друга Игоря, надо будет поехать куда-то с ними обоими, и лучше всего на квартиру к верзиле. Там я переложу в куртку Игоря, потихоньку выскользну из квартиры и позвоню в полицию. Ох, как кружится голова!

Внезапно мне очень понравился бар. Как здорово вертится наверху зеркальный шар, как красиво пронзают дым красные лучи! Какой классный мужчина сидит рядом со мной и смотрит на меня восхищенными глазами! Наверное, именно о таком я и мечтала всю жизнь. Ну, или последние полгода, когда Игорь меня покинул, бедную-несчастную… Мне внезапно стало до слез жалко себя, но слезы мигом высохли, и во всем теле разлилась приятная теплота. Плевать на Игоря, все равно он оказался маньяком. Я сдам его, и у меня начнется новая, восхитительная жизнь. Все-таки зря я раньше недолюбливала бары! Тут отлично! Такая интимная обстановка, да и песни приятные, хочется подпевать… Нет, не стану подпевать, и пить больше мне тоже не надо. Но верзила уже поднес свой наполовину опустевший стакан к моему, лихо стукнул его, как бы чокаясь, и сказал:

— Ну что, поехали! Лорик, расслабься!

И я сделала еще один большой глоток.

* * *

С трудом выбравшись из такси наружу, я в оцепенении уставилась на собственный подъезд, с трудом различимый при свете тусклого уличного фонаря. Из задней двери машины верзила как раз выгружал Игоря, похожего на безжизненный тюк. Закинув бесчувственную руку себе на плечи и поддерживая Игоря за талию, он поволок его к подъезду, даже не оборачиваясь на меня. Такси уехало, и мне пришлось ковылять следом, с трудом сохраняя равновесие. Как же меня угораздило нализаться до такой степени, что я даже не помнила, как меня загружали в такси? А теперь мы приехали ко мне… и что теперь делать? Беда была в том, что я никак не могла вспомнить, что я собиралась сделать совсем недавно, и почему мне никак нельзя было сейчас возвращаться домой.

Верзила уже дотащил моего бывшего до самого подъезда, и нетерпеливо повернулся ко мне:

— Лорка, чего тормозишь? Давай топай сама, двоих мне наверх не дотащить! — говорил он не совсем твердо, но пьяным не выглядел. В отличие от меня. У меня было полное чувство, что кто-то огрел меня пыльным мешком по голове, и теперь она годится лишь на то, чтобы трамбовать дорогу.

Пытаясь идти по прямой, но с ужасом чувствуя, как ноги сами собой ведут меня по очень выгнутой синусоиде, я поковыляла к дому. От холодного ночного воздуха в голове слегка прояснилось. Я почти все вспомнила и в ужасе замедлила шаг. Но мои спутники уже скрылись в подъезде, и я зигзагами потащилась за ними, чувствуя себя так, словно шла на эшафот.

Когда я с огромным трудом поднялась до своей квартиры, верзила уже прислонил Игоря к стене и теперь пытался отдышаться. Я подергала ручку — нет, не похоже, что внутри квартиры кто-то был. Значит, Игорь не собирался сдавать меня полиции, просто спрятал драгоценные сувениры понадежнее. Стараясь не смотреть на удивленного моими манипуляциями верзилу, я уже более уверенно достала из внутреннего кармана плаща кошелек с ключом, к своему удивлению, с первого же раза попала в замочную скважину, и гордо распахнула дверь. От толчка меня сильно повело, я чуть не упала, но успела ухватиться за стенку. Верзила коротко хохотнул, затем втолкнул Иоря внутрь и вошел следом. Я медленно вошла за ними.

Оставив мужчин раздеваться в прихожей, я прошла в гостиную и без сил опустилась на диван. Слегка мутило, голова немного болела, но в целом чувствовала я себя намного лучше, чем пять минут назад. Ладно, теперь надо заставить верзилу остаться в комнате, выйти в коридор и избавиться наконец от страшных улик.

Тут в комнате как раз появились мои непрошенные гости. К моему удивлению, Игорь перебирал ногами сам, хотя его глаза по-прежнему были закрыты, а дыхание — неровным, с короткими всхрапами и переливами. Ну надо же, как он набрался! За четыре года совместной жизни я ни разу не видела его в таком состоянии. Хотя, за последний год я видела его не то чтобы часто… Но он неплохо переносил алкоголь, похоже, что наклюкался так просто из-за стресса. Впрочем, опять же как и я…

Верзила тяжело дышал, похоже, здорово устав от своей тяжелой ноши. Но не сдавался. Теперь все его усилия были направлены на то, чтобы усадить Игоря в глубокое кресло возле дивана. Я проворно вскочила.

— Николай Николаевич…

— Да ты что, Лорка! Просто Колян! — перебил он. — Мы тут в таком состоянии, что только Николай Колаевичей не хватает… — и он коротко хохотнул.

— Да-да, конечно. — торопливо закивала головой я, не решаясь обратиться к нему вот так по-свойски. — Посидите пока здесь, я сейчас чай заварю, нам всем станет намного лучше.

— Давай помогу! — тут же вызвался верзила, но я лишь помотала головой, с усилием встала и быстро вышла из комнаты, плотно притворив за собой дверь. Колян за мной не пошел, похоже, и его вымотала дорога наверх.

Я подошла к навесной вешалке в прихожей, торопливо начала шарить по карманам плаща в поисках перчаток. Увы, перчатка нашлась только одна, видимо, вторая выпала где-то по дороге. Но я натянула ее на правую руку, осторожно достала из глубины внутреннего кармана заветный пакетик и торопливо сунула его в оттопыренный карман черной кожаной куртки бывшего мужа. Там было много всякой всячины, и какое-то время я судорожно проталкивала пакетик вглубь, чтобы он случайно не выпал. Одновременно я прислушивалась к звукам в гостиной, чтобы вовремя услышать попытки отворить дверь. Все это измотало меня так, что тошнота стала намного сильнее, а голова теперь просто разваливалась на части. Но я довела дело до конца, и только после этого на цыпочках проскользнула на кухню.

Так, дело сделано. Теперь надо звонить Панкратову. Внутренний голос подсказывал, что у меня сейчас не самый лучший вид, да и два пьяных мужика в квартире не служат украшениям, но мне уже было не до глупостей. Пусть Панкратов думает про меня что угодно, я должна сдать полиции маньяка, а там хоть трава не расти.

Я плотно затворила кухонную дверь и набрала номер следователя. Телефон долго не отвечал, и я машинально взглянула на часы. Половина четвертого утра, ну я даю!!! Но сбросить звонок я уже не могла. Столько мучиться, и теперь отступить? Нет уж, лучше я потеряю интерес Панкратова навсегда, но своего сейчас добьюсь!

Скрипнула дверь гостиной, и я спрятала телефон в кармашек джинсов. И тут, как назло, он громко зазвонил. По мелодии я поняла, что это Панкратов, но ответить уже не могла — в кухню вошел верзила.

— Где же чаек? — насмешливо осведомился он. Звук его голоса мне что-то напомнил. Я должна вспомнить лицо или голос… Лицо или голос… Так говорил Чудинов, и я понимала, что это относится и ко мне. Но голова болела, раскалывалась на части, и я никак не могла понять, почему вдруг вспомнила предсмертные слова…

Телефон в кармане разрывался на части, а я все стояла, словно оцепенев.

— Ну что же ты, ответь человеку. Не спится кому-то. — приказал верзила. Почти машинально я повиновалась.

— Лариса, что случилось? — раздался в трубке заспанный голос Панкратова. Я замерла. Что сказать?

— Валерий, тут многое произошло… Но я не могу сейчас говорить!

— Понял. Жди. Еду. — он тут же отключился, а я с облегчением вздохнула. Верзила снова усмехнулся.

— Никола… Колян, давайте чай заваривать. — с наигранной бодростью предложила я.

— А давай чаек позже. — он приблизился ко мне и цепко схватил за руку. Глаза заслезились, заболели, словно в них плеснули кипятком. Его голос гулким колоколом звучал в голове, наслаиваясь на другие слова, сказанные очень давно, много лет назад:

— Ну что ты тормозишь! Костер щас догорит, хрен потом разожжешь заново!

Я снова оказалась в весеннем лесу вместе со своими одноклассницами, словно наяву увидела Веру, ее тонкую гибкую фигурку и синюю ленту вплетенную в светлые волосы. Из кустов навстречу нам вышел высокий качок с короткой стрижкой, тот самый, который несколько лет приходил ко мне в ночных кошмарах. Вот чье лицо и голос я должна была вспомнить, вот что могло спасти мою жизнь! Ну что же, теперь я вспомнила! Но похоже, было уже слишком поздно.

Глава 17

— Чего ревешь? — сейчас или тогда, в весеннем лесу, он произнес эти слова? — Узнала, значит, курица? Я все ждал, когда же узнаешь, но ты, как все куры, совсем беспамятная. Мож, думаешь меня слезами разжалобить? Ну так не надейся, не выйдет. Мы с тобой позабавимся маленько, а потом тебя найдут тут, на столе. Или на полу. Каким бантиком тебя повязать?

Я молча кивала головой, закрыв глаза и глотая слезы. Надежда еще оставалась — Панкратов наверняка уже выехал. Теперь мне надо было лишь тянуть время, и каждая выигранная минута могла спасти мне жизнь. Только бы он отпустил мою руку, тогда я смогу соображать!

— Я все сделаю. И дам вас пояс от лучшего платья. — торопливо забормотала я. — Только руку отпустите, прошу вас. Я ж не могу так раздеваться, когда вы меня держите.

— Ух ты, прям кремень! — восхищенно присвистнул он. — Не бывает таких девок. Погоди… или ты не поняла, что я с тобой сделаю?

— Поняла, вы меня задушите. — быстро подтвердила я. — Я согласна, только хочу быть красивой после смерти. Дам самый красивый пояс, хорошо?

— А ты что, того… — он все сильнее удивлялся. — Покончить с собой хочешь? Ну смотри, если врешь, так тебе же хуже будет. Я могу сделать тебе такое, что сама будешь умолять поскорее убить. Говори, обмануть меня собралась?

— Нет, нет, я сама не хочу жить, так что все в порядке. — я истово замотала головой. — Только что делать с волосами? Игорь мне их подложил, надо же их найти, нет? Да, и что делать с Игорем? Вы его тоже убьете? Он-то умирать не хочет!

Я несла дикую чушь, не вполне отдавая себе отчета в своих словах, лишь бы затянуть время. Но, к моему удивлению, верзила задумался, и в его глазах появилось сомнение:

— С чего ты взяла, что Гарик тебе волосья подкинул?

— Так я их видела! — воскликнула я со слезами. — Вот прямо перед выходом! А теперь из-за водки все перед глазами кружится, я пытаясь вспомнить, где они лежали! Я их найду, честное слово!

— Вот же гнида! — и он долго виртуозно матерился. — Я ему волосья в машину подкинул сегодня, так он уже нашел и перепрятал? Ладно, найду те волосы, только вот с тобой разберемся, а потом я у самого Гарика все узнаю.

Я горько разрыдалась. Ну что мне стоило позвонить Игорю после его визита и поговорить о жуткой находке? Почему я вот так сразу поверила, что он и есть коварный маньяк? Он просто трус, паникер, но не убийца. И ведь я должна, должна была это знать! Если бы опасность исходила от моего мужа, я не смогла бы не то что лечь с ним в постель, я не смогла бы взять его за руку!

— Все, хорош реветь! — зло прикрикнул он, сделал шаг вперед и грубо схватил меня за шею, — Давай раздевайся!

Не отпуская меня, он достал из кармана джинсов пачку презервативов и бросил их на стол:

— Сама мне оденешь, и смотри, без фокусов!

Я пару раз судорожно сглотнула, чтобы подавить подступившую к горлу тошноту, несколько раз кивнула и снова заговорила:

— Я вспомнила, — сквозь слезы выкрикнула я. Тошнота не совсем отступила, но дышать стало легче, и лишь резь в глазах мешала сосредоточиться. — Я нашла волосы в своем шкафу, на дне, и перепрятала их!

— Куда? — он намотал мои волосы себе на руку и резко дернул. Я вскрикнула от боли, но мне стало легче — теперь он меня не касался. Овальный край столика впивался мне в поясницу, но, как ни странно, это помогало мне держаться, возвращало в реальность, напоминало, что я жду помощи в своей квартире, а не бьюсь в судорогах в ночном кошмаре.

— А как же так… ведь Гарик тебе как брат? — проскулила я.

— Ух ты, партизанка, ни фига тебя не берет! — он снова восхитился и немного ослабил хватку. — Был как брат, точно. С первого класса мы вместе, куда он, туда и я. Он мне ближе был, чем брат. Но он… вечно каких-то девок заводил, а дружки побоку! Я его девок насиловал и душил, считай, так и породнились мы.

— Но зачем убивать?

— А ты хотела, чтобы он женился и был бы для меня навсегда потерян? — зло прорычал он. — Нет уж. Аньку я обезвредил, думал, все кончено, так нет же… Сначала на тебе женился, а меня и видеть не хотел. Я-то, дурак, все думал, чем его обидел… Потом Гарька одумался вроде, тебя бросил, куру тупую. Думал, теперь уж от меня он никуда, осознал, как говорится. Так нет же, нашел себе стриптизерку! Ну и что мне делать было?

Он говорил теперь не так зло, скорее задумчиво, словно в самом деле спрашивал у меня совета.

— Словом, для него же и старался. А как я его от подозрений спасал! Даже выдумал, что тебя на лестнице встретил. Раз еще подозреваемые есть, значит, его не могут арестовать. Думаешь, легко мне придуриваться было? Да еще рисковать, что ты меня признаешь? Столько лет прошло, но все же… Я-то тебя по фотке сразу признал, как только мне Гарик ее показал. Вспомнил, что рядом с той курицей была, которую я первой задушил, еще сто лет назад. Ну что же, кто не рискует, тот не пьет… Так что дал показания, решил, что ты тоже под подозрения попадешь. Сначала я тебя вроде около квартиры Марго встретил, а потом у тебя в библиотеке волосы бы нашли, я бы подсказал тупой полиции, где. Но тут… поговорил с тобой, и только тогда узнал, что Гарька-то меня за урода держал, за маньяка! Вот почему на годы дружить перестал! Я за него рисковал, а он! — в его голосе звучала неподдельная, глубокая обида. — И я решил, что он за это ответит. Я убью еще одну его девушку, и убью так, что его арестуют на месте преступления. А для начала я подкинул локончики Марго и Аньки в его машину. Ну, чтобы все чисто было, чтоб комар, что называется, носа не подточил.

В его голосе прозвучала настоящая гордость за свою сообразительность. Да, он гордился собой, прямо раздувался, как свихнувшийся индюк. Надо говорить с ним дальше, надо тянуть время!

— Но план сорвался, Игорь нашел волосы, перепугался до смерти и подкинул их мне. — пролепетала я.

— Это уже неважно. Ты тоже сдохнешь. А волосы я переложу.

— Он твой друг, ты ж любил его, а теперь вот так???

— Он предал меня, понятно тебе, тупая сука? Он решил, что я псих!!!

— Разве он ошибался? — не выдержала я. В ответ он крепче намотал на руку мои волосы и начал тянуть. Я завизжала так, что, видимо, даже спящий мертвецким сном Игорь услышал визг, и за дверью раздались вялые шаркающие шаги.

— М-да, проснулся дружок. — злобно прошипел Колян. — Из-за тебя все, сучка. Ну что же, придется при нем заканчивать.

Дверь медленно отворилась, и Игорь, двигаясь, словно сомнабула, по стеночке вполз в кухню.

— Но ты же не можешь убить нас двоих! — время шло, и помощь должна была скоро подоспеть. Надо держаться, я уже выиграла минут десять! — За Игорем следят, наружка видела, как мы втроем входили в квартиру! Если мы двое будем убиты, а ты один жив, тебя тут же арестуют?

— Думаешь, я дурной, да? — злобно оскалился он, не отпуская моих волос. — По себе судишь, да? Ты будешь валяться тут на полу, с поясом на шее, а Гарька лежать на тебе сверху, в полной отключке. В одной руке у него будет локон твоих крашенных волос, в другой — маникюрные ножницы. — он достал из кармана рубашки небольшие ножнички с закругленными краями. — А я буду спать богатырским сном в комнате, на твоем мягком диванчике.

— Но он уже пришел в себя! — горячо возразила я, в ужасе глядя на растрепанного бледного Игоря, который осоловело глядел прямо перед собой остановившимися глазами, и, похоже, не слышал ни слова. — Он все вспомнит!

— Ну ты и дура. — уже вполне спокойно заявил Колян. — И что Гарик в тебе нашел? Да я его такой дозой транквилизатора угостил, что он еще неделю не оклемается. А придушив тебя, как куренка, я тоже приму лекарство, которое на сутки вырубает. Пусть хоть какие анализы делают — я спал, и ничего не слышал и не видел. На тебе Гарька валяется со всеми уликами, а я тут ни при чем! — и он как-то странно, с придыханием захихикал.

Несмотря на боль, я слегка повернула голову и покосилась на Игоря. Прислонившись к стенке, он, похоже, снова пытался уснуть. Ну что же такое!

— Ну как, скажешь, где те пакеты? — он снова резко дернул меня волосы, но, не успела я как следует заорать, как он перестал тянуть. — Впрочем, хрен с ними, улик и так хватает. А нет, так пусть менты ищут сами, обойдутся без моей помощи. Все, пошли за поясом, и приступим.

Ведя меня за намотанные на руку волосы, он провел меня мимо Игоря, спящего стоя, и быстро провел в комнату. Мы подошли к шкафу и резко встали. Зеркальная дверь распахнулась, больно ударив меня по лбу, и голос, в котором уже не осталось ничего человеческого, приказал:

— Пояс гони, живо!

Но я уже сообразила, как еще потянуть время. Потянувшись за лиловым шелковым платьем, я сначала уронила его на пол, затем, дождавшись, пока маньяк ослабил хватку, опустилась на колени и начала трясти платьем, словно в поисках пояса. Конечно, если пояс уже был у верзилы, он разозлится…. Но откуда мне знать, что пояса на месте нет?

Я трясла платьем, пока маньяк за волосы не поднял меня с пола и не заорал:

— Ты чего копаешься?

— Там нет пояса, а он самый красивый… — залепетала я, и в этот момент в дверь позвонили. От неожиданности маньяк выпустил мои волосы, и я упала на пол. Он тут же оказался рядом, схватив меня за шею и зажав рот рукой.

— Молчи… — зашипел он. — Пусть думают, что никого дома нет.

Вот идиот, несмотря на жуткую резь в глазах, злорадно подумала я, наружка-то знает, что дома аж три человека! Впрочем, пока решатся ломать дверь, пожалуй, он успеет меня придушить и положить Игоря сверху… Похоже, верзиле пришла в голову та же мысль. Я почувствовала, как на моей шее смыкаются сильные руки, сдавливая горло. Попыталась оторвать их, но это было то же самое, что попытаться подвинуть многотонную плиту. Дыхание кончалось, глаза вылезали из орбит, вдобавок, дикая тошнота лишала последних сил. Внезапно входная дверь с диким треском слетела с петель, в комнату ворвались грубые мужские сапоги, и чьи-то руки оторвали от моего горла трясущегося от ярости маньяка.

Глава 18

Следующий день я провела в постели, под снотворным. Ехать на Скорой в больницу я отказалась наотрез, Панкратов взял у меня ключи, и через мою квартиру за сутки, кажется, прошло целое отделение полиции в полном составе. Кто-то ползал по полу, снимая отпечатки, кто-то подливал мне чаю в стоящую возле дивана кружку, кто-то капал какие-то лекарства… Мне хотелось сказать, что все в порядке, я могу давать показания, и я не хочу больше валяться, но глаза смыкались, и я засыпала снова.

На следующий день я проснулась в одиночестве, и тут же решила, что опаивать себя больше не дам. В конце концов, я хочу на трезвую голову узнать подробности… и поговорить с Игорем. Да, я знаю теперь, что он не маньяк… но почему он решил подложить мне улики? Что я ему сделала?

Я сняла домашний халат, в котором продрыхла предыдущий день, надела джинсы и свитерок и позвонила бывшему мужу. Я была готова к тому, что трубку он не возьмет, и собиралась уже ехать к нему на работу. Но на звонок он ответил.

— Игорь, у меня к тебе один вопрос. — спокойно сказала я, услышав его неуверенный голос. — За что?

— Лорка, я виноват перед тобой… — забубнил он и замолк. Я терпеливо ждала, и его наконец прорвало. — Я же не думал, что кто-то найдет пакеты! Пойми, когда нашел их в своей машине, просто обезумел. Кто-то мне их подложил в бардачок, их же не было еще три дня назад. Машину профи обыскивали, понимаешь? А тут они лежат, я сдуру развернул один… А следом полицейская машина едет, то есть наблюдает за мной. Ну и куда мне было? Выбросить? На глазах у полиции? Да им и доказывать ничего не нужно было бы, на горячем бы взяли. Домой отнести? Я представил, как сую пакеты в карман, и у подъезда мне: Ну-ка, руки за голову!» — и обыск!!!

— Но с чего бы тебя вдруг обыскивать стали?

— Откуда я знал, может, им уже сигнал поступил!

В самом деле, задумалась я. Меня ведь тоже мучил этот страх — что тот, кто подкинул сувениры, может сообщить о них полиции… Если задумал меня подставить.

— Но я вовсе не хотел, чтобы тебя заподозрили. — голос бывшего звучал уже уверенно. — Думал, в этом шкафу волосы годами могут лежать, никто их там искать не станет. А потом, через годик может или через два, сам их достану и выкину. Лорка, ты меня прощаешь? Ну кто ж мог подумать, что Колян такой гад! Что он маньяк!

— А разве ты не думал? — удивилась я. — Сам же говорил, что подозревал своих друзей.

— Это да… — растерялся он. — Но как подозревал… знаешь, вот теоретически вроде да, кто-то из них мог быть. Но я не верил в это! То есть сначала верил, а после все себя утешал — не может быть, никто из них не способен на такое.

— Да уж, не везет тебе. — посочувствовала я. — Девушки погибли, дружок в тюрьму тебя отправить хотел.

— Да не то слово. — жалобно подтвердил он. Немного помялся и вдруг выпалил: — Лорка, а ты красивая стала, как Мерилин… давай снова с тобой замутим?

Я невольно расхохоталась и нажала «отбой». Игорь перезванивал еще раза три, но я не стала брать трубку.

Панкратов заходил часто, но ухаживать не пытался. Зато был нежен и заботлив, как родная мать, приносил мне пирожки и булочки из ближайшей кондитерской, и всячески пытался развеселить. Не скрою, от пережитого ужаса мне пару дней было сильно не по себе, но… Но я почти тридцать лет жила с призраком погибшей сестры, и последние пятнадцать — с призраком погибшей подруги. Так что какой-то там жалкий маньяк, который всего лишь пытался меня придушить, не произвел такого уж неизгладимого впечатления.

Панкратов рассказывал, что на счету Коляна было семь жертв. Да, за одну убитую им девушку уже успели осудить другого парня. Хорошо, что смертная казнь в России была отменена, и теперь начался пересмотр его дела. Панкратов похвастался, что лично пошел по кабинетам высокого начальства, добиваясь скорейшего рассмотрения дела, и теперь парень через каких-то пару месяцев поедет домой из мест крайне отдаленных. На мой взгляд, даже пара месяцев в дополнение к уже отбытому трехлетнему сроку была лишней, но что поделаешь — колеса правосудия вертелись медленно…

— Он сказал, что убивает ради Игоря. — как-то пожаловалась я Панкратову, сидя на своей уютной кухоньке за чашкой ароматного китайского чая. — Что не может допустить, чтобы лучший друг женился и забыл о нем.

— Лариса, ну что вы. — Панкратов ласково накрыл мою ладошку своей. — Он душил девушек, потому что ему нравилось убивать. А подруг Игоря легче было заманить туда, где их никто бы не увидел. Например, когда четыре года назад он приехал в кафе, где ждала жениха Анна, он просто выглянул из кустов и помахал ей рукой. Остальные посетители кафе его не видели, а Анне даже в голову не пришло, что друг ее жениха, которого она прекрасно знала, может быть опасен. И когда он предложил ей пойти в укромное место, где их якобы ждал Игорь, она тоже ничего не заподозрила.

— Ему повезло, что Игорь отравился и не смог поехать в лесопарк…

— Он сам организовал себе это везение. — помрачнел Панкратов. — У него с собой была адская смесь — пурген с каким-то рвотным. Он приехал к другу утром, выпил с ним чайку, ну, и угостил заодно своей смесью. Даже если б она подействовала не сразу, до парка Игорь точно бы не доехал.

— А Марго? Зачем он задушил ее в собственной квартире?

— А удобно было, опять же. — пожал плечами следователь. — Все перепили, он для верности самым стойким из компании какой-то транквилизатор подлил. Затем пошел с Марго на кухню, ну и…

Я грустно опустила голову. Бедные девушки, не повезло им с Игорьком и его дружком.

— А локоны зачем он срезал? Чтобы потом подкинуть кому-то?

— Да практически все маньяки сувениры берут. Это для них типа открыточек или магнитиков на память. — усмехнулся Панкратов. — Чтобы иногда любоваться и вспоминать свои подвиги. Ну, а тут еще и для дела пригодились. Ларочка, постарайтесь забыть о нем. Остаток жизни урод проведет за решеткой. А у вас все только начинается…

— А как же Игорь ничего не заподозрил? — мне никак не давало это покоя. — Ладно я его не признала — так и видела его 15 лет назад в течение максимум пяти минут. Но Игорь… он дружил с ним с детства!

— Глаза замылились. — вздохнул Панкратов. — Ларочка, давай поговорим о чем-то другом. Хорошем. Ну прошу вас! Меня этот урод так на допросах достал, что мне даже думать про него не хочется. А уж когда я ночью звонил в дверь, зная, что вы тут заперты с двумя мужиками, один из которых — маньяк… До сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю. Ларочка, а давайте поедем вместе в отпуск? Я могу взять две недели, и мы вместе махнем из вечной сырости куда-то, где тепло и красиво?

— Да, конечно… — согласилась я. — То есть… у меня на такую поездку денег, боюсь, не хватит.

— Красивой девушке ни к чему думать о деньгах. Раз уж старый пень приглашает… — он усмехнулся. — Нет-нет, не смотрите на меня в таком ужасе! Мы забронируем разные номера… ну хотите, даже в разных отелях?

Я на минуту почувствовала себя неопытной малолеткой, которую соблазняет первый в ее жизни мужчина. Ощущение было приятным, но я никак не могла перестроиться на романтический лад. Понимая, что это становится уже неприличным, я все же спросила:

— Валера, простите меня, но я не понимаю… А как же Чудинов? Мы ведь думали, что это он стоит за убийствами девушек, а его жена что-то заподозрила. Но теперь мы знаем, что это не так. Потом я думала, что он сам и его жена были свидетелями удушений, и его убил тот же маньяк, что и остальных. Вы ведь тоже об этом подумали, верно? Но вот убийца у вас в руках, и что?

Панкратов устало пожал плечами.

— Нет, убийство Чудинова наш маньяк отрицает. Хуже всего, что на тот вечер у него полноценное алиби. Он был на очередной тусовке в ночном клубе, и там его видели минимум шесть человек. Думаю, их еще больше окажется, просто мы уже и не ищем.

— А незаметно улизнуть из клуба он не мог?

— Мог. Если бы убийство произошло на соседней улице, вполне мог незаметно отлучиться на четверть часа. Или чуть больше. Но вот доехать до лесопарка, дождаться Чудинова, задушить и вернуться обратно — нет, точно бы не успел. На это не меньше часа нужно, и то, если сильно повезет.

— Но тогда кто? И почему пояском?

— Видимо, это был поясок Тамары Чудиновой. — устало сказал Панкратов. — В свой последний день она вышла из дома в синем платье с широким прочным поясом. Убийца снял его, и вот использовал…

Я облегченно перевела дыхание. Мне не давала покоя дикая мысль, что Чудинов был задушен лиловым шелковым пояском, сплетенным из многих шнурочков. То есть поясом от моего собственного платья. Но раз тот пояс был синим и широким…

— Ларочка, когда мы с вами сможем забыть обо всех убийствах? — Панкратов подлил в мою пиалку еще немного ароматного чаю и подался вперед. — Вы такая красивая. Вы… — в его глазах внезапно появилась боль. Он сглотнул и с трудом продолжил: — Вы такая молодая. Слишком молодая для меня. Моя молодость уже позади, но надежда — она последней умирает…

— Валерий, вы мне тоже нравитесь, — прошептала я, глядя строго в пиалку. — Но я… после такого стресса… Вы же не станете меня торопить?

— Конечно же нет! — он обрадовался так, словно я призналась ему в горячей и страстной любви. — Ларочка, я готов ждать вечность! Я столько лет ждал такую женщину, как вы — что для меня еще несколько месяцев ожидания!

Он залпом допил свой чай, резко поднялся и, поцеловав на прощание мне руку, ушел, закрыв дверь своим ключом. Я подошла к окну, отодвинула за навески и с полуулыбкой смотрела, как он вышел из подъезда, как обернулся и помахал мне рукой. В свете тусклого уличного фонаря он казался почти бесплотным призраком. Когда-то я каждое утро, стоя на том же месте под окном, махала моему полусвихнувшемуся от ужаса муженьку. И неважно, светило солнышко или шел ливень — не помахав, я не имела права отходить от дома. Как давно это было, словно в другой жизни…

Продолжая стоять у окна, я глубоко задумалась. Почему я так упорно не отвечаю на нежные чувства Панкратова? Динамлю его — так это, кажется, называется на современном языке? А ведь он мне нравится, и я почти не замечаю его возраста. В чем же дело? Хочется подольше продлить тот восхитительный период, которого не было в моей юности — периода, когда влюбленный мальчик дарит цветы и шоколадки, не решаясь признаться в любви и пытаясь угадать, благосклонна ли к нему избранница? Но мне давно уже не восемнадцать… Да и поклоннику моему тоже. И эта милая игра вскоре может ему надоесть.

Ладно, с другой стороны, имею же я право на небольшие женские капризы после того ужаса, который недавно перенесла. Я отошла от окна, заварила себе крепкого черного чая, налила его в пиалу и снова села за столик. Какая-то мысль никак не давала мне покоя, перебивая приятные мысли о своем невинном кокетстве.

Я сидела за столом, сжимая в руках полную чая пиалу, и напряженно думала. Куда же пропал мой лиловый поясок? Обнаружив его пропажу, я подумала, что его похитил Игорь, чтобы задушить новую девушку и свалить вину на меня. У бывшего была масса возможностей похитить пояс, я не ходила за ним по пятам в своей квартире.

И лишь когда все было кончено, меня стала терзать мысль, что поясом от моего платья могли задушить Чудинова. Оказалось, это не так, но кто и зачем тогда мог его взять?

Могла ли я сама потерять поясок? Это просто невероятно. Я надевала свое любимое платье последний раз четыре года назад, на собственную свадьбу. Тогда оно было с пояском, это точно. С тех пор платье мирно видело в шкафу, и поясок улететь никак не мог.

Я снова набрала телефон Игоря. Он ответил мгновенно, словно ждал моего звонка:

— Лорка, привет! Приглашаю тебя на одну тусовку, ты не пожалеешь!

— Погоди с тусовкой. — при звуках его голоса меня слегка мутило. — Игорек, ты не брал из моего шкафа никакого пояса? В смысле, от платья?

— Думаешь, я в голубые подался? — В его голосе послышалось веселое удивление. — Нет, ни платья я не брал, ни пояса, ни подвязок.

— А ты… не приводил ко мне в гости своего друга-маньяка? Когда меня дома не было?

— Да зачем? — он изумлялся все больше. — Что, по твоему, мы должны были делать с ним вдвоем в твоей квартире?

— Да ответь ты да или нет! — прикрикнула я, потеряв терпение.

— Нет. Я вообще-то ключи тебе отдал, так что и захотел бы, не мог бы никого привести. Ну что, допрос окончен, согласна пойти со мной на тусовку? Там будут местные звездочки оперетты, ты такое удовольствие получишь!

Не отвечая, я снова отключилась. Он тут же перезвонил, но я отключила звук и глубоко задумалась. Я должна прояснить вопрос с поясом. Почему это так важно, я пока не могла решить, но чувствовала, что узнав правду, пойму все про это странное дело. Немного поколебавшись, я снова перезвонила Панкратову:

— Валерий прости, что беспокою. Но я точно помню, что один из оперов которые Чудинова нашли, сказали, что поясок был лиловый!

— Разве? — переспросил он. — Ну уж не знаю, может, я в цветах плохо разбираюсь. По мне, так синий он был. А это важно?

— Не знаю, извини. Я еще перезвоню. — на этот раз я вообще выключила телефон, прошла в комнату и села на диван, крепко сжав голову руками.

Ну что же, вот все и прояснилось. Лучше бы я ничего не выясняла, мне было бы спокойнее. Чудинов на самом деле был задушен вовсе не поясом покойной жены. Его придушили пояском от моего любимого платья, похищенном из моей квартиры.

Ни Игорь, ни его сумасшедший друг Колян поясок не брали. А раз так, взять его мог лишь один человек. Тот самый, имя и голос которого так отчаянно пытался вспомнить перед смертью невезучий Юрик Чудинов.

Глава 19

1987 год. Эдуард Тарханов.

Как он потом жалел, что не отдал деньги! Но первоначальный шок от того, что посетитель оказался следователем, дал о себе знать, отравленный страхом мозг не мог принять серьезное решение. Он думал лишь о том, что следователь-оборотень кинет его, заберет деньги и не передаст их тем, кто должен отдать Эдику изумруды, похищенные с уральских приисков. Что ему делать тогда? Даже если странный следователь даст ему расписку, примут ли ее во внимание суровые парни-охранники с прииска?

Он отказался отдавать четыре банковских упаковки, которые носил под рубашкой в специальной сумочке. К его удивлению, настаивать тот не стал. И Эдик, перепрыгивая через две ступеньки, понесся в номер к парням, под их надежную защиту.

Заснуть этой ночью он не мог, но паниковать себе запретил. Чтобы отвлечься, до самого утра он думал о Лиле. О том, как она, бедная, удивляется его нарочитому равнодушию, как она слушает его романсы, как краснеет, встречаясь с ним взглядом… Наутро Юрик Чудинов внезапно начал истерить, и он на миг испугался, что поход сорвется. Потом ему пришла в голову мысль, что это, может, и неплохо, и он демонстративно снял рюкзак, в душе надеясь именно на такой исход. Но Щеглова уже ничто не могло сбить с пути. Он велел остаться с Юриком одной из девчонок, а остальные продолжили поход.

Ничего, скоро он передаст деньги, получит изумруды, и они вернутся. Потерпеть еще несколько дней, и дело будет сделано, успокаивал он себя. А дальше у него будет все, чего он так страстно желал — своя квартира, красивая жена, а в недалеком будущем — и свой магазинчик по скупке золота. Но какое-то скверное предчувствие никак не отпускало, лишая сна. Ему казалось, что он идет в свой последний путь. Возврата к прошлому уже не будет.

Красота заснеженных горных склонов, освещенных то робкими солнечными лучами, то полной луной, проходила мимо его сознания. Хотя потом, раз за разом прокручивая жуткие события последнего дня похода, он неожиданно вспоминал то крутой обрыв, покрытый снежным пухом, словно гигантским покрывалом, вышитом искорками звезд, то узкую лыжню, которая словно уходила по серпантину в небо и круто заворачивала за горизонт.

Наконец, наступил час Х. Ночью с 3 на 4 февраля они, согласно плану, должны были заночевать на крупном перевале перед тем, как поворачивать обратно. Под утро, в районе трех ночи, к нему должны были приехать местные работники прииска с ворованными изумрудами. Их не должны были видеть с ним вместе, да и вообще, их не должны были видеть вблизи городка. Но на вершине горы не было лишних свидетелей.

Время было выбрано такое, чтобы им точно не помешали. В три ночи сон у утомленных долгим лыжным походом студентов был настолько крепок, что их не могло бы разбудить даже землетрясение, не то что мерный шум снегохода.

Эдик не смыкавший в эту ночь глаз, выбрался из палатки, едва почувствовал легкую вибрацию земли. Снегоход остановился, не доехав до палатки метров сто, и один из троих приехавших мужиков спрыгнул на снег в войлочных удлиненных валенках, почти не проламывавших довольно твердый наст. Эдик стоял, не отходя от палатки, направив в снег небольшой походный фонарь, и с опаской глядел на неторопливо идущего к нему невысокого мужчину в отороченной мехом темной куртке, двигавшегося с грацией дикой кошки. На снегоходе тоже тускло светили фары, отражаясь от снежных завалов, приобретавших от такой подсветки совершенно сюрреалистический вид.

— Бабки с тобой? — не понижая голоса, спросил тот, приблизившись.

— Да. Давай изумруды. — Эдик почти шептал, стараясь, чтобы голос не дрожал, но полностью справиться с волнением не мог. Что помешает незнакомцам отнять у него деньги и уехать, не отдав изумруды? Он же не может позвать на помощь товарищей!

Но старатель лишь усмехнулся и достал из внутреннего кармана куртки небольшой полотняной мешочек. Посмотрев в напряженное лицо Эдика, спокойно сказал:

— Вот, посвети!

Эдик быстро провел лучом фонаря по содержимому мешочка. Как выглядят необработанные изумруды, он знал, но разобрать их чистоту при таком свете не мог. Тем не менее, он кивнул, и сунул руку за пазуху, чтобы достать деньги.

— Эдик, кто это? — раздался буквально над его ухом дрожащий девичий голосок. — Они не из нашей группы!

Он резко повернул голову внутренне холодея, краем сознания замечая, как из ослабевших зинкиных рук вылетает маленький фонарик, проламывает некрепкий наст и уходит вглубь. Черт бы побрал тупую Зинку, зачем она вообще вышла из палатки глухой ночью? И почему, увидев чужаков, не скрылась обратно, не подавая виду, что их заметила? Может быть, не задавай он себе эти вопросы, сумей быстрее собраться с мыслями, он смог бы что-то изменить… Он не знал этого, и уговаривал себя, что изменить все равно ничего бы не получилось.

Пока он приходил в себя, Зинка молнией скрылась в палатке. Мужик с изумрудами присвистнул:

— Все, она нас видела. Придется вас всех порешить. — и лениво махнул рукой корешам, сидевшим на снегоходе.

— Не надо! — закричал Эдик, уже не пытаясь приглушить голос. — Нас будут искать, вас все равно арестуют!!!

Все трое мужиков уже стояли рядом с ним, у одного в руках был какой-то предмет, при тусклом свете фар показавшийся Эдику выкидным ножом. Он усмехнулся и сделал шаг вперед:

— Да пусть ищут, кого они найдут — то? Нас тут и следа не будет. И не было никогда.

Он сделала шаг вперед и почти неприметное движение ножом. Эдик резко направил луч фонаря ему в лицо и, воспользовавшись секундным ослеплением, отпрыгнул в сторону от света фар. И в этот момент из палатки вылез Щеглов.

За долю секунды оценив ситуацию, бывший десантник с голыми руками двинулся на человека с ножом. Эдик как в тумане видел, как ударом ноги Щеглов выбил нож, как ладонью рубанул нападавшего по шее. Затем темноту разрезал гулкий выстрел, эхом отозвавшийся в горных расщелинах. Коротко всхрипнув, Щеглов схватился за горло и упал на своего недавнего врага, неподвижно лежащего на снегу. С этого момента Тарханов понял, что путь пройден до конца. Димку убили, и возврата к прошлому уже не будет. В руках главаря старателей вместо мешочка с изумрудами был короткоствольный пистолет. А полураздетые студенты, кое-как напялив куртки и сапоги, уже выбегали из палатки. Старатель с изумрудами снова поднял пистолет, целясь на этот раз в Вовчика.

Вовчик, грозно оскалившись, бросился в его сторону, но тут же пошатнулся и упал. Пуля пробила ему голову. Остальные парни стояли возле палатки в распахнутых куртках и, похоже, не могли дышать от страха. Даже девушки не плакали. Зина лишь тряслась, тесно прижавшись к Лилии, а та, не отрывая глаз, все смотрела на Эдика. Ее глаза, такие огромные в полутьме, словно залитые слезами, он часто видел потом во снах.

— Идиоты, вас опознают по оружию! — в этот крик Эдик вложил всю силу. Голос срывался, но он уже не обращал на это внимание. — Надо представить все как несчастный случай! Я знаю, как это сделать!

Он бил наугад, не зная точно, табельное это оружие или какой-то самодел, по которому никого опознать невозможно. Но, как ни странно, попал в яблочко.

— Б***, Гоша, он прав! — главарь смачно выматерился. — Присмотри за ними.

Старатель бросил своему напарнику пистолет, и вплотную подошел к Эдику:

— Давай, говори свой план. И не пытайся рыпаться, такого хлюпика, как ты, голыми руками порву.

— Надо вынуть пули из застреленных, и представить дело, словно они погибли в пьяной драке. — быстро заговорил он, на ходу придумывая детали. — Можно положить обоих под снегоход, они будут в таком состоянии, что никто уже не поймет, от чего погибли. Главное, по лицу пару раз проехать.

— Тебя тоже под снегоход? — недобро усмехнулся старатель.

— Меня придется оставить в живых. — как можно тверже ответил Эдик, глядя старателю прямо в глаза. При тусклом свете фар они казались дьявольскими провалами. — Иначе Махмуд решит, что вы задумали его кинуть, забрать деньги и не отдать изумруды. Он вас из-под земли отыщет, не сомневайтесь.

— А чего нам терять? — старатель зло сплюнул. — Узнают, что мы камешки взяли — все равно вышка.

— Вас следак прикроет, Иванцов — быстро сказал Эдик, пытаясь откашляться. Горло пересохло и, казалось, было натерто наждаком. Поверят ли ему, знают ли они об Иванцове? Если нет, то он погиб. — Он в курсе, мы встречались накануне выхода. Главное, чтобы выглядело все натурально, как стихийное бедствие, он же не один расследовать будет.

— Понял. — кивнул тот. — Хотя этот мент, с*ка, и так хочет половину нашей доли откусить, а щас так вообще без портков оставит, ***. Ладно, проехали. А остальные сопляки, что с ними делать будем?

— А их раздеть и отвести подальше от палатки. Они замерзнут насмерть, это уж точно признают несчастным случаем. Решат, что их что-то напугало, или лавина сошла. — его била крупная дрожь. Лиля, что будет с ней? Но сейчас надо выиграть время, его жизнь, как и ее, зависит от того, сумеет ли он придумать что-то. Главное, чтобы их не пристрелили прямо сейчас. А дальше он сумеет обезвредить бандитов и спасти Лилю.

— Хороший план. А ты вернешься один, и тебе поверят, что ты ни при чем?

— Я не вернусь под своим именем. — он уже понял, что его план принимается, и обрел обычное хладнокровие. — Одним из обезображенных трупов, попавших под снегоход, будет ваш приятель. Тот, которого все равно убили. Он примерно того же роста, а если голова и тело будут раздавлены, никто не усомнится, что это я. Надо только верхнюю одежду с ним снять, чтобы по ней не опознали.

Старатель все качал головой, и в его взгляде, устремленном на Тарханова, явственно проявлялось восхищение.

— Парень, ты правда студент? — с усмещкой спросил он. — Не беглый зэк?

— У нас есть время беседовать? — с кривой усмешкой ответил Эдик. Он торопился, надо было понять, какие слабые места у его плана, и как действовать дальше.

Главарь подошел к упавшему Щеглову, сбросил его на снег рядом с телом бандита и повернулся к Эдику:

— Оба мертвы. Твоя взяла. Сейчас задавим.

Он подошел к трупам, с некоторым усилием стащил с них сапоги, отбросил подальше, затем стащил с обоих меховые куртки. Майки разорвал, и тоже отбросил в стороны. Потом в три прыжка преодолел расстояние до снегохода, запрыгнул на него и поехал прямо на трупы. Девушки пронзительно закричали, двое студентов закрыли лица руками. Снегоход со скрипом преодолел препятствие, Эдику показалось, что он слышит жуткий хруст переламываемых костей. Затем снегоход развернулся, еще раз переехал тела и остановился. Старатель спрыгнул и обратился с замершим студентам:

— Кто пикнет, ляжет туда следующим. — и с жутким смехом продолжил: — Так что, дамы и господа, идите отсюда. П***те, живо! — вдруг заорал он. — Чем дальше отойдете, тем вам же лучше!

Четыре парня и две девушки, спотыкаясь, побрели по горному склону вниз. Зина и Лиля поддерживали друг друга, чтобы не упасть. С облегчением Эдик заметил, что обувь на них теплая, и войлочные валенки не дадут замерзнуть ногам. Теперь надо продумать, как убить бандитов и завладеть снегоходом.

— Надо развести костер и сунуть туда вашего приятеля лицом. — к собственному удивлению, он говорил теперь абсолютно спокойно. — Чтобы уже точно не опознали.

— Отлично. Спускайся к ним, и собирайте дрова для костра. — так же спокойно ответил главарь. — Мы скоро подойдем.

Не чувствуя под собой ног, Эдик побежал вниз, догоняя полностью деморализованную группу.

— Эдик, это кто? — с ужасом спросила его Лиля, когда он поравнялся с ней. — Они бандиты? Ты их знаешь?

— Да, бандиты. Я тут со спецзаданием, должен их обезвредить. — быстро ответил он, почти не задумываясь над своими словами. — Надо срочно развести костер, иначе замерзнем все. А когда они подойдут, попробую отнять оружие.

— Я с тобой. — вызвался один из студентов, Вадик Углов. — Скажи, когда начнем.

Эдик молча кивнул, чувствуя странную слабость в руках и ногах. Удастся ли им отнять оружие у взрослых мужиков, один из которых, как минимум, владеет специальными приемами? Он механически собирал ветки для костра, обдумывая все новые хитрости, когда оба бандита спустились вниз, у одного в руках была небольшая канистра бензина. Главарь одобрительно посмотрел на сложенные особым образом поленья, плеснул на них бензина, бросил туда промасленную тряпку и бросил зажигалку. Затем спокойно, даже приветливо спросил у студентов:

— Раздеваться сами будете?

— Мы все равно тогда умрем, только не сразу. — внезапно выкрикнула Лилия. — Так что убивайте!

Эдика передернуло. Ну зачем она так? Время, надо выиграть еще хоть немного времени!

— Ну зачем же так грозно? — главарь подошел к Лиле вплотную. — Такая красотка, и такая грозная! На, выпей для сугреву. — он достал из-за пазухи большую флягу.

— Не буду! — она оттолкнула его руку.

— Не уважаешь, значит… — он усмехнулся и вдруг выхватил из кармана ножик и с размаху полоснул Лилю по лицу. Она дико закричала, пытаясь рукавом красного пальто вытереть текущую по щеке кровь. Эдик ахнул и сделал было шажок к ним, но его остановил грозный окрик второго бандита. Тот уже поднял пистолет, целясь Эдику куда-то в живот.

— Пей, говорю, б***ва, а то на лоскуты порежу!

Насмерть перепуганная девушка взяла флягу, чуть не уронив ее в снег, и сделала пару маленьких глотков.

— Еще давай! — почти насильно мужик влил в рот девушке еще немного странной жидкости, затем перешел к Зине: — А ну пей!

Парни пили добровольно. Первому фляга досталась Вадику Углову, он с опаской отхлебнул глоток, тут же повеселел и заявил:

— Ребя, так это же спирт! Мы точно согреемся!

Остаток фляги студенты выпили без особых уговоров. Выпить не предложили только Эдику. Мало того, когда один из студентов протянул ему флягу, главарь подошел и буквально выхватил ее из рук Эдика. Тот побелел, понимая, что дело нечисто. Наверное, во фляге снотворное, успокаивал он себя. Что же еще там может быть?

Между тем лица студентов порозовели от спирта, на смену сковывающему ужасу пришло какое-то лихорадочное веселье. Бандиты отошли обратно к палатке, и похоже, забрались в нее, по крайней мере, их не видно было возле снегохода. Эдик долго всматривался вдаль, и наконец решил, что пора действовать. Он повернулся к Вадику и хотел было позвать его на захват снегохода, но увидел, что парень с выпученными глазами держится за горло и натужно хрипит.

В ужасе он обернулся. Все студенты словно сошли с ума. Они хрипели, царапали руками лица, двое парней лихорадочно сдирали с себя одежду, крича, что им жарко, жарко, их жарят заживо. Он все искал глазами Лилию… лучше бы он этого не увидел. Девушка, уже скинув пальто и разорвав на груди длинное трикотажное платье, теперь, судорожно вскрикивая, пыталась выдавить себе глаза. Он бросился к ней, хватая за руки, пытась помешать разрывать, уродовать ее белоснежное лицо:

— Лиля, не надо, потерпи немного!

— Эдик, спаси меня! Мои глаза, их выжигают! Эдик, мне больно, я не могу больше, спаси меня!

Ее губы были прокушены в кровь, из прекрасного рта вместе с жуткими криками струилась кровавая пена, и он в ужасе отступил. Он пятился, сопровождаемый ее криками и дикими воплями остальной группы, видя, как парни и девушки сдирают остатки одежды, разрывают себе рты… Пошатнувшись, он почувствовал, что потерял твердую землю под ногами и летит вниз, но даже не испугался. В тот момент он хотел умереть.

Он пришел в себя через полчаса, лежа в неглубокой ложбинке. Снежный сугроб смягчил падение, и физически он не пострадал. Он выполз наверх и в сильной тоске посмотрел на догоревший уже костер. Лицом вниз там лежал кто-то, видимо, третий бандит, которого требовалось обезобразить. Подойдя поближе, он увидел парней из группы, чуть в стороне лежали девушки. Раздетые до трусов, с жутко искаженными, изуродованными лицами, их тела были настолько ужасны, что он, застонав, упал на колени и начал раскачиваться в стороны, не в силах унять боль. Лиля, его Лиля… Она среди этих обезображенных тел. Их отравили, а он не помешал этому, он даже не догадался!

— А ну-ка поднимайся, парень, еще много успеть нужно. — сильные руки рывком подняли его на ноги. — Давай, проверяй, все ли в порядке.

Он лишь вяло покачал головой. Обдумывать какие-либо планы он сейчас не мог.

— Ну что, тех, кто поприличнее выглядит, оставим у костра, остальных уберем отсюда. Думаю, тех двоих можно оставить, они себе рты не разорвали. — главарь кивнул двух студентов, умерших, судя по всему, от удушья. — А в костре наш Витек останется, надо, чтобы его сразу нашли и за тебя приняли.

Сейчас я еще немного на снегоходе по ним покатаюсь, потом вырежу пули из голов, и спрячу тела так, чтобы нескоро нашли. Пока снег сойдет, они уже превратятся в такое, что никто и не поймет, от чего померли.

Он куда-то пошел, а Эдик из последних сил отправился к палатке. Он увидел огромные разрезы на ней, залез через них внутрь, и сел на пол, оглядывая царивший вокруг жуткий кавардак. Все рюкзаки были распотрошены, вещи парней и девушек валялись вперемешку, теплые куртки и пальто, содранные в припадке безумия у костра, теперь вернулись в палатку и причудливо сплетались в нелепые композиции с лыжными палками и кипятильниками. Отыскать свои пожитки Эдику удалось не сразу. Отобрал необходимые на первых порах вещи и документы, он без сил лег лицом вниз. Там его и нашли бандиты.

— Видал, мы палатку изнутри разрезали! — хвастливо заявил главарь. Он внезапно стал очень словоохотливым, видимо, жуткое массовое убийство и для него оказалось нелегким испытанием. — Пусть думают, что студенты ее разрезали сами, и, голые, потопали вниз разводить костер.

Эдик лишь безучастно кивнул. Его подташнивало, и было плевать на все, включая собственную жизнь. Только один вопрос еще беспокоил, болел внутри, как гнойный нарыв. Он вспомнил искаженное лицо Лилии и спросил:

— Чем вы их напоили?

— Метиловый спирт. — коротко бросил старатель. — Зачем бороться с ними или возиться, раздевая трупы? Я знал, что им станет жарко и они разденутся сами. И замерзнут, не приходя в сознание.

Глава 20

Лариса Михеева

Я долго стояла перед зеркалом, тщательно подрисовывая глаза и время от времени поглядывая на стоящую на серванте большую фотографию Лили. Идти в салон желания не было, и я решила, что справлюсь сама. В конце концов, не в кино же я играть собираюсь, и не на шоу двойников. Через минут двадцать получилось, на мой взгляд, неплохо, и я стала похожа на свою сестру, как дружеский шарж походит на оригинал. Впрочем, возможно, я была на нее похожа и раньше, и разница была лишь в цвете волос? Я снова посмотрела на фото. Нет, дело не в волосах. Никогда у меня не было такого кукольно-безмятежного выражения лица. И уже никогда не будет…

Закончив макияж, я одела теплый вязаный свитер с оленями, наверх осеннюю лыжную куртку, и вдобавок подвязалась теплым шерстяным шарфом. Ну что же, теперь я в силах выдержать свидание на свежем осеннем воздухе. А то вчера, когда я назначила Панкратову свидание в кафе на причале, он полчаса уговаривал меня поберечь здоровье. Предлагал на выбор самые роскошные рестораны в городе, но я была непреклонна. Этот вечер я хочу провести именно здесь — в осеннем лесопарке, в том кафе, о котором мечтала долгие годы, а побывала всего однажды — и вовсе не с тем кавалером, о котором стоило бы мечтать…

В этом октябре погода радовала солнечными деньками, но по вечерам температура падала почти до нуля. Поэтому я заранее позвонила в кафе и уточнила, что они будут открыты — хотя, как мне показалось, сообщили мне об этом с явным неудовольствием. Но это меня уже не волновало. Меня вообще теперь мало что волновало — сколько мне там осталось? Но уж проведу я это время с размахом — тем, которого так не доставало мне все предыдущие годы.

Этот вечер выдался на диво теплым. Солнышко не только освещало красные клены, но и слегка грело мое обращенное к нему лицо. Весь причал был оранжево-красным от опавшей листвы, и я с наслаждением прошаркала, разбрасывая листья по сторонам, к одному из трех оставшихся на причале столиков, за которым уже сидел одетый в теплую куртку Панкратов. Увидев меня, он вскочил, отодвинул мне стул и, ласково взяв за руку, усадил на мягкую подушку. Я лишь подивилась — в прошлый раз на сидении ничего не было, видимо, бравый следователь неплохо подсуетился.

— Какая вы сегодня красивая! — воскликнул Панкратов, но его блестящие глаза на секунду затуманились, словно погасли. Или мне это только показалось?

Все та же курносая официантка, которая обслуживала нас с Чудиновым, плавно подплыла к нам и, гневно смерив меня взглядом и с ненавистью взглянув на моего спутника, бросила на стол два тяжелых меню в кожаной обложке. Поверх фирменного черного платья на ней был наспех накинутый синий китайский пуховик, двигать руками в нем было не очень удобно, но мерзнуть ради нас она явно не желала.

— Ларочка, по мартини? — подмигнул мне Панкратов. — И пирожное, с малиной?

Он вовсю улыбался и выглядел счастливым и помолодевшим. Сейчас я ни за что не дала бы ему больше сорока лет, а его красивые темные глаза с таким восторгом смотрели на меня, что мне стало буквально физически больно. Может быть, пришла пора похоронить прошлое? Та, которой больше нет, меня простит? Но прощу ли я себя?

По знаку Панкратова официантка подошла к нам, приняла заказ и, презрительно процедив сквозь губу: «Больше ничего не желаете?» гордо удалилась. Вскоре она принесла на подносе пирожное и два фирменных бокала мартини с короткими черными трубочками и маленькими пьяными вишнями внутри бокалов. Даже не взглянув на нас, она со стуком поставила на столик бокалы, сунула между ними блюдечко с небольшой корзиночкой с заварным кремом, который венчала крошечная сморщенная садовая малинка, и, вздернув аккуратный носик, удалилась.

— Да уж, попили мы ей кровушки своими допросами. — задумчиво проводил ее глазами Панкратов. — Но что ж тут поделаешь… Лариса, выпьем на брудершафт?

Я молча кивнула. Взяв бокалы, мы сплели руки и, сблизившись почти вплотную, сделали по глотку. Время последнего разговора все приближалось, надо было или решаться, или полностью отбросить эту идею. Меня бросало то в жар, то в холод. Решиться на откровенный разговор оказалось слишком сложно. Поднимая взгляд от бокала, я вида сияющие глаза Панкратова, и те слова, которые должна была ему сказать, застревали в горле.

— Валерий, вы догадываетесь, почему я вас позвала? — наконец выдавила я. Собственный мгновенно охрипший голос показался мне омерзительным.

— Надеюсь, не для того, чтобы предложить остаться друзьями? — рассмеялся он. — Это был бы слишком сильный облом. А кстати, Лара, мы ведь уже перешли на «ты».

Я кивнула, пытаясь справиться со спазмом, сдавившим горло. А если прекратить этот разговор, не раскрывая карты, оставить все как есть? Он мне очень нравится, у нас может начаться красивый роман, я наконец-то почувствую себя желанной женщиной… Но Лиля… Я так никогда и не узнаю, как она умерла!

— Да, Валера… — нет, я не смогу уже остановиться. Я слишком долго ждала этого разговора. — Но я хочу знать… Как тебя зовут на самом деле?

Он молчал. Сжимая в вспотевших ладонях бокал, я наконец решилась поднять взгляд. В его темных глазах не было удивления, не было них и страха. Только тоска… глубокая, беспросветная тоска.

Тем не менее, его голос звучал почти рассеянно:

— Ларочка, ты о чем?

— Ты не Валерий Панкратов. — мне казалось, что я рублю топором все, что могло быть хорошего в моей жизни. — Ты один из тех девяти, кто пошел на гору и не вернулся. Мне следовало понять это раньше, еще тогда, когда тут корчился в муках беспамятства бедняжка Юрик. Тебя не было в родном городе много лет, ты изменился, но Тамара Чудинова все равно тебя узнала, и ты убил ее. А потом убил и ее мужа. Задушил моим пояском. За что, бедняга ведь так тебя и не вспомнил?

— Он почти вспомнил. — невесело усмехнулся мой собеседник. — Ему мешал страх. Я видел, как он на меня смотрит… да он уже вспоминал, только никак не мог поверить сам себе. Это было делом нескольких дней… в крайнем случае — недель. Я не мог так рисковать.

— Ты сам говорил, что срок давности давно миновал, чего тебе было бояться?

— Ничего не бояться мог Димка Щеглов, если бы остался жив. Даже если б он убил всю группу, его уже нельзя было бы судить за давностью лет. Но старший следователь по особо важным делам Валерий Панкратов не мог допустить разоблачения. Так что ты мне очень помогла, Ларочка. Я не мог сам договориться с ним о рандеву, посидеть в кафе на глазах у изумленной публики, а потом отвести в ближайшие кусты и убить. И никак не мог придумать ничего подходящего, а время поджимало, он мог меня узнать в любой момент. А ты заманила его сюда, в лес, да еще и обеспечила мне алиби.

— Ты вовсе не сидел тогда в машине, верно? Ты ждал его в кустах по дороге к эстраде? А потом, после убийства, позвонил мне оттуда, и велел никуда не ходить самой, а ждать тебя за кафе — чтобы я не поняла, откуда ты пришел? Как же я не догадалась!

— Как ты могла о таком подумать. — он криво усмехнулся. — Ты мне доверяла, я это ценю. И дала все нужные показания. А кстати… как ты догадалась?

— Никто, кроме тебя, не мог взять пояс от моего платья. То есть мог еще Игорь, на него я и думала вначале. Если бы он оказался маньяком, я продолжала бы так думать и дальше. Но… ему незачем было брать пояс, а Николай его взять физически не мог, он не бывал в моем доме. А когда я поняла это… дальше уже было легче. Значит, Чудинова убил не маньяк. А тот, кого он так хотел вспомнить. Кого же он вспоминал? Разумеется, того, кого уже узнала его жена. Тамару убили за то, что она встретила кого-то из той экспедиции, значит, речь шла об одном из выживших. Кто же он, человек-призрак, вернувшийся из царства мертвых? Чудинову и мне звонил Щеглов. Но если бы Щеглов выжил, вернулся домой под своей фамилией и всем позвонил, он не стал бы уничтожать свидетелей. Зачем, если он и не скрывался? И главное — как Чудинов мог узнать или не узнать Щеглова? Он его не видел, лишь слышал по телефону механический голос… но почти каждый день общался с тобой. Это же ты звонил, чтобы его запутать, верно? Я это поняла как-то сразу, как только сопоставила факты. Пазл сложился. Ты — один из девяти студентов, и ты — не Щеглов. Видишь, как все просто?

— Понятно… — он задумчиво кивнул. — Не повезло мне — маньяком оказался не твой муж. Я тоже думал на него — и потому без опаски взял у тебя пояс. И в довершение к неудачам, у настоящего маньяка оказалось железное алиби. А то Чудинова на него бы и повесили…

— Так кто же ты? Который из…?

— Эдуард. Эдик.

— Эдик Тарханов — медленно проговорила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Это в тебя Лиля была влюблена. Только ради тебя она поехала в тот поход. А ты ее убил? Убил???

— Нет! — он выкрикнул это надтреснутым, больным голосом. — Нет! Я пытался ее спасти… Изо всех сил пытался, но у меня не получилось…

Его голос сорвался, какое-то время он молчал, сжимая в побелевших пальцах полный бокал. Но когда снова заговорил, его голос звучал спокойно, хоть и излишне тихо:

— Я ее тоже любил. До сих пор люблю. Ты на нее очень похожа, наверное, поэтому я полюбил тебя сразу, как только увидел. До сих пор я никого не мог полюбить… не мог забыть, как страшно она погибла…

— Эдик… — мне удалось справиться со слезами. — Расскажи, как она погибла?

Он снова долго молчал. Я пыталась отпить немного мартини, но горло сжал спазм, и я осторожно поставила бокал обратно на столик. На своего спутника я старалась не смотреть, давая ему время собраться с мыслями. Но его вопрос выбил меня из колеи:

— Лара… Ты уверена, что хочешь это узнать?

— Но… я ждала этого много лет! Всю жизнь! Я не хочу этого знать, не хочу! Но я должна!!!

— Пусть будет по-твоему. — он судорожно вздохнул и начал рассказ.

Он рассказывал все, не жалея себя. О своем нищем детстве, об ограблении старушек, об изумрудах, которые должен был передать на той злосчастной горе охранникам с приисков. Четко выговаривая слова, помогая себе нервными жестами, рассказал, как Лиля, одурманенная метиловым спиртом, начала срывать с себя одежду. Когда он приложил тонкие пальцы к глазам, показывая, как моя сестра пыталась их выдавить, я не выдержала, упала лицом на стол, на стиснутые руки и зарыдала. Он замолчал, не пытаясь меня успокоить.

Рыдала я долго, пока не почувствовала, что уже задыхаюсь, что слезы кончились, разъев глаза… Лишь тогда, задыхаясь, прошептала:

— Ты видел это… Видел и ничего не делал…

— Я не мог ничего сделать. Все закончилось слишком быстро. И пойми, я не знал в тот момент, чем ее отравили. Да и если бы знал — противоядия все равно не было…

Я еще долго всхлипывала, пока он не заговорил снова. Его голос звучал тихо, но я слышала каждое слово:

— Я не хотел тогда жить, думал остаться там и замерзнуть рядом с ее телом. Но все уже было решено за меня. Мне вручили изумруды и на снегоходе доставили вниз. Я должен был своим ходом добраться до родного города и передать камни заказчику, но сделать этого я не мог… У меня элементарно не было денег. Да и потом, что ждало меня на родине? Я не сомневался, что убитого бандита с изуродованным лицом опознают, как студента Тарханова, но если я вернусь… Обязательно найдутся доброхоты, которые опознают меня и донесут в милицию. И я решил не возвращаться.

Против воли я перестала всхлипывать, подняла голову и прислушалась. Желтый березовый листок плавно спикировал на наш столик, воткнулся черенком в нетронутое пирожное и застыл там, как маленький парус.

— И знаешь, что я сделал, оказавшись в городке? — он усмехнулся, но в его голосе послышалась горечь. — Я пошел в управление милиции, и спросил следователя Иванцова. Отказался называть свое имя, но сказал, что мы с ним уже встречались, и он просил меня на днях подойти. Он сразу принял меня, и мы прекрасно поладили. Он крышевал преступную шайку, продававшую изумруды с приисков, и тем не менее, давно хотел подставить главарей. Его не устраивала небольшая плата за покровительство — он хотел возглавить дело. А тут подвернулась такая возможность! Камни не должны были попасть к заказчику, они должны были бесследно исчезнуть, а это означало конец банде. Кидок на такую сумму никому не прощали. Так что после уничтожения провинившихся он мог спокойно послать на охрану прииска своих людей. А для меня это была возможность отомстить. Долгое время меня потом грела эта мысль — убийцы Лили получили свое. А у Иванцова, думаю, все получилось. Потом я читал в газетах, какой мистический туман он напустил вокруг нашего восхождения. Летающие огненные шары, ну надо же…

Он невесело засмеялся, но судорожный смех быстро стих, перейдя в кашель. Сделав большой глоток мартини, он поставил бокал на столик и продолжал:

— Но это я узнав позже. А тогда он забрал мои изумруды, а взамен отдал мне абсолютно чистый паспорт. Как он сказал, молодой парень, сирота Валерий Панкратов, отслуживший сверхсрочно в армии два года, как раз на днях вернулся в городок и буквально пару часов назад погиб в пьяной драке. Родных в городе у него не осталось, мать и бабка жили в глухой деревушке, куда даже почта не всегда доходила. Он был немного старше меня… но за ту ночь я состарился лет на десять. Смерть Панкратова еще не успели оформить, и следователь велел мне ни о чем не волноваться. Труп прапорщика похоронят в общей могиле, как неопознанный, а мой паспорт выдержит любую проверку. Разумеется, фотографию в нем переклеили, и Иванцев лично проштамповал его взамен якобы «утерянного» прапорщиком. Ну, и выдал мне немного денег на дорогу.

Я уже выплакала все слезы и теперь смогла подать голос:

— Но зачем ты вернулся сюда?

— А куда мне было податься на старости лет? — грустно вздохнул он. — Я честно прожил эти годы. У меня были льготы для поступления в ВУЗ, как у любого сверхсрочника. Так что я без проблем поступил на юридический, окончил его с отличием, и вот начал восхождение по карьерной лестнице. — теперь горечь в его голосе звучала сильнее. — Как видишь, работал я неплохо, дослужился до капитана. Я и не думал возвращаться… но три года назад мне предложили вакансию. В моем родном городке. И я не устоял.

Он немного помолчал, потом прокашлялся, прочищая горло.

— Конечно, я мог отказаться. Да что там мог — должен был… Но я внезапно до боли захотел вернуться. Туда, где прошло мое детство. Где жила Она… та, которую я любил всю жизнь. И да, я захотел узнать, как живут те двое, которые с нами не пошли. Это глупо, непрофессионально… но это так.

— И ты специально искал Тамару? — я уставилась на него в диком изумлении. Он опустил голову и слегка покраснел.

— Нет, я не собирался попадаться ей на глаза. — наконец тихо сказал он. — Я хотел лишь поглядеть на нее издали, и пришел в Политех. Думал всего лишь пройти по коридорам… я ведь там год отучился. Я не верил, что меня вообще кто-то может узнать. Тридцать лет прошло… я постарел, изменился… я сам себя не узнавал в зеркале. Но вот ведь как бывает… мы столкнулись с Тамарой нос к носу… и она меня узнала! Я понял это по ее ошеломленному взгляду. Но в тот момент я был не готов к такому повороту… и я просто развернулся и ушел. Всю ночь не спал, думала, как же мне поступить…

Он ненадолго замолк, потом с усилием продолжал.

— Я не хотел уезжать из города, но теперь уже со мной могли искать встречи… И я решил, что Тамаре придется исчезнуть. Да, она могла кому-то рассказать, что встретила меня, но она не знала, где я работаю и как попал в Политех. Никто бы не связал Эдика Тарханова и старшего следователя по особо важным делам. И наутро я ждал ее на своей машине у Политеха. Предложил ей сесть, поговорить, пообещал рассказать про последние дни подруги… и она села.

Он снова прокашлялся.

— Череда неудач как началась в тот вечер, так уже и не прекращалась. Тамара, как выяснилось, не была уверена в том, что узнала меня, она даже не назвала мужу моего имени. Но я не ожидал, что дело об ее исчезновении передадут мне. Следователь по особо важным делам не занимается поисков сбежавших от семейной жизни женщин. Но тут вмешался декан Политеха, он звонил моему начальству, требовал самого лучшего следователя… По его настояния вместо обычного розыскного дела завели уголовное, которое поручили мне, как лучшему. — он криво усмехнулся. — И мне пришлось общаться с Юриком. Если честно, я думал, он узнает меня при первой же встрече. Это же не случайное столкновение в коридоре. Мы беседовали долго, он слышал мой голос, мы встречались взглядами… Но паника мешала ему думать. Боюсь, он тогда и собственное имя вспоминал с трудом.

Он замолчал и отвернулся. Какое-то время мы сидели в полной тишине. Потом я тихо спросила:

— А что теперь? Ты уже убил двоих ни в чем не повинных людей. Теперь ты убьешь меня?

— Потом официантку, которая видела нас вместе, потом еще кого-нибудь, кто случайно меня узнает, а дальше начну убивать без остановки, просто для удовольствия? — снова усмехнулся он. — Нет, Ларочка. Пора прекращать порочный круг. Слишком опасно было сюда возвращаться… не надо было этого делать. Ну что же, значит, пора заканчивать со следователем, пусть даже старшим.

— Ты хочешь убить себя? — в ужасе выкрикнула я, не заметив появившееся рядом курносой официантки. Она сморщилась, словно проглотила лимон, и зло спросила, не собираемся ли мы еще что-то заказать, а если нет, то кафе вот-вот закроется. Наша жизненная трагедия не заинтересовала ее и ничуть не смягчила.

— Да, посчитайте. — кивнул Панкратов… или Тарханов? — и повернулся ко мне. — А знаешь, Ларочка, я ведь только-только начал получать удовольствие от жизни. Я только-только перестал видеть Ее в ночных кошмарах. Нет уж, расставаться с жизнью в такой момент, пожалуй, не стану. Но старшего следователя Панкратова в этом городе завтра уже не будет. Что же, у меня давно есть план действий на тот случай, если меня опознают. Иначе я бы, наверное, не решился приехать в свой родной городок. Жаль, конечно, расставаться со своей работой… я ее искренне люблю. И еще более печально расставаться с тобой, Ларочка… А может, нам и не надо расставаться?

— Что… что ты имеешь в виду?

— У тебя будет время подумать. — он кивнул мне, пытаясь улыбнуться. — Я исчезну, меня будут искать, но через какое-то время найдут обезображенный труп, который кто-нибудь да опознает. А еще через какое-то время тебе придет письмо от торговца пылесосами, какого-нибудь Ахмеда. Он предложит тебе купить новый супермоющий агрегат. Это будет означать, что я устроился на новом месте и готов тебя принять. И ты сможешь мне ответить. Давай договоримся так. Отвечаешь через местную интернет-доску объявлений. Если согласна уехать ко мне, напиши лишь три слова: «Куплю пылесос Дарвин». И через несколько дней курьер принесет тебе билет. Да, это будет одна из европейских стран, так что оформи Шенген заранее. Ну а если не поедешь…

Он тяжело вздохнул, вложил в принесенный счет крупную купюру и, галантно согнув руку, повел меня к машине. Я села на переднее сидение, гадая, едем ли мы ко мне домой, или мой путь продлится до заброшенной эстрады… Но машина выехала из леса и поехала по знакомой дороге. Через полчаса я уже стояла возле своего подъезда, машинально махая рукой отъезжающей машине и гадая — не приснилось ли мне наше объяснение? Что ж, у меня еще будет время подумать об этом.

Поднявшись к себе, я подошла к серванту, взяла стоящую сверху траурную фотографию Лили, поцеловала ее в лоб и решительно переставила фото на нижнюю полку серванта.

— Лилечка, я выяснила, как ты погибла. — прошептала я. Слез уже не было, на душе было светло и грустно. — Прости меня, сестренка. Я тебя никогда не забуду, но теперь я начну жить собственной жизнью. И постараюсь прожить ее за нас обеих.

Content

Инна Балтийская
Призрак с горы Мертвецов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20