Александр Дюма

Приключения Джона Девиса. Капитан Поль (сборник)

© DepositРhotos.com / Maugli, Iurii, обложка, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства.

Печатается по изданию: Дюма Александр. Приключения Джона Дэвиса / Александр Дюма // Библиотека для чтения. – СПб. : Издание книгопродавца Александра Смирдина, 1840.

Скромное обаяние фабрикантов

Во многом завися от переводчиков, мы знаем любимых французских писателей прежде всего как романистов. В то время как влияние театра на французскую литературу первой половины XІХ века невозможно переоценить.

Первый роман Александра Дюма «Капитан Поль», посвященный весьма популярному моряку конца XVIII века, основателю американского военно-морского флота Джону Полу Джонсу, был перелицован из успешной пьесы «Пол Джонс» того же Дюма.

Джон Пол Джонс был настолько популярной фигурой во Франции и окрестностях начала XІХ века, что подробно пересказывать его историю автору просто не было смысла. Американский корсар Джонс, едва ли не единственный победитель англичан на море за целый век, был настолько популярен, что стал не только героем романа Фенимора Купера «Пайлот» (в данном случае можно перевести и как «Лоцман», и как «Штурман»), пьесы и романа Дюма, но и героем английских баллад и голландских народных песенок, которые исполняют по сей день.

Современному же читателю, пожалуй, понадобятся подсказки. Джон Пол Джонс родился в семье садовника шотландского графа Селкирка. Был моряком на судне, торговавшем с карибскими островами и северо-американскими колониями. Неприятности с законом принудили его бежать с корабля в Америке. С началом военной кампании[1] он на своем шлюпе «Рейнджер» пересек Атлантику и впервые за долгие годы атаковал британские корабли в их водах. И даже высадил десант в родной Шотландии. Нанесенный им англичанам военный урон был не так уж велик, но с точки зрения пропаганды – сокрушителен. А наиболее нашумевший эпизод биографии Джонса с атакой замка его бывшего сеньора, графа Селкирка, – вообще анекдотичен. Грозный пират не застал графа дома: тот был в Лондоне. Расшаркался перед графиней, не причинив ей вреда, и унес из замка все столовое серебро по описи. Из сей экспедиции Джонс благополучно возвратился не назад в Бостон, за океан, а в союзный французский порт Брест – именно с этого момента начинается роман Дюма «Капитан Поль»…

После окончания Войны за независимость Джон Пол Джонс оказался не у дел. Оклад командира линейного корабля США тогда составлял 32 доллара. Да и единственный линкор США, на котором он рассчитывал быть командиром, у него неожиданно отняли и подарили все тем же французам в благодарность за поддержку во время войны. Пол Джонс обиделся и уехал в Россию ко двору царицы Екатерины ІІ, рассудив, что Россия воюет каждые 3–4 года, что сулит славную военную карьеру и достойные трофеи.

В чине контр-адмирала он командовал Черноморским парусным флотом в Днепро-Бугском лимане при штурме Очакова. Звался он тогда Павел Иванович Джонес, и запорожские казаки, которые составляли гребной флот в той битве, торжественно приняли его в Войско Низовое Запорожское. А Александр Васильевич Суворов держал с ним военный совет на Кинбурнской косе перед турецким десантом. Этого, естественно, нет в романе Дюма, но мы на него не держим зла. Мы на американских героев нисколько не претендуем. Своих девать некуда. Например, дедушка Миклухо-Маклая, запорожский казак, получил в том штурме Очакова дворянство, первым взошедши на валы. И никто об этом еще романа не написал.

А тем временем романы Дюма стали так же популярны, как и его пьесы. Газетчики[2] требовали их так настойчиво, что он просто не успевал их писать. Но Дюма был предприимчив и практичен, хотя и любил жить не по средствам, и отвечал на возросший спрос увеличением предложения и некоторыми организационными нововведениями. Вскоре возникло такое прекрасное предприятие, как «фабрика романов». Он просто стал писать их с большим количеством безымянных соавторов. Этих анонимных фабричных работников вскоре язвительно стали называть «литературными неграми». Сколько божественной иронии в том, что такой рабовладельческий метод написания романов впервые внедрил внук бывшей рабыни из Санто-Доминго, между нами говоря, – сам на четверть негр. Он просто перенес бизнес-модель тогдашней сахарной промышленности в литературу. Бизнес процветал.

По этой причине перечитать «всего Дюма» – такая же нереальная задача, как и написать всего Дюма. Более двухсот романов, пьес, книг путевых заметок, очерков и проч.

«Приключения Джона Девиса» будто бы написаны другим человеком. Автор так детально описывает подробности корабельной жизни английского военного флота, он настолько в них сведущ, будто бы сам служил мичманом на корабле Его (Её) Величества. Описания же нравов английских дворян в фамильных замках полны светлой и доброй иронии, будто бы их писал сам Уильям Теккерей и страницы эти только случайно не вошли в его «Ярмарку тщеславия». Чего стоит замечание типичного сельского доктора, утешающего отставного одноногого контр-адмирала (ногу оторвало пушечным ядром в морском сражении), что, раз будущая невеста двуногим его никогда не видела, можно без паники засылать сватов.

Впрочем, Дюма остается верен своим принципам, используя в романе английскую знаменитость того времени – лорда Байрона. Его романтические путешествия по Леванту, восточному Средиземноморью, – очень популярный после наполеоновской египетской экспедиции ориентальный мотив, и не только во французской, но и, скажем, в немецкой литературе.

На этом романе как нельзя лучше прослеживается «творческий метод» Дюма, по которому он работал с соавторами, оставляя за собой лишь диалоги, сочные детали, эпизоды, оживляющие повествование, и – что очень важно! – две последних главы романа.

Когда читаешь «Приключения Джона Девиса», зная о подобном методе, иногда невозможно сдержать улыбку, замечая, сколько усилий употребил безымянный «мичман», чтобы сначала закрутить сюжет каким-то мертвым узлом, потом ценой неимоверной изобретательности практически разрешить все восставшие перед героем неисчислимые проблемы и беды. И тут приходит Дюма писать две последние главы…

Впрочем, Дюма заботился не о соавторах, а о публике. Самое время проверить, не изменились ли за последние двести лет ее вкусы.

Приятного чтения!

Приключения Джона Девиса

Глава I

Покойный мой отец, капитан Эдвард Девис, командовал английским фрегатом «Юнона». Лет сорок назад ему оторвало ногу – последнее ядро, пущенное с корабля «Мститель», который предпочел пойти ко дну, но не сдаться, сыграло с ним такую злую шутку.

Возвратившись в Портсмут, где уже знали о победе, одержанной адмиралом Гоу, батюшка получил чин контр-адмирала. И сразу же был уволен вчистую: видно, господа лорды адмиралтейства решили, что одноногий контр-адмирал Эдвард Девис не сможет служить отечеству так, как он служил, расхаживая по палубе на двух.

Отец был один из тех истых моряков, которые думают, что земля пригодна только на то, чтобы наполняться водой и рыбой. Он родился на фрегате, и первыми предметами, на которые падал его взор, были небо и море. В пятнадцать лет он был мичманом, в двадцать пять – лейтенантом, в тридцать стал капитаном. На корабле провел лучшую часть своей жизни, а на суше бывал только случайно, зачастую против собственной воли. Он не глядя пробрался бы по Берингову проливу или Баффинову заливу, но из Сент-Джеймса в Пикадилли без провожатого не прошел бы. Поэтому вы можете представить себе его огорчение – не из-за раны, она как раз была сущей безделицей, а из-за тех последствий, которые она повлекла за собой. Когда батюшке случалось размышлять о том, что может ждать моряка в жизни, ему приходили в голову и кораблекрушения, и пожары, и сражения, но никак не отставка. Он был готов к смерти любого рода, но только не в постели.

Выздоровление его было медленным и продолжительным, однако крепкая натура наконец восторжествовала и над физическими страданиями, и над душевным недугом. Надо, впрочем, сказать, что за ним хорошо ухаживали. Во время его тягостного выздоровления при нем постоянно находился один из тех, кто принадлежат словно и не к людскому роду, а к какому-нибудь другому, представителей которого можно встретить только в солдатском мундире или в матросской куртке. Один честный матрос, несколькими годами постарше батюшки, оставался при нем всегда – с тех самых пор, как тот поступил мичманом на корабль «Королева Шарлотта», и до того дня, когда его с одной ногой подняли на палубу «Юноны». И хотя ничто не принуждало Тома Смита покидать корабль, хотя он тоже надеялся, что умрет славной смертью воина и ляжет в могилу моряка, но привязанность к капитану преодолела в нем привязанность к фрегату: как только уволили его командира, в тот же день он бросил службу, попросился в отставку и получил небольшую пенсию.

Таким образом, двое старых друзей – в отставке различия чинов между ними уже не существовало – вдруг перенеслись в жизнь, к которой никогда не готовились и которая заранее их пугала своим однообразием. Но делать было нечего. Сэр Эдвард вспомнил, что в нескольких милях от Лондона у него должно быть поместье, отцовское наследие, а в городе Дерби – управитель. Об этом последнем он знал только потому, что иногда, получив награду или свою часть приза и не зная, куда направить эти деньги, пересылал их к нему. Он написал управителю, чтобы тот приехал в Лондон и привез отчет о состоянии имения – отчет, который понадобился ему первый раз в жизни.

По этому приглашению мистер Сандерс приехал в Лондон и привез приходно-расходную книгу, куда с величайшей аккуратностью были внесены доходы и издержки по Уильямс-Хаузу за тридцать два года, то есть со времени смерти моего дедушки, который построил этот замок и дал ему свое имя. Тут же были отмечены все суммы, присланные нынешним владельцем, и указано, на что их употребили. Большей частью они были потрачены на улучшение поместья, которое, благодаря стараниям Сандерса, находилось в цветущем состоянии. Батюшка проверил расчеты и, к великому своему удивлению, выяснил, что имеет две тысячи фунтов стерлингов годового дохода, что вместе с пенсией составляло от шестидесяти до семидесяти тысяч франков в год. Сэру Эдварду случайно попался честный управитель!

Хотя почтенный контр-адмирал был большим философом и по природе, и по воспитанию, однако такая исключительная честность его очень порадовала. Конечно, он охотно отдал бы все это богатство за свою правую ногу и особенно за то, чтобы снова поступить на службу, но уж если суждено остаток жизни жить в отставке, то лучше иметь изрядный доход, чем одну только пенсию. Он покорился судьбе и объявил Сандерсу, что намерен жить в отцовском замке. Управитель поспешил отправиться вперед, чтобы приготовить все к приезду владельца.

Сэр Эдвард и Том целую неделю закупали все морские книги, какие только могли найти, от «Приключений Гулливера» до «Путешествия капитана Кука». К этим морским увеселениям сэр Эдвард прибавил огромный глобус, циркуль, квадрант, компас, дневную и ночную подзорные трубы. Всем этим скарбом они нагрузили дорожную карету, сели в нее и пустились в самое дальнее путешествие, какое только им случалось совершать по суше.

Страна, по которой они проезжали, была так прекрасна, что сэр Эдвард не мог бы налюбоваться на нее, если бы что-нибудь, кроме моря, могло ему понравиться. Англия – огромный сад, усеянный рощами и полями, орошаемый извилистыми реками. Вся страна исчерчена дорогами, а дороги усыпаны песком, как садовые аллеи, и обставлены тополями, которые сгибаются, как бы приветствуя путешественника. Но как ни прекрасно было это зрелище, оно, по мнению батюшки, оставалось далеко позади с милой ему картиной – горизонта, всегда одинакового и всегда нового, на котором волны смешиваются с облаками и небо сливается с морем. Изумруды океана казались ему несравненно великолепнее зелени лугов, тополя казались совсем не такими гибкими, как мачта под парусом, а ровные, гладкие дороги, уж конечно, не могли идти ни в какое сравнение с палубой и рангоутом «Юноны». Одним словом, старинная земля бриттов не прельстила старика контр-адмирала и он даже ни разу не похвалил видов по дороге, хотя она пролегала по прекраснейшим во всей Англии графствам. Наконец, въехав на очередной холм, сэр Эдвард увидел перед собой все свое поместье.

Расположен замок был чрезвычайно живописно: речка, вытекающая из гор между Манчестером и Шеффилдом, извиваясь между тучными пажитями, разливалась озером около мили в окружности, а потом опять продолжала свое течение, омывала дома Дерби и наконец впадала в Трент. Вся эта картина, которой я не видел уже лет двадцать, но помню все ее подробности, красовалась свежей веселой зеленью, словно природа создала эту отрадную картину только вчера. Все вокруг было погружено в глубокую тишину, от всего веяло безмятежным блаженством, у горизонта тянулась красивая горная цепь, которая начиналась в южном Уэльсе, проходила через всю Англию и примыкала к Чевиотским горам. Сам же замок был построен во времена претендента, великолепно меблирован по тогдашней моде, и, хотя уже двадцать пять, а то и тридцать лет в нем никто не жил, безжизненным он не выглядел: мистер Сандерс содержал в покоях такой порядок, что позолота на мебели не искрошилась, а краска на обоях нисколько не выцвела.

Говоря попросту, этот замок был бы весьма приятным убежищем для человека, который, устав от света, добровольно бы там поселился, но на сэра Эдварда это произвело совсем другое впечатление. Тихая и прекрасная природа казалась ему унылой и однообразной по сравнению с беспрерывным волнением океана, с его почти беспредельными горизонтами, островами в целые материки, материками, составляющими целые миры. Грустно прохаживался он по этим большим комнатам, постукивая о паркет своей деревянной ногой и останавливаясь у каждого окна, чтобы познакомиться со всеми сторонами своего поместья. За ним шел Том. Старый матрос скрывал под принужденной улыбкой удивление, которое возбуждали в нем богатства, каких он от роду не видывал. Окончив осмотр, который производился безмолвно, сэр Эдвард обернулся к спутнику, оперся обеими руками на костыль и спросил:

– Ну что, Том, как тебе здесь нравится?

– Ничего, ваше превосходительство, между палубами довольно чистенько, теперь надо бы посмотреть, каково в трюмах.

– О, Сандерс, верно, позаботился и об этой важной части! Пожалуй, сходи и туда, я тебя подожду здесь.

– Да ведь вот дьявольщина, ваше превосходительство, что я не знаю, где люки-то.

– Если прикажете, я вас провожу, – сказал кто-то из другой комнаты.

– А ты кто? – спросил сэр Эдвард, оборачиваясь.

– Я камердинер вашего превосходительства, – ответил тот же голос.

– Ну так появись! Марш сюда!

По этой команде в дверях показался рослый лакей в ливрее, одетый просто, но со вкусом.

– Кто же тебя определил ко мне? – продолжал сэр Эдвард.

– Мистер Сандерс.

– Ага! А что же ты умеешь делать?

– Брить, стричь, одевать, чистить оружие – одним словом, все, что нужно знать слуге моряка.

– Где же ты всему этому научился?

– Я служил у капитана Нельсона, ваше превосходительство.

– Так ты бывал на кораблях?

– Был три года на «Борее».

– Да где же это Сандерс открыл тебя?

– Когда «Борея» расснастили, капитан Нельсон уехал на житье в Норфолк, а я возвратился в Ноттингем и женился.

– А где же твоя жена?

– Она тоже нанята к вашему превосходительству.

– Чем же она заведует?

– Прачечной и скотным двором.

– А у кого на руках винный погреб?

– Ни у кого еще, ваше превосходительство, это место столь важно, что мистер Сандерс не посмел никого определять без вашего согласия.

– Да, Сандерс – человек бесценный! Слышишь, Том, при винном погребе еще никого нет?

– Однако я думаю, что он вовсе не пустует. Не так ли? – осведомился Том с некоторым беспокойством.

– Не угодно ли, сударь, посмотреть? – спросил камердинер.

– Прикажете, ваше превосходительство?

Сэр Эдвард сделал знак, что согласен на это путешествие, и Том отправился вместе с камердинером.

Глава II

Опасения его были напрасны. Эта часть замка оказалась в таком же порядке, как и все прочие. Том был знаток и с первого взгляда заметил, что в этом деле распоряжалась рука знающая: бутылки лежали или стояли, смотря по климату и возрасту вина, но, лежащие и стоящие, они все были полны. Ярлыки, прибитые к палочкам, воткнутым в землю, показывали, где какое вино и какого года, и таким образом служили знаменами этим отдельным корпусам отменной винной армии, расположение которых делало честь стратегическим познаниям почтенного Сандерса. Тóму не оставалось ничего иного, как выразить свое удовольствие при виде этой рати. Заметив, что подле каждого отделения стоит бутылка как образец вина, он захватил этих передовых часовых и с ними явился к командиру.

Батюшка сидел у окна комнаты, которую избрал для себя и из которой открывался вид на озеро. Вид этого бедного бассейна, который сиял как зеркало в своих зеленых рамках, возбудил в душе сэра Эдварда все старые воспоминания, но, услышав, что Том вошел, он, словно устыдившись, что его застали со слезами на глазах, тряхнул головой и кашлянул: так он обыкновенно делал, когда, так сказать, приказывал своим мыслям принять другое направление. Том немедленно понял, какие чувства волнуют его командира, но сэр Эдвард обратился к нему и, приняв веселый вид, которому старый моряк, впрочем, не поверил, спросил:

– Ну что, Том, я вижу, кампания была недурна? Ты, кажется, взял немало пленных?

– Следует сказать, ваше превосходительство, что земля, которую я обозревал, прекрасно населена и вам всю жизнь будет что пить за будущую славу Англии.

Сэр Эдвард машинально протянул к нему руку, проглотил без всякого удовольствия стакан бордо, которое не стыдно было бы подать и королю Георгу, просвистал какую-то мелодию. Потом вдруг встал, обошел комнату, поглядывая на картины, которыми она была украшена, и снова подошел к окну.

– Впрочем, Том, я думаю, что нам здесь будет так хорошо, как только может быть на суше.

– Не знаю, как вы, ваше превосходительство, – сказал Том, стараясь своей преданностью судьбе утешить командира, – а я через неделю, думаю, совсем забуду о нашей «Юноне».

– Ах! «Юнона»… Это был прекрасный фрегат, Том, – сказал сэр Эдвард со вздохом, – легкий на ходу, послушный рулю, стойкий в бою. Но полно об этом, не станем говорить о нем. Или нет, лучше станем вспоминать наш прекрасный фрегат. Он построен на моих глазах, от киля до брам-стеньги. «Юнона» была милая дочь… Теперь она как будто вышла замуж и покинула старика отца. Дай бог, чтобы муж хорошо с ней обходился: если с ней случится какое-нибудь несчастье, я буду всю жизнь об этом сожалеть. Пойдем пройдемся, Том.

И старик, не стараясь больше скрывать своих чувств, взял Тома под руку и пошел по лестнице, ведущей в сад.

Это был один из тех прелестных парков, которые другие народы переняли у англичан: тут были цветники, и купы деревьев, и тенистые аллеи. Кое-где можно было увидеть со вкусом выстроенные домики. У дверей одного из них сидел Сандерс. Сэр Эдвард пошел прямо к нему, управитель поспешил к нему навстречу.

– Очень рад, что вас вижу! – вскричал сэр Эдвард, пока Сандерс не успел еще и подойти. – Мне хотелось поблагодарить вас: вы, право, человек редкий. (Сандерс почтительно поклонился.) И если бы я знал, где отыскать вас, то давно бы к вам пришел.

– А я очень рад, ваше превосходительство, что вам вздумалось направиться в эту сторону, – сказал Сандерс, весьма довольный похвалами своего хозяина. – Вот дом, в котором я живу в ожидании ваших приказаний.

– Разве ваша квартира в замке не хороша?

– Напротив, я уже сорок лет живу здесь. Батюшка мой тут умер, а я здесь родился, но, может быть, вашему превосходительству будет угодно дать этому дому другое назначение?

– Покажите-ка мне ваш домик, – сказал сэр Эдвард.

Сандерс повел батюшку и Тома в свой коттедж. Приют достойного управителя состоял из небольшой кухни, столовой, спальни и кабинета, где в величайшем порядке были разложены все касающиеся имения бумаги. Везде была чистота, присущая чаще голландскому дому.

– Каково же ваше жалование? – спросил сэр Эдвард.

– Сто гиней, ваше превосходительство. Эта сумма была положена моему отцу самим покойным вашим батюшкой. Отец мой умер, и хотя мне было тогда только двадцать пять, но я получил и его место, и это жалованье. Впрочем, если вам кажется, что это слишком много, то я готов удовольствоваться и меньшей суммой.

– Совсем наоборот! – сказал сэр Эдвард. – С сегодняшнего дня я назначаю вам жалование в два раза выше. Кроме того, выберите себе в замке квартиру, какую вам угодно.

– Покорнейше благодарю, ваше превосходительство, – отвечал Сандерс, поклонившись. – Однако позвольте доложить вашему превосходительству, что такая значительная прибавка совсем не нужна. Я не трачу и половины того, что получаю, к тому же я не женат и копить мне не для кого. Что касается квартиры в замке… – прибавил он, запинаясь.

– Что же?.. – спросил сэр Эдвард, видя замешательство управителя.

– В этом отношении, как и во всяком другом, я готов исполнять вашу волю и перейду на другую квартиру, если вы прикажете, но…

– Но что же такое? Говорите.

– Но я привык к этому коттеджу, а он ко мне. Я знаю, какая вещь где лежит, стоит мне только протянуть руку, чтобы взять то, что мне нужно. Я здесь провел всю свою молодость – мебель стоит на тех самых местах, где я всегда ее видел. Вот у этого окна сидела всегда моя матушка в своем большом кресле, это ружье привесил над камином мой покойный батюшка, вот постель, на которой он отдал Богу душу. Я уверен, что дух его и теперь все еще присутствует здесь. Извините, ваше превосходительство, но мне показалось бы святотатством изменить что-нибудь вокруг себя. Однако если вы прикажете, то я изменю здесь все.

Сэр Эдвард отрицательно покачал головой.

– Избави бог! Я уважаю воспоминания, почтеннейший, и не хочу расстраивать их у вас. Что же касается вашего жалованья, то мы его удвоим, как я уже говорил, а вы посоветуйтесь с пастором, нет ли в округе какого-нибудь бедного семейства, которому бы вы могли помогать. В котором часу вы обедаете, мистер Сандерс?

– В двенадцать часов, ваше превосходительство.

– Я тоже предпочитаю это время. Нынче же раз и навсегда прошу вас ко мне обедать, когда вам угодно. Не играете ли вы в ломбер?

– Случается, ваше превосходительство: когда у господина Робинсона есть время, я хожу к нему или он приходит ко мне и мы, проработав целый день, позволяем себе провести вечер за картами.

– Так вот как мы сделаем: в те дни, когда он не приходит к вам, милости просим ко мне: вы составите мне отличную компанию, а когда он будет у вас, приходите вместе, если ему будет угодно, и мы вместо ломбера станем играть в вист.

– Покорнейше благодарю, ваше превосходительство, за честь, которую вам угодно было мне оказать.

– Я всегда буду рад вам. Так что, мы достигли согласия?

Сандерс поклонился чуть не до земли. Сэр Эдвард снова взял Тома под руку и пошел дальше.

Невдалеке от коттеджа управителя стоял домик смотрителя охоты, последний также заведовал и рыбной ловлей. У этого господина были жена и дети: благословенное семейство! Счастье как будто нашло свой приют в этом безвестном уголке. Весь маленький мир Уильямс-Хауза сначала боялся, что сэр Эдвард, вернувшись в свое поместье, все в нем перестроит на иной лад, но теперь совершенно успокоился. Дело в том, что батюшка мой известен был во флоте своей храбростью и взыскательностью по службе, а в частной жизни я не видывал человека добрее и снисходительнее его.

Он вернулся в замок несколько утомленный, потому что еще ни разу не ходил так много с тех пор, как остался без ноги, но чрезвычайно довольный – настолько, насколько можно быть довольным моряку, навсегда разлученному с морем. Предназначение его, по сути, не изменилось: он по-прежнему вынужден был распоряжаться судьбой многих людей, но только вместо командирской власти получил патриархальную. Вот поэтому он и решился преобразовать все в доме на корабельный манер. Это была единственная возможность не изменить своих привычек. Решение свое сэр Эдвард сообщил Тому. Ему же было поручено исполнить оное. Верный друг без труда справился с этим поручением, ведь он еще не забыл дисциплины на «Борее». Повар получил надлежащие приказания – и уже на другой день все в доме следовало порядку, существовавшему на фрегате «Юнона».

На рассвете колокол, вместо барабана, будил всех, живущих в доме, до начала работы определено было полчаса на завтрак: так всегда делается на военных кораблях, и сэр Эдвард никогда не позволял, чтобы матросы с пустыми желудками подвергались действию сырого утреннего воздуха. После завтрака люди, вместо того чтобы мыть палубу, принимались натирать полы в комнатах, после этого переходили к чистке и полировке всего медного, что также присуще корабельному укладу: содержание в порядке замкóв, ручек у каминных лопаток и щипчиков, а также все подобное требовало соблюдения такой же строгой дисциплины, как на «Юноне». В девять часов сэр Эдвард обходил с осмотром весь дом, за ним шли все слуги: они старались на совесть, втайне опасаясь быть наказанными за провинность, ведь так всегда делается на военных кораблях. В полдень работы прерывались и начинался обед; с часу до четырех сэр Эдвард гулял в парке точно так же, как прежде, бывало, прохаживался по рангоуту, а люди между тем занимались, починкой стекол, мебели, белья, если, конечно, в этом возникала нужда, в пять часов звонили к ужину. Наконец в восемь часов половина людей, как на кораблях, шла спать, а остальные, то есть вахтенные, несли службу в вечерней тиши.

Эта жизнь была только пародией той, к которой привык сэр Эдвард: в ней чувствовалась все та же монотонность жизни на море, однако здесь не было места приключениям, которые составляют всю ее прелесть и поэзию. Старому моряку недоставало качки, как новорожденному движения, к которому он привык в утробе матери. Ему недоставало бурь, при которых человек борется с природой, недоставало тех страшных игрищ, на которых моряк защищает свое отечество, слава венчает победителя, стыд настигает побежденного. В сравнении с этим любое другое занятие казалось ему мелочным и ничтожным.

Между тем батюшка скрывал свои чувства от окружающих с той силой характера, что воспитала в нем жизнь: он считал, что всегда должен подавать пример собственным поведением. Только Том, в котором те же самые чувства, хотя и не столь яркие, порождали те же сожаления, только Том с беспокойством наблюдал за «успехами» меланхолии, которая время от времени выражалась горестным взглядом, брошенным украдкой на деревянную ногу, и полуприглушенным вздохом. После этого сэр Эдвард начинал прохаживаться взад и вперед и насвистывать песню, как бывало во время бури или сражения. Эта боль сильных характеров, которая не изливается, а питается молчанием, есть самая ужасная и опасная: она не процеживается по капле слезами, а накапливается в глубине груди, и опустошения, произведенные ею, видны только тогда, когда грудь разбилась.

Однажды вечером сэр Эдвард сказал Тому, что чувствует себя весьма больным, а на другой день, вставая с постели, упал в обморок.

Глава III

Весь замок всполошился: управитель и пастор, которые еще накануне играли с сэром Эдвардом в вист, не понимали причин этой внезапной болезни и потому не могли решить, как ее лечить, но Том отвел их в сторону и растолковал, в чем дело.

Решено было послать за доктором, но, дабы не потревожить больного, представили дело так, чтобы доктор приехал как будто случайно, обедать.

День прошел как обыкновенно. Благодаря своей сильной воле, батюшка преодолел телесную слабость, но почти ничего не ел, на прогулке принужден был отдыхать после каждых двадцати шагов, а вечером играл так рассеянно, что несколько раз вводил своего партнера, Робинсона, в проигрыш и немалые расходы.

На следующий день приехал доктор. Это сначала немного развеяло батюшку, но потом он снова впал в прежнюю задумчивость. Доктор ясно видел, что это сплин, страшная болезнь сердца и ума, против, которой медицина еще не знает верного лекарства. Он, однако, предписал разные возбуждающие средства, советовал больному есть побольше ростбифа, пить вина и искать развлечений.

Первую часть рецепта исполнить было несложно: ростбиф и бордо найти совсем не трудно, но развлечения в Уильямс-Хаузе отыскать было непросто. Том истощил свое воображение, исчерпав его до самых глубин: чтение, прогулка, вист – больше ничего в голову не приходило. Как ни крути, Том просто менял место и время этих привычных развлечений, но не выдумал ничего такого, что бы вывело его командира из все усиливающейся задумчивости. Он предложил было ему отчаянное средство – съездить в Лондон, но сэр Эдвард объявил, что не в состоянии совершить такого дальнего путешествия, и что если уж ему суждено умереть на койке, то все же лучше перейти на тот свет из постели, чем из кареты.

Больше всего беспокоило Тома то, что батюшка уже не находил удовольствия в обществе своих приятелей, а, напротив, избегал их. Даже сам Том был ему теперь в тягость. Сэр Эдвард, правда, еще гулял, но всегда один, а вечером, вместо того чтобы играть в карты, уходил в свою комнату и никого не пускал к себе. Что касается еды и чтения, то он ел не больше того, сколько нужно, чтобы не умереть, и вовсе не читал. Ему велено было пить разные травяные настои, но однажды он бросил в лицо Джорджу чашку с питьем, которую усердный камердинер уговаривал его проглотить, с тех пор никто уже не смел подавать ему другого напитка, кроме чая, в который Том подливал немного рому.

Между тем неисполнение докторских предписаний усиливало болезнь сэра Эдварда и ему каждый день становилось хуже. Он уже едва походил сам на себя, всегда сидел один, задумавшись, и сердился каждый раз, когда его кто-нибудь заставлял говорить. В парке была одна темная аллея, которая оканчивалась тенистой беседкой, больной ходил туда ежедневно, сидел по несколько часов молча, и никто не смел его беспокоить. Верный Том и почтенный Сандерс беспрестанно проходили мимо него так, что он непременно должен был их видеть, но напрасно: он притворялся, будто не замечает их, для того, чтобы не нужно было с ними говорить. Всего хуже было то, что он все чаще искал уединения и все дольше оставался один. К тому же зима уже приближалась, а известно, что туманные дни для несчастных, пораженных сплином, то же, что падение листьев для чахоточных. Все заставляло думать, что сэр Эдвард не переживет этого времени, если только не случится какого-нибудь чуда. Это чудо совершил один из тех земных ангелов, которые посылаются в мир, чтобы утешать несчастных.

Однажды, когда сэр Эдвард, по обыкновению, сидел в своей беседке, погрузившись в смертельную задумчивость, он услышал, что сухие листья в аллее хрустят под чьими-то ногами. Он поднял голову и увидел, что к нему идет женщина, по белому платью и легкой походке в этой темной аллее ее можно было принять за привидение. Больной пристально смотрел на незнакомку, которая осмеливалась его потревожить, и молча ждал ее.

Этой женщине на вид можно было дать лет двадцать пять, хотя на самом деле ей было несколько больше – женщина, цветущая уже не блестящей прелестью юности (которая так быстро проходит, особенно в Англии), но, если можно так сказать, второй красотой, которая складывается из угасающей свежести и начинающейся полноты. У нее были голубые глаза, какие нарисовал бы живописец, если бы хотел изобразить благотворительность, длинные черные волосы, от природы волнистые, вырывались из-под маленькой шляпки, которая, казалось, не могла вместить их. Черты лица были чистые и спокойные – такими отличаются женщины в северной части Великобритании. Одежда ее, простая и скромная, но сделанная со вкусом, представляла собой нечто среднее между тогдашним нарядом и пуританским костюмом XVII века.

Она пришла просить сэра Эдварда, славившегося во всей округе своей добротой, за одно несчастное семейство. Отец долго был болен и умер наконец накануне описываемого дня, оставив жену и четверых детей в крайней бедности. Хозяин дома, в котором бедная вдова жила со своими сиротами, был в Италии, а управитель, строго соблюдая интересы своего господина, требовал просроченной уплаты за квартиру и в противном случае грозил выгнать сирот из дому. Эта угроза была тем ужаснее, что уже приближалась зима, несчастные полагали всю свою надежду на великодушного владельца Уильямс-Хауза и просили ее ходатайства.

Она рассказала все это таким трогательным голосом, что слезы навернулись на глаза старого моряка – он опустил руку в карман, вытащил кошелек, полный золота, отдал его хорошенькой посланнице, не сказав ни слова, потому что адмирал, как Виргилий у Данте, от долговременного молчания разучился говорить. Незнакомка, со своей стороны, в первую минуту живой признательности, которой удержать была не в силах, схватила руку сэра Эдварда, поцеловала ее и скрылась, торопясь к несчастным, которые и не мечтали, что Бог пошлет им такую скорую и обильную помощь.

Оставшись один, сэр Эдвард стал думать, что все это привиделось ему во сне. Он посмотрел на сад вокруг себя: белое видение исчезло. И, если бы приятное ощущение на руке и недостаток кошелька в кармане не доказывали ему, что это действительность, он был бы твердо уверен, что грезил наяву. В это самое время Сандерс будто случайно проходил по аллее, и сэр Эдвард, против своего обыкновения, кликнул его. Сандерс в удивлении остановился. Батюшка сделал ему знак рукой. Сандерс, едва веря глазам своим, подошел, и сэр Эдвард спросил его, кто была эта женщина.

– Анна-Мэри, – отвечал управитель таким голосом, как будто каждый должен знать, кто она такая.

– Да кто же такова эта Анна-Мэри?

– Как? Неужели ваше превосходительство ее не знаете? – спросил Сандерс.

– Да, конечно, не знаю, иначе бы не спрашивал! – вскричал сэр Эдвард с нетерпением, которое было уже очень хорошим знаком.

– Кто она? Это благодетельница бедных, ангел-утешитель страждущих и огорченных. Она, должно быть, просила вас о каком-нибудь добром деле?

– Да, она, кажется, говорила мне о каких-то несчастных, которых следут сей же час спасти от нищеты.

– Я так и знал, это обычное ее занятие. К богатым ее ведет милосердие, к бедным благотворительность.

– Да кто же эта женщина?

– С вашего позволения, она еще девушка, добрая и прекрасная девушка.

– Да какая мне разница, женщина она или девушка! Я вас спрашиваю, кто она такая.

– Никто этого толком не знает, ваше превосходительство, хотя догадок много. Лет тридцать назад… Да! Точно, это было в шестьдесят четвертом или шестьдесят пятом году… Ее отец и мать поселились в Дербишире – они приехали из Франции, куда, как говорят, удалились вместе с претендентом, отчего и все имение их конфисковано и им велено не подъезжать к Лондону ближе шестидесяти миль. Мать была тогда беременна и через четыре месяца после того, как они сюда приехали, родилась Анна-Мэри. В пятнадцать она лишилась отца и матери и осталась одна-одинешенька с сорока фунтами доходу. Этого было слишком мало, чтобы выйти замуж за господина, и слишком много, чтобы выйти за простолюдина. К тому же, она, вероятно, из хорошего дома и получила прекрасное воспитание – ей и нельзя было выйти за простого человека. Она осталась девушкой и решилась посвятить благотворительности всю свою жизнь. С тех пор Анна-Мэри с величайшим рвением исполняет принятую на себя обязанность. Она немного знает медицину и пользует всех бедных больных, а где лекарства уже не помогают, тут поможет ее молитва, потому что здесь все считают ее чем-то неземным. Немудрено, что она осмелилась беспокоить ваше превосходительство, чего никто бы из нас не посмел сделать. У нее свои привилегии, а среди прочих есть и такая: куда бы она ни пришла, люди и не подумают остановить ее.

– И хорошо делают, – сказал сэр Эдвард, вставая, – потому что она почтенная девушка. Дайте мне руку, Сандерс, кажется, пора обедать.

К описываемому времени батюшка уже целый месяц не вспоминал об обеде. Он отправился в замок и к тому же пригласил Сандерса составить компанию. Честный управитель чрезвычайно был рад, что сэру Эдварду опять захотелось быть с людьми: видя, что он расположен говорить, Сандерс сообщил ему о некоторых делах по имению, которые давно уже принужден был откладывать. Но, видно, охота говорить у больного уже прошла или он считал эти вещи недостойными своего внимания: он не отвечал ни слова и погрузился в ставшую уже привычной задумчивость, из которой потом целый день ничто не могло его вывести.

Глава IV

Ночь прошла, как бывало и прежде, Том не замечал никакой перемены в состоянии больного, на следующий день погода была мрачная и сырая. Том, боясь вредного действия осенних туманов, старался уговорить сэра Эдварда не ходить гулять, но больной рассердился и, не слушая никаких представлений, пошел к своей беседке. Он сидел там уже с четверть часа, как вдруг в аллее появилась Анна-Мэри, а с ней женщина и трое детей: вдова и сироты, которых сэр Эдвард избавил от нищеты, пришли благодарить его.

Увидев Анну-Мэри, сэр Эдвард пошел было к ней навстречу, но то ли от слабости, то ли потому, что был взволнован, он сделал несколько шагов и принужден был опереться о дерево. Заметив, что он шатается, Анна подбежала, чтобы поддержать его, а вдова и дети бросились между тем к его ногам, хватали его руки, покрывали их поцелуями и слезами. Это простое и искреннее выражение беспредельной признательности до того его растрогало, что он заплакал. Батюшка хотел было удержаться от слез, считая их появление постыдным для моряка, но ему показалось, что эти слезы облегчают тяжесть, которая уже так долго давила ему грудь, – он не мог противиться сердцу, которое под грубой корой сохранило всю свою доброту: дал волю чувствительности, схватил на руки малюток, которые цеплялись за его колени, всех их перецеловал и обещал матери, что и впредь не обойдет их своим вниманием.

В это время глаза Анны-Мэри сияли небесной радостью: ведь это счастье было ее делом, и надо думать, что она подобным зрелищем, часто возобновлявшимся, обязана была кроткой ясности своего лица. Между тем Том пришел за хозяином, решив, что выбранит его, если тот не согласится идти домой. Увидев вокруг сэра Эдварда несколько человек, он еще больше укрепился в своем намерении, надеясь, что намерение его будет поддержано. Он начал длинную речь, в которой, то журя, то умоляя, старался доказать, что в сырую погоду больному на воздухе оставаться не годится, но сэр Эдвард слушал его с такой рассеянностью, что все красноречие бедного Тома было, очевидно, растрачено попусту. Слова оратора не произвели никакого действия на его господина, но зато имели влияние на Анну-Мэри: она поняла, что сэр Эдвард не просто нездоров, как она сначала полагала, но опасно болен. Видя, что ему точно вредно дышать таким сырым воздухом, она подошла и сказала своим приятным голосом:

– Вы слышали, что он говорит?

– Что же он говорит? – спросил сэр Эдвард, вздрогнув.

Том сделал было вид, что снова начнет свою речь, но мисс Анна дала ему знак, чтобы он не трудился.

– Он говорит, – продолжала она, – что в такую холодную и дождливую погоду вам вредно оставаться на воздухе и что следует пройти в комнаты.

– А вы проводите меня? – спросил сэр Эдвард.

– Буду очень рада угодить вам, – отвечала, улыбаясь, мисс Анна.

Она подала ему руку. Сэр Эдвард оперся на нее и пошел в замок, к великому удивлению Тома, который не ожидал от него такого послушания. У лестницы Анна-Мэри остановилась, еще раз поблагодарила сэра Эдварда, очень мило поклонилась ему и ушла с вдовой и сиротами.

Сэр Эдвард стоял, не трогаясь, и следил за ней глазами. Когда же она скрылась за углом, он, послушный, как ребенок, позволил Тому свести себя в комнату.

Вечером доктор, пастор и Сандерс пришли играть в вист, сэр Эдвард играл сначала довольно внимательно. Пока Сандерс тасовал карты, доктор спросил:

– Говорят, ваше превосходительство, что у вас сегодня была Анна-Мэри?

– А вы тоже ее знаете? – сказал сэр Эдвард.

– Как же не знать! Она из нашей братии.

– Как так?

– Да к тому же очень опасная соперница: своими домашними лекарствами и ласковыми словами она спасает больше больных, чем я своей наукой. Смотрите, ваше превосходительство, не променяйте меня на нее: она, пожалуй, вас вылечит.

– А своим примером сколько она приводит на путь спасения! – сказал пастор. – Я уверен, ваше превосходительство, что хоть вы и закоренелый грешник, однако она в состоянии исправить и вас.

С этой минуты, сколько Сандерс ни тасовал и ни сдавал карты, о висте и речи не было: все толковали о мисс Анне-Мэри.

В этот вечер сэр Эдвард не только говорил, но и слушал так, как уже давно не бывало, – состояние его заметно улучшалось. Глубокая задумчивость, даже бесчувственность, из которой, по-видимому, ничто не могло его извлечь, совершенно исчезли, пока говорили об Анне-Мэри. Потом мистер Робинсон переменил тему разговора и начал рассказывать политические новости Франции, которые прочел утром в журнале. И, хотя эти новости были очень важны, сэр Эдвард встал и ушел в свою комнату, а доктор и пастор просидели еще с час, рассуждая о том, как бы остановить развитие революции во Франции, – однако их ученые теории, насколько известно, не принесли большой пользы.

Ночь больной провел хорошо и поутру был не задумчив, а чем-то занят, он как будто кого-то ждал и реагировал на малейший шум. Наконец, когда подали чай, Джордж доложил о приходе Анны-Мэри: она спешила узнать о здоровье сэра Эдварда и дать ему отчет об употреблении денег.

По тому, как батюшка принял свою прекрасную посетительницу, Том отчетливо понял, что он ее-то и ждал, и вчерашняя его покорность подтверждалась почтительным поклоном, которым он ее приветствовал. Спросив о здоровье сэра Эдварда, которое, как он сам уверял, в последние два дня решительно пошло на поправку, мисс Анна начала говорить о делах вдовы. В кошельке, который она получила, было тридцать гиней, десять из них она отдала за квартиру, на пять купила матери и детям разных необходимых вещей, в которых они уже давно нуждались, две отдала за учение старшего мальчика в течение года у столярного мастера (тот обязался содержать его), две другие гинеи – в школу, где девочки будут учиться грамоте. Что касается младшего ребенка, мальчика, то он был еще слишком мал и не мог быть взят от матери. Вдове досталось одиннадцать гиней, с которыми она, конечно, сможет прожить некоторое время, но потом останется опять без куска хлеба, если не найдет места. А в замке сэра Эдварда, как нарочно, было вакантное место: жене Джорджа нужна была помощница. Батюшка предложил взять миссис Денисон к себе – решено было, что она на следующий день переберется в замок вместе с маленьким Джеком.

Замечая, что ее общество приятно больному, мисс Анна просидела два часа, и эти два часа для него пролетели как минута. Потом она встала и простилась с адмиралом, а сэр Эдвард не посмел ее удерживать, хотя отдал бы все на свете, чтобы прекрасная посетительница не уходила так скоро. В другой комнате ее ждал Том, чтобы попросить рецепт. Том справлялся о ней в деревне, был наслышан о ее познаниях в медицине и, судя по тому, что видел в эти три дня, пришел к убеждению, что мисс Анна, если захочет, в состоянии вылечить его отца-командира, хотя еще несколько дней назад он думал, что болезнь неизлечима. Анна-Мэри видела, что сэр Эдвард опасно болен – хронические болезни, подобные той, которой он страдал, редко проходят благополучно и без сильного и продолжительного перелома почти всегда ведут к гибельном концу. Доктор и пастор рассказали мисс Анне, что ее посещение имело сильное влияние на больного и что он слушал со вниманием, пока они говорили о ней. Анна-Мэри этому не удивилась, потому что, как доктор говорил накануне, она не раз вылечивала больных одним своим присутствием, особенно в этого рода болезнях, в которых единственное лекарство есть развлечение. Притом она понимала, какое влияние может произвести появление женщины. Поэтому-то она и пришла еще раз: просидев два часа, она сама убедилась, что общество ее полезно для больного. И Анна-Мэри рада была приходить, если этим можно сделать добро. Она посоветовала Тому выполнять то же самое, что предписывал доктор, но Том возразил, что барин его никак не желает пить травяной настой, и Анна-Мэри обещала прийти на следующий день, чтобы уговорить его.

В этот день капитан уже сам стал рассказывать всем и каждому, что у него была гостья. Узнав, что миссис Денисон перебралась в замок, он сразу же послал за ней под предлогом, будто хотел дать ей наставления, а между тем для того, чтобы поговорить с ней об Анне-Мэри. За этим дело не стало. Миссис Денисон вообще оказалась охотницей поговорить, а признательность придала ей большую словоохотливость, поэтому она рассыпалась в похвалах насчет матушки: в деревне все ее так называли. Эта болтовня продолжалась до самого обеда. Выйдя в столовую, сэр Эдвард нашел там доктора.

Произошло то, чего и ожидал врач: физиономия больного сделалась гораздо веселее прежнего. Видя, что он начинает поправляться, доктор предложил ему после обеда поехать вместе гулять.

При первых словах доктора сэр Эдвард нахмурил было брови, но, услышав, что ему предлагают ехать в ту деревню, где живет Анна-Мэри, он сразу же велел сказать кучеру, что поедет со двора, и потом беспрестанно торопил доктора, а тот, бедняга, любил пообедать спокойно и потому дал себе словно впредь прописывать такие рецепты, уже перейдя к десерту.

Деревня отстояла от замка мили на четыре – лошади пробежали это пространство в двадцать минут, а сэр Эдвард все сердился, что они стоят и едва могут тронуться с места. Наконец приехали и остановились у одного дома, где у доктора был больной. Как нарочно, этот дом был прямо против того, где жила Анна-Мэри, и доктор, выходя из кареты, показал его сэру Эдварду.

Это был хорошенький английский домик, которому зеленые ставни и красная черепица на кровле придавали чистенький и веселенький вид. Пока доктор толковал с больным, сэр Эдвард не спускал глаз с этого домика – все думал, не выйдет ли мисс Анна, – но ожидание это оказалось тщетным, и доктор, выходя, застал его за этим занятием.

Поднявшись на первую ступеньку подножки, доктор спросил сэра Эдварда, не хочет ли он воспользоваться случаем, чтобы отдать визит мисс Анне? Батюшка с радостью согласился, и они отправились. Впоследствии он признавался, что, пока они переходили через улицу, сердце у него билось так сильно, как не билось и в те дни, когда, только поступив в морскую службу, он в первый раз услышал приказ готовиться к битве, то есть команду: «Койки долой!»

Доктор постучал у дверей, и им отворила старая гувернантка, воспитавшая мисс Анну (родители мисс привезли ее из Франции). Мисс Анны не было дома: ее позвали к ребенку, у которого была оспа, в хижину на милю от деревни, но доктор приятельствовал с мадемуазель Вильвиель и с ее позволения предложил сэру Эдварду войти, чтобы осмотреть коттедж мисс Анны. Домик был прелестный, садик походил на корзину цветов, а комнаты убраны очень просто, но с большим вкусом: маленькая мастерская, в которой родились все пейзажи, развешенные по стенам, и кабинет, в котором стояло открытое фортепиано, и небольшая библиотека английских и французских книг показывали, что минуты, которые не заняты у нее благотворительностью, хозяйка посвящает искусствам и чтению. Этот домик принадлежал Анне-Мэри и достался ей от родителей вместе с сорока фунтами стерлингов дохода, которые, как мы уже говорили, составляли все ее богатство. Доктор с удовольствием видел, с каким любопытством сэр Эдвард осматривает весь дом, от кухни до чердака, за исключением только спальни, заветного места английских домов.

Мадемуазель Вильвиель, не понимая этой охоты осматривать чужой дом, догадалась, однако, что посетителям, и особенно сэру Эдварду, не худо было бы отдохнуть. Когда они пришли в гостиную, служанка пригласила их присесть и побежала готовить чай. Оставшись один с доктором, сэр Эдвард снова погрузился в безмолвие, хотя за минуту перед тем терзал мадемуазель Вильвиель множеством вопросов об Анне-Мэри. Но теперь это уже не беспокоило доктора: он ясно видел, что больной его мечтает, и молчит не потому, что ему тягостно говорить. Во время самой глубокой думы сэра Эдварда дверь, в которую вышла мадемуазель Вильвиель, отворилась, но явилась уже не старая гувернантка, а сама мисс Анна, держа в одной руке чайник, а в другой – тарелку с тартинками. Она только что вернулась и, узнав, что у нее неожиданные посетители, поспешила их угощать.

Увидев хозяйку, сэр Эдвард повеселел и порывисто встал, чтобы подойти к ней. Поставив чайник и тарелку на столик, мисс Анна отвечала на приветствие батюшки французским поклоном и английским «very well». Анна-Мэри была прелестна в эту минуту, прогулка придала ей румянец, который появляется только временами в том возрасте, когда свежесть молодости уже прошла. Притом она была немножко смущена тем, что нашла у себя нежданных посетителей, и очень желала, чтобы это посещение было для них приятно. После этого немудрено, что сэр Эдвард разговорился с ней так, как давно уже с ним не бывало. Правда, эта говорливость была не совсем сообразна с правилами светского обращения, и строгий наблюдатель приличий, вероятно, нашел бы, что в речах сэра Эдварда слишком много похвал. Но моряк умел говорить только то, что думал, а он был очень хорошего мнения о мисс Анне. Однако как ни занят был он, но успел заметить, что серебро хозяйки украшено гербом с баронской короной. Это польстило его аристократической гордости. Ему как-то странно показалось бы найти такую образованность в простой девушке.

Доктор принужден был напомнить сэру Эдварду, что они уже два часа тут. Он было не поверил, но, взглянув на часы, убедился в истине слов доктора и почувствовал, что дольше оставаться выходит за всякие рамки дозволенности. Он поневоле должен был распрощаться с мисс Анной и взял с нее слово прийти на следующий день к нему пить чай. Анна обещала за себя и за гувернантку, и сэр Эдвард сел в карету.

– Вам иногда в голову приходят прекрасные мысли, доктор, – сказал сэр Эдвард, возвратившись домой, – и я, право, не знаю, отчего бы нам не ездить каждый день кататься, к тому же иначе, думаю, и лошади застоятся.

Глава V

На следующий день батюшка встал на час раньше, чем вставал обычно, и пошел ходить по всему замку, велел все вымыть, вычистить и убрать в ожидании приезда дорогих гостей. Чистота в доме Анны-Мэри так ему понравилась, что он решился поставить на ту же ногу и Уильямс-Хауз. Он велел натереть полы, вычистить мебель и обмыть все картины. К удивлению и самого сэра Эдварда, и всей прислуги, предки контр-адмирала, которые уже давно были покрыты почетной пылью, как будто оживились и светлее посматривали на то, что происходило в замке, где уже давно ничего особенного не происходило. Что касается доктора, то он с довольным видом потирал руки, следуя за своим больным, который хлопотал и распоряжался, как в лучшие годы своей жизни. В это время пришел Сандерс и, увидев все эти приготовления, спросил, не король ли Георг намерен посетить Дербишир? Он чрезвычайно удивился, узнав, что все эти хлопоты оттого, что Анна-Мэри пожалует пить чай. Что касается Тома, то он был в отчаянии: теперь он уже не боялся сплина, но воображал, что барин его сходит с ума. Один доктор, по-видимому, смело шел по этому, для всех других темному, пути и действовал по плану, заранее обдуманному. Почтенный Робинсон видел, что сэру Эдварду лучше, а ему больше ничего и не нужно было: он привык в отношении к средствам полагаться на Провидение и благодарить Бога за результаты.

В назначенный час Анна-Мэри и мадемуазель Вильвиель пришли, не воображая, что их посещение принесло столько хлопот. Сэр Эдвард любезничал от всей души. Он был еще бледен и слаб, но проворен и гостеприимен настолько, что никто бы не подумал, что это тот самый человек, который неделю назад едва ходил и не говорил ни слова. В то время как пили чай, погода, обыкновенно пасмурная в октябре в северных частях Англии, вдруг совершенно переменилась. Прояснилось, и луч солнца проглянул из-за облаков, как последняя улыбка неба. Доктор воспользовался этим и предложил погулять по парку; обе гостьи охотно согласились. Эскулап подал руку мадемуазель Вильвиель, а сэр Эдвард предложил руку мисс Анне. Он сначала с трудом мог представить, что ему говорить при этом свидании, ведь оно происходило некоторым образом наедине. Но мисс Анна была так проста и любезна, что смущение сэра Эдварда прошло при первых ее словах.

Анна много читала, старый моряк много видел – у таких людей всегда есть о чем говорить. Батюшка рассказывал о своих кампаниях и путешествиях, рассказывал, как он два раза едва не погиб в полярных водах и как корабль его разбился в Индийском море, потом пришел черед истории одиннадцати сражений, в которых он участвовал. Анна-Мэри сначала слушала вполуха, только чтобы не обидеть, но потом с живейшим участием – ведь как бы ни был неопытен рассказчик, в словах его всегда заметно могущественное красноречие, когда он говорит о великих делах, которые сам видел. Сэр Эдвард уже замолчал, а мисс Анна все еще слушала; прогулка их продолжалась два часа, и он нисколько не устал, а она нисколько не заскучала. Наконец мадемуазель Вильвиель, которую рассказы доктора, видно, не слишком занимали, напомнила своей подруге, что пора домой.

Сэр Эдвард не сразу же почувствовал отсутствие Анны-Мэри – ее появление наполнило для него весь день. Но на следующее утро ему пришло в голову, что мисс Анна, верно, нынче уже не приедет, да и у него нет никакого предлога, чтобы отправиться в деревню. Батюшке казалось, что время тянется ужасно медленно, и он стал печален и уныл так же, как был накануне любезен и весел.

Дожив до сорока пяти лет, батюшка еще никогда не был влюблен. Он поступил на службу, можно сказать, еще ребенком и не знал других женщин, кроме своей матери. Душа его сначала раскрылась для великих зрелищ природы, нежные чувства были подавлены суровыми привычками, и, проводя всю жизнь на море, он считал женскую половину человеческого рода роскошью, которую Господь Бог рассеял на землю как блестящие цветки и поющих птичек. Стоит заметить, что те из рекомых цветков или птичек, которые ему случалось встречать, были совсем непривлекательны. Он знавал только содержательниц трактиров в портах, где бывал, гвинейских и занзибарских негритянок, готтентоток на мысе Доброй Надежды и жительниц Патагонии в Огненной Земле. Мысль, что вместе с ним пресечется его род, и в голову ему не приходила, а если и посещала время от времени, то не очень его беспокоила. Само собой разумеется, что при таком его равнодушии в прошлом первая женщина, молоденькая и смазливая, которая столкнулась бы с сэром Эдвардом, непременно должна была сбить его с пути. А тем более женщина замечательная во всех отношениях, какой была Анна-Мэри. Что должно было случиться, то и случилось. Не ожидая атаки, батюшка не занял и обороны, а потому был разбит наголову и взят в плен в первой же стычке.

Сэр Эдвард провел день как ребенок, который потерял лучшую свою игрушку и с досады ни на что другое и смотреть не хочет. Он сердился на Тома, повернулся спиной к Сандерсу и самую малость развеселился только тогда, когда доктор в привычное время пришел играть в вист. Но моряку уже было не до виста, он оставил Робинсона и Сандерса на месте, а доктора увел к себе в кабинет, измыслив такой неловкий предлог, как будто ему было восемнадцать лет. Там он говорил обо всем, исключая только тот предмет, о котором бы ему хотелось говорить, спрашивал, как себя чувствует больной, и предлагал съездить на следующий день вместе в деревню. К несчастью, больной давно уже выздоровел. Тут сэр Эдвард начал ссориться с почтенным эскулапом, который излечивал всех, исключая только его одного, – ему в этот день было смертельно скучно. Он прибавил, что чувствует себя хуже, чем когда-нибудь, и непременно умрет, если проведет еще хоть три таких дня. Доктор советовал ему пить травяной настой, есть ростбиф и как можно чаще развлекаться. Сэр Эдвард послал его к черту с травяным настоем, ростбифом и развлечениями и лег спать, рассердившись больше, чем когда-либо и не посмев ни разу произнести имя Анны-Мэри. Доктор ушел, потирая руки от радости. Престранный человек был этот доктор.

На другой день стало еще хуже: никто не смел подступиться к сэру Эдварду. Одна мысль занимала ум его, одно желание гнездилось в сердце: желание увидеть Анну-Мэри… Но как это сделать? В первый раз их свел случай, во второй ее привела благодарность, потом он сделал визит из приличия, она отплатила ему визитом. И всё. Казалось, история окончена. Чтобы придумать предлог продолжать знакомство, надо было обладать воображением поизобретательнее, чем было у сэра Эдварда. Оставалась одна надежда на вдов и сирот, но ведь не каждый же день умирает какой-нибудь семейный бедняк. Но даже если какой-нибудь бедняк и умер, может статься, что Анна-Мэри не решится беспокоить его еще раз. И напрасно: в те дни сэр Эдвард готов был пристроить всех вдов и принять на свое содержание всех сирот в целом графстве.

Погода была дождливая, и потому сэру Эдварду нечего было и надеяться, что Анна-Мэри придет в замок, – он решился ехать сам и велел заложить лошадей. Том спросил, не прикажет ли он и ему ехать, но батюшка отвечал: «Ты мне вовсе не нужен». А когда кучер, увидев, что барин уселся, спросил, куда он прикажет ехать, сэр Эдвард отвечал: «Куда хочешь». Ему все равно было, куда ехать, к тому же он не смел сказать, куда бы ему хотелось.

Кучер подумал немножко, потом покрутил усы и пустил лошадей во весь галоп. Дождь лил как из ведра, и кучеру очень хотелось приехать куда бы то ни было. Через четверть часа он остановился. Батюшка сидел или, лучше сказать, лежал в карете, и тут он высунулся из окна: карета стояла у дверей бывшего больного и, следовательно, против дома Анны-Мэри. Кучер вспомнил, что в последний раз, как они тут были, барин просидел два часа, и потому он надеялся, что и нынче будет так же, а потом и дождь пройдет. Батюшка дернул шнурок, надетый на руку кучера: тот соскочил с козел и отворил дверцы.

– Ну, что ж ты делаешь? – вскричал сэр Эдвард.

– Приехали, сударь.

– Да куда ж мы приехали?

– В деревню, ваше превосходительство.

– Да зачем же в деревню?

– А разве ваше превосходительство не сюда изволили ехать?

Кучер нечаянно угадал. Сэру Эдварду именно туда хотелось, и потому он не нашелся, что отвечать.

– Хорошо, – сказал он. – Высади меня.

Батюшка постучался у дверей бывшего больного, которого не знал даже по имени. Выздоравливающий сам отворил ему дверь.

Сэр Эдвард сделал вид, будто ему интересно, что поделывает больной, к которому он дня четыре назад завозил доктора, и как он себя чувствует.

Бывший больной, толстый пивовар, который обратился к помощи медицины, объевшись на свадьбе дочери, был очень рад, что такой знатный господин вздумал посетить его. Он провел гостя в лучшую комнату, униженно просил его садиться и принес ему на пробу понемногу всех сортов своего пива.

Батюшка уселся у окна так, чтобы видно было улицу, и налил себе стакан портера, чтобы иметь право оставаться, пока не выпьет его. Пивовар, чтобы удовлетворить любопытство почтенного посетителя, принялся рассказывать все подробности своей болезни, которая произошла совсем не оттого, что он объелся, а оттого, что выпил на радостях крошечную рюмочку вина – питья самого вредного. Потому, пользуясь случаем, он осведомился у сэра Эдварда, не угодно ли тому будет купить пива, и тот велел прислать ему в замок два бочонка.

Этот торг немножко их сблизил, и пивовар решился спросить, отчего это его превосходительство изволит всё смотреть на улицу.

– Я смотрю на этот дом с зелеными ставнями, что прямо против вашего.

– А, это дом Анны-Мэри.

– Очень мил.

Пивовару послышалось, что он сказал: «очень мила», и он отвечал:

– Да, да, девушка пресмазливенькая, да и такая добрая – прямо ангел. Да вот хоть бы и теперь изволите видеть, какая погода, зги божьей не видать, а она отправилась за пять миль отсюда ухаживать за одной бедняжкой, у которой было шестеро детей, да теперь еще двух родила. Она хотела было пуститься пешком – говорит, что если можно сделать добро, то ее ничто на свете не остановит, – да я ей сказал: «Возьмите мою тележку, мисс Анна, пожалуйста, возьмите». Она было и туда, и сюда, робеет взять-то, да я опять: «Возьмите, дескать, матушка, ну, сделайте милость, возьмите». Она и взяла.

– Послушайте, – сказал сэр Эдвард, – пришлите мне уж лучше не два, а четыре бочонка пива.

– Да уж не прикажете ли еще бочонка два, ваше превосходительство? Пивцо, право, доброе.

– Нет, мне больше не нужно, – сказал улыбаясь сэр Эдвард. – Но я хвалил не мисс Анну, а ее дом.

– Ага, так вы соизволили сказать «мил», а не «мила»! Да, домик недурен, да ведь у нее больше ничего и нет, кроме этого домика и небольшого доходца, и из того она половину отдает нищим; так что ей, бедняжке, не на что пива купить, все пьет чистую водицу.

– Француженки обычно пьют воду, – сказал батюшка, – а ее воспитывала француженка, мисс Вильвиель.

– Не смею спорить с вашим превосходительством, но мне, право, не верится, чтобы человек по доброй воле стал пить воду вместо пива. Знаю, что французы пьют воду и едят кузнечиков, да ведь мисс Анна – коренная англичанка, дочь барона Лемтона. Славный человек был покойный! Отец мой знавал его во время претендента. Барон, говорят, знатно дрался при Престонпенсе, за это его имение отобрали в пользу короля, а он, бедняга, принужден был уехать во Францию. Нет, ваше превосходительство, верьте или нет, а мисс Анна не по доброй воле пьет воду. А как подумаешь, что она, голубушка, могла бы всю жизнь себе потягивать пивцо, да еще какое!

– Как же это?

– Да мой сынишка втюрился в нее и затеял было жениться.

– Неужели же вы не позволили?

– О, конечно! Я был и руками, и ногами против! Парень, который получит в наследство десять тысяч добрых фунтов стерлингов и может взять за невестой вдвое и втрое больше, пожелал жениться на девушке, у которой за душой ничего! Нет, это не ладно! Но сколько я ни толковал, он все свое нес. Нечего делать, пришлось благословить.

– И что же? – спросил сэр Эдвард дрожащим голосом.

– Да она не пошла.

Батюшка вздохнул с облегчением.

– И все ведь это из гордости: она-де дворянка. Уж эти мне дворяне, чтоб их всех…

– Потише, – сказал батюшка, вставая, – я сам дворянин…

– Э, ваше превосходительство, ведь я это говорю о тех дворянах, которые пьют только воду. Вы изволили взять у меня четыре бочонка?

– Шесть…

– Да, да, бишь, шесть!.. Виноват, ошибся. Больше ничего не прикажете, ваше превосходительство? – сказал пивовар, почтительно провожая сэра Эдварда, который пошел к дверям.

– Ничего, прощайте, любезный друг.

Батюшка сел в карету.

– Домой прикажете? – спросил кучер.

– Нет, к доктору.

Дождь все лил и лил. Кучер, бормоча про себя, сел на козлы и погнал лошадей во всю мочь. Минут через десять приехали. Доктора не было дома.

– Куда прикажете? – спросил кучер.

– Куда хочешь.

Кучер воспользовался позволением и поехал домой. Батюшка пошел прямо в свою комнату, не сказав никому ни слова.

– Барин-то, кажись, рехнулся! – сказал кучер, встретившись с Томом.

– Эх, брат Патрик, уж я и сам то же думаю! – отвечал Том.

Действительно, в батюшке сделалась удивительная перемена, и притом так внезапно, что эти добрые слуги, не понимая настоящей причины, легко могли подумать, что он помешался. Вечером они сообщили свое мнение доктору, когда он в привычное уже время пришел играть в вист.

Доктор выслушал их со вниманием, прерывая время от времени слова их более или менее выразительным «тем лучше», а потом, когда они замолчали, он, потирая себе руки, пошел в комнату сэра Эдварда. Том и Патрик посмотрели ему вслед, покачивая головой.

– Очень рад, любезный друг, что вы пришли, – вскричал батюшка, только завидев его. – Мне сегодня хуже, чем когда-нибудь!

– Неужели?.. Ну что ж, и то уже хорошо, что вы это замечаете.

– Я думаю, что у меня с неделю уже сплин.

– А я думаю, что сплин у вас с неделю уже прошел.

– Мне всё скучно и досадно.

– Почти всё.

– Везде скучно.

– Почти везде.

– А Тома едва выношу.

– Это очень понятно.

– Робинсон мне надоел до смерти.

– Ну, да не его дело быть забавным.

– Сандерс приводит меня в отчаяние.

– Да, я думаю! Управитель честный человек!

– Да, признаюсь вам, доктор, даже и вы иногда…

– Да, а в другое время?..

– Что вы хотите сказать?

– Я уже знаю.

– Послушайте, доктор, мы, право, поссоримся!

– Анна-Мэри помирит нас.

Сэр Эдвард покраснел, как ребенок, которого уличили в шалости.

– Послушайте, ваше превосходительство, поговорим откровенно.

– Очень рад.

– Скучали ли вы тогда, когда были в гостях у Анны-Мэри?

– Ни минуты.

– Скучали ли вы тогда, когда Анна-Мэри была у вас?

– Ни секунды.

– Стали бы вы скучать, если б вы могли видеть ее каждый день?

– Никогда!

– И Том не раздражал бы вас в такой мере?

– Том! Да я его от души любил бы.

– И Робинсон не надоедал бы вам?

– Я думаю, что я был бы, напротив, очень привязан к нему.

– А Сандерс приводил бы вас в отчаяние?

– О, я бы еще больше уважал его.

– Вы захотели ли бы со мной ссориться?

– С вами мы были бы друзьями до гроба.

– Чувствовали ли бы вы себя нездоровым?

– Я был бы как двадцатилетний…

– И не думали бы, что у вас сплин?

– О, я думаю, я бы стал весел, как морская свинка!

– За чем же дело стало? Нет ничего легче, как видеть Анну-Мэри каждый день.

– Каким же образом? Говорите, доктор, ради бога говорите, я на все готов.

– Стоит только жениться на ней.

– Жениться!.. – вскричал сэр Эдвард.

– Ну да, жениться! Само собой разумеется, что в компаньонки к вам она не пойдет.

– Но, любезный мой, она не хочет замуж.

– Э, девушки всегда так говорят!

– У нее были богатые партии, и она отказала.

– Какие же партии? Пивовар?! Дочери барона Лемтона не пристало торговать пивом.

– Но вы забываете, доктор, что я стар.

– Вам сорок пять лет, а ей тридцать.

– Я безногий.

– Она другим вас и не знала, следовательно, привыкла к этому.

– Вы знаете, у меня характер несносный.

– Напротив, вы добрейший в мире человек.

– В самом деле? – спросил сэр Эдвард с самым простодушным сомнением.

– Уверяю вас.

– Но тут есть большое затруднение.

– Какое же?

– У меня язык не повернется сказать ей, что я ее люблю.

– Какая же надобность вам самим говорить ей?

– Да кто же вместо меня скажет?

– Я.

– Вы меня оживляете.

– Ну что ж, на то я и доктор.

– Когда же вы к ней поедете?

– Завтра, если вам угодно.

– Отчего же не сегодня?

– Сегодня ее нет дома.

– Так дождитесь ее.

– Я сейчас же велю седлать.

– Возьмите лучше мою карету.

– Ну так прикажите закладывать.

Батюшка позвонил так, что чуть не оборвал колокольчик. Патрик прибежал в испуге.

– Закладывай скорее! – вскричал сэр Эдвард.

Теперь Патрик более чем когда-нибудь был убежден, что барин помешался. За Патриком вошел Том. Батюшка бросился обнимать его. Том вздохнул от всей души. Он ясно видел, что командир решительно сошел с ума. Через четверть часа после этого доктор, получив полномочия, отправился в путь.

Поездка его имела самые счастливые последствия для батюшки и для меня.

Для батюшки потому, что через полтора месяца он женился на Анне-Мэри.

Для меня потому, что месяцев через десять после того, как он на ней женился, я имел честь родиться.

Глава VI

Сколько я не обращаюсь к прошедшему, вижу только, как катаюсь по зеленому лугу, который расстилается перед крыльцом и посередине которого растет купа сирени и жимолости, а матушка, сидя на зеленой скамейке, читает или вышивает и, поднимая время от времени глаза, улыбается мне или посылает воздушный поцелуй. Обычно часов в десять утра батюшка, прочитав журналы, выходил на крыльцо, матушка сразу же бежала к нему навстречу. Я же спешил за ней на своих ножонках и поспевал к крыльцу тогда уже, когда они сошли. Потом мы шли гулять и, обыкновенно, прямо к той беседке, где батюшка в первый раз увидел Анну-Мэри.

Через некоторое время Джордж приходил сказать, что лошади готовы, мы отправлялись кататься часа на два, на три, ездили или к мадемуазель Вильвиель, которой матушка отдала и свой домик, и свои сорок фунтов стерлингов дохода, или к каким-нибудь бедным больным, к которым Анна-Мэри всегда являлась ангелом-хранителем и утешителем, потом, проголодавшись, мы возвращались в замок. После десерта я поступал во владение Тома, и это было для меня самое веселое время: он сажал меня на плечо и уносил смотреть собак, лошадей, взлезал на деревья доставать гнезда, а я между тем, сидя внизу, протягивал к нему ручонки и кричал что есть мочи: «Том! Том! Не упади!» Наконец он приводил меня домой. Уморившись, я обыкновенно уже дремал, но все-таки хмурился, когда видел Робинсона, – ведь меня посылали спать в то время, как он приходил. Если я упрямился, не шел, опять посылали за Томом: он приходил в гостиную, брал меня на руки и уносил, как будто против воли всех. Я немножко сердился, но Том клал меня в койку и начинал качать, рассказывая мне сказки, я засыпал с первых слов, а потом добрая моя маменька перекладывала меня в постель. Прошу читателей извинить, что я вхожу во все эти ничтожные подробности: теперь уже ни батюшки, ни матушки, ни Тома нет на свете, мне сорок пять, как было батюшке, когда он вышел в отставку, и я живу один в нашем старом замке, но во всей округе нет ни одной Анны-Мэри.

Первую зиму, которую помню, я провел очень весело. Снега было с избытком, и Том выдумывал множество средств – силков, сетей и прочего, – чтобы ловить птичек, которые, не находя пищи на полях, приближались к жилищам. Батюшка отдал нам большой сарай, и Том велел закрыть его спереди частой решеткой, сквозь которую не смогли бы пролететь даже маленькие птички. В этот сарай мы сажали своих пленников, и они находили там обильную пищу и убежище на нескольких сосенках, которые стояли в кадках. Я помню, что к концу зимы пленных у меня было бесчисленное множество.

Я только и делал, что смотрел на них, ни за что на свете не желая возвращаться в комнаты, и меня с трудом могли зазвать к обеду. Матушка сначала боялась, чтоб это не повредило моему здоровью, но батюшка щипал меня за толстые румяные щеки, показывал их матушке, она успокаивалась и отпускала опять к птичнику. Весной Том объявил, что мы выпустим своих невольных пленников. Я решительно воспротивился, но матушка с легкостью доказала мне, что я не имею никакого права удерживать бедных птичек, которых изловил и заточил хитростью. Она объяснила мне, что несправедливо пользоваться нуждой бедного для того, чтобы обращать его в рабство. Как только на деревьях появились первые почки, она показала мне, что птички стараются вырваться, чтобы свободно порхать посреди оживающей природы, и разбиваются в кровь о железную сетку, которая не дает им наслаждаться волей. Одна из них как-то ночью умерла – матушка сказала мне, что это из-за тоски по воле. В тот же день я отворил клетку, и все птички с громким чириканьем вылетели в парк.

Вечером Том взял меня за руку и, не говоря ни слова, повел к птичнику. Я был в восхищении, увидев, что он почти так же полон, как был утром: три четверти моих маленьких гостей, заметив, что зелень в парке еще не достаточно густа, чтобы защитить их от холодного ночного ветра, вернулись на свои сосенки, мирно растущие под надежной крышей, и весело распевали, как будто благодаря меня за гостеприимство. В радости своей я побежал рассказать об этом происшествии матушке, и она, пользуясь случаем, объяснила мне, что такое благодарность.

На другой день утром я побежал к своему птичнику и увидел, что мои питомцы опять разлетелись, за исключением нескольких воробьев, которые и не собирались в путь. Они, напротив, делали разные приготовления, чтобы завладеть местами, которые им оставили товарищи. Том показал мне, что они переносят в клюве соломинки и хворостинки, и объяснил, что они делают это для того, чтобы свить гнезда. Я прыгал от радости, думая о том, что у меня будут маленькие птички, что я увижу, как они станут расти, и что мне не нужно будет для этого лазить по деревьям, как делал прежде Том.

Настали теплые дни – воробьи снесли яиц, яйца превратились в воробьев. Я следил за их развитием с радостью, которую и теперь еще помню. Пусть и смотрю через сорок лет на этот же самый птичник, но уже вконец изветшавший. Детские воспоминания так приятны для взрослого, что я не боюсь наскучить моим читателям, пересказывая эти подробности, – я уверен, что они почти каждому напомнят некоторые подробности его жизни. Притом, пройдя длинный путь через пылающие вулканы, залитые кровью равнины и мерзлые тундры, простительно на минуту остановиться среди мягких зеленых лугов, которые почти всегда встречаются в начале пути.

Летом мы стали уходить все дальше и дальше от дома. Однажды Том, по обыкновению, посадил меня к себе на плечо, матушка обняла нежнее, чем всегда, а батюшка взял палку и пошел с нами. Мы прошли весь парк и наконец, следуя по берегу речки, достигли озера. В этот день было очень жарко, Том снял куртку и рубашку, потом, подойдя к берегу, поднял руки над головой, прыгнул так, как, я видел, прыгали с испугу лягушки, когда мы подходили к ним, и исчез в озере. Я вскрикнул и побежал к берегу, не знаю, с каким намерением, но, вероятно, для того, чтобы броситься в воду. Батюшка удержал меня. Я дрожал от страха и кричал из всей мочи: «Том! Мой милый Том!» Наконец он появился. Я начал звать его к себе так усердно, что он вернулся. Успокоился я только тогда, как он вышел на берег.

Тогда батюшка указал мне на лебедей, которые скользили по поверхности воды, на рыб, плавающих в нескольких футах под ней, и стал рассказывать мне, что человек, несмотря на свои невеликие способности к плаванию, с помощью некоторых движений может по нескольку часов держаться в стихии рыб и лебедей. Подкрепляя объяснение примером, Том потихоньку сошел в воду и, уже не ныряя, начал плавать, протягивал ко мне руки и спрашивал, не хочу ли я к нему. Я колебался между желанием и страхом, но батюшка, замечая, что во мне происходит, сказал: «Не мучь его, он боится».

Эти слова были хитрой уловкой: теперь из меня можно было сделать все на свете. Батюшка и Том с таким презрением говорили о трусости, что хоть я был ребенком, однако же покраснел при мысли, будто я боюсь, и вскричал: «Нет, нет, я не боюсь, я хочу к Тому».

Том вышел на берег. Батюшка раздел меня, посадил на спину к Тому и велел хорошенько держаться руками за его шею. Том поплыл.

По тому, как сильно сжимал я ручонками шею Тома, он мог уже догадаться, что мужество мое не так велико, как я старался показать. В первую минуту холод воды захватил мне дыхание, но мало-помалу я привык к нему. На другой день Том привязал ко мне пучок тростника и, плавая рядом, показывал, как следует действовать руками и ногами. Через неделю я уже без помощи держался на воде, а к осени выучился плавать.

Остальную часть моего воспитания матушка оставила себе, она так умела приправлять свои уроки любовью и объяснять приказания кроткими наставлениями, что я смешивал часы отдыха с часами учения и меня не трудно было переводить от одного к другому. Стояла уже осень, погода стала холоднее, и мне запретили ходить к озеру. Это тем более меня огорчало, что, по некоторым причинам (я знал это наверняка), там происходит что-то чрезвычайное.

В Уильямс-Хауз приехали какие-то незнакомые мне люди, батюшка долго толковал с ними, наконец они как будто согласились. Том повел их куда-то через калитку парка, которая вела на луг, батюшка пошел вслед за ними и, вернувшись домой, сказал матушке: «К весне будет готово». Матушка нежно ему улыбнулась, следовательно, неприятного тут ничего не было, но эта тайна чрезвычайно расшевелила мое любопытство. Каждый вечер эти люди приходили в замок ужинать и ночевать, а батюшка тоже почти каждый день ходил к ним.

Наступила зима, выпал снег. Теперь нам уже не нужно было расставлять сети: стоило только отворить двери птичника. Все наши прежние питомцы опять прилетели, и с ними еще множество новых, которым они, вероятно, на своем языке расхвалили наше гостеприимство. Мы всем им были рады, и они опять нашли у нас корм и приют всё на тех же сосенках.

В долгие часы этой зимы матушка выучила меня читать и писать, а батюшка растолковал первые основы географии и мореплавания. Я оказался страстным охотником до описаний путешествий: знал наизусть приключения Гулливера и следовал по глобусу за плаванием кораблей Кука и Беринга. В батюшкиной комнате на камине стояла под стеклом модель фрегата – он отдал ее мне, и я вскоре знал все части, из которых состоит корабль. На следующую весну я стал уже неплохим теоретиком морского дела, которому недоставало только практики, и Том уверял, что я, без всякого сомнения, как батюшка, дослужусь до контр-адмирала. Матушка при этом всегда взглядывала на деревянную ногу батюшки и отирала слезы, навертывавшиеся на глаза.

Наступил день рождения матушки: она родилась в мае, и этот праздник, к великой моей радости, приходил всегда вместе с теплой солнечной погодой и цветами. Проснувшись в этот день, я нашел подле своей кроватки не обычный свой костюмчик, а полный мичманский мундир. Можно вообразить, как я обрадовался: я побежал в гостиную, батюшка был тоже в мундире. Все наши знакомые приехали на целый день. Одного Тома я не видел.

После завтрака решено было пройтись к озеру – предложение было принято единодушно и мы отправились, но не по обыкновенному пути: через поле было ближе, а через рощу дорога приятнее, и поэтому я не удивился, что мы пошли дальним путем.

Я помню этот день так, как будто это было вчера. Как почти все дети, я не мог идти медленно и ровно, как взрослые, – я то и дело выбегал и рвал цветки, как вдруг, достигнув опушки рощи, я словно окаменел, устремив взор на озеро и вымолвил:

– Папенька, бриг!..

– Каков молодец! Ведь не принял-таки за фрегат! – вскричал батюшка. – Иди сюда, мой милый Джон, обними меня!

Прекрасный маленький бриг с флагом Великобритании красиво покачивался на озере. На корме его золотом сверкали буквы: «Анна-Мэри». Неизвестные работники, которые уже пять месяцев жили в замке, оказались плотниками из Портсмута, нанятыми батюшкой, чтобы построить его. Бриг был готов еще в прошлом месяце, спущен на воду и оснащен, а я ничего и не знал. Завидев нас, он сделал залп из всех своих четырех пушек. Я был вне себя от радости.

В бухте озера, ближайшей к роще, по которой мы шли, стояла шлюпка: в ней сидели Том и шестеро матросов. Мы сели в нее. Том стал у руля, гребцы взялись за весла, и мы понеслись по озеру. Шестеро других матросов под командой Джорджа ожидали батюшку на палубе, чтобы отдать ему почести, причитающиеся по чину, и он принял их с приличествующей важностью.

Ступив на палубу, сэр Эдвард принял команду, марс-стеньги были развязаны, паруса один за другим спустились, и бриг пошел.

Я не в состоянии описать то восхищение, которое чувствовал, видя вблизи поистине необыкновенную машину, которую называют кораблем, заметив, что он движется под моими ногами, я захлопал в ладоши и заплакал от радости. Матушка тоже заплакала, но не от радости: она думала о том, что со временем я ступлю на настоящий корабль, и тогда ей будут грезиться только бури и морские битвы.

Впрочем, все наши гости действительно лучились удовольствием, которое батюшка хотел нам доставить. Погода была прекрасная, а бриг послушен, как хорошо выезженная лошадь. Мы сначала обошли вкруг озера, потом прошли его во всю длину, наконец, к большому моему сожалению, бросили якорь и убрали паруса. Мы сели в шлюпку и поплыли к берегу: как только мы ступили под полог рощи, спеша вернуться к обеду, бриг дал второй салют.

С этого дня у меня была только одна радость, одна забава, одно счастье: бриг. Батюшка радовался, видя во мне такую склонность к морской службе. Работники, которые строили судно, должны были вернуться в Портсмут, и он нанял вместо них шестерых матросов из Ливерпуля. Что касается матушки, то она печально улыбалась, когда говорили о бриге, и утешалась только тем, что мне всего семь лет и пока я не могу поступить на действительную службу. Но она забывала о школе, о первой горестной разлуке, которая хороша только тем, что подготавливает к другой, почти всегда следующей за ней.

Я уже знал названия всех частей судна, мало-помалу познакомился я и с их использованием. К концу года я уже был в состоянии сам выполнять небольшие маневры: батюшка и Том стали моими наставниками. Это наносило вред другой части моего обучения, но ее оставили до зимы.

С тех пор как я побывал на бриге и ходил в мичманском мундире, я уже не считал себя ребенком – я мечтал только о путешествиях, бурях и сражениях. В одном углу сада поставили мишень, батюшка выписал из Лондона маленький штуцер и пару пистолетов. Сэр Эдвард хотел, чтобы я изучил досконально весь механизм огнестрельного оружия, прежде чем примусь за него. Для этого из Дерби два раза в неделю приезжал оружейник, нанятый учить меня разбирать ружье, потом, когда я уже знал каждую деталь по имени, батюшка позволил мне стрелять. На это ученье понадобилась вся осень, зимой я уже довольно искусно управлялся со всем оружием.

Осеннее время не прерывало наших мореходных занятий, а, напротив, помогало им. Батюшка дополнил мое обучение. На нашем озере тоже бывали бури, как на море, и, когда начинался северный ветер, поверхность его, обыкновенно гладкая и спокойная, вздымалась, и на ней образовывались волны, которые устраивали бригу порядочную качку. Тогда я лазил с Томом вязать рифы у самых высоких парусов, и это был для меня настоящий праздник: по возвращении в замок батюшка или Том рассказывали о моих подвигах, и удовлетворенное самолюбие возвышало меня в собственных глазах.

Три года прошли в этих занятиях, которые превратились для меня в забаву. В это время я не только стал хорошим матросом, смелым и ловким, но и знал уже корабельную работу так, что мог сам командовать. Иногда батюшка давал мне маленький рупор, и я из матроса становился капитаном: экипаж по моей команде выполнял работы, которые я с ним выполнял, и я утешался, видя, что и опытные люди делают иногда такие же ошибки, как я. В других сферах знания успехи мои были гораздо медленнее, однако географию я знал так, как только может знать ее десятилетний ребенок, я знал также немножко и математику, но латыни еще и не начинал учиться. Что касается стрельбы, то я делал в ней удивительные успехи к утешению всех домашних, за исключением матушки, которая не любила всего, что служит разрушению.

Наступил день отъезда моего из Уильямс-Хауза. Батюшка решил отдать меня в колледж «Гарроу-на-Холме», где обучалось все лондонское дворянство. Это была моя первая разлука с родителями, разлука горестная, хотя каждый из нас старался скрывать от других свою печаль. Со мной поехал только Том. Батюшка дал ему письмо к доктору Ботлеру, указав в нем, какие части образования, по его мнению, для меня нужнее всего: гимнастика, фехтование, искусство драться на кулаках были подчеркнуты, что же касается латинского и греческого языков, то сэр Эдвард не очень их уважал, однако не запрещал обучать меня.

Я отправился с Томом в батюшкиной дорожной карете, распрощавшись со своим бригом почти так же нежно, как с моими добрыми родителями. Дети всегда эгоисты и не умеют отличать привязанностей от удовольствий.

Дорóгой все для меня было в новинку. К несчастью, Том, который никогда не делал других сухопутных путешествий, кроме поездки своей в Уильямс-Хауз, а оттуда не выезжал ни разу, не мог удовлетворить мое любопытство и не знал ответов на бесконечный поток моих вопросов. При виде каждого довольно большого города я спрашивал, не Лондон ли это. Одним словом, я был удивительно невежественен во всем, в чем не был очень знающ.

Наконец мы приехали в колледж. Том сразу же повел меня к доктору Ботлеру. Он поступил на место доктора Друри, любимого всеми воспитанниками, и назначение Ботлера вызвало в колледже неудовольствие, превратившееся в своего рода забастовку, которая только что окончилась. Доктор принял меня, сидя в большом кресле, прочел батюшкино письмо, качнул головой, показывая, что согласен принять меня в число своих воспитанников, и, указав Тому на стул, начал расспрашивать, чему я учился.

Я отвечал, что знаю всю корабельную работу, умею брать высоты, ездить верхом, плавать и стрелять из ружья.

Доктор Ботлер подумал, что я сумасшедший, и, нахмурив брови, повторил свой вопрос. Том поспешил мне на помощь и сказал, что это правда и что я точно все это знаю.

– Неужели же он ничего больше не знает? – спросил доктор с презрением, которого даже не постарался скрыть.

Том выпучил глаза от удивления: он был уверен, что я уже очень воспитанный молодой человек, и всегда придерживался мнения, что незачем посылать меня в колледж, потому что мне там нечему учиться. Я сказал доктору:

– Кроме этого, я хорошо знаю по-французски, довольно хорошо географию, немножко математики и истории.

Я забыл еще ирландское наречие, которым, благодаря миссис Денисон, говорил, как добрый сын Эрина.

– Это довольно много, – сказал доктор, удивляясь, что я не знаю ничего, что двенадцатилетние дети почти всегда знают, и знаю многое такое, чему обыкновенно учатся гораздо позже. – Но разве греческому и латыни вы нисколько не учились? – прибавил он.

Я принужден был признаться, что не умею даже и читать на этих языках. Ботлер взял большую тетрадь и записал в ней: «Джон Девис, вступил в колледж «Гарроу-на-Холме» 7 октября 1806 года, в последний класс».

Он прочел это вслух, и я покраснел до ушей, услышав слова, которыми фраза заканчивается. Я хотел было уйти, как вдруг дверь отворилась, и в ней появился другой воспитанник.

Это был молодой человек лет шестнадцати или семнадцати, с бледным лицом, тонкими, аристократическими чертами и надменным взором, его завитые черные волосы были зачесаны на сторону с изумительной старательностью, к тому же у него, тоже против обыкновения, руки были бледны и нежны, как у женщины, а на одном пальце сверкал дорогой перстень.

– Вы посылали за мной, мистер Ботлер, – сказал он, стоя в дверях с надменным выражением, которое пробивалось даже в самых простых словах.

– Да, милорд, – отвечал доктор.

– Позвольте же спросить, чему я обязан этой честью?..

Он произнес последние слова с улыбкой, которая не скрылась ни от кого из нас.

– Я бы желал знать, милорд, почему вы, несмотря на мое приглашение, – доктор в свою очередь сделал особенное ударение на этих словах, – не пришли ко мне вчера обедать вместе с другими воспитанниками?

– Позвольте мне не отвечать на этот вопрос.

– Извините, милорд, вы нарушили принятый у нас обычай, и я непременно хочу знать, какую причину вы на это имели… Если только у вас была какая-нибудь причина, – прибавил профессор, пожимая плечами.

– Была, сударь.

– Какая же?

– Если вам непременно хочется знать, то я вам скажу ее, – отвечал молодой человек с самым наглым спокойствием. – Если бы вам случилось быть поблизости моего ньюстендского замка, когда я живу там во время вакаций, то я уж, конечно, не позвал бы вас на обед, поэтому я и не должен принимать от вас знаков внимания, на которые совершенно не расположен отвечать.

Ботлер вспыхнул от досады.

– Я должен вас уведомить, милорд, – сказал он, – что если вы не исправитесь, то я исключу вас из колледжа.

– А я должен вас уведомить, – отвечал юноша, – что я завтра же перехожу в кембриджский Троицкий колледж и принес вам письмо от моей матушки именно об этом.

Он протянул письмо, не трогаясь с места.

– Э, боже мой, да подойдите же, милорд! – сказал профессор Ботлер. – Ведь все знают, что вы хромаете.

Тут молодой человек в свою очередь обиделся, но, вместо того чтобы покраснеть, он ужасно побледнел.

– Пусть я и хромой, – сказал молодой человек, измяв в руках письмо, – но я бы желал, чтобы вы дошли за мной туда, где я буду. Джеймс, – прибавил он, обернувшись к ливрейному лакею, который, верно, привез письмо, – вели седлать лошадей: мы сейчас едем.

И он захлопнул дверь, даже не поклонившись доктору Ботлеру.

– Ступайте в класс, Девис, – сказал мне профессор Ботлер, – и не берите пример с этого наглеца, чтобы не походить на него.

Когда мы проходили через двор, этот странный молодой человек прощался со своими товарищами. Лакей, уже сидя на лошади, держал другую под уздцы. Молодой лорд вскочил в седло, сделал рукой прощальный знак, пустил лошадь в галоп, оглянулся еще раз на своих приятелей и повернул за угол.

– Не застенчивый молодец! – пробормотал Том, глядя ему вслед.

– Спроси, как его зовут, – сказал я.

Том подошел к одному воспитаннику, поговорил с ним и вернулся ко мне.

– Его зовут Джордж Гордон Байрон, – сказал он.

Таким образом я вступил в колледж «Гарроу-на-Холме» в тот самый день, как лорд Байрон оттуда ушел.

Глава VII

На следующий день Том собирался вернуться в Уильямс-Хауз, но перед тем еще раз посетил доктора Ботлера. Он просил, чтобы меня особенно усердно учили гимнастике, фехтованию и кулачному бою.

В первый раз в жизни остался я один, потерявшийся между юными товарищами, как в лесу, цветы и плоды которого мне совершенно неизвестны, и где я боюсь пробовать что-нибудь, чтобы не попалось горькое.

Вот поэтому в классе я не поднимал головы, а в часы отдыха вместо того, чтобы отправляться с товарищами в сад, печально сидел в уголке на лестнице. В эти часы невольных размышлений тихая жизнь в Уильямс-Хаузе, окруженная любовью моих добрых родителей и Тома, вспоминалась мне во всей ее прелести. Мое озеро, мой бриг, мишень, книги, которые меня так занимали, поездки с матушкой к больным, все это мелькало в памяти и перед глазами, и я погружался в уныние, потому что в одной стороне моей жизни все было светло и весело, а в другой я видел пока еще одну только тьму. Мысли, не свойственные моим годам, тяготили меня до такой степени, что на третий день я уселся в уголке и горько заплакал. Погрузившись в глубочайшую печаль, я закрыл лицо обеими руками и видел сквозь слезы только мой милый Уильямс-Хауз. Вдруг кто-то положил мне руку на плечо – я сделал обыкновенное у мальчиков движение от досады, но воспитанник, который стоял подле меня, сказал мне с ласковым упреком:

– Не стыдно ли, Джон, что сын такого храброго моряка, как сэр Эдвард Девис, плачет как ребенок!

Я вздрогнул и, почувствовав, что плакать – слабость, поднял голову, на щеках у меня были еще слезы, но глаза уже сухи.

– Я не плачу, – сказал я.

Воспитанник, который говорил со мной, был мальчик лет пятнадцати, он еще не стал сеньором, но уже перестал быть и фагом. Вид его был спокойнее и серьезнее, чем обыкновенно у молодых людей его лет, и я с первого взгляда почувствовал к нему определенное доверие.

– Хорошо, – сказал он, – ты будешь порядочным человеком. Меня зовут Робертом Пилом, если тебя станут обижать и я тебе понадоблюсь, только скажи мне.

– Спасибо, – сказал я.

Роберт Пил подал мне руку и пошел в свою комнату.

Я не посмел идти за ним, но, постыдившись сидеть в углу, вышел на большой двор, где воспитанники играли. Ко мне подбежал какой-то молодой человек лет шестнадцати или семнадцати.

– Что, тебя никто еще не взял в фаги? – сказал он.

– Я не знаю, что это значит, – отвечал я.

– Ну так я тебя беру, – продолжал он. – Теперь ты мой, меня зовут Пол Вингфилд. Не забывай же имени твоего господина… Пойдем со мной.

Я пошел за ним, потому что ничего не понимал и стыдился показать, что не понимаю, притом я думал, что это какая-нибудь игра.

Пол Вингфилд пошел продолжать начатую партию в мячи, и я стоял рядом с ним.

– Назад, назад, – сказал он.

Я думал, что таковы правила игры, и стал позади него. В это время мяч, кинутый сильной рукой, перелетел через Пола. Я бросился, чтобы подхватить его и откинуть, но Пол закричал:

– Не смей трогать мяча, мерзавец! Говорят тебе, не смей!

Мяч был его, он мог запретить мне его трогать, и по моим понятиям о справедливости он был совершенно прав. Но мне казалось, что он мог бы поучтивее защищать свое право, и я пошел прочь.

– Куда же ты идешь? – сказал Пол.

– Я ухожу совсем.

– Куда же это ты изволишь уходить?

– Куда мне вздумается.

– Как куда тебе вздумается?

– Да как же? Я ведь с вами не играю, так могу идти прочь. Я думал, что вы позвали меня играть с вами, но, видно, нет: так прощайте.

– Подними же, подай, – сказал Пол, указывая мне на мяч, который укатился в самый угол двора.

– Поднимайте сами, я не слуга вам, – отвечал я.

– Погоди, вот я тебя выучу! – сказал Пол.

Я обернулся и ждал его. Он, верно, думал, что я пущусь бежать, и, по-видимому, удивился, что я не струсил. Он остановился, товарищи его начали хохотать, он покраснел и подошел ко мне.

– Подними и подай мне мяч, – сказал он опять.

– А если не подам, что же будет?

– Я тебя буду бить до тех пор, пока ты не подымешь.

– Батюшка всегда говорил мне, что кто бьет того, кто слабее его, тот низкий человек. Видно, вы низкий человек, Вингфилд.

При этих словах Пол вышел из себя и ударил меня изо всей силы кулаком по лицу. Я зашатался и чуть не упал. Тогда я схватился за свой ножик, но мне казалось, что матушка кричит мне на ухо: «Убийца!» Я вынул руку из кармана и, видя по росту моего противника, что мне с ним не сладить, сказал опять:

– Вы низкий человек, Вингфилд.

После этого он, верно, побил бы меня еще больнее, но двое из его приятелей, Гонзер и Дорсет, схватили его за руки. Я спокойно пошел в комнаты.

Из этого описания моего вступления в свет видно, что я был странным ребенком. Дело в том, что я всегда жил с мужчинами. Оттого я был, если можно выразиться, характером вдвое старше, чем по своему возрасту должен был бы. Получив пощечину, я вспомнил, как батюшка и Том несколько раз говорили, что в таких случаях обиженный с оружием в руках требует от обидчика удовлетворения и что тот человек бесчестен, кто, получив оплеуху, не отомстит за себя. Но ни батюшка, ни Том не объясняли мне различия между взрослым и ребенком и не говорили, с каких лет человек должен вступаться за свою честь. Поэтому я думал, что лишусь чести, если не потребую от Пола удовлетворения.

Уезжая из дома и думая, что забавы мои в колледже будут те же самые, как и в Уильямс-Хаузе, я положил пистолеты в чемодан. Теперь я вынул их из-под кровати, положил за пазуху, взял пороху и пуль в карманы и пошел в комнату Роберта Пила.

Пил сидел за книгой, но, когда я отворил дверь, он поднял голову и, взглянув на меня, вскричал:

– Боже мой! Что это с тобой, Джон? Ты весь в крови?

– Пол Вингфилд ударил меня кулаком по лицу, – сказал я, – а вы мне говорили, чтобы я пришел к вам, когда меня кто обидит, я и пришел.

– Хорошо, – сказал Роберт Пил, вставая. – Будь спокоен, Джон, я с ним разделаюсь.

– Как? Вы с ним разделаетесь?

– Да, конечно. Ведь ты пришел просить меня, чтобы я отплатил ему за тебя?

– О нет! Я пришел вас просить, чтобы вы помогли мне самому с ним разделаться, – отвечал я, положив свои маленькие пистолеты на стол.

Пил с удивлением посмотрел на меня.

– Да скажи, ради бога, сколько же тебе лет? – спросил он.

– Скоро тринадцать.

– А чьи это пистолеты?

– Мои.

– Давно ты умеешь стрелять?

– Уже года два.

– Кто же тебя учил?

– Батюшка.

– Зачем?

– Чтобы защищаться, когда понадобится, как, например, теперь.

– Попадешь ли ты в этот флюгер? – спросил Роберт Пил, указывая на дракона, который, скрипя, вертелся на шесте, шагах в двадцати пяти от нас.

– Думаю, что попаду.

– Ну-ка, попробуй.

Я зарядил пистолет, прицелился и посадил пулю в голову дракону, возле самого глаза.

– Браво! – вскричал Пил. – Ты и не дрогнул. О, ты не трус!

При этих словах он взял пистолеты, положил их к себе в ящик, запер и ключ спрятал в карман.

– Теперь пойдем со мной, Джон, – сказал он.

Я настолько доверял Роберту, что пошел за ним, не сказав ни слова.

Он сошел во двор. Воспитанники, столпившись в кучу, старались угадать, где это выстрелили. Роберт Пил подошел прямо к Вингфилду.

– Пол, – сказал он, – знаешь ли ты, откуда стреляли?

– Нет, – отвечал Пол.

– Из моей комнаты. А знаешь ли ты, кто стрелял?

– Нет.

– Джон Девис. А знаешь ли, куда попала пуля?

– Тоже нет.

– Вот в этот флюгер. Посмотри.

Глаза присутствующих обратились к раненому дракону на шесте, и все убедились, что Пил говорил правду.

– Ну, что же далее? – сказал Пол.

– Далее? Далее то, что ты ударил Джона. Джон пришел ко мне звать меня в секунданты, потому что он хотел драться с тобой на пистолетах, и, чтобы показать, что он, хоть и не велик, в состоянии попасть тебе прямо в грудь, всадил пулю во флюгер.

Пол побледнел.

– Пол, – продолжал Роберт, – ты сильнее Джона, но Джон ловчее тебя. Ты ударил ребенка, не зная, что у него сердце взрослого человека, и ты за это поплатишься. Ты должен или драться с ним, или просить у него прощения.

– Просить прощения у мальчишки! – вскричал Пол.

– Послушай, – сказал вполголоса Роберт, подойдя поближе, – если ты на это не согласен, то я сделаю тебе другое предложение. Мы с тобой одних лет, на рапирах деремся почти одинаково, мы приделаем свои циркули к палкам и пойдем с тобой за ограду. Я даю тебе срок до вечера, выбирай любое.

В это время зазвучал звонок к началу занятий, и мы разошлись.

– В пять часов, – сказал Роберт Пил, прощаясь со мной.

Я работал с таким спокойствием, что удивил всех товарищей, а учителя и не догадывались, что у нас случилось нечто чрезвычайное. Занятия окончились, мы опять пошли играть. Роберт Пил сразу же подошел ко мне.

– Вот тебе письмо от Вингфилда, он извиняется, что обидел тебя. Больше ты ничего от него требовать не можешь.

Я взял письмо: оно, точно, было наполнено извинениями.

– Теперь, – продолжал Пил, взяв меня под руку, – я скажу тебе одну вещь, которой ты не знаешь. Я сделал, что ты хотел, потому что Пол дурной человек, и урок от младшего будет ему очень полезен. Но не следует забывать, что мы не взрослые, а дети. Наши поступки не важны, слова ничего не значат, мы еще не скоро сможем занять место свое в обществе: я лет через пять или шесть, ты лет через девять или десять. Дети должны быть детьми и не прикидываться взрослыми. То, что для гражданина или воина есть бесчестие, для нас ничего не значит. В свете вызывают друг друга на дуэль, а в школе просто дерутся за волосы. Умеешь ли ты биться на кулаках?

– Нет.

– Ну так я тебя выучу. А пока ты не в состоянии будешь защищаться, я отколочу всякого, кто тебя обидит.

– Благодарю вас, Роберт. Когда же вы дадите мне первый урок?

– Завтра утром после занятий.

Роберт сдержал свое слово. На следующий день, вместо того чтобы идти играть во дворе, я пошел в комнату Пила, и он дал мне первый урок. Через месяц, благодаря моей природной предрасположенности и силе, какая у детей этого возраста встречается редко, я в состоянии уже был драться с самыми взрослыми воспитанниками. Впрочем, моя история с Вингфилдом наделала немало шума, и никто не смел обижать меня.

Я рассказал этот случай в подробностях потому, что он может дать верное понятие, как я мало походил на других детей. Я получил такое необыкновенное воспитание, что, конечно, оно должно было сделать и мой характер не таким, как у прочих людей в юном возрасте. Как я ни был молод, батюшка и Том всегда с таким презрением говорили мне об опасности, что я всю жизнь свою считал ее в числе препятствий. Это во мне не природный дар, а следствие воспитания. Батюшка и Том выучили меня быть храбрым, как матушка читать и писать.

Желание, высказанное батюшкой в письме к доктору Ботлеру, было в точности исполнено: мне дали учителя фехтования, как другим воспитанникам гораздо старше меня, и я сделал быстрые успехи в этом искусстве; что касается гимнастики, то самые трудные в ней упражнения ничего не значат в сравнении с работами, которые я сто раз исполнял на своем бриге. Поэтому я с первого дня делал все, что делали другие, а на второй день и такие вещи, каких другие делать были не в состоянии.

Время шло для меня гораздо быстрее, чем я ожидал, я был смышлен и прилежен, и, кроме моего крутого, упрямого характера, меня не за что было хулить: зато по письмам моей доброй матушки я прекрасно видел, что известия, которые она получала обо мне из колледжа, были как нельзя более благоприятны.

Однако я с нетерпением ждал каникул. По мере того как приближалось время, когда я должен был уехать из Гарро, воспоминания о Уильямс-Хаузе все более оживлялись. Со дня на день я ждал Тома. Однажды утром, после занятий, я увидел, что у ворот остановилась наша дорожная карета. Я опрометью побежал к ней. Том вышел из нее не первым, а третьим: с ним приехали батюшка и матушка.

О, какая для меня это была счастливая минута! В жизни человека бывают два или три таких мгновения, когда он совершенно счастлив, и как ни коротки эти молнии, а от них уже довольно светло, чтобы любить жизнь.

Батюшка и матушка пошли вместе со мной к доктору Ботлеру. В моем присутствии он не хотел хвалить меня, но дал почувствовать матушке, что чрезвычайно доволен их сыном. Добрые мои родители были вне себя от радости.

Когда мы вышли оттуда, я увидел, что Роберт Пил разговаривает с Томом. Том был, по-видимому, в восхищении от того, что Роберт ему рассказывал. Пил пришел проститься со мной, потому что он тоже уезжал на вакации домой. Надо сказать, что его ко мне отношение со времени истории с Полом ни на минуту не изменялось.

При первом удобном случае Том отвел батюшку в сторону, и, возвратившись ко мне, батюшка меня обнял и пробормотал сквозь зубы: «Да, да, из него выйдет человек!» Матушка тоже хотела знать, что это такое, но батюшка мигнул ей, чтобы она подождала и что после все узнает. По нежности, с которой она вечером меня обнимала, я видел ясно, что сэр Эдвард сдержал слово.

Батюшка и матушка предлагали мне съездить на неделю в Лондон, но мне так хотелось поскорее увидеть Уильямс-Хауз, что я просил их ехать прямо в Дербишир. Желание мое было исполнено, и уже на другой день мы пустились в путь.

Не умею выразить, какое сильное и сладкое впечатление произвели на меня после этой первой разлуки объекты, знакомые с самого младенчества: цепь холмов, отделяющая Чешир от Ливерпуля; тополиная аллея, ведущая к нашему замку, в которой каждое дерево, колеблемое ветром, казалось, приветствовало меня; дворовая собака, которая чуть не оборвала цепь, бросаясь из конуры, чтобы приласкаться ко мне; миссис Денисон, которая спросила меня по-ирландски, не забыл ли я ее; мой птичник, по-прежнему наполненный добровольными пленниками; добрый Сандерс, который, больше по доброй воле, чем по обязанности, вышел навстречу молодому господину. Я обрадовался даже доктору и Робинсону, хоть прежде ненавидел их за то, что, как я уже говорил, меня отсылали спать, как только они приходили.

В замке все было по-прежнему. Каждая вещица стояла на старом своем месте: батюшкино кресло у камина, матушкино – у окна, ломберный стол – в углу направо от дверей. Каждый из них во время моего отсутствия продолжал вести жизнь спокойную и счастливую, которая должна была по гладкой и ровной дороге довести его до могилы. Один только я переменил путь свой и доверчивым веселым взором обозревал новый горизонт.

Прежде всего я отправился к озеру. Батюшка и Том остались позади, а я пустился со всех ног, чтобы на целую минуту раньше увидеть мой любезный бриг. Он по-прежнему красиво покачивался на старом месте: прекрасный флаг его развевался по ветру, шлюпка стояла, причаленная в бухте. Я лег в высокую траву, наполненную дятловиной и другими цветками, и плакал от радости.

Батюшка и Том пришли, мы сели в шлюпку и поплыли к бригу. Палуба была накануне вычищена и натерта воском: ясно, что в моем водном дворце меня ждали. Том зарядил пушку и выстрелил. Это был призывный сигнал экипажу.

Минут через десять все наши шестеро матросов были уже на бриге.

Теории судоходства я не забыл, а упражнения в гимнастике сделали меня еще сильнее. Не было ни одной работы, которой бы я не исполнил быстрее и отважнее лучшего из наших матросов. Батюшка и радовался, и боялся, видя мою ловкость и проворство, Том хлопал в ладоши, матушка, которая тоже пришла и смотрела на нас с берега, беспрестанно отворачивалась.

Позвонили к обеду. По случаю моего приезда к нам собрались все наши знакомые. Доктор и Робинсон ждали нас на крыльце. Оба расспрашивали о моих успехах и, казалось, были очень довольны, узнав, что за год я так многому научился. Сразу же после обеда мы с Томом пошли стрелять в цель. Вечер по-прежнему оставался исключительно в распоряжении матушки.

С самых первых дней жизнь моя здесь приняла прежнее течение: я везде занял свое прежнее место и через неделю год, проведенный в школе, казался мне уже сном.

О, прекрасные, светлые дни юности! Как скоро они проходят и какие неизгладимые воспоминания оставляют на всю жизнь! Сколько важных событий, случившихся впоследствии, совершенно изгладились из моей памяти, а между тем я помню все подробности вакаций и времени, проведенного в школе, дней, наполненных трудами, дружбой, забавами и любовью, дней, в которые мы не понимаем, отчего бы и вся жизнь не могла протечь точно таким же образом…

Пять лет, которые я провел в школе, пронеслись как один день, когда я смотрю назад, мне кажется, будто они озарены были совсем не тем солнцем, как остальная моя жизнь, – какие несчастия не терпел я впоследствии, я благодарю Бога за мои юношеские года, я был счастливым ребенком.

Мне пошел уже восемнадцатый год. В конце августа батюшка и матушка, по обыкновению, приехали за мной, но в этот раз они объявили мне, что я навсегда должен проститься с Гарро. Прежде я с удовольствием помышлял об этой минуте, но тут испугался.

Я простился с доктором и товарищами, с которыми, впрочем, никогда не жил в большой дружбе. Единственным моим приятелем был Роберт Пил: но он уже с год назад перешел из колледжа в Оксфордский университет.

Вернувшись в Уильямс-Хауз, я принялся за прежние занятия, но на этот раз батюшка и матушка как будто удалялись от них, даже Том, хоть он и не отставал от меня, по-видимому, лишился прежней своей веселости. Я не понимал, что это значило, но общая печаль подействовала и на меня. Однажды утром, когда мы пили чай, Джордж принес пакет, запечатанный большой красной печатью с гербом. Матушка поставила на стол чашку, которую уже поднесла было ко рту. Батюшка взял письмо, пробормотав: «Ага!» – как делал обыкновенно, когда в нем боролись два противоречивых чувства, потом перевернул его несколько раз в руках и, не решаясь распечатать, сказал мне: «На, Джон, это касается тебя». Я распечатал пакет и нашел в нем патент на чин мичмана с назначением на стоящий в Плимуте корабль «Трезубец» под командой капитана Стенбау.

Наступила наконец давно желанная мною минута! Но когда я увидел, что матушка отвернулась, чтобы скрыть слезы, когда услышал, что батюшка насвистывает «Правь, Британия», когда сам Том произнес не слишком твердым голосом: «Ну, батюшка, ваше благородие, теперь уже и взаправду», – я ощутил такое потрясение, что выронил пакет из рук и, бросившись к ногам матушки, со слезами схватил ее руку.

Батюшка поднял пакет, перечитал раза три или четыре письмо, чтобы дать пройти этому первому взрыву чувств. Потом, когда ему показалось, что уже довольно слез, которые, впрочем, и сам в душе ощущал, но называл слабостью, он встал, кашлянул, прошел раза три по комнате, покачал головой и сказал, остановившись против меня:

– Полно, Джон, ты уже не ребенок.

При этих словах я почувствовал, что руки матушки теснее обвили мою шею, как будто безмолвно противясь необходимой разлуке, и я продолжал стоять на коленях перед ней.

С минуту все молчали. Потом цепь, которая меня удерживала у ног матушки, понемногу ослабла, и я встал.

– Когда же ему ехать? – спросила матушка.

– Тринадцатого сентября он должен быть на корабле, а сегодня первое, шесть дней мы еще можем пробыть здесь, а седьмого отправимся в дорогу.

– А я с вами поеду? – спросила робко матушка.

– О да, да! – вскричал я. – Я хочу расстаться с вами как можно позже.

– Спасибо, спасибо тебе, мой милый, мой добрый Джон, – сказала матушка с невыразимой признательностью, – ты наградил меня этими словами за все, что я для тебя вынесла.

В назначенный день мы отправились в путь все вместе: батюшка, матушка, Том и я.

Глава VIII

Чтобы выехать из Уильямс-Хауза как можно позже, батюшка выделил на дорогу всего шесть дней, и потому мы оставили Лондон по левую руку и проехали в Плимут прямо через графства Уорвик, Глостер и Соммерсет, утром пятого дня мы были уже в Девоншире, а часов в пять вечера – у подошвы горы Эджком, лежащей на запад от плимутской бухты. Батюшка предложил нам пойти пешком, сказав кучеру, в каком трактире мы остановимся, карета поехала по большой дороге, а мы пошли по тропинке, чтобы подняться на вершину горы. Я вел батюшку, матушка шла сзади, опираясь на руку Тома. Я шел тихо, бесконечная печаль, которая, казалось, перетекала из матушкиного сердца, не давала покоя и моему. Взгляд мой был устремлен на развалившуюся башню, которая будто росла по мере нашего приближения, как вдруг, опустив глаза к основанию, я вскрикнул от удивления и восторга. Передо мной было море.

Море, то есть образ неизмеримости и бесконечности; море, вечное зеркало, которого ничто не может ни разбить, ни помрачить; неприкосновенная поверхность, которая с самого создания мира остается все той же, между тем как земля, старея, подобно человеку, покрывается попеременно шумом и молчанием, жатвами и пустынями, городами и развалинами; море, которое я видел в первый раз в жизни и которое, подобно кокетке, являлось мне в самое благоприятное время, тогда как, трепеща от любви, оно как бы протягивает золотистые волны свои к солнцу, которое закатывается.

Я остановился в безмолвном восторге, а потом от целого, которое поразило меня сначала, перешел к рассматриванию подробностей. Хотя с того места, где мы тогда стояли, море казалось спокойным и гладким, как зеркало, однако неширокая полоса пены, расстилающаяся по берегу, то приближаясь, то удаляясь, обличала могущественное и вечное дыхание старого океана. Перед нами была бухта, образуемая двумя мысами. Чуть левее лежал остров Святого Николая, наконец, прямо под нашими ногами, раскинулся город Плимут со своими тысячами дрожащих мачт, которые казались лесом без листьев. Между тем бесчисленные корабли приходили и уходили, приветствуя пушечными выстрелами землю – землю с ее шумной жизнью, живым движением и смешанным гулом, состоящим из ударов молотами и матросских песен, которые ветер доносил к нам вместе с ароматным морским воздухом.

Мы остановились, и у каждого на лице выражались чувства, волновавшие душу: батюшка и Том радовались, что видят предмет своей страсти, я дивился новому знакомцу, матушка пугалась, словно при виде неприятеля. Потом, через несколько минут безмолвного созерцания, батюшка стал искать посреди порта, отчетливо различимого с горы, корабль, который должен был разлучить нас троих, и, с зоркостью моряка, узнающего нужное судно среди тысяч других, как пастух овцу в целом стаде, он сразу же нашел «Трезубец», прекрасный семидесятичетырехпушечный корабль, который величественно покачивался на якоре, гордясь своим королевским флагом и тремя рядами орудий.

Хозяином этого корабля был, как я уже говорил, капитан Стенбау, отличный моряк, давний батюшкин сослуживец. На следующий день, когда мы поднялись на корабль, батюшку приняли как старинного приятеля и как старшего по чину. Капитан Стенбау пригласил нас троих к обеду, а Том просил позволения обедать с матросами, чему они были очень рады, потому что получили по этому случаю двойную порцию вина и порцию рома. Таким образом, мое прибытие на «Трезубец» стало настоящим праздником, и я, по верованиям древних римлян, поступил на морскую службу со счастливыми предзнаменованиями.

Вечером капитан Стенбау, видя слезы, которые, вопреки всем усилиям матушки, катились из ее глаз, позволил мне провести еще эту ночь со своими, с условием, чтобы на другой день в десять часов я непременно был на корабле. В подобных обстоятельствах несколько минут кажутся целой вечностью: матушка благодарила капитана с такой признательностью, будто каждая минута, которую он даровал ей, была драгоценным камнем.

На другой день в девять часов мы отправились в порт. Шлюпка «Трезубца» уже ждала меня, к тому же ночью новый губернатор, которого мы должны были отвезти в Гибралтар, приехал и привез повеление выйти в море первого октября. Страшная минута наступила, но между тем матушка перенесла ее гораздо лучше, нежели мы ожидали. Что касается батюшки и Тома, то они сначала прикидывались было героями, а потом, в минуту разлуки, эти люди, которые, может быть, во всю свою жизнь не выронили ни слезинки, расплакались, как дети. Я видел, что мне следует закончить эту тягостную сцену, и, прижав матушку в последний раз к своему сердцу, соскочил в шлюпку – она как будто только ожидала сотрясения, и сразу же понеслась к кораблю. Все наши неподвижно стояли на берегу и следили за мной глазами, пока я не поднялся на корабль. Вскочив на палубу, я сделал прощальный знак рукой, матушка махнула мне платком, и я пошел к капитану, который приказал, чтобы меня провели к нему, как только я приеду.

Он был в своей каюте с одним лейтенантом, и оба внимательно смотрели на карту окрестностей Плимута, на которой с удивительной точностью изображены были все дороги, деревни, рощи и даже кусты, капитан поднял голову.

– А, это вы, – сказал он с ласковой улыбкой, – я вас ждал.

– Капитан, я так счастлив, что могу быть вам полезным в самый первый день моей службы!

– Может быть, – сказал капитан, – подойдите сюда и посмотрите.

Я подошел и стал рассматривать карту.

– Видите ли вы эту деревню?

– Уоллсмит?

– Да. Как вы думаете, в скольких милях она должна быть от берега?

– Судя по масштабу, должно быть, милях в восьми.

– Точно так. Вы, видно, знаете эту деревню?

– Я не знал даже, что она существует.

– Однако с помощью топографических подробностей, которые здесь видите, вы дойдете до нее, не заблудившись?

– О, конечно!

– Только это и нужно. Будьте готовы к шести часам. При отправлении Борк скажет вам остальное.

– Очень хорошо, капитан.

Я поклонился ему и лейтенанту и пошел на палубу. Прежде всего я взглянул на ту часть порта, где оставил все, что на свете мне было мило. Вокруг было по-прежнему живо и шумно, а те, кого я искал, уже исчезли. Итак, я оставил за собой часть моего существования. Эта часть, которую я видел как бы сквозь не притворенную дверь в прошедшее, была моя золотая юность, проведенная между цветущими лугами, под теплым весенним солнышком, посреди любви ко мне всех окружающих. Но эта дверь захлопнулась, и отворилась другая, ведущая на трудный неровный путь будущности.

Прислонившись к мачте, погруженный в свои размышления, я печально стоял и пристально смотрел на землю, как вдруг кто-то ударил меня по плечу. Это был один из новых моих товарищей, молодой человек лет семнадцати или восемнадцати, который, однако, был в службе уже три года. Я поклонился ему, он отвечал с обыкновенной вежливостью английских морских офицеров, потом сказал мне с полунасмешливой улыбкой:

– Мистер Джон, капитан поручил мне показать вам корабль от брам-стеньги грот-мачты до пороховой камеры. Так как вам, вероятно, придется пробыть несколько лет на «Трезубце», то, я думаю, вы рады будете с ним покороче познакомиться.

– Хотя «Трезубец», я думаю, должен быть таков же, как все семидесятичетырехпушечные корабли и нагрузка его ничем не отличается от других, однако я очень рад осмотреть его вместе с вами и надеюсь, что мы не расстанемся, пока я буду служить на «Трезубце». Вы знаете мое имя, теперь позвольте мне спросить, как зовут вас, чтобы я знал, кому обязан буду первым уроком.

– Я Джеймс Болвер, воспитывался в лондонском морском училище, вышел года три назад и с тех пор совершил два похода, один к Северному Мысу, другой в Калькутту. А вы, верно, тоже учились в какой-нибудь приготовительной школе?

– Нет, я воспитывался в колледже «Гарроу-на-Холме» и третьего дня в первый раз в жизни увидел море.

Джеймс невольно улыбнулся.

– В таком случае я не боюсь вам наскучить, – сказал он, – все, что вы увидите, конечно, будет для вас ново и любопытно.

Я поклонился в знак согласия и пошел за моим чичероне. Мы ловко спустились по лестнице и вошли на вторую палубу. Там он показал мне столовую, футов в двадцать длиной, она оканчивалась перегородкой, которую во время сражения можно было снимать. Потом в большой каюте за этой перегородкой я увидел шесть парусиновых каморок: это были офицерские спальни. Их также в случае нужды можно убирать.

Перед этой каютой располагалась комната гардемаринов, кладовая, бойня, а под баком большая кухня и малая капитанская, в правом и левом борте великолепные батареи, каждая в тридцать восемнадцатифунтовых пушек.

С этой палубы мы сошли на третью и осмотрели ее с таким же вниманием. На этой палубе находились пороховая камера, каюты письмоводителя, канонера, хирурга, священника и все матросские койки, подвешенные к балкам. Тут было двадцать восемь тридцативосьмифунтовых орудий с лафетами, талями и всеми прочими принадлежностями. Оттуда мы спустились в новое отделение и обошли его по галереям, устроенным для того, чтобы можно было видеть, если во время сражения ядром пробьет корабль у самой подводной части, и в таком случае заткнуть пробоину заранее приготовленными калиберными затычками. Потом мы пошли в хлебную, винную и овощную камеры, оттуда в камеры перевязочную, рулевую и плотничную, в канатную и тюремную ямы, и, наконец, в трюм.

Джеймс был совершенно прав: хотя все эти предметы были для меня не так новы, как он полагал, однако чрезвычайно любопытны.

Мы поднялись снова на палубу, и Джеймс собирался показывать мне мачты со всеми принадлежностями, так же как показывал подводную часть, но в это время позвонили к обеду. Обед – дело слишком важное, его нельзя откладывать ни на секунду, и потому мы сразу же спустились в каюту, где четверо молодых людей наших лет уже ждали нас.

Кто бывал на английских военных кораблях, тот знает, что такое мичманский обед. Кусок полуизжаренной говядины, не чищенный вареный картофель, какой-то черноватый напиток, который из учтивости зовут портером, – все это на хромоногом столе, покрытом ветошкой, которая служит вместе и скатертью, и салфеткой и которую меняют только раз в неделю. Таков стол будущих Гоу и недозрелых Нельсонов. К счастью, я воспитывался в школе и, следовательно, привык ко всему этому.

После обеда Джеймс, видно любя спокойное пищеварение, не напоминал мне, что мы собирались лазить по мачтам, а предложил поиграть в карты. Кстати, в этот день раздавали жалованье, у каждого в кармане были деньги и потому предложение приняли единодушно. Что касается меня, то я с того уже времени чувствовал к игре отвращение, которое с годами все увеличивалось, и потому извинился и пошел на палубу.

Погода была прекрасная – ветер северо-западный, то есть самый благоприятный для нас, поэтому приготовления к скорому выходу в море, приготовления, заметные, впрочем, только для глаз моряка, делались во всех частях корабля. Капитан прохаживался по правому борту шканцев и время от времени останавливался, чтобы взглянуть на работы, потом снова начинал ходить мерными шагами, как часовой. На левом борту я увидел лейтенанта: тот принимал более деятельное участие в работах, впрочем, не иначе как повелительным жестом или отрывистым словом.

Стоило только взглянуть на этих двух человек, чтобы заметить различие в их характерах. Стенбау был мужчиной лет шестидесяти или шестидесяти пяти, он принадлежал к английской аристократии, года три или четыре жил во Франции и потому отличался изящными приемами и светскими манерами. Он был немножко ленив, и медлительность его особенно проявлялась при взысканиях: он долго мял и ворочал в пальцах свою щепотку испанского табаку и тогда уже, с сожалением, назначал наказание. Эта слабость придавала его суду какую-то нерешительность, потому и можно было думать, что он сам сомневается в своей справедливости, но он никогда не наказывал напрасно, а почти всегда слишком поздно. При всех своих усилиях он не мог преодолеть в себе этой доброты, очень приятной в свете, но очень опасной на корабле. Эта плавучая тюрьма, в которой несколько досок отделяют жизнь от смерти и время от вечности, имеет свои нравы, свое особенное народонаселение: ему нужны и особенные законы. Матрос и выше и ниже образованного человека, он великодушнее, отважнее, страшнее, но он всегда видит смерть лицом к лицу, а опасности, воспламеняя добрые качества, развивают и дурные наклонности. Моряк как лев, который если не ласкается к своему господину, то уже готов растерзать его. Поэтому, чтобы возбуждать и удерживать суровых детей океана, потребны совсем другие пружины, чем для того, чтобы управлять слабыми детьми земли. Этих-то сильных пружин наш добрый и почтенный капитан не умел использовать. Надо, однако, сказать, что в минуту сражения или бури эта нерешительность исчезала, не оставляя ни малейших следов. Тогда высокий стан капитана Стенбау выпрямлялся, голос его становился твердым и звучным, а глаза, как бы оживляясь прежней юностью, сверкали молниями, но как только опасность исчезала, он снова погружался в свою беспечную кротость, единственный недостаток, который находили в нем его враги.

С портретом, который мы создали, Борк представлял полную противоположность, как будто Провидение, поместив тут оба эти существа, хотело дополнить одного другим и умерить слабость строгостью. Борку было лет тридцать шесть или сорок, он родился в Манчестере, в низшем классе общества. Отец и мать хотели дать ему воспитание выше того, которое сами получили, и решились сделать для этого довольно значительные пожертвования, но вскоре один за другим умерли. Лишившись родителей, ребенок лишился и возможности оставаться в пансионе, в который они его отдали, но он был еще так мал, что не мог приняться за какое-нибудь ремесло, и потому, получив неполное воспитание, определился на военный корабль. Там он с лихвой испытал всю строгость морской дисциплины и, по мере того как переходил от низших званий к нынешнему, делался все безжалостнее к другим. Строгость его походила на мстительность. Наказывая своих подчиненных (конечно, поделом), он как будто вымещал на них то, что сам терпел, может быть, напрасно. Но между ним и его почтенным начальником было и другое, еще более заметное, отличие: у Борка тоже явилась некоторая нерешительность, но не при наказаниях, как у капитана Стенбау, а во время бури или сражения. Он как будто чувствовал, что общественное его положение уже при рождении не дало ему ни права повелевать другими людьми, ни силы бороться со стихиями. Пока продолжалось сражение или буря, он первый был в огне и на работе, и потому никто не говорил, что он не исполнял в точности своей обязанности. Между тем в обоих случаях некоторая бледность в лице, некоторое дрожание в голосе обличали его волнение, которым он никогда не мог овладеть настолько, чтобы скрыть его от своих подчиненных. Надо думать, что у него мужество было не даром природы, а результатом воспитания.

Эти два человека, занимая на шканцах места, указанные им морским табелем о рангах, казалось, были разделены между собой врожденной антипатией еще больше, чем чинопочитанием. Капитан обходился со своим лейтенантом столь же вежливо, как и со всеми другими, но, когда говорил с ним, в голосе его не было заметно кротости и доброты, за которую весь экипаж его обожал. Зато и Борк принимал приказания капитана совсем не так, как другие, он оказывал ему беспрекословную, но какую-то мрачную покорность, между тем как прочие подчиненные повиновались с величайшей радостью и готовностью.

Но одно довольно важное обстоятельство принудило их сблизиться на время, когда я ступил на корабль. Накануне при вечерней перекличке заметили, что семи человек недостает.

Капитану прежде всего пришло в голову, что эти семеро негодяев, которые, как известно было всему экипажу, не слишком ненавидели джин, загулялись, засидевшись за столом в какой-нибудь таверне, и что их придется в наказание продержать часа три-четыре на грот-вантах. Но когда капитан Стенбау сообщил лейтенанту это некоторого рода извинение, внушенное добротой, тот с сомнением покачал головой. И так как ветер, дувший с земли, не принес вестей об отсутствующих, то почтенный капитан, при всей своей снисходительности, должен был согласиться с лейтенантом Борком, поняв, что это дело довольно важное.

Такие происшествия нередко случаются на английских военных кораблях: матросы часто получают на судах Индийской Компании места, гораздо выгоднее тех, которые иногда насильно навязали им господа лорды адмиралтейства. Между тем, когда приказано выйти в море и надо при первом благополучном ветре сняться с якоря, ожидание добровольного или принужденного возвращения отсутствующих невозможно. В этих-то случаях применяется замысловатый способ – насильственная вербовка, которая состоит в том, что команда отправляется в какую-нибудь таверну и забирает столько людей, сколько нужно, чтобы пополнить недостающее число. Но так как при этом принуждены брать первого попавшегося, а в числе наших семи негодяев было человека три или четыре очень хороших матросов, то капитан решился сначала приложить все силы, чтобы захватить их.

В английских портах, в самом городе или в окрестностях, в окрестных деревнях всегда есть несколько «заведений», которые называются тавернами, а между тем служат убежищем дезертирам. Так как эти дома известны всем экипажам, то подозрения падают на них, когда на корабле обнаруживаются сбежавшие, и сыщики отправляются прежде всего туда. Содержатели этих домов, зная, что они всегда подвержены таким воинским набегам, принимают все возможные предосторожности, чтобы скрыть виновных от поисков. Это настоящая контрабанда, в которой таможенники очень часто бывают обмануты. Борк так был уверен в этой истине, что, хотя командовать подобной экспедицией было не его делом, а обязанностью кого-нибудь из младших офицеров, он принял это на себя и сделал нужные распоряжения, которые были утверждены капитаном.

Утром созвали пятнадцать самых старых матросов «Трезубца» и в присутствии капитана и лейтенанта составили своего рода совет, в котором, против обыкновения, мнения младших имели больше веса, чем мнения старших. В подобном случае матросы знают гораздо больше офицеров, и хотя управлять экспедицией должны, конечно, последние, но сообщать нужные сведения могут только первые. Результатом совещания было то, что виновные, по всей вероятности, скрываются в таверне «Зеленый Эрин», которую содержит ирландец по имени Джемми, в деревне Уоллсмит, милях в восьми от берега. Решено было отправить экспедицию в эту сторону.

Потом сделано предложение, которое должно было упрочить успех предприятия, – послать вперед какого-нибудь удальца, который бы постарался разведать, где скрываются беглецы: они, верно, уже знали, что «Трезубец» готовится выйти в море и что их ищут, и потому, конечно, приняли свои меры.

Но это было нелегко сделать: матрос, который бы взялся за это, дорого бы потом поплатился, а офицера, как бы он ни переоделся, Джемми или беглецы непременно узнают. Совет был в большом раздумье, но лейтенанту Борку вдруг пришла мысль поручить это дело мне: я только что поступил на корабль, меня никто не знает, и, следовательно, если я хоть вполовину так умен, как утверждает добрый капитан, то мне несложно будет с успехом исполнить поручение. Вот почему капитан Стенбау спрашивал меня, найду ли я деревню Уоллсмит, и потом велел мне ожидать приказаний от Борка.

Часов в пять пришли сказать, что лейтенант ждет меня в своей каюте. Я сразу же пошел к нему, и он, рассказав мне, без всяких приготовлений, в чем дело, вынул из сундука матросскую рубашку, шаровары и куртку и велел мне надеть их вместо моего мичманского мундира. Хотя роль, которую назначили мне в этой трагикомедии, была очень неприятна, однако я принужден был повиноваться. Борк говорил именем дисциплины, а известно, как она строга на английских кораблях, притом лейтенант, как я уже рассказывал, был не такой человек, чтобы выслушивать возражения, даже самые почтительные. Поэтому я, не делая бесполезных замечаний, снял мундир и, благодаря широким шароварам, красной фланелевой рубашке, синему колпаку и природным моим наклонностям, сразу же принял вид негодяя, необходимый для успешного выполнения возложенной на меня роли.

Переодевшись, я пошел с лейтенантом в шлюпку, где уже собрались все пятнадцать матросов, бывших утром в совете. Минут через десять после этого мы вышли на берег в Плимуте. Идти всем вместе через город было невозможно: это обратило бы на нас внимание, и весть о нашем появлении, конечно, сразу же дошла бы до Уоллсмита. Поэтому мы разошлись в гавани по разным сторонам, условившись собраться через десять минут под деревом, которое стояло одиноко на холме за городом и видно было с рейда. Через четверть часа сделали перекличку: все были налицо.

Борк заранее составил весь план кампании и только тут объяснил мне его во всех подробностях. Он состоял в том, что я должен как можно скорее идти в Уоллсмит, команда пойдет вслед за мной обыкновенным шагом. Таким образом, я должен быть там почти часом раньше их, а они станут ждать меня до полуночи в одной развалившейся хижине, на расстоянии ружейного выстрела от деревни. Если же в полночь я не вернусь, это будет значить, что я в плену или убит, и в таком случае команда пойдет прямо в «Зеленый Эрин», чтобы выручить меня или отомстить за мою гибель.

Ничто, кроме опасности, которую представляли мне, не могло возвысить меня в моих глазах. Моя роль во всех этих событиях прилична была бы шакалу, а не льву. Но, как только стало ясно, что моя жизнь подвергалась опасности, как только речь зашла о поединке, который мог бы закончиться победой, я возликовал: победа всегда облагораживает – это талисман, который превращает свинец в золото.

В это время в Плимуте пробило восемь часов, я мог добраться до Уоллсмита часа за полтора, а товарищи мои часа за два. Я простился с ними – Борк, смягчая свой грубый голос насколько можно, пожелал мне успеха, и я пустился в путь.

Стояла осень, погода была холодная и пасмурная, облака, подобно безмолвным волнам, катились в нескольких футах над моей головой, порывистый ветер вдруг налетал и так же скоро падал, сгибая деревья и срывая с них остальные листья, которые били меня по лицу. Луна, не выглядывая, разливала сквозь облака какой-то сероватый, болезненный свет, время от времени начинал лить дождь, потом превращался в изморозь и снова шел ливнем; пройдя мили две, я вспотел и между тем продрог. Однако я продолжал идти или, лучше сказать, бежать, посреди этого мрачного безмолвия, которое нарушалось только стонами земли и слезами неба. Во всю жизнь мою я не видывал ночи печальнее этой.

Мрачная ночь и то, что меня ожидало, до такой степени занимали мои мысли, что я шел полтора часа, ни на минуту не замедляя шага, и между тем нисколько не устал; наконец я увидел огни в Уоллсмите. Я остановился немножко, чтобы осмотреться, мне надо было пройти в таверну Джемми прямо, не спрашивая. Расспросы сразу же возбудили бы подозрения, потому что нет матроса, который бы не знал этой таверны. Но так как с того места, где я остановился, видна была только куча домов, то я решился войти в деревню, надеясь, что как-нибудь угадаю. И точно, попав на первую улицу, я сразу же увидел на другом конце ее фонарь, который, как говорили мне товарищи, висит у дверей таверны. Я пошел прямо туда, вспомнив пословицу, что смелость города берет. Кабак Джемми, по крайней мере, не старался обманывать честного народа почтенной наружностью: то был настоящий разбойничий притон, дверь была узенькая и низкая, как в тюрьму, вверху находилось отверстие, которое в тавернах называется частенько «шпионским окном», потому что, действительно, хозяин смотрит сквозь него, кто пришел. Я стал глядеть сквозь решетку в этом окошке, но за ним был какой-то темный подвал, и только сквозь щели дверей следующей комнаты пробивался свет, по крайней мере, я видел, что там кто-то есть.

– Эй, кто там, отворите! – закричал я.

Хоть эти слова сказаны были самым грубым голосом, и притом я изо всей мочи ударил в дверь кулаком, однако ответа не было. Подождав немножко, я опять закричал, но все напрасно.

Я крадучись отошел от этого странного дома, чтобы осмотреться: мне пришло в голову, что, может быть, эта дверь сделана тут только для порядка, для симметрии, и где-нибудь есть другой вход, но окна были заделаны решетками, и я принужден был вернуться к дверям. Я опять приблизился к отверстию и на этот раз остановился в нескольких дюймах от решетки: кто-то с другой стороны прижался к ней лицом и глядел на меня.

– Ну наконец! – вскричал я. – Да отворяйте же, черт вас возьми!

– Кто там? Что тебе надо? – сказал приятный голосок, какого я совсем не ожидал.

Ясно было, что это говорила молоденькая девушка.

– Тебе хочется знать, кто я такой, моя милая? – сказал я дискантом, передразнивая ее. – Я матрос, и мне придется переночевать в тюрьме, если ты, моя лебедушка, не пустишь меня к себе.

– С какого ты корабля?

– С «Борея», который завтра идет в море.

– Ступай сюда, – сказала она, отворив дверь так осторожно, что, кроме меня, мышь бы не пролезла. И потом сразу же она заперла дверь двумя замками, да еще перекладиной.

Признаюсь, при звуке защелкивающихся замков меня как морозом по коже продрало. Впрочем, назад пути уже не было, к тому же девушка отворила дверь, и я очутился в свету. Я окинул глазами всю комнату и мой взгляд остановился на хозяине: он был такой богатырь, что другой на моем месте струсил бы, едва взглянув на него.

Мистер Джемми был молодец футов в шесть, здоровый и рыжий, лицо его время от времени исчезало за дымом коротенькой трубки, которую он держал в зубах, глаза сверкали и, казалось, привыкли проникать прямо в душу того, кто с ним говорит.

– Батюшка, – сказала девушка, – этот матрос просит, чтобы мы пустили его на ночь к себе.

– Кто ты? – спросил Джемми после некоторого молчания.

По его выговору сразу же можно было узнать, что он ирландец.

– Кто я? Мать моя из Лиммерика, – отвечал я на минстерском наречии, на котором говорил как на родном языке. – Неужто ты, мистер Джемми, не видишь, что я ирландец?

– Да, ты точно должен быть ирландец, – сказал хозяин, вставая со стула.

– Да уж, могу похвалиться, чистый ирландец.

– Ну так милости просим, земляк, – сказал он, подавая мне руку.

Я было хотел пожать его огромную лапу, но он, как будто одумавшись, заложил руки за спину и, посмотрев на меня своими дьявольскими глазами, сказал:

– Если ты ирландец, так должен быть католиком?

– Разумеется, я католик.

– А вот посмотрим.

При этих словах, которые меня немножко обеспокоили, он пошел к шкафу, вынул оттуда книгу и открыл ее.

– In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, – сказал он.

Я посмотрел на него с величайшим удивлением.

– Ну, что же, отвечай! – сказал он. – Если ты точно католик, так должен знать мессу.

Я понял, в чем дело. В те дни, когда я был совсем ребенком, я часто играл с карманной Библией миссис Денисон, в которой были картинки. И теперь я постарался вспомнить, что тогда знал очень твердо.

– Amen, – отвечал я.

– Introibo ad alterem Dei, – продолжал Джемми.

– Dei qui loetificat juventutem meam, – отвечал я так же бойко.

– Dominus vobiscum, – сказал мистер Джемми, оборачиваясь ко мне.

Но я уже ничего больше не знал и не отвечал ни слова, а Джемми держал еще ключ от шкафа, ожидая ответа, который должен был убедить его, что я точно ирландец.

– Et cum Spiritu tuo, – прошептала мне девушка.

– Et cum Spiritu tuo! – закричал я во все горло.

– Браво! – сказал Джемми. – Ты наш. Теперь говори, что ты хочешь? Чего тебе надо? Спрашивай что угодно, все будет, разумеется, если у тебя есть деньги.

– За деньгами дело не станет, – отвечал я, побрякивая несколькими монетами, которые были у меня в кармане.

– Так ты очень кстати попал, прямо на свадьбу, – вскричал почтенный содержатель «Зеленого Эрина».

– Какую свадьбу? – спросил я с удивлением.

– Ты не знаешь Боба?

– Боба? Как не знать.

– Он ведь женится.

– Неужто?

– Теперь и свадьба идет.

– Да ведь он здесь не один с «Трезубца»?

– Какой один! Семеро, любезный друг, ровно семеро, как семь смертных грехов.

– Где же они теперь?

– В церкви.

– Нельзя ли и мне туда?

– Пожалуй, пойдем, я тебя провожу.

– Зачем тебе беспокоиться? – сказал я, стараясь от него отделаться. – Я и один дойду.

– Как бы не так! Через улицу, что ли? Высунь-ка нос: адмиральские шпионы тебя разом и за чупрун. Нет, нет, уж лучше пойдем со мной.

– Так, видно, у вас здесь особый ход в церковь?

– Не без того, у нас здесь машин не меньше, чем в театре Друри-Лейн, где в одном балете двадцать пять раз переменяют декорацию так, что мигнуть не успеешь. Пойдем.

Мистер Джемми схватил меня за руку и потащил с самым дружеским видом, но с такой силой, что если бы и была охота, то я бы не мог сопротивляться. Однако я был этому совершенно не рад: мне совсем не хотелось столкнуться с нашими дезертирами. Невольным движением я засунул руку за пазуху и взялся за мичманский кинжал, который на всякий случай спрятал под свою фланелевую рубашку, и, будучи не в силах противиться железной руке, которая меня тащила, следовал за страшным проводником своим, намереваясь действовать по обстоятельствам, но решившись на все, потому что вся моя карьера зависела от того, как я окончу это опасное предприятие.

Мы прошли две или три комнаты: в одной из них был приготовлен ужин, не изысканный, но сытный, потом спустились в какой-то подвал. Джемми, не выпуская меня из рук, шел ощупью; наконец, остановившись на минуту, он отворил дверь. Меня обдало свежим воздухом, я запнулся за ступеньки лестницы и вслед за тем почувствовал, что идет дождь. Я поднял глаза: над нами было небо. Осмотревшись, я увидел, что мы на кладбище, в конце его стояла церковь, масса мрачная и невзрачная, два освещенных окна смотрели на нас, как два глаза. Опасность была близко. Я вытащил до половины кинжал свой и хотел идти далее, но тут Джемми остановился.

– Теперь ступай себе прямо, не бойся, не заплутаешься, – сказал он, – а я пойду готовить ужин, приходи с молодыми, я тебе прибор поставлю.

Он выпустил мою руку и, не дожидаясь ответа, пошел домой.

Вместо того чтобы идти в церковь, я остановился и мысленно благодарил Бога, что Джемми не вздумалось войти туда со мной. Между тем глаза мои уже начали привыкать к темноте, и я рассмотрел, что ограда кладбища невысока, следовательно, мне можно было выбраться оттуда и не проходя через церковь. Я сразу же побежал к ближайшей стене и, пользуясь ее неровностью, влез наверх, оттуда мне стоило только соскочить на другую сторону, и я очутился на какой-то узкой пустой улице.

Я не мог знать точно, где я, но сориентировался по ветру: всю дорогу он дул мне в лицо, стоило только повернуться к нему спиной, и я мог быть почти уверен, что не собьюсь с дороги. Я сразу же переменил место, повернулся и пошел по ветру, пока не выбрался из деревни. Выйдя в поле, я увидел слева деревья, которые, подобно черным привидениям, стояли на дороге из Плимута в Уоллсмит. Развалившаяся хижина была шагах в двадцати пяти от большой дороги. Я пошел прямо туда. Команда наша была на месте.

Время было дорого. Я рассказал все, что со мной случилось. Мы разделили своих людей на два отряда и пошли в деревню скорым шагом, но не создавая ни малейшего шума, так что походили скорее на выходцев из могил, чем на живых. Дойдя до конца улицы, на которой была таверна Джемми, я указал лейтенанту Борку одной рукой на фонарь «Зеленого Эрина», а другой на колокольню: в это время луна выглянула из облаков и шпиль церкви вырисовался на фоне небес. Я спросил, который из отрядов лейтенант прикажет вести мне. Так как я знал местность, то он поручил мне шестерых матросов, которые должны были овладеть таверной, а сам с девятью остальными пошел к церкви. Оба здания были почти на одинаковом расстоянии от нас, и таким образом, если отряды будут идти равно быстро, мы сможем произвести обе атаки в одно и то же время. Это было очень важно – тогда наши беглецы были бы окружены и не могли бежать.

Подойдя к дверям, я хотел было использовать прежнюю хитрость: приказал людям своим прижаться к стене и стал звать в отверстие двери. Я надеялся, что таким образом нам удастся войти без шума в дом, но по молчанию, которое царствовало в нем, несмотря на мой крик, я догадался, что добром нам в таверну не войти. Я велел двоим из наших людей, которые на всякий случай взяли с собой топоры, выломать дверь. Несмотря на замки и перекладину, она отлетела, и мы бросились под первый свод.

Вторая дверь тоже была заперта, мы выломали и ее. Она была не так крепка, как первая. Мы сразу же очутились в комнате, в которой Джемми экзаменовал меня. В ней было темно. Я подошел к печи: огонь залит. У одного из наших матросов было огниво, но мы тщетно искали свечи или лампады. Я вспомнил о наружном фонаре и побежал, чтобы отцепить его: он тоже был потушен. По всему было видно, что гарнизон знает о нашем прибытии и противопоставляет нам силу бездействия, а это предвещало упорное сопротивление.

Когда я вернулся, комната была уже освещена, у одного из матросов, канониров третьей бакбортной батареи, нашелся фитиль, и он зажег его, но времени терять было нельзя: фитиль мог гореть лишь несколько минут, я схватил его и бросился в следующую комнату, закричав: «За мной!»

Мы прошли эту вторую комнату и потом ту, где был приготовлен ужин, – на него наши люди бросили взор неизъяснимо выразительный, – наконец мы достигли дверей подвала: фитиль уже догорал. Дверь была заперта, но завалить ее, видно, не успели – протянув руку, я ощупал ключ. Так как я помнил дорогу, по которой с полчаса назад пробирался ощупью, то и пошел вперед, ощупывая каждую ступеньку ногой, держа руки перед собой и затаив дыхание. Идя с Джемми, я считал ступеньки: их было десять. Я снова пересчитал их и, ступив на последнюю, повернул вправо, но, сделав несколько шагов в подземелье, я услышал, как какой-то голос сказал мне в ухо: «Предатель!» В это самое время мне показалось, как будто камень, отделившись от свода, упал мне прямо на голову. Искры посыпались у меня из глаз, я вскрикнул и повалился без чувств.

Опомнившись, я уже лежал на своей койке и по движению корабля заметил, что мы снимаемся с якоря. Удар, полученный мною и нанесенный просто могучим кулаком моего приятеля, хозяина «Зеленого Эрина», не помешал успеху экспедиции: лейтенант Борк вошел в ризницу в то самое время, как жених, шаферы и гости были там, их всех забрали, как я помню, за исключением только одного Боба, который выскочил в окно. Впрочем, отсутствие его было восполнено: лейтенант, строгий наблюдатель дисциплины, не хотел уйти с неполным числом людей и, схватив одного из гостей, несмотря на его крики и сопротивление, привел вместе с другими пленными на корабль.

Бедняга, который таким неожиданным образом попал в морскую службу, был Уоллсмитский цирюльник по имени Дэвид.

Глава IX

Хотя, получив удар, я уже не принимал никакого участия в окончании экспедиции, однако ее успехом были обязаны мне. Зато, когда я открыл глаза, наш добрый капитан стоял у моей койки – он пришел проведать меня. Я чувствовал только некоторую тяжесть в голове и потому сказал, что через четверть часа буду на палубе и в тот же день надеюсь приступить к обязанностям, какие накладывает на меня моя должность.

Как только капитан ушел, я соскочил с койки и начал одеваться. От кулака Джемми у меня остался только один след: кровь в глазах. Если б у меня не было такого крепкого черепа, то он, верно, убил бы меня, как быка.

Мы явственно готовились к походу. Якорь подняли, и корабль начал поворачиваться правым бортом к ветру. Приняв эти предосторожности, капитан отдал управление фрегатом лейтенанту и пошел в свою каюту прочесть предписание, которое ему велено было вскрыть только тогда, когда корабль поднимет паруса.

Тут на корабле было несколько минут бездействия, и все мои товарищи, пользуясь этим, собрались вокруг меня, хвалили меня за нашу удачную экспедицию и расспрашивали, как это все было. Я принялся было рассказывать, как вдруг мы увидели лодку, которая шла от берега прямо к кораблю и делала нам разные сигналы. У одного из наших мичманов была зрительная труба, и он навел ее на лодку.

– Черт меня возьми, если это не Боб-Дельфин! – вскричал он.

– Вот чудак-то, – сказал один матрос. – Бежит, когда его ловят, и возвращается, когда о нем уже и не думают.

– Видно, он уже поссорился с женой, – сказал, смеясь, другой матрос.

– Однако же я бы не хотел теперь быть в его шкуре, – пробормотал третий.

– Смирно! – вскричал голос, которому все привыкли повиноваться. – По местам! Право руля! Бизань на восток! Разве вы не видите, что корабль пятится?

Приказание сразу же было исполнено, и корабль, перестав сдавать назад, остановился на несколько минут, потом пошел вперед.

В это время закричали:

– Лодка слева!

– Спросить, что ей надо! – сказал лейтенант, которого ничто не могло заставить отступить от принятого порядка.

– Эй, на лодке!.. Что тебе надо? – закричал матрос.

И, выслушав ответ, матрос продолжал, обращаясь к лейтенанту:

– Это Боб-Дельфин, ваше благородие: погулял на земле, теперь просится на корабль.

– Кинуть этому негодяю веревку и свести его в тюремную яму, – сказал лейтенант, даже не посмотрев в ту сторону.

Приказание было в точности исполнено, и через минуту над обшивкой борта явилась голова Боба, который, оправдывая свое прозвище, данное товарищами, пыхтел изо всей мочи.

– Ну-ну, лезь, что ли, старый кит! – сказал я, подходя к нему. – Лучше поздно, чем никогда. Просидишь с неделю в тюрьме на хлебе и на воде – и дело с концом.

– Да, ваше благородие, поделом мне, и если только это, так еще куда ни шло. Но мне бы хотелось прежде поговорить с лейтенантом.

– Сведите его к лейтенанту, – сказал я двум матросам, которые уже схватили своего товарища.

Борк с рупором в руках прохаживался по шканцам и продолжал распоряжаться работами, когда виновный подошел к нему.

Лейтенант остановился и посмотрел на него строгим взглядом, который, как матросы знали, выражал непреклонную волю.

– Что тебе надо? – спросил он.

– Ваше благородие, я знаю, что виноват, и за себя не прошу, – сказал Боб, повертывая в руках свой синий колпак.

– Умно! – отвечал Борк с улыбкой, которая показывала совсем не веселость.

– Зато уж, ваше благородие, я бы, может, и никогда бы не вернулся, да вспомнил, что здесь другой за меня расплачивается. Тут я смекнул: нет, мол, брат Боб, этак не годится, ты будешь мерзавец, если не вернешься на корабль. Я и вернулся, ваше благородие.

– Ну?

– Ну, ваше благородие, теперь я здесь, есть кому работать, есть кого и бить, другого вам вместо меня не нужно, отпустите Дэвида к хозяйке, к малым детушкам, они вон там стоят на берегу да плачут, сердечные… Извольте посмотреть сами, ваше благородие.

И он указал на несколько человек, которые стояли на самом берегу.

– Кто позволил этому негодяю подойти ко мне? – спросил Борк.

– Я, лейтенант, – отвечал я.

– На сутки под арест, сэр, чтобы вы впредь не вмешивались не в свое дело.

Я поклонился и сделал шаг назад.

– Нехорошо, ваше благородие, – сказал Боб твердым голосом, – нехорошо изволите делать, и, если с Дэвидом что-нибудь случится, грех будет на вашей душе.

– В тюрьму мерзавца, в кандалы! – закричал лейтенант.

Боба увели. Я пошел по одному трапу, он по другому. Однако в кубрике мы встретились.

– Вы за меня наказаны, извините, ваше благородие, я вам за это сослужу в другой раз.

– Э, это ничего, любезный друг! Только ты потерпи, побереги свою кожу.

– Я-то готов терпеть, ваше благородие, да мне жаль беднягу Дэвида.

Матросы повели Боба в тюрьму, а я пошел в свою каюту.

На следующее утро матрос, который мне прислуживал, осторожно затворив дверь, подошел ко мне с таинственным видом.

– Ваше благородие, позвольте мне передать вам два словечка от Боба.

– Говори.

– Вот, изволите видеть, ваше благородие, Боб говорит, что его и других беглецов, конечно, нельзя не наказать: но, дескать, за что же наказывают Дэвида, который не виноват ни душой, ни телом?

– Он правду говорит.

– Когда так, ваше благородие, то не потрýдитесь ли, дескать, вы сказать два словечка капитану? Он у нас отец-командир и без толку наказывать не охотник.

– Я сегодня же поговорю с ним, ты можешь передать это Бобу.

– Покорнейше благодарим, ваше благородие.

Это было в семь часов утра. В одиннадцать арест мой закончился и я пошел к капитану. Говоря как будто от себя, я сказал ему, что несправедливо держать бедного цирюльника вместе с другими в тюрьме, когда он ни в чем не виноват. Капитан сразу же приказал его выпустить. Я хотел было идти, но он пригласил меня на чай. Добрый Стенбау знал, что я был безвинно наказан, и хотел дать мне почувствовать, что он не может отменить распоряжения лейтенанта, потому что это было бы нарушением дисциплины, но не одобряет его. После чая я пошел на палубу. Люди наши собрались в кружок около какого-то человека, которого я не знал: это был Дэвид.

Несчастный стоял, держась за веревку, другая рука его висела вдоль тела, взгляд его был устремлен на землю, которая виднелась на горизонте, как легкий туман, и крупные, безмолвные слезы катились по его щекам.

Таково могущество глубокой, искренней гордости, что все эти морские волки, которые свыклись с опасностями, пригляделись к крови и смерти, и из которых во время кораблекрушения или битвы, может быть, ни один бы не оглянулся, услышав смертный крик своего лучшего товарища, стояли теперь с печальными лицами вокруг этого бедняги, а он плакал о родине и своем семействе. Дэвид не видел ничего, кроме земли, которая постепенно исчезала, и по мере того как она делалась менее явственной, на его лице отражалась невыразимая горесть. Наконец, когда земля совсем уже скрылась, он отер глаза, как будто думая, что слезы мешают ему видеть, потом, протянув руки к этой исчезнувшей земле, зарыдал, упал назад и лишился чувств.

– Что там такое? – спросил лейтенант Борк, проходя мимо.

Матросы почтительно отстранились, и он увидел Дэвида, который лежал пластом.

– Что он, умер, что ли? – спросил Борк, немножко хладнокровнее того, как если бы дело шло о собаке нашего повара.

– Никак нет, ваше благородие, – сказал один матрос, – его только обморок сшиб.

– Вылейте ему ведро воды на голову, он и очнется.

К счастью, в это время пришел лекарь и отменил решение лейтенанта. Но один матрос, строгий исполнитель его приказаний, уже нес было ведро воды. Доктор велел перенести Дэвида на койку, и так как тот все еще не приходил в себя, то он пустил ему кровь.

В это время фрегат шел с попутным ветром, мы уже оставили за кормой все острова и вступили на всех парусах в Атлантический океан, так что, когда на третий день Дэвид, выздоровев физически, вышел на палубу, вокруг было уже только небо да море.

Между тем дело наших беглецов по доброте капитана приняло не столь страшный оборот. Все они сказали, что собирались вернуться ночью на фрегат, и что желание побывать на свадьбе товарища превозмогло в них страх наказания. В доказательство они представили то, что отдались в руки команды без малейшего сопротивления и что Боб, который убежал, чтобы воспользоваться правами женатого, на другой же день явился добровольно. Поэтому решено было продержать их неделю в тюремной яме на хлебе и воде и дать им по двадцать ударов. В этот раз жаловаться им было не на что: наказание было не только не слишком велико, но даже не соразмерно вине. Впрочем, так у нас всегда бывало, когда дело решал сам капитан.

Наступил четверг. Четверг – день страшный для дурных матросов британского флота, потому что он назначен для наказаний. В восемь часов утра, когда производилась расправа за всю неделю, морским солдатам раздали оружие, офицеры сделали развод и поставили людей по обоим бортам, потом вывели виновных, за ними шел каптенармус[3] с двумя своими помощниками, и, к удивлению большой части присутствовавших, между виновными был и Дэвид.

– Господин лейтенант, – сказал капитан Стенбау, как только узнал несчастного цирюльника. – С этим человеком нельзя поступать как с дезертиром, он еще не был матросом, когда вы его взяли.

– Да я и наказываю его не за побег, господин капитан, а за пьянство. Вчера он пришел на палубу пьяный до того, что не стоял на ногах.

– Ваше высокоблагородие, – сказал Дэвид, – поверьте, я не для того говорю, чтобы избавиться от каких-нибудь десяти-двадцати ударов. У меня такое горе, что мне все равно, станут меня бить или нет, но я говорю потому, что это правда: клянусь вам богом, капитан, с тех пор как я на корабле, у меня не было во рту ни капли джина, вина и рома, извольте спросить всех матросов, они сами вам скажут, что я каждый раз отдавал им свою порцию.

– Правда, правда, – сказали несколько голосов.

– Молчать! – закричал лейтенант, потом, обращаясь к Дэвиду, прибавил: – Если это правда, так отчего же ты вчера не стоял на ногах?

– Качка высока, а у меня морская болезнь, – отвечал Дэвид.

– Морская болезнь! – повторил лейтенант, пожав плечами. – Я ведь сделал тебе обыкновенное испытание, велел пройти по обшивке: ты с двух шагов свалился.

– Да ведь я не привык ходить на корабле, – отвечал Дэвид.

– Говорят тебе, ты был пьян! – закричал лейтенант таким голосом, что отвечать после этого было невозможно. – Впрочем, – прибавил он, обернувшись немножко к Стенбау, – капитан, если ему угодно, может простить тебя, но тогда я уже не отвечаю за дисциплину.

– Наказать и его! – сказал капитан.

Избавляя Дэвида от наказания, он обвинил бы лейтенанта. После этого никто не посмел сказать ни слова, сержант прочел вслух приказ и экзекуция началась.

Матросы, привыкшие к этому наказанию, вытерпели его более или менее мужественно. Боб был предпоследним: когда очередь дошла до него, он разинул рот, как будто что-то хотел сказать, но, подумав немного, кивнул, давая знать, что отложил это до другого времени.

После двадцатого удара Боб встал. Видно было, что он хочет говорить, и все замолчали.

– Вот о чем я хотел попросить, ваше высокоблагородие, – сказал Боб, обращаясь к Стенбау, – теперь, поскольку я уже здесь, прикажите меня еще раз высечь вместо Дэвида.

– Что это ты, Боб? – вскричал цирюльник.

– Не твое дело, молчи, – отвечал Боб с досадой. – Я буду говорить. Не наше матросское дело, ваше высокоблагородие, судить, виноват он или нет, только я говорю, что если ему зададут двадцать ударов таких, как дали мне, то он и ноги протянет, жена его останется вдовой, а дети сиротами.

Боб сошел, не говоря больше ни слова, и Дэвид поднялся на его место. Плеть поднялась, упала, и девять ремней ее отпечатались синяками на плечах несчастного, раздался второй удар, и девять других полос перекрестились с первыми, при третьем ударе кровь выступила каплями, при четвертом…

– Довольно! – сказал капитан.

Мы вздохнули, потому что все затаили дыхание. Дэвиду развязали руки; хоть он ни разу не вскрикнул, однако был бледен, как умирающий, и, обращаясь к капитану, сказал:

– Дай бог вам здоровья, капитан, я не забуду ни милости, ни мщения.

– Не забывай только своих обязанностей, – сказал капитан.

– Я не матрос, – отвечал Дэвид глухим голосом, – я муж и отец. Бог простит меня, что я теперь не исполняю обязанностей мужа и отца, то не моя вина.

– Отведите наказанных в трюм и скажите доктору, чтобы он осмотрел их.

Боб подал руку Дэвиду.

– Спасибо, любезный друг, я и один дойду, – сказал Дэвид.

Глава X

Часа через два после этого я спустился в кубрик. Дэвид сидел на своей койке. У него была горячка. Я подошел к нему.

– Ну что, брат Дэвид, каково тебе?

– Хорошо! – сказал он отрывисто и не оборачиваясь ко мне.

– Ты не знаешь, с кем говоришь. Я Девис.

Дэвид обернулся.

– Мистер Девис, – сказал он, поднимаясь на одной руке и устремив на меня глаза – лихорадочно блестевшие глаза. – Мистер Девис, если вы точно мистер Девис, вы мой благодетель. Боб рассказывал мне, что вы просили капитана выпустить меня из тюрьмы. Без вас я бы вышел оттуда не прежде других и мне не привелось бы в последний раз взглянуть на Англию… Воздай вам Господь за это!

– Полно отчаиваться, брат Дэвид, ты еще будешь в Англии и заживешь, как раньше, с женой и детьми. Капитан наш – человек прекрасный: он обещал мне, что отпустит тебя, как только мы вернемся.

– Да, прекрасный человек! – сказал Дэвид с досадой. – А позволил этому злодею лейтенанту бить меня, как собаку… А ведь капитан-то знал наверняка, что я ни в чем не виноват.

– Он не мог совсем избавить тебя от наказания, любезный друг, в службе старший всегда прав, это первое правило дисциплины.

Видя, что мои слова не успокаивают, а, напротив, только раздражают его, я подозвал Боба, который сидел на свернутом канате и потягивал водку, данную для примочки. Я велел ему потолковать с Дэвидом, а сам пошел на палубу.

Там все было так спокойно, как будто ничего чрезвычайного не происходило: даже воспоминание о сцене, которую я описал, изгладилось из памяти, как след корабля в ста футах от кормы. Погода была прекрасная, ветер свежий, и мы шли со скоростью восьми узлов в час. Капитан мерными шагами машинально прохаживался по шканцам, видно было, что его что-то тревожит. Я остановился на почтительном расстоянии от него: он раза два или три подходил ко мне и опять возвращался, наконец поднял голову и заметил меня.

– Ну что? – сказал он.

– У него горячка с бредом, – сказал я, чтобы в случае, если Дэвид будет делать какие-нибудь угрозы, их приписали его болезни.

Мы ходили некоторое время рядом, не глядя друг на друга, потом, помолчав несколько минут, капитан, чтобы переменить разговор, вдруг сказал:

– Как вы думаете, мистер Девис, на какой мы теперь широте?

– Да я думаю, почти на широте мыса Мондего, – сказал я.

– Точно так, для новичка это очень много. Завтра мы обогнем мыс Сант-Вонсенто, и, если вон это облачко, похожее на лежащего льва, не подшутит над нами, послезавтра вечером мы будем в Гибралтаре.

Я взглянул на ту часть горизонта, куда указывал капитан. Облако, о котором он говорил, образовало бледное пятно на небе, но я в то время был еще очень несведущим и не умел вывести никакого заключения из этого предзнаменования. Я заботился только о том, куда мы пойдем, когда исполним данное нам поручение. Я слышал как-то, что наш корабль прикомандирован к эскадре в Леванте, и это меня очень радовало. Я опять завел разговор со Стенбау.

– Позвольте вас спросить, капитан, долго ли вы думаете пробыть в Гибралтаре?

– Я и сам не знаю, любезный друг. Мы будем ждать там приказаний от адмиралтейства, – прибавил он, все посматривая на облако, которое, по-видимому, очень беспокоило его.

Я подождал несколько минут, думая, не начнет ли он снова говорить, но капитан все молчал, тогда я поклонился и пошел. Он дал мне сделать несколько шагов, однако потом кивнул, чтобы я вернулся.

– Послушайте, мистер Девис, велите принести из моего погреба несколько бутылок хорошего бордо и дайте Дэвиду.

Это меня так тронуло, что я схватил руку капитана и чуть не поцеловал. Он, улыбаясь, вырвал ее.

– Позаботьтесь об этом несчастном, любезный. Что бы вы ни сделали, я на все согласен.

Уходя от него, я прежде всего глянул на облако. Оно изменило свою форму и походило на огромного орла с распущенными крыльями, потом одно из крыльев растянулось от юга к западу и покрыло весь горизонт черной полосой. Между тем на корабле все было по-прежнему. Матросы играли или беседовали на носу. Капитан все ходил по шканцам, лейтенант сидел или, лучше сказать, лежал на лафете каронады, вахтенный стоял на брам-стеньге, а Боб, опершись на обшивку правого борта, как будто с величайшим вниманием следил глазами за пеной у боков корабля. Я сел рядом с ним и, видя, что он все больше и больше углубляется в свое интересное занятие, начал насвистывать старинную ирландскую песню, которой миссис Денисон убаюкивала меня, когда я был ребенком. Несколько минут Боб слушал молча, но потом, обернувшись ко мне, снял свой синий колпак и стал вертеть его в руках. Заметно было, что он хочет, но еще не решается, сделать мне не совсем почтительное замечание.

– Я слышал, старики говорили, ваше благородие, – сказал он наконец, – что не гоже призывать ветер, когда он и так торчит на горизонте.

– То есть, – отвечал я, смеясь, – песня моя тебе не нравится и тебе хочется, чтобы я перестал?

– Не мне учить ваше благородие, напротив, я готов всегда делать, что вы прикажете: я никогда не забуду, что вы сделали для бедного Дэвида, но, право, сударь, лучше не будить ветер, пока он спит. Ветерок дует береговой и весьма порядочный, северо-восточный, а доброму фрегату больше ничего и не нужно.

– Но, любезный Боб, – сказал я, чтобы заставить его разговориться, – отчего же ты думаешь, что погода должна перемениться? Сколько я ни смотрю, я вижу только эту темную полосу. Небо везде чисто и ясно.

– Мистер Джон, – сказал Боб, – читать Божию книгу в облаках наш брат моряк учится всю жизнь.

– Да, я тоже вижу, что там что-то затевается, – сказал я, посмотрев снова на горизонт, – но я не думаю, чтобы тут была опасность.

– Мистер Джон, – сказал Боб с таким видом, что я невольно задумался, – кто примет это облако за простой шквал, тот просчитается и не получит ни фартинга барыша в самой выгодной сделке. Это буря, ваше благородие, страшная буря.

– А мне все кажется, что это только шквал, – сказал я, радуясь случаю научиться от этого опытного моряка угадывать погоду.

– Оттого, что вы не смотрите на другую сторону неба и судите односторонне. Повернитесь-ка к востоку, мистер Джон, я еще не глядел туда, но чтоб мне не сойти с места, если там нет чего-нибудь!

Я оглянулся, и увидел гряду облаков, которые, как острова, поднимались из моря и показывали из-за горизонта свои беловатые верхушки. Теперь и я видел ясно, что мы попали между двух бурь. Но, пока буря еще не разыгралась, делать было нечего, и потому все продолжали свои занятия: кто играл, кто прохаживался, кто разговаривал. Мало-помалу береговой ветер, благодаря которому корабль шел так споро, начал дуть неровно, стало темнеть, море из зеленоватого стало серым, и вдали загрохотал гром. При этом случае на океане все умолкает: разговоры в ту же минуту прекратились, и мы услышали шелест верхних парусов, которые начали полоскать.

– Эй, вахтенный, – закричал капитан, – есть ли береговой ветер?

– Есть еще, капитан, но только порывами, и каждый порыв слабее и теплее прежнего.

– Пошел вниз! – сказал капитан.

Матрос поспешно спустился по снастям и стал на свое место. Он был рад не оставаться наверху больше ни минуты. Капитан снова начал прохаживаться, и на корабле воцарилось прежнее безмолвие.

– Видно, вахтенный ошибся, – сказал я Бобу, – видишь, паруса снова наполняются и фрегат пошел.

– Это последние вздохи берегового ветра, ваше благородие, – отвечал Боб. – Еще два-три порыва – и баста.

И точно, корабль прошел еще с четверть мили, потом ветер совершенно упал, и фрегат тяжело закачался на волнах.

– Все наверх! – закричал капитан.

В ту же минуту изо всех отверстий корабля появились остальные люди, и каждый ожидал приказаний.

– Ого! – пробормотал Боб. – Капитан заранее принимает меры. Я думаю, мы еще с полчаса не узнаем, с которой стороны вздумается налететь ветру.

– Смотри, он разбудил даже лейтенанта Борка, – сказал я.

– Лейтенант и не думал спать, ваше благородие.

– Да посмотри, как он зевает.

– Зевают не всегда оттого, что спать хочется, мистер Джон, спросите хоть у доктора.

– Так от чего же?

– Видно, на сердце тяжело. Посмотрите-ка на нашего молодца-капитана, тот небось зевать не станет… А его-то благородие… видите, платком утирается… знать, пот прошиб. Ему бы палку взять. Вишь, пошатывается… а кажись, ходить мастер!

– Что же ты думаешь, Боб?

– Ничего, ваше благородие, я так, просто болтаю.

Борк подошел к капитану и поговорил с ним.

– Смирно! – закричал капитан.

При этом слове, произнесенном посреди глубокого молчания звучным, сильным голосом, весь экипаж вздрогнул. Окинув зорким взглядом весь корабль, капитан продолжал:

– Цепь громового отвода в воду! Наполнить ведра и пожарную трубу! Высыпать порох из затравок! Закрыть люки и порты! Чтоб нигде не было сквозного ветра!

В это время снова раздался гром – теперь ближе прежнего – и долго грохотал, как будто молния сердилась, что против нее принимают предосторожности. Через несколько минут все приказания были исполнены, каждый снова стал на свое место.

Между тем море совершенно стихло. Не было ни малейшего ветерка, паруса печально висели, медно-желтое небо как будто всё опускалось и ложилось на наши мачты. Малейшие наши движения грохотом раздавались посреди мертвой тишины, которая только что время от времени прерывалась раскатом грома, но ничто еще не указывало, откуда набежит ветер. Будто буря еще не решалась начать разрушения. Наконец легкие вихри, которые наши матросы зовут кошачьими лапами, налетая с востока, начали местами рябить поверхность моря и шуметь в парусах. На востоке, между морем и облаками, появилась светлая полоса, как бы занавес поднялся, чтобы пропустить ветер, раздался ужасный шум, словно выходивший из недр океана, поверхность его взволновалась и покрылась пеной, как будто ее взрывали огромным плугом, потом с востока на нас понесся прозрачный туман. То была наконец буря.

– Радуйтесь, ребята! – закричал капитан. – Ветер с суши, и мы набегаемся вдоволь, не наткнувшись на скалу… Руль по ветру!.. Пусть-ка буря за нами погонится.

Корабль, стоявший недвижно, находился в очень благоприятном положении для этой перемены позиции. Приказание было сразу же исполнено, и руль положен на ветер. Корабль, послушный, как хорошо объезженная лошадь, сразу же повиновался воле рулевого. Два раза большие его мачты нагибались к горизонту, так что концы реев окунулись в воду, и два раза красиво поднялись. Наконец паруса приняли ветер перпендикулярно, или под прямым углом, и фрегат понесся по волнам, как кубарь[4] под кнутом школьника, опережая волны, которые, казалось, гнались за ним и, не догнав, позади него разбивались.

– Ничто! – пробормотал Боб, как бы разговаривая сам с собой. – «Трезубец» – ходок знатный, не так просто его обогнать, а капитан знает его, как кормилица своего ребенка. Поучитесь у него, мистер Джон, – прибавил он, оборачиваясь ко мне, – только поторопитесь, потому что урок будет не длинен. Мне сдается, что буря еще не совсем разыгралась. Как вы думаете, сколько узлов ветер делает в секунду?

– Да, я думаю, двадцать пять или тридцать.

– Браво! – вскричал Боб. – Знатно для человека, который только две недели назад познакомился с морем, но он летит все быстрее и быстрее и вот-вот начнет опережать нас.

– Ну что ж, мы поставим еще парусов.

– Гм! Мы уже несем столько, сколько можно, дерево ведь глупо, на него нечего полагаться. Посмотрите-ка, крюйсель гнется, как прутик.

– Спустить малый стаксель и лисель бизань-мачты! – закричал капитан. Его голос раздавался громче бури.

Команда была исполнена в ту же минуту и с такой же точностью, как если бы корабль спокойно шел по десяти узлов в час, и быстрота «Трезубца» еще усилилась. Но так как новые паруса накренили его вперед, то он сначала погрузился носом в волны, которые рассекал, подобно Левиафану, и все люди, стоявшие на передней части, несколько секунд были по пояс в воде. Но фрегат сразу же поднялся, и как добрый конь, споткнувшись, сердится и трясет головой, так и он понесся еще быстрее.

Вопреки предсказаниям Боба, корабль с час шел таким образом, и ни одна веревочка не порвалась, между тем буря все усиливалась и наконец дошла до того, что волны начали обливать фрегат, затем один вал, огромный, как слон, поддал с кормы и пронесся по деку. В то же самое время тучи, как будто подпираемые верхушками мачт, раздернулись, и над ними показалось небо, пылающее, как кратер вулкана, раздался гром, будто пушечный выстрел, огненная змейка пробежала по гроту и скользнула по проводнику в море.

После этого взрыва воцарилось на минуту ужасное безмолвие, и буря, как бы истощенная страшным усилием, казалось, притихла. Капитан воспользовался этой минутой тишины, когда пламя факела поднималось бы перпендикулярно, и посреди всеобщего оцепенения голос его раздался снова:

– К гроту, ребята! Паруса обстенить, все до одного, до последнего лоскутка, с кормы до носу. На гитовы! Марсы долой! Лейтенант, марсы на гитовы! Руби, что не развяжешь!

Невозможно описать впечатление, которое произвел на приунывший экипаж этот голос, казавшийся голосом царя морей. Мы все бросились на работу, взлезая на мачты и чуть не задыхаясь от серного запаха, который оставила молния. Пять из шести парусов мигом свились и спустились, как облака. Мы с Джеймсом встретились на грот-марсе.

– Ага, это вы, мистер Джон! Я думал, что мы станем продолжать наше путешествие в хорошую погоду.

– Не угодно ли я вас повожу по снастям, как вы водили меня по подводной части? – сказал я, смеясь. – Вон там, на крюйселе негодяй-парус забыл спуститься, а не худо бы его закрепить.

– Буря и без нас с ним разделается, мистер Джон. Спустимся лучше поскорее на дек.

– Все на дек! – закричал капитан. – Только один кто-нибудь сорви парус грот-брам-стеньги. Пошел вниз! Живо!

Матросы с радостью повиновались, и все мигом спустились по снастям: один я остался на грот-марсе и сразу же полез по вантам, чтобы добраться до крюйселя, но еще не добрался туда, когда налетел шквал. Парус над моей головой надулся, как шар, и мог в минуту сломать мачту. Я бросился как можно скорее посереди такой сумятицы, уцепился одной рукой за крюйсель, другой выхватил кинжал и принялся пилить толстую веревку, которой был привязан угол паруса. Не скоро бы я это окончил, если бы ветер сам не помог мне. Я не успел перепилить и трети веревки, как она оборвалась, другая тоже не удержалась, и парус, удерживаемый только сверху, развевался надо мной, как саван, потом раздался треск, и он унесся как облако в небесную бездну. В ту же самую минуту корабль страшно вздрогнул, и мне послышался голос Стенбау, раздававшийся громче бури, он звал меня по имени. Огромная волна поддала в борт корабля, и я почувствовал, что он ложится на бок, как раненый зверь. Я изо всей силы уцепился за ванты, мачты накренились к морю, я увидел, как оно бушует прямо подо мной. Голова у меня закружилась, мне чудилось, что бездонная пропасть проревела мое имя. Я смекнул, что ног и рук моих не довольно, чтобы удержаться, ухватился за веревку зубами, закрыл глаза и только ждал, что меня обдаст смертельным холодом воды. Однако я ошибся. «Трезубец» был не такой корабль, чтобы поддаться с первого раза, я чувствовал, что он подымается, открыл глаза и приметил под собой дек и матросов. Мне только это и нужно было, я схватился за веревку и мигом очутился на шканцах между капитаном Стенбау и лейтенантом Борком, когда все уже думали, что я погиб.

Капитан пожал мне руку, опасность, которой я подвергался, была забыта. Что касается Борка, то он только поклонился мне и даже не сказал ни слова.

Быстрота ветра принудила Стенбау лечь в дрейф, вместо того чтобы нестись вперед все далее от земли, для этого надо было повернуть оверштаг и подставить буре корму. При этой перемене положения вал поддал нам в борт и принудил меня описать в воздухе красивую кривую, за которую капитан пожал мне руку.

Стенбау не терял времени. Вместо больших парусов, покрывающих весь корабль, он велел распустить только три малых. При этом мы не подставляли борта ветру, поэтому валы не могли даже пытаться нас опрокинуть. Маневр заслужил полное одобрение Боба, и он, похвалив меня за мое отважное путешествие по воздуху, принялся толковать мне, в чем дело. По его мнению, буря уже почти прошла и ветер скоро должен был перемениться с юго-восточного на северо-восточный. В таком случае стоит только поднять большие паруса, и мы сразу же восполним потерянное время.

Вышло точно так, как говорил Боб. Буря утихала, хоть волны еще страшно бушевали, к вечеру ветер подул с севера-запада, мы мужественно приняли его правым бортом и на другое утро шли тем же путем, с которого вчерашняя буря нас сбила.

В тот же вечер Лиссабон был у нас на виду, а на третий день, проснувшись рано утром, мы увидели вместе берега Европы и Африки. Вид этих берегов, столь близких один от другого, был восхитителен: с обеих сторон возвышаются покрытые снегом горы, а на испанском берегу стоят местами мавританские города, которые как будто принадлежат не Европе, а Африке и некогда перескочили через пролив, оставив противоположный берег пустым. Весь экипаж вышел на палубу полюбоваться этим великолепным зрелищем. Я искал взглядом среди матросов беднягу Дэвида, о котором в последние дни совсем забыл: один он, ко всему нечувствительный, не выходил наверх.

Часа через три после того мы бросили якорь под пушками Гибралтара, салютовали двадцатью одним выстрелом, и форт вежливо ответил нам тем же числом.

Глава XI

Гибралтар не просто город, это крепость, в которой строгая воинская дисциплина распространяется на всех жителей. Зато он чрезвычайно важен как военный пост, в этом отношении Гибралтар всем известен, и я не стану о нем говорить.

Высадив нового губернатора, мы должны были дожидаться на рейде приказаний от правительства. По обыкновенной своей доброте капитан Стенбау, чтобы нам было не так скучно, позволял каждый день половине экипажа сходить на берег, мы скоро познакомились с несколькими офицерами гибралтарского гарнизона, а они представили нас в тех домах, куда были вхожи. Эти посещения, прекрасная библиотека, принадлежащая крепости, и прогулки верхом по окрестностям города составляли все наши заботы.

Я очень подружился с Джеймсом, мы везде бывали вместе, и так как у него, кроме жалованья, ничего не было, то я всегда принимал на свой счет большую часть издержек, но так, чтобы он не мог на это обидеться. Например, я нанял на все время нашей стоянки двух прекрасных арабских коней, и, разумеется, Джеймс, пользуясь этой расточительностью, ездил на одном из них.

Во время одной из таких поездок мы увидели орла, который спустился на павшую лошадь и, не во гнев историкам этой благородной птицы, пожирал падаль с такой жадностью, что подпустил меня к себе на сто шагов. Я часто видывал, как наши мужики били зайцев в логовище: они ходили около зверька, всё больше и больше стесняя круг, и наконец убивали его палкой по голове. Царь птиц сидел так неподвижно, что я вздумал попробовать то же средство. У меня в карманах были превосходные маленькие пистолеты, я вынул один из них, взвел курок и начал во всю прыть скакать на коне вокруг орла. Джеймс стоял на месте, посматривал на меня и сомнительно покачивал головой. Точно ли это кружение производит на животное такое действие, что оно не может сойти с места, или орел в припадке обжорства до того наклевался, что ему трудно было подняться, – как бы то ни было, он подпустил меня к себе на каких-нибудь двадцать пять шагов. Тут я вдруг остановил лошадь и приготовился выстрелить. Видя, что жизнь его в опасности, орел хотел было полететь, но не успел подняться, как я уже выстрелил и пробил ему крыло.

Мы оба с Джеймсом вскрикнули от радости и соскочили с лошадей, чтобы взять свою добычу, но это было нелегко: раненый приготовился к обороне и, казалось, решил дорого продать свою свободу. Убить его было бы нетрудно, но нам хотелось взять его живым, чтобы свезти на корабль, и мы повели правильную атаку.

Я ничего не видел прекраснее этого царя пернатых, когда он с гордым видом посматривал на наши приготовления. Сначала мы хотели было схватить его поперек тела, загнуть голову под крыло и унести, как курицу, но два или три удара клювом, один из которых сделал на руке Джеймса довольно глубокую рану, заставили нас отказаться от этого средства. Мы избрали другой способ: взяли свои платки, одним я замотал ему голову, другим Джеймс спутал ноги, потом мы подвязали крыло, закутали орла, как мумию, и, гордясь своей добычей, возвратились в Гибралтар. Баркас ждал нас в порту и с торжеством повез на корабль.

Приближаясь к кораблю, мы показали сигналами, что везем нечто необычайное, и потому все оставшиеся на корабле ждали нас у трапа. Прежде всего мы позвали фельдшера, чтобы отрезать крыло, но так как закутанного орла трудно было отличить от индейки, то наш эскулапов помощник объявил, что это не его дело, а дело повара. Позвали повара, и тот в минуту отнял раненое крыло. Потом мы распутали орлу ноги, раскутали голову, и весь экипаж вскрикнул от удивления при виде благородного пленника. С позволения капитана, мы отвели ему место на корабле, и через неделю наш Никк сделался ручным, как попугай.

В Плимуте я доказал свою сметливость, управляя экспедицией в Уоллсмит, во время бури доказал свою неустрашимость, срезав крюйсель, теперь доказал свою ловкость, подстрелив орла из пистолета. Именно с этих пор на меня уже смотрели на «Трезубце» не как на новичка, а как на настоящего моряка.

Стенбау обращался со мной совершенно по-дружески, сколько можно было, чтобы не обидеть моих товарищей, зато Борк, кажется, больше и больше меня ненавидел. Впрочем, это было общее несчастие всех моих молодых товарищей и других офицеров, принадлежавших, подобно мне, к аристократии. Делать было нечего, и я, так же, как они, не обращал на это большого внимания. Я исполнял свои обязанности с величайшей точностью, во время нашей стоянки не доставил лейтенанту ни одного случая наказать меня, и потому он, при всей своей доброй воле, принужден был отложить это до другого времени.

Мы уже стояли в Гибралтаре около месяца, ожидая предписаний адмиралтейства, наконец на двадцать девятый день вдали показался корабль, который маневрировал, чтобы войти в порт. Мы сразу же рассмотрели, что это сорокашестипушечный фрегат «Соулсетт», и были уверены, что он везет нам предписания. Весь экипаж радовался, потому что жизнь в Гибралтаре надоела уже и офицерам, и матросам. Мы не ошиблись: под вечер капитан фрегата «Соулсетт» привез на «Трезубец» давно желанные депеши. Стенбау сам вскрыл пакет. Кроме предписаний адмиралтейства, тут было много частных писем и, между прочим, одно для Дэвида, капитан отдал его мне.

В течение двадцати девяти дней, которые мы провели в Гибралтаре, Дэвид ни разу не сходил на берег: он оставался на корабле, мрачный и безмолвный, но между тем исполнял свои обязанности с точностью и ловкостью, которые сделали бы честь настоящему матросу. Я нашел беднягу в парусном чулане – он чинил парус – и отдал ему письмо. Он, узнав руку, сразу же его распечатал. С первых строк он страшно побледнел, дрожащие его губы посинели, потом крупные капли пота покатились по его лицу. Дочитав письмо, он сложил его и спрятал за пазуху.

– Что тебе пишут, Дэвид? – спросил я.

– Чего я ожидал, – отвечал он.

– Однако же, письмо, кажется, очень поразило тебя?

– Да, ведь хоть и ждешь удара, от этого не меньше больно.

– Дэвид, – сказал я, – поверь мне свою тайну как другу.

– Теперь никакой друг на свете мне не поможет, однако я все-таки благодарен вам, мистер Джон. Я никогда не забуду, что вы и капитан для меня делали.

– Не унывай, любезный друг Дэвид, не теряй мужества.

– Вы видите, я спокоен, – сказал он, принявшись снова зашивать парус.

И точно, он казался спокойным, но это было спокойствие отчаяния и безнадежности. Я возвратился к капитану с печалью в душе. Я хотел сообщить начальнику свои опасения насчет Дэвида, но он сразу же сказал мне:

– Я сейчас обрадую вас, мистер Девис. Мы идем в Константинополь, подкрепить предложения, которые нашему послу, мистеру Эдеру, поручено сделать Блистательной Порте. Вы увидите землю «Тысячи и одной ночи», Восток, о котором вы всегда мечтали, увидите его, быть может, сквозь пороховой дым, но это, конечно, не отнимет у него поэзии. Объявите об этом экипажу и прикажите, чтобы все были готовы к выходу в море на рассвете.

Капитан угадал: ничто не могло быть для меня приятнее этой вести, она изгнала из головы моей все другие мысли. Я сразу же пошел сообщить лейтенанту приказание капитана. Со времени приключения с Дэвидом капитан Стенбау почти никогда не обращался прямо к нему и чаще всего сообщал свою волю через меня. Борк не мог не заметить этого и еще больше невзлюбил меня.

Но, как в этом случае, так и всегда, говоря с ним, я наблюдал почтительные формы самой строгой дисциплины. Он ответил с холодной и принужденной учтивостью, и мы разошлись.

Вечером мы начали сниматься с якоря и, так как ветер был благоприятным, ночью подняли паруса, и на следующий день часа в четыре пополудни уже потеряли землю из виду.

Первая моя вечерняя вахта сменилась, и я начал уже раздеваться, как вдруг в кормовой части послышался шум и раздался крик: «Режут!» Я бросился на палубу, и меня поразило ужасное, неожиданное зрелище.

Четыре матроса держали Дэвида, в руках у него был окровавленный нож, а первый лейтенант, сбросив мундир, показывал широкую рану в верхней части правой руки. Как ни удивительно было это происшествие, но было ясно, что Дэвид хотел убить Борка, к счастью, матрос, стоявший поблизости, увидев, как блеснуло железо, закричал, и лейтенант отразил удар рукой: нож, направленный ему прямо в грудь, попал в плечо. Дэвид замахнулся было снова, но Борк схватил его за руку, между тем подоспели матросы и связали убийцу.

Стенбау выбежал на палубу почти в одно время со мной и все это видел. Невозможно выразить горести, которая изобразилась при этом зрелище на почтенном лице доброго старика. В сердце своем он всегда был расположен больше к Дэвиду, чем к Борку, но подобного поступка извинить ничем невозможно: это – настоящее преднамеренное убийство. Капитан приказал заковать преступника в кандалы и посадить в трюм, а потом на третий день назначил заседание военного суда.

Ночью, накануне суда, капитан прислал за мной и спросил, не знаю ли я чего особенного об этом ужасном деле? Я знал только то, что известно было и самому капитану, и потому не мог сообщить ему никаких сведений. Я предлагал сходить в трюм, чтобы выспросить, что можно, у самого Дэвида, но это было против военных законов: преступник до начала суда не мог иметь никакого общения с кем бы то ни было.

На другой день, после чистки оружия, то есть часов в десять, военный суд собрался в кают-компании. Там поставлен был большой стол, покрытый зеленым сукном, и посередине его лежала большая Библия. Судьи сели в конце стола против дверей: капитан Стенбау, два вторых лейтенанта, подшкипер и Джеймс, как старший из мичманов. По сторонам стояли сержант и офицер, которому поручено было поддерживать обвинение, оба с непокрытой головой, а первый с обнаженной шпагой в руках. Как только судьи заняли свои места, двери открыли и впустили матросов, которые встали в выделенном для них месте. Что же касается первого лейтенанта, то он оставался в своей каюте.

Привели преступника: он был бледен, но совершенно спокоен. Все мы вздрогнули при виде этого человека, которого насильственно оторвали от жизни безвестной, но спокойной и счастливой, и который, как безумный, решился на преступление. Закон, конечно, был справедлив, но между тем этот человек был некоторым образом вовлечен в преступление нами самими, и, несмотря на все наше сочувствие, мы могли только толкнуть его в бездну, на край которой он ступил.

Несколько минут царило молчание, и такие же мысли, конечно, представлялись всем участникам этой торжественной сцены. Наконец раздался голос капитана.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Дэвид Монсон, – отвечал преступник голосом тверже голоса судьи.

– Который тебе год?

– Тридцать девять лет и три месяца.

– Откуда ты родом?

– Из деревни Салтас.

– Дэвид Монсон, тебя обвиняют в том, что ты в ночь с четвертого на пятое декабря пытался убить лейтенанта Борка.

– Это правда.

– Какие причины побудили тебя к этому преступлению?

– Некоторые из этих причин вы знаете, капитан, и я не стану говорить о них. А вот и другие.

При этих словах Дэвид вынул из-за пазухи бумагу и положил ее на стол. Это было письмо, которое я отдал ему дня три назад в Гибралтаре.

Капитан взял его и, читая, был заметно тронут, потом передал его своему соседу, таким образом оно перешло через руки всех судей, и последний из них, прочтя, положил его на стол.

– Что же такое в этом письме? – спросил офицер-обвинитель.

– В этом письме пишут, – сказал Дэвид, – что жена моя, превратившись во вдову при живом муже и оставшись с пятерыми детьми, продала все, что у нее было, чтобы их прокормить, а потом стала просить милостыню. Однажды ей в целый день ничего не подали, голодные дети плакали, она украла у булочника кусок хлеба. Из милости и сострадания к ее горестному положению, ее не повесили, но посадили на всю жизнь в тюрьму, а детей моих, как бродяг, отдали в богадельню. Вот что в этом письме… О, мои детушки, мои бедные детушки! – вскричал Дэвид с таким раздирающим сердце рыданием, что слезы брызнули из глаз всех.

– О, – продолжал Дэвид после минутного молчания, – я бы все простил ему, как христианин, клянусь Библией, которая лежит перед вами, господа. Я бы простил ему, что он отнял у меня все на свете, оторвал меня от родины, от дома, от семейства, простил бы ему, что он бил меня, как собаку… Как бы он ни мучил меня, я бы простил его… Но бесчестье жены и детей!.. Жена моя в тюрьме, дети мои в богадельне! О, когда я получил это письмо, мне казалось, что все злые духи ада забрались ко мне в грудь и кричат мне: «Отомсти ему!»

– Ты ничего больше не имеешь сказать? – спросил капитан.

– Ничего, мистер Стенбау, только, ради бога, не прикажите томить меня. Пока я в живых, я все буду видеть несчастную жену и бедных моих детушек. Сами изволите видеть, чем скорей мне умереть, тем лучше.

– Отведите его назад в трюм, – сказал капитан голосом, которому он тщетно старался придать некоторую твердость.

Два морских солдата вывели Дэвида. Нас тоже выслали, потому что суд должен был приступить к совещанию. Но мы не отходили от дверей, чтобы поскорее узнать решение. Через полчаса сержант вышел, в руках у него была бумага с пятью подписями – смертный приговор Дэвиду Монсону.

Хотя все ее ожидали, однако эта весть произвела горестное впечатление. Что касается меня, то я снова почувствовал раскаяние, которое уже не раз меня мучило. Не я захватил Дэвида, но я принимал участие в экспедиции. Я отвернулся, чтобы скрыть свое смущение. За мной стоял Боб, прислонившись к стене, в простоте сердца он не мог скрыть своих чувств, и две крупные слезы катились по суровому лицу его.

– Мистер Джон, – сказал он, – вы всегда были благодетелем несчастного Дэвида. Неужели вы теперь его покинете?

– Но что же я могу для него сделать, Боб? Если ты знаешь какое-нибудь средство спасти его, говори: я на все готов, хоть бы мне это самому бог знает чего стоило.

– Да, да, я знаю, – сказал Боб, – что вы добрый и хороший человек. Знаете что? Не можете ли вы предложить экипажу, чтобы все пошли просить за него капитана? Вы знаете, мистер Джон, он у нас милостивый командир.

– Плохая надежда, любезный мой! Однако же выбора нет, попробуем. Только ты, Боб, поговори с экипажем – нам, офицерам, нельзя этого предлагать.

– Но вы, по крайней мере, можете представить капитану просьбу его старых матросов? Вы можете сказать ему, что об этом просят его люди, которые каждую минуту готовы умереть за него?

– Я сделаю все, что ты хочешь. Поговори со своими товарищами.

Предложение Боба было принято с единодушными радостными восклицаниями. Джеймсу и мне поручено было представить капитану просьбу экипажа.

– Теперь, друзья мои, – сказал я, – как вы думаете, не попросить ли Борка пойти вместе с нами к капитану? Он был причиной несчастий Дэвида, его хотели убить. Или он не человек, или в подобных обстоятельствах будет красноречивее нас!

Предложение мое было принято мрачным молчанием. Но оно было так натурально, что спорить никто не стал. Только послышался ропот, изъявлявший сомнение. Боб покачал головой и пыхтел громче, чем когда-нибудь.

Мы, однако же, решились идти к лейтенанту.

Он ходил большими шагами по своей каюте, рука у него была подвязана. Я с первого взгляда заметил, что он чрезвычайно взволнован, между тем, увидев нас, он в ту же минуту принял строгое и мрачное выражение, составлявшее обыкновенный характер его физиономии. С минуту продолжалось безмолвие, потому что мы поклонились ему молча, а он смотрел на нас так, как будто хотел проникнуть до глубины наших сердец. Наконец он сказал:

– Позвольте спросить, господа, чем я обязан вашему посещению?

– Мы пришли предложить вам великое и благородное дело, мистер Борк.

Он горько улыбнулся. Я заметил и понял эту улыбку, однако продолжал:

– Вы знаете, что Дэвид приговорен к смертной казни?

– Да, и единогласно.

– И это не могло быть иначе, потому что на корабле один только человек, который мог бы возвысить голос в его пользу, а этот человек не присутствовал на суде. Но теперь, когда суд произнес свое решение, когда правосудие удовлетворено, не могло бы милосердие начать свое дело?

– Продолжайте, мистер Джон, – сказал он, – вы говорите, как наш почтенный пастор.

– Экипаж положил отправить к капитану депутацию и просить помилования Дэвиду, и это доброе дело возложено на нас с Джеймсом, но мы не посмели присвоить обязанность, которую вы, может быть, хотели бы оставить за собой.

На тонких и бледных губах лейтенанта появилась одна из тех презрительных улыбок, какие я только у него и видывал.

– Вы хорошо сделали, господа, – сказал он, кивнув. – Если бы преступление совершено было над последним матросом и это дело лично меня не касалось, я бы по долгу своему был неумолим. Но убить хотели меня, это другое дело. Нож вашего любимца поставил меня в такое положение, что я могу предаться внушениям сердца. Пойдемте к капитану.

Мы с Джеймсом переглянулись, не сказав ни единого слова.

Во всем, что говорил Борк, он явился точно таким, каким мы его всегда знали, – человеком, который повелевает собой с такой же сухостью, как другими, человеком, у которого лицо не зеркало души, а дверь тюрьмы, куда она в наказание посажена.

Мы пришли к капитану, он сидел или, лучше сказать, лежал на лафете пушки, стоявшей в его каюте, и, казалось, был погружен в глубочайшую горесть. Увидев нас, он встал и подошел к нам.

Борк начал говорить и объяснил ему причину нашего посещения. Надо признаться, что он сказал капитану все, что сказал бы в подобном случае адвокат, но и не более того, то есть он не молил, а произнес речь. Ни одно сердечное выражение не освежило сухости слов, выходивших мерно из уст его, и, выслушав эту просьбу, я понял, что капитану невозможно простить, как бы он ни был расположен к этому. Ответ был таков, как мы и ожидали. Как будто вмешательство лейтенанта в это дело иссушило источник чувствительности в душе Стенбау, в голосе его была суровость, какой я никогда не замечал в нем. Что касается его слов, то это были официальные выражения начальника, который может думать, что ответ его будет доведен до свéдения лордов адмиралтейства.

– Если бы это было возможно, – сказал он, – я бы с душевным удовольствием согласился на просьбу экипажа, особенно когда вы, мистер Борк, мне ее представляете, но вы знаете, что долг не позволяет мне исполнить вашего желания. Польза службы требует, чтобы столь тяжкое преступление было наказано по всей строгости законов, личные наши чувствования не могут идти в сравнение с интересами службы, и вы, лейтенант, лучше, чем кто-нибудь, знаете, что я бы по справедливости подверг себя порицанию от начальства, если бы показал малейшее снисхождение в деле, которое касается поддержания дисциплины.

– Но, мистер Стенбау, – вскричал я, – подумайте о необыкновенном положении несчастного Дэвида, о насилии, может быть, законном, но, конечно, несправедливом, которое сделало его матросом! Вспомните обо всех его страданиях и помилуйте, как помиловал бы сам Господь Бог!

– Мне даны готовые законы: мое дело только исполнять их, и они будут исполнены.

Джеймс хотел говорить, но капитан протянул руку, чтобы заставить его молчать.

– Что ж, извините, что мы вас обеспокоили, – сказал Джеймс дрожащим голосом.

– Я и не думал сердиться на вас, господа, за поступок, внушенный вам сердцем, и хотя я отказал вам, однако, могу сказать, это не согласно с моими чувствами, – отвечал капитан совсем другим уже голосом. – Ступайте, господа, и оставьте нас с господином Борком. Мне очень жаль, что я не мог исполнить просьбы экипажа, казнь будет произведена завтра в полдень. Скажите об этом всем.

Мы поклонились и вышли, оставив капитана с лейтенантом.

– Ну что? – вскричали все, как только увидели нас.

Мы печально покачали головой: у нас недоставало духу говорить.

– Так вы ничего не выпросили, мистер Джон? – спросил Боб.

– Нет, любезный Боб. Дэвиду остается только приготовиться к смерти.

– И он приготовится как христианин, мистер Джон.

– Я надеюсь, Боб.

– А когда назначена казнь?

– Завтра в полдень.

– Можно мне будет повидаться с ним до тех пор?

– Я сейчас попрошу об этом капитана.

– Благодарю, покорнейше благодарю вас, мистер Джон, – вскричал Боб, схватив мою руку и хотел поцеловать. Разумеется, я отнял ее.

– Теперь, друзья мои, за работу, – сказал я.

И матросы принялись за работу с обыкновенной своей безропотной покорностью. Через пять минут после того всё на корабле шло по-прежнему, только всюду царствовало печальное безмолвие.

Что касается меня, то мне оставалось исполнить долг совести. Я принимал участие в экспедиции, которая привела Дэвида на корабль, и совесть беспрестанно терзала меня с тех пор, как я увидел, что это добром не кончится. Я пошел в кубрик и велел отпереть тюрьму, в которой заключен был Дэвид. Он сидел на колоде, облокотившись на колена, на ногах и руках у него были кандалы. Услышав стук двери, он поднял голову, но лампа стояла таким образом, что лицо мое было в тени, и он сначала не узнал меня.

– Это я, Дэвид, – сказал я. – Ты знаешь, что я был отчасти причиной твоего несчастия: мне хотелось сказать тебе еще раз, как я об этом сожалею.

– Да, я знаю, мистер Джон, – сказал Дэвид, вставая, – вы всегда были добры ко мне: вы вывели меня однажды из этой самой тюрьмы и предоставили мне случай увидеть еще раз Англию, вы просили обо мне, когда мистер Борк сек меня: прости его, Господи, как я его прощаю.

– Так ты знаешь, что решил суд?

– Да, ваше благородие, мне сейчас прочли приговор. Ведь завтра в полдень?

– Садись же, Дэвид, – сказал я, чтобы увернуться от этого вопроса, – тебе надо отдохнуть.

– Да, мистер Джон, пора мне отдохнуть, и, слава богу, скоро я буду отдыхать так, что никто уже не потревожит.

Пользуясь этим, я стал говорить ему о покаянии, о будущей жизни, где он снова увидится с женой и детьми.

– Но… я совершил преступление, – сказал боязливо Дэвид.

– Раскаиваешься ли ты в этом?

– Постараюсь, постараюсь раскаяться, мистер Джон, но я еще не довольно близок к смерти, чтобы забыть свою ненависть. Послушайте, мистер Джон, я надеюсь, что у меня достанет на это силы, но, если бы не достало, скажите, не может ли служить искуплением позорная смерть моя?

– Да, перед людьми, но не перед Богом.

– Хорошо, так я постараюсь, всеми силами постараюсь простить ему, не смерть мою, – Богу известно, что я простил его в этом, – но позор жены моей, нищенство моих детей. Да, я постараюсь, я надеюсь, что прощу ему и это.

В это время ключ в замке снова повернулся, дверь отворилась, и вошел капитан с матросом, который служил тюремщиком.

– Кто же это здесь? – спросил капитан, стараясь рассмотреть меня.

– Я, мистер Стенбау, – вскричал я с радостью, ожидая всего от этого неожиданного посещения. – Я пришел в последний раз проститься с Дэвидом.

С минуту продолжалось молчание, капитан посматривал то на меня, то на Дэвида, который стоял перед ним с мрачным, но почтительным видом. Наконец он сказал:

– Дэвид, я пришел просить у тебя прощения, как человек, в том, что осудил тебя как судья, но я должен, непременно должен был сделать это.

– Я знаю, что меня ожидает, капитан. Смерть за смерть.

– Дэвид, – сказал капитан торжественным и печальным голосом, – поверь мне, преступление всегда преступление перед Богом, виновный может укрыться от правосудия людского, но не укроется от правосудия Небесного. Скажи же мне, Дэвид, скажи, как перед Богом: мог ли я поступить иначе?

– Да, да, – вскричал Дэвид, – вы могли поступить иначе, вы могли быть безжалостны ко мне, как мистер Борк, – и я бы умер в отчаянии, проклиная все на свете, я бы думал, что на земле нет сердца сострадательного, а вы, капитан, вы сделали для меня все, что только могли сделать. Заметив мое горе, вы прислали мистера Джона сказать, что отпустите меня, как только мы вернемся в Англию, когда вы принуждены были наказать меня, хотя и знали, что я не виноват, вы на сколько могли смягчили наказание, а когда должны были приговорить меня к смертной казни, вы пришли ко мне в тюрьму, капитан, вы утешили меня своим состраданием. Да, капитан, вы сделали для меня все, что могли, даже, может быть, больше, чем должны были бы. Ваши милости придают мне смелость представить вам последнюю просьбу мою.

– Говори, говори, что ты хочешь, – сказал капитан, протягивая к Дэвиду дрожащие свои руки.

– Дети мои, капитан! – вскричал Дэвид, бросаясь к ногам почтенного старца. – Дети мои… они выйдут из богадельни и принуждены будут просить милостыню…

– Они будут моими детьми, – сказал Стенбау, прерывая его. – Не бойся за них, я постараюсь, чтобы они простили меня за то, что я отнял у них отца, как ты прощаешь меня за то, что я отнял у тебя детей. Жены твоей я тоже не забуду, вернувшись в Англию, я буду просить за нее короля и надеюсь, что за мою верную сорокалетнюю службу он не откажет мне.

– Благодарю, благодарю вас, капитан, – отвечал Дэвид, рыдая. – О, теперь, клянусь вам, теперь я не боюсь больше смерти!.. Я даже благословляю ее, потому что она доставляет жене и детям моим такого благородного покровителя. Ох, теперь, капитан, благодаря вам душа моя исполнена христианских чувств!.. Любовь моя усилилась, ненависть погасла: теперь я хотел бы видеть Борка между вами и мистером Джоном, и, клянусь вам, я поцеловал бы руку, которая меня губит.

– Теперь скажи мне, Дэвид, не могу ли я еще чего-нибудь для тебя сделать?

– Эти кандалы ужасно тяготят меня, капитан: я боюсь, что они не дадут мне спать, а мне нужно соснуть, чтобы не обессилеть завтра. Я бы хотел умереть с твердостью перед людьми, которые привыкли видеть смерть.

– Я велю сейчас снять их с тебя. Не нужно ли тебе еще что-нибудь?

– Есть ли здесь пастор?

– Я сейчас пришлю его к тебе.

– Боб просит позволения прийти сюда и переночевать с ним, капитан, – сказал я.

– Боб может прийти и оставаться здесь, сколько хочет.

– Вы осыпаете меня милостями, капитан, – сказал Дэвид. – Сегодня я благодарю вас за это на земле, а завтра буду молиться за вас на небе.

Больше мы с капитаном не могли выдержать. Мы постучали у дверей, тюремщик отворил, и мы ушли. Стенбау приказал, чтобы все, о чем просит Дэвид, было немедленно исполнено. Боб стоял в таком месте, где мы непременно должны были проходить. Ему хотелось поскорее узнать, согласен ли капитан на его желание. Я сказал ему, что он может идти к Дэвиду, что им принесут в тюрьму две порции ужина, вина и грога. Тут он так неожиданно и стремительно схватил и поцеловал мою руку, что я уже не успел ее вырвать.

Я должен был идти на вахту в четыре часа и, следовательно, оставался на палубе до двух часов утра, все это время я не видел Боба и догадался, что он сидит с Дэвидом. В два часа я сменился, но вместо своей комнаты пошел к тюрьме, узнать, все ли приказания капитана исполнены. Все было сделано: кандалы сняты, пастор пробыл у Дэвида до часу и ушел тогда уже, когда тот упрашивал его отдохнуть. Дэвид и Боб остались одни, я приложил ухо к двери, чтобы послушать, спят ли они, но они еще не ложились, и Боб утешал своего друга, как мог.

– Ведь это еще не бог знает что! – говорил Боб. – Минутное дело: затянуть галстук потуже – и конец. Случалось ли тебе когда-нибудь давиться? Ну вот, точнехонько. Я видел однажды, как повесили тридцать человек бразильских пиратов, в полчаса все было готово: так ведь это приходится по минуте на человека. Тебя еще скорее отправят, теперь мы все тут будем, а тогда кто там, кто тут, дела-то было вволю.

– Да мне страшно не то, когда уже придется умереть, а приготовленья-то! – сказал Дэвид довольно твердым голосом.

– Приготовленья, Дэвид, да ведь это между своими. Не то, как если бы повесили на земле, хотя бы за воровство. О, тогда дело бы другое: там бы пришлось возиться с палачом и его помощниками, а это, брат, не весело, да притом на тебя стали бы глядеть чужие и толковать бы, мол, дескать, стыдно, что мужчина не сумел прокормиться своими руками. А здесь дело другое: каждый о тебе пожалеет, Дэвид, и если бы можно было сложиться, отдать по месяцу жизни с человека, чтобы вышла тебе целая жизнь, так уж, верно, ни один матрос не отказался бы от складчины, а офицеры, пожалуй, положили бы по два.

– Ну, уже как быть, так и быть. Но после-то, кто похоронит мое грешное тело?

– Кто? А я-то на что? – сказал Боб, пыхтя, как кит. – Уж у меня никто пальцем до тебя не дотронется, я тебя зашью в койку чистенько, любой пикадильской швее на зависть. Потом привяжу тебе к ногам мешок с песком, побольше, чтобы ты разом нырнул ко дну, а там у тебя, Дэвид, будет могила знатная, настоящая матросская, небось не тесно, как в сосновом гробу. Когда-нибудь и я к тебе попаду. Я уж непременно умру на корабле, как добрый матрос, а не на постели, как какой-нибудь нищий в богадельне. Будь уж спокоен, все будет справлено как следует.

– Спасибо тебе, Боб, у меня на сердце отлегло, теперь мне так легко стало, что хотелось бы заснуть.

– Ну так прощай же, брат, я не хотел тебе сказать, а я и сам рад прикорнуть.

Они улеглись, через несколько минут я услышал громкое храпение Боба и более тихое дыхание бедного Дэвида.

Я пошел в свою каюту, но не надеясь успокоиться, как они. И действительно, я не спал всю ночь и на рассвете вышел на палубу.

Было еще довольно темно. Идя к носовой части, я запнулся за что-то у подножия грот-мачты, я нагнулся посмотреть, что это такое, и увидел блок, прикрепленный к деку.

– Зачем это здесь блок? – спросил я матроса, который был ближе ко мне.

Тот, не говоря ни слова, указал на второй блок, прикрепленный к грот-рее, и третий, который приделывали к юту. Я понял, что приготовления к казни уже сделаны. Подняв глаза к верху мачты, я увидел, что два матроса привязывают флаг юстиции, он был еще свернут и опутан бечевкой, которая висела до палубы, чтобы можно было распустить его в минуту казни.

Все эти приготовления делались в безмолвии, которое прерывал только Никк, сидя на конце грот-реи. В половине двенадцатого барабан вызвал всех на палубу. Морские солдаты стали в два ряда у правого и левого борта, в нескольких футах от обшивки и вокруг мачты.

В двенадцать часов без пяти минут Дэвид появился из люка носового трапа, с одного его бока был пастор, с другого – Боб. Он был очень бледен, но шел твердо…

Время, в которое происходила последняя церемония, сама по себе печальная и торжественная, придало ей еще большую мрачность. Солнце проглянуло на минуту на западе и ложилось за широкими полосами облаков в море, а сумерки спускались быстро, как обыкновенно бывает в полуденных странах. Весь экипаж стоял с непокрытыми головами. Пастор прочел отпускные молитвы, Боб толкнул ростер, койка с трупом упала в море, которое закрылось за ней, и корабль величественно удалился, заглаживая своим следом круги, которые образовал труп Дэвида, канувший в море.

Это происшествие опечалило весь экипаж, и никто еще не развеселился, когда через десять дней после того мы пришли в Мальту.

Глава XII

Как только мы вступили в гавань этого интересного острова, которую называют портом англичан, нас окружило множество маленьких лодок с дынями, апельсинами, гранатами и виноградом. Те, которые привезли эти плоды, предлагали свой товар с такими разнообразными криками и на таком странном наречии, что можно было бы подумать, будто мы очутились между туземцами какого-нибудь дикого острова южного моря, если бы не видели одного из чудес человеческой цивилизации – Мальты, которая походит на кучу перегорелых кирпичей, навешанную на пепле вулкана.

Я не стану говорить об удивительных фортификационных работах, которые сделали Мальту совершенно неприступной крепостью. Когда французы взяли Мальту, император Бонапарт и его офицеры осматривали эти укрепления и удивлялись, что все это так легко им досталось. Кафарелли, который был тут же, сказал: «Право, генерал, хорошо, что тут нашелся гарнизон: было кому отворить нам ворота». Вместо описаний, я посоветую читателю взглянуть на какой-нибудь план Мальты. Но никакой в свете план не может подать понятие о зрелище, которое представляет пристань Ла-Валетты: несмотря на всю мою самоуверенность, я не надеюсь верно изобразить его. Хотя на нас были мундиры, повсюду здесь уважаемые, однако же мы с трудом пробирались между торгашами, которые жгли кофе у самых наших ног, женщинами, которые преследовали нас, предлагая плоды, водоносами, которые оглушили нас криками «Чистая вода!», наконец, нищими, которые обступили нас, протягивая свои шляпы так, что надо было расталкивать их локтями, чтобы пробираться вперед. Несмотря на сильное соперничество, кажется, что это ремесло прибыльно, нищий отписывает сыну своему в наследство место, которое занимал на мощеной камнем дороге, ведущей к городу, точно так же, как лорд передает сыну место свое в верхней палате. Лестница, где это происходит, по одному уже своему имени кажется исключительным достоянием тех, кто ее занимает. Она называется «Nix mangiare». Ученым, конечно, трудно было бы приискать этимологию этого слова, но я помогу им.

Один старый нищий араб, не зная ни итальянского языка, ни мальтийского арабского наречия, излагал просьбу свою прохожим следующим образом:

– Nix padre, nix madre, nix mangiare, nix bebere.

To есть, нет ни отца, ни матери, нечего есть, нечего пить. Он с таким горестным выражением произносил слова «nix mangiare», что они всех поражали, поэтому разноплеменные матросы, останавливающиеся в Мальте, прозвали таким образом и лестницу, на которой он устроился.

Мальтийцы носят куртки с тремя или четырьмя рядами металлических пуговиц в виде колокольчиков, красный платок на голове и пояс того же цвета, черты их вообще резки и грубы, а в черных глазах выражается или дерзость, или низкое коварство. У женщин к этому неприятному выражению лица присоединяется еще и отвратительная нечистота. Хорошенькие женщины, которых изредка встречаешь в Мальте, все – сицилианки, этих полугречанок узнаешь с первого взгляда: лицо у них миловидное, улыбка лукавая, глаза мягкие, как бархат, всегда заглядываются на офицерские эполеты, мичманские усики и кортики. Они присвоили себе исключительное право обращать в свою пользу чувствительность моряков. Мальтийки стараются оспаривать у них это преимущество, но победа почти всегда остается на стороне хорошеньких сицилианок.

Приехав в Ла-Валетту, мы были поражены противоположностью настроений города и порта: порт весел и шумен, город скучен и безмолвен. Впрочем, мы выходили на берег, только чтобы запастись водой и сразу же возвратились на корабль. Ветер был благоприятный, и мы в тот же вечер снялись с якоря.

Мы шли с попутным ветром всю ночь и следующий день, и Борк во все время не выходил на палубу; вечером вахту сменили и, как обыкновенно, послали спать в тридцатишестифутовую батарею. Все мы, укачиваемые ионийскими волнами, с час уже спокойно спали в своих койках, как вдруг ядро просвистело в наших снастях и пробило малый стаксель, за ним последовало другое и пролетело сквозь парус бизань-мачты. Вахтенный, видно, заснул: мы сошлись с кораблем, который сразу же и прислал нам пару визитных билетов. Но что это было за судно – линейный корабль, фрегат, канонерская лодка, – этого, по темноте ночи, никто не знал. Когда я выскочил на палубу, третье ядро ударило в шпиль. Прежде всех попался мне Борк, он давал разные противоречащие приказания, это происшествие застигло лейтенанта врасплох, потому голос его не имел своей обыкновенной твердости, и мне во второй раз пришло в голову, что этот человек трус. Я еще больше утвердился в этом мнении, услышав на шканцах твердый, звучный голос капитана.

– Живо за работу! – кричал старый морской волк, у которого в подобных случаях являлась неожиданная твердость. – К ружью! По местам! Койки долой! Где сигнальный? Где все?

Тут началась суматоха, которой я не берусь и описывать, потом все пришло в порядок, и минут через десять все были на своих местах.

Между тем мы переменили положение и вышли из вида неприятеля, потом, когда все было готово, капитан велел спуститься. Через минуту мы увидели паруса, которые казались легкими белыми облаками: в ту же минуту судно опоясалось огнем и снасти наши затрещали, несколько обломков рей упало на палубу.

– Это бриг! – вскричал капитан. – Погоди, голубчик, попался ты нам! Смирно! Эй, на бриге! – продолжал он, крича в рупор. – Кто там? Мы «Трезубец», семидесятипушечный фрегат британского флота.

Через несколько секунд голос как будто какого-то морского духа прилетел по воздуху.

– А мы шлюп британского флота «Обезьяна».

– Вот тебе на! – сказал капитан.

– Вот тебе на! – повторил весь экипаж, и все расхохотались, потому что раненых никого не было.

Не прими капитан благоразумной предосторожности, мы принялись бы палить в своих, как они стреляли в нас, и, вероятно, только при абордаже узнали бы друг друга, потому что стали бы кричать на одном и том же языке.

Капитан шлюпа «Обезьяна» приехал к нам и извинился, садясь с нами за чайный стол. Между тем койки были снова спущены, сигналы исчезли, пушки возвратились на свои места, а часть экипажа, которая не была на вахте, спокойно отправилась продолжать прерванный сон.

Глава XIII

Через несколько дней мы пришли в Смирну, и, как только бросили якорь, наш консул прислал письмо. Он писал, что у одного знатного англичанина в Смирне есть предписание адмирала ко всем капитанам английских судов в Леванте перевезти его со свитой в Константинополь: об этом консул и сообщал нам на случай, если мы зайдем туда. Стенбау отвечал, что готов принять этого пассажира, но что тот должен поторопиться, потому что наш фрегат зашел в Смирну только для того, чтобы узнать, нет ли каких предписаний от правительства, и намерен в тот же вечер сняться с якоря.

Часа в четыре лодка отчалила от берега и гребла к «Трезубцу»: она везла нашего пассажира, двух его приятелей и слугу, албанца. В море малейшее происшествие возбуждает любопытство и служит разъяснением, поэтому немудрено, что весь экипаж высыпал на шканцы встречать своих гостей. Тот, кто вошел первый, как будто эта честь составляла его неотъемлемое право, был молодой человек лет двадцати пяти или шести, красавчик: лоб высокий, лицо надменное, волосы черные, вьющиеся, руки совершенно женские. Он был в красном мундире с каким-то шитьем и эполетами, в лосиных обтяжных панталонах и в сапогах; входя по трапу, он приказывал что-то своему слуге на новогреческом языке, на котором объяснялся очень свободно. С первой минуты, как его увидел, я не мог отвести от него глаз: мне казалось, что я где-то видел это замечательное лицо, но я никак не мог вспомнить, где именно, голос его тоже был мне знаком. Взойдя на палубу, пассажир поклонился офицерам и сказал, что ему очень приятно после годового отсутствия снова встретиться с соотечественниками. Борк отвечал на эту вежливость, по обыкновению своему, весьма холодно и по приказанию капитана отвел гостя в его каюту. Через некоторое время Стенбау вышел на ют, держа молодого человека в красном мундире за руку. Найдя тут всех офицеров, он подошел к нам и сказал:

– Господа, рекомендую вам лорда Джорджа Гордона Байрона и его приятелей, господ Гобгоза и Экенгеда. Уверен, что он будет пользоваться здесь вниманием, достойным его таланта и имени.

Мы поклонились. Я не ошибся: благородный поэт был именно тот молодой человек, который покинул колледж «Гарроу-на-Холме» в тот день, когда я вступил туда, и о котором я не раз слыхал – о нем говорили много странного и почти всегда судили по-разному.

Впрочем, в то время лорд Байрон был больше известен своими странностями, чем талантами: о нем рассказывали множество удивительных вещей, доказывавших, что он или гений, или сумасброд. Он хвастался, что у него было только двое друзей, Метью и Лонг, которые оба утонули. Несмотря на это, он страстно любил плавание, впрочем, большую часть времени проводил в том, что ездил верхом или фехтовал. Пиры его в Ньюстедском замке славились во всей Англии и сами по себе, и по обществу, которое он со своим медведем принимал. Оно состояло из жокеев, кулачных бойцов, лордов и поэтов. Все эти честные господа, одетые в погребальные платья, пили по целым ночам бордо и шампанское из человеческого черепа, превращенного в чашу. Что касается его стихов, то им издан был в то время только один том под названием «Часы досуга», но лучшие из произведений, помещенных в этой книге, хотя и замечательные по форме и прелести, совсем еще не предвещали блистательных чудес поэзии, которыми он наделил мир впоследствии. Журнал «Эдинбург Ревью» жестоко выбранил эту книгу, и критика одного шотландского педанта до того поразила благородного поэта, что один из его приятелей, войдя к нему в ту минуту, как он только дочитал ее, подумал, что бедный Байрон болен или что с ним случилось ужасное несчастие. Но он сразу же ободрился, решив отомстить за критику сатирой. Знаменитое его «Послание к шотландским критикам» появилось, и он утешился. Потом, совершив месть, подождав некоторое время, чтобы те, кого он жестоко оскорбил, потребовали от него удовлетворения, не дождавшись никого, наскучив всем, он выехал из Англии. Посетил Португалию, Испанию, Мальту, поссорился там с одним из офицеров главного штаба генерала Окса, вызвал его на дуэль, но тот приехал с извинениями, когда уже Байрон со своими секундантами ждал его на месте. Тогда лорд Байрон сел опять на корабль и через неделю прибыл в Албанию, простившись со старой Европой и с христианскими языками. Он проехал полтораста миль, чтобы познакомиться в Тепелене со знаменитым Али-пашой: тот должен был куда-то ехать, но, зная, что знатный англичанин намерен посетить его, приказал приготовить ему дворец, лошадей и оружие.

Возвратившись, Али-паша сразу же принял его с большими почестями и чрезвычайно ласково. Видно, у этого паши, который узнавал людей знатного происхождения по вьющимся волосам, маленьким ушам и белым рукам, были также какие-нибудь приметы, по которым он узнавал и гениальных людей. Как бы то ни было, привязанность его к лорду Байрону была столь сильной, что он называл его своим сыном, просил, чтобы тот звал его не иначе как отцом, и двадцать раз в день посылал к лорду шербеты, плоды и лакомства. Наконец, прожив с месяц в Тепелене, лорд Байрон отправился в Афины, прибыл в столицу Аттики, остановился в доме миссис Теодоры Макри, вдовы вице-консула, и, уезжая из города Минервы, посвятил старшей дочери своей хозяйки песнь, которая начинается следующими словами: «Дева афинская, теперь перед разлукой возврати, о, возврати мне мое сердце!» Наконец он поехал в Смирну и там, в доме генерального консула, откуда переехал к нам на корабль, окончил две первые песни «Чайльд-Гарольда», которые начал месяцев за пять перед тем в Янине.

В самый день приезда лорда Байрона на корабль я напомнил ему о том, как он уходил из колледжа «Гарроу-на-Холме». Байрон всегда любил детские воспоминания и не один час проговорил со мной об учителях, о Вингфилде, которого он знал, и Роберте Пиле, с которым был очень дружен. В первые дни нашего знакомства это был единственный предмет наших разговоров. Потом мы стали рассуждать об общих предметах, наконец перешли к дружеской беседе, и так как мне нечего было рассказать ему о себе, то речь шла большей частью о нем.

Характер пэра-поэта, сколько я мог судить по этим разговорам, был смесью самых разнородных, противоположных черт: он гордился своей знатностью, своей совершенно аристократической красотой, своим искусством во всех физических упражнениях, часто толковал о том, как хорошо бьется на кулаках и фехтует, и никогда не говорил о своем поэтическом гении. Он был очень худ, но в то же время чрезвычайно боялся растолстеть. Впрочем, может быть, что он делал это из подражания Наполеону, от которого был тогда в восторге: Байрон и подписывался так же, как он, начальными буквами своего имени и фамилии, Н. Б., – Ноэль Байрон. Прилежное чтение Юнговых «Ночей» придало ему страсть к мрачным впечатлениям, и эта страсть, примененная к нашим антипоэтическим обществам, была часто смешна: он сам это чувствовал и иногда, пожимая плечами, говорил о знаменитых ньюстедтских ночах, когда он и его приятели старались воскресить Генриха V и разбойников Шиллера. Но в глубине души он чувствовал потребность в чудесном, в котором ему отказывал образованный мир, и он приехал искать его в странах древних воспоминаний, посреди племен, бродящих у подножия гор с дивными именами, гор, которые зовут Афоном, Пиндом, Олимпом. Тут ему было легко и привольно. Он говорил мне, что со времени своего выезда из Англии идет на всех парусах.

После меня из живых существ на корабле он всех более полюбил Никка, орла, которого я ранил в Гибралтаре и который почти всегда сидел на борту баркаса, стоящего у подножия грот-мачты. С тех пор как высокочтимый поэт прибыл к нам на корабль, Никку стало гораздо лучше жить: Байрон сам всегда кормил его, обыкновенно голубями и курами, которых повар должен был сначала зарезать, и притом где-нибудь подальше, потому что лорд Байрон не мог смотреть, как режут какое-либо животное. Он сказывал мне, что, когда ездил к дельфийскому источнику, там вдруг поднялось двенадцать орлов, что бывает очень редко, и это предзнаменование на горе, посвященной Богу поэзии, подало ему надежду, что потомство, подобно этим благородным пернатым, признает его поэтом, ему также случилось подстрелить орленка на берегу Лепантского залива, близ Востицы, но тот, несмотря на все его старания, вскоре умер. Никк, увидев его, радостно вскрикивал и начинал махать крылом. Лорд Байрон брал его в руки, чего никто из нас не смел сделать, и орел даже ни разу не оцарапал его. Байрон говорил, что так и следует обходиться с дикими или свирепыми животными. Это средство удалось ему с Али-пашой, со своим медведем, со своей собакой Ботсвайном: она умерла, а он до последней минуты ласкал ее и обтирал голыми руками смертельную пену, которая текла у нее изо рта.

Я находил в лорде Байроне большое сходство по характеру с Жан-Жаком Руссо. Однажды я сказал ему об этом, но по тому, как он начал опровергать это сравнение, я сразу же заметил, что оно ему неприятно. Байрон говорил, что, впрочем, не я первый сделал ему такой комплимент, и он произнес это слово с особенным выражением, не придавая ему, однако же, точного значения. Я надеялся, что этот спор выявит мне какие-нибудь черты его характера, и потому продолжал поддерживать свое мнение.

– Впрочем, – сказал он, – вы, любезный друг, заразились общей болезнью, которую я, кажется, сообщаю всем окружающим. Как только кто меня увидит, сейчас начинает с кем-нибудь сравнивать, а это для меня очень невыгодно: надо думать, что я не довольно оригинален, чтобы быть самим собой. Никого на свете не сравнивали столько, как меня. Сравнивали меня и с Юнгом, и с Аретином, с Тимоном афинским, с Хопкинсом, с Шение, с Мирабо, с Диогеном, с Попом, с Драйденом, с Борисом, с Севеджем, с Чаттертоном, с Чорчилем, с Кином, с Альфиери, с Броммелем, с алебастровой вазой, освещенной изнутри, с фантасмагорией и с бурей. Что касается Руссо, то, я думаю, я ни на кого не похожу так мало, как на него. Он писал в прозе, я пишу стихами, он был разночинец, я же – вельможа, он философ, а я ненавижу философию. Он издал первое свое творение уже сорока лет от роду, я начал писать восемнадцати лет, первое его сочинение было с восторгом принято всем Парижем, а мое изругано критиками во всей Англии. Он воображал, что весь свет против него в заговоре, а, судя по тому, как люди со мной обходятся, кажется, они уверены, будто я составляю заговор против них. Он очень хорошо знал ботанику, а я только люблю цветы, у него была дурная память, у меня память превосходная, он писал с трудом, а я пишу без малейших поправок. Он никогда не умел ни плавать, ни фехтовать, ни ездить верхом, а я один из лучших пловцов во всем свете, хорошо фехтую, особенно палашом, ловко бьюсь на кулаках. Так, например, я однажды у Джеймсона сбил с ног Порлинга и переломил ему ключицу. Верхом езжу я тоже недурно, только немножко робко, потому что, учась сложной науке скачки, сломал себе два ребра. Вы видите, что я ничем не похож на Руссо.

– Но вы, милорд, говорите только о наружных противоположностях, а не о сходстве, которое можно найти между вашими душами и талантами.

– Да скажите же, ради бога, мистер Джон, что ж между нами общего?

– Вы не рассердитесь?

– Нисколько.

– Всегдашняя скрытность Руссо, недоверчивость к дружбе и людям, неуважение к внутреннему самосознанию и расположение отдавать свои действия на суд публики, все это есть и в вас. Руссо написал свою «Исповедь», род монумента самому себе, а вы читали мне две песни Чайльд-Гарольда, которые очень похожи на недоконченный бюст автора «Часов досуга» и «Сатиры» на английских поэтов и шотландских критиков.

Лорд Байрон задумался.

– Надо признаться, – сказал он наконец, – что вы ближе всех других моих судей подошли к истине, и в таком случае она очень лестна для меня. Руссо был великий человек, и я очень благодарен вам, мистер Джон. Отчего вы не пишете статей? По крайней мере, хоть один человек судил бы обо мне справедливо.

Весь этот разговор, для меня чрезвычайно интересный, происходил в прекраснейших во всем мире местах, посреди островов, разбросанных, как корзины цветов, по морю, в котором родилась Венера. Ветер был противный, однако же через несколько дней мы миновали остров Хиос, землю благоуханий, и обогнули Митилену, древний Лесбос, наконец через неделю после того, как вышли из Смирны, мы увидели Троаду и Тенедос, ее передовой пост, и перед нами раскрылся пролив, получивший свое имя от Дар-дана. Мы любовались великолепным зрелищем, которое появилось перед нашими глазами, как вдруг пушечный выстрел с форта вывел нас из состояния созерцания, турецкий фрегат окликнул нас, и два баркаса с несколькими солдатами и офицерами приближались к нам, чтобы узнать, не русский ли это корабль, идущий под английским флагом. Мы предъявили свои бумаги, однако нам велели ждать при входе в пролив – ждать получения фирмана Блистательной Порты с позволением идти к заветному городу. Хотя этот обряд был очень неприятен, однако мы принуждены были ему подвергнуться, и только двое радовались такой остановке – лорд Байрон и я. Он попросил позволения сойти на берег, я – командовать баркасом, который повезет его. Капитан охотно согласился, и на следующий день мы собрались осмотреть места, где стояла Троя.

Ступив в барку, лорд Байрон по своей нетерпеливости сразу же стал просить меня как можно больше наполнить парус, я заметил, что в этом море течение из пролива довольно сильно и потому легко может нас опрокинуть. Он спросил, умею ли я плавать. Мне пришло в голову, что он сомневается в моем мужестве, и потому предложил ему снять на всякий случай верхнее платье и выставил на ветер до последнего дюйма парусины. Против моего ожидания и благодаря искусству рулевого, маленькое наше судно, качаясь и кувыркаясь, то поднимая корму, то выставляя нос, благополучно доставило нас на место: все вышли на берег позади Сигейского мыса, который нынче называется мысом Янычар.

Мы легко взбежали на холм, где, по преданию, был погребен Ахилл, – знаменитый холм, вокруг которого Александр, из уважения к нему, обходил три раза нагой и с венком на голове. В нескольких шагах от этой мнимой могилы заметны были остатки храма, и один греческий монах совершенно всерьез уверял нас, что это развалины Трои, но, на беду его, с того места, где мы были, видна гора, на которой, по всей вероятности, стояла Троя, в глубине долины, где течет ручей. Это не что иное, как знаменитый Скамандр, которому Гомер дал место в числе богов под именем Ксанта; несколько повыше деревни, называемой Энаи, к нему присоединяется Симоис, и тогда только он делается несколько похожим на реку. Мы отправились в эту долину и пришли туда через полчаса. Лорд Байрон сел на обломок скалы, Экенгед и Гобгоз начали стрелять бекасов, как будто в корнуэльских болотах, а я стал измерять Гомерова героя, перепрыгивая через него. Прошло с час. Лорд Байрон еще менее, чем прежде, знал теперь, где именно Троя. Экенгед и Гобгоз убили штук двадцать бекасов и трех каких-то зверьков, очень похожих на европейских зайцев, а я три раза упал не в воду, но в почтенную тину, в которую ложились девы Греции, когда приходили сюда для жертвоприношений.

Потом мы собрались в путь. Лорду Байрону хотелось пройти по берегам Скамандра до того места, где он впадает в море, и мы пустились в путь, приказав, чтобы лодка дожидалась нас у Янычарского мыса. В Бунар-баши мы остановились позавтракать, потом пошли далее и через час были уже на берегу пролива, там, где он сужается между новым азиатским замком и мысом. Тут лорду Байрону вздумалось повторить подвиг Леандра: переплыть пролив, который в этом месте будет около четырех верст шириной. Мы убеждали его не делать этой шалости, но что мы ни говорили, он никак не соглашался оставить своего намерения, а верно, бросил бы его, как шутку, если б мы не вздумали отговаривать: в характере лорда Байрона было много упрямства, совершенно детского или женского. Впрочем, эта стойкость принадлежала к сущности его гения. Говорили, что он плохой стихотворец, и он сделался великим поэтом, природа создала его калекой, и он начал бороться с этим недостатком, в результате прослыв одним из прекраснейших мужчин своего времени. Мы утверждали, что ему жарко, что он недавно позавтракал, что течение очень быстро, и он чуть было не бросился в воду тотчас же, весь в поту. Заставить лорда Байрона переменить свое мнение было все равно, что поднять гору и перенести ее из Европы в Азию.

Однако же я упросил его, по крайней мере, подождать, пока придет шлюпка. В этом была двойная выгода: он успел бы отдохнуть и остыть, а я мог следовать за ним в нескольких шагах, и тогда его попытка была бы не опасна. Я поднялся на самое возвышенное место берега и сделал шлюпке знак, чтобы она приблизилась. Когда я вернулся, лорд Байрон был уже совсем раздет: минут через десять после того он плыл по морю, а я в нескольких шагах от него плыл в шлюпке. Минут сорок все шло как нельзя лучше, и он, почти не уклоняясь от прямой линии, проплыл две трети пути. Но тут Байрон начал поднимать грудь выше воды, и я догадался, что он устал. Я заметил это и хотел подойти поближе, он показал мне знаком, что не нужно. Он проплыл еще с сотню сажен, дыхание его делалось громче и громче, я потихоньку приблизился к нему. Вслед за тем члены его начали коченеть, и он уже подавался вперед только порывами, наконец голова два раза погрузилась в воду, а на третий Байрон кликнул нас. Мы подали ему весло и втащили в шлюпку.

Тут в полной мере проявилась странность его характера: он приуныл, как будто с ним случилось большое несчастие, или как будто стыдился поражения, и не говорил ни слова, пока мы его вытаскивали.

Впрочем, Байрон еще не отказывался от своего намерения, неудачу свою он, по справедливости, приписывал быстроте течения и думал, что в другом месте, не столь сжатом, расстояние будет больше, но зато плыть легче. Решено было, что на другой день мы отправимся в Абидос и лорд Байрон возобновит свою попытку в том самом месте, где столько раз переплывал Леандр. Мы возвратились на корабль.

На другой день мы вышли на берег на рассвете, взяли лошадей в деревушке Ренне-Кьой, оставили слева мельницы и хижины и ехали вдоль азиатского берега.

Хоть это было в начале нашей европейской зимы, однако же погода стояла чрезвычайно жаркая, горячая пыль, которая казалась вихрем красного пепла, поднималась из-под ног наших лошадей, и мы торопились к кипарисовой роще, свежей и тенистой, которая стояла подле дороги. Нам оставалось проехать шагов двести, как вдруг из лесу выступил отряд турецких всадников и выстроился. Послышались голоса. Турки окликали нас, но никто их не понял и, следовательно, никто не отвечал. Мы смотрели друг на друга, не зная, что делать, лорд Байрон поднял лошадь в галоп и поскакал прямо к роще, как будто хотел отбить ее у турок. Увидев это, они обнажили сабли и выхватили пистолеты. Лорд Байрон сделал то же, но проводник наш бросился вперед и остановил его лошадь, потом побежал к туркам один и объяснил им, что мы английские путешественники и без всяких неприязненных намерений обозреваем Троаду. Эти чудаки сочли нас за русских, потому что Турция была тогда в войне с Россией. Им и в голову не пришло спросить самих себя, каким образом мы пробрались из России на азиатский берег Дарданелл? Дело в том, что решение этого вопроса потребовало бы некоторого размышления, а турок всегда думает, но размышлять не берется.

Этот турецкий эскадрон, готовившийся к битве, представлял собой прекраснейшее воинское и поэтическое зрелище. Люди, как дикие звери, казалось, радостно чуяли кровь, густые усы их поднимались дыбом, вместо того чтобы стоять смирно, холодно, бесчувственно, они крутили коней своих, будто возбуждали сами себя, как, говорят, лев рычит и бьет себя хвостом по бедрам. Куртки, залитые золотом, красивые тюрбаны, арабские лошади, убранные бархатными кистями, все это в отношении к живописному эффекту давало турецкому отряду неизмеримое преимущество перед прекраснейшими английскими и французскими полками. Во время остановки, когда мы еще не знали, чем это кончится, я взглянул на Байрона. Лицо его было очень бледно, но глаза сверкали, и между губами выставлялись прекраснейшие белые зубы. Ясно было, что альбионскому волку очень хотелось бы сцепиться с этими восточными тиграми. К счастью, вышло иначе. Проводник наш успокоил турецкого командира. Сабли ушли назад в ножны, пистолеты за пояса, и грозные, щетинистые усы улеглись по губам. Нам показали знаками, чтобы мы подъехали, и через минуту мы дружески перемешались с теми, кого только что считали неприятелем.

Лорду Байрону недаром хотелось отдохнуть в кипарисовой роще: там царствовала восхитительная прохлада, поддерживаемая ручейком, который вился по ней тонкой серебряной лентой. Мы уселись на берегу этой безымянной реки, которая вальяжно впадает в море, во всем уподобляясь Днепру или Дунаю, и достали свою провизию – огромный пирог из вчерашней дичи и несколько бутылок лафиту и шампанского вина. Лорд Байрон был чрезвычайно весел и любезен, рассказывал нам о своем пребывании в Тепелене, о своих отношениях с Али-пашой и странной дружбе, которую питал к поэту этот суровый сатрап. Наконец предложил мне рекомендательное письмо, и я принял, на всякий случай, не думая, что оно мне когда-нибудь понадобится. Больше для того, чтоб иметь собственноручный автограф знаменитого поэта.

Позавтракав, мы снова пустились в путь и часа через два прибыли в бедную деревушку, которая поддерживается только своим мифологическим прошлым: оно привлекает туда время от времени любопытных путешественников и отважных любовников. Здесь должен был происходить второй опыт. В этот раз Экенгед решился пуститься вместе с Байроном. Мне тоже очень хотелось попытаться. От Абидоса до Сестоса не более, чем полторы мили, а мне казалось, что столько-то я проплыву. Но мое дело было оставаться в шлюпке, чтобы беречь жизнь знаменитых соотечественников. Ответственность моя была слишком велика, и я не осмелился пренебречь ею.

Оба они плавали очень хорошо, и хотя лорд Байрон был искуснее, однако же сначала казалось, что преимущество принадлежит Экенгеду. Дело в том, что больная нога Байрона не позволяла ему отбивать воду совершенно ровно, и он даже в стоячей воде не мог плавать совсем прямо. Я по-прежнему держался на небольшом расстоянии от них, но потому ли, что Байрона подстрекало соревнование, или потому, что течение выше Дарданелл не так быстро, как пониже их, только он доплыл за полтора часа, однако вышел на берег тремя милями ниже назначенного места. Экенгед поспел восемью минутами раньше него. Что касается нас, то подойти к земле значило бы нарушить турецкие законы, и потому мы держались на ружейный выстрел от европейского берега.

Лорд Байрон, еще не отдохнув от вчерашней усталости и прибавив к ней новую, до того измучился, что, добравшись до берега, повалился почти без чувств. Один бедный рыбак, который чинил свои сети и время от времени, не понимая намерения этих двух чудаков, недоверчиво на них посматривал, увидев, что Байрон совершенно ослабел, предложил ему отдохнуть у себя в хижине. Я уже говорил, что лорд Байрон свободно объяснялся на греческом языке, он понял предложение рыбака и отвечал, что охотно его принимает. Экенгед хотел остаться с ним, но Байрону показалось, что таким образом приключение его лишится всей своей необыкновенности, и он на это не согласился. Я собрал его платье, привязал к своей голове, бросился в воду и поплыл к нему, потом мы вернулись с Экенгедом, который также до того утомился, что с трудом доплыл до лодки, хоть она была в каких-нибудь трехстах шагах от берега. Байрон закричал нам, чтобы мы не беспокоились о нем, если он на другой день не вернется.

Турок и не воображал, какого знатного и важного гостя принимает в своей хижине, однако же оказывал ему все знаки гостеприимства – единственного божества, еще уважаемого на Востоке из всех шести тысяч олимпийских божеств. Рыбак и его жена так хорошо ухаживали за лордом Байроном, что он за пять дней совершенно поправился и вернулся на корабль в какой-то тенедосской лодке, которая шла в ту сторону. На прощание хозяин дал ему большой хлеб, кусок сыру и мех вина, принудил его взять еще несколько мелких монет и пожелал ему счастливого пути. Байрон принял все это, как священные дары гостеприимства, и только поблагодарил доброго турка. Но, прибыв на корабль, он сразу же отправил к нему своего верного Стефана, – слугу, которого дал ему Али-паша, – а также послал рыбаку полный прибор рыболовных снастей, охотничье ружье, пару пистолетов, шесть фунтов пороху и большой кусок ткани для его жены. Все это доставлено было в тот же день: добрый турок не понимал, как можно давать такие богатые подарки за такое бедное угощение! Ему непременно хотелось поблагодарить своего великодушного гостя. На другой день он решился переплыть Геллеспонт, спустил свою лодку на воду, вышел в море, добрался почти до середины канала, но тут сильный ветер опрокинул его лодку и бедняга, не умея плавать, как лорд Байрон и Экенгед, утонул.

Мы узнали об этом на третий день, несчастье рыбака чрезвычайно огорчило Байрона, он сразу же послал вдове его пятьдесят испанских пиастров и свой адрес в Лондоне, написанный по-гречески, и собирался на следующий день отправиться к ней, но мы в тот же вечер получили фирман с позволением войти в Дарданеллы. Так как мы его прождали целую неделю, то капитану хотелось как можно скорее наверстать потерянное время. Мы сразу же подняли паруса и на третий день, в четвертом часу пополудни, бросили якорь у Серальского мыса.

Глава XIV

В эти два дня плавания Азия справа, Европа слева раскрывали перед нами такие великолепные картины, что, дойдя до Серальского мыса, мы спрашивали себя: да где же этот расхваленный путешественниками, великолепный Константинополь, который оспаривает у Неаполитанского залива пальму первенства в красоте и живописности? Но когда мы сели в баркас, чтобы доставить капитана в английский посольский дом, находящийся в Галате, и, обогнув Серальский мыс, пошли вдоль Золотого Рога, Стамбул явился нам на склоне своего обширного холма, с пестрым амфитеатром домов, золотоверхими дворцами, кладбищами, где усопшие покоятся под тенью кипарисов, и мы наконец узнали восточную прелестницу, для которой Константин изменил Риму, и которая, как нереида, окутала его голубым шарфом вод.

В то время франкам нельзя было ходить по улицам Галаты без стражи, и потому Эдер, уже зная о нашем прибытии, выслал нам навстречу янычара: присутствие его было необходимо для того, чтобы показать народу, что мы находимся под покровительством султана. В такой стране, где все, даже дети, ходят с оружием, ссоры весьма часто оканчиваются кровопролитными драками и юстиция обыкновенно не разбирает уже распри, а только карает за смерть жертвы. Притом народ был ожесточен против гяуров, и потому необходимо было показать, что мы принадлежим к дружественной нации.

Наши матросы остались в баркасе под командой Джеймса, а мы с капитаном Стенбау и лордом Байроном отправились в посольский дом. Почти на половине пути на улице столпилось столько народу, что мы не знали, как пройти, но янычар, у которого была палка в руках, принялся так усердно колотить по этой человеческой стене, что наконец пробил брешь. Причиной давки было зрелище любопытное и приятное для мусульман: какого-то грека вели на казнь. То был видный старик с длинной седой бородой; он отмерял твердые, медленные шаги между двумя палачами и холодно безбоязненно посматривал на чернь, которая провожала его ругательствами и проклятиями. Это зрелище произвело чрезвычайно сильное впечатление на всех нас, особенно на лорда Байрона, и он сразу же спросил нашего толмача по-английски, нельзя ли как-нибудь спасти этого несчастного через посредство посланника или заплатив большую сумму денег, но толмач с испуганным видом приложил палец к губам, чтобы Байрон молчал. Несмотря на это, когда старик проходил мимо нас, поэт закричал ему по-гречески: «Мужайся, мученик!» Руки страдальца были связаны, и потому он поднял к небу только глаза, показывая, что уже давно готов к смерти. В ту же минуту прямо напротив нас из-за решетки раздался другой крик, чьи-то пальцы просунулись сквозь решетку и потрясли ее. При этом крике, словно знакомом, старик вздрогнул и остановился, но один из палачей толкнул его в спину концом своего ятагана. Полилась кровь, Байрон хотел было броситься вперед, я схватился за кинжал, но капитан, поняв наше намерение, удержал нас за руки и сказал по-английски: «Ни слова, или нас убьют!» Он указал нам на янычара, который уже косился на нас. Мы остановились, чтобы подождать, пока толпа пройдет. Улица мало-помалу очистилась, и минут через десять мы, еще бледные от душевного волнения, пришли в посольский дом.

Причина, по которой нам велено было идти в Константинополь, исчезла еще до нашего прибытия. Требование, которое мы должны были подкреплять, было уже удовлетворено, и оттоманское правительство извинилось перед нашим послом. Поэтому политическое совещание капитана Стенбау с Эдером было весьма непродолжительным, и нас с Байроном сразу же позвали к послу. После обыкновенных приветствий благородный лорд спросил, что сделал бедный грек, которого вели на казнь. Эдер печально улыбнулся. Несчастный старик был виновен в трех преступлениях, из которых каждое в глазах турок стоило смертной казни: он был богат, мечтал об освобождении своего отечества, и притом его звали Афанасием Дукасом, то есть он был одним из последних потомков дома, который царствовал в тринадцатом столетии. По настоятельным просьбам своих друзей он было уехал из Константинополя, но потом не мог устоять против желания повидаться с семейством и вернулся в Галату. В тот же самый вечер его взяли под стражу, его дочь, которая славилась своей красотой, была похищена и продана за двадцать тысяч пиастров одному богатому турку. Дом Дукаса конфисковали, жену его оттуда выгнали и не позволили ей ни идти с мужем в тюрьму, ни умереть вместе с ним – она просила пристанища у многих греков, но двери при ее появлении неизменно закрывались. Наконец Эдер велел сказать, что она может найти убежище в доме английского посольства. Бедная женщина с признательностью приняла это великодушное предложение, но накануне казни мужа она скрылась, и никто не знал, куда она девалась.

Эдер предлагал лорду Байрону жить в посольском доме, но тот, боясь, что это стеснит его свободу, отказался и просил только, чтобы посол приказал нанять ему турецкий домик, где бы он мог жить так, как принято в стране. Кроме того, он просил Эдера взять его с собой, если ему случится представляться султану. Весьма вероятно было, что по случаю нашего прибытия посол вскоре будет приглашен на аудиенцию.

Пробыв у Эдера с час, мы распрощались с ним и пошли назад по улицам Галаты. Янычар шел впереди, мы скоро заметили, что он ведет нас не по прежним улицам, и хотели было спросить его об этом, но толмач, угадав наше намерение, показал нам на какую-то безобразную группу на середине площади, к которой мы подошли. Мы еще не могли рассмотреть, что это такое, но по какому-то уже предчувствию вздрогнули. По мере нашего приближения этот предмет принимал человеческую форму, тут мы увидели, что это труп, стоящий на коленях с отрубленной головой, которая лежала у него между ног. Наконец мы рассмотрели, что это голова старика, которого мы встретили, когда его вели на казнь. Подле трупа сидела женщина, опершись головой на обе руки, можно было подумать, что это статуя Печали. Время от времени она изменяла это положение, брала палку, которая лежала возле нее, и отгоняла собак, приходивших лизать кровь. Эта женщина была жена несчастного страдальца, та, которая накануне убежала из посольского дома. Янычар, видно, нарочно повел нас по другой дороге, чтобы показать нам разительный, наглядный пример кротости и правосудия турок. Мы попали в Константинополь в самое лучшее время, как герои «Тысячи и одной ночи». Эта отрубленная голова, дочь, проданная в неволю, вдова, сидящая у трупа казненного мужа, – все это казалось мне сном, и мечта моя поддерживалась видом дивных костюмов, которыми мы были окружены.

В Константинополе вы не заметите ни нищих, ни лохмотьев, все одежды сшиты, как будто для народа князей, платье каждого турецкого простолюдина так же парадно, как мундир нашего гусара, у жены всякого мелкого торгаша есть горностаевый полушубок, и простая женщина, сидя дома, надевает на себя больше драгоценных вещей, чем супруга члена нижней палаты, когда собирается в гости к супруге лорда. В каждом семействе есть наследственная одежда, которая передается от отца к сыну, как в Германии бриллианты, и надевается только в торжественные дни. После праздника ее складывают и прячут до следующего важного случая. Это точно такой же костюм, какой носили во время Магомета II или даже Охрана, потому что в Константинополе мода не двигается с места. Впрочем, сохраняя основные черты, главный фасон, она до бесконечности разнообразится в подробностях. Опытный глаз с первого взгляда распознает турецкого денди, для которого наряд – главное дело жизни. Оклад бороды, складки чалмы, загиб носка желтых туфель, арабески пистолетов и украшения ханджара[5] – для молодого турка такие же важные вещи, как принадлежности туалета для европейского франта. Чалма всего более подвержена прихотям моды: турок трудится над ней столько же, как парижанин над галстуком. Есть чалмы кандиотские, египетские, стамбульские; сирийца вы узнаете по чалме полосатой, алепского эмира – по зеленой, мамелюка – по белой. Впрочем, в Константинополе, как и во всякой другой столице, вы увидите человеческую мозаику, в которой западные франки, со своей кургузой и бедной одеждой, составляют самые дешевые камни.

Не знаю, какое действие произвело это странное зрелище на моих товарищей, но у меня была какая-то лихорадка, когда я вернулся на корабль. Даже Байрон, несмотря на то, что он всегда старался казаться холодным, был, по-видимому, поражен, и я уверен, что если бы он уже и тогда не прикрывался маской великого человека, то так же, как и я, предался бы своим впечатлениям. Правда, что благородный лорд уже с год, как выехал из Англии, прожил с полгода в Греции и, следовательно, был более подготовлен к этому зрелищу. Со мной дело было совсем другое: я только два месяца назад выехал из Англии и, так сказать, прямо перескочил из обыкновенной жизни в этот странный мир, я так и ждал, что со мной случится какое-нибудь непредвиденное, необыкновенное приключение.

Впрочем, в этот день ничего особенного не случилось, кроме того, что к нам на корабль приехало несколько праздных турок, которые образуют в Константинополе почтенный класс общества, известный в Европе под общим названием зевак. Они таскали по палубе свои длинные трубки, между тем с нами было много пороху, потому что, отправляясь из Лондона, мы не знали, в каком расположении найдем Блистательную Порту. Большого труда стоило нам растолковать упрямым и заносчивым османам, что на корабле курить запрещено. Наконец они поняли, чего мы от них требуем, но, по-видимому, очень удивились, узнав, что мы принимаем предосторожности против несчастия. Они-то считают, что если Аллах решил быть несчастию, так уж тут никакие предосторожности не помогут. Требование наше показалось им очень неучтивым, и они с сердитым видом уселись на наши каронады, сложив под себя ноги. Это тоже было противно флотским правилам, и потому канонир сразу же согнал их. Такое нарушение гостеприимства до того их рассердило, что они не хотели больше оставаться на корабле и с надменными лицами спустились в лодку, в которой приехали. Турок, который сзади всех спускался по трапу, обернулся и с видом глубочайшего презрения плюнул на палубу. Но это неуважение к корабельному порядку чуть было не обошлось ему довольно дорого. Боб, который стоял подле этого наглеца, схватил было уже его за руку и хотел вытереть палубу его бородой, но, к счастью, я подоспел к нему на помощь. С трудом уговорил я Боба распустить тиски, в которых сжал он левую руку несчастного турка, правда, что в то же время я принужден был схватить мусульманина за правую руку, потому что он очень простодушно уже протянул ее к ханджару. Боб, заметив это движение, отыскал глазами ганшпуг и схватил его. Я воспользовался этой минутой и заставил турка спуститься по трапу; гребцы разом толкнули лодку вперед, и доблестные витязи были разлучены.

Из всех наших посетителей на корабле остался один только еврей Моисей, который приехал к нам по торговым делам. Этот иудей был настоящим торговцем, словно с картинки. Карманы его были набиты образцами. В ящике находились самые разные вещи. Этот человек торговал всем на свете, от шалей до трубок, а с первых слов его я догадался, что у него есть еще и другое ремесло. Он дал мне адрес своего магазина в Галате, уверяя, что я найду там лучший табак во всем Константинополе, не исключая даже и того, который привозится для Сераля прямо из Латакии и с Синайской горы. Я взял адрес на всякий случай и сказал Моисею, что скоро у него буду. Он говорил по-английски так, что его можно было кое-как понимать, а это настоящая находка для искателя приключений, каким был лорд Байрон, и для человека, который, подобно мне, грезит наяву. Мы спросили еврея, не сыщет ли он нам смышленого проводника, потому что лорд Байрон намеревался на следующий день объехать константинопольские стены и просил капитана отпустить меня с собой, на что тот охотно согласился. Еврей вызвался сам провожать нас: он уже лет двадцать жил в Константинополе и знал город лучше большей части турок, которые там родились. Притом у него не было никаких ни общественных, ни религиозных предрассудков, и он обещал рассказать нам все, что знает о людях, с которыми мы повстречаемся, и местах, по которым будем проезжать. Мы приняли предложение услужливого иудея, но решили после первой поездки взять другого чичероне, если будем недовольны этим.

Мы начали свое странствование на рассвете, и так как часть константинопольских стен поднимается прямо из воды, то мы взяли лодку, подъехали к Семибашенному замку и там вышли на берег. Еврей стоял уже с лошадьми, которых он нанял для прогулки, но мог и продать, если они нам понравятся. Порода их была прекрасна. Арабские лошади ходят не иначе как шагом или в галоп, рысь и иноходь. Мы поехали шагом, потому что хотели всё внимательно рассмотреть.

С сухопутной стороны Константинополь представляет зрелище, если это возможно, еще более восхитительное, чем фракийский Босфор или Золотой Рог. Представьте себе пространство в четыре мили, окруженное тройными огромными зубцами, которые поросли травой и над которыми возвышается двести восемнадцать башен, а по другой стороне дороги турецкие кладбища, затененные кипарисами, на которых тысячами сидят горлицы, соловьи и малиновки. Все это смотрится в синее море и тонет в небе, на котором разборчивые древние боги устроили свой Олимп.

У древнего Константиновского дворца – развалин, которые больше походят на казарму, чем на дворец, – мы пересекли Золотой Рог и снова очутились в Азии. Еврей повел нас к холму Бургулу, лежащему в миле от стены, откуда видны Мраморное море, гора Олимп, азиатские долины, Константинополь и Босфор, который извивается между садами, наполненными самой роскошной зеленью, между красивых киосков и дворцов, расписанных всеми возможными цветами. На этом самом месте Магомет II, восхищенный зрелищем, которое представилось его глазам, водрузил свое знамя и поклялся пророком, что возьмет Константинополь или умрет под его стенами.

Какой-то армянин воспользовался историческим преданием и построил кофейный дом на том самом месте, где последний Палеолог лишился и престола, и жизни. Истомленные усталостью и зноем, мы сошли с коней под чинаром, осеняющим дверь, и, войдя в кофейный дом, принуждены были сразу же отложить свое европейское самолюбие и признаться, что только турки умеют вполне наслаждаться жизнью. Вместо того чтобы толкаться в каком-нибудь зале, полном посетителей, или забиться в тесную и душную комнату, люди идут здесь через прекрасный сад на берег ручья. Мы c удовольствием разлеглись на зеленом ковре, который оставлял далеко за собой искусственные лужайки наших парков, хозяин принес нам трубки, шербет, кофе и ушел, чтобы мы могли свободно позавтракать по-восточному. Лорду Байрону все эти наслаждения надоели уже в Греции, но я испытывал их в первый раз и потому был в восхищении.

Выкурив по нескольку трубок самого лучшего табаку, какой только был у нашего проводника в кальянах с розовой водой, мы снова сели на коней, чтобы продолжать свое путешествие, и через четверть часа приехали к небольшой греческой церкви, весьма уважаемой в той стране. Как только мы вошли в ограду, монах, исполнявший должность чичероне, вместо того чтобы показать нам внутренность церкви, повел нас к пруду, окруженному вызолоченной загородкой. Там он начал кидать в воду хлебные катышки, и бесчисленное множество рыбок, которые показались мне линями, всплыли на поверхность пруда и стали ловить крошки, а монах между тем почтительно кланялся. Это меня удивило: я всегда полагал, что в подобном случае благодарить должны рыбы, а не тот, кто их кормит. Но на этот раз я ошибался: это были заповедные рыбы, и монахи очень бедно отплачивали им хлебными крошками за обильную милостыню, которую они доставляли монастырю. Случай, которому эти рыбки обязаны таким уважением, произошел во время взятия Константинополя, и я передам его читателям так, как узнал сам.

Взяв Константинополь и намереваясь сделать его своей резиденцией, Магомет II, чтобы согласовать признательность к своим воинам с уважением к будущей столице, разрешил грабеж, но запретил поджигать дома. На это отведено было только три дня, и потому солдаты усердно пользовались позволением и проникали в самые сокровенные убежища. Стена, ограждавшая греческий монастырь, считалась неприступной; полагаясь на это, настоятель ничего не боялся и спокойно жарил себе рыбу к обеду. Вдруг вбежал монах и закричал, что турки пробили в стене пролом и проникли в монастырь. Эта весть показалась настоятелю столь невероятной, что он пожал плечами и сказал: «Я скорей поверю, что эти рыбы соскочат со сковороды и начнут прыгать по полу». Только что он выговорил это, как рыбы – разом на пол, и ну скакать и прыгать. Испуганный этим зрелищем, настоятель выпустил их на волю, но, лишь только он вышел в сад, один турок, думая, что он хочет убежать и унести какие-нибудь сокровища, ударил его кинжалом в грудь. Несмотря на смертельную рану, настоятель продолжал бежать и упал уже на берегу пруда. Рыбы поскакали в воду и зажили по-прежнему.

Потомки этих-то почтенных рыб привлекают к пруду путешественников всех стран, любопытных иностранцев, и никто не уходит без того, чтобы не оставить в монастыре более или менее значительной милостыни, смотря по своему званию и богатству. Мы тоже дали кое-что доброму монаху, который показал нам рыб.

Из монастыря, стоящего на половине дороги в Перу, мы отправились на турецкое кладбище, на которое уже издали любовались. Подобно древним римлянам, турки простирают любовь к неге и за пределы жизни. Одно из величайших наслаждений в этом знойном климате есть, без сомнений, тень и свежесть. Мусульмане всю жизнь ищут этих благ, столь редких на Востоке, и потому заботятся о том, чтобы наверняка наслаждаться ими и после смерти. Поэтому турецкие кладбища – не только прекрасное место упокоения для усопших, но и не лишенное красоты место прогулок для живых. Памятники обыкновенно состоят из колонны, покрытой розовой или голубой краской, увенчанной чалмой и исписанной золотыми литерами. Они нисколько не напоминают о смерти и скорее походят на прихотливые украшения сада. Кладбища служат местом для любовных свиданий, и тут турецкие ловеласы, развалившись на дерне, ждут, чтобы греческий невольник или еврейка явились к ним с поручением от какой-нибудь красавицы. Впрочем, как только начинает смеркаться, эти прелестные места, делаются достоянием воров, театром мщения, и там нередко по утрам находят трупы.

Было уже поздно, мы объехали все стены, то есть проехали миль восемнадцать. Поэтому велели своему проводнику показать нам, что еще остается смотреть любопытного. Но для этого нам надо было вернуться в посольский дом и взять янычара: иначе мы могли бы подвергнуться оскорблениям и даже нападениям в стенах священного для мусульман города, они очень жалеют о том, что предместья и окрестности предоставлены гяурам. Мы отправились к господину Эдеру. Он задержал нас на несколько минут и по турецкому обычаю велел подать нам трубок, шербету и кофе, потом мы снова пустились в путь и еще раз переехали через Золотой Рог из Галаты в Валиде: это была та самая дорога, по которой мы в первый раз шли к послу. Мы узнали улицу, где встретили несчастного Дукаса, когда его вели на казнь. Я невольно взглянул на окно, из которого тогда слышался женский крик, и мне показалось, будто за частой решеткой блестят два черных глаза. Я отстал немножко от своих спутников, тоненький пальчик просунулся сквозь решетку и бросил на улицу какую-то вещицу. Проехав пять или шесть шагов, я отдал свою лошадь подержать носильщику, который тут стоял, а сам сошел, как будто что потерял. Это был перстень с богатым изумрудом. В твердой уверенности, что он не уронен, а брошен, я поднял его и надел на палец, надеясь, что это талисман, который поведет меня к какому-нибудь любовному приключению. Надо сказать, что для новичка я исполнил маневр свой очень удачно: никто не догадался, зачем я сходил с лошади, за исключением только нашего еврея-проводника, тот раза два взглядывал на мою руку, но напрасно: перстень был уже у меня под перчаткой.

Признаюсь, что с той минуты я погрузился в самые безрассудные мечты, и одно уже мое тело посещало достопримечательности турецкой столицы. Мы осматривали снаружи Софийскую церковь, превращенную в мечеть, в которую нынче пускают одних правоверных, ипподром, обелиск, цистерну, трех тщедушных чахоточных львов, которых содержат в сарае, да нескольких черных медведей и дрянного слона. Только серальские ворота, увешанные отрубленными головами и отрезанными ушами, привлекли на минуту мое внимание, и я возвратился на корабль, мечтая о приключениях, каких нет и в «Тысяче и одной ночи». Я сразу же побежал в свою каюту, запер дверь и принялся рассматривать свой перстень, думая, нет ли в нем какой надписи, которая показала бы мне, кому он принадлежит, но надежда моя оказалась тщетной: то было простое золотое кольцо с большим и прекрасным изумрудом, и мои розыски нисколько не вывели меня из недоумения, а только еще более воспламенили мои мечты.

Я вышел на палубу, чтобы полюбоваться последними лучами солнца, которое уже садилось за азиатскими горами и каждый вечер представляло нам самое великолепное зрелище. Весь экипаж вымылся и принарядился: матросы не забывали, подобно мне, что это воскресенье, и вели себя чинно, как обыкновенно английский народ в этот день. Одни спали на люках, другие читали, лежа на канатах, третьи прохаживались по палубе, как вдруг на берегу, около большого здания, раздались страшные крики, и все головы обратились в ту сторону. Какой-то турок, преследуемый яростной толпой, выбежал из ворот, бросился к берегу, вскочил в лодку, отвязал ее и отчалил с проворством и силой отчаяния. Сначала беглец, по-видимому, не знал, куда ему обратиться, но толпа тоже бросилась в лодки, стоявшие у берега, и погналась за ним. Он обратил обитый железом нос своей лодки к «Трезубцу» и, несмотря на то, что вахтенный в него прицелился, он схватился за трап, взбежал на палубу, бросился к шпилю и потом, став на колени, раздирая чалму свою и крестясь, произносил какие-то слова, которых никто из нас не понимал. В это время еврей, получив от лорда Байрона плату за свои труды, вышел с ним на палубу. Моисей объяснил нам, что этот человек, должно быть, сделал какое-нибудь преступление и, чтобы приобрести наше покровительство, говорит, что хочет сделаться христианином. В ту самую минуту с моря раздались ужасные крики и несколько голосов требовали, чтобы убийцу выдали. «Трезубец» был осажден пятьюдесятью или шестьюдесятью лодками, в которых было, по крайней мере, триста человек.

Не видев в жизни ничего подобного, невозможно вообразить его. Подобно восточным коням, которые ходят только шагом или в галоп, турки не знают середины между совершенной безмятежностью и ужаснейшей запальчивостью. В последнем случае они настоящие демоны: жесты их быстры, безумны и убийственны, как и гнев, который их волнует. Магомет запретил им вино, зато они пьянеют при виде крови, и, как только ее попробовали, они уже не люди, а дикие звери, на которых не действуют ни рассуждения, ни угрозы. Я не понимаю, каким образом наш толмач мог разобрать что-нибудь посреди этого потока речей, смешанных звуков, яростных восклицаний, которые поднимались к нам, как бурный вихрь. В этой сцене было что-то фантастическое, и дело принимало такой важный оборот, что все матросы без приказа вооружились, как будто готовясь защищать корабль от абордажа. Между тем нападающие, казалось, поостыли, когда это заметили, а Борк, который вышел на палубу, воспользовался этой минутой и приказал нашему еврею спросить, чего они хотят. Моисей показал знаками, что он желает говорить, но тут крики начались снова, сабли и кинжалы заблестели и поднялся шум еще сильнее прежнего.

– Возьмите его, бросьте в море, и дело с концом, – сказал Борк, указывая на беглеца, который, обнажив бритую свою голову, сверкая глазами, исполненными страха и гнева, уцепился за бизань-мачту и как будто прирос к ней.

– Кто смеет распоряжаться на моем корабле, когда я здесь? – послышался твердый голос, который, как обыкновенно в бурю или сражение, заглушил все прочие голоса.

Все обернулись. Капитан стоял на юте, господствуя над всей этой сценой. Никто не видел, как он туда поднялся. Борк замолчал и побледнел. Турки, видимо, тоже догадались по высокому росту, седым волосам и расшитому мундиру капитана, что это начальник христиан: все они обратились к нему и кричали в один голос.

Капитан спросил нашего еврея, как сказать по-турецки «Молчать!» и, взяв рупор, произнес турецкое слово с такой силой, что эти слова громом загрохотали над толпой. В ту же минуту как бы волшебством шум утих, сабли и кинжалы скрылись, весла остановились неподвижно. Моисей, став на люк, спросил, что сделал человек, которого они преследуют.

Все голоса хором закричали:

– Он убийца! Смерть за смерть!

Моисей показал знаками, что хочет говорить, и толпа снова умолкла.

– Кого он убил? Как он убил?

На одной лодке встал молодой турок.

– Я сын того, кого он убил, – сказал турок, – кровь, которая у него на кафтане, – кровь отца моего. Этой кровью клянусь, я вырву его сердце у него из груди и брошу на съедение собакам.

– Каким образом он убил твоего отца? – спросил Моисей.

– Из мести. Убил сначала моего брата, который был в доме, потом отца, который сидел на пороге. Убил их низким, подлым образом, без меня, один был ребенок, другой старик, и ни тот, ни другой защищаться не могли. Он убил, и его надо убить!

– Отвечай, – сказал капитан Моисею, – что это, может быть, и правда, но что во всяком случае дело должен разобрать судья.

Как только Моисей пересказал это, крики раздались снова.

– Что нам до судей! – кричали турки. – У нас коль станешь ждать судей, так никогда правды не добьешься! Мы сами с ним разделаемся. Дайте нам его сюда! Выдайте убийцу! Убийцу! Убийцу!

– Мы отвезем убийцу в Константинополь и сдадим с рук на руки кади.

– Нет, нет! – кричали турки. – Дайте его нам. Выдайте его, а не то валлах! биллях! таллах! Мы сами возьмем.

– Стыдно вам так клясться! – сказал Моисей.

– В ад жида! – закричали турки, снова обнажив сабли и ханджары. – Убьем гяуров!

– Трапы долой! – закричал капитан в рупор, чтобы заглушить шум. – Стреляй в первого, кто сунется.

Приказание сразу же было исполнено, а человек двадцать матросов с ружьями и карабинами влезли на марсы. Эти приготовления, значение которых было очень ясно, немного усмирили нападающих, и они удалились от корабля футов на тридцать. В это время с лодок раздались два выстрела, но, к счастью, никого не ранили.

– Выпалить из пушки холостым зарядом! – вскричал капитан. – Не уймутся, так потопить лодки… Две или три, а там как бог даст!

За этим приказанием последовало минутное молчание, потом весь корабль дрогнул от выстрела тридцатишестифунтовой пушки, облако дыма взлетело, поиграло вокруг рей, и так как воздух был совершенно тих, то оно медленно поднялось прямо к небу. Когда дым рассеялся, мы увидели, что лодки несутся к берегу, за исключением только той, в которой был сын убитого. Он остался один и, казалось, своим ханджаром вызывал на бой весь экипаж.

– Тридцати солдатам, хорошенько вооружившись, сесть в баркас и отвезти преступника к кади! – сказал капитан.

Баркас сразу же спустился на воду, туда снесли убийцу, тридцать морских солдат с заряженными ружьями и шестью патронами сошли вслед за ним, двенадцать дюжих гребцов ударили веслами, и шлюпка быстро понеслась по волнам, которые уже начинали покрываться мраком.

При виде этого турецкие лодки снова собрались, образовали полукружие и следовали издали за убийцей, который был причиной всего этого шума.

Корабль повернул боком, чтобы в случае нужды дать залп по берегу, но эта предосторожность была излишняя. Турки держались в почтительном отдалении от нашей шлюпки, солдаты спокойно вышли на берег и повели преступника к кади. Турки тоже пристали к берегу, покинув свои лодки на произвол судьбы, и побежали в те же ворота, в которые вошли солдаты. Минут через десять мы увидели, что наши спокойно и в величайшем порядке идут назад к баркасу. Виновный был в руках правосудия. В этом случае, как во всех, в которых призывалось здравое суждение и непоколебимое мужество, Стенбау сделал именно то, что было надо.

Еще некоторое время встревоженные толпы бродили по берегу и как бы угрожали нам, но мало-помалу мрак вокруг них сгустился и крики сделались менее громкими. Вскоре пространное водное зеркало, которое еще недавно оглашалось шумом и восклицаниями, погрузилось в глубокое безмолвие. Мы подождали еще с час, потом из предосторожности от тайного нападения капитан приказал пустить ракету. Огненная змейка взвилась к небу, ракета лопнула в воздухе, озарила на минуту своими бесчисленными звездочками весь Константинополь от Семибашенного замка до Константиновского дворца, и мы увидели, что по берегу бродит уже только стая собак, которые с воем искали пропитание.

На другой день посол наш пригласил капитана и всех офицеров «Трезубца» сопровождать султана в мечеть, куда он ехал благодарить Аллаха за то, что он внушил Наполеону мысль снова объявить войну России, по возвращении из мечети мы должны были обедать в Серале, а потом представляться повелителю правоверных.

Вместе с этим приглашением привезли письмо к Байрону. Эдер уведомлял его, что домик для него нанят в Пере, и что он может переехать туда, когда ему будет угодно. Байрон сразу же собрался и в тот же день покинул корабль вместе с Гобгозом, Экенгедом и двумя греческими слугами. Капитан позволил мне проводить их, я должен был вернуться к девяти часам вечера.

Новое жилище лорда Байрона было прелестным домом, убранным совершенно по-турецки, он стоял посреди прекрасного сада, усаженного кипарисами, чинарами и сикоморами, широкие цветники были усеяны тюльпанами и розами, которые в этом благотворном климате цветут круглый год. Внутри были разложены и расставлены, по восточному обыкновению, ковры, софы и несколько шкафов или, лучше сказать, сундуков, украшенных перламутром и слоновой костью и расписанных яркими красками. Эдер велел прибавить к этому три кровати, думая, что Байрон, как ни любит восточную жизнь, все-таки не станет продлевать своего фанатизма до того, чтобы, подобно туркам, спать одетым на софе. Это предположение чрезвычайно не понравилось Байрону, и, несмотря на крик и жалобы товарищей, он сразу же отослал все три кровати назад в посольский дом.

Глава XV

Утром, в день, назначенный для аудиенции, я одевался, стараясь быть как можно наряднее, чтобы не слишком отличаться от турецких офицеров. Моисей вошел в мою каюту и запер за собой дверь с видом человека, который имеет важное и тайное поручение. Потом после всех этих предосторожностей он подошел ко мне на цыпочках и приложив палец к губам. Я следил за ним насмешливым взглядом, гадая, почему он так важничает, и думая, что все это кончится тем, что он предложит мне какой-нибудь товар, запрещенный во владениях султана, но он, посмотрев еще раз вокруг себя, чтобы удостовериться, что никого лишнего нет, сказал мне:

– У вас на левой руке перстень с изумрудом.

– Что это значит? – сказал я, вздрогнув от радости и надеясь, что происшествие, которое ни на минуту не выходило у меня из головы, наконец объяснится.

– Этот перстень, – продолжал он, не отвечая на мой вопрос, – бросили вам из окна в Галате в тот день, как вы осматривали город.

– Да!.. Но откуда ты это знаешь?

– Перстень бросила женщина, – продолжал Моисей.

– Молоденькая, хорошенькая?

– Хотите посмотреть ее?

– О, разумеется!

– Вы, однако же, знаете, чему вы подвергаетесь?

– Что мне до опасностей!

– Ну так приезжайте ко мне нынче вечером в семь часов.

– Непременно буду.

– Тс-с!.. Кто-то идет.

Вошел Джеймс, и Моисей оставил нас одних. Джеймс, улыбаясь, следовал за ним глазами.

– Гм!.. Ты, я вижу, вступил в тайные сношения с il signor Mercurio[6], желаю, чтобы тебе лучше моего посчастливилось. Я уже не беру у него ничего, кроме табака, потому что все прочее, несмотря на его хвастовство, просто дрянь. Он насулит тебе свиданий с турчанками, гречанками, как будто ему некуда от них деваться, а потом познакомит с какой-нибудь евреечкой, да такой, что в Лондоне и носильщик не поглядел бы на нее.

– Нет, брат Джеймс, у меня дело совсем другое, – сказал я, покраснев при мысли, что, может быть, все мечты мои поведут к такому же концу. – Не я ищу приключений, а приключения меня. Посмотри-ка этот перстень.

– Тем хуже, – сказал он, взглянув на перстень. – Мне еще в молодости понарассказали о говорящих букетах, о немых, о кожаных мешках, которые кричат, когда их бросают в море. Не знаю, правда ли все это, но только такие истории именно здесь и случаются.

Я с сомнением покачал головой.

– А позволь спросить, – продолжал Джеймс, – как достался тебе такой талисман?

– Мне его кинули из решетчатого окна, откуда раздался крик в тот день, как мы встретили старого грека, которого вели на казнь. Помнишь?

– Да, это я знаю. Так, видно, тебя в этом-то доме и ждут?

– Я уверен в этом.

– А позволь спросить, когда?

– Сегодня часов в семь или восемь.

– И ты пойдешь?

– Разумеется.

– Ступай, любезный. Конечно, и я ни за что бы в свете не отказался от такого увлекательного приключения. А я сделаю то, что ты бы сделал в подобном случае, если бы был на моем месте, а я на твоем.

– Что же ты сделаешь?

– Этого я тебе не скажу.

– Делай, что хочешь, любезный Джеймс. Я полностью полагаюсь на твою дружбу.

Джеймс пожал мне руку, я окончил свой туалет, и мы вместе вышли на палубу.

Залп пушек от Сераля возвестил народу, что он скоро будет наслаждаться лицезрением своего падишаха. На этот отвечали другие залпы в янычарской казарме и Топхане. Все корабли, стоявшие на якоре в Босфоре, подняли флаги и тоже начали палить. Константинополь представлял в эту минуту истинно волшебный вид: весь Золотой Рог был в огне, с нашего корабля, который прыгал и гремел, подобно другим, сквозь промежутки дыма мы видели мечети, укрепления, минареты, красивые дома, сады, наполненные густой зеленью, кладбища с огромными кипарисами, амфитеатр зданий, беспорядочно нагроможденных, и все это, видимое сквозь дымный туман, принимало гигантские размеры, фантастические формы и казалось словно сном. Настоящая волшебная страна!

Эти залпы со всех сторон призывали нас в Сераль, мы сели с капитаном в баркас и поспешили к берегу. Там ждали нас богато украшенные лошади, мне достался прекрасный серый конь в яблоках, с золотой сбруей, конь, на котором не стыдно было бы разъезжать главнокомандующему в день битвы. Я вскочил на него с легкостью, которой позавидовали бы многие морские офицеры. У ворот Сераля мы встретили нашего посла и лорда Байрона, последний был в алом мундире с богатыми золотыми нашивками, похожем на мундир английских адъютантов. Посол пригласил его как постороннего зрителя присутствовать при этой церемонии, а между тем она его чрезвычайно беспокоила. Байрон заботился о том, какое место занять в поезде, потому что он даже в глазах неверных хотел сохранить преимущества своего звания. Эдер тщетно уверял его, что не может назначить ему никакого особенного места, и что турки ровно ничего не понимают в обычаях английской знати, но лорд Байрон успокоился только тогда, когда помощник папского посла, судья в этих делах чрезвычайно сведущий, сам вызвался выбрать ему место в свите Эдера.

Мы вошли в первый двор, где должны были ждать, пока ход начнется, и через несколько минут шествие появилось.

Впереди шли янычары, за ними разные другие войска, грязные и оборванные, потом множество серальских и государственных сановников в колоссальных тюрбанах, наконец явился сам султан Махмуд на пышном арабском коне. Кроме черной собольей шубы и бриллиантового пера на белом тюрбане, никаких других знаков высокого сана на этом государе мы не приметили. Перед султаном шел казначей и бросал в народ мелкие, только что вычеканенные монеты, а за ним секретарь, который принимал в желтый портфель просьбы и жалобы, подаваемые султану. Не знаю, кто шел позади секретаря, да я этим и не интересовался. Посол сделал знак, что нам пора присоединиться к шествию, мы сразу же въехали в пустое пространство, оставленное нам между султанскими телохранителями и какими-то кавалеристами в золотых касках. Мы поехали за его султанским величеством, ослепленные или, лучше сказать, пораженные этим восточным великолепием, которого Европа не могла бы достичь, если бы даже собрала и выставила напоказ все свои сокровища.

Нам надо было проехать весь город, чтобы добраться до мечети султана Ахмеда, стоящей на южном краю знаменитого в византийских летописях ипподрома, который турки называют Атмейданом. Султан с главными сановниками вошел в мечеть. Нам, как неверным, нельзя было входить туда, и потому Махмуд, чтобы сделать для нас это запрещение менее чувствительным, с истинно восточной учтивостью оставил три четверти своей свиты вместе с нами у обелиска Феодосию.

Пробыв в мечети с полчаса, султан снова сел на коня и поехал смотреть на игру в джерид[7]; место для этого турнира – любимой забавы турок и египтян – было выбрано в Пресных Водах.

Мы пустились в путь, миновали Константинов дворец и ехали по берегу до места, где устроены земляные уступы в виде амфитеатра. Посередине, между рядами уступов, была платформа, назначенная для султана и двора его, а в противоположном конце поприща – купа деревьев, под которыми теснились зрители, не имевшие права на почетные места. Как только султан занял свое место, уступы наполнились народом: с одной стороны сидели женщины, с другой мужчины. Мы, европейцы, имеем такие ложные понятия о Востоке, что я чрезвычайно удивился, увидев на публичном празднестве женщин знатнейших фамилий. Правда, они сидели отдельно от мужчин, и притом в покрывалах, но все-таки это доказывало, что они свободнее древних гречанок, которым вовсе не позволялось присутствовать на играх или в гимназиях. Дело в том, что турецкие женщины живут совсем не в таком рабстве, как мы воображаем, за исключением султанских жен, за которыми строго присматривают. Прочие женщины ходят друг к другу в гости, в бани, по лавкам, бывают на гуляньях, принимают у себя врачей, даже некоторых близко знакомых мужчин.

В Европе женщины своими нарядами служат украшением всякому собранию, а здесь совершенно напротив – нарядом отличаются мужчины.

Как только султан занял свое место, стражи, стоявшие по четырем углам поприща, расступились, и оттуда явилась толпа молодых людей. Они скакали так быстро и в таком беспорядке, что ничего нельзя было различить в этом вихре, образовавшем густое ослепительное облако алых седел, золотых шпор, блестящих ятаганов, серебряных нагрудников и рубиновых султанов. Игра началась простыми упражнениями конников. При каждой смене фигур смесь цветов и форм становилась более и более блестящей, группы свивались вензелями, раскидывались цветами, разбрасывались разноцветным ковром. Потом каждый старался выказать свою ловкость, попадая в соперника джеридом или уворачиваясь от его ударов. Тогда пошли в дело трости с железными крючками. Всадники на всем скаку с удивительной ловкостью поднимали ими свои джериды, но другие, пренебрегая этим средством, спускались почти под самое брюхо лошади и поднимали джерид рукой.

Эта дивная борьба продолжалась часа два, ни у одного из всадников не было ни лат, ни шлема с наличником, между тем ни один из них не был ранен, что, однако же, не всегда случается. Наконец ужасная музыка, которой подан был сигнал к началу битвы, раздалась в знак ее окончания. В ту же минуту джериды перестали летать и были прицеплены к седлам, всадники ускакали, поприще опустело.

За всадниками явились канатоходцы, странствующие паяцы, фокусники и ученые медведи. Все эти паяцы начали показывать свое искусство: одни плясали, другие разыгрывали фарсы, третьи делали фокусы-покусы, так что каждый зритель мог выбрать зрелище по своему вкусу или рассеянными взорами окидывать все это странное и разнообразное зрелище. Что касается меня, то, к стыду своему, признаюсь, я был одного мнения с лордом Эссексом из «Кенильворта»[8], который, как читатели, конечно, помнят, предпочитал медведя Шекспиру, и я совершенно предался созерцанию милого четвероногого. Впрочем, надо сказать, что мое внимание разделял с медведем и его укротитель, важный турок, который смеялся не больше своего зверя. К тому же было видно, что он весь, от шелковой кисти своей шапочки до загнутых кончиков туфель, был проникнут честью, которой удостоился. Каждый раз, когда султан изъявлял свое удовольствие, он, в полном убеждении, что это относится к нему и его медведю, останавливался, кланялся, заставлял кланяться медведя, а потом начинал снова. К моему сожалению, это занимательное зрелище было вскоре прервано. Султан встал, чтобы ехать в Сераль обедать. Все сразу же встали в одну минуту: паяцы, фокусники, народ, визири и медведи, все разошлось, исчезло. Наши тоже отправились в Сераль, а я, отдав лошадь слуге, пошел к берегу, сел в лодку и отправился в Галату, там, с помощью нескольких слов французского наречия, которые я уже выучил, и адреса, который дал мне Моисей, я скоро отыскал его лавку.

Еврей не ждал меня так рано: он звал в семь, а тогда было еще только пять часов. Я рассказал ему, в чем дело, и попросил дать мне чего-нибудь поесть. Моисей был человек бесценный: он умел все, ему были под силу любые ремесла. Он сразу же принес мне самый лучший обед, какой только можно сыскать в Константинополе, то есть вареного цыпленка, рис с шафраном и пирожное, потом подал душистый кальян с превосходным табаком.

Я возлежал на диване, как вдруг вошел Моисей и за ним женщина, закутанная в плащ и покрывало. Он сразу же запер за собой дверь. Воображая себе, что это моя богиня, которая решилась предстать предо мной в виде простой смертной, я вскочил с дивана и начал раскланиваться, но Моисей остановил меня.

– Не стоит тратить времени, – сказал он.

– Да я и не намерен.

– Вы ошибаетесь. Это не госпожа, а служанка.

– Ага! – сказал я с сожалением.

– Послушайте меня, – сказал Моисей, – оставьте это, пока еще можно, вы пускаетесь на дело, опасное везде, а в Константинополе и подавно. Мне заплатили, чтобы предложить вам свидание, я и предложил, но ни за что на свете не приму на себя ответственности за то, что может с вами случиться.

Я вынул кошелек и, высыпав на руку половину того, что в нем было, подал Моисею.

– Вот, – сказал я, – несколько цехинов в знак признательности за то, что ты исполнил это поручение, и в доказательство, что я отступаться не намерен.

– Так и быть, – сказал Моисей, отвязывая покрывало и верхнее платье женщины, которая почтительно стояла у дверей, не понимая того, что мы говорили, – наряжайтесь, и дай бог вам выпутаться из беды, в которую сами лезете.

Признаюсь, что я немножко поколебался, увидев, что надо закутаться в это платье, в котором мне, как мумии, невозможно будет действовать руками. Но я зашел уже слишком далеко, отступить было бы стыдно, и я очертя голову продолжал свое опасное предприятие.

– Научи же, что мне теперь делать? – сказал я.

– Ступайте за невольником, который поведет вас, а главное, молчите. Одно слово – и вы погибли.

Все это было не очень весело, но уж так и быть, я на все решился. Читатели уже видели, что я не труслив, и притом меня тянуло любопытство, столь свойственное молодым людям. Я прикрыл свой мичманский кортик, надел платье и покрывало, и в этом костюме, скрадывающем все формы, походил как две капли воды на ту, которая уступила мне свою одежду. Это я угадал по взгляду, которым мы с Моисеем обменялись.

– Ну, а теперь что мне делать? – спросил я, нетерпеливо желая узнать, к чему все это меня поведет.

– Пойдемте со мной, – отвечал Моисей, – и только ради бога…

Он приложил палец к губам.

Я кивнул, отворил дверь и, сойдя с лестницы, очутился в магазине.

Там ждал нас черный невольник. Обманутый моим нарядом, он сразу же побежал отвязать осла. Турчанки обыкновенно ездят на ослах. Моисей почтительно проводил меня до дверей, помог мне сесть в седло, и я пустился в путь, не зная, куда меня везут.

Глава XVI

Мое путешествие продолжалось минут десять, я не узнавал ни одной из улиц, по которым ехал. Наконец мы остановились у довольно большого дома. Провожатый мой отворил ворота, я въехал, и он опять их запер. Я очутился на квадратном дворе, видно хорошо знакомом моему ослу, потому что он сам пошел прямо к двери, напротив ворот. Я хотел было соскочить, но невольник стал на одно колено, чтобы другое послужило мне вместо ступеньки, и подставил мне голову, чтобы опереться на нее рукой. Я последовал принятому порядку, потом, видя, что невольник хочет ограничить этим свои услуги и собирается вести осла в конюшню, я показал ему повелительным жестом, чтобы он шел вперед. Он сразу же повиновался с почтительностью, доказывавшей его привычку к языку жестов.

Предосторожность была не лишней. Я бы никогда не выпутался из лабиринта комнат и коридоров, по которым вел меня невольник. Между тем я посматривал вокруг себя, чтобы опознаться, в случае, если придется поспешно удаляться, и по множеству слуг и стражей, которые мелькали мимо меня, как тени, или стояли неподвижно, как статуи, я догадался, что нахожусь в доме какого-то знатного турецкого барина. Наконец отворилась дверь в комнату, светлее и лучше убранную, чем все прочие. Проводник мой впустил меня туда, затворил двери, и я очутился перед девушкой лет четырнадцати или пятнадцати, которая показалась мне совершенной красавицей.

Прежде всего я запер дверь позолоченной задвижкой, повернулся и стоял несколько секунд неподвижно, вне себя от удивления и радости, пожирая глазами фею, которая как бы волшебным жезлом отворила мне двери этого очарованного дворца. Она лежала на шелковых подушках, на ней был кафтан из розовой шелковой ткани с серебряными цветочками и верхнее платье из белого штофа с золотыми цветочками, стянутое в талии и вырезанное на груди, длинные рукава этой ферязи висели позади, и под ними – рукава белой шелковой газовой рубашки, которая была застегнута на груди бриллиантовой запонкой. На голове у девушки был колпак, прелестный головной убор турчанок, который состоит из бархатной шапочки алого цвета с золотой кистью и надевается набекрень. Волосы на виске, выбивавшиеся из-под колпака, были приглажены, и в них заткнут букет из драгоценных камней, сделанных в виде цветов, жемчужины изображали померанцевые цветы, рубины – розы, бриллианты – жасмины, а топазы – жонкили. Волосы красавицы длинные, каких у нас никогда не видно, падали бесчисленными косичками до вышитых золотых туфель. Что касается лица, то ее черты были совершенно правильными: это была греческая красота во всем своем строгом и прелестном величии: лицо с большими черными глазами, носом Аполлона и коралловыми губами.

Само собой разумеется, что я рассмотрел все это одним взглядом.

Красавица между тем протянула вперед головку, согнув шею, как лебедь, и устремив на меня беспокойный взор. Я вспомнил о странном своем наряде и догадался, что она сомневается, точно ли я тот, кого она ждала. Я в ту же минуту разорвал, сбросил с себя платье и покрывало и очутился в своем мичманском мундире.

Прекрасная гречанка встала, пошатываясь, и, протянув ко мне руки, вскричала:

– Ради бога, спасите меня!

– Скажите мне, кто вы и от какой опасности я должен спасти вас? – вскричал я, подбегая, чтобы поддержать ее.

– Кто я? – сказала она. – Я дочь того, кого вы встретили, когда его вели на казнь, и вы можете спасти меня от опасности быть любовницей того, кто причиной смерти отца моего.

– Скажите только, что я должен делать? Я на все готов.

– Прежде всего вам надо знать, чего я боюсь и на что надеюсь. Я вам расскажу это в нескольких словах.

– Но не напрасно ли мы будем терять драгоценное время? Вы молоды, прекрасны, несчастны. Вы понадеялись на мое мужество и благородство, иначе бы вы меня не призвали. Чего же мне более?

– Теперь пока нам бояться нечего. Голова ичогланов по случаю праздника – в Серале, а в доме не спят, и бежать нам еще нельзя.

– Так говорите.

– Отец мой был грек, царской крови и богат. Это три преступления, которые в Константинополе стоят смертной казни. Голова ичогланов донес на него. Его взяли под стражу, меня продали, его отвели в тюрьму, меня – сюда, его приговорили к смерти, меня – к жизни. Одну матушку пощадили.

– О, я ее видел! – вскричал я. – Это, верно, она стерегла труп вашего несчастного батюшки?

– Да, да, – отвечала девушка, ломая в отчаянии руки. – Да, это наверняка была она!

– Мужайтесь! – сказал я.

– О, вы увидите при случае, что я мужественна! – сказала она с улыбкой, ужаснее слез. – Меня отвели к моему господину, к убийце отца моего, он запер меня в эту комнату. На другой день я услышала шум. Все еще надеясь, сама не знаю на что, я подбежала к окну: то отца моего вели на казнь!

– Ах, так это вы схватились за решетку, вы испустили горестный крик, который раздался в моем сердце.

– Да, это я, – отвечала она, – я видела, как вы при этом крике подняли голову и схватились за кинжал. Я угадала, что вы человек великодушный и спасете меня, если только сможете.

– О, конечно!.. Приказывайте, я сделаю все, что только возможно.

– Но для этого надо было как-нибудь вступить в сношения с вами. Я решилась сносить пока присутствие моего господина. Да, я без гнева смотрела на человека, запятнанного кровью отца моего, я говорила с ним и не проклинала его. Он считал уже себя счастливым и вздумал наградить меня этими богатыми платьями и великолепными вещами. Однажды утром ко мне привели Моисея, богатейшего ювелира во всем Константинополе.

– Как, этот жалкий еврей – богатый ювелир?

– Да. Я его давно знаю. У батюшки, кроме меня, детей не было, он меня баловал и покупал иногда у Моисея ткани и драгоценные вещи на огромные суммы. Я показала ему знаками, что мне нужно поговорить с ним. Догадливый еврей сказал голове, что с ним нет ничего, что мне нужно, и что он придет завтра. На другой день голова ичогланов должен был оставаться в Серале, но приказал, чтобы Моисея и без него впустили ко мне, но чтобы при этом были двое его сторожей. Между тем я все стояла у окна, надеясь, что как-нибудь увижу вас. И точно, я увидела, что вы идете. Тут мне пришло в голову бросить свой перстень, и вы подняли его с такой радостью, что с тех пор я уже полагаюсь на вас, как на друга. На другой день Моисей пришел, сторожа были тут, но я сказала ему все, что нужно было, по-итальянски. Я описала вас всего, от цвета ваших волос до формы вашего кинжала. Я все заметила! Моисей сказал, что он, кажется, вас знает. Вообразите мою радость! Не зная, удастся ли нам еще раз увидеться, мы приготовили все на нынешний день, потому что в Серале праздник, и голова должен быть там. Кормилица моя, которую оставили при мне, не из сострадания, а скорее по равнодушию, должна была, по обыкновению, ехать с капыджи к Моисею за духáми; он обещал, что вы будете в это время у него и приедете ко мне в ее платье. Между тем она пошла сказать матушке, чтоб у Галатской Башни был готов ялик. Моисей сказал, что пришлет мне гитару, если вы согласитесь идти на свидание… Он прислал мне ее… Вот она… А теперь и вы здесь… Хотите ли вы помочь мне? До сих пор все шло хорошо. Остальное зависит от вас.

– Скажите только, что я должен делать?

– Пройти через все эти комнаты – вещь невозможная. Но мы можем спуститься из окна этого кабинета.

– Однако от окна до земли будет футов двенадцать.

– Это бы еще ничего: вы можете спустить меня на моем шелковом поясе. Но за деревянной решеткой есть железная решетка.

– Я выломаю одну из перекладин кинжалом.

– Так принимайтесь же за работу, пора.

Я вошел в кабинет и за шелковыми занавесками будуара увидел тюремную решетку. Взглянул на улицу и заметил, что прямо против дома, за углом, стоят какие-то два человека. Несмотря на это, я молча принялся за работу в твердой уверенности, что они тут по своим делам, а не для того, чтобы присматривать за нами.

Камень был довольно мягкий, но между тем я при каждом ударе мог отделять только небольшой кусочек. Гречанка смотрела на мою работу со всем любопытством и надеждой. Моя роль оказалась совсем не той, о которой я мечтал. Несмотря на это, я гордился тем, что девушка дивной красоты избрала меня в избавители, еще больше, чем если бы я был ее любовником. Таким образом, в моем приключении было много рыцарского благородства и я решился действовать с величайшим бескорыстием.

Работа моя шла успешно, я добрался уже до основания перекладины, как вдруг девушка положила одну ручку на мою руку, а другую протянула в сторону, где послышался легкий шум. Она стояла таким образом с минуту, безмолвно и неподвижно, как статуя, и только более и более судорожно сжимая мою руку. Пот выступил у меня на лице.

– Он вернулся, – сказала она наконец.

– Что нам теперь делать? – спросил я.

– Посмотрим. Может быть, он не придет сюда, тогда не страшно, что он вернулся!..

Она снова принялась слушать и через минуту сказала:

– Идет!

Я хотел было броситься в другую комнату, чтобы встретить его лицом к лицу, когда он отворит дверь.

– Ни слова! Ни с места! – сказала она. – Или мы оба погибли.

– Но я не могу прятаться! Это было бы низко и подло!

– Молчите! Ради бога!.. Молчите и дайте мне волю! – сказала она, прикрыв одной ручкой мне губы и вырвав другой мой кортик.

Она бросилась в другую комнату и спрятала кортик под подушки, на которых лежала, когда я вошел. В эту самую минуту постучались у дверей.

– Кто там? – спросила гречанка, поправив подушку.

– Я, – отвечал мужской голос, сильный, но который явно старались смягчить.

– Сейчас отопру, – сказала девушка. – Раба ваша всегда рада своему господину.

При этих словах она подошла к кабинету, затворила дверь и заперла задвижкой, и я мог если не видеть, то, по крайней мере, слышать, что будет тут происходить.

Много опасностей испытал я во время моей жизни, но ни одна из них не производила на меня такого тягостного впечатления, как та, которой я подвергался в эту минуту. Я был без оружия, не мог защищать ни самого себя, ни женщины, которая призвала меня на помощь, и принужден был предоставить дело, от которого зависела жизнь моя, существу слабому, не имеющему никакого оружия, кроме врожденной у греков хитрости. Если бы она проиграла дело, я был бы в кабинете как волк в западне, не в состоянии ни вырваться, ни защищаться, если бы выиграла, тогда она бы встречала опасность смело, как следует мужчине, а я бы прятался, как женщина. Я искал вокруг себя какую-нибудь мебель, которую мог бы употребить как оружие, но тут не было ничего, кроме подушек, тростниковых табуретов и горшков с цветами. Я подошел к дверям и стал прислушиваться.

Они говорили по-турецки, и я, не видя их телодвижений, не мог понимать. Между тем, по выражению голоса мужчины я догадался, что он не грозит, а молит. Через несколько минут мне послышались звуки гитары, потом чистый мелодический голос гречанки и пение, которое казалось и мольбой рабыни, и гимном любви, – так оно было заунывно и нежно. Я был вне себя от удивления. Эта девушка, не старше пятнадцати лет, несколько минут назад, ломая руки, оплакивала смерть отца, свое собственное рабство и гибель своего семейства, ей помешали, когда она готовилась к бегству и пленница уже заранее наслаждалась мыслью о свободе, она знала, что я тут, подле, знала, что вся надежда ее в кинжале, лежащем под подушками, на которых она сидит, – и между тем эта девушка пела голосом, по-видимому, столь же спокойным, как некогда, сидя между отцом и матерью, под чинаром, у дверей родительского дома!

Все это казалось мне сновидением. Я слушал и ждал. Наконец пение прекратилось. Разговор, который за ним последовал, казался еще нежнее прежнего, потом наступило молчание, и вдруг раздался болезненный, приглушенный крик. Я не смел дышать и смотрел на дверь, как будто стараясь проникнуть сквозь нее взором. Послышался еще глухой стон, потом воцарилось мертвое молчание. Вскоре легкие шаги, которые я едва различал при сильном биении моего сердца, приблизились к кабинету, задвижка щелкнула, дверь отворилась, и свет луны, проникавший сквозь окошко, упал прямо на гречанку. Она была в длинном нижнем платье, бела и бледна, как привидение, и из всего своего убранства сохранила один только бриллиантовый букет, который был у нее в волосах. Я хотел заглянуть в ту комнату, но там было темно, и я ничего не мог различить.

– Где ты? – сказала она, потому что я стоял в тени.

– Здесь, – сказал я, подвинувшись вперед и став на то место, куда светила луна.

– Я закончила свое дело, теперь твоя очередь, – сказала она, подавая мне кортик.

Она держала его за рукоятку, я взял за лезвие. Оно было теплым и мокрым, я раскрыл руки и при свете луны увидел, что оно в крови.

В первый раз дотронулся я до человеческой крови! Волосы мои встали дыбом, и дрожь пробежала по всему телу, но я сразу же понял, что времени терять нельзя, и принялся за работу. Два человека, которых я уже видел, по-прежнему стояли у угла, но я не обращал на них внимания и продолжал выламывать перекладину, хотя, слыша шум, они часто посматривали на окно. Наконец перекладина была выломана, а отверстие так велико, что мы могли пролезть в него. Оставалась одна наружная решетка, но мне стоило только толкнуть ее, и она упала. В ту же минуту один из людей, стоявших у угла, выбежал на середину улицы.

– Это ты, Джон? – сказал он. – Помощь нужна? Мы с Бобом к твоим услугам.

– Джеймс! Боб! – вскричал я. Потом, обратившись к гречанке, которая не понимала того, что мы говорили, я сказал:

– Теперь мы спасены! Нет, нет, – продолжал я, говоря с Джеймсом, – помощи мне не нужно. А нет ли у вас веревки?

– У нас есть лестница, это еще лучше, – сказал Джеймс. – Поди-ка сюда, Боб, стань к стене.

Матрос сразу же подошел, Джеймс взлез к нему на плечи, подал мне веревочную лестницу, и я привязал ее к перекладинам. Джеймс соскочил на землю и взял лестницу за нижний конец, чтобы она не качалась. Подруга моя сразу же взлезла на окно и через минуту очутилась на улице, к великому удовольствию Джеймса и Боба, которые не могли понять, что это значит. Я тоже сразу же спустился к ним.

– Скажи, ради бога, что это с тобой сделалось? Ты бледен, как смерть, и весь в крови. За тобой гонятся?

– Гнаться некому, кроме привидения, – отвечал я. – Но я тебе расскажу это после. Теперь не время. Где же вас ждет лодка? – спросил я гречанку по-итальянски.

– У Галатской Башни, – отвечала она, – но я не в состоянии вести вас. Я не знаю дороги.

– Найдем, – сказал я, схватив ее за руку, чтобы вести. Но тут только заметил, что у нее босые ноги и что она не в состоянии идти. Я хотел было взять ее на руки, но Боб, угадав мое намерение, предупредил меня, поднял ее, как ветер перышко, и побежал к берегу. Джеймс подал мне пару пистолетов и, вынув из-за пояса другую, сделал мне знак, чтобы я шел с правой стороны Боба, а сам пошел с левой.

Мы шли таким образом, не встречая никаких препятствий. В конце улицы нам представилось огромное синее зеркало Мраморного моря. Тут мы повернули влево и пошли по берегу: множество лодок переезжало из Константинополя в Галату и из Галаты в Константинополь.

Одна только лодка стояла неподвижно на некотором расстоянии от берега. Мы остановились перед ней, и гречанка пристально на нее смотрела, потому что она была, по-видимому, пуста. Но вдруг из нее поднялся какой-то призрак.

– Матушка! – вскричала девушка трепещущим голосом.

– Милая моя! – отвечал голос, от которого все мы вздрогнули. – Дитя мое! Ты ли это?

В ту же минуту четверо гребцов, которые лежали на дне барки, сели на свои места, лодка полетела, как ласточка, и через минуту причалила к берегу, мать и дочь бросились друг другу в объятия, потом старуха кинулась к ногам нашим и спросила, чьи колена ей обнимать. Я поднял ее и сказал:

– Ступайте, ступайте, ради бога, не теряйте времени, иначе вы погибли!

– Прощайте, – сказала девушка, пожав мне руку, – одному Богу известно, увидимся ли мы с вами когда-нибудь. Мы отправимся в Кардикию, в Эпир: там у нас есть родные. Скажите мне, как вас зовут, чтобы я могла каждый день вспоминать ваше имя в своих молитвах.

– Меня зовут Джон Девис, – сказал я. – Очень жалею, что я мало для вас сделал, но я сделал все, что мог.

– А меня зовут Василика. Бог милостив, может быть, мы еще и увидимся.

При этих словах она прыгнула в лодку и, сорвав с головы букет, сказала:

– Возьмите. Это награда, которую я обещала Моисею. А вас один Бог в состоянии наградить за все, что вы для меня делали.

Букет упал к моим ногам, лодка быстро удалилась от берега. Белые платья матери и дочери еще некоторое время мелькали, как покровы двух привидений, потом лодка, гребцы, белые покрывала – все исчезло, как легкое видение, и погрузилось во мрак ночи.

Я стоял с минуту неподвижно на берегу и верно бы принял все это за сновидение, если бы в руках у меня не осталось драгоценного букета, а в памяти имени Василики.

Глава XVII

Когда лодка исчезла, мы опомнились и стали думать о себе. Положение наше было очень незавидное. Во-первых, мы были на берегу, в полночь, без позволения, во-вторых, нам надо было идти от Галаты до Топхане берегом, а тут голодные собаки бродили целыми стаями, они легко узнавали, что мы иностранцы, и потому считали себя вправе терзать нас. Притом у меня не выходило из головы, что хоть я и не участвовал в убийстве, однако же все-таки убит был поклонник Магомета, и этот поклонник был важный сановник, голова пажей султана.

Мы знали, что на корабле нам не миновать наказания, но две последние причины побуждали нас вернуться туда как можно скорее. Мы пустились в путь, прижавшись друг к другу, за нами шло целое стадо голодных собак, глаза которых сверкали в темноте, как горящие уголья. Время от времени они так близко подходили к нам, и притом со столь явными неприязненными намерениями, что мы принуждены были останавливаться и оборачиваться, чтобы испугать их. Боб пускал в дело палку, которая была у него в руках и которой он действовал очень ловко; преследователи наши отступали, мы продолжали путь, но потом собаки опять нас нагоняли и чуть не хватали за пятки. Если бы кто из нас отстал или упал, то ему, верно бы, несдобровать, да и остальным тоже, потому что как только собаки попробуют крови, их уже не отогнать.

Собаки провожали нас таким образом до самой Топхане, где стояла лодка Джеймса и Боба. Джеймс первый вошел в нее, я за ним, Боб прикрывал наше отступление, а это было не легко. Противники наши, догадываясь, что мы ускользнем от них, подступили так близко, что Боб, махнув палкой, убил собаку, которая была посмелее, прочие в ту же минуту бросились на труп и растерзали его. Боб воспользовался этой минутой, отпер замок цепи, которой лодка была причалена к берегу, и прыгнул в нее; мы с Джеймсом налегли на весла и быстро удалились от берега, сопровождаемые воем, который показывал, как собакам жаль, что не удалось с нами покороче познакомиться. Футах в ста от берега Боб взял у нас весла и начал грести сильнее нас двоих.

Кому не случалось наслаждаться тихой, улыбающейся восточной ночью, тот не может составить себе о ней ни малейшего понятия. При свете луны Константинополь, со своими расписанными домами, золотоверхими дворцами, деревьями, рассеянными повсюду в живописном беспорядке, казался настоящим волшебным садом, небо было чисто, без малейшего облачка, море спокойно и похоже на огромное зеркало, в котором отражались все звезды. Корабль наш стоял чуть поодаль скутарийского дворца, за ним, на мысе Халкедонского порта, виднелся маяк. Красивые мачты и ванты «Трезубца», подобно нитям паутины, вырисовывались темным цветом на огне маяка. Красота зрелища, которое представлялось глазам нашим, заставила было нас забыть о нашем положении, но вид корабля напомнил нам о нем. Мы были уже близко и потому велели Бобу грести потише, чтобы весла не выбивали столько огня из фосфористого моря и не делали такого шума. Мы надеялись, что нам удастся подойти к кораблю так, что вахтенный нас не заметит или, если он из наших, по крайней мере, соизволит показать, будто не видел. Тогда мы бы пробрались в корабль через одно из тех отверстий, которые никогда не закрываются на боках судна, улеглись бы потихоньку в свои койки, а на другой день вышли бы на вахту как ни в чем не бывало. К несчастью, против нас приняты были всевозможные предосторожности. Когда мы приблизились шагов на тридцать к «Трезубцу», часовой, которого только голова виднелась из-за борта, встал на бак и закричал изо всей силы:

– Эй, на лодке, что надо?

– Мы хотим на корабль, – отвечал я, держа руки перед ртом, чтобы не так громко было.

– Кто вы такие?

– Мичманы Больвер и Девис и матрос Боб.

– Прочь!

Мы переглянулись вне себя от удивления, тем более что вахтенный матрос был близкий приятель Боба и, верно, очень бы желал скрыть нашу неисправность. Думая, что он, может быть, не расслышал, я сказал ему:

– Ты, верно, не слыхал, Патрик. Говорят тебе, что это мы, Больвер, Девис и Боб, и что мы возвращаемся на корабль. Неужели ты не узнаешь моего голоса?

– Прочь! – завопил опять Патрик таким громким и повелительным голосом, что, вскрикнув в третий раз, он, верно, разбудил бы весь корабль, поэтому Боб, не дожидаясь третьего крика, начал грести прочь.

Мы поняли его намерение и, в знак согласия, кивнули ему. Он хотел выйти из вида корабля и потом, сделав круг, подойти еще с большими предосторожностями с другого бока, в надежде, что, может быть, там посчастливится. Удалившись на некоторое расстояние от корабля, мы остановились на минуту, обвернули весла своими носовыми платками и небольшим парусом, который разодрали надвое, потом Боб снова начал грести, но так тихо, что мы сами не слыхали шума весел, и один только фосфорический след, который мы оставляли за собой, мог обличить нас.

Мы радовались своей хитрости, были почти уверены, что проберемся на корабль, но, подойдя к нему футов на двадцать, увидели, что часовой, морской солдат, ходивший по палубе, остановился. Через минуту опять послышался крик:

– Эй, на лодке! Что надо?

– Да черт вас возьми! Ведь вам только говорят, что мы хотим вернуться на корабль, – сказал Джеймс, который, подобно мне, выходил уже из терпения.

– Прочь! – закричал часовой.

– Да что с вами сделалось? Ведь мы не пираты! – сказал я.

– Прочь! – повторил часовой.

Мы не послушались и велели Бобу грести к кораблю.

– Прочь! – закричал опять часовой, опустив ружье к нам дулом. – Прочь, или я выстрелю!

– Тут какая-то чертовщина, – пробормотал Боб. – Я думаю, ваше благородие, что всего лучше теперь послушаться.

– Да когда же мы попадем на корабль? – спросил я.

– В утреннюю вахту, когда уже будет светло.

До утренней вахты оставалось еще часа четыре, но делать было нечего: мы решились ждать и отошли от корабля на положенное расстояние. Боб предлагал было съехать на берег, потому что там удобнее было бы отдохнуть, чем в лодке, но собаки отбили у нас охоту гулять ночью по Константинополю. Мы остались посереди Босфора. Если бы наказание наше этим и ограничилось, было бы еще сносно, потому что ночь была прекрасной и воздух теплым, но прием, какой нам сделали, не обещал ничего доброго, и немудрено, что это нас беспокоило, потому что мы хорошо знали характер Борка. Несмотря на красоту зари, которая начинала заниматься, и великолепное зрелище, которое представилось нам при восходе солнца и в другое время привело бы меня в восторг, эти четыре часа показались нам ужасно долгими, почти невыносимыми. Наконец свисток возвестил, что вахту сменяют. Мы снова приближались к кораблю. В этот раз нас уже не окликали.

Войдя на палубу, мы увидели, что лейтенант Борк в полном мундире стоит перед всем корпусом офицеров, которые были собраны как будто на военный совет. За такой проступок, в каком мы провинились, мичманов наказывают обыкновенно арестом, а матросов несколькими ударами, и потому мы представить себе не могли, чтобы вся эта церемония делалась для нас. Но мы скоро разуверились и догадались, что Борк хочет выдать нас перед капитаном за дезертиров. Как только мы вошли на палубу, он сложил руки на груди, посмотрел на нас глазами, в которых надежда наказать кого-нибудь всегда сверкала каким-то странным блеском, и сказал:

– Откуда вы?

– Мы были на берегу, лейтенант, – отвечал я.

– С чьего позволения?

– Вы знаете, что я был с капитаном.

– Знаю, но все другие вернулись в десять часов, а вы нет.

– Мы вернулись в двенадцать часов, да нас не пустили.

– А разве кого-нибудь пускают на военный корабль в полночь?

– Я знаю, что обыкновенно в такое время не возвращаются, но есть обстоятельства, которые могут задержать против воли. Я был с капитаном, разлучился с ним случайно, и ему только обязан отчетом во всем. Кроме капитана, никто не может вмешиваться в это дело.

Борк с досадой заметил, что ему не удалось поддеть меня. Он отпустил офицеров и стал ходить один по палубе, поглядывая на меня злобным, хитрым и подозрительным взглядом.

Я много сносил от Борка, но не знаю, отчего эти взгляды до того меня взбесили, что я подошел к нему и решительно попросил его объяснить мне причину столь оскорбительного поведения. Слово за слово, у нас произошла страшная ссора. Борк до того разгорячился, что совершенно вышел из себя и назвал меня «дрянным мальчишкой, которого он, если бы был отцом моим, велел высечь розгами».

Что я в эту минуту почувствовал, я выразить не сумею. Вся моя кровь, которая за минуту перед тем прилила к сердцу, бросилась в голову.

Прибежав в каюту, я схватился обеими руками за волосы, кинулся ничком на пол и некоторое время оставался таким образом неподвижно, как бы уничтоженный, не подавая никаких признаков жизни, кроме какого-то хрипения, выходившего из глубины моей груди. Потом, не знаю через сколько времени, потому что в тогдашнем моем состоянии я его не замечал, я медленно поднялся и улыбнулся в свою очередь.

Мысль о мщении до такой степени меня целый день занимала, что я сделался больным, слег в постель, не дотрагивался до пищи, которую мне приносили, и всю ночь просидел на стуле. Между тем я казался спокойным, и матрос, который принес мне на другой день завтрак, конечно, не догадался, что во мне происходит. Чтобы не подать ему подозрения, я начал есть при нем и спросил, вернулся ли капитан. Матрос отвечал мне, что капитан приехал еще накануне, что мне и Джеймсу объявлен месячный арест за несвоевременное возвращение на судно, что презрительный отзыв обо мне, произнесенный лейтенантом, возбудил негодование у всех офицеров, и они, чтобы сколько можно отплатить ему, «наложили на него карантин». Это меня обрадовало как доказательство, что весь экипаж одинаково со мной смотрит на поступки Борка. И я еще больше утвердился в моем намерении.

Теперь я должен объяснить тем из моих читателей, которые незнакомы с английской морской жизнью, что значит наложить на кого-нибудь карантин.

Когда кто-нибудь из офицеров несправедливо обидит своего товарища или совершит неблагородный поступок, все прочие составляют из себя род совета и объявляют, что этот офицер будет столько-то времени в карантине. Но такое решение должно быть принято единогласно, потому что все до одного должны содействовать его исполнению.

Теперь вот в чем состоит наказание.

Как только офицер в карантине, он словно пария, прокаженный или зачумленный. Никто не подходит к нему, иначе как по делам службы, если он спрашивает, ему отвечают как можно короче, если он протягивает руку, ему не подают руки, если он предлагает сигару, никто не берет, если он идет на носовую часть, офицеры переходят на корму. За обедом никто ему ничего не подает, соседей его потчуют – его никогда, он должен или просить, чтобы ему подали, или сам взять. Жизнь на море и без того не слишком разнообразна, и потому подобное наказание настоящая мука, можно с ума сойти. Зато наказанный обыкновенно покоряется, исправляется. Тогда он сразу же снова становится человеком, добрым малым, и наслаждается всеми правами хорошего товарища, перестает быть исключением и подходит под общее правило. Но если он не покоряется, никто ни на минуту не нарушает определения, и, пока он упрямится, до тех пор продолжается карантин.

По характеру Борка легко было предвидеть, что он никогда не изменится. Притом эта мера и не производила большой перемены в обыкновенном его образе жизни. Он всегда был один, а теперь стал, если такое возможно, еще мрачнее и строже прежнего.

Что касается меня, то одиночество только укрепляло меня в моем намерении. Время от времени, при воспоминании об обиде, нанесенной мне лейтенантом, сердце мое сжималось и кровь поднималась в голову, бывали, однако же, и такие минуты, когда решимость моя ослабевала и я старался оправдать в собственных глазах его наглое, ненавистное поведение. Но однажды Патрик, принесший еду, сообщил мне по секрету, что Борк произнес на палубе перед офицерами новые оскорбления и угрозы в мой адрес, обещаясь, доколе он будет жив, гнать и унижать «этого дрянного мальчишку, Девиса». Дело конченное, нам с Борком нельзя было больше жить на одном судне. Мне оставалось выбрать одно из двух: или совсем оставить службу, или просить о переводе. Второе было бы безуспешнее, да и не повело бы ни к чему в случае успеха. Отомстить Борку я мог только на свободе, не на борту корабля.

Глава XVIII

Я сразу же начал готовиться. Я пересчитал свою казну: в ней было деньгами и векселями около пятисот фунтов стерлингов – больше чем достаточно, чтобы прожить без нужды два года, а два года в то время казались мне двумя веками. Я написал батюшке и матушке длинное письмо, в котором говорил им о своих чувствах и рассказал все, что случилось со мной с тех пор, как я поступил на «Трезубец». Письмо оканчивалось тем, что я решился вызвать Борка на дуэль.

Мне стало как-то легче, когда я окончил эти главные приготовления, мне казалось уже, что мщение мое началось и что теперь оставить мое предприятие невозможно. Вызывать Борка на дуэль на корабле было бы безрассудно, я расположил план свой совсем иначе.

Борк ездил иногда к послу по делам капитана и по своим собственным. Людей он не очень любил, о природе и не думал, потому всегда ходил туда по самой короткой дороге. Эта дорога шла через одно из самых больших и прекраснейших константинопольских кладбищ. Чтобы никого не компрометировать, я решился ждать его там один и непременно заставить со мной драться, на чем он хочет: у обоих у нас были шпаги, а сверх того я хотел взять с собой пару пистолетов.

Между тем пришла очередь Боба прислуживать мне. Как только он вошел, я бросился к нему и спросил о Моисее. Еврей несколько раз был на корабле и хотел меня видеть, но ему сказывали, что я под арестом и что ко мне не пускают. Я понимал, как он должен был беспокоиться, потому что не получил еще букета, который Василика обещала ему за труды. Я велел Бобу сказать ему, что сам отнесу ему букет, как только выйду из-под ареста, что мне тоже нужны его услуги и что я за них щедро заплачу ему.

День моего освобождения приближался, и я приготовил все, чтобы при первом удобном случае выполнить свое намерение. Наконец ровно через месяц, час в час, арест мой кончился.

Прежде всего пошел я к капитану. Он был так же добр и ласков со мной, как прежде, побранил меня за то, что я не попросил позволения, в котором бы он, конечно, не отказал мне, и подробно расспрашивал о моем приключении с молодой гречанкой, о великодушном поступке Джеймса и Боба, о возвращении нашем на корабль и сцене, которую устроил мне лейтенант. Я рассказал все с величайшей откровенностью, потому что глубоко уважал Стенбау, и притом он был другом моего отца.

При смене вечерней вахты Борк вышел на палубу, и я увидел его в первый раз после нашей ссоры. В сердце моем закипели все те страсти, которые он во мне возбудил. Мне казалось, что блаженнейшей минутой моей жизни будет та, когда я отомщу ему.

На другой день Борк объявил капитану, что ему надо побывать в посольском доме и что он вернется после вечерней вахты. Эта весть должна бы меня обрадовать, но между тем сердце у меня замерло, когда я ее услышал. Дело в том, что как бы ни было твердо намерение человека, но, когда речь идет о его судьбе, между его выгодами и страстями всегда происходит борьба. Конечно, мне выгоднее было бы снести обиду и продолжать карьеру, которая при обширных знакомствах моего отца и при помощи мистера Стенбау могла бы повести меня к высшим морским чинам. Но страсти мои были совершенно противоположны моей выгоде.

Весь день провел я в размышлениях, но как они ни были мрачны, а ни на минуту не поколебали моего намерения. Я мало спал, однако провел ночь довольно спокойно. Утром я пошел к капитану проситься на берег.

Мне надо было сделать два визита: один к Моисею, а другой к лорду Байрону. Первому я отдал букет Василики и прибавил к этому двадцать пять гиней, потом дал ему еще столько же, чтобы он спросил, нет ли на рейде какого-нибудь корабля, который шел бы в Архипелаг, Малую Азию или в Египет, а ежели есть, чтобы он взял место для пассажира, какой бы нации этот корабль ни был. Моисей обещал мне это сделать в тот же вечер, оно, впрочем, было и немудрено, потому что каждый день какой-нибудь корабль отходил в Дарданеллы. Кроме того, я велел Моисею купить для меня полный греческий костюм.

Лорд Байрон принял меня как всегда весьма любезно. Не находя мою персону так долго, он ездил к мистеру Стенбау узнать обо мне. Я был под арестом, и потому он не мог видеться со мной. Я сказал ему, что так как мы, может быть, еще долго будем стоять в Босфоре, то я намерен отправиться в отпуск, чтобы посетить Грецию, и пришел за рекомендательным письмом к паше янинскому, которое он прежде сам предлагал мне. Он сразу же сел к бюро, написал письмо по-английски, чтобы я мог понимать его, и потом велел перевести его греку, которого дал ему Али-паша и который был у него вместе и камердинером, и секретарем, наконец он подписал письмо и приложил рядом с подписью свою гербовую печать.

Мне пора уже было на корабль, я простился с лордом Байроном, не сказав ему ничего; впрочем, я надеялся еще раз с ним увидеться.

На «Трезубце» был праздник, все перегородки были сняты, как во время сражения, и во всю длину столовой был накрыт стол на двадцать приборов.

За десертом, по английскому обыкновению, были провозглашены тосты, между прочим, один о дружбе, и при этом Джеймс обнял меня за всех, все это было как бы нарочно, и, обнимая его, я со слезами на глазах мысленно простился с ним.

Часы пробили шесть, мне было пора, я сказал, что мне нужно по важному делу на берег, позволение удалиться дано было мне с обыкновенными шутками. Я принимал их сколько можно с веселым видом и ушел в свою каюту, так что никто и не подозревал моих намерений. Дорóгой я велел Бобу приготовить шлюпку.

Когда мы отошли от корабля шагов на тридцать, Джеймс увидел меня и вызвал всех на борт. Тут раздались такие громкие «ура»» что Стенбау вышел из своей каюты.

Не могу выразить, что почувствовал я, увидев посреди всех этих молодых людей доброго старика, который был общим нашим отцом и которого я видел в последний раз. Слезы навернулись мне на глаза, я было поколебался, но мне стоило только вспомнить Борка и оскорбительный отзыв его, и я дал знак матросам, чтобы гребли сильнее.

Мы вышли на берег у ворот Топхане. Я выскочил на землю, при этом у меня выпал из кармана пистолет. Боб, который во все время был очень задумчив, поднял его и подал мне, таким образом он один очутился со мной на берегу.

– Мистер Джон, – сказал он, – вы не имеете доверия к Бобу, потому что он простой матрос, и, право, напрасно.

– С чего ты это взял, любезный друг?

– Да я ведь, ваше благородие, не разиня, сразу угадаю характер человека, и я уверен, что вы теперь идете не на любовное свидание.

– Кто же это тебе сказал?

– Никто. Во всяком случае, если Боб вам на что-нибудь сгодится, так не забудьте меня, мистер Джон, я всегда готов к вашим услугам, днем и ночью, душой и телом, на жизнь и на смерть.

– Спасибо тебе, спасибо, любезный друг. Я не думаю, чтоб ты знал, зачем я приехал на берег, но коль в самом деле угадал, то, если завтра утром ни я, ни Борк не вернемся, скажи Джеймсу, чтобы он отпросился, и приезжайте вместе на Галатское кладбище, может быть, что-нибудь и узнаете о нас.

Я подал ему руку, и он поцеловал ее так скоро, что я не успел ее вырвать. Потом, вскочив в шлюпку, он закричал:

– Ну, ребята, за весла! Прощайте, мистер Джон, то есть до свидания! Будьте осторожны!

Я кивнул ему и пошел по дороге в посольский дом через Галатское кладбище.

Глава XIX

Это одно из прекраснейших кладбищ в Константинополе, осененное мрачными соснами и зелеными чинарами, уединенное и безмолвное даже днем и посреди шума. Я прислонился к могиле молоденькой девушки, памятник ее состоял из обломленной колонны с мраморной гирляндой из цветков жасмина и роз, которые у всех народов служат символом юности и невинности. Время от времени проходила мимо меня какая-нибудь женщина в белом покрывале, из-под которого виднелись только глаза, она походила на тень одного из тех покойников, которых я попирал ногами: атласные ее туфли, вышитые серебром, не производили ни малейшего шума. Тишина нарушалась только пением соловьев, которые на Востоке всегда водятся на кладбищах. Турки, погрузившись в мечтательность, слушают их без устали, потому что считают душами юных девственниц. Сравнивая шум, жар, волнение вне кладбища с тишиной, свежестью, спокойствием этого прелестного оазиса, я стал завидовать покойникам, у которых такие приятные концерты, такие прекрасные деревья, такие богатые памятники. Мечтая таким образом, я стал вспоминать всю прошедшую жизнь мою и несчастную ссору с Борком, я сравнивал всю эту тревожную сцену со спокойствием людей, которых мы называем варварами, потому что они проводят жизнь, куря трубку на берегу какого-нибудь ручья, не заботясь о бреднях науки, повинуясь инстинкту, думая только о женщинах, оружии, конях, благовониях – обо всем, что может служить наслаждению, и, проведя жизнь в чувственности, ложатся на покой в зелени с надеждой проснуться в Магометовом раю, посреди гурий, и время, проведенное мной с самого младенчества, казалось мне периодом безумства и лихорадочного бреда.

Эти мечтания не изменили моего намерения, но я уже мало заботился о результате и чувствовал в себе мужество, подходившее к беспечности.

Подобное состояние, конечно, должно было дать мне большое преимущество перед моим соперником, и я находился в том же расположении духа, когда послышались шаги. Не глядя в ту сторону, откуда происходил шум, я сразу же догадался, что это Борк. Я подпустил его к себе на три или четыре шага, тогда уже поднял голову и очутился лицом к лицу с моим неприятелем.

Само собой разумеется, что он не ожидал встретить меня в этом месте и в такое время, он так удивился, и притом на лице моем написана была такая решительность, что я еще не сказал ни слова, а он уже отступил и спросил меня, что мне угодно. Я засмеялся.

– Что мне угодно? По вашей бледности видно, что вы уже знаете, что мне угодно, впрочем, на всякий случай я, пожалуй, и скажу вам. Вы меня гнали, преследовали, оскорбляли. Я не могу простить вам жестокой обиды, которую вы нанесли мне. Вы при шпаге, я тоже: защищайтесь!

– Но, мистер Джон, – сказал Борк, побледнев еще больше, – вы забываете, что дуэль, как бы она ни закончилась, всегда будет для вас пагубна, из жалости к самому себе откажитесь от нее и оставьте меня в покое.

Он хотел было идти, но я протянул руку, чтобы не пропускать его.

– Если вы так интересуетесь мной, то я готов сказать вам, что я намерен делать. Если вы меня убьете, так нечего и говорить: воинские законы, как они ни строги, для мертвого не страшны. Меня похоронят вот на этом кладбище, а если уж надо умереть, так, право, лучше покоиться вечным сном, как те, которых мы попираем ногами, в свежей тени этих деревьев, чем быть в койке на дне моря и достаться в добычу акулам. Если же я вас убью, то у меня уже нанято место на корабле, который нынче же ночью повезет меня, не знаю куда, но это мне решительно все равно. У отца моего пятьдесят тысяч фунтов стерлингов дохода, а единственный его наследник я, следовательно, куда бы судьба ни занесла меня, везде мне будет хорошо жить. Теперь, надеюсь, вы на мой счет совершенно спокойны и, следовательно, не имеете больше никакой причины отказываться от дуэли – так потрудитесь же обнажить шпагу.

Он опять хотел было идти, но я опять заступил ему дорогу.

– И я требую удовлетворения, милостивый государь, за оскорбление, – продолжал я с прежним спокойствием.

– Но если я сделал это невольно, забывшись, и сам об этом жалею, то вам и говорить нечего.

– Извините, я еще могу сказать вам вот что: я давно замечал, да мне не верилось, а теперь я совершенно убедился, что вы трус.

– Мистер Джон! – вскричал Борк, побледнев от злости. – Теперь вы меня оскорбляете, и я требую от вас удовлетворения. Завтра мы будем с вами драться. Я не хочу драться теперь только потому, что никогда не учился фехтовать и, следовательно, не могу бороться с вами на шпагах. На пистолетах – дело другое.

– И прекрасно, я предвидел ваше возражение, – сказал я, вынимая из кармана пистолеты. – Вот все, что вам нужно, и нет никакой надобности откладывать до завтра, оба пистолета заряжены одинаково, впрочем, выбирайте любой.

Отнекиваться дольше было уже невозможно. Борк наконец схватился за шпагу, я бросил пистолеты и тоже обнажил шпагу. В ту же минуту клинки скрестились, потому что он бросился на меня, в надежде, что я не успею принять оборонительного положения, но я помнил совет Боба и остерегся.

С первых нападок я заметил, что Борк солгал: дрался он на шпагах очень хорошо, хотя и уверял меня, что никогда не учился фехтовать. Признаюсь, это меня обрадовало, потому что ставило нас на одну доску, и мне казалось, что в таком случае дуэль наша не будет судом случая. Единственным моим преимуществом перед ним было страшное хладнокровие, плод размышлений моих перед битвой. Впрочем, как только дуэль началась, Борк действовал уже хорошо: он знал, что дело идет не на царапину и что ему придется или умереть, или убить меня.

Мы дрались таким образом минут пять, не отступая ни шагу, и сблизились до того, что парировали удары друг друга не столько клинками, как эфесами. Видно, мы оба в одно время почувствовали невыгодность этого положения, потому что оба вместе отступили и таким образом разошлись. Но я сразу же сделал шаг вперед, и шпаги наши снова скрестились.

В этом случае в Борке было то, что всегда бывало во время битвы и бури: в первую минуту в нем торжествовала природа, и он оказывал некоторую робость, но потом гордость и необходимость брали верх, и он делался храбрым по расчету.

Я уже говорил, что Борк дрался на шпагах превосходно, хотя этого за ним никто не знал, но, благодаря требованиям батюшки и Тома, меня тоже хорошо учили этому искусству. Для Борка это была новость, и он опять оробел. Он был сильнее меня, но я проворнее его, и, пользуясь его робостью, я начал наступать. Он сделал шаг назад, это значило уже некоторым образом признать себя побежденным. Шпаги наши были как ящерицы, которые, играя, переплетаются, и раза два-три я дотрагивался до его груди так, что раздирал на нем мундир. Борк сделал еще шаг назад, но, надо сказать правду, сделал по всем правилам искусства, как будто мы дрались на рапирах. Отступая, он сошел с прямой линии, а в трех шагах за ним был памятник. Я стал теснить его больше и больше, и он задел меня шпагой по лицу, полилась кровь. «Вы ранены», – сказал он. Я улыбнулся и, сделав шаг вперед, снова заставил его отступить. Я не давал ему вздохнуть, шпага моя так и вертелась подле его груди, и он принужден был отскочить, чтобы увернуться. Этого-то мне и хотелось: он дошел уже до самого памятника, больше отступать было невозможно.

Тут-то начался настоящий поединок: до тех пор мы как будто фехтовали. Раз или два я почувствовал холод железа, два раза видел, что я попал. Но ни один из нас не вымолвил ни слова, между нашими шпагами уже не было места для разговоров. Наконец, напав с большой силой, я почувствовал, что шпага моя наткнулась на что-то твердое. Борк вскрикнул. Дело в том, что я проколол его насквозь, кончик моей шпаги загнулся, попав в мраморный памятник, и я не мог уже его вытащить. Шпага осталась в ране, я отскочил. Напрасно. Борк был уже не в состоянии меня преследовать. Он хотел было двинуться вперед, но ослабел, шпага вывалилась у него из рук, и он упал, вскрикнув еще раз и ломая себе в ярости руки.

Признаюсь, в эту минуту злоба моя исчезла и мне стало жаль его. Я бросился к нему. Чтобы помочь Борку, надо было прежде всего вынуть из него шпагу, я потащил ее, но не мог вырвать, хотя и он тоже тащил обеими руками. Это последнее усилие было смертельно, он открыл рот, как будто хотел говорить, но вместо того кровь хлынула ручьем, глаза его как будто вывернулись, он раза два судорожно согнулся, потом вытянулся, захрипел и умер.

Видя, что ему уже нечем помочь, я стал думать о себе. За время нашего поединка совсем стемнело. Я подобрал свои пистолеты, которыми очень дорожил, потом выбрался из кладбища и пошел к дому Моисея. Он сделал все по нашему уговору и ждал меня, отыскал неаполитанский корабль, который шел в Мальту, Палермо и Ливорно и должен был сняться с якоря на рассвете. Это и было мне нужно. Моисей купил для меня место и сказал, что я приеду ночью. Что касается платья, то он и эту часть моего поручения исполнил как нельзя лучше: приготовил мне великолепный паликарский наряд и еще другой костюм попроще.

Я сразу же надел свое новое платье, оно было как будто по мне сшито. За оба одеяния, саблю и ятаган следовало уплатить восемьдесят гиней – я прибавил еще пятьдесят Моисею за труды, потом просил его перевести меня как-нибудь на корабль. Все было готово: он нанял лодку и велел ей быть в одиннадцать часов против Галатской Башни.

В ожидании я прибавил несколько строк в письме к батюшке: рассказал ему о своей дуэли и просил открыть мне кредит в Смирне. Так как я намерен был оставаться на Востоке, то Смирна, по своему центральному положению и разнородному населению, с которым я спокойно мог смешаться, была для меня самым удобным местом.

Я написал также лорду Байрону, поблагодарил его за дружеское расположение ко мне и просил похлопотать за меня в адмиралтействе, если ему случится быть в Англии. Он знал Борка. Я отдал Моисею письма к лорду Байрону, к капитану Стенбау и к батюшке, велел свезти их утром на корабль и сказать, где лежит тело Борка.

Потом мы закутались в плащи и пошли к Галатской Башне.

Лодка была на месте, и мы сразу же пустились в путь, потому что неаполитанский корабль, на который мы ехали, стоял в Халкедонском Порту близ Фанарикьоя, и потому нам надо было пройти канал диагонально во всю ширину его. К счастью, матросы оказались добрыми гребцами, поэтому мы легко миновали Золотой Рог и обогнули Серальский мыс.

Ночь была светлая, и море не колыхалось. Посреди пролива, чуть впереди Леандровой Башни, стоял наш прекрасный корабль: мачты, штанги, даже малейшие веревки его вырисовывались на светлом круге, образовавшемся вокруг луны. Сердце у меня сжалось. «Трезубец» был вторым моим отечеством, из всего света мне дороги были только Уильямс-Хауз и «Трезубец», после батюшки и матушки, которые жили в Уильямс-Хаузе, я любил больше всего многих из тех, которые оставались теперь на «Трезубце». Там оставил я капитана Стенбау, доброго и почтенного старика, которого уважал, как отца, оставил Джеймса, искренняя и благородная дружба которого ни на минуту не менялась, оставил Боба, настоящего матроса с редким сердцем под грубой оболочкой, я жалел даже и о самом корабле. По мере нашего приближения, он величественно вырастал, и через несколько минут мы были так близко от него, что вахтенный офицер услышал бы, если бы я высказал громкое горестное прощание, которое шепотом говорил моим добрым товарищам, после вчерашнего праздника они и не воображали, что я, покидая их навсегда, проезжаю так близко. Это была одна из самых горьких минут в моей жизни. Я жалел о том, что сделал, и не мог скрыть от себя, что одним ударом переиначил всю жизнь мою и променял будущность верную на будущность неизвестную. И кто знает еще, что ожидает меня в будущем!

Между тем мы прошли мимо «Трезубца» и при свете маяка начали уже различать суда, стоящие на якоре в Халкедонском порту. Моисей издали указал мне снасти того, на который я ехал, и хоть мне было недолго оставаться на нем, однако же по мере приближения я невольно обозревал и разбирал его глазами моряка. Сравнение с «Трезубцем», одним из прекраснейших кораблей английского флота, конечно, не могло быть выгодно для неаполитанского судна. Впрочем, оно было построено довольно удобно для выполнения целей хозяев судов, скорого хода и поместительности. Размеры его подводной части были хороши, она была довольно широка, чтобы вмещать в себя большой груз, и довольно узка, чтобы легко рассекать море. Что касается оснастки, то она была, как и у всех судов для плавания в Архипелаге, немножко низка, для того, чтобы судно, в случае нужды, могло прятаться за скалу и острова. Эта предосторожность против пиратов, которых тогда было множество в Эгейском море, конечно, была полезна ночью, поблизости земли, но вредна, если судну понадобилось бы уйти от корсара в открытом море. Все эти мысли пришли мне в голову с той скоростью, с которой оценивает мир взгляд моряка: еще не вступив на корабль, он уже знает все его хорошие и дурные свойства. Поэтому, прибыв на «Прекрасную Левантийку», я уже знал ее превосходно, оставалось познакомиться с ее экипажем.

Меня уже ждали, как Моисей и говорил. Часовой окликнул меня по-итальянски, я отвечал: «Пассажир», и мне сразу же бросили веревочный трап. Что касается моего багажа, то его нетрудно было перенести, у меня, как у греческого философа, все было на себе. Я расплатился с гребцами, простился с Моисеем, который служил мне, правда, за деньги, но, по крайней мере, верно, что не всегда случается, и с ловкостью и проворством моряка вошел на палубу.

У борта ждал меня человек и сразу же проводил в мою каюту.

Глава XX

Немудрено, что после всех событий, случившихся со мной в этот день, я спал плохо, лег в три часа, а на рассвете был уже на палубе. Все готовилось к отплытию, капитан отдавал нужные распоряжения и приказания, и потому я имел очень удобный случай познакомиться со всем экипажем.

Капитан был салернский уроженец, и при первых его приказаниях я вспомнил, что Салерно более славится своим университетом, чем морским училищем, что касается экипажа, то он состоял из калабрийцев и сицилийцев. Так как «Прекрасная Левантийка» предназначена была для торговли в Архипелаге, то она имела вид полукупеческий, полувоинственный, который придавал ее палубе кокетство, одновременно и грозное, и забавное. Представителями воинственного характера корабля были два камнемета и длинная восьмифунтовая пушка на колесах, чтобы ее можно было перевозить с кормы на нос, с правого борта на левый. Впрочем, поднимаясь на палубу, я взглянул случайно на арсенал и нашел его в довольно хорошем состоянии: в нем было около сорока ружей, штук двадцать мушкетонов, сабель и абордажных топоров – довольно, чтобы в случае нужды вооружить весь наш экипаж.

Часа за два до рассвета поднялся довольно свежий восточный ветер, весьма благоприятный для нас.

Как водится, все матросы собраны были для поднятия якоря, пассажиры также один за другим вышли на палубу, чтобы посмотреть на маневр. Эти пассажиры были большей частью мелкими греческими и мальтийскими торговцами.

Матросы исполнили приказание капитана с усердием, которое меня порадовало: по одному маневру можно видеть, каков экипаж, а по одной команде можно судить о том, каков капитан. Последствия показали, что я с первого взгляда дал верную оценку и тому, и другому. Ветер стал крепчать, марсели были распущены и все приготовлено, чтобы поставить корабль носом к морю. Но, когда судно подошло к самому якорю, сопротивление шпиля стало таким сильным, что люди, вертевшие его, не только уже не могли подвигаться вперед, но и принуждены были держаться изо всей силы, чтобы не подаваться назад. Однако же четверо матросов присоединились по доброй воле к работавшим, дружным усилием вырвали якорь из дна и подняли поверх воды. Я думал, что его сразу же поставят на место и закрепят, но, видно, капитан торопился начать какую-нибудь другую работу, потому что он велел только задеть якорь кат-гаком. Я хотел было сказать ему, чтобы он прежде всего велел кончить эту работу, но вспомнил, что я тут ничего не значу, остановился и только пожал плечами.

В эту минуту кто-то заговорил со мной по-гречески, я обернулся и увидел молодого человека лет двадцати или двадцати двух; он был прекрасен, как древняя статуя, но глаза его лихорадочно блестели, и он кутался в плащ, хотя взошедшее солнце уже преизрядно пригревало.

– Извините, – отвечал я по-итальянски, – я не знаю греческого языка. Не говорите ли вы по-французски, по-английски или по-итальянски?

– А, виноват, – отвечал он, – я по платью принял вас за земляка.

– Я не имею чести быть греком, – отвечал я с полуулыбкой. – Я англичанин, путешествую для своего удовольствия и ношу греческое платье, потому что оно удобнее и красивее нашей западной одежды. Я не понял, что вы мне говорили, но догадываюсь, что вы о чем-то меня спрашивали: я готов отвечать вам.

– Я точно вас спрашивал. Мы, дети Архипелага, спорадские альбатросы, привыкли с малолетства переезжать с одного острова на другой, поневоле знакомы с морем, и потому маневр, дурно сделанный, никогда не ускользнет от нас. Я заметил, что вы тоже недовольны капитаном, потому что вы пожали плечами, я и спрашивал вас, не моряк ли вы, хотел попросить вас объяснить мне, в чем именно состоит его ошибка.

– А вот в чем: так как корабль уже пошел, то якорь надо бы поставить на место и закрепить, а капитан велел только зацепить его кат-гаком, или, если это почему-нибудь нужно, то он должен бы велеть, по крайней мере, вынуть вымбовки. Если по несчастию кат-гак обломится, то якорь упадет в море, шпиль начнет вертеться в противоположную сторону и вымбовки полетят нам в ноги.

Молодой человек хотел было говорить, но закашлял, и я увидел, что он харкает кровью.

– Но не можете ли вы, – сказал он потом, – заметить этого капитану от имени всех пассажиров?

– Теперь уже поздно, берегитесь, – вскричал я, схватив молодого грека и притянув его за бизань-мачту.

Я услышал глухой шум, как будто что-то тяжелое упало в море, в ту же минуту шпиль начал вертеться со скоростью часов, у которых лопнула большая пружина, вымбовки полетели во все стороны и сшибли с ног несколько матросов и самого шкипера. На судне воцарилось боязливое молчание, между тем шпиль перестал вертеться. Якорь, увлекаемый своей тяжестью, оборвал бимсы, которыми был привязан к канату, и упал на дно, но так как судно было на ходу, то канат продолжал спускаться с ужасным шумом и наконец остановился, потому что был привязан в трюме к грот-мачте. В ту же минуту судно получило столь сильный толчок, что все, кто находился на палубе, попадали: одни только мы с греком остались на ногах: предвидев этот толчок, я охватил нового моего знакомца левой рукой, а правой уцепился за бизань-мачту. Но этого было еще мало, при таком ужасном потрясении канат оборвался, как нитка, повернув корму корабля к ветру так, что мы, как говорят наши моряки, шли прямо к черту кормой вперед. Кроме того, капитан, обезумев, стал давать совершенно противоположные приказания, а экипаж с точностью исполнял их. Реи надо было обрасопить, а их тянули справа и слева, и они не трогались; корабль, как будто понимая, что его заставляют произвести маневр невозможный, печально стонал, обливаясь пеной моря, которое не расступалось перед ним. В эту минуту выбежал на палубу плотник и закричал, что порты разбиты волной и первая палуба задета. Корабль был близок к гибели, надо было спасти его. Я бросился к корме, вырвал у шкипера рупор и закричал голосом, который заглушил весь шум, происходивший на палубе:

– Смирно!

Услышав это отрывистое, строгое, повелительное восклицание, экипаж в ту же минуту затих и остановился.

– Слушай! – продолжал я через минуту, когда увидел, что все готовы. – Плотники в каюту! Приделать подставные порты! Руль вправо весь! Реи с носа обрасопить! Грот-стаксель прикрепить внизу на ветер!

Я продолжал командовать, и каждое приказание исполнялось быстро и точно, так что корабль мало-помалу стал поворачиваться, как будто морская богиня тянула его лентой, стал в настоящее положение и пошел носом вперед, оставив главный свой якорь в добычу тому, кто пожелает его вытащить. Впрочем, за исключением денежной потери, беда была невелика, потому что на судне находилось еще два якоря.

Однако же я не отдавал рупора и продолжал командовать, пока все паруса не были как следует обрасоплены, канаты натянуты, палубы выметены. Потом я подошел к шкиперу, который все это время стоял, не трогаясь с места, и с удивлением смотрел на меня.

– Извините, капитан, что я вмешался не в свое дело, – сказал я, – но, судя по тому, как вы распоряжались, мы подумали, что вы подрядились поставить нас на пищу рыбам. Теперь мы идем хорошо, вот ваш рупор.

Шкипер не мог еще прийти в себя и взял рупор, не сказав ни слова, а я пошел к моему молодому греку, который уселся на пушке, потому что не мог долго стоять на ногах.

Мы были с ним примерно одного возраста, оба печальны, потому что он болен, а я в изгнании, притом я оказал экипажу услугу, которая расположила ко мне всех пассажиров корабля, все это нас сблизило, и мы скоро подружились.

Этот молодой грек оказался сыном богатого смирненского купца, который три года назад умер. Мать, видя, что сын слаб, и, думая, что ему нужно немного развеяться, отправила его в Константинополь управлять конторой, которую муж ее завел там в последние годы своей жизни. Но молодой человек пробыл там только два месяца и, чувствуя себя все хуже, решился вернуться к родным. Что касается его болезни, которую он называл на французском наречии il sottile malo, то я сразу же увидел, что это легочная чахотка, достигшая уже второго периода. Мы проговорили с ним с четверть часа, и я уже знал все подробности его жизни. Я со своей стороны рассказал ему то, что мне уже не нужно было скрывать, потому что я был вне опасности, то есть мою ссору с Борком, нашу дуэль и его смерть, которая заставила меня покинуть службу. Грек сразу же с милой доверчивостью юности предложил мне пожить некоторое время у них в доме, уверяя, что после услуги, которую я оказал ему, меня примут там как родного. Я принял это предложение с таким же простодушием, с каким оно было сделано, и тогда только мы наконец вздумали спросить друг у друга, как кого зовут. Его звали Эммануил Апостоли.

Во время этого разговора я заметил по разным признакам, что положение моего нового приятеля гораздо хуже, чем он сам полагает. Беспрерывное давление в груди, сухой кашель, время от времени харканье кровью, а больше всего инстинктивная печаль на лице его и красные пятна на скулах обличали страшную болезнь. Эти признаки не могли скрыться от меня – в Уильямс-Хаузе я почти всегда бывал с бедной моей матушкой при ее медицинских посещениях и очень часто с доктором. Наблюдая за их действиями, я приобрел столько познаний в медицине и хирургии, что мог лечить некоторые известные болезни, умел пускать кровь, перевязывать и залечивать раны. Врача на корабле не было, но был, как заведено, ящик с медикаментами, и я принялся лечить Апостоли. Конечно, я и не думал вернуть ему здоровье, но надеялся, по крайней мере, поддержать его и облегчить страдания несчастного. Это было не так сложно: в чахотке нужны не лекарства, а советы, как держать себя. Расспросив, что он чувствует и как его врачевали ранее, я советовал ему питаться только легкими отварами и овощами и надеть фланель, и прибавил, что пущу ему кровь, если давление в груди не пройдет. Бедняга Апостоли был твердо убежден, что я так же сведущ во врачебной науке, как и по морской части, печально улыбнулся и обещал во всем меня слушаться.

Не могу выразить, как мне приятно было в тогдашнем моем расположении духа встретить молодого человека, в чистую душу которого я мог изливать все, чем была наполнена моя душа. Апостоли говорил мне о своей сестре, по его словам, хорошенькой, как ангел, о своей матери, которая любила его без памяти, потому что другого сына у нее не было, потом о своем отечестве, которое стонало тогда под игом турок. Я со своей стороны рассказывал ему о Уильямс-Хаузе и его обитателях, о батюшке, о матушке, Томе, даже о старом докторе, уроками которого я теперь, через десять лет, в двух тысячах миль воспользовался, и мне легче было снести изгнание, которому я добровольно подвергался, и угрызения совести, которые всегда терзают убийцу, как бы его ни оправдывали обстоятельства.

Ветер в течение всего дня был очень слабый, и потому мы шли тихо, не теряя берегов из вида ни справа, ни слева. Под вечер мы проскользнули мимо Кало-Лимно, который, как часовой, стоит при входе в залив Моданиа. Апостоли вышел на палубу, чтобы полюбоваться на солнце, которое садилось за Румелийскими горами, но, как только начало смеркаться, я посоветовал ему идти в каюту. Он послушался меня с покорностью ребенка, я уселся у его койки, запретил ему говорить и для развлечения рассказывал ему историю своей жизни. Услышав, как я спас Василику, Апостоли со слезами на глазах бросился мне на шею. Тут мы уже непременно положили, что я остановлюсь в Смирне в доме Апостоли, потом мы вместе поедем в Иос, через Теос, город Анакреона, гостеприимную Клазомену, где Симонид, благодаря стихам своим, был так хорошо принят после кораблекрушения, и, наконец, через Эретрию, родину сивиллы Эритреи, которая возвестила падение Трои, и прорицательницы Афенаиды, которая предсказала победы Александра.

Мы проговорили половину ночи. Не только Апостоли, но и я забыли, что мы строим замок на песке, я уже мечтал о том, как буду обозревать древнюю Грецию с ученым чичероне, которого послало мне Провидение, как вдруг почувствовал, что рука Апостоли покрылась лихорадочным потом, и, пощупав пульс его, заметил, что артерия бьется неправильно, как идут часы, которые бегут и в которых невидимое и неисправимое повреждение сокращает время. Это напомнило мне, что больному вредно не спать так долго. Я пошел в свою каюту, но долго не мог сомкнуть глаз, думая о бедном страдальце, а он, не зная своего положения, заснул в веселых мечтах.

Рано утром я вышел на палубу, вслед за мной вышел и Апостоли. Несмотря на небольшую лихорадку, он провел ночь довольно хорошо, а душой был совершенно здоров и даже довольно весел.

Ночью и на следующий день мы прошли пролив, отделяющий остров Мармару от полуострова Артаки, и пространство между этим островом и мысом, на котором стоит Азиатский замок. С помощью течения мы вошли в Эгейское море, когда последние лучи заходящего солнца окрашивали розовым цветом вершины гор Иуды. В это время дул довольно холодный северный ветер, и потому, несмотря на прелесть зрелища, я заставил Апостоли уйти в каюту и обещал явиться туда вслед за ним. У него целый день было сильное давление в груди, и я решился пустить ему кровь. Как только я пришел, он, в полной уверенности в моих познаниях, засучил рукав и протянул ко мне свою исхудавшую руку. Видно, воспоминания о древней славе отечества взволновали кровь Апостоли, или, может быть, он раздражил грудь тем, что слишком много говорил, только красные пятна на лице его были еще багровее обыкновенного, глаза лихорадочно блестели, и потому я сразу же открыл ему кровь. Это произвело самое благотворное действие: выпустив три или четыре унции крови, я заметил, что он уже дышит свободнее и лихорадка его утихла. Он ослабел и скоро заснул. Я прислушивался некоторое время к его дыханию: оно было тихо и ровно. Надеясь, что он проведет ночь спокойно, я пошел на палубу подышать свежим вечерним воздухом.

У дверей каюты встретился мне вахтенный матрос, которого штурман прислал просить il signor Inglese[9] выйти на минуту на палубу.

Глава XXI

Штурман наш был сицилийцем, из деревни близ Мессины. Я уже имел случай заметить его мужество и хладнокровие, когда мы выходили из Халкедонского порта. Он, со своей стороны, кажется, тоже уважал меня: когда я вывел корабль из опасности, штурман подошел ко мне и хвалил меня с искренностью старого моряка, с тех пор мы всегда с ним раскланивались и разговаривали, когда нам случалось встретиться.

Он сидел на корме, облокотившись о борт, и, когда я подошел, подал мне ночную зрительную трубу, в которую перед тем смотрел.

– Извините, – сказал он, – что я вас побеспокоил, но мне хотелось бы знать, что вы думаете об этом белом пятнышке, которое виднеется на северо-западе? Мне как-то сдается, что это – судно, которое, когда солнце садилось, вышло из-за мыса Колгино и показалось мне очень подозрительным. Оно или идет по одному пути с нами, или за нами гонится, а в таком случае мне гораздо приятнее было бы повиноваться вам, чем нашему шкиперу.

– Разве у вас нет боцмана?

– Есть, но он захворал в Скутари, и мы принуждены были его там оставить. Жаль, шкипер наш ничего не смыслит, а тот был человек знающий, мы, я думаю, скоро будем в таких обстоятельствах, что его совет очень бы пригодился. Впрочем, – продолжал штурман, – если вы приметесь за дело, так это будет ничуть не хуже, даже лучше.

– Вы оказываете мне честь, – сказал я, улыбаясь, – посмотрим.

Я направил зрительную трубу на то место, которое указал мне штурман. Луна ярко озаряла все море, и при свете ее я очень хорошо рассмотрел греческую фелуку, которая шла на всех парусах, она была милях в трех от нас и, по-видимому, шла скорее, чем мы, в это время ее можно уже было различить простыми глазами, и вахтенный на грот-марсе закричал:

– Судно!

– Ну да, разумеется, судно!.. Он что думает, мы спим, что ли, или ослепли? – пробормотал штурман. – Да, да, судно, и хорошо бы, если бы мы теперь были миль на двадцать западнее, в стороне Митилена.

– Однако же, не другое ли судно он видит?

– А что вы думаете, ведь немудрено!.. Эти негодяи пираты, как шакалы, подчас охотятся и не в одиночку.

Потом он закричал:

– Эй, вахтенный! В которой стороне судно?

– На северо-западе, прямо у нас под ветром.

– Это хорошо, – сказал я штурману, – по крайней мере, если придется бежать или огрызаться, так мы будем иметь дело с одним неприятелем. Однако же не худо бы, я думаю, разбудить шкипера.

– Конечно, придется разбудить, а жаль, пусть бы его себе спал, а вы бы стали командовать. Между тем все же, я думаю, не мешало бы прибавить несколько парусов.

– Да, недурно бы, и шкипер, верно, то же велел бы. Притом, – продолжал я, снова поглядывая в трубу, – мешкать некогда, потому что фелука идет гораздо скорее нас. Пошлите разбудить вашего капитана, да велите, чтобы вахтенные были готовы к работе. Вы знаете, где мы теперь?

– Я эти места знаю, как наш город Мессину, то есть я, зажмурившись, проведу корабль от Тенедоса до Чериго.

– Как «Прекрасная Левантийка» носит паруса?

– Прекрасно. Словно как испанка свою мантилью. Распускай хоть до последнего, ей, голубушке, все мало.

– По крайней мере, это хорошо, – сказал я.

– Оно, конечно, хорошо, да этого мало.

– Отчего вы так думаете? Опасаетесь, что разбойничья фелука догонит нас?

– Если простая фелука, так куда ей!.. Да только по бокам этого проклятого судна я заметил пену, которая мне очень не нравится.

– Да, видно, у этой фелуки, кроме крыльев, есть еще и лапы, а тогда уж от нее не уйти.

– Ага, немудрено, что она идет так скоро, – сказал я, поняв, что хотел сказать штурман, и разделяя его опасения.

Я снова приставил зрительную трубу к глазу: фелука была, по-видимому, уже не более как милях в двух от нас и я мог явственно рассмотреть ее.

– Точно, вы угадали! – вскричал я. – Теперь и я уже вижу движения весел. Мешкать нечего. Эй, за работу!.. Готово?

– Есть! – отвечали матросы.

– Спустить паруса грота и бизань-мачты и поднять парус крюйсель!

– Кто здесь без меня распоряжается? – спросил шкипер, между тем как матросы исполняли команду.

– Тот, кто заботится о корабле, когда вы спите, – сказал я. – Теперь извольте распоряжаться сами. Только нельзя ли получше, чем в тот раз?

Я отдал зрительную трубу штурману, ушел и сел у левого борта.

– Что случилось? – спросил с беспокойством шкипер.

– За нами гонится греческий пират, больше ничего. А если вы этого не боитесь, так можете идти спать, капитан.

– В самом деле? – вскричал бедняга, вне себя от страха.

– Поглядите сами, – отвечал штурман, подавая ему зрительную трубу.

Шкипер посмотрел и спросил:

– И ты думаешь, что он пират?

– Да, если б я так же верно знал, что попаду в рай, тогда бы легко было умирать.

– Что же нам делать? – сказал шкипер.

– Послушаетесь ли вы меня, старика, капитан? – спросил рулевой.

– Говори.

– Вы хоть знаете, что нам делать?

– Ну…

– Так спросите вот у этого англичанина, что сидит там, как будто ему и дела нет.

– Позвольте вас спросить, – сказал шкипер, подойдя ко мне, – что бы вы стали делать на моем месте?

– Я бы сразу же разбудил вахту, которая спит, и созвал бы пассажиров на совет.

– Все на палубу! – закричал шкипер с такой силой, что ее можно было бы принять за выражение решительности, а не трусости.

Так как боцмана не было, то вместо него один из старших матросов закричал, как обыкновенно кричат, чтобы вызвать людей, вахта которых кончилась, на помощь к товарищам. Я уже говорил, что экипаж этого судна состоял из добрых моряков, они разом соскочили с коек и, полуодетые, выбежали на палубу, шкипер опять обратился ко мне, как бы ожидая приказаний.

– Вы должны знать, сколько ваш корабль может снести парусов. Так и делайте, – сказал я, – простыми глазами видно, что фелука нагоняет нас.

– Поднять лиселя, бизань-мачты, грот и фор-марсель! – закричал шкипер. – Больше, я думаю, нельзя, – сказал он, обращаясь ко мне, пока матросы исполняли команду. – Вы видите, марс гнется, как тростинка.

– Разве у вас нет запасных мачт?

– Как не быть! Да ведь если мачта сломается, так это большой убыток для хозяев судна.

– А вы, чтобы избавить их от этого убытка, хотите, чтобы судно попалось в руки пиратам? Вы человек расчетливый, и, право, ваши хозяева очень счастливы, что у них такой бережливый шкипер.

– Притом, – отвечал шкипер, догадавшись, что сказал глупость, – я всегда замечал, что на нашем корабле появляется течь, когда парусов поднято слишком много.

– У вас есть помпы?

– Есть.

– Ну так велите поднять парус малого крюйселя, а после посмотрим, понадобится ли поднять и его лиселя.

Шкипер был вне себя от изумления, слыша, как я хочу поступить с его судном. Между тем пассажиры стали один за другим выходить на палубу. Они только было разоспались, зная, что пассажиров даром тревожить не станут, и потому почти у всех на лице было такое забавное выражение страха, что в другое время я бы расхохотался. Апостоли, увидев меня, подошел прямо ко мне.

– Что это такое? – спросил он с обыкновенной своей печальной улыбкой. – По вашей милости я было заснул так, как уж месяца два не спал, и меня без жалости разбудили.

– Дело в том, любезный Апостоли, – сказал я, – что мы теперь убегаем от потомков ваших знаменитых предков, и что если у вас ноги не проворны, так нам понадобятся сильные руки.

– Разве пираты за нами гонятся?

– Да. Посмотрите вот в эту сторону, вы сами увидите.

– Да, точно, – сказал Апостоли. – Но разве нам нельзя прибавить парусов?

– Можно, да все будет мало.

– Все равно надо попытаться, а если они нас нагонят, так мы станем драться.

– Э, любезный друг! – сказал я. – Это ваша душа говорит, не спросясь у тела, да притом кто еще знает, согласится ли шкипер.

– Да мы его принудим, настоящий наш капитан вы, синьор Джон, вы уже раз спасли корабль, спасите и в другой раз.

Я покачал головой с видом сомнения.

– Постойте, – сказал Апостоли и побежал к группе пассажиров, которым шкипер рассказывал, в каком мы положении.

– Господа! – вскричал Апостоли, как только мог громко, продравшись в середину группы. – Господа, мы теперь в таком положении, что должны принять скорое и твердое решение. Наша жизнь, свобода, достояние – все теперь зависит от распоряжений начальника и усердия подчиненных. Капитан, поклянитесь честью, что вы в состоянии спасти нас и за все отвечаете.

Шкипер пробормотал несколько невнятных слов.

– Но, – сказал один из пассажиров, – вы знаете, что боцман захворал в Скутари и что теперь здесь один шкипер в состоянии командовать.

– Плохая у вас память, Гаэтано! – вскричал Апостоли. – Неужели вы уже забыли, кто несколькими словами вывел нас из опасности, не меньше этой? В решительные минуты единственный спаситель, настоящий капитан тот, у кого больше мужества и знания, в мужестве у нас у всех нет недостатка, а дело знает только вот он один, – сказал Апостоли, указывая на меня.

– Да, да, правда! – закричали пассажиры. – Пусть английский офицер будет нашим капитаном.

– Господа, – отвечал я, – так как теперь не до учтивости, а дело о жизни или смерти, то я принимаю ваше предложение, но прежде должен сказать вам, что я намерен делать.

– Говорите, говорите! – закричали все в один голос.

– Я буду уходить, сколько можно, и, судя по легкости судна, надеюсь, приведу вас в Скиро или Митилену, пока фелука нас еще не нагнала.

– Прекрасно! – закричали пассажиры.

– Но если это не удастся и пираты нас нагонят, то я стану драться до последней возможности и лучше взорву корабль, чем сдамся.

– Да, что же, – сказал Апостоли, – уж если умирать, то, конечно, лучше умирать сражаясь, чем когда бы нас повесили или побросали в море.

– Мы будем драться до последней капли крови! – закричали матросы. – Дайте нам только оружие!

– Молчать! – вскричал я. – Не вам решать, а тем, у кого тут двойная выгода. Вы слышали, господа, что я сказал. Даю вам пять минут на размышление.

Я снова сел на прежнее место.

Пассажиры начали советоваться между собой, через несколько мгновений Апостоли привел их ко мне.

– Брат, – сказал он, – ты единогласно выбран в капитаны. Теперь наши руки, наше достояние, наша жизнь – все твое. Располагай ими, как хочешь.

– А меня, – сказал шкипер, подходя ко мне, – примите в лейтенанты и позвольте мне передавать ваши приказания, если только вы думаете, что я на это гожусь, а не то прикажите мне делать что угодно, я готов работать наравне с последним матросом.

– Браво! – закричали пассажиры и экипаж. – Ура, английскому офицеру! Ура, капитану!

– Хорошо, господа, я согласен, – сказал я, подав руку шкиперу. – Теперь: смирно!

Все в минуту умолкли, ожидая моих приказаний.

– Подшкипер, – сказал я, обращаясь к штурману, который отправлял обе эти должности на «Прекрасной Левантийке», – разглядите, как далеко от нас пират.

Подшкипер сделал свой расчет и сказал:

– В двух милях ровнехонько.

– Точно так. Теперь мы посмотрим, как поведет себя «Прекрасная Левантийка» во время опасности. Слушай! Поднять парус грот-брам-стеньги, малый крюйсель и лиселя, по крайней мере, у нас не останется ни лоскутика, который бы не был на ветру.

Экипаж повиновался с проворством и точностью, которые доказывали, что он понимает важность этой меры. Действительно, это были уже последние усилия корабля: если он и при такой прибавке парусов не уйдет от фелуки, то нам останется только готовиться к битве. Даже судно как будто понимало опасность, которая ему угрожала. Почувствовав давление новых парусов, оно еще больше прогнулось по ветру, до того, что с другой стороны показалась уже медная обшивка, и глубоко рассекало носом волны, пена которых попадала даже на палубу. Между тем, полагаясь на штурмана, я снова взял зрительную трубу и навел ее на фелуку, она тоже выставила все свои паруса, и по волнению воды около бортов видно было, что и гребцы не без дела. Весь наш экипаж и все пассажиры были на палубе, никто не шевелился, повсюду царствовала такая тишина, что слышен был даже малейший треск мачт, которые как будто предуведомляли меня, что опасно накладывать на них такую тяжесть, но я заранее решился не обращать внимания на эти предостережения и рисковал всем, чтобы спастись. Это тревожное состояние продолжалось уже с час, и никакого несчастного случая еще не было. Потом я опять велел штурману сделать расчет: мне казалось, что фелука немножко подальше от нас.

– Слава тебе, Господи! – вскричал с радостью штурман, – ведь она отстает!

– Заметно? – спросил я, начиная расслабляться.

– Правду сказать, не очень.

Он проверил свой расчет и прибавил:

– Около четверти мили.

– И это вам кажется мало! Четверть мили в час! Вы, право, ненасытны, я бы доволен был и половиной. Господа, теперь вы можете спокойно идти спать, завтра утром вы уже не увидите пирата… если только…

– Если только что? – повторил Апостоли.

– Если только, как иногда случается, ветер не стихнет часа через два после восхода солнца.

– А что же тогда? – спросили пассажиры.

– Тогда дело другое, тогда уже нечего думать о бегстве, а надо будет готовиться к битве. Во всяком случае, до четырех часов утра бояться нечего. До тех пор можете спать спокойно.

Пассажиры разошлись, Апостоли хотел было остаться со мной, но я упросил его уйти в каюту: душевное волнение было для него очень вредно, и у него началась сильная лихорадка, хотя сам он того не замечал. Поспорив немножко, он повиновался, как ребенок, так всегда кончалось сопротивление этого кроткого молодого человека, душа которого нисколько не лишилась своей юности, хотя он быстрыми шагами приближался к гробу.

– Теперь, – сказал я шкиперу, когда мы остались одни, – я думаю, можно послать половину экипажа спать, если ветер будет дуть все так же, то и ребенок сможет управлять кораблем, а если ветер стихнет, то все люди понадобятся, а значит, не худо будет, если они прежде хорошенько отдохнут.

– Все вахтенные под палубу! – закричал шкипер.

Минут через пять на палубе оставались уже только те, которые необходимо были нужны для работ.

«Прекрасная Левантийка» продолжала разрезать волны, как морская ласточка, потому что в то время дул береговой ветер, такой, какого только мог бы пожелать капитан, чтобы маневрировать кораблем. Что касается фелуки, то в полчаса она отстала еще на четверть мили: поэтому можно было надеяться, что, если в атмосфере не произойдет никакой перемены, на другой день мы будем уже в каком-нибудь порту Архипелага.

Таким образом, я быстро возвысился в морской иерархии: из мичманов попал прямо в капитаны, и такова природа человеческая, что я радовался этому повышению, забывая, что удостоился его на бедном купеческом судне и что оно будет продолжаться только до тех пор, пока не пройдет опасность. Между тем новая моя обязанность сильно меня занимала, по крайней мере, прогоняла мрачные мысли, которые тяготили. Мне пришло в голову, почему бы не завести свой корабль или просто яхту, чтобы путешествовать для своего удовольствия, или трехпалубное судно, чтобы торговать с Индией и Новым Светом, таким образом я бы мог утолить жажду деятельности, которая, как лихорадка, мучит молодых людей, и забыть изгнание, на которое добровольно обрек себя, притом, так как мы тогда были в войне с Францией, может быть, мне посчастливилось бы каким-нибудь блистательным подвигом заслужить прощение в моем преступлении, я вступил бы во флот в звании, приобретенном на поприще отца моего, сделался бы каким-нибудь Гоу или Нельсоном. Дивная вещь воображение! Оно строит мост через невозможное и наяву гуляет по садам таким очаровательным, каких и во сне никогда не привидится.

Я мечтал таким образом еще некоторое время, потом, увидев, что уже два часа за полночь и что мы идем скорее фелуки, предоставил управление судном лоцману, поставил подшкипера на вахту и, закутавшись в плащ, улегся на камнемете.

Не знаю, сколько времени я спал крепким сном юности, потом я услышал, что кто-то меня называет по имени, но поскольку я, видно, не просыпался, то меня стали толкать. Наконец я открыл глаза, передо мной стоял подшкипер.

– Что нового? – спросил я, вспомнив, что велел себя разбудить, если случится что-нибудь неприятное.

– Да то, что вы угадали. Ветер стих, и мы стоим на месте.

Весть была очень нерадостная, но тем более нельзя мешкать, надо помочь беде. Я бросил плащ на палубу, уцепился за бакштаги бизань-мачты и долез до рея малого крюйселя. На этой высоте ветер время от времени был еще заметен, но такой слабый, что едва надувал верхние паруса и развевал наш вымпел. Потом я поглядел на фелуку: она уже виднелась только как белая точка на горизонте, однако же еще виднелась. Ясно было, что она надеялась на то, чего мы боялись, и не замедляла своего хода, так как мы оставили ее в трех милях за собой. Наконец я посмотрел кругом по всему горизонту: перед нами на юго-востоке был Митилен, горы которого ясно виднелись, и Скирос, колыбель Ахиллеса, могила Тесея, но первый из этих островов был в семи, второй в десяти милях от нашего корабля. Если бы тот же береговой ветер подул еще часа три, мы были бы спасены, но он уже находился при последнем издыхании и скоро должен был совсем затихнуть.

Однако же, чтобы после ни в чем не упрекать себя, я спустился на палубу, велел убрать все нижние паруса, поднять грот-и фор-марсели, паруса крюйсель и лиселя. «Прекрасная Левантийка» как будто обрадовалась тому, что ее избавили от тяжести больших парусов, потом, как нимфа, которая плывет, скруглив над головой шарф, она прошла еще с полмили, но тут остановилась, и паруса печально повисли по мачтам, ветер совершенно утих.

Я велел убрать паруса так, чтобы их сразу же можно было опять поднять. Подшкипер пришел ко мне за приказаниями.

– Найдите мне юнгу и барабан и велите бить тревогу.

Глава XXII

Как только раздались звуки этого инструмента, весь экипаж и пассажиры выбежали на палубу, от этого произошел некоторый беспорядок, и я увидел, что надо учредить строгую дисциплину. Я велел экипажу перейти на носовую часть, а пассажиров повел на корму и сказал им, что ветер, как я предвидел, утром упал, я указал одной рукой на наши паруса, которые полоскались, а другой на фелуку, которая начинала расти, потому что шла не на парусах, а на веслах. Ясно было, что нам оставалось только готовиться к битве, что если фелука будет идти так же скоро, то часа через четыре нам никак не миновать абордажа. Конечно, береговой ветер мог снова подняться и предоставить нам возможность уйти, но это было невероятно. Если бы честные купцы, с которыми я говорил, должны были опасаться за жизнь свою, то они, верно, охотнее сдались бы, чем решились драться, но им надо было защищать свои товары, и потому они казались храбрыми, как львы. Положено было предоставить мне полную власть и снять со шкипера всю ответственность. Я сразу же воспользовался их добрым расположением: выбрал тех, которые казались мне мужественнее других, и назначил их сражаться, а остальным, под командой одного матроса, который был прежде канониром на сардинском корабле, велел делать фитили и патроны, чтобы во время сражения не было недостатка в боевых припасах. Но я напрасно уговаривал Апостоли идти с последними под палубу, он в первый раз упорно мне воспротивился и объявил, что ни за что на свете не расстанется со мной, пока опасность не пройдет. Делать было нечего, я оставил его при себе вместо адъютанта.

Разделив таким образом пассажиров и отправив их вниз, я взял рупор и, чтобы посмотреть, как приказания мои будут исполняться, поднял его ко рту и закричал:

– Слушать!

В ту же минуту шум утих, и каждый приготовился к работе. Я продолжал:

– Люди на реи! Караулить ветер! Вещи и койки в сетки по бортам! Оружие на палубу!

В ту же минуту два человека бросились со скоростью и ловкостью обезьян по бакштагам грот-мачты на брам-стеньги, прочие сбежали по трапам и снова явились с койками, положили их под сетки и прикрыли насмоленным холстом, подшкипер, которого я произвел в сержанты, поставил ружья в козлы, а топоры и сабли сложил в пирамиду. Конечно, все было сделано не так проворно, как на военных кораблях, но, по крайней мере, без суматохи. Это подало мне надежду на будущее, и я поглядел на Апостоли, который, сидя у подножия бизань-мачты, отвечал уже мне своей кроткой и печальной улыбкой, когда еще я не выговорил ни слова.

– Ну что, храбрый сын Аргоса, – сказал я, – видно, приходится драться грекам против греков, братьям против братьев, Аттике против Мессении?

– Да, что делать! – отвечал он. – Так всегда будет, пока все дети одной матери, все поклонники одного Бога не соединятся против общего врага.

– И ты думаешь, что это когда-нибудь будет? – сказал я с видом сомнения, которого не мог скрыть.

– О, я в этом уверен! – вскричал Апостоли. – Невозможно, чтобы Пресвятая Панагия совсем покинула детей своих, и, когда великий день настанет, эти самые пираты, теперь стыд и поношение Архипелага, сделаются его честью и славой, потому что их довела до этого не склонность, а нищета.

– Ты очень снисходителен к своим землякам, Апостоли.

Потом, видя, что экипаж ждет приказаний, я закричал:

– Сержанту выбрать и приставить людей к орудиям и прикрепить к реям с обоих бортов крюки.

Отдав эти приказания, я снова обратился к Апостоли.

– А ты слишком строг, Джон, и именно потому, что, как обыкновенно франки, судишь обо всех народах, как будто они были на одной степени образования с европейцами, ты знаешь, что мы уже четыреста лет терпим, ты знаешь, что мы уже четыреста лет ничего не можем сохранить надежно: ни достояния отцов, ни чести наших дочерей, ты знаешь, что… Послушай, Джон, что я скажу тебе, – продолжал Апостоли, взяв меня за руку. – Если ты будешь долго в изгнании, становись сыном Греции, она милосердна, как всякий, кто страдал, великодушна, как всякий, кто был беден. Со временем, и это время наступит скоро, ты услышишь, как крик независимости прокатится с горы на гору, с острова на остров, тогда ты будешь другом, братом, товарищем людей, с которыми теперь станем сражаться, будешь жить с ними в одной палатке, есть один хлеб, пить из одной чаши.

– А скоро ли наступит этот день? – спросил я предсказателя, который с такой уверенностью возвещал мне его.

– Это один Бог знает! – отвечал Апостоли, подняв глаза к небу. – Но, конечно, скоро…

– Готово, капитан, – сказал мне подшкипер. – Не будет ли еще каких приказаний?

– Велите плотнику или главному конопатчику, если он у вас есть, обвязать весь корабль веревками с петлями, чтобы было за что зацепиться, приготовить деревянных затычек, пучков пакли и свинцовых дощечек, чтобы заделывать проломы корзин и мешков, чтобы было чем вытащить, если кто упадет в море.

Тут снова воцарилось молчание, пока исполняли это приказание. Между тем фелука росла с минуты на минуту, а мы все лежали в дрейфе. Видя, что все готово, я закричал:

– Эй, вахтенный! Есть ли ветер?

– Ни крошки! – отвечал он. – Если облачко, которое выходит из-за Скироса, не принесет нам ветра, так, видно, придется прогулять без него целый день.

Я оглянулся в ту сторону, куда указывал вахтенный, и, точно, увидел на горизонте облачко. С того места, где я стоял, оно казалось подводным камнем на втором море, которое называется небом. Это возбуждало надежду. В нашем положении буря была для нас гораздо выгоднее, и я бы рад был купить ветер за какую угодно цену.

Между тем все было еще тихо, море выровнялось, как скатерть, и на небе не мелькало ни пятнышка, кроме этой черной точки, которую только глаз моряка мог различить.

– Как вы думаете, – спросил я штурмана, – скоро ли они могут прийти в наши воды?

– Часа через три.

– Я так и думал. Приготовьте на палубе бочки с водой, чтобы освежать экипаж во время битвы, а чтобы никто не трогался с места (потому что у нас народу не много), велите двоим разносить воду чарками.

– Слушаю.

– Мне что-то кажется, брат, – сказал Апостоли, – что фелука меняет свои намерения. Может быть, она и не думает о нас.

Я схватил зрительную трубу и навел на фелуку. Действительно, по новому направлению, которое она приняла, надо было полагать, что она пройдет позади нас в миле или в двух.

– Ведь и точно! – вскричал я. – Ну, брат Апостоли, я бы очень рад был повиниться перед твоими соотечественниками.

Увидев, что штурман, слыша это, покачивает головой, я сказал ему:

– А вы что думаете?

– Я думаю, капитан, что они, так же как и мы, видят это черное облачко, чуют ветер, как морские свинки, и хотят отрезать нас от Митилена.

– Ваша правда!.. Я не понимаю, как это сейчас не пришло мне в голову: да, да, намерение их очевидно. И ветерка все нет?

– Ни малейшего! – сказал штурман.

Мы ждали таким образом четыре часа, потому что круг, который пираты сделали, отнял у них много времени. Они прошли почти в миле за нашей кормой, и, описав полукружье с правого борта, где мы их сначала видели, шли на нас с бакборта, но они еще были милях в трех, как вдруг вахтенный матрос закричал:

– Эй! Порыв ветра!

Я вскочил со своего места.

– С какой стороны?

Он подождал немножко, чтобы отвечать вернее, и после второго порыва сказал:

– С юго-запада.

– Ну что? – спросил Апостоли.

– Хуже быть не может, любезный друг, видно, сам черт за них.

– Не говорите таких вещей в опасные минуты, любезный друг.

– Вы слышали? – спросил я штурмана.

– Слышал, капитан.

– Я думаю, нам останется только одно: при первом дуновении повернуть овер-штаг и бежать по ветру, хоть бы даже туда, откуда пришли.

– Этого маневра нам не сделать так скоро, капитан, чтобы они не попотчевали нас двумя или тремя ядрами, а ведь при малейшем повреждении в снастях они со своими проклятыми веслами сразу же нас настигнут.

– А вы знаете какое-нибудь другое средство?

– Никакого, – отвечал штурман.

– Так нечего делать, надо держаться этого. Эй, на брам-стеньге! – закричал я вахтенному. – Верно ли ты знаешь, что ветер начинается?

– Да, да, вот он несется.

– Джон, – закричал Апостоли, – посмотри-ка, фелука опять переменила свое направление!

Действительно, она с помощью весел и руля повернула оверштаг с легкостью шлюпки и, как будто угадывая наше намерение, готовилась обгонять нас.

– Вы мастер своего дела, – сказал мне штурман, – да и капитан этой фелуки, видно, тоже не промах.

– Нужды нет: мы, я надеюсь, обгоним его. Слушай!.. Готовы?

– Есть! – закричал весь экипаж в один голос.

– Бизань и грот-парус на гитовы! Крюйсель и грот-марс держи круто! Вот «Прекрасная Левантийка» повертывается и сейчас пойдет чинно и плавно, как хорошенькая девушка перед маменькой. Идем ли?

– Идем! Идем! – закричали матросы в один голос.

И точно, корабль сначала катился, но теперь пошел вперед носом на Абидос, назад, по тому же пути, по которому мы шли. Я поглядел на фелуку: во время нашей эволюции она тоже сделала свой маневр и покрылась парусами. Оба судна шли к одной и той же точке, следовательно, вопрос был только в том, кто обгонит, но, во всяком случае, избежав абордажа, мы должны были пройти под огнем фелуки.

Мы были тогда так близко к ней, что могли рассмотреть простыми глазами, что делается на неприятельском корабле. Это было настоящее хищное судно, длинное, как байдара, с двумя мачтами, нагнутыми градуса на три вперед, треугольные паруса его были привязаны широким краем к реям, длиннее мачт. На носу было два орудия и двадцать четыре камнемета в бортах. Гребцы, красные шапочки которых явственно виднелись, сидели не на лавках, а на поперечных перекладинах, упираясь ногами в другие перекладины. Ветер был еще очень слаб, и потому весла давали им большое преимущество перед нами. Ясно было видно, что нам придется пройти на пистолетный выстрел под их пушками. Я отдал последние приказания: велел перетащить на правый борт все наши орудия, раздать экипажу и пассажирам ружья, мушкеты, топоры и сабли, принести на палубу несколько зарядных ящиков и перевернуть песочные часы на три или четыре часа. Сверх того, я велел двенадцати человекам взлезть на марсы, чтобы стрелять сверху вниз.

Во время этих приготовлений царствовало страшное и торжественное молчание, между тем тучка, вышедшая из-за Скироса, растянулась по всему горизонту и грозила нам бурей. Тяжелый, удушливый ветер дул прихотливыми порывами и время от времени совершенно утихал так, что паруса наши висели вдоль мачты, огромные валы, как будто образуясь на дне моря, поднимались на поверхность и покрывались пеной, в другое время мы бы тщательно наблюдали эти признаки, но теперь не обращали на них ни малейшего внимания, потому что готовились к опасности страшнее этой. Оба корабля постепенно сближались, не опережая заметно друг друга, между нами было около мили. Мы очень ясно видели, что экипаж фелуки – по-видимому, вдвое многочисленнее нашего – тоже готовится к битве. Теперь ясно было, что это пираты и что они намереваются напасть именно на нас, впрочем, если бы и оставалось какое-нибудь сомнение, то оно уничтожилось бы, потому что борт фелуки покрылся дымом, и, когда звук, относимый ветром, еще не долетел до нас, град картечи посыпался в нескольких шагах от корабля: пиратам так хотелось поскорее добраться до нас, что они не разочли расстояния и начали стрелять слишком далеко.

– Так как эти господа первые нас приветствовали, капитан, то не худо бы, я думаю, отвечать им учтивостью на учтивость, – сказал штурман. – Вот, – продолжал он, указывая на восьмифунтовую пушку, – благовоспитанная девица, которая только изредка вымолвит словечко, да поважнее всей этой болтовни.

– Ну так позвольте же ей поговорить, мне тоже хотелось бы ее послушать. Я думаю, она ваша воспитанница, и уверен, что в теперешних обстоятельствах не пристыдит своего наставника.

– Только позвольте, капитан, она ждет приказаний.

– Цельтесь в борт, это всего лучше.

Штурман прицелился, огонь вылетел из бока «Прекрасной Левантийки», вестник смерти понесся прямо на гребцов, и по беспорядку, который произошел между ними, ясно было видно, что удар не пропал.

– Браво! – закричал я. – Ваша воспитанница толкует славно, но она, надеюсь, на этом не остановится.

– О нет, капитан! – отвечал штурман, развеселившись. – Розалия… Я назвал ее Розалией в честь покровительницы Мессины… Розалия, как покойница-жена моя, уж как разговорится, так не уймешь. Эй вы, что вы глазеете? Какая вам надобность знать, что там делается? Пороху в затравку!

Пока клали порох в затравку, с борта фелуки снова поднялся дым, и как суда сблизились, то по всему нашему кораблю застучали картечи. В ту же минуту один матрос свалился с грот-марса на бакштаги грот-мачты, а оттуда упал на палубу. Пираты, увидев это, испустили радостные крики.

Но смерть, которая посетила «Прекрасную Левантийку», вернулась на фелуку с ядром Розалии, и за радостными кликами последовали проклятия. Это ядро пролетело сквозь стену и унесло двух канониров.

– Еще лучше! Славно, штурман! Да вот у вас два камнемета! Неужто и они тоже не заговорят!

– Сейчас, сейчас, капитан, теперь еще рано: pazienza, терпение, как говорят у нас в Сицилии, и все придет в свой черед. Эй вы, за борт! Видите, что еще град посыплется.

Вслед за тем новый огненный ураган упал на палубу, убил одного матроса, двоих или троих ранил.

Снова раздались на фелуке радостные восклицания, но они прерваны были выстрелами наших трех орудий. Три гребца упали и были заменены другими, и бег наш продолжался еще сильнее прежнего. Капитан пиратов, замечая, что не поспеет вовремя к абордажу, стоял на корме и понуждал гребцов своих. Мы тоже были уверены, что уйдем от абордажа, и это придавало нам новое мужество. Тут и буря вступила в дело, загрохотал гром, вслед за ним налетел порыв ветра и сильно двинул нас вперед.

– Радуйтесь, ребята! – закричал я. – Вы видите, что небо нам помогает, и буря толкает нас, как рукой. До сих пор они еще нам большого вреда не сделали: дерево нам дороже мяса.

– Всему свой черед, капитан, – сказал штурман. – Настоящая пляска начнется тогда, когда они примутся играть на своих передовых пушках. Эй, ребята, пали!

Выстрелы обоих судов раздались одновременно, но я, думая о том, что сказал штурман, не следил уже за их действиями. Я слышал только стон и, взглянув на палубу, увидел, что два человека корчатся в предсмертных судорогах. Подозвав двух матросов, я сказал им вполголоса:

– Поглядите, нет ли мертвых. Не надо загромождать палубы, да притом и не весело смотреть на них, стащите трупы в кубрик и бросьте в море с бак-борта, чтобы пираты не видели.

Матросы сразу же принялись за дело, а я опять обратился к фелуке.

Мы уже почти добрались до конца нашего бега, и, по моему расчету, прежде фелуки, но тут мы были так близко от нее, что сильный человек мог бы бросить камень с одного судна на другое.

Теперь пора было приняться за ружья, и я велел стрелять, тот же приказ отдан был в ту же минуту и на фелуке, и ружейная стрельба началась с обеих сторон.

Некоторое время гребцы фелуки работали так сильно, что опередили нас, но ветер стал крепчать, и мы снова их обогнали. Тут они дали по нам на каких-нибудь сорока шагах ужаснейший залп, на который мы отвечали, как могли, из орудий и ружей, потом они погнались за нами. Через минуту раздались выстрелы двух больших орудий: одно ядро ударило у самой подводной части в нашу корму, а другое пролетело по парусам, не сделав нам, впрочем, большого вреда – оно продырявило только три малых паруса.

– Вот и шары стали покатываться, – сказал штурман. – Теперь наш брат только береги кегли.

– Да нельзя ли перевезти Розалию на корму и дать им сдачи? – сказал я.

– Сейчас, сейчас, капитан, везут. Ну, ну, лентяй, – сказал он матросу, которому раздавило палец. – Берись, что ли, за колесо, после успеешь понежиться со своим пальцем. Ну, вот так-то!

Но нашу пушку еще не успели зарядить, как раздался выстрел и за ним последовал ужасный треск. В ту же минуту со всех сторон закричали:

– Берегись, капитан!

Я взглянул наверх и увидел, что часть бизань-мачты, переломленная чуть выше марса, зашаталась и падает с парусами. В ту же минуту вся корма покрылась деревом, парусами и веревками и корабль, лишившись двух парусов, важнейших для успешного хода с попутным ветром, сразу же пошел тише.

– Руби все! – закричал я. – Руби, и в море!

Матросы, понимая всю важность этого приказания, как тигры, бросились на веревки и с помощью топоров, сабель и ножей в минуту перерубили и перерезали до малейшей все веревки, которыми брам-стеньги были связаны с бизань-мачтой, потом все это побросали за борт.

Несмотря на быстроту этого маневра, корабль пошел медленнее, и я видел, что уже не остается никакого средства избежать абордажа. Я посмотрел вокруг себя: потери наши были еще не очень великие. Убито трое или четверо матросов, столько же тяжело ранено, несколько других человек получили легкие раны; считая с пассажирами, у нас оставалось еще двадцать пять или тридцать человек в состоянии защищаться. Я велел позвать тех, которые с утра давали патроны, и, нагнувшись к Апостоли, который не отходил от меня ни на минуту, сказал ему, потихоньку:

– Послушай, брат, мы уже дрались. Сдаваться поздно. Что, ты думаешь, будет с нами, если нас возьмут?

– Нас зарежут или повесят, – отвечал спокойно Апостоли.

– Но ты грек. Земляки, может быть, пощадят тебя.

– Именно потому-то и не пощадят. Побежденный никогда не получит помилования, если просить его на том же языке, на котором говорит победитель.

– И ты в этом уверен?

– Как нельзя более.

– Ну так спроси у штурмана зажженный фитиль и, когда я закричу «Пора!» – сбеги по кормовому трапу, брось фитиль в пороховую камеру, и все будет кончено.

– Хорошо, – отвечал Апостоли со всегдашней своей печальной улыбкой, как будто бы я дал ему самое обыкновенное приказание.

Я подал ему руку, он бросился ко мне на шею. Потом я схватил одной рукой рупор, другой – топор и закричал изо всей силы:

– Держи круче к ветру малыми парусами. Людей на нижние реи! Руль на ветер весь, и готовься к абордажу!

Маневр был в ту же минуту исполнен. «Прекрасная Левантийка», вместо того чтобы идти с попутным ветром, замедлила ход свой и повернулась к фелуке бортом. Пираты, идя на парусах и на веслах, зацепили своим бушпритом за бак-штаги нашей бизань-мачты, и суда так сильно стукнулись, что часть нашего борта обломилась. В ту же самую минуту, как будто суда воспламенились от столкновения, поднялось облако дыма, раздался ужаснейший гром и «Прекрасная Левантийка» дрогнула до самого киля: пираты выпалили из своих двенадцати орудий. К счастью, я успел закричать: «На земь!» Все те, которые бросились ничком, остались в живых, прочие были поражены картечью. Потом, вставая посреди дыма, мы увидели, что пираты, как демоны, спускаются со своих реев, с бушприта, перескакивают со своей палубы на нашу. Тут уже нечего было командовать, я бросился вперед и разнес череп топором первому, кто мне попался.

Невозможно изобразить подробностей этой страшной сцены. Каждый дрался сам по себе и насмерть. Я отдал свои пистолеты Апостоли, потому что он был слишком слаб, не мог действовать ни топором, ни саблей, и два раза противники мои падали от ударов, которые не мной были нанесены. Я бросился вперед, как безумный, чтобы не пережить нашего поражения, которое легко было предвидеть, но, по какому-то чуду, дравшись с четверть часа, опрокинув все, что представлялось мне на пути, я не получил еще ни одной раны. В это время на меня вдруг набросились два пирата: один из них был юноша лет восемнадцати, другой – человек лет сорока. Махая топором, я задел молодого человека по ляжке: он вскрикнул и упал. Избавившись от этого, я бросился на другого, чтобы раскроить ему голову. Но он одной рукой схватил мой топор, другой нанес мне в бок удар кинжалом, который, к счастью, попал прямо в пояс мой, наполненный золотом. Боясь, чтобы он не повторил своего удара, я схватил его поперек тела, окинул быстрым взором наш корабль, и, видя, что пираты везде побеждают, закричал: «Пора!» Апостоли побежал к кормовому трапу.

Пират был ужасный силач, но я искусен в борьбе, как древний атлет. Никогда братья, встретившись после долгого отсутствия, не обнимались так крепко, как мы, чтобы задушить друг друга. Борясь, мы дошли до того места, где стена обломилась, когда суда столкнулись, ни один из нас этого не видел, и мы оба упали в море так, что никто и не заметил.

Как только мы очутились в воде, я почувствовал, что руки пирата разжимаются. Я тоже, увлекаемый врожденным чувством самосохранения, которого человек преодолеть не в состоянии, выпустил своего противника, нырнул, и вынырнул уже в нескольких шагах за кормой «Прекрасной Левантийки». Я удивился, что она еще не взлетела на воздух. Зная Апостоли, я нисколько не сомневался в том, что он исполнит мое приказание. Подождав несколько минут и видя, что ничего нового нет, я подумал, что, верно, с бедным моим приятелем что-нибудь случилось. Пираты овладели всем судном. Тогда уже начинало смеркаться, я воспользовался этим, чтобы укрыться от них, уплыв подальше. Я плыл, сам не зная куда и повинуясь безотчетному инстинкту, по которому человек всегда старается отдалить минуту смерти, хотя и не надеется остаться в живых. Но потом я вспомнил, что в ту минуту, как у нас переломило мачту, мы находились почти прямо против островка Нео, который, как мне казалось, должен быть милях в двух к северу. Я обратился в ту сторону и, чтобы пираты меня не видели, плыл сколько можно под водой, выставляя время от времени голову только для того, чтобы перевести дух. Однако, несмотря на все мои предосторожности, две или три пули, взбрызнув подле меня воду, доказали, что пираты обратили на меня свое внимание. К счастью, все эти пули пролетели мимо, а вскоре я был уже вне выстрелов.

Положение мое было очень незавидное. Я проплыл бы две мили, если бы море было спокойно, но буря разыгрывалась, волны росли и росли, гром грохотал над моей головой, время от времени молнии, как огромные змеи, озаряли гребни волн голубоватым светом, который придавал им страшный вид. Притом мне ужасно мешало платье: моя греческая юбка, широкая фустанелла, напитавшись водой, так и тянула меня ко дну. Через полчаса я почувствовал, что начинаю ослабевать и непременно погибну, если не освобожусь от этой тяжести, я повернулся на спину, и после ужаснейших усилий мне удалось кое-как разорвать шнурок, которым фустанелла была привязана, потом, спустив ее с ноги, я ободрился и поплыл скорее.

Еще с полчаса я плыл довольно свободно, но море больше и больше волновалось, и я чувствовал, что не в состоянии буду выдержать усталости. Тут нельзя было перерезáть волн, как в обыкновенное время, надо было предаваться им, и каждый раз, как я спускался вместе с волной, казалось, что меня тянет в бездну. Однажды, когда я был на вершине водяной горы, блеснула молния, и я увидел справа скалу Нео, но в огромном расстоянии от меня. В темноте не по чем было направлять своего пути, я сбился: теперь остров был так же далеко от меня, как с самого начала. Это привело меня в уныние: я чувствовал, что мне не добраться до земли. Я попробовал было отдохнуть, плавая на спине, но меня поражало ужасом каждый раз, как я устремлялся вместе с волной головой вниз в страшные долины, которые делались глубже и глубже. Дыхание мое стеснялось, в ушах шумело, члены коченели, движения становились неправильными, мне хотелось закричать, хотя я хорошо знал, что посереди моря никто, кроме Бога, криков моих не услышит. Воспоминания толпой носились передо мной, как в сновидении. Мне представлялись отец, мать, Том, Стенбау, Джеймс, Боб, Борк, вспоминал я такие вещи, которые давно изгладились из моей памяти, и видел такие, которые как будто приносились с того света. Я уже не плавал, а без воли, без сопротивления перекатывался с волны на волну. Тут я делал отчаянное усилие, от которого искры тысячами сыпались у меня из глаз, я выбивался на поверхность воды, видел снова небо, и мне казалось, что оно совсем черное с красными звездами. Я испускал крики, и мне чудилось, будто кто-то на них отвечает. Я чувствовал, что силы мои истощаются, приподнялся до пояса над водой и с ужасом посмотрел вокруг себя. В эту минуту блеснула молния: мне показалось на вершине одной волны что-то черное, как будто скала, которая катилась в ту же пропасть, где я был. Вдруг я услышал, что кто-то произносит мое имя, и уже так явственно, что я не мог принять это за мечту. Я хотел отвечать, но рот мой наполнился водой. Мне казалось, что меня ударило по лицу веревкой, я схватился за нее зубами, потом руками. Что-то тянуло меня к себе, я не противился: у меня уже не было ни силы, ни воли, потом я уже ничего больше не чувствовал, был в обмороке.

Очнувшись, я увидел, что лежу в каюте «Прекрасной Левантийки», а подле моей койки сидит Апостоли.

Глава XXIII

Увидев, что я пришел в себя, он объяснил мне, каким чудом я спасся от смерти, он не мог взорвать корабль, потому что шкипер, угадав мое намерение, затопил порох. Идя назад по трапу, он встретился с пиратами: овладев всем судном, они несли в капитанскую каюту молодого человека, которого я ранил топором, бедняга истекал кровью и просил, чтобы позвали хирурга. Тогда Апостоли пришло в голову выдать меня за врача и таким образом спасти меня. Он закричал, что на «Прекрасной Левантийке» есть доктор, и призвал прекратить резню, если еще не поздно. Два человека сразу же бросились на палубу и объявили от имени капитанского сына, что кто нанесет хоть еще один удар, тот будет казнен. Апостоли с беспокойством следовал за ними, везде искал меня и не находил, в это самое время послышался радостный крик: капитан их, который во время битвы исчез, взобрался по канату на палубу и закричал: «Победа!» Апостоли сразу же узнал, что это тот самый человек, с которым я боролся, и подбежал к нему, спрашивая, куда я девался. Пират отвечал, что я, вероятно, утонул. Апостоли сказал, что я врач и что один я могу спасти капитанского сына. Тут огорченный отец начал спрашивать, не видел ли кто меня, двое пиратов отвечали, что они стреляли по человеку, который плыл к острову Нео. Капитан сразу же велел спустить баркас и не знал, что делать, спешить ли на помощь ко мне или идти к сыну. Апостоли сказал, что мы с ним друзья, и вызвался отыскать меня. Капитан пошел в каюту, а Апостоли бросился в шлюпку. Люди, которые отправились за мной, увидели при блеске молнии что-то белое и достали мою фустанеллу. Это подало им надежду, и, думая, что я, верно, поплыл к острову, они стали грести в ту сторону. С полчаса спустя они увидели при блеске молнии человека, который боролся со смертью, и вытащили меня в ту самую минуту, когда я уже готов был навсегда погрузиться в море.

Апостоли только закончил рассказ свой, как дверь отворилась и вошел капитан. Я с первого взгляда узнал человека, с которым мы дрались, между тем физиономия его совершенно изменилась: тогда на лице его изображалась свирепость, теперь уныние: он явился передо мной уже не врагом, а просителем. Увидев, что я уже пришел в себя, он бросился к моей койке и закричал на франкском наречии:

– Ради бога, доктор, спасите моего сына, моего милого Фортуната, и требуйте от меня, чего хотите.

– Не знаю, удастся ли мне спасти твоего сына, – отвечал я, – но прежде всего я требую, чтобы ни один из твоих пленных не был умерщвлен, сын твой отвечает мне своей жизнью за жизнь последнего матроса.

– Спаси только Фортуната! – закричал опять пират. – И я своими руками задушу первого, кто осмелится тронуть ваших людей, но поклянись же и ты мне.

– В чем?

– Что ты не покинешь Фортуната, пока он не выздоровеет или не умрет.

– Клянусь!

– Так пойдем же со мной.

Я соскочил с койки и пошел с пиратом и с Апостоли в каюту к больному.

Я сразу же узнал молодого человека, которого ранил топором. То был прекрасный юноша, лет восемнадцати или двадцати, черноволосый, со смуглым лицом. Губы его были сини, он едва мог говорить, время от времени только жаловался и просил пить, потому что у него была лихорадка. Я подошел к нему, поднял покрывало и увидел, что он плавает в крови. Рана была продольная, в верхней наружной части правой ляжки, около пяти дюймов длиной и в полтора дюйма в самой большой глубине своей. Я увидел с первого взгляда, что она не могла повредить артерии, и это подало мне надежду вылечить юношу, притом я знал, что продольные раны не так опасны, как поперечные.

Я повернул больного на спину, чтобы нога лежала в горизонтальном положении, и обмыл рану самой свежей водой, какую только могли найти. Очистив ее от крови, я положил корпию во всю длину и перевязал так, чтобы разверстые края раны сошлись. Потом я велел поднять больного на полотенцах, чтобы переменить под ним тюфяк и простыни, обагренные кровью, велел смачивать рану свежей водой и предписал самую строгую диету. Надеясь, что больной проведет ночь хорошо, я просил позволения уйти, потому что после такого тягостного дня мне самому необходим был покой. Капитан согласился на это с тем, что, если с больным что-нибудь случится, то меня сразу же разбудят.

Я ушел в каюту, и мы остались одни с Апостоли. Тут я вполне оценил его преданность и присутствие духа. Без него труп мой носился бы по волнам, был бы выброшен на какую-нибудь скалу и достался в добычу хищным птицам. Мы снова обнялись, как люди, которые расстались было навеки и каким-то чудом снова сошлись, потом я спросил о нашем экипаже. В живых осталось только тринадцать матросов и пятеро пассажиров, всех раненых, с обеих сторон, побросали в море, в числе их был и несчастный штурман. Шкипер наш был помилован: он рассказал, что драться положено было без его согласия и что в решительную минуту он спас всех, затопив порох. Апостоли подтвердил его показания. Успокоившись на счет всех наших, я лег и заснул крепким сном.

Часа в два я проснулся, вспомнил о раненом, и хотя меня не будили, следовательно, с ним ничего дурного не случилось, однако же я встал и пошел в каюту капитана. Он совсем не ложился, сидел подле своего сына и беспрестанно смачивал его рану. Лицо его, столь свирепое и страшное в минуту битвы, приняло выражение удивительной нежности и заботливости: это был уже не грозный атаман пиратов, а отец, трепещущий и покорный. Увидев меня, он подал мне руку и просил знаками, чтобы я как-нибудь не разбудил больного.

Молодой человек спал спокойно, без лихорадки, потому что его ослабила сильная потеря крови. Я прислушался к его дыханию: оно было слабое, но ровное, никогда не видывал я ничего прекраснее этого бледного лица, окруженного черными волосами: то была одна из тех благородных головок, которые мы видим на картинах Тициана и Ван-Дейка и всегда считаем произведениями художнического воображения. Все было хорошо – я успокоил отца, но, несмотря на мои советы, он никак не согласился отойти от постели больного.

Я опять ушел в свою каюту и спокойно проспал до восьми часов. Потом возвратился к Фортунату. Он уже не спал, страдал лихорадкой: это всегда случается при значительных ранах и потому нисколько меня не тревожило, я велел давать ему прохладное питье, а сам пошел к моему больному.

Увы, тот был совсем не в таком положении! Во время битвы его поддерживали восторженность, потом пламенное желание спасти меня, и он превозмогал свою слабость, но это усилие истощило его. Сразу же после того, как я вечером ушел от него, у него начался сильный кашель, потом рвота кровью, затем лихорадка, и утром он был так слаб, что уже и не попробовал встать.

Сведения мои в медицине так далеко не простирались, и я не смел уже больше лечить его. Я советовал только разные невинные средства, которые обыкновенно предписывают отчаянным больным, чтобы показать им, будто есть еще некоторая надежда. Я остался с ним, потому что общество было для него полезнее всего.

Тут только вполне выказалась мне эта ангельская душа, в которой не было еще ни одной дурной мысли. Как обыкновенно бывает в смертельной, неизлечимой чахотке, он нисколько не предчувствовал опасности своего положения и воображал, что у него лихорадка, которая очень часто случается в Греции, приходит бог знает отчего и проходит без всякой видимой причины. Я не отходил от него целый день, и все это время он говорил мне только о своей матушке, сестре и отчизне: никакая другая любовь еще не вытеснила из его юного сердца этих чистых чувств. Душа его была подобна прекрасной лилии, которая только что распускается, разливая вокруг себя благоухание.

Вечером я вышел на палубу. Оба судна, сколько можно исправленные, шли рядом милях в двух от берега, который я сразу же узнал, потому что уже видел его, когда мы заходили в Смирну за лордом Байроном: это был остров Хиос. Сколько странных происшествий случилось с тех пор, и мог ли я ожидать их тогда, как месяцев пять назад проходил по этим самым местам на «Трезубце»!

С первых шагов на палубе я заметил, что на меня смотрят с большим почтением: дело в том, что пираты, считая меня искусным врачом, питали ко мне глубокое уважение, как это всегда бывает на востоке. Я не видел ни одного из матросов или пассажиров «Прекрасной Левантийки» и догадался, что их перевели на фелуку.

Проходив с час на свежем воздухе, я вернулся к Апостоли. Он был немножко спокойнее и даже не спросил меня, где мы. Разумеется, я не сказал ему, что мы миновали Хиос и, следовательно, Смирну. Казалось, что душа его, сбираясь на небеса, и не заботилась о том, куда везут тело, в котором она еще заключена.

Ночью поднялся шквал. Я беспрестанно переходил от койки Апостоли к койке Фортуната. Качка обоих очень беспокоила. Я сказал Константину – так звали пирата, – что больных надо бы перевести на землю. Он посоветовался на греческом языке с сыном, потом пошел на палубу, вероятно, посмотреть, где мы. Увидев, что мы огибаем южную оконечность Хиоса и находимся почти на высоте Андроса, пират объявил, что завтра мы пристанем к острову Никарии. Я принес эту весть Апостоли, бедный принял ее с обыкновенной печальной улыбкой и сказал, что ему на земле, верно, будет получше.

На третий день после того, как Фортунат получил рану, я хотел перевязать ее, но Константин удержал меня и просил, чтобы я дал ему выйти. Этот кровожадный разбойник, этот человек, вся жизнь которого протекла в битвах, не мог видеть, как перевязывают рану его сына: странное противоречие между чувствами и привычкой! Он ушел ждать на палубу, а я остался с Фортунатом и одним молодым негром, которого Константин прикомандировал ко мне для прислуги.

Я снял перевязки и увидел, что в ране есть небольшое воспаление, поэтому я положил новую корпию, обвязал рану с прежними предосторожностями и велел смачивать водой. Потом я пошел на палубу сказать Константину, что сын его начинает выздоравливать.

Он стоял на носу с Апостоли, который, чувствуя себя получше, захотел подышать свежим воздухом. Оба они смотрели на горизонт, где начинал выходить из воды, как скала, остров Никария, к которому мы шли теперь. Налево от него был Самос, который густой зеленью своих оливковых деревьев почти сливался с морем. Услышав от меня радостную весть, Константин сразу же побежал к сыну, и мы остались одни с Апостоли.

Я в первый раз еще со времени сражения увидел его днем, и хотя был приготовлен к этому, однако же испугался, заметив, какую странную перемену произвели в нем трое суток. Правда, что в эти три дня он вытерпел столько сильных ощущений, сколько обыкновенно не бывает с человеком в целый год. Скулы его еще больше обтянулись и побагровели, глаза как будто стали больше, и беспрерывный пот блестел каплями на лбу.

Мы долго стояли на палубе, не спускали глаз с Самоса и разговаривали о Древней Греции, наконец суда наши вошли в небольшой порт, где было очень хорошее якорное место.

Пираты сразу же перенесли на берег две палатки и поставили их в некотором отдалении одну от другой: первую – на берегу ручья, вторую – под тенью небольшой рощи. Они убрали эти палатки коврами и подушками и обратили отверстие к земле, чтобы больные могли видеть со своих постелей Самос, за Самосом голубую вершину горы Микале, а по сторонам Самоса Эфес и Милет или, лучше сказать, места, где были некогда эти города. Потом пираты расположили вокруг палаток свой лагерь.

Когда все было готово, Фортуната понесли в одну из палаток, а другую предоставили Апостоли, потом заставили меня еще раз поклясться, что я не покину Фортуната, пока не вылечу его, и оставили меня на воле. Эта клятва была совершенно бесполезна, потому что я ни за что на свете не покинул бы Апостоли.

В этом бесподобном климате, в тех самых местах, где Афиней видел, как виноград два раза в год цвел и созревал, нечего было бояться ночного холода. Однако же я хотел убедиться в этом собственным опытом и лег спать в палатке Апостоли, Константин же ночевал в палатке Фортуната. Что касается пиратов, то половина из них расположилась вокруг нас, а прочие остались на судах.

Утром на другой день Константин отправил шлюпку на остров Самос за свежими съестными припасами и плодами. Я просил, чтобы мне привезли козу для Апостоли, и с тех пор не давал ему уже ничего, кроме молока.

Я во второй раз перевязал рану Фортунату, и ему было заметно лучше. Рана начинала уже сходиться в середине, и по всему надо было полагать, что она скоро заживет. О нем я нисколько не беспокоился. Но состояние Апостоли было совсем иным. Каждый вечер лихорадка его была сильнее прежнего, и всякое утро он был слабее, чем накануне. В первые дни пребывания нашего на Никарии мы всходили на вершину одного небольшого холма, высшей части острова, смотреть на восход и закат солнца, но вскоре и эта небольшая прогулка сделалась слишком утомительной для него. Каждый день он делал несколькими шагами менее и садился отдыхать ближе прежнего к своей палатке. Наконец он уже не мог выйти из дверей и тогда только стал понимать свое положение.

Апостоли был из тех людей, которые возбуждают в сердцах всех его окружающих чувства кроткие и нежные: все его любили и жалели. Я был уверен, что Константин охотно бы согласился отпустить его в Смирну, чтобы он мог умереть на руках родных. Я не ошибся: Как только я сказал ему об этом, он не только не отказал, но даже предложил перевезти Апостоли в своей шлюпке на остров Теос, потому что оттуда ему уже легко будет добраться до Смирны. Я побежал к Апостоли, чтобы сообщить ему эту приятную весть, но он, к удивлению моему, принял ее довольно холодно.

– А ты? – сказал он.

– Что, я?

– Поедешь со мной?

– Я не спросился.

Апостоли печально улыбнулся, и я поспешил прибавить:

– Уверяю тебя, я не просился от того только, что он, без всякого сомнения, не пустит меня.

– Да попросись же сначала, а там посмотрим, что нам делать.

Я пошел к пирату: тот опять начал советоваться с сыном. Потом Константин сказал мне, что я дал ему слово не покидать Фортуната, пока он не выздоровеет, что он еще лежит в постели, и потому меня никак нельзя отпустить.

Я сообщил этот ответ Апостоли. Он подумал с минуту, потом взял меня за обе руки, посадил рядом с собой у дверей палатки и сказал:

– Послушай, любезный друг, если бы я мог, прощаясь с матерью, оставить ей вместо себя сына, а сестре брата, я был бы уверен, что они скоро утешатся, потому что будут вполне вознаграждены за потерю. И тогда бы я поехал. Но так как это невозможно, то лучше избавить их от горести смотреть на умирающего. Я видел, Джон, как умирал отец мой, и знаю, каково сидеть у постели больного и ждать со дня на день, с часу на час выздоровления, которое все не начинается, или смерти, которая не приходит. Расставание с жизнью ужаснее для того, кто на это смотрит, чем для самого умирающего. Горесть матери и сестры лишила бы бодрости и меня. Там я умер бы под слезами матери, здесь умру под Божией улыбкой. Притом, – прибавил он, – это доставит ей несколько лишних покойных часов. Я даже думал было вот что: хотел скрыть от нее смерть свою, пусть бы она воображала, что я путешествую, я бы оставил тебе несколько писем, и ты пересылал бы их к ней время от времени, как будто я еще жив. Матушка – женщина старая и хворая, быть может, это счастливое незнание продолжалось бы до самой ее смерти, и тогда только, на смертном одре, она узнала бы, что ей предстоит не разлука, а соединение со мной. Но я не посмел и бросил эту мысль: мне казалось, что мертвому странно было бы лгать. Я обнял его.

– Но скажи мне, ради бога, Апостоли, откуда ты берешь такие мрачные мысли? Ты молод, живешь в прекраснейшем климате, где воздух тепл и приятен, природа прекрасна. Твоя болезнь была бы смертельна у нас на Западе, а здесь она совсем не опасна. Мы должны думать не о смерти твоей, а о выздоровлении. Когда ты поправишься, мы поедем к твоей матушке, и у нее вместо одного сына будет два.

– Спасибо тебе, любезный друг, – сказал Апостоли с обыкновенной кроткой улыбкой, – но ты напрасно стараешься обмануть меня. Ты говоришь, что я молод, – он попробовал встать и, обессилев, упал, – ты видишь! Что в моей молодости, когда я слаб, как старик? Ты говоришь, что воздух здесь так приятен, природа так прекрасна, но этот приятный воздух жжет мне грудь, и я Каждый день хуже и хуже вижу эту прекрасную природу… Глаза у меня, любезный друг, как будто завешены каким-то покровом, он Каждый день становится гуще и гуще, Каждый день окружающие меня предметы теряют постепенно свои цвета и формы. Скоро уже самое яркое солнце будет освещать их для меня как бы сумраком, а от сумрака я незаметно перейду к вечной ночи. Так послушай же, любезный Джон, и обещай мне, что ты в точности исполнишь мою последнюю волю. (Я кивнул ему, потому что не мог говорить от слез.) Когда я умру, остриги мне волосы и сними с руки это кольцо. Волосы – матушке, кольцо – сестре моей. Ты должен объявить им о моей смерти: ты сделаешь это осторожнее, нежнее всякого другого. Войди к ним в дом, как древние вестники, с веткой железняка в руке, и так как они уже давно не будут иметь обо мне никаких известий, то поймут, что я умер.

– Я сделаю все, что ты хочешь, – отвечал я, – но, ради бога, не мучь меня такими мрачными мыслями.

Я встал и хотел уйти: боялся, что зарыдаю.

– Не уходи же, – сказал Апостоли, – и не печалься так. Ты знаешь, что мы умираем для новой жизни. Мы, греки, всегда были и будем людьми верующими. И, право, брат, тот, кто умирает веруя, счастливее того, кто живет без веры!

– Это ко мне не относится, Апостоли, религии наши различны между собой в некоторых догматах, но я воспитан матерью, верующей и набожной, с которой я, к несчастью, разлучен, по всей вероятности, навеки. Я, так же, как и ты, верую и надеюсь.

– Ну так послушай же, – сказал Апостоли, – мне бы хотелось священника. Позови ко мне Константина, мне надо попросить его об этом и еще о многом другом.

– Чего ты хочешь просить у него? Не забывай, что мне будет обидно, если ты станешь просить другого о чем-нибудь таком, что мог бы сделать для тебя я.

– Я хочу просить, чтобы он освободил пленных матросов и пассажиров в день моей смерти, чтобы они и все, кто их любит, благословляли тот день и молились за меня, как за своего избавителя.

– И ты воображаешь, что он на это согласится?

– Помоги мне только вернуться в палатку, Джон, потому что мне холодно, и поди приведи его.

Я уложил Апостоли в постель, потому что он был так слаб, что сам уже не мог ходить, и потом привел к нему Константина.

Они проговорили с полчаса на греческом языке, которого я не понимал, но по выражению голоса Константина я догадался, что пират соглашается на все, о чем Апостоли его просит. На одно только он, казалось, не решился, наконец сказал несколько слов с умоляющим видом, и Апостоли, по-видимому, перестал настаивать.

– Ну что? – спросил я, когда Константин ушел.

– Завтра приведут мне священника, в день моей смерти все пленные будут освобождены, одного только тебя, Джон, он, именем моей матери, просил оставить у него, пока Фортунат не поправится. Извини меня, он просил именем моей матери, и я не в силах был отказать. Я обещал за тебя, что ты поедешь с ним на остров Кеос.

– Я исполню твое обещание, Апостоли. Изгнанному все равно, где жить. Только скажи, ради бога, какими же судьбами он согласился на такое пожертвование?

– Мы оба принадлежим к обществу гетеристов, основанному для возрождения Греции, – отвечал Апостоли, – и по нашим правилам каждый член общества обязан исполнять все, о чем другой просит на смертном одре… Я на смертном одре просил его освободить своих пленников – он согласился.

– И вот почему ты несравненно выше своих предков! – вскричал я. – Древний грек потребовал бы гекатомбы[10], а ты – всепрощения. Ты хочешь, чтобы не только о тебе плакали, но чтоб тебя благословляли.

Апостоли печально улыбнулся. Заметив по движению губ его, что он молится, я ушел, чтобы не мешать ему.

Через некоторое время я вернулся. Апостоли спал довольно спокойно, но с полчаса спустя у него начался сильный кашель и потом страшная рвота кровью. Во время этого ужасного кризиса бедный молодой человек несколько раз лишался чувств и падал ко мне на руки, он каждый раз думал, что уже умирает, а потом возвращался к жизни с печальной, ангельской улыбкой, какую видывал я только у тех, кому суждено умереть в юношеском возрасте. Наконец часам к двум утра эта страшная борьба между жизнью и смертью кончилась. Жизнь была побеждена и, казалось, просила свою неприятельницу, чтобы ей только дали угаснуть по-христиански.

Рано утром привезли греческого священника, за которым посылали на остров Самос, это была минута чистой радости для Апостоли. Я хотел оставить их одних, но он сказал мне:

– Не уходи, Джон, нам уже недолго остается пробыть вместе.

Потом он рассказал священнику всю жизнь свою, чистую и невинную, как жизнь младенца. Священник был глубоко тронут и, указывая мне одной рукой на умирающего Апостоли, другой на пиратов, которые время от времени заглядывали в двери, сказал:

– Вот те, которые уходят, и вот те, которые остаются.

– Судьбы Божии неисповедимы, батюшка, – сказал Апостоли, – я слаб, и Он призывает меня к себе, чтобы молиться, а сильных оставляет здесь, чтобы сражаться. Вы станете за меня молиться, батюшка, когда я умру, а я буду молиться за наше отечество.

– Будь спокоен, сын мой, – сказал почтенный священник, – я уверен, что скоро у подножия престола Божия ты будешь полезнее для отечества, чем здесь.

– Так я рад умереть, батюшка! – вскричал Апостоли с восторгом. – Я благословляю смерть, если она может принести пользу моему отечеству!

– О, дай Бог! – сказал Константин, входя в палатку и становясь на колени у постели больного.

Священник исповедал его.

И я стал верить близкому возрождению Греции, видя, что молодой человек, старый священник и атаман морских разбойников, отдаленные друг от друга всем пространством от юности до старости и пропастью, разделяющей добродетель с пороком, соединяются между собой таинственными узами, общей любовью, общей надеждой, которую умирающий завещает живым во имя Бога и отечества.

Причастившись, Апостоли стал спокойнее и, как только священник ушел, он просил, чтобы мы отнесли его к дверям. Мы с Константином взяли тюфяк за четыре угла и положили больного у входа в палатку. Он сразу же вскричал, что теперь покров, который уже несколько дней закрывал от него природу, исчез и что он видит и небо, и море Самосское, и даже берег, который нам самим казался легким облаком под первыми лучами восходящего солнца. В глазах его выражалась такая радость, лицо озарилось таким блаженством, что я даже перестал верить, что он умирает, и ожидал чуда. Душа его укрепилась светлой, благодатной надеждой. Я сел рядом с ним, и он стал говорить мне о своей матери, о сестре, но не так уже, как прежде, а как путешественник, который долго был в отсутствии и возвращается домой в твердой уверенности, что все родные ждут его на пороге.

Так прошел целый день, но ясно было видно, что нравственная восторженность увеличивает его физическую слабость. Наступил вечер – один из тех прекрасных вечеров благословенного Востока, когда ветер приносит ароматы бесчисленных цветов, прекрасные розовые облака отражаются в море, а солнце, улыбаясь, покидает землю.

Некоторое время Апостоли уже не говорил и, казалось, был погружен в восторженное созерцание природы, целый день он следил за солнцем и вечером просил меня, чтобы я повернул его лицом к западу. В то время, когда огненный шар дошел уже до гор Андроса, Апостоли как будто ободрился, приподнялся, опираясь рукой, и держался все с большей силой, следуя за ним глазами; наконец, когда солнце совсем скрылось, он протянул к нему руки, проговорил «прощай», и голова его опустилась ко мне на плечо.

Апостоли умер, он умер без кризиса, без потрясений, без страданий, умер, как пламя, которое гаснет, как звук, который исчезает в воздухе, как благоухание, которое парит к небу.

Исполняя его желание, я остриг ему волосы и снял с руки кольцо.

Я просидел рядом с ним всю ночь. Утром привезли с острова Самос двух женщин: они обмыли труп его и натерли благовониями, надели ему на голову цветочный венок, а на грудь положили белую лилию. Потом я пошел с двумя пиратами на вершину холма вырыть могилу на том месте, которое сам он назначил, воткнув в землю ветку олеандра.

Весь день пираты перевозили на свою фелуку товары, бывшие на «Прекрасной Левантийке». Вечером старый священник опять приехал, стал подле постели на колени и начал молиться. Тогда пленных подвели к палатке: они увидели мертвого Апостоли и все заплакали, потому что все любили его, как брата.

По окончании отпевания тело положили в гроб, и четыре пирата подняли его на плечи. Священник пошел вперед, за ним шли два мальчика со свечами, потом несли гроб, позади шли самосские женщины, неся на головах блюда с кутьёй, посредине которой была белая миндальная фигурка в виде горлицы, края блюд были убраны виноградом, фигами и гранатами. У могилы блюдо поставили на труп, пока священник читал литию, потом гроб закрыли и начали заколачивать, а кутью подали всем нам, чтобы помянуть покойника. Вскоре я с растерзанным сердцем услышал, как стукнула о гроб первая горсть земли, брошенная в могилу, за ней последовали другие, отдаваясь глуше и глуше, наконец, когда могилу зарыли, Константин протянул руку и сказал с каким-то диким величием, обращаясь к пленным:

– Усопший брат наш просил меня возвратить вам свободу. Возьмите свой корабль, море для вас открыто, ветер поднимается: ступайте!.. Вы свободны.

Это было прекрасное надгробное слово доброму Апостоли.

Все начали готовиться к отплытию. Пассажиры, радуясь, что отделались одним товаром и шкипером, получив обратно свое судно, не могли надивиться такому неслыханному великодушию в пирате. Признаюсь, я сам стал смотреть на этого человека совсем другими глазами. Фортунат не мог быть на похоронах, поэтому он велел посадить себя у дверей палатки, чтобы, по крайней мере, видеть их издали. Я подошел и со слезами на глазах подал ему руку.

– Да, да, – сказал он, – Апостоли был достойный сын Греции, зато вы видите, что мы в точности исполнили первое обещание, которое он взял с нас, а когда придет пора исполнить и второе, будьте уверены, что мы так же свято сдержим свое слово.

Таким образом, во всех этих сердцах тлело общее пламя, надежда, что Греция со временем будет освобождена.

Качка была уже не опасна для Фортуната, потому что рана его начинала заживать. В тот же вечер его перевезли на фелуку, я последовал за ним, чтобы в точности исполнить обещание того, которого мы покидали одного на этом острове. При последних лучах заходящего солнца оба судна вышли из порта и, повернув в противоположные стороны, удалились от Никарии.

Ветер был свежий, притом мы шли также и на веслах, и потому остров Никария скоро скрылся у нас из виду.

Глава XXIV

Проснувшись на другой день, мы увидели, что идем по Эгейскому морю к группе Цикладских островов. Под вечер мы вышли в пролив, отделяющий Тено от Микони, и вскоре бросили якорь в порту островка мили в три длиной и около мили шириной. Константин сказал мне, что мы простоим тут только ночь, и предложил ехать с некоторыми из его людей на берег, посмотреть, как ловят перепелок сетями, а после прийти к нему ужинать. Узнав, что этот остров, который называется Ортигией, есть древний Делос, я отправился и в час обошел его весь: он необитаем и представляет одни развалины.

Когда я вернулся, Константин и Фортунат ждали меня ужинать. Мы в первый раз сидели за одним столом. Они придали этому ужину некоторую торжественность. Впрочем, с тех пор как я принялся лечить Фортуната, обходились со мной очень хорошо. Вообще в этих двух людях заметна была образованность и деликатность, совершенно противоречащая их ремеслу, и я не раз удивлялся. В тот вечер они были еще ласковее со мной, чем обыкновенно. После ужина, когда слуги два раза обнесли в серебряном кубке самосское вино, подали зажженные трубки и ушли, я стал говорить об этом. Они переглянулись, улыбаясь.

– Мы ждали этого вопроса, – сказал Константин, – ты судишь о нас точно так, как судил бы любой другой на твоем месте, так что обижаться нам не на что.

И он рассказал мне свою историю, старую, но всегда занимательную – историю людей с гордым, буйным характером, которые, сделавшись жертвой несправедливости, платят людям злом за зло. Константин был майниот, предки его принадлежали к числу тайгетских волков, которых турки не могли ни сделать ручными, ни выгнать из гор и наконец оставили в покое. Дмитрий, отец Константина, влюбился в одну молодую гречанку, родители которой переехали в Константинополь. Он последовал за ними, женился и поселился в Пере. Он жил там со своими детьми в богатстве и благополучии, как вдруг в соседнем доме одного турка вспыхнул пожар. Через неделю после того распространились обыкновенные в этих случаях слухи, стали говорить, будто дом подожгли греки, а турецкая чернь, радуясь предлогу, нахлынула ночью в этот квартал и разграбила дома греков. Фортунат и Константин защищались некоторое время, но, видя, что Дмитрий пал, они с некоторыми родственниками захватили сколько могли золота, покинули свой дом и товары и ушли через заднюю дверь. Им удалось добраться до Мраморного моря, потом до Архипелага, и они сделались пиратами. С тех пор они разъезжали по морю, так же грабили и жгли корабли, как их дома и товары были сожжены и разграблены, и в отмщение за смерть Дмитрия умерщвляли всех турок, которые попадались им под руку.

– Любопытство твое нам очень понятно, – сказал Фортунат, когда отец его окончил рассказ свой, – но и ты, конечно, понимаешь наше беспокойство. Ранив меня, ты сам, как Ахилл, вылечил мою рану. Ты нам теперь брат, а мы для тебя всё еще пираты, разбойники. Нам нечего бояться своих земляков-греков: в душе они все желают нам добра, нечего бояться и турок: их корабли никогда не нагонят наших фелук, как филины – ласточек, а в нашей крепости они нас атаковать не посмеют. Но ты, Джон, принадлежишь к народу могущественному, у ваших кораблей такие же быстрые крылья, как у наших самых легких судов. Обида, сделанная одному англичанину, считается у вас оскорблением для всего вашего народа, и король ваш никогда не оставит ее без наказания. Ты не будешь иметь причины жаловаться на нас, поклянись же нам, Джон, что ты никогда не откроешь нашего убежища, в которое мы введем тебя. Мы не требуем твоей дружбы: ты не захочешь быть другом пиратов, но мы просим тебя не выдавать нас, этим ты обязан всякому, кто введет тебя в свой дом, в свое семейство. Если ты не дашь нам этого обещания, мы останемся здесь, пока я не оправлюсь, а потом мы исполним свое обещание, отпустим тебя. Мы дадим тебе золота и драгоценных камней, сколько ты потребуешь, у нас их здесь столько, – прибавил Фортунат, толкнув ногой сундук, – что было бы чем заплатить самому Эскулапу. Потом ты можешь ехать, куда тебе угодно, можешь жаловаться своим консулам, и, может быть, мы когда-нибудь снова сойдемся с оружием в руках. Или, если хочешь (он снял с шеи четки и положил их на стол), поклянись мне на этих четках, которые дал моему деду константинопольский патриарх, что ты не станешь жаловаться, не донесешь на нас, и мы сегодня же снимемся с якоря, а завтра ты наш друг, наш гость, наш брат, наш дом будет твоим домом, и мы ничего не станем скрывать от тебя.

– Разве ты не знаешь, – отвечал я, – что я теперь такой же изгнанник, как ты, и, вместо того чтобы искать покровительства своей нации, должен скрываться, чтобы избегнуть мести законов?.. Ты говоришь мне о награде?.. Посмотри, – сказал я, раскрывая пояс, наполненный золотом и векселями, которого я никогда не снимал, – ты видишь, что мне награда не нужна. Я происхожу из богатой и знатной фамилии: здесь столько денег, сколько дохода у богатейшего из ваших примасов, а мне стоит только написать отцу, и он пришлет вдвое больше. Но мне следует исполнить один священный долг: самому объявить матери и сестре Апостоли об его смерти, отдать одной его волосы, а другой – кольцо. Обещай мне, что вы отпустите меня, когда я захочу исполнить этот священный долг: тогда я дам клятву, которую ты требуешь.

Фортунат посмотрел на отца, и тот кивнул в знак согласия. Тогда он взял четки, прочел про себя молитву, поцеловал их, встал и, протянув над четками руку, сказал:

– Клянусь за себя и за отца моего и призываю Пресвятую Богородицу в свидетельницы моей клятвы, что, как только ты захочешь уехать от нас, мы тебя отпустим и предоставим тебе средства отправиться в Смирну или куда тебе угодно.

Потом я встал.

– А я клянусь тебе могилой Апостоли, брата, который нас сделал братьями, что я не скажу ни слова, которое бы могло повредить вам, не открою вашей тайны до тех пор, пока вам нечего уже будет бояться или пока вы сами не снимете с меня этого обещания.

– Хорошо, – сказал Фортунат, протянув ко мне руку. – Ты слышал, батюшка, так вели же готовиться в путь, тебе, верно, как и мне, хочется поскорее обнять тех, которые ждут нас, успокоить тех, которые не знают, что сталось с нами, и за нас молятся.

Константин отдал приказ на греческом языке, и через несколько минут по движению фелуки я заметил, что мы уже идем.

На другой день утром, когда я проснулся и вышел на палубу, мы шли на парусах и на веслах к большому острову, который протягивал к нам, как руки, два свои длинные мыса, образующие порт. За портом виднелась гора, которая показалась мне ярдов в шестьсот высотой. Матросы работали с необычайным усердием и весело распевали, а между тем народ, завидев судно, начал собираться в порту и отвечал криками на песни наших гребцов. Ясно было видно, что наше возвращение – праздник для всего острова.

Фортунат был еще очень слаб и бледен, однако же вышел на палубу, и оба они с отцом явились в самых богатых своих платьях. Наконец мы вошли в порт и бросили якорь перед прекрасным домом, построенным на склоне горы, посреди тутовой рощи. В эту минуту женская рука просунулась сквозь решетку одного окна и начала махать платком, вышитым золотом. Фортунат и Константин отвечали на это приветствие выстрелами из своих пистолетов: то был знак благополучного возвращения. Радостные крики усилились, и мы вышли на берег посреди всеобщих восклицаний.

Глава XXV

Дом Константина, как мы уже говорили, стоял одиноко посреди рощи маслин, терновых и лимонных деревьев на северо-западном склоне горы Святого Илии. С площади, на которой он был выстроен, видны не только порт и деревня, расположенная полукружием, но и море, от Эгины до Негропонта. Перед северным фасадом, в восьмидесяти верстах, цепь Парнаса, за которой прячутся Афины, оканчивается у мыса Сунион. К дверям дома вела тропинка, которую очень легко было защищать и которая круто шла за домом до самой вершины гор. Там, как орлиное гнездо, возвышалась крепостца, совершенно неприступная, в которой можно было, в случае опасности, укрываться. В обыкновенное время там были только часовые, которые с этого возвышенного места могли видеть верст на шестьдесят в море малейшую лодку, приближающуюся к берегу. В доме Константина, как во всех домах, принадлежащих людям зажиточным, был передний двор, окруженный высокими стенами, нижний этаж, а над ним балкон, который шел во всю длину второго этажа; потом другой, внутренний, двор, куда можно пройти только по лестнице, ключ от которой всегда был у хозяина: там стоял павильон, окна которого были на турецкий манер заделаны решетками из камыша. Камыш, оставаясь долго на воздухе, принял розовый цвет, который прекрасно согласовался с блестящим белым цветом каменных стен. За этим таинственным павильоном был большой сад, окруженный высокими стенами так, что снаружи никто не мог видеть гуляющих в саду.

Нижний этаж составлял собственно один огромный портик, там помещались люди Константина, которые одевались, как майнотские клефты. Они жили тут совершенно как в лагере: днем играли, ночью спали. Стены и столбы, поддерживающие свод, были увешаны ятаганами с серебряной насечкой, пистолетами с богатыми прикладами и длинными ружьями с перламутром и кораллами. Воинственная передняя придавала могуществу Константина дикое величие, напоминавшее феодальную пышность баронов пятнадцатого столетия. Эти люди встретили своего начальника не как лакеи господина, а как солдаты командира: в покорности их заметно было нечто добровольное и независимое, это было не рабство, а преданность.

Константин каждому из них сказал по нескольку слов, всех их называл по именам и, сколько я мог понять, спрашивал об их женах, детях, родственниках. Поговорив таким образом с каждым особо, он сказал им, что я избавил Фортуната от смерти. Один из них сразу же подошел ко мне и почтительно поцеловал мою руку. Фортунат еще с трудом ходил – четыре человека схватили его на руки и понесли во второй этаж по наружной лестнице, которая вела на балкон.

Этот второй этаж составлял совершенную противоположность с первым. Он состоял из трех комнат, окруженных диванами, светлых, свежих и покойных. Одно только в убранстве этих комнат напоминало нижний этаж – великолепные оружия, трубки с янтарными мундштуками и коралловые четки, висевшие по стенам. Как только мы сошли в большую среднюю комнату, два мальчика в бархатных куртках и сапожках, вышитых золотом, подали нам трубки и кофе. Мы выпили по несколько чашек кофе и выкурили по несколько трубок, потом Константин повел меня в комнату, составлявшую восточный угол дома, и указал мне лестницу, которая вела прямо в нижний этаж, так что я мог выходить во двор, никого не беспокоя.

Наконец он ушел в свои комнаты и запер за собой дверь.

Я остался один и тут только мог свободно пораздумать о своем странном положении. В несколько месяцев со мной было столько приключений, что время от времени все это казалось мне сном. Я воспитывался под надзором моих добрых родителей, потом вступил в школу и оттуда прямо на корабль, следовательно, провел большую часть молодости своей в некоторого рода рабстве, а теперь вдруг сделался совершенно свободным – до того, что не знал даже, что делать со своей свободой, и остановился в первом месте, куда судьба занесла меня, как птица, которая, поднявшись на воздух, сразу же садится, не чувствуя в себе довольно силы, чтобы лететь далеко. И где же я теперь? В разбойничьем вертепе, довольно похожем на пещеру атамана в Жиль-Блазе. Но куда же мне отсюда ехать? Сам не знаю: все двери для меня отперты, но одна заперта – дверь в отечество.

Не знаю, сколько времени провел я в этих размышлениях и особенно сколько времени еще бы промечтал, если бы луч солнца не пробрался сквозь решетку и не начал светить мне прямо в глаза. Я встал, чтобы избавиться от этого докучного посетителя, подошел к окну и забыл, зачем пришел. По двору шли две женщины от дома к павильону, из окна которого нам махали платком, когда мы причаливались, этих женщин невозможно было различить под длинными и широкими покрывалами, но по легкой и твердой походке незнакомок нельзя было не угадать, что они молоды. Кто же эти женщины, о которых ни Константин, ни Фортунат никогда мне не говорили? Незнакомки вошли в павильон, и дверь за ними затворилась. Я стоял у окна и, вместо того чтобы закрыть отверстие, сквозь которое пробирались лучи солнца, пытался расширить его, чтобы видеть, а может быть, чтоб меня увидели, но тут мне пришло в голову, что если Константин хоть немножко придерживается восточных обычаев да узнает об этом, то он, пожалуй, переведет меня в другую часть дома. Рассудив таким образом, я решил смирно стоять за решеткой, все думая, не увижу ли хоть которой-нибудь из моих соседок. Через несколько минут две горлицы сели на окно павильона, решетка приподнялась, оттуда высунулась беленькая, розовая ручка и загнала обеих венериных птиц в комнату.

О, Ева, общая наша прародительница, как могущественно любопытство, которое ты оставила в наследство потомству, когда оно через столько тысяч лет в минуту заставило одного из детей твоих забыть и родных, и отечество! Все это скрылось и пропало при появлении женской ручки, как в театре по свистку машиниста исчезают и мрачный лес, и страшная пещера, а вместо них является волшебный замок. Эта ручка сдернула покров, который скрывал от меня настоящий горизонт, Кеа была уже для меня не жалкая скала, заброшенная посреди моря, Константин не пират в борьбе с законами всех народов, и я сам не бедный мичман без будущности и без отечества. Кеа сделалась Кеосом, где Нептун построил храм, Константин превратился в Идоменея, основателя нового Салента, а я стал изгнанником, который, подобно сыну Анхизову, ищет какую-нибудь страстную Дидону или целомудренную Лавинию.

Я вполне наслаждался этими золотыми мечтами, как вдруг дверь отворилась, и мне пришли сказать, что Константин ждет меня обедать. Я очень рад был, что ему не вздумалось самому прийти, потому что он застал бы меня перед окном, где я стоял неподвижно, как статуя, и Константин, верно, догадался бы, что я тут поджидаю. К счастью, пришел один из мальчиков его, и поскольку он говорил только по-гречески, то принужден был объяснить мне причину своего посольства жестами, но я легко его понял и сразу же пошел за ним, в сладостной надежде, что увижу за столом и ту, которой принадлежит хорошенькая ручка, загонявшая горлиц.

Я ошибся. Константин и Фортунат одни ждали меня за столом, убранным по-европейски, хотя обед был совершенно азиатский. Когда мы сели, на столе стояло блюдо, на котором горка рису образовала уединенный островок посреди моря кислого молока, по сторонам красовались две тарелки яичницы и два блюда вареных овощей. Затем поставили на стол вареную курицу с каким-то тестом, похожим на наш пломпудинг[11], жареную телятину, потроха семги и каракатицу с чесноком и корицей, любимое здешнее блюдо, которое сначала показалось мне отвратительным, но к которому, однако же, я скоро привык. Потом принесли десерт, состоявший из апельсинов, фиг, фисташек и гранатов, прекраснейших и самых вкусных, какие только я едал. Наконец нам подали кофе и трубки.

За обедом мы разговаривали о разных вещах, и ни Константин, ни Фортунат ни разу даже не намекнули на то, что меня так занимало. Когда мы выкурили по три или по четыре трубки, Константин спросил, не хочу ли я поохотиться за зайцами и перепелками, которых на острове очень много, или осмотреть развалины. Я избрал последнее, и он велел оседлать мне лошадь, приготовив конвой и проводника.

Приказание оседлать лошадь показалось мне довольно странным на острове, каких-нибудь в двадцати миль в окружности. Я удивлялся, что люди, столь здоровые и привычные к трудам, как Константин и Фортунат, не могут обходить своих владений. Несмотря на это, я принял предложение Константина и сошел с ним на первый двор: Фортунат был еще слишком слаб и с трудом мог выходить из комнаты. Через несколько минут привели лошадь. Это был один из тех красивых элидских коней, которых порода, прославленная Гомером, водится и поныне. Но конюх ошибся: не зная, кто поедет на этой лошади, он надел на нее седло женское, алое, бархатное, вышитое золотом. Тут я все понял: лошадей держали для моих таинственных соседок. Константин сказал конюху несколько слов по-гречески и тот мигом надел на лошадь седло паликаров.

Тогда было уже два часа пополудни: объехать всего острова я не успел бы, и потому мне оставалось только обозреть развалины четырех могущественных городов, которые некогда здесь возвышались, – Картеи, Песса, Кореза и Були. Я отдал преимущество Картеи, родине поэта Симонида.

Кеа славится во всей Греции своим шелком, к тому же остров весьма хорошо возделан и полуденные его склоны покрыты виноградниками и плодовыми деревьями. Впрочем, кеоты унаследовали от своих предков отвращение к движению, отвращение, которое некогда до того размножило народонаселение, что в древности существовал закон, по которому все люди, старше шестидесяти, были умерщвляемы.

Вечер был прекрасный, и последние лучи солнца придавали атмосфере такую прозрачность, что я мог рассмотреть малейшие подробности скалы Гиарос и острова Андроса. Чуть далее передо мной возвышалась гора Святого Илии, которая своей зеленью и скалами резко выделялась на первом плане от великолепной дали, образованной с одной стороны Негропонтом и его фиолетовыми горами, с другой – Салоникским заливом. Наконец я обогнул подошву горы и успел как раз к тому мигу, чтобы увидеть, как солнце садится за хребтом Парнаса.

Константин и Фортунат ждали меня ужинать. Прогулка пробудила во мне страшный аппетит, а между тем ужин был так умерен, что я стал жалеть даже о потрохах семги и каракатице с чесноком, на которых за обедом и не глядел. Мягкие каштаны Виргилиева пастуха составляли самое сытное блюдо, потому что кроме этого были только кислое молоко и плоды. К счастью, оба мои товарища, воздержанные, как все жители Востока, ели очень мало, и потому я, по крайней мере, мог вознаградить себя за качество количеством. После этого мы выпили по чашке кофе, выкурили по несколько трубок, наконец Константин встал, и я ушел в свою комнату.

Я давно этого ждал, мне невероятно сильно хотелось посмотреть, нет ли какой перемены в положении решетки у моих соседок, а луна светила так ярко, что видно было как днем, но я напрасно глядел и ждал: решетки были опущены и не поднимались. Тут мне вздумалось осмотреть стены снаружи, чтобы узнать, нет ли где другого входа, и я спустился на первый двор. Сначала я боялся, не такая ли тут дисциплина, как в военных городах, и не запирают ли в восемь часов дверей, но нет: везде было отперто, и я спокойно мог исполнить свое намерение.

Однако же, как я ни торопился, я не мог не остановиться, чтобы полюбоваться прекраснейшей картиной, которая представилась глазам моим и которой луна своим светом придавала еще более дивный характер. Прямо под моими ногами лежали город и порт, далее море, столь спокойное, что его можно было принять за огромное синее покрывало, натянутое так, чтобы на нем не было ни складочки, все звездочки небесные отражались и сверкали в нем трепетным огоньком, а за морем, на мрачном склоне берегов Аттики, которые казались облаком, вилось и расстилалось огромное пламя: видно, горел лес.

Несколько минут стоял я неподвижно, любуясь этой картиной, которой луна придавала необыкновенную таинственность, потом начал свою прогулку вокруг жилища Константина, долго искал двери, какое-нибудь отверстие, бойницу, сквозь которые бы глаз или голос могли сообщаться между тем, что внутри и тем, что осталось снаружи, но не нашел ничего: все было окружено и совершенно закрыто стенами в пятнадцать футов высотой. Я побежал на гору, думая, что, может быть, оттуда виден сад, но обманулся и в этой надежде и печально возвратился в свою комнату, горюя о том, что мне не удастся кого-нибудь увидеть, разве только следить у самой решетки, как я уже и подкараулил хорошенькую ручку.

Я только хотел было броситься на кушетку и заснуть в надежде увидеть хотя бы во сне то, чего не удалось увидеть наяву, вдруг мне послышались звуки, кажется звуки гуслей, но сначала так тихо, что я не мог понять, где это играют. Я отворил дверь на лестницу, потом окна, которые выходят к порту, и те, которые во двор, но звуки нисколько не делались явственнее, наконец я подошел к дверям, ведущим в комнату Константина, и тут было несколько слышнее. Я остановился и стал прислушиваться: ясно было, что поют не в комнате Константина, что была рядом с моей, потому что звуки слишком слабы, а в следующей, то есть в комнате Фортуната. Но кто же это поет? Фортунат или одна из женщин, которых я видел? Этого я не мог угадать, потому что до меня долетали только звуки лиры. Я пытался было отворить дверь, но она была заперта из комнаты Константина.

Я, однако же, продолжал прислушиваться, удерживая дыхание, и вскоре мое терпение или, лучше сказать, мое любопытство было награждено: дверь из комнаты Фортуната в комнату Константина на минуту отворилась, звуки сделались громче и я услышал голос такой нежный, что это не мог быть голос мужчины. Даже слова были так явственны, что я бы понял их, если бы понимал хоть несколько слов по-гречески. Наши гребцы не раз певали эту балладу, и я узнал ее, как узнаем в Ватикане или палаццо Питти рисунок Рафаэля или Гвидо-Рени, потому что видели прежде гадкую гравюру с него на стенах какого-нибудь трактира.

Впрочем, я слушал недолго. Дверь, сквозь которую долетала до меня жалобная и дикая гармония далматского инструмента, затворилась, и я различал уже только одни глухие звуки, которые сначала возбудили мое внимание, да и те скоро замолкли. Из этого я заключил, что певица, которая, верно, пришла к Фортунату в то время, как я ходил вокруг стен, скоро вернется в свой павильон. Я подошел к окну, и, действительно, вскоре две женщины, закутанные в белые покрывала, прошли по двору и скрылись в павильоне.

Глава XXVI

На другой день дверь была отперта, и, когда позвали завтракать, я прошел через комнаты Константина и Фортуната. Прежде всего поразили меня лиры, звуки которых я накануне слышал, они висели на стене между ятаганами и пистолетами. Я спросил Фортуната с самым равнодушным видом, разве он играет на гуслях, он отвечал, что этот инструмент для греков то же, что гитара для испанца, что каждый более или менее играет на них, по крайней мере, умеет аккомпанировать себе. Я хорошо знаю музыку, а на гуслях играют почти так же, как на виоле или мандолине, поэтому я снял инструмент со стены и сделал несколько аккордов. Обожающие музыку, как все народы прошедшие и варварство и образованность, Фортунат и Константин слушали меня с восторгом, я сам находил странное, неизъяснимое удовольствие в игре на инструменте, который накануне утешал меня такими сладостными звуками, мне казалось, что в нем еще осталась частичка вчерашней мелодии и что ее-то я и пробуждаю. Рука моя дотрагивалась до тех же самых струн, которые говорили под другой рукой, и после нескольких попыток я вспомнил песню, которую вчера слышал, так, что мог бы спеть ее, разумеется, без слов, с начала до конца. Но это значило бы донести самому на себя, нечего было делать, я затаил эту песню в душе и вместо того запел Pria che spunti Чимарозы.

Константин и Фортунат были в восторге – потому ли, что пение мое отличалось мелодией, не известной этим неученым любителям музыки, или потому, что восторженное состояние ума моего придало особенную выразительность голосу, и я заметил, что восхищались мною не одни мои видимые слушатели, потому что решетка павильона шевелилась. После завтрака я просил позволения унести гусли в свою комнату, и Константин охотно на это согласился. Разумеется, я не стал сразу же играть на них, это возбудило бы подозрение моих хозяев, и они под каким-нибудь предлогом (или даже совсем без предлога) перевели бы меня в другую часть дома. Таким образом, я лишился бы единственной возможности удовлетворить желание, которое можно было бы назвать только любопытством, но уже занимало меня, как чувство более нежное. Я решился снова погулять по острову, и поскольку в этом отношении Константин предоставил мне совершенную свободу, то я сошел вниз и велел оседлать себе лошадь.

В этот раз мне привели другую лошадь, легче и красивее прежней. Я тотчас, не знаю почему, догадался, что эта лошадь принадлежит обладательнице хорошенькой ручки. Не зная имени девушки, которая загоняла горлиц, я называл ее «хорошенькой ручкой», потому что думал только о ней и даже не вспоминал о другой женщине, которую вместе с ней видел. Сначала я было стал обходиться с хорошенькой лошадкой очень снисходительно из уважения к хорошенькой хозяйке. Но лошадь, видно, приняла мою вежливость за неопытность, и я принужден был убедить ее хлыстиком и шпорами, что она грубо ошибается. Впрочем, когда я раза два-три объехал вокруг двора, она образумилась и доказала мне это своим полным послушанием, ибо теперь была уверена в моем умении ею управлять.

В этот раз я не взял ни конвоя, ни проводника. Выехав из ворот, я предоставил Претли (так назвал я лошадку) идти куда ей угодно, в надежде, что она привезет меня куда-нибудь, где часто бывает ее госпожа. Претли сразу же пошла в гору по тропинке, которая вывела нас в долину, где с шумом катился поток, осененный гранатовыми деревьями и олеандрами. Склоны долины были покрыты тутовыми и померанцевыми деревьями и диким виноградом, а по сторонам дороги росло прелестное деревце, которое ботаники называют альхаги, я думал прежде, что его нигде нет, кроме как в Персии. Что касается скал, которые местами выставляли свои голые вершины из этой массы зелени, то они принадлежали к самым красивым геологическим породам: тут были блестящий слюдянистый сланец, белый и розовый полевой шпат, зеленый амфиболит и прекрасные образчики эвфотида. Все это пересекалось жилками железной руды, вероятно, такой же, какую древние добывали на Спросе и в Гиаре. Эта дорога вела в грот, вырытый природой и испещренный мхами и травами. Дойдя до грота, Претли остановилась, и я понял, что ее хозяйка частенько тут бывает. Я соскочил с лошади и хотел привязать ее к дереву, но она начала рваться, и я догадался, что избалованная Претли привыкла в таких случаях пастись на свободе. Я разнуздал ее и вошел в грот. Там лежала забытая книга «I Sepolcri» Уго-Фосколо.

Я не могу выразить, как обрадовала меня такая находка. Эта книга, которая только что вышла в Венеции, без сомнения, принадлежала моей соседке, значит, она знает итальянский и, следовательно, когда мы увидимся с ней, если только мы когда-нибудь увидимся, у нас найдется общий язык, на котором мы можем разговаривать. Впрочем, «I Sepolcri» была и для грека книгой национальной, потому что автор родился на Корфу, и сетования его о памятниках могли относиться к унижению Греции точно так же, как и к падению Италии.

Я пробыл с час в этом гроте, то прочитывая несколько стихов вдохновенного поэта, то любуясь морем, которое, подобно синему озеру, было испещрено белыми парусами, то посматривая на пастуха, который, опершись на суковатую палку, выглядел как идиллический пастушок и наблюдал за своим стадом, бродившим по противоположному склону горы. Но что бы ни привлекало мои взоры, на чем бы ни останавливалась моя мысль, а сердце мое устремлялось к хорошенькой ручке, которая и загоняла горлиц.

Наконец я спрятал книгу за пазуху и свистнул, чтобы позвать Претли, как делал конюх. Как будто из благодарности за доверие, которое я оказал ей, она сразу же подбежала и протянула голову, чтобы я взнуздал ее. Часа через два она уже была в своем стойле, а я – у окна, где провел целый день, за исключением только времени обеда, который показался мне ужасно длинным, но жестокая соседка ни малейшим знаком не обличала своего существования.

Вечером я услышал в комнате Фортуната те же звуки, что и накануне. За несколько минут перед тем я с досады отошел от окна и сел читать; видно, соседки мои в это время перешли через двор. Я снова возвратился на свое место с намерением непременно дождаться их. И точно, они в то же самое время, как вчера, прошли в павильон, по-прежнему закутанные и таинственные, только мне показалось, что одна из них, поменьше ростом, два раза оглянулась в мою сторону.

На другой день я отправился в деревню, которую видел только однажды, когда мы прибыли на остров. Я вошел в лавку и, чтобы придать купцу словоохотливости, купил у него небольшой кусок шелковой ткани. Он говорил по-франкски, то есть на испорченном итальянском наречии, и потому мы друг друга кое-как понимали. Я спросил его, кто живет у Константина в павильоне. Он сказал, что это его дочери, старшую зовут Стефаной, а младшую Фатиницей; старшая повыше, младшая пониже. Следовательно, это Фатиница два раза на меня оглядывалась. Это меня обрадовало, в имени Фатиницы было что-то странное и милое, и мне весело было повторять его.

Купец прибавил, что одна из дочерей выходит замуж, я с беспокойством спросил, которая, но он больше ничего не мог сказать мне, знал только, что жених – сын богатого купца, торгующего шелковыми товарами, и что его зовут Христо Панайоти. Он не знал, на которой из сестер Панайоти женится, да и сам жених, вероятно, тоже. Я просил его объяснить мне это незнание, довольно странное в женихе, которого дело должно касаться близко, и купец рассказал мне, что греки, так же как турки, почти никогда не видят невест до самой свадьбы. Они зачастую полагаются в выборе невесты на старух, которые видели ее в доме родителей или в бане и ручаются за ее красоту и доброе поведение. Христо Панайоти поступил точно так же и, зная, что у Константина две хорошенькие дочери, просил руки одной из них, предоставив отцу выдать любую: при этом ему было все равно, потому что он ни той, ни другой не видел.

Это меня нисколько не успокоило. Ведь могло случиться, что Константин вздумает выдать замуж младшую дочь перед старшей, потому что правá первородства на Востоке совсем не уважаются, а я чувствовал – хотя это и странно, – что был бы в отчаянии, если бы Фатиница вышла замуж. Это, конечно, может показаться сумасбродством, потому что я тоже никогда не видывал ее лица, а она даже, может быть, не знала, что я существую на свете. Однако же это сущая правда: я чувствовал ревность, как будто точно был влюблен.

Больше мне не о чем было спрашивать, я расплатился и вышел. Хорошенькая девочка лет двенадцати или четырнадцати, которая долго любовалась на сокровища, разложенные в магазине, пошла за мной. С алчным желанием и простодушным удивлением она посматривала на шелковую материю, которую я нес в руках, и твердила на франкском наречии: Bella, bella, bellissima. Мне вздумалось осчастливить бедняжку. Я не знал, что мне делать со своей покупкой, и спросил девочку, не хочет ли она взять ее. Она улыбнулась и, сомневаясь, покачала головой. Я положил материю к ней на руки и пошел к дому Константина. Отойдя уже довольно далеко, я остановился и увидел, что девочка все еще стоит на том же месте вне себя от удивления, не веря глазам своим.

В этот вечер я уже не слыхал гуслей. Фортунат до того поправился, что мог сойти вниз, и потому уже не Стефана и Фатиница пришли к брату, а Константин и Фортунат пошли к ним. Я видел, как они прошли через двор, и догадался, что с тех пор буду лишен и последнего счастья, не увижу даже и покрывала моих хорошеньких соседок. Ясно было, что они выходили, против обыкновения греческих женщин, из своего гинекея только потому, что Фортунат не мог быть у них, но поскольку теперь он выздоровел, то им и не было никакой причины нарушать таким образом принятые обычаи, особенно когда у них в доме живет чужой.

На другой день не было ничего нового. Я с утра до ночи стоял у окна и не видел никого, кроме голубей, которые летали по двору. Я посыпал крошек на окно. Заметив мое доброе намерение, горлицы сели на подоконницу, но, когда я хотел взять их, они спорхнули и уже назад не прилетели, как я их ни заманивал.

В следующие дни тоже не было никаких происшествий. Константин и Фортунат хорошо обходились со мной: один как с сыном, другой как с братом, но никогда не говорили о прочих членах своего семейства. Два или три раза был у них молодой человек, очень видный собой и в богатом, чрезвычайно живописном костюме. Я спросил, кто это, и мне сказали, что это Христо Панайоти.

Я применял возможные средства, чтобы увидеть хоть кончик покрывала Фатиницы, но ни одно из них не удалось, ходил в деревню, чтобы опять поговорить с купцом, но он не знал ничего нового. Встретил я свою маленькую приятельницу, она гордо прохаживалась по улицам Кеа в платье из ткани, которое я подарил ей, я разменял гиней на венецианские цехины и дал ей два, чтобы довершить ее наряд. Она сразу же проткнула их и прицепила на виски и косы, которые висели по плечам ее. Потом я, по обыкновению, возвратился к своему окну, а окна Фатиницы все по-прежнему были закрыты несносными решетками.

Я уже начал приходить в отчаяние, но однажды вечером Константин вошел в мою комнату и без дальних приготовлений сказал мне, что одна из дочерей его больна и что он на другой день поведет меня к ней. К счастью, в комнате было довольно темно, и он не мог заметить волнения, которое произвела во мне эта неожиданная весть. Сделав усилие, чтобы голос мой не дрожал, я отвечал, что всегда готов к его услугам, и сказал это тоном, в котором он, конечно, не разобрал ничего, кроме обыкновенного участия. Я спросил, не опасно ли больна дочь его, но он отвечал, что она только чувствует себя слегка нездоровой.

Я во всю ночь глаз не смыкал, раз двадцать вставал с дивана, подходил к окну посмотреть, не рассветает ли, и двадцать раз снова укладывался на диван, напрасно стараясь утихомирить свое волнение и заснуть. Наконец первые лучи солнца пробрались сквозь, решетку, давно желанный день наступил.

Я начал одеваться. Гардероб мой был небогат: только две пары платья, которые я купил в Стамбуле. Я достал народное: ливанский костюм из лилового сукна с серебряными вышивками. Я не знал, что мне надеть на голову: тюрбан из белой кисеи, который обхватывает все лицо, проходя под подбородком, или красную шапочку с длинной шелковой кистью, но поскольку у меня были довольно красивые светло-русые волосы, которые сами собой вились, то я решился надеть шапочку. Надо, однако же, признаться, что я принял это важное решение после довольно продолжительного размышления, которое сделало бы честь любой кокетке. В восемь часов пришел за мной Константин. Я прождал его ровно три часа.

Я пошел за ним, лицо мое было спокойно, а сердце хотело выпрыгнуть из груди. Мы спустились с лестницы, ключ от которой был у хозяина, и я очутился во дворе, куда так часто с жадностью погружался взорами. Когда мы вошли в павильон, я чувствовал, что колени мои подгибались. В эту минуту Константин оглянулся на меня; боясь, чтобы он не заметил моего волнения, я собрался с силами и пошел за ним по лестнице, покрытой турецким ковром, в который ноги уходили как будто в мох. Уже на лестнице воздух был наполнен теплым благоуханием розы.

Мы вошли в первую комнату, и Константин оставил меня тут на минуту одного. Она была убрана совершенно по-турецки: потолок резной, расписанный самыми яркими красками в византийском стиле. По белым стенам вились прихотливые арабески из цветов, рыб, киосков, птиц, бабочек, плодов; все это было с большим вкусом переплетено и перемешано. По периметру всей комнаты стояли диваны, покрытые лиловой шелковой тканью с серебряными цветочками, в углах диванов лежали одна на другой подушки из той же ткани. Посередине комнаты был круглый бассейн, и сквозь прозрачный покров свежей воды виднелись индийские и китайские рыбки с голубой и золотистой чешуей, по краям сидели голуби, сизые с розовым отливом, такие хорошенькие, что даже у Венеры на острове Пафос или Цитера лучше этих, должно быть, не бывало. В углу, на треножнике древней формы, горели алоэ и жасминная эссенция, нежный пар их вылетал в открытое окно, и в комнате оставалось только легкое благоухание. Я подошел к окну, оно было прямо против моего, следовательно, из-под этой самой решетки выставлялась обворожительная ручка, которая свела меня с ума.

В это время Константин вернулся, извиняясь, что так долго заставил меня прождать, и сваливая вину на женские капризы. Фатиница, которая прохворала три дня, решилась накануне прибегнуть ко мне, а теперь ни за что на свете не хотела принять меня, но наконец кое-как согласилась. Я поспешил воспользоваться позволением и, боясь, чтобы она опять не передумала, просил Константина вести меня: он пошел вперед, я за ним.

Не стану описывать второй комнаты, здесь только один предмет приковал к себе все мое внимание: сама больная, в которой я сразу же узнал Фатиницу. Она лежала на шелковых подушках, опустив головку на спинку дивана, как будто не в состоянии была ее поддерживать. Я остановился у дверей, а отец подошел к ней и стал говорить по-гречески, так что я между тем мог на свободе рассмотреть ее.

На лице у нее, как всегда у женщин в Турции, была маленькая вуаль, уголком, как бывает у масок, унизанная внизу рубинами, на голове – шапочка с цветами, вышитыми по золотому полю, а сверху, вместо-обыкновенной шелковой кисти, висела кисть жемчужная. Волосы на висках были завиты по-английски и лежали на щеках, а сзади, заплетенные и покрытые маленькими золотыми монетами в виде чешуи, висели до самых колен. На шее у нее было ожерелье из венецианских цехинов, соединенных между собой колечками; чуть ниже ожерелья, которое не доходило до груди, а обвивалось вокруг шеи, был шелковый корсаж, который так плотно охватывал плечи и грудь, что нисколько не скрывал обворожительных форм. Рукава этого корсажа, начиная с локтя, были разрезные и с одной стороны завязаны золотыми шнурками, а с другой застегнуты жемчужными запонками, сквозь отверстия рукавов виднелись белые кисти с множеством браслетов, а потом и восхитительные ладони с ноготками, выкрашенными вишневым цветом. Одна из этих миленьких ручек небрежно держала янтарный мундштук наргиле, богатый кашемировый кушак – сзади повыше, спереди пониже – придерживался застежкой из драгоценных камней. Под кушаком были шальвары из индейской кисеи, широкие, все в складках, они оканчивались у щиколотки, а из-под них выставлялись обнаженные ножки, на которых ногти были выкрашены так же, как на руках. Но когда я вошел, эти беленькие ножки скрылись, как испуганные маленькие лебеди прячутся под крылья матери.

Я в минуту рассмотрел все это и догадался, что она с намерением оделась так, чтобы открыть все, что не вынуждена была прятать. Тут Константин знаками подозвал меня к себе. Видя, что я приближаюсь, Фатиница, как лань, вздохнула и сжалась, глаза ее, единственная часть лица, которую я мог видеть сквозь покрывало, приняли выражение беспокойного любопытства, которому выкрашенные черные веки придавали что-то дикое. Я однако же не остановился, но приближался медленно и почти с умоляющим видом.

– Что вы чувствуете? – спросил я по-итальянски. – Где у вас болит?

– Ничего не болит, я здорова, – отвечала она с живостью.

– Дурочка, – сказал Константин, – ты уже целую неделю жалуешься, ты стала совсем не та, все тебе надоедает: горлицы, гусли и даже наряды. Полно капризничать, моя милая, ты говорила, что у тебя голова тяжела.

– О да, очень тяжела, – отвечала Фатиница, как будто вспомнив о своей болезни и опустив головку на спинку дивана.

– Дайте мне вашу ручку, – сказал я.

– Мою руку? Это зачем?

– Иначе я не могу угадать вашей болезни.

– Не дам, – отвечала Фатиница, спрятав руку.

Я обернулся к Константину, как бы призывая его на помощь.

– Не удивляйтесь, – сказал он, как будто боясь, чтобы я не обиделся затруднениями, которые делала больная, – наши девушки не принимают никогда других мужчин, кроме отца и братьев, со двора они ходят пешком или ездят верхом, но всегда под покрывалом и со множеством провожатых, и они привыкли к тому, что все встречные отворачиваются, пока они не проедут.

– Но я здесь не мужчина, а врач, – сказал я. – Когда вы будете здоровы, я, может быть, ни разу вас не увижу, а вам надо выздороветь поскорее.

– Это отчего?

– Да ведь вы выходите замуж?

– О нет, сестра моя, – отвечала Фатиница с живостью.

Я вздохнул с облегчением, и сердце мое радостно забилось.

– Все равно, – сказал я, – вам надо поскорее выздороветь

– Да я бы и сама рада поскорее выздороветь, – сказала она, вздыхая. – Но на что вам моя рука?

– Чтобы пощупать пульс.

– Нельзя ли сквозь рукав?

– Никак нельзя, сквозь шелковую материю биение пульса будет казаться гораздо слабее.

– Не страшно, – сказала Фатиница, – ведь он очень сильно бьется.

Я улыбнулся.

– Послушайте, – сказал Константин, – нельзя ли сделать так, чтобы помирить вас?

– Как же это? Я готов на все.

– Нельзя ли вам пощупать пульс сквозь газ?

– Можно.

– Ну так и прекрасно.

Константин подал мне газовое покрывало, которое лежало на диване вместе со многими другими вещами. Я подал его Фатинице, она обернула им свою руку, и наконец я кое-как взял ее.

Руки наши, коснувшись, передали одна другой странный трепет, так что трудно было бы сказать, у кого из нас больше лихорадка. Пульс Фатиницы был сильным и неровным, но это могло происходить и не от болезни, а от душевного волнения. Я спросил, что она чувствует.

– Да батюшка говорил вам, у меня голова болит и мучит бессонница.

Эта же самая болезнь была уже несколько дней и у меня, но теперь мне меньше, чем когда-нибудь, хотелось выздороветь. Я обернулся к Константину.

– Ну, что же у нее?

– В Лондоне или в Париже, – отвечал я, улыбаясь, – я бы сказал, что это мигрень, и посоветовал бы больной ездить почаще в театр или отправиться на воды, но здесь этого нельзя, и я только посоветую вашей больной сколько можно расслабиться и выходить почаще на воздух. Почему бы вам не прогуляться верхом? – прибавил я, обращаясь к Фатинице. – Вокруг горы святого Илии есть много прелестных долин и, между прочим, одна, в которой течет ручей, и есть грот, где очень приятно читать и мечтать. Вы знаете эту долину?

– Да, я прежде всегда там гуляла.

– Отчего же нынче не гуляете?

– С тех пор как я вернулся, – сказал Константин, – она совсем не выходит, все сидит взаперти.

– Так завтра я вам советую прогуляться.

Но предписать вместо лекарства прогулку значило бы унизить в их глазах медицину, и потому я велел Фатинице поставить ноги в воду как можно погорячее. Мне очень бы хотелось остаться подольше, но, чтобы не навлечь на себя подозрения слишком долгим посещением, я встал и раскланялся. Затворив дверь, я заметил, что занавес напротив зашевелился, это была Стефана, вероятно, она не смела быть при моем посещении и теперь бежала, чтобы узнать, что было на консультации. Но что мне до Стефаны? Я думал только о Фатинице!

Константин проводил меня до самой моей комнаты и все просил извинить Фатиницу, а я, право, и не думал на нее сердиться. Эта робость, стыдливость, чуждая нашим западным женщинам, казалась мне совсем не недостатком, а изумительной прелестью. Это придало нашему первому свиданию такую странность, что я, кажется, во всю жизнь свою не забуду ни малейшей из его подробностей. И точно, теперь уже прошло лет двадцать пять с тех пор, как я первый раз вошел в ее комнату, но мне стоит только закрыть глаза, и я снова вижу, как она лежит на своих подушках, вижу ее золотую шапочку, ее длинные волосы, унизанные золотыми монетами, ожерелье, шелковый корсаж, кашемировый кушак, широкие вышитые шальвары, маленькие беленькие ножки и обворожительные ручки, мне кажется, что стоит только протянуть руки, чтобы обнять ее.

Глава XXVII

Я не в состоянии рассказать, что происходило со мной весь этот день. Как только я вернулся в свою комнату, горлицы вылезли из-под решетки и начали летать вокруг моего окна. В первой рождающейся любви все исполнено таинственной значительности: мне казалось, что горлицы посланы Фатиницей, и сердце мое трепетало от радости.

После обеда я взял книгу Уго-Фосколо, пошел в конюшню, сам оседлал Претли и пустил ее идти куда хочет, а она повезла меня прямо в грот, в который на другой день должна была приехать Фатиница.

Я провел там два часа в сладостных мечтах, целовал страницы, до которых дотрагивались ее пальчики, где бродили глаза ее, мне казалось, что, открыв снова эту книгу, она увидит на ней мои поцелуи. Уезжая, я оставил книгу на том самом месте, где нашел ее, и заложил цветами дрока страницу, которую читал.

Я вернулся домой уже под вечер, но мне не сиделось в комнате, все хотелось подышать свежим воздухом. Я снова обошел стены сада. Теперь они уже казались мне совсем не такими высокими, и мне пришло в голову, что если бы была веревочная лестница, то не трудно было бы перелезть через них. Я всю ночь не спал, впрочем, уже не в первый раз. Но есть сладостные грезы наяву, которые лучше крепкого сна восстанавливают силы человека.

На другой день в восемь часов Константин опять пришел за мной, чтобы идти вместе к Фатинице. Я, как и вчера, был совсем готов, я не ждал его, но надеялся, что он придет. Мы сразу же пошли в павильон.

Отворив дверь комнаты Фатиницы, я было остановился в недоумении. Они были тут обе со Стефаной, и обе совершенно одинаково одеты. Обе лежали, облокотившись на подушки, в этом положении по росту распознать нельзя, а лица их были закрыты, и потому даже Константин, по-видимому, не мог сразу же различить их. Однако же по блеску глаз сквозь отверстия маски я угадал, которая из них Фатиница, и прямо подошел к ней.

– Каково вы себя чувствуете? – спросил я.

– Лучше.

– Дайте мне вашу ручку.

Она протянула мне ее без всяких затруднений и не прикрывая ни шелковой материей, ни газом. Видно было, что Константин говорил с ней и что увещания его подействовали. Я не нашел никакой перемены в состоянии ее здоровья: пульс был таким же сильным и неровным, как и накануне.

– Вы говорите, что вам лучше, а мне кажется, что вам хуже, – сказал я. – Вам непременно надо прогуляться верхом: горный воздух и свежесть леса вам помогут.

– Я буду делать все, что вы велите, батюшка сказал мне, что он на время моей болезни передал вам все права свои надо мной.

– Поэтому-то вы и хотели сейчас меня обмануть, уверяя, что вам лучше?

– Я не обманывала вас, а говорила то, что чувствую. Мне, право, сегодня лучше: голова у меня не так уже болит, и я дышу свободнее.

То же самое чувствовал и я, видно, у нас была одна и та же болезнь.

– Если вам лучше, то надо продолжать то же лечение, пока вы совсем не оправитесь. Между тем, – продолжал я, обращаясь к Константину и говоря с печальным видом, составлявшим совершенную противоположность с доброй вестью, которую я сообщал ему, – между тем могу вас уверить, что болезнь не опасна и скоро пройдет.

Фатиница вздохнула. Я встал, чтобы уйти.

– Не уходите так скоро, – сказал Константин, – я говорил Фатинице, что вы мастер играть на гуслях, и ей очень хочется послушать, как вы играете.

Разумеется, я не заставил дам просить себя. Что мне было до предлога! Лишь бы только подольше оставаться у Фатиницы. Я взял висевшие на стене прекрасные гусли, отделанные золотом и перламутром, и сделал несколько аккордов, чтобы вспомнить что-нибудь. Мне пришла в голову сицилийская песня, которую певали матросы «Прекрасной Левантийки» и которую я положил на ноты. Вот она: только, разумеется, в прозе она теряет всю свою прелесть.

«Пора, пора! Якорь поднимается, корабль уходит от берега, но серый парус висит вдоль мачты, ветер замирает, волны сглаживаются, и ни малейшее дуновение не рябит зеркальной поверхности безбрежного озера. Мы едва движемся на веслах, капитан спит на своей койке, а экипаж поет песни, но я не могу петь вместе с ними. Та, которую люблю я больше души, лежит при смерти. Я сорвал на берегу полевой цветок, он бледен, как лицо моей милой. Сорванный цветок всегда хиреет и засыхает. Так умрет и та, которая день и ночь меня призывает. Бедняжка! Она только и жила моей любовью».

Я пел с таким чувством, что при последнем куплете Фатиница приподняла свое покрывало, и я увидел нижнюю часть лица ее, нежную и пушистую, как персик. Я встал, чтобы уйти, но Фатиница сказала:

– Дайте мне!

– Что такое?

– Песню.

– Хорошо, я спишу вам ноты.

– И слова.

– И слова тоже.

– Мне уже, кажется, лучше, я сразу же поеду верхом.

Я поклонился, и мы с Константином ушли.

– Она девочка очень избалованная, – сказал мне Константин, – она думает, будто все должны делать, что она хочет, и сердится, если не исполняют ее прихотей. Мать-покойница ее избаловала, а потом и я тоже. Вы видите, что я довольно странный пират.

– Говорят, что в порабощенных народах законам не покоряются именно люди с самым могущественным и благородным характером, но, признаюсь вам, я до сих пор этому не верил.

– О, не надо судить по мне и обо всех моих собратьях, – сказал, смеясь, Константин, – я поклялся в вечной ненависти только к туркам. Случается, что я нападаю на какое-нибудь несчастное судно, которое встретится мне на пути, как, например, на «Прекрасную Левантийку», но только тогда, когда кампания была плоха и я не хочу вернуться домой с пустыми руками, чтобы экипаж не роптал. Зато, вы видите, я царь на этом острове, а когда день, назначенный пророчеством, настанет, все до одного пойдут, куда бы я ни повел их, крепость, с помощью Пресвятой Богородицы, оборонят и женщины.

– И верно, в таком случае, – сказал я, смеясь, – вы назначите генералами Стефану и Фатиницу.

– Не смейтесь, – отвечал Константин, – моя Стефана – Минерва, которая в случае нужды вполне может, как Паллада, надеть шлем и латы, а Фатиницу я скорее сделаю капитаном какой-нибудь небольшой бригантины.

– Вы счастливый отец.

– Да, в моем несчастье Бог благословил меня детьми. Зато, когда я с моими дочерьми и с Фортунатом, я все забываю, и свое ремесло, и турок, и обещанную будущность, которая все еще не наступает.

– Но вы теперь же расстаетесь с одной из них?

– Нет, потому что Христо Панайоти живет здесь, на острове.

– А позвольте вас спросить, скоро ли свадьба?

– Через неделю или дней через десять. Греческая свадьба будет для вас очень любопытна.

– А разве я увижу ее?

– Да разве вы нам чужой?

– Я сделался вашим потому только, что ранил вашего сына.

– И сами его вылечили.

– Но как же женщины могут обедать с гостями, когда им запрещено снимать покрывало?

– О, в важных случаях они его снимают, впрочем, они и носят покрывала не потому, чтобы мы, мужчины, принуждали их к этому из ревности, но больше по привычке, а отчасти и из кокетства. Дурные очень рады прятаться под покрывалом, а хорошенькие всегда найдут возможность показать свое лицо. Вы едете с нами гулять?

– Благодарю вас, вы знаете, что мне дано поручение. Ежели бы я не списал сразу же песни, которую Фатинице хочется иметь, она, я думаю, никогда бы мне этого не простила, а мне бы не хотелось, чтобы меня у вас вспоминали лихом.

– О нет, я уверен, что мы друг о друге будем вспоминать с удовольствием, и надеюсь, что эти воспоминания приведут вас снова к нам, когда Греция возвратит, наконец, свою независимость. Греция, можно сказать, прабабушка всех других стран, и у кого в сердце есть родственные чувства, тот должен поспешить к ней на помощь. Между тем прощайте, я пришлю вам сразу же от Фортуната все, что нужно для письма. Вы знаете, что без меня вы здесь полный хозяин.

Я поклонился Константину, и он ушел. Я сразу же побежал к окну, зная, что Стефана и Фатиница должны скоро выйти из своего павильона. И действительно, через несколько минут они обе прошли по двору, но ни одна не подняла головы. Видно, Фатиница, так же, как и я, боялась возбудить подозрения. Дивная вещь – рождающаяся любовь: она толкует в свою пользу поступки, которые привели бы в отчаяние любовь уже давнишнюю! Фатиница была совсем не больна: она выдумала это только для того, чтобы видеться со мной; если бы ее привлекло ко мне одно любопытство, она после первого свидания сказала бы, что уже здорова. Напротив, на другой день ей было только немножко получше, и, следовательно, мне надо было прийти в другой раз. Таким образом, я могу надеяться увидеть ее еще раз или два, а там настанет свадьба Стефаны, а там – все кончено. Но до свадьбы Стефаны оставалось еще десять дней, а любовь рассчитывает только на сутки.

Мне принесли бумагу, чернила и перья, и я принялся записывать романс. Занимаясь этим, я увидел на своем окне тень горлицы, приподнял решетку линейкой, привязав к ней шнурок, конец которого положил рядом с собой, а на окно посыпал хлеба, через минуту горлица прилетела, я дернул шнурок, и она очутилась в плену.

Это меня чрезвычайно обрадовало. Я видел ее на коленях, на руках Фатиницы, горлица принесла мне благоухание уст Фатиницы, которые так часто к ней прикасались, это была уже не книга, безмолвная и безжизненная, которая передает совсем не то, что ей вверили, а существо живое, трепещущее, эмблема любви и само полное любви, которое некоторым образом передавало мне поцелуи Фатиницы. Я долго продержал горлицу у себя и выпустил тогда уже, когда услышал, что мои хозяева возвратились с прогулки. Но горлица, уже привыкнув ко мне, сидела на окне, а потом, когда Фатиница проходила через двор, она слетела прямо к ней на плечо, как будто для того, чтобы сразу же передать ей слова любви, которые слышала от меня.

Через час пришли спросить, готова ли песня.

Вечером, гуляя вокруг стен, я услышал в саду звуки гуслей. Фатиница разучивала песню, которую я ей дал, но, чтобы я не знал, что она мной занимается, ушла играть в такое место, где, как она думала, я не могу ее слышать.

На другой день Константин не пришел за мной как обычно. Я спросил о нем: он ушел с утра к отцу Христо Панайоти, чтобы условиться о свадьбе. Я думал уже, что во весь день не увижу Фатиницы, и был в отчаянии, как вдруг дверь отворилась и явился Фортунат.

Впрочем, в этот раз меня призывали только для того, чтобы поблагодарить. Фатиница выздоровела, вчерашняя прогулка пошла ей на пользу. Она вполне меня послушалась: была в гроте, потому что поэма Уго-Фосколо лежала уже подле нее. Я искал глазами ветку дрока, но ее уже не было.

Фатиница благодарила меня за сицилийскую песню. Я спросил, выучила ли она ее, и Фортунат сразу же отвечал, что она вчера вечером пела ее ему и отцу. Я просил ее спеть эту песню, которая в ее устах должна быть еще милее. Она отказывалась сначала со всем кокетством лондонской красавицы или парижской модницы, но я сказал, что требую этого в награду за мои посещения, и она начала петь.

Голос ее был очень обширный меццо-сопрано, с какими-то неожиданными, дикими трелями, которые, конечно, учитель запретил бы, но которые придавали ее пению, тихому и приятному в средней части голоса, раздирающее сердце выражение в верхних нотах. Начиная петь, она принуждена была приподнять нижнюю часть своего покрывала, и я видел ее хорошенькие губки, похожие на вишни, и зубки, маленькие и беленькие, как жемчужины.

Пока Фатиница пела, одна из горлиц уселась у нее на коленях, другая на плече. Последняя была ее любимица и та самая, которую я накануне заманил к себе. Избалованная горлица перешла с плеча на грудь, а когда Фатиница, кончив песню, протянула ручку, чтобы положить гусли, она засунула маленький свой клюв в отверстие корсажа и вытащила оттуда не масличную ветвь, которую другая горлица принесла в ковчег, а ветку дрока, которую я напрасно искал глазами в книге.

Я чуть не вскрикнул. Фатиница поспешно опустила вуаль, потому что, хотя лицо ее было на три четверти закрыто, однако она до того покраснела, что даже на нижней части щек и на подбородке я видел как бы отблеск пожара. Стефана и Фортунат, не зная ничего этого, не заметили ни моей радости, ни смущения сестры. Фатиница, как будто в наказание за то, что я открыл ее тайну, сразу же встала и, опершись на руку Стефаны, сказала мне «прощайте». Но, видно, подумав, что это слово слишком жестоко, потому что не оставляет надежды, она прибавила:

– То есть до свидания, батюшка мне сказывал, что вы будете на сестрицыной свадьбе.

Она ушла в комнату Стефаны, а мы с Фортунатом вышли в противоположную дверь.

Свадьба назначена была через неделю, эти дни показались мне ужасно долгими, однако же довольно приятными, потому что исполнены были надежды. Каждое утро прилетала ко мне горлица-обличительница, которую я любил еще больше с тех пор, как она провинилась перед своей госпожой. Мне удалось сделать сколько можно похожий портрет Фатиницы: я изобразил ту самую минуту, когда она играла на гуслях, глаза ее были видны сквозь отверстия покрывала и нижняя часть лица из-под него. Я хотел было с помощью глаз и того, что видел, сделать и остальное, но это показалось мне неуважительным, и я бросил свою попытку.

Бесконечная неделя прошла, и настал день, назначенный для свадьбы.

Глава XXVIII

Рано утром весь дом был разбужен шумной музыкой, которая раздавалась на первом дворе, я проворно оделся и подбежал к окну. Во дворе была толпа музыкантов, а за ними длинный ряд мужчин; двое первых несли на плечах козленка и барашка с вызолоченными рогами и копытами, остальные баранов и овец, которые должны были составлять стадо молодой. За ними двенадцать слуг несли на головах закрытые корзинки с разными тканями, нарядами, драгоценными вещами и деньгами. В заключение процессии шли мужчины и женщины, поступающие в службу к невесте. Константин и Фортунат отворили им ворота, и они перешли с первого двора на второй, а потом в павильон, где и поднесли Стефане подарки, присланные женихом. Вскоре потом пришел и он сам со своими родственниками. Женщин ввели к Стефане, мужчины остались вместе. Через час пришли звать нас к невесте; она ждала нас, сидя на софе в одной из нижних комнат, в которых я еще не бывал, они были расположены так же, как в квартире Константина, только лучше убраны.

В это время невесту нарядили, и, к чести будущих горничных Стефаны, следует сказать, что они сделали все, что могли, чтобы скрыть красоту госпожи своей под множеством самых странных украшений. Прежде всего в этом удивительном наряде поразил меня головной убор: он был в три этажа и походил на то, что в военных оркестрах называют китайской шляпой, фундамент пирамиды составляли волосы, а убранством служили золотая бумага, цехины и цветы, на щеках был толстый слой белил и румян, а руки расписаны продольными красными и голубыми полосками, и на всех пальцах было по нескольку колец и перстней.

Впрочем, я принялся рассматривать невесту тогда уже, когда оглядел всю комнату и тщетно искал Фатиницу в группах женщин, которые тут стояли; не найдя ее, я подумал, что она еще одевается. Через несколько минут явилась и она.

Маски на ней не было, румян и белил тоже, и, против обыкновения, никакое постороннее украшение не скрывало, не портило ее восхитительного личика. О, как благодарил я ее в глубине сердца за то, что она показалась мне в первый раз такой, какой создала ее природа, и не заставила отыскивать себя под странными уборами, которые обезображивали большую часть бывших тут женщин. Она окинула глазами всю комнату, и взор ее на минуту остановился на мне. Никакими словами невозможно высказать того, что выразил мне этот взор. В руках у нее было множество золотых ниток разной величины, но все парами. Нитки, которые были у нее в правой руке, она подавала мужчинам, а из левой – женщинам. Каждый взял по нитке, молодой человек и девушка, у которых нитки были ровные, проводили все время свадьбы вместе, потом кавалер должен был отдать нитку своей даме. Если он ей нравился, она связывала обе нитки узелком и клала под образ Богоматери в надежде, что и на небесах будет связано то, что связано на земле, то есть две жизни, эмблемой которых служат эти золотые нитки. Когда очередь дошла до меня, Фатиница не дала мне времени выбрать, и сама подсунула мне нитку. Потом мужчины пошли отыскивать свои пары, и, разумеется, случай и любовь мне благоприятствовали: моей дамой была Фатиница.

После этого младшая из подруг Стефаны взяла серебряное блюдо и начала собирать деньги в пользу невесты, как у католиков собирают на церковь и на бедных. Само собой разумеется, что я положил на блюдо все, что у меня было. Обойдя всех гостей, девушка поставила блюдо к ногам Фатиницы. В бедных семействах этот сбор часто составляет все приданое невесты, в богатых употребляется на ризу или лампадку для образа Богородицы. Потом пришел священник с тремя маленькими певчими, один из которых нес образ, а двое других – свечи.

Священник был видный старик с почтенным и прекрасным лицом и с длинной седой бородой. Он обошел всех присутствующих, и все подходили к нему под благословение; наконец он взял невесту за руку и подвел к отцу. Стефана стала на колени, Константин протянул руку над ее головой и сказал:

– Благословляю тебя, дочь моя, будь доброй женой и доброй матерью, как твоя мать, чтобы и у тебя были со временем дочери, которые походили бы на тебя. – Он поднял и поцеловал ее.

Потом началось обручение и венчание по обряду греческой церкви. По окончании церемонии священник посадил Стефану на прежнее место.

Через несколько минут пришли сказать, что все готово, чтобы вести молодую в дом мужа, и все женщины, не исключая Стефаны, надели свои покрывала.

У дверей стояла верховая лошадь. Стефана села на нее, а за ней поместился маленький мальчик, музыканты пошли вперед, за ними несколько бедных деревенских девочек, которые плясали, в числе их была и та, которой я подарил шелковое платье, потом шли разного рода фокусники, певшие с разными гримасами и кривляниями песни, от которых мужчины хохотали, а женщины, вероятно, краснели бы, если бы их лица не были завешены покрывалами. За фокусниками ехала верхом невеста в сопровождении своих приятельниц, на некотором расстоянии шли мужчины, а впереди всех – Константин и Фортунат, рана которого совсем зажила.

Таким образом пришли мы в дом жениха, один из лучших на всем острове. Дверь была украшена гирляндами, а на пороге, усыпанном цветами, горели благовония, как при входе в дом древнего грека. Расположение комнат было такое же, как у Константина, только в нижнем этаже, вместо вооруженных людей его, жили мирные приказчики Христо Панайоти. Пройдя этот портик, мы очутились на втором дворе, наполненном нищими, которые должны были доедать остатки нашего обеда. Потом мы перешли во вторую нижнюю залу, над которой был гинекей, а оттуда в сад, где приготовлен был пир.

Мы обедали в длинной и довольно низкой беседке, стола не было, а обед был расставлен на ковре посреди палатки, обед пышный и просто гомерический, потому что в числе блюд были две цельные овцы, в середине стояло мясо, по сторонам разные пироги. Женщины первые сели, поджав под себя ноги по-турецки и держа в руках свои золотые нитки. Молодые люди, привязавшие прежде свои нитки к петличке камзола, отвязали их, чтобы доказать право сидеть напротив своих дам, и сели в том же самом положении, которое было для меня довольно неудобно, но я все забыл, когда уселся против Фатиницы.

Обед был шумный, музыка гремела оглушительно и время от времени раздавались духовные и морские песни, перемешанные самым простодушным и забавным образом. Стол продолжался несколько часов, и все это время я почти не мог говорить с Фатиницей, но зато упивался удовольствием смотреть на нее. К концу обеда кипрские и самосские вина всех развеселили, после десерта мы встали, и начались танцы.

Моя золотая нитка давала мне право быть кавалером Фатиницы, но, увы! Я довольно хорошо танцевал джигу, а о фигурах греческих танцев не имел ни малейшего понятия. Поэтому я принужден был отказаться, но сказал Фатинице, что совершенно к ее услугам и готов танцевать и сделаться смешным, если ей это угодно. Но Фатиница не захотела пристыдить меня: это было самое сильное доказательство любви. Женщина любящая никогда не захочет, чтобы предмет ее любви сделался смешным.

Она пошла танцевать с Фортунатом – очередное доказательство любви: она не хотела возбудить во мне ревности, танцуя с другим.

Танец был очень интересен своим древним характером: он был тот самый, который древние называли «Журавлем» и который выдуман был в честь Тесея, победителя Минотавра. Его танцуют в семь пар. Первая пара представляет Тесея и Ариадну, дама подает кавалеру вышитый платок, который заменяет нить, данную Ариадной Тесею, а чрезвычайно сложные фигуры этого танца изображают извороты Дедалова лабиринта. Во всем этом я жалел только о платке, который Фатиница дала Фортунату и который достался бы мне, если бы я не был так невежествен в хореографии.

За этим танцем последовали многие другие, но Фатиница, под предлогом усталости, больше не танцевала и все время просидела рядом с сестрой, пока, наконец, звуки музыки не возвестили, что гостям пора домой.

Женщины повели невесту в талам, точно так же, как у древних. Брачная постель приготовлена была в лучшей комнате, по сторонам ее стояли две огромные свечи, которые должны были гореть всю ночь. Молодая и все женщины остановились у дверей комнаты, пока всю ее не окропили святой водой, по окончании этой церемонии Стефана вошла в спальню с сестрой и одной из своих самых близких приятельниц. Через четверть часа обе девушки вышли, а мужчины повели молодого к потаенной двери, которая была изнутри слегка приперта, так что он принужден был приложить усилие, чтобы войти в нее. У этого народа, страстно любящего образы, во всем эмблемы.

Свадьба была кончена, и гости разошлись, только уже не в прежнем порядке, а мужчины вели своих дам под руку. Моя золотая нитка давала мне право вести Фатиницу, и я с восторгом почувствовал, что она опирается на мою руку, хотя так легко, как птичка, которая задела ветку концом своего крыла.

Кто в состоянии пересказать, что мы друг другу говорили? Ни слова о любви, и между тем каждое наше слово было исполнено любви. Есть что-то девственное и таинственное в излиянии двух сердец, которые любят в первый раз. Мы говорили о небе, о звездах, о ночи, а подойдя к дверям дома Константина, мы оба знали: я – что я счастливейший из смертных, она – что я страстно люблю ее.

На другой день все это рассеялось, как ночные грезы, потому что мы не имели никакой возможности видеться.

Прошли два или три дня, и я жил одними воспоминаниями, потом радость, которой наполнено было мое сердце, сменилась печалью. На следующий день я искал средства написать Фатинице или, лучше сказать, доставить ей письмо мое, но не находил никакого. Я думал, что с ума сойду.

Утром горлица начала летать вокруг моего окна. Я вспрыгнул от радости: вот моя посланница. Я приподнял решетку, и горлица вошла, как будто знала, что я от нее ожидаю.

Я написал на кусочке бумаги:

«Я люблю вас и умру, если с вами не увижусь: нынче вечером с восьми до девяти я обойду весь сад и буду сидеть у восточного угла. Ради бога, отвечайте мне, хоть одним словом, одним знаком покажите мне, что вы обо мне жалеете».

Я привязал эту записочку к горлице под крыло, она сразу же полетела к своей госпоже и скрылась за решеткой. Сердце у меня билось, как у ребенка.

Весь день я время от времени вздрагивал: все боялся, не ошибся ли я, не принял ли самых простых вещей за доказательства любви. Я не посмел идти обедать с Константином и Фортунатом: внутренний голос говорил мне, что я сделал шаг ко злу и нарушаю священные права гостеприимства. Наступил вечер. Я вышел из комнаты за несколько минут до назначенного времени и отправился сначала в противную сторону, а потом, сделав большой обход, уселся наконец у восточного угла сада.

Пробило девять часов. С последним ударом колокола к ногам моим упал букет. Фатиница угадала, что я должен быть тут. Я бросился на этот будет. Это был не ответ, но все же послание. Вдруг пришло мне в голову, что на Востоке цветы имеют свой язык, что букет иногда все равно что письмо, он называется тогда «саламом», то есть приветствием. Букет Фатиницы состоял из скороспелок и белых гвоздик, но, увы! Я не знал, что они выражают.

Я сто раз целовал милые цветки и положил их на сердце. Верно, Фатиница забыла, что я родился в стране, где у цветов есть только имена, а вот языка нет вовсе. Она хотела ответить мне, а я не понимал, что она говорит, и не смел ни у кого спросить.

Я вернулся в свою комнату, заперся там как скупец, который собирается пересчитывать свои сокровища. Потом вынул букет из-за пазухи и развязал его, надеясь найти в нем записку. Но записка была в самих цветах: я не нашел ничего.

И вдруг я вспомнил о своей маленькой гречанке. Хоть она девочка бедная и почти полоумная, однако же, верно, знает этот таинственный и благовонный язык. Завтра я узнаю, что хотела сказать мне Фатиница. Я бросился на диван, букет был у меня в руке, рука лежала на сердце, и я видел золотые сны. На рассвете я проснулся и пошел в город. Обыватели только еще вставали, и улицы были пусты. Я раз десять прошел вдоль и поперек по этим жалким улицам, наконец нашел ту, которую искал. Девочка, завидев меня издали, подбежала ко мне, прыгая от радости, потому что я давал ей что-нибудь каждый раз, как с ней встречался.

Я дал ей цехин и показал знаками, чтобы она шла за мной. Дойдя до одного уединенного места, где никто не мог нас видеть, я вынул из-за пазухи букет свой и спросил, что он значит.

– Первоцвет означает надежду, белая гвоздика – верность.

Я дал девочке еще цехин, велел ей никому не рассказывать об этом и ждать меня на другой день тут же, в то же самое время. Потом я вне себя от радости пошел домой.

Глава XXIX

Верно, у Фатиницы не было ни чернил, ни бумаги, и она не смела спросить их, чтобы не возбудить подозрения: иначе она не отвечала бы мне цветами, зная, что я, может быть, и не пойму этого знака. Но теперь не беда: у меня есть переводчик.

Я сразу же принялся писать, не зная даже, прилетит ли моя посланница за запиской. Но мне хотелось излить чувства свои на бумагу: письмо было наполнено выражением радости и вместе с тем жалобами, мне хотелось самому сказать ей, что я люблю ее, хоть бы пришлось после умереть.

Я не стану приводить здесь этого письма: читатели могли бы подумать, что оно написано помешанным, для Фатиницы тут была вся душа моя, тут было обольщение, искуснее того, которое употреблял Ловелас, тут была любовь, которая должна была вызвать любовь.

Горлица все еще не прилетала, я развернул письмо и заполнил в нем все белое место, я написал бы десять страниц. То были уверения в любви, клятвы в вечной верности и особенно благодарения. Мы, мужчины, удивительно признательны, пока еще ничего не получили.

Вскоре я увидел на решетке тень крыльев голубя: он сделался настоящим курьером. Я приподнял решетку, и горлица потихоньку пролезла под нее, как будто она знала нашу тайну и боялась, чтобы как-нибудь не обличить нас. В этот раз ей приходилось нести уже не маленькую записочку, а целое письмо. Я боялся, что это будет слишком тяжело, но никак не решался сократить своего письма. Я не сказал еще и тысячной части того, что хотел сказать, и беспрестанно вспоминал разные важные вещи, которые забыл написать. Наконец мне удалось свернуть письмо так, что оно поместилось под крылом, но ясно было видно, что бедняжке горлице очень неловко. Тут мне вздумалось написать еще другое письмо, чтобы оно служило первому перевесом. Мысль была прекрасная, я сразу же принялся писать, подвязал бумагу под другое крыло голубя, и он свободно полетел.

Я опять не посмел идти обедать с Константином и Фортунатом. Как только сердце у меня переставало биться, как у безумного, рассудок начинал делать мне горькие упреки. Я сошел во двор, велел оседлать Претли, по обыкновению, дал ей волю, и она, как всегда, привезла меня в мой любимый грот.

Подозвав пастуха, стадо которого бродило по противоположному склону горы, я купил у него молока и хлеба. Целый день я промечтал в этом гроте, так как мне нужно было уединение: если бы я увидел людей, я бы бросился к ним на шею, называя их братьями, и объявил бы им, что я счастливейший из смертных.

Я вернулся домой, когда уже смеркалось. На дороге встретился мне Фортунат. Я сказал ему, что объездил весь остров и видел чудеса.

За несколько минут до девяти часов я вышел из комнаты. Ровно в девять часов букет, как и вчера, перелетел через стену и упал к ногам моим. В этот раз цветы были уже не те: ясно, что Фатиница отвечала на мои письма, и что накануне скороспелки и белые гвоздики не случайно были соединены в букет. Теперь были тут акация, дымянка и сирень: такие милые, такие благовонные цветки не могли быть неблагоприятным ответом.

Я унес букет в свою комнату и там, как и вчерашний, он пролежал всю ночь на груди моей. Потом, как только рассвело, я пошел в Кеа, маленькая гречанка была уже на месте. Я показал ей букет: Фатиница говорила мне, что она чувствует любовь, но исполненную страха и беспокойства. Невозможно было яснее отвечать на письмо мое. Я восхищался этим немым языком, и народ, который изобрел его, казался мне самым просвещенным в мире.

Я вернулся домой и написал:

«Благодарю на коленях, тысячу раз благодарю тебя за чувство, которое у меня доходит до безумия, но чего ты боишься? О чем ты беспокоишься? Неужели ты думаешь, что я не так люблю тебя, как ты того стоишь? Неужели ты думаешь, что эта любовь может когда-нибудь измениться? Любовь моя – моя жизнь, она обращается во мне вместе с моей кровью, она примешивается ко всем моим мыслям, и мне кажется, что она будет жить еще и тогда, когда сердце мое перестанет биться, когда умственные мои способности погаснут, потому что любовь моя – моя душа, и я чувствую, что у меня есть душа только с тех пор, как я тебя впервые увидел.

Перестань же бояться, полно беспокоиться, мой ангел, моя Фатиница, дай мне посмотреть на тебя только час, только минуту, только секунду, дай мне сказать тебе устами, глазами, всем существом моим: Фатиница, я люблю тебя, люблю больше жизни, больше души, а если ты и тогда еще будешь бояться, о! – тогда я откажусь от тебя, уеду из Кеоса, убегу в другую сторону – не для того, чтобы забыть, что я тебя видел, но чтобы умереть оттого, что тебя не увижу».

Часа через два после того письмо мое было уже у Фатиницы, а вечером я получил ответ. Тут был хорошенький желтенький цветок, которого в полях очень много и который дети очень любят, потому что, связывая его ниткой, делают из него шарики. Сверх того, был ранункул и еще один цветок, которого я не знал.

Фатиница отвечала мне, что она также мучится нетерпением, но предчувствует страшную любовную скорбь.

Я старался уничтожить ее странное предчувствие, и это было мне не трудно: причины, которые я приводил ей, таились в глубине ее сердца: какое несчастье могло угрожать ей, не угрожая вместе с тем и мне? А в таком случае не лучше ли страдать за то, что мы виделись, нежели оттого, что не виделись? А увидеться нам было очень легко. Константин и Фортунат, ничего не подозревая, ни за ней, ни за мной не присматривали, поэтому мы могли сойтись ночью в саду, и нам нужна была только веревочная лестница, один конец которой она привязала бы к дереву, а я прицепил бы другой к углу какой-нибудь скалы. Я написал ей, чтобы она в знак согласия бросила мне букет гелиотропа.

Горлица понесла этот мудрый план к Фатинице.

Уже несколько дней я показывал Константину и Фортунату, что на меня вдруг напала страсть к древностям и развалинам: поэтому они нисколько не удивились, что я после завтрака вышел из дому.

Претли оседлали, я поехал через деревню, чтобы купить веревок, и потом уселся в своем гроте и принялся делать лестницу. Я был очень искусен в этом матросском ремесле, и потому лестница часа через два была уже готова, я обвертел ее вокруг себя под фустанеллой и вернулся домой, когда обед должен был кончиться.

Ни Константина, ни Фортуната не было дома, они уже месяца полтора жили в бездействии, и крылья у этих смелых морских птиц начинали снова вырастать. Они пошли посмотреть на свою фелуку. Что мне до них? Лишь бы они мне не мешали.

Ночь наступила, я пошел ждать букета, но в этот вечер букета не было, я ничего не слыхал, хотя ночь была так тиха, что я мог бы расслышать легкие шаги Фатиницы, ее дыхание, незаметное, как у Сильфиды. Я просидел на обыкновенном месте до второго часу утра, все ждал, и тщетно. Я был в отчаянии.

Я пошел домой, обвиняя Фатиницу в том, что она меня не любит, думал, что она такая же кокетка, как наши женщины, и забавлялась моей любовью, а теперь, когда страсть моя достигла высшей степени, она пугается и отталкивает, но поздно: огонь сделался уже целым пожаром и может потухнуть только тогда, когда все испепелит. Я провел всю ночь за письмами: грозился, извинялся, уверял в любви – одним словом, безумствовал. Горлица, по обыкновению, прилетела за депешами, на шее у нее был венок из белых маргариток – символ горести. Я разорвал первое письмо и написал следующее:

«Да, я верю, ты тоже печальна, огорчена, сердце твое еще слишком молодо и чисто, чтобы ты могла наслаждаться страданиями других, но я, Фатиница, я не печален, не огорчен – я в отчаянии.

Фатиница, я люблю тебя – не говорю, что так, как только человек может любить, потому что я не думаю, чтобы кто-нибудь мог любить так, как я люблю тебя. Но я скажу тебе, что твой вид для моего сердца то же, что солнце для бедных цветков, которые ты мне прежде бросала и которые в тени вянут и засыхают. Вели мне умереть, Фатиница, о боже мой, это очень легко, но не осуждай меня на то, чтобы никогда больше тебя не видеть.

Я и сегодня буду у угла стены, где вчера прождал до второго часа. Ради бога, Фатиница, не заставляй меня страдать сегодня так, как я страдал вчера, сил моих на это не станет.

О, теперь я увижу, любишь ли ты меня».

Я снял с горлицы венок и подвязал ей под крыло свою записочку.

День тянулся ужасно, и я не хотел выходить со двора. Я сказался больным, Константин и Фортунат пришли навестить меня, и мне нетрудно было уверить их, что я точно нездоров, потому что у меня был сильный жар и голова моя горела.

Они пришли было за мной, чтобы ехать вместе на остров Андрос, где у них были дела, я сразу же догадался, что это дела политические. И точно: на Андросе должны были собраться человек двадцать членов общества гетеристов, к которому, как я уже говорил, принадлежали и Константин, и Фортунат. Как только они ушли, я приподнял решетку и посыпал на окно хлеба; через четверть часа горлица прилетела, и я отправил следующее, второе письмо.

«Сегодня нечего бояться, моя Фатиница, напротив, я могу провести у ног твоих целую ночь, отец и брат твой едут на остров Андрос и воротятся завтра. О, моя Фатиница, положись на мою честь, как я полагаюсь на любовь твою».

С час спустя после этого я услышал крики матросов, перекликавшихся на берегу. Я подбежал к окну, которое выходило в сторону моря, и увидел, что Константин и Фортунат садятся в катер, с ними было человек двадцать, столь богато вооруженных, что хозяев моих скорее можно было принять за государей, обозревающих свои владения, чем за пиратов, которые украдкой перебираются с одного острова на другой.

Я следовал за ними глазами, пока можно было видеть их парус. Ветер дул попутный, и потому он быстро уменьшался и скоро совсем исчез. Я запрыгал от радости: мы оставались одни с Фатиницей.

Наступила ночь. Я вышел, взял с собой и веревочную лестницу. Лицо мое было покрыто бледностью, и я весь дрожал. Если бы кто-нибудь увидел меня в этом состоянии, верно бы подумал, что я замыслил какое-нибудь злодейство. Но я не встретил никого и дошел до угла стены так, что никто меня не видел.

Пробило девять часов, каждый удар как будто бил по моему сердцу. При последнем ударе к ногам моим упал букет.

Увы, букет был не из одних гелиотропов, тут были еще аконит и синяя ирь. Это значило, что Фатиница совершенно во мне уверена, полагается на мою честь, но душа ее исполнена угрызений совести. Сначала я ничего не понял, но тут был гелиотроп, следовательно, она согласна. Я перебросил через стену конец лестницы и вскоре почувствовал, что она слегка шевелится, через минуту я потянул: лестница была привязана. Я прицепил другой конец довольно крепко, для того чтобы она могла выдержать мою тяжесть, и влез по ней с проворством и ловкостью моряка. Добравшись до верха стены, я не стал потихоньку спускаться и, не рассчитав высоты, не зная, куда упаду, бросился в сад и покатился к ногам Фатиницы посреди цветника – материала нашей любовной переписки.

Фатиница вскрикнула, но я уже был у ее ног, обнимал ее колени, прижимал ее руки к своему сердцу, мою голову – к ее груди и, наконец, зарыдал. Радость моя была так велика, что она выражалась как скорбь. Фатиница смотрела на меня с божественной улыбкой ангела, который отворяет вам небо, или женщины, которая отдает вам свое сердце, в ней было больше спокойствия, но не меньше блаженства, чем во мне, только она парила, как лебедь, над всей этой бурей любви.

О, какая ночь, боже мой! Цветы, благоухание, пение соловья, небо Греции. И посреди всего этого два юных сердца, чистых и любящих в первый раз. О, немногим из бедных смертных суждено испытать такие неизъяснимые минуты блаженства!

Звезды побледнели, день наступил, и я, как Ромео, не хотел видеть зарю. Пора было расстаться, я покрывал поцелуями руки Фатиницы. Мы снова пересказали друг другу в одну минуту то, что говорили всю ночь, потом расстались, уговорившись видеться и в следующую ночь.

Я вернулся в комнату, совершенно измученный своим счастьем, и бросился на диван, чтобы, если можно, перейти от действительности к мечтам. До тех пор я не знал Фатиницы: целомудрие и любовь, соединенные в одной женщине, – это драгоценнейший алмаз, вышедший из рук природы, это первообраз новейший, какого в древности не существовало. У древних были Диана и Венера, целомудрие и сладострастие, но они не придумали божества, которое соединяло бы в себе девственность одной и страсть другой.

Я весь день провел за письмом: так как видеть Фатиницу было нельзя, то другого нечего было мне и делать. Время от времени я подходил к окну и посматривал в сторону Андроса, многие рыбачьи суда неслись, как птицы, от Пина к Гиаре, но не было ни одного похожего на катер Константина и Фортуната. Видно, дела удержали их еще на день. Ничто не возвещало их возвращения, и мы могли надеяться провести ночь спокойно. Наконец сумерки спустились, стемнело, звезды заблистали и я снова очутился у ног Фатиницы.

Накануне каждый из нас говорил о себе, в эту ночь – уже о другом. Я рассказал ей, как мучился любопытством, желанием, как проводил целые дни у окна. То же самое было и с ней, как только она услышала о нашем сражении, о том, как я ранил Фортуната и боролся с Константином, и как, наконец, Фортунат, которого я вылечил, привез меня с собой уже не как врача, а как брата. Ей очень хотелось меня видеть, и через несколько дней она притворилась больной, чтобы меня привели к ней. Она догадалась, что я не без намерения советовал ей прогуливаться, и поняла это намерение, когда нашла в своем гроте книгу, заложенную цветком дрока, тем самым, который на другой день горлица-обличительница вытащила у нее из-за пазухи. Она хотела, чтобы я говорил ей о себе, но я требовал, чтобы она рассказывала о себе, обещая говорить на следующую ночь. Когда она еще меня не видела, она каждый вечер, ложась спать, клала в кошелек три цветка: один белый, другой красный, третий желтый – и прятала его под подушку. Проснувшись утром, она сразу же вынимала наудачу один цветок и по этому предсказанию была целый день весела или скучна. Если она вытаскивала беленький цветок, это значило, что муж у нее будет молоденький и хорошенький, – и тогда она была весела, как птичка. Если доставала цветок красный, это значило, что муж будет пожилой и степенный, – и тогда она призадумывалась, а если, избави бог, попадался цветок желтый, – о! тогда бедняжка целый день не пела, не улыбалась: быть ей за стариком.

Важная также вещь толкование снов. Фатиница объяснила мне, что видеть во сне кладбище – добрый знак, видеть, что купаешься в чистой воде, еще лучше, а если увидишь, что выпал зуб или ужалила змея, тогда смерти не миновать.

Но часто ее мучили не мечты, а минувшая действительность. Она не могла без ужаса вспоминать о пожаре в Константинополе, как горел дом их, как турки умертвили ее деда и мать, как Константин и Фортунат, сражаясь, увлекли ее и Стефану с собой и избавили от огня и кинжалов. Это воспоминание пролетало иногда перед ее глазами как облако, и она бледнела, и начатый смех сглаживался на устах ее и заменялся слезами. Что касается ее воспитания, то она была несравненно образованнее обыкновенных женщин в Греции, которые большей частью не умеют ни читать, ни писать, она, напротив, довольно хорошо знала музыку, чтобы отличаться даже в лондонской или парижской гостиной, и говорила по-итальянски так же свободно и хорошо, как на своем родном языке.

Эта ночь прошла так же, как предыдущая, она была восхитительна и показалась нам ужасно короткой, души наши так гармонировали между собой, что наше несхожее прошлое совершенно исчезло. Казалось, мы знали и любили друг друга с тех пор, как впервые увидели свет.

Около полудня Константин и Фортунат вернулись с Андроса, я хотел было идти к ним навстречу до пристани, но у меня не достало духу.

Константин сразу же пришел ко мне в комнату сказать, что недели через две он снова отправляется на крейсерство, он прибавил, что остановится на некоторое время у острова Сциоса, и спросил, не хочу ли я воспользоваться этим случаем, чтобы пробраться в Смирну и исполнить поручение Апостоли.

Ясно было, что Константину не хочется, чтобы я без них оставался на Кеосе, и потому немногие слова его потрясли всё с такими трудами взгроможденное здание моего благополучия. И я вспомнил о маленьком черном облаке в Бискайском заливе, которое превратилось в страшную бурю.

Покинуть Фатиницу! Мне даже и в голову не приходило, чтобы это когда-нибудь могло случиться, а между тем оставаться с ней было невозможно, не подав подозрения Константину и Фортунату. Выпутаться из положения, в котором я тогда находился, можно было только двумя средствами: ехать с Константином или все рассказать ему, покинуть Кеос или остаться там, сделавшись женихом Фатиницы.

Таким образом я, завязав глаза, бросился по пути, куда вела меня моя любовь, а теперь строгая рука сорвала повязку с глаз, и я очутился лицом к лицу со страшной действительностью.

Я написал Фатинице, что отец и брат ее вернулись и что потому я приду на свидание позже обыкновенного. Я не выходил из комнаты до тех пор, пока Константин не заперся у себя, тогда на цыпочках вышел, украдкой спустился с лестницы и, как тень, стал пробираться вдоль стены. Дойдя до обыкновенного места, я бросил свою лестницу. Фатиница уже ждала меня и привязала ее; через минуту мы были вместе.

Я еще не соскочил со стены, как она уже заметила, что я печален.

– О боже мой! Что с тобой, мой милый? – спросила она с беспокойством.

Я печально улыбнулся и прижал ее к своему сердцу.

– Говори же, говори, ради бога, ты меня мучишь… Что с тобой?!

– Да то, моя милая, мой ангел Фатиница, что твой отец недели через две уезжает.

– Знаю, он мне сегодня говорил… О боже мой! Я тебя так люблю, что совсем и забыла об этом! Да это должно печалить не тебя, а меня… Что тебе до того, здесь ли он или нет… Он не твой отец…

– Нет, Фатиница. Но он берет меня с собой… Он уже намекал мне, что надо готовиться к отъезду. Остаться здесь значило бы возбудить подозрения. Но я не могу уехать, я не в силах тебя покинуть.

– Но что же ты не скажешь ему?.. Он уже и без того любит тебя как сына… Мы обвенчаемся… и будем счастливы.

– Послушай, Фатиница, – сказал я после минутного молчания, в продолжение которого она смотрела на меня с неизъяснимым выражением беспокойства. – Выслушай и не спеши осуждать того, что я скажу тебе.

– Говори.

– Если бы матушка твоя была еще жива, но ты была бы в разлуке с ней и с отцом, решилась бы ты выйти замуж без их согласия?

– О нет, никогда!

– А я, Фатиница, далеко от отца и от матери, которых люблю всей душой, я и без того уже причинил им слишком много печали, потому что теперь они знают, что я разрушил все надежды, которые они полагали на меня, потому что теперь я, верно, приговорен военным судом к смертной казни и навсегда изгнан из отечества. Таковы наши законы, Фатиница. Вернись я в Англию, и смерть моя неизбежна.

– О, не возвращайся туда никогда! – вскричала Фатиница, обвив руками мою шею. – Что тебе в этой злой стране? Весь мир к твоим услугам и, между прочим, этот бедный островок. Он, конечно, не стоит твоей Англии, но здесь тебя любят так, что ты нигде во всем свете не найдешь такой любви.

– Бог свидетель, моя Фатиница, – сказал я, взяв ее голову обеими руками и смотря на нее всей душой моей. – Бог свидетель, что я не об отечестве жалею. Отечество мое – тот уголок земли, где ты живешь, где ты говоришь мне, что меня любишь. Скала посреди океана и твоя любовь… мне бы ничего больше не надо… если бы отец и мать написали мне: «Благословляем тебя и твою невесту».

– Ну так что же ты им не напишешь? Скажи отцу моему то, что ты говорил мне, и он, верно, согласится подождать благословения, о котором ты просишь.

– Этого-то я и не хочу ему сказать, Фатиница. Послушай (я обнял ее обеими руками и прижал к сердцу), у нас в Англии, не только, как мы сейчас говорили, странные законы, но и ужасные предрассудки. Я последняя ветвь благородного и древнего рода…

Фатиница высвободилась из моих объятий и с гордостью посмотрела на меня.

– Верно, не древнее и не благороднее пашей, Джон? Разве ты не знаешь фамилии моего отца? Разве ты не заметил, что слуги говорят с ним как с князем? Разве ничего не значит происходить от спартанцев и называться Софианосом? Ступай в монобазийский собор, и ты увидишь доказательство нашего знатного происхождения под капитуляцией о сдаче города. Там командовал один из наших предков, и Монобазия три года держалась против всех усилий ваших западных войск. Если только это тебя останавливает, то напиши матери, что ты нашел ей дочь из фамилии, не хуже всех тех, предки которых прибыли в Англию с Вильгельмом-Завоевателем.

– Да, я это знаю, Фатиница, – отвечал я с живейшим беспокойством, потому что она не могла понять наших мнений, а я хорошо понимал ее гордость. – Но обстоятельства, несчастия, деспотизм сделали твоего отца …

– Пиратом, не правда ли? Как Маврокордато и Ботцариса клефтами? Придет время, Джон, когда свет устыдится, что называл их такими именами. Но теперь ты прав, дочь пирата или клефта должна быть смиренной и все выслушивать спокойно… Говори.

– О, моя милая! Если бы матушка могла видеть тебя только час, только минуту! О, тогда я был бы спокоен, тогда я бы не сомневался в ее согласии!.. Если бы я сам мог броситься к ногам ее, если бы я мог сказать ей, что жизнь моя зависит от тебя, что любовь твоя для меня все на свете, что я не могу жить без тебя… О да! Тогда бы я был совершенно уверен в ней. Но все это невозможно, я должен писать ей, и холодная бумага холодно передаст ей мою просьбу. Она не будет знать, что каждое слово в этом письме написано кровью моего сердца, и, может быть, мне откажет.

– А если она откажет, что же ты будешь делать? – холодно спросила Фатиница.

– Я сам поеду просить позволения, без которого не могу жить, я охотно подвергну жизнь свою опасности, потому что жизнь для меня ничего не значит в сравнении с моей любовью. Слышишь ли, Фатиница, я сам поеду, и это так же верно, как то, что ты ангел добродетели.

– А если она откажет?

– Тогда я вернусь к тебе, Фатиница, и тогда будет твоя очередь принести большую жертву, тогда будет твоя очередь покинуть твое семейство, как я покинул своих родных. Потом мы уедем в какой-нибудь безвестный уголок и станем жить, ты для меня, а я для тебя… и родными нашими будут одни эти звезды, которые померкнут прежде, чем я перестану любить тебя.

– И ты это сделаешь?

– Клянусь тебе честью, любовью, тобой! С этой минуты ты моя невеста!

– Жена твоя! – вскричала она, обвивая меня руками и прижимаясь устами к губам моим.

Глава XXX

Это были не пустые слова. Фатиница сделалась моей женой. С этого дня и до моего отъезда мы каждую ночь проводили вместе, каждую ночь блаженствовали; в ее ангельской душе не осталось ни малейшего сомнения, и она смотрела уже на нашу разлуку как на средство горестное, но необходимое для нашего соединения. И я достоин был такого доверия, она не напрасно полагалась на меня.

Но, несмотря на наше согласие, сердца наши время от времени трепетали неизъяснимым страхом. Воля наша была так сильна, как только может быть сильна человеческая воля, но между двумя людьми, которые разлучаются, сейчас является страшное божество – случай. Я тоже не мог не поддаться этому беспокойству, и оно отнимало у слов моих уверенность, которая необходима была для того, чтобы успокоить Фатиницу.

Мы условились, что мне делать. Я должен был ехать сначала в Смирну, где мне нужно было побывать по двум причинам: чтобы исполнить поручение, которое возложил на меня умирающий Апостоли, и чтобы узнать, нет ли писем на мое имя из Англии. Из Смирны, центра сообщений между Западом и Востоком, я должен был написать родителям и ждать ответа. Крейсерство Константина и Фортуната должно было продолжаться месяца два-три, а в это время я мог бы получить ответ из Англии. Они зашли бы в Смирну, и я вернулся бы с ними на остров Кеос. Я не хотел говорить им ничего заранее, чтобы они не противились нашим намерениям в случае отказа. Если бы я вернулся без них, то должен был обратиться к Стефане, которой Фатиница все рассказала.

Все это было очень просто и легко исполнить, мы были уверены друг в друге, как сами в себе, а между тем нас тревожили страшные предчувствия. Последнюю ночь мы всю проплакали, ни обещания, ни клятвы, ни ласки мои – ничего не могло ее успокоить. Когда мы расстались, она была почти без чувств, а я как помешанный.

Я написал к ней последнее письмо, в котором старался успокоить ее обещаниями и клятвами, и отправил с нашей милой горлицей, она уже на рассвете была на моем окне, как будто тоже знала, что я уезжаю, и хотела проститься со мной.

Часов в восемь Константин и Фортунат прошли через двор. Они шли проститься с Фатиницей. Они не пригласили меня с собой, а я не посмел просить, чтобы они взяли меня, впрочем, лучше было совсем не видеть Фатиницы, чем видеть ее и притворяться равнодушным. Они пробыли в павильоне с час и потом пришли за мной. Пока они всходили по лестнице, я выпустил свою посланницу, и она полетела прямо на окно своей госпожи. Таким образом, я после всех простился с Фатиницей и между нашими воспоминаниями никого не будет.

Мне нужна была вся сила моего характера, чтобы не изменить себе, впрочем, они сами были так огорчены, что не обращали внимания на мою горесть. Они никогда не видывали Фатиницу такой печальной, в таком отчаянии, и не могли не разделять ее горести, которую приписывали своему отъезду.

Наконец надо было оставить эту комнату, в которой в течение двух месяцев я провел столько приятных минут. Но, когда мы уже выходили из дому, я притворился, будто что-то забыл, и побежал назад, чтобы взглянуть на нее еще раз. Я, как ребенок, целовал в ней каждую вещицу и потом стал посереди комнаты на колени, прося Бога, чтобы Он опять привел меня сюда. Долго оставаться было невозможно, не возбудив подозрения, и я поспешил выйти. Константин и Фортунат ждали меня у первых ворот и с жаром разговаривали между собой по-гречески. Подходя к ним, я старался придать лицу совершенно равнодушное выражение. Они, должно быть, подумали: о чем ему жалеть здесь?

Стефана с мужем ждали нас на пристани. Как замужняя женщина, она была без покрывала. Большие черные глаза ее смотрели прямо мне в глаза, как будто хотели читать в душе моей, а когда я уже ступил на доску, чтобы перейти в лодку, Стефана подошла ко мне и сказала вполголоса:

– Не забудьте своей клятвы!

Я взглянул на дом, где была Фатиница, как бы хотел сказать, что прошедшее ручается за будущее, а из решетки окна Фатиницы высунулась рука с платком, которая приветствовала нас при нашем прибытии и теперь как бы прощалась с нами.

Фелука ждала нас у входа в порт, и во все время переезда я, даже не боясь обратить на себя внимание Константина и Фортуната, не спускал глаз с этой руки, с этого платка. Время от времени слезы навертывались на глаза мои и, как облако, закрывали от меня Фатиницу. Я отворачивался, чтобы скрыть их, а потом опять обращался к обожаемой ручке, к красноречивому платку, которые со мной прощались.

Ветер дул прямо против выхода из гавани, и я радовался этому, потому что медленнее удалялся от Фатиницы. Но, благодаря усилиям гребцов, фелука выбралась в открытое море; тут мы уже могли поднять паруса и вскоре обогнули мыс, за которым скрылись и город Кеа, и дом Константина.

Тогда я погрузился в глубокое уныние, в совершенную бесчувственность. Можно было подумать, что только этот прощальный знак привязывал меня к жизни и что, как только он исчез, для меня уже не осталось ничего на свете. Я сказал, что чувствую себя нездоровым, что по тогдашнему зною было немудрено, ушел в свою каюту, бросился на койку и, по крайней мере, мог свободно плакать.

На другой день сделался штиль. Кеос целый день еще был ясно виден, а весь следующий день гора Святого Илии казалась еще голубоватым облаком на горизонте. Наконец мы вошли в канал, протекающий между мысом древней Эвбеи и островом Андросом, и, поворотив вправо, совершенно уже потеряли Кеос из виду.

Целую неделю шли мы до высоты острова Скироса, поэтической колыбели Ахиллеса. Там начался ветер, но или противный, или переменный, так что мы только через неделю достигли острова Хиоса. Наконец вечером, в семнадцатый день по выходе из гавани, мы бросили якорь близ Смирны. Хотя Константин совершенно полагался на расположение к себе своих соотечественников, однако же не решался входить в такой могущественный и многолюдный порт.

На прощанье Константин и Фортунат предлагали мне все услуги, какие они только были в силах оказать, но я ни в чем не нуждался, у меня оставалось еще золотом и векселями около семи или восьми тысяч. Я только взял с них слово зайти на обратном пути за мной в Смирну, если я еще тут буду.

Странно, когда я расстался с этими людьми, у меня как будто тяжесть спала с груди. С ними мне как-то было неловко, совестно, а издали я видел одну только их поэтическую сторону, они представлялись мне древними изгнанниками из Трои, которые с оружием в руках искали себе отчизну.

Мы дали обыкновенный сигнал, означающий, что на корабле есть человек, который желает сойти на берег. За мной пришла лодка. Во время пути я спрашивал, где мне отыскать мать Апостоли. Она недели за три перед тем переехала на маленькую дачу поблизости Смирны. Один из гребцов вызвался проводить меня туда.

Все ее люди были в трауре. Пассажиры «Прекрасной Левантийки» рассказали в Смирне о смерти Апостоли, которой они обязаны были своей свободой. Тогда же мать и сестра его сдали свой торговый дом, который они держали только для того, чтобы увеличить состояние своего сына и брата, и на вырученные деньги купили себе загородный домик, чтобы там предаваться своей горести.

Как только я сказал свое имя, все двери передо мной отворились. Мать Апостоли знала о моей дружбе с сыном и моих заботах о нем. Она приняла меня стоя, в комнате, обитой черным, безмолвные слезы текли по щекам ее. Я преклонил колена перед этой великой горестью, она подняла меня, прижала к своему сердцу и взмолилась:

– Расскажите мне о сыне!

В эту минуту пришла сестра Апостоли. Мать велела ей снять покрывало, потому что я у них не чужой: я увидел девушку лет шестнадцати или семнадцати, которая показалась бы мне красавицей, если бы образ, запечатленный у меня в сердце, не затмевал того, который был перед моими глазами.

Я отдал каждой из них то, что завещал Апостоли: матери волосы, сестре кольцо, обеим письмо, потом должен был рассказывать им о его болезни и смерти. Я знал, что только слезы облегчают глубокую скорбь, и потому не забыл ни малейшей подробности о переходе с земли на небо ангела, которого она лишилась. Они плакали, но без судорожных движений, без отчаяния, как должны плакать христианки.

Я оставался у них целый день, для них я забыл о самом себе, вечером я возвратился в город и отправился прямо к консулу. Он знал мою историю от офицеров «Трезубца», который останавливался в Смирне через неделю после бегства моего из Константинополя, потому что на другой же день, после дуэли моей с лейтенантом Борком, капитан Стенбау получил предписание возвратиться в Англию. Все обо мне жалели, как я и думал, и даже сам капитан намеревался по возвращении в Лондон представить это дело лордам адмиралтейства в истинном свете. Консул отдал мне письмо от моих родителей с векселем на пятьсот фунтов стерлингов на случай, если у меня не хватает денег. Это письмо было написано три месяца назад и, следовательно, тогда, когда в Лондоне еще не могли знать о смерти мистера Борка.

Я прожил в Смирне целую неделю, ожидая случая написать матушке. Целыми днями проводил я у матери Апостоли, которая полюбила меня как сына и с которой я говорил о моей матери. На девятый день я узнал, что в порту есть шлюп, который в двадцать три дня пришел из Лондона, часа через два после того консул прислал мне письмо.

Признаюсь, дрожь пробежала по всему моему телу, когда я получил это письмо: бедная моя матушка должна уже была знать, что со мной случилось, и я думал, что это письмо будет выражением ее отчаяния. Я внимательно рассматривал адрес, думая, не замечу ли в нем трепетания руки, но нет: это был обыкновенный матушкин почерк.

Наконец, собравшись с духом, я распечатал письмо, и первые слова его невыразимо меня обрадовали, потому что в нем была утешительная и совершенно неожиданная весть.

По прибытии в Гибралтар капитан Стенбау, приведенный в негодование поступками Борка с Дэвидом, написал к лордам адмиралтейства донесение, в котором просил перевести лейтенанта на другой корабль, потому что он возбудил против себя ненависть и офицеров, и экипажа. Характер капитана был настолько хорошо известен, что это придавало его просьбе большой вес. Лорды адмиралтейства сразу же назначили Борка первым лейтенантом на корабль «Нептун», который в то время оснащался в Плимуте и назначен был для сопровождения купеческих судов в Индию. Таким образом, петиция о переводе мистера Борка была подписана в Лондоне за неделю до моей дуэли с ним в Константинополе. Следовательно, я убил не начальника, а просто офицера, а это большая разница. Однако, несмотря на это, морской суд приговорил меня к ссылке, но, очевидно, потому, что я не явился к суду. Батюшка был твердо уверен, что если бы я был тут, то меня оправдали бы, и потому он советовал мне возвратиться как можно скорее. Матушка писала, что она умрет от тоски, если я сразу же по получении этого письма не пущусь в путь, чтобы ее успокоить.

Все это было благоприятно для меня как нельзя более. Мне не нужно было уже писать, и я мог лично просить моих родителей за себя и за Фатиницу. Я сразу же побежал в порт, там было купеческое судно на отходе в Портсмут, я увидел, что оно должно быть легко на ходу, и сразу же купил для себя место. На военном корабле меня принуждены были бы арестовать, а я хотел свободно явиться к лордам адмиралтейства, повидавшись сначала с отцом и матерью.

Я поехал к матери Апостоли, чтобы сообщить ей эти добрые вести, и в первый раз увидел, что луч радости блеснул в ее глазах и улыбка показалась на устах. С сестрой было совсем другое! Бедняжка! Не знаю, что писал ей Апостоли, какими мечтами он ее тешил, но, кажется, она думала, что я гораздо дольше пробуду в Смирне.

Я отправился оттуда через двенадцать дней по прибытии и уже почти через месяц после того, как расстался с Фатиницей. Прощание наше было новой печалью для матери Апостоли, ей казалось, что ранее она лишилась только тела своего сына, а с моим отъездом лишается и его души. Я уверил ее, что намерен возвратиться на Восток, но не сказал зачем.

Я угадал: «Бетси» была действительно легка на ходу, на третий день по выходе из Смирны мы были уже около Никарии: я различил издали курган, насыпанный на могиле Апостоли! Почти с каждым из островов Архипелага связывалось для меня какое-нибудь воспоминание.

Через пять дней после того мы увидели Мальту и, не останавливаясь, прошли мимо этого воинственного острова. Шкиперу «Бетси», кажется, не меньше меня хотелось поскорее в Англию, а ветер был к нашим услугам. Через неделю мы прошли Гибралтарский пролив, а через двадцать восемь дней по выходе из Смирны бросили якорь на Портсмутском рейде.

Нетерпение мое было так сильно, что я не решился ехать в карете. От Портсмута до Уильямс-Хауза девяносто лье, верхом я мог проехать их в двадцать или двадцать два часа, и я пустился верхом.

Почтальоны, верно, думали, что я побился об заклад. Я выехал из Портсмута часа в три пополудни, скакал всю ночь и утром был уже в Нортамптоне. Часов в девять я переехал границу графства Лейчестерского, в полдень проскакал во весь галоп через Дерви, наконец увидел Виллиамс-Гау, тополевую аллею, ведущую к замку, отворенные ворота, цепную нашу собаку, Патрика, который чистил во дворе лошадей, и Тома, который шел с крыльца. Я подскакал к последней ступеньке в то самое время, как он дошел до нее, и соскочил с лошади, крича:

– Матушка! Где матушка?!

Милая моя матушка услышала этот крик и прибежала из сада; она шаталась, я бросился к ней и поддержал ее в своих объятиях, когда она уже готова была упасть. Поддерживая и обнимая матушку, я протягивал руку к батюшке, который шел так быстро, как только можно было с деревянной ногой, а Том, бросив свою фуражку наземь и сложа руки на груди, весело на меня посматривал и немилосердно клял в одно и то же время.

Наконец батюшка подоспел к нам, и некоторое время мы все вместе обнимались, плакали, хохотали, безумствовали.

Вскоре сбежались все домашние: миссис Денисон, чьи уроки в ирландском наречии так помогли мне в моей экспедиции в таверну «Зеленого Эрина», наш честный управитель Сандерс, потом, ближе к обеду, добрый доктор, наставления которого, к несчастью, я так хорошо помнил и который мог себе представить, что обнимал собрата, наконец вечером – почтенный пастор Робинсон, который по-прежнему любил поиграть в вист и пришел в замок на партию, не воображая себе, что найдет там нового игрока.

Матушка водила меня по всему дому, я видел свой птичник в такой же исправности, как прежде, и так же населенный добровольными пленниками, грот капитана, навсегда оставшийся любимой целью его прогулок, наконец, озеро, мое прекрасное озеро, которое некогда казалось мне морем, а теперь прудом. Все это было на своем месте, в прежнем виде. Я сравнивал все, что со мной в один год случилось, с этой однообразной, безмятежной жизнью, и мне казалось, что все это был долгий бред, в котором мне представлялись и страшные видения, и милые образы.

Матушка моя была так же взволнована, так же расстрогана, как я: ей все не верилось, что это перед ней ее милый сын, которого, как она думала, она лишилась навеки. Она обнимала меня, прижимала к своему сердцу и начинала ни с чего хохотать и без причины плакать, потом вдруг меня останавливала, смотрела мне прямо в лицо и говорила, что я очень скоро вырос, сделался настоящим мужчиной. Мне было тогда восемнадцать лет, и правда, в последний год я много пережил.

Наконец мы пришли в гостиную, и тут я должен был рассказывать свои подвиги и приключения. Я остановился на смерти Борка и прибавил, что с тех пор жил на греческих островах до того времени, как получил письмо, в котором матушка говорила мне, что я могу возвратиться в Англию.

Батюшка решил, что мы на третий день поедем в Лондон. Приговор, вынесенный мне, был не позорен, но все же приговор, и батюшке хотелось, чтобы я как можно скорее смыл с себя это пятно.

Матушка поехала с нами. Она так долго не видела меня, что ей больно было бы опять и так скоро отпустить меня от себя, притом здоровье ее позволяло не бояться путешествия, особенно в хорошей карете. Что касается того, чем кончится мое дело, в этом никто из нас не сомневался.

По приезде в Лондон мы прежде всего отправились в адмиралтейство, я объявил, что добровольно предаюсь в руки правосудия, и просил назначить тюрьму, в которую я должен идти, или обеспечение, которое надо представить. Лорды согласились принять обеспечение, но поскольку «Трезубец» крейсировал в это время в проливе Ла-Манш, то для пересмотра прежнего приговора надо было, чтобы корабль возвратился, а он должен был еще пробыть в отсутствии с месяц или месяца полтора. Это промедление чрезвычайно огорчало меня, но оно было совершенно неизбежно.

Мы прожили все это время в Лондоне. Я совсем не знал этого нового Вавилона, но как он ни любопытен, я не мог изгнать из сердца моего беспрерывное и глубокое беспокойство, которое меня мучило. Прошло уже четыре с лишком месяца с тех пор, как я уехал с Кеоса, а горесть разлуки всегда падает всей своей тяжестью на того, кто остается на месте. Что делала, что думала Фатиница, единственное из всех моих восточных видений, которое глубоко запало мне в душу и беспрестанно было у меня перед глазами?

Наконец было получено донесение, что «Трезубец» вошел в гавань Портсмута, адмиральский корабль был там же, а потому решено было произвести там и суд. Мы сразу же выехали из Лондона: время было для нас так дорого, что я не хотел терять ни минуты.

Несмотря на все мое нетерпение, приготовление к производству суда длилось целый месяц. Наконец давно желанный день наступил. Батюшка не хотел отстать от меня и нарядился в свой контр-адмиральский мундир, а я надел снова мой мичманский, которого не носил уже со смерти Борка.

В семь часов утра с адмиральского корабля раздался пушечный выстрел и сигналами дано было знать, что военный суд соберется в девять часов. Мы отправились туда в назначенное время. На корабле меня сразу же посадили под караул, и капитаны, назначенные членами суда, стали приезжать один за другим. Их принимал отряд морских солдат.

В половине десятого суд собрался и меня позвали. Я вошел в зал совета. В верхнем конце длинного стола сидел в президентских креслах адмирал, по правую руку его был капитан-обвинитель. Шестеро других капитанов поместились по старшинству по трое с каждой стороны стола. На другом конце, против адмирала, сидел судья-адвокат, а я, как обвиненный, стоял возле него без шляпы.

Прежнее дело было отложено в сторону, и начато новое судопроизводство. Я был обвинен в том, что убил на галатском кладбище английского офицера без вызова с его стороны. Следовательно, мне надо было только доказать, что я не зарезал Борка, напав на него врасплох, а убил на дуэли. О нарушении субординации не было и речи.

Я молча, почтительно выслушал обвинение. Потом потребовал позволения говорить и рассказал просто и спокойно, как было дело, попросив только, чтобы для оправдания моего спросили кого-нибудь из офицеров экипажа «Трезубца», я не указывал ни на кого в особенности, предоставляя судьям призвать кого им угодно.

Судьи положили снять показания с капитана Стенбау, второго лейтенанта Троттера, мичмана Джеймса Перри, боцмана Томсона и еще с четырех матросов. Свидетелей против меня не было ни одного.

Само собой разумеется, что показания всех этих свидетелей были единодушны. Они не только сложили всю вину на Борка, но каждый из офицеров оканчивал свое показание, объясняя, что если бы он был оскорблен так же, как я, то и отомстил бы за себя точно так же.

Четверо матросов, в числе которых был и Боб, сделали такие же показания. Один из них, который был на вестях у Борка, сообщил суду обстоятельство, которого я не знал: что он сам сквозь отверстие неплотно затворенной двери видел, как лейтенант поднял на меня палку.

Выслушав свидетелей, судьи велели всем удалиться, чтобы приступить к совещанию. Свидетели ушли в одну сторону, а я в другую. Через четверть часа нас всех позвали опять в зал суда. Все члены суда стояли с шляпами на головах.

В каюте царствовало глубокое, торжественное молчание. Признаюсь, что в эту минуту, несмотря на всю свою уверенность в правоте моего дела, в благорасположении судей, я был встревожен. Президент положил руку на сердце и сказал громким голосом:

– По чести и совести перед Богом и людьми наш обвиненный не виновен в убийстве.

В ту же минуту раздались общие радостные крики и, несмотря на уважение к месту и на присутствие судей, батюшка, который ни на минуту не отходил от меня, бросился мне на шею. Офицеры «Трезубца» и капитан Стенбау первым кинулись ко мне, так что я снова очутился посреди своих товарищей, и они, не видя меня год с лишком, с родными пожимали мне руки, обнимали и поздравляли меня. Только что я успел поклониться судьям и поблагодарить их, меня схватили и почти вынесли на палубу. Баркас «Трезубца» стоял борт о борт с адмиральским кораблем: мы все сошли в него и меня с торжеством повезли в Портсмут.

Сойдя на берег, я сразу же вспомнил о матушке, она не могла ехать с нами на корабль и в беспокойстве ожидала, чем кончится суд. Батюшка и капитан Стенбау начали толковать о приготовлениях к большому обеду, которым они хотели праздновать мое оправдание, а я побежал к дому, где мы остановились. В два прыжка очутился я у дверей матушкиной комнаты и почти вышиб их. Матушка стояла на коленях и молилась обо мне.

Я еще не успел выговорить ни слова, как она увидела меня, протянула ко мне руки и вскричала:

– Спасен! Спасен! О, я счастливейшая из матерей!

– А от вас зависит сделать меня счастливейшим из сыновей и мужей.

Глава XXXI

Можно представить себе, как удивилась матушка, услышав такой ответ, и с беспокойством начала меня расспрашивать. Минута была такая благоприятная, что я сразу же приступил к объяснению, которое нарочно отлагал до этих пор. Пользуясь отсутствием батюшки и моих товарищей, я подробно рассказал ей о своих приключениях с того времени, как бежал из Константинополя и до того дня, когда получил в Смирне последнее ее письмо.

Разумеется, что этот рассказ возбудил самые сильные ощущения в сердце матушки. Я держал ее за руку, когда рассказывал о нашем сражении с пиратами и о том, как я чуть не потонул, рука ее трепетала. Когда я говорил о смерти Апостоли, слезы лились из глаз ее. Она не знала Апостоли, но он был ей не чужой: он спас жизнь ее сыну.

Наконец я дошел до прибытия нашего на остров Кеос, изображал свое любопытство, желание, рождающуюся любовь к Фатинице. Я описал ее матушке такой, какова была она в самом деле, то есть ангелом любви и чистоты. Я говорил, как она твердо верит моему слову, как она предалась в мои руки, когда я объявил, что хочу самолично просить благословения моих родителей. Я представил матушке, как должна страдать теперь бедная Фатиница, когда она уже пять месяцев не имеет обо мне никаких известий и ее поддерживает только одно убеждение, что я люблю ее столь же горячо, как она меня. Потом я стал на колени, схватил матушкины руки, целовал их и умолял не доводить меня до ослушания.

Матушка была так добра и так любила меня, что хотя вся эта история, по нашим нравам, должна была казаться ей чрезвычайно странной, однако я видел ясно, что дело наполовину уже решено в мою пользу. Для женщин в слове «любовь» столько прелести, что они им всегда увлекаются, сначала на свой собственный счет, а после на чужой. Но оставалось еще уговорить отца моего; конечно, я не мог сомневаться в нежной любви его ко мне, но невероятно было, чтобы он легко сдался. Батюшка весьма уважал древность фамилий и всегда желал, чтобы я женился на какой-нибудь знатной девушке, правда, Константин Софианос, как и все Майноты, вел свое происхождение прямо от Леонида, но батюшке, верно, показалось бы, что ремесло пирата не совсем соответствует знатному имени. Что касается матушки, то она сразу же поняла, что Фатиница будет в Лондоне отличаться своей красотой в светских обществах, или в Уильямс-Хаузе услаждать наш домашний круг своим милым характером, при этом никто не вздумает доискиваться, чем занимаются на Киосе потомки спартанцев. Я говорил ей, что от этого брака зависит счастье всей моей жизни, а мать никогда не считает невозможным того, что может составить благополучие ее сына. Матушка обещала все, чего я хотел, и взялась вести переговоры об этом важном деле с батюшкой.

В это самое время батюшка и Джеймс пришли за мной, потому что капитан Стенбау, ссылаясь на то, что я служил под его начальством, настоял, чтобы обед по случаю моего оправдания был дан на «Трезубце», и батюшка принужден был согласиться, впрочем, я думаю, что он очень рад был хоть еще раз в жизни пообедать на корабле по-офицерски.

Батюшка просил, чтобы Тому позволили обедать с матросами, разумеется, капитан охотно на это согласился. Мы взяли Тома с собой, и я сразу же познакомил его с Бобом. Эти два морских волка с первого взгляда поняли друг друга, и через час они уже были такими друзьями, как будто служили на одном корабле двадцать пять лет.

Это был один из самых счастливых дней моей жизни. Свободный и оправданный, я снова очутился со своими добрыми товарищами, когда так долго думал, что мне уже не видать их. Капитан Стенбау был так рад, что с трудом поддерживал свое достоинство. Что касается Джеймса, то, поскольку ему важничать было ни к чему, он с ума сходил от радости. После обеда он рассказал мне, что сразу же догадался, зачем я поехал на берег в день дуэли моей с Борком. Боб сам утвердил его в этой догадке, рассказав, как я с ним прощался и что говорил ему при этом. Как только капитан возвратился, Джеймс просил позволения ехать на берег с Бобом по весьма важному делу, чтобы с него не взыскивали, если он вернется поздно ночью. Стенбау сначала не пускал было его, но Джеймс поклялся честью, что ему нужно быть на берегу, и тогда он согласился.

Джеймс пристал к берегу в том самом месте, где я простился с Бобом, и они пошли прямо на галатское кладбище. Они вскоре наткнулись на труп Борка, и тут Джеймс увидел, что догадка его была справедлива, да если бы он и мог еще сомневаться, то убедился бы, осмотрев шпагу, что это моя шпага.

Он поднял шпагу Борка, лежавшую рядом с ним, и осмотрел ее, чтобы видеть, не ранен ли я. Не заметив на ней крови, он успокоился. Джеймс, так же, как и я, не слыхал, что лейтенант переведен от нас, и потому догадался, что я, зная, какая судьба ждет меня на корабле, никогда уже не возвращусь.

Джеймс остался на кладбище, а Боб послал искать кого-нибудь, кто бы взялся вывезти труп Борка. Он скоро возвратился и привел с собой грека и осла, тело взвалили на животное и все трое отправились к воротам Топхане, где стоял наш баркас.

Все на корабле сразу же догадались, что Борка убил я. Притом на другой день еврей привез мои письма и, к большой радости экипажа, объявил, что я уже избежал наказания.

Капитан сразу же написал донесение об этом деле, стараясь, сколько можно, оправдать меня, но тут было обстоятельство, которого ничем смягчить было невозможно. Я убил своего начальника и, следовательно, по законам всех стран в мире, заслужил смертную казнь. Это очень огорчало доброго капитана, и он был весьма печален до тех пор, пока не получил предписания возвратиться в Англию, потому что при этом предписании приложено было уведомление о том, что Борк переведен на другой корабль. Это, как я уже говорил, придало совсем другой оборот моему делу, и с тех пор все были уверены, что я буду оправдан.

Мы вернулись домой довольно поздно. Прощаясь с матушкой, я напомнил ей, что она обещала постараться за меня, и оставил ее одну с батюшкой.

Я провел очень беспокойную ночь: в это самое время решалась судьба моя, и в новом процессе дело шло уже не о теле, а о сердце моем. Правда, я очень надеялся на доброту и любовь ко мне моих родителей, но просьба моя была так неожиданна, что отказ не удивил бы меня.

Утром я, по обыкновению, пришел в батюшкину комнату: он сидел в своих больших креслах, насвистывал свою старинную арию и бил такт палкой по своей деревянной ноге, читатели уже знают, что это были у него несомненные признаки душевной тревоги.

– Ага, это ты! – сказал он, увидев меня, и по одному уже тону этих слов я догадался, что он все знает.

– Я, батюшка, – сказал я робко, потому что сердце билось у меня так сильно, как не билось в самых опасных случаях моей жизни.

– Поди-ка сюда, – продолжал он тем же тоном.

Я подошел. В это самое время вошла и матушка.

Я вздохнул: это была подмога мне.

– Ты задумал жениться, в твои годы?..

– Батюшка, – отвечал я, улыбаясь, – крайности сходятся. Вы женились поздно, и ваш брак так счастлив, что я хочу жениться в молодости, чтобы с двадцати лет наслаждаться блаженством, с которым вы познакомились только в сорок.

– Но я был свободен! У меня не было родителей, которых брак мой мог бы огорчить. Притом, та, на которой я женился, вот она – твоя мать.

– А у меня, благодаря Богу, – сказал я, – есть добрые родители, которых я люблю и уважаю. Они не захотят отказом лишить меня счастья всей жизни. Мне очень хотелось бы, если можно, взять ту, которую я люблю, за руку и подвести ее к вам, как вы бы подвели матушку к своим родителям, если бы они у вас были. Я уверен, что вы тогда сказали бы мне то же, что они сказали бы вам: «Будь счастлив».

– А если бы мы не согласились, что бы ты тогда сказал?

– Я сказал бы, что сердце мое отдано, и что сверх того я дал слово: а вы же, батюшка, всегда учили меня, что честный человек – раб своего слова.

– И что же тогда?

– Выслушайте меня, батюшка, и вы, матушка, – сказал я, став на колени и взяв их обоих за руки. – Богу известно, да и вы сами знаете, что я всегда был почтительным и усердным сыном. Расставаясь с Фатиницей, я обещал ей вернуться через три месяца, потому что хотел дождаться в Смирне благословения, о котором теперь прошу вас. Я только что собирался писать вам, как получил ваше письмо. Матушка приказывала мне ехать сразу же и говорила, что умрет с тоски, если я не скоро приеду. Я решился в ту же минуту, выехал из Смирны, не повидавшись с Фатиницей, не простившись, не написав даже, я был уверен, что она совершенно полагается на мое слово. Я поехал – и вот я у ваших ног. Согласитесь, что я до сих пор вполне жертвовал любовью привязанности моей к вам. Будьте же, батюшка, и вы добры столько же, как я покорен вам, и не ставьте моего сердца между страстной любовью к Фатинице и глубоким уважением к вам.

Батюшка встал, покашлял, повторил свою арию, прохаживаясь вокруг комнаты и поглядывая на гравюры, наконец остановился против меня и сказал:

– И ты говоришь, что эта девушка может сравниться с твоей матерью?

– Никто не может сравниться с матушкой, – сказал я, улыбаясь, – но, клянусь вам, после нее Фатиница больше всех других женщин приближается к совершенству.

– И она согласится покинуть отечество, родных и приехать сюда?

– Она все для меня покинет, а вы и матушка замените ей все, чего она лишится.

Батюшка еще три раза, посвистывая, обошел вокруг комнаты, потом опять остановился и сказал:

– Ну, ну, хорошо, посмотрим.

Я бросился к нему.

– О нет, нет, батюшка, ради бога, теперь же. О, если бы вы знали, я считал минуты с таким же нетерпением, как приговоренный к смертной казни, который ждет помилования. Вы согласны, вы согласны, батюшка?

– Э, братец, – вскричал отец мой с неизъяснимым выражением нежности, – да разве я тебе когда в чем-нибудь отказывал?

Я вскрикнул и кинулся в его объятия.

– Ну, ну, потише, ты меня задушил, – сказал он. – Дай мне, по крайней мере, полюбоваться на моих внучков.

Я выпустил из рук батюшку и побежал к матери.

– Матушка, благодарю вас, и этим я вам обязан, вы разгадали своим сердцем сердце моей Фатиницы. Вам я обязан был счастьем в детском возрасте, вам же обязан буду им и в зрелых летах.

– Если так, – сказала она, – так сделай же что-нибудь и ты для меня.

– О, только прикажите, матушка!

– Я тебя почти совсем не видела. Проживи с нами еще месяц.

Это было очень просто, но между тем сердце мое сжалось и дрожь пробежала по всему телу.

– Неужели ты мне откажешь? – сказала она, сложив руки и почти с умоляющим видом.

– О нет, матушка! – вскричал я. – Но дай бог, чтобы то, что я теперь почувствовал, было не предчувствием.

И я прожил в Уильямс-Хаузе еще месяц.

Глава XXXII

В это время, как нарочно, ни один корабль не отходил в Архипелаг, да и вообще на восток шел один только фрегат «Изида», который вез командира королевского корсиканского полка, полковника сэра Гудсона Лоу в Бутринто, откуда он должен был отправиться в Янину. Я выпросил позволения ехать на этом корабле. «Изида» везла меня не прямо туда, куда я так торопился, но, попав в Албанию, я мог, благодаря письму лорда Байрона к Али-паше, получить конвой, проехать Ливадию, добраться до Афин, а там сесть в лодку и отправиться наконец на Кеос. Мы решились дождаться в Портсмуте отправления «Изиды», наконец фрегат вышел в море, через двадцать семь дней после обещания, данного мною матушке, и через восемь месяцев с тех пор, как я покинул остров Кеос. Я был уверен в Фатинице, как она во мне, и теперь ехал, чтобы уже никогда с ней не расставаться.

В этот раз погода тоже чрезвычайно нам благоприятствовала. Через десять дней по выходе из Портсмута мы были уже в Гибралтаре и останавливались там только для того, чтобы запастись водой и отдать депеши. Потом мы сразу же снова пустились в путь, оставили Балеарские острова слева, прошли между Сицилией и Мальтой и наконец увидели Албанию – «страну скал, кормилицу людей бесстрашных и безжалостных, откуда крест изгнан, где возвышаются минареты, где бледное полулуние блестит в долине, посреди кипарисной рощи, окружающей каждый город», – как говорит Байрон.

Мы вышли на берег в Бутринто, и, пока мои спутники делали приготовления, чтобы достойным образом явиться к Али-паше, я взял только проводника и сразу же отправился в Янину.

Передо мной были в том самом виде, как описал их поэт, дикие холмы Албании, мрачные сулийские скалы, полузакрытые туманами, и вершина Пинда, орошаемая снеговыми ручьями и увенчанная багровыми полосами, которые перемежаются с полосами темного цвета. Редко были видны человеческие следы, и трудно было представить себе, что приближаешься к главному городу столь могущественного пашалыка[12]; время от времени виднелись только уединенные хижины, прилепленные на краю пропасти, или пастух, который, закутавшись в свой белый плащ, сидел на скале, свесив ноги в пропасть, и беззаботно посматривал на свое стадо, которое тщедушностью защищалось от воровства. Наконец мы перебрались через ряд холмов, за которыми скрывается Янина, увидели озеро, на берегах которого сидела некогда Додона и в котором отражались вершины величественных дубов, мы следовали глазами за течением Арты, древнего Ахерона, который прячется в крутых холмах своих.

Странный человек, к которому я ехал, жил на берегах этой реки, посвященной мертвым. Али-Тобелени-Вели-Заде было в то время семьдесят два года. Отец его был Вели-Бей, который сжег двух своих братьев, Салика и Мехмета, и благодаря этому сделался первым агой города Тебелени, а мать Хамко, дочь одного конийского бея. Он провел первые годы своей жизни в тюрьме и в нищете, потому что после смерти его отца, племена, окружающие Тебелени, боясь предприимчивого духа Хамко больше, нежели боялись жестокости Вели, завлекли ее в засаду, и там старшина Кормово нанес ей в присутствии ее детей гнусное оскорбление и потом заключил с Али и Хаиницей в тюрьму Кардики. Оттуда они вышли тогда уже, когда один грек из Аргиро-Кастрона, по имени Маликоро, заплатил за них 22.800 пиастров выкупа и не воображал себе, что освободил тигрицу с детенышами.

Много лет прошло с тех пор и до того времени, когда Хамко умирала, но в сердце ее сохранилась ненависть столь живая, как будто она только накануне родилась в ней. Намереваясь сделать сыну некоторые поручения, она посылала к нему курьера за курьером, чтобы он приехал выслушать ее последнюю волю, но смерть, которая скачет на крылатом коне, неслась скорее их всех, и Хамко, убедившись, что надо отказаться от счастья видеть любимого сына, сообщила последний завет свой Хаинице, которая на коленях поклялась исполнить его. Тогда Хамко, собрав последние силы, приподнялась на постели и поклялась небом, что выйдет из могилы проклинать детей своих, если они не исполнят ее предсмертной воли, но, истощенная этим последним усилием, она тут же умерла.

Через час после этого приехал Али, сестра его еще стояла на коленях подле трупа. Он бросился к постели, думая, что Хамко еще жива, но, видя, что ее уже нет на свете, спросил, не поручила ли она ему чего-нибудь.

– Да, – отвечала Хаиница, – она сделала нам поручение по нашему сердцу: приказала истребить до последнего жителя Кормово и Кардики, у которых мы были в неволе, и обещала нам свое проклятие, если мы не исполним ее воли.

– Покойся в мире, матушка, – сказал Али, протягивая руку над трупом матери, – все будет сделано, как ты приказала.

Одно из этих поручений было вскоре исполнено: Али атаковал Кормово ночью, врасплох, и перебил мужчин, женщин, стариков, детей – всех жителей, за исключением только немногих, которым удалось убежать в горы. Примаса, который оскорбил Хамко, посадили на копье, рвали раскаленными щипцами и сожгли медленным огнем между двумя кострами.

Прошло тридцать лет, и Али все возвышался могуществом, почестями, богатством. Тридцать лет он, казалось, не вспоминал своей клятвы, и разрушенный Гоморр ждал развалин Содома. В эти тридцать лет Хаиница не раз говорила брату об его клятве, но он всегда, нахмурив брови, отвечал: «Подожди, все будет в свое время». И, обращаясь в другую сторону, производил другие убийства, другие пожары.

Посреди этого мнимого забвения материнской мести, Янина вдруг пробуждается от криков женщин.

Умирает Аден-Бей, последний сын Хаиницы, и мать, как безумная, в разодранных платьях, с растрепанными волосами, с пеной у рта, бегает по улицам и требует, чтобы ей выдали врачей, которые не спасли ее сына. В минуту все лавки запирают и повсюду распространяется страх и уныние. Хаиница хочет броситься в колодезь гарема, но ее удерживают, она вырывается и бежит к озеру, но и тут ее останавливают. Видя, что ей не дадут умертвить себя, она возвращается во дворец, разбивает молотком свои бриллианты и другие драгоценные камни, бросает в огонь свои шали и меха, клянется целый год не призывать имени пророка, запрещает своим служанкам поститься в рамазан, бьет и выгоняет из своего дворца дервишей, остригает гривы у коней своего сына, приказывает вынести диваны и подушки и ложится на рогоже, разостланной по полу. Потом она вдруг вскакивает: ей приходит в голову страшная мысль: причиной смерти ее сына – проклятие неотмщенной матери, Аден-Бея нет уже на свете потому, что Кардики еще существуют.

Она бежит к Али-паше, проникает в гарем и находит его там: он подписывает капитуляцию, заключенную с кардикиотами. Окруженные со всех сторон, в своих орлиных гнездах, они не сдались без условий. В этой капитуляции было поставлено, что семьдесят два бея, начальники знаменитейших скипетарских Фаресов, и все магометанского исповедания, приедут добровольно в Янину, где им окажут почести, приличные их званию, что семейства их будут наслаждаться безопасностью, что они могут свободно располагать своей собственностью и все без исключения жители Кардики будут почитаемы вернейшими друзьями визиря, что все прошедшее предается забвению и Али-паша признается повелителем города, который он принимает под свое особенное покровительство. Али клянется на Коране свято исполнять все эти условия и прикладывает к ним свою печать, тут Хаиница вбегает в комнату, крича:

– Будь ты проклят, Али! Ты стал причиной смерти моего сына, потому что ты не исполнил клятвы, которую мы дали покойной матери, я не стану называть тебя ни визирем, ни братом, пока Кардики не будет разрушен, а жители его истреблены. Женщин отдай мне и позволь мне делать, что я хочу: я буду спать на матрасе из их волос! Но нет, ты, как женщина, забыл свою клятву, а я ее помню.

Али не мешает ей говорить, а потом, когда она замолкает, он показывает ей капитуляцию, которую только что подписал. Хаиница ревет от радости: она знает, как брат ее исполняет договоры с неприятелями, и понимает, что живой город достанется ей на растерзание. С улыбкой на устах возвращается она в свой дворец.

А через неделю после этого Али-паша объявляет, что он сам отправляется в Кардики, чтобы восстановить там порядок, учредить суд и полицию для защиты собственности и жителей.

Я приехал накануне его отъезда, сразу же отправил к нему письмо лорда Байрона, в тот же вечер получил уведомление, что он примет меня на другой день.

С самого утра войска начали выступать, везя с собой страшную артиллерию англичан. В назначенное время я отправился в жилище Али-Тибелина, дворец внутри, крепость снаружи. Я уже издалека слышал жужжание этого каменного улья, вокруг которого носились на конях посланные, развозившие приказания, большой двор походил на огромный караван-сарай, куда съехались путешественники изо всех восточных стран. Больше всего было албанцев, которые в своих богатых костюмах, в фустанеллах белых, как снега Пинда, бархатных куртках и камзолах, алых, узорчато обшитых галунами, в своих шитых кушаках, из-за которых выставлялся целый арсенал кинжалов и пистолетов, казались князьями, тут были и дели в своих высоких, остроконечных шапках, и турки в широких шубах и чалмах, и македонцы с алыми перевязями, и черные как смоль нубийцы; все эти люди беспечно играли или курили и только время от времени, слыша топот коней под сводами, поднимали голову и глядели на посланных, которые отправлялись с какими-нибудь кровавыми повелениями.

Второй двор имел вид, если можно так сказать, более внутренний, домашний: пажи, евнухи, невольники занимались каждый своим делом, не обращая внимания на десяток свежих голов, воткнутых на пики, по которым текла еще кровь, и на другие головы, штук пятьдесят, уже не столь свежие, которые лежали по углам кучи, как ядра в арсенале. Я пробрался между этими кровавыми трофеями и вошел во дворец. Два пажа встретили меня у дверей и взяли из рук носильщиков подарки, которые я привез паше: пару пистолетов и прекрасный штуцер, весь в золоте, от лучшего в Лондоне оружейника, потом они ввели меня в большую, великолепно убранную комнату и оставили там одного, а сами, как видно, пошли представить Али-Тибелину мои подарки, с которыми, вероятно, будет сообразовываться и прием его.

Через несколько минут двери снова отворились и секретарь паши пришел спросить меня о здоровье. Подарки расположили Али-Тибелина в мою пользу.

Секретарь пошел вперед и провел меня по целому ряду комнат, убранных с неслыханным великолепием. Диваны были покрыты прекраснейшими индийскими и персидскими тканями, стены увешаны богатым оружием, а на деревянных полках, расположенных как в каком-нибудь лондонском магазине, стояли китайские и японские вазы и севрский фарфор. Наконец на краю коридора, обитого кашемиром, поднялся занавес из золотой парчи и я увидел Али-Тибелина. Он сидел, задумавшись, ноги его были спущены с дивана, пальцы унизаны каменьями и перстнями, и он опирался одной рукой на вороненую секиру. Секретарь, который привел меня, подошел к нему, сложил руки на груди, поклонился почти до земли и сказал, что я тот англичанин, которого прислал к нему благородный сын его, лорд Байрон, и который привез ему подарки. Лицо Али, которому длинная седая борода придавала удивительную важность, приняло неизъяснимое выражение кротости, он сделал знак драгоману и секретарю, чтобы они удалились, и сказал на франкском наречии, что было уже большой милостью, потому что обыкновенно Али-Тибелин говорил только по-турецки или по-гречески.

– Очень рад тебе, сын мой, я всей душой люблю твоего брата, лорда Байрона, люблю и вашу землю. Англия – моя верная союзница, она присылает мне оружие и добрый порох, а Франция только советы да представления.

Я поклонился.

– Ласковый твой прием, – сказал я, – придает мне смелости попросить тебя об одной милости.

– Какой это? – спросил Али, и чело его подернулось легким облаком беспокойства.

– Мне нужно как можно скорее оказаться в Архипелаге, а для этого надо проехать всю Грецию. Царь в Греции не султан Махмуд, а ты, так сделай милость, дай мне пропуск и конвой.

Лицо Али прояснилось.

– Сын мой получит все, что ни пожелает, но он ехал ко мне так далеко, рекомендован мне таким знатным господином и привез мне такие прекрасные подарки, что нельзя же ему уехать, не погостив у меня хоть немножко, сын мой поедет со мной в Кардики.

– Я уже говорил тебе, паша, – сказал я, – что мне крайне нужно как можно скорее быть в Архипелаге, и ты можешь поступить со мной великодушнее, чем царь, который отдал бы мне все свои сокровища. Не держи меня, дай мне конвой и пропуск.

– Нет, – сказал Али, – сын мой поедет со мной в Кардики, а потом, через неделю, может ехать куда ему угодно, я дам ему казначейский пропуск и капитанский конвой, но пусть сын мой посмотрит, как Али через шестьдесят шесть лет исполняет обещание, которое дал матери на смертном одре ее. Эх! Попались они мне, гнусные твари! – вскричал он вдруг, схватившись за свой топор с силой и живостью молодого человека. – Теперь они в моих руках, и я истреблю, истерзаю их всех до последнего!

– Но, – отвечал я, – ты, говорят, недавно уверял французского консула, что раскаиваешься в прежних своих жестокостях и вперед намерен быть милостивым.

– Тогда гром гремел, – отвечал Али.

Глава XXXIII

Желание паши было приказанием, и поскольку ему пора уже было ехать, то мы сошли на первый двор. Как только мы появились, один цыган бросился с крыши, закричав:

– На мою голову несчастие моего господина!

Я вскрикнул и с ужасом оглянулся, думая, что этот несчастный упал не нарочно, но Али вывел меня из заблуждения: это был невольник, который решился пожертвовать собой за своего господина!

Али послал пажей спросить, до смерти ли убился цыган. Он только переломил себе обе ноги, но был еще жив. Али назначил ему до смерти по два апара в день и продолжал путь, ни разу уже не вспомнив об изувеченном.

На втором дворе стояла коляска паши, Али не сел, а лег в нее. У ног его сидел маленький негр и поддерживал чубук наргиле. Мне подвели прекрасного коня в богатой сбруе из золота и бархата. Паша передал его мне взамен моих подарков.

Татары верхами составляли авангард, албанцы шли по обеим сторонам коляски, дели и турки замыкали шествие, и мы проехали таким образом через всю Янину. На половине пути от дворца до ворот была глубокая колея, один грек, который шел подле коляски, бросился в это углубление и завалил его своим телом, чтобы пашу не тряхнуло. Я думал, что он поскользнулся, и бросился было к нему на помощь, но два албанца удержали меня, и колесо прокатилось по его груди. Я был уверен, что его раздавило, но он вскочил, крича:

– Слава и долголетие нашему повелителю, великому Али!

И великий Али велел выдавать ему, как и его товарищу цыгану, по оке[13] хлеба в день.

У ворот красовалась новая выставка голов. Одна из них была, как видно, недавно отрублена, и кровь медленно капала на плечо женщины, которая сидела у подножия столба. Эта несчастная была почти нагая и прикрывалась только своими длинными волосами, она сидела, положив лицо на колени, а руки на голову. У ног ее лежали два ребенка, по-видимому близнецы. Несмотря на шум нашего поезда, она даже не взглянула на нас, так глубока была ее горесть, так чужд был ей весь мир. Али посмотрел на нее с совершенным равнодушием, как будто на суку с щенятами.

Мы поехали сначала в Либаово: там жила Хаиница, с нетерпением ожидая дня мести. Мы остановились во дворе. От траура уже не осталось и следа, комнаты, которые были в день смерти ее сына обтянуты черным, снова блистали великолепием, и Хаиница жила пышно, как в те дни, когда еще была счастливой матерью.

По случаю нашего прибытия был дан богатый пир, за обедом Хаиница с братом поделились: Али взял на свою долю мужчин, Хаинице достались женщины, потом мы отправились в Хендрию.

Хендрия расположена на вершине скалы, как орлиное гнездо, она выстроена на правом берегу Келидна и господствует над всей Дринополийской долиной. С высоких зубчатых стен ее виднелся весь Кардики, и его беленькие домики посреди темно-зеленых маслин казались стаей лебедей, которая, утомившись воздушным путешествием, спустилась на скалу.

Али остановился там, ожидая добычи, как хищная птица на маковке дерева, туда призвал он на свой кровавый суд злополучное племя, которое уже две тысячи пятьсот лет жило посреди скал Акрокеруанских. В самый день нашего прибытия герольды прошли через долину Дринополийскую и взобрались в Кардики, им поручено было объявить от имени паши всепрощение и приказать всем жителям мужского пола, с десяти до восьмидесяти лет, явиться в Хендрию, где его светлость правитель Албании сам заверит их в безопасности лиц и имущества кардикиотов.

Между тем, несмотря на клятву Али, в которой он свидетельствовал всем, что есть святого, сердца несчастных жителей Кардики исполнились трепетным беспокойством. По щедрости обещаний они догадывались, что Али не собирается сдерживать свое слово. Сам Али-Тибелин сомневался, что они ему поверили. Он велел раскинуть на самой высокой башне намет, снести туда подушек и, сидя там, как орел на вершине скалы, устремил взоры на город, ждал с нетерпением и мял в руках свои жемчужные четки. Наконец он вскрикнул от радости, завидев голову колонны, которая выступала из ворот. Хотя он звал одних мужчин, однако же с ними были и женщины, им не хотелось расставаться с родными, потому что все, и мужчины, и женщины, предчувствовали какое-нибудь ужасное бедствие. Шагах в тысяче от города эти люди, которые две тысячи пятьсот лет никем не были побеждены, положили наземь свое оружие и вместе с тем отпустили своих жен и детей, как будто чувствуя, что уже не в состоянии защищать их. Хотя Али был далеко от них, однако же видел, точнее угадывал, их отчаяние, он не боялся уже, что они ускользнут из его рук, и с этой минуты лицо его приняло выражение спокойствия и ясности, которое придавало ему красоту, необыкновенную даже на Востоке. Солдаты погнали женщин и детей, как стадо овец, назад в осиротевший город и заперли за собой ворота, как двери тюрьмы.

Али жадно следовал взглядом за этой длинной колонной, которая приближалась к нему, извиваясь по изгибам рытвины, и своими вышитыми золотом платьями блестела на солнце, как змея чешуями. Чем ближе подходила колонна, тем более лицо Али принимало выражение удивительной кротости. Старался ли он обмануть их или радость при виде наступающей мести придавала лицу его такое обаятельное выражение? Этого не мог решить человек, который видел его в первый раз, но так оно было, и, не привыкнув еще к глубокому восточному притворству, я думал, что паша оставил убийственные намерения, с которыми отправился в путь. Наконец, видя, что голова колонны кардикиотов уже приближается к крепости, он пошел к ним навстречу до самых ворот, за ним следовали Омер, ревностный, безответный исполнитель всех его велений, и четыре тысячи солдат в блестящем вооружении. Старшие из кардикиотов выступили вперед и, кланяясь до земли, просили помилования себе, женам, детям, городу, называли Али-Тибелина своим повелителем, отцом и просили пощады именем его детей, жен, матери. Али как будто хотел дать мне полный урок в ужасной восточной фальши, по поводу которой Макиавелли говорил, что политике можно научиться только в Константинополе: слезы навернулись у него на глаза, он милостиво поднял просителей, называл их братьями, детьми, возлюбленными своей памяти, взгляд его погружался в толпу, и он узнавал там прежних своих товарищей и в битвах и в забавах, подзывал их к себе, ласкал, пожимал им руки, расспрашивал, какие старики с тех пор умерли, у кого родились дети. Одним он обещал места, другим содержание, третьим пенсии, четвертым чины, нескольких молодых людей из знатных фамилий назначил в янинскую школу, потом отпустил их как бы нехотя, но снова подозвал, как будто не мог расстаться с ними, и наконец, в заключение этой странной, жестокой комедии, сказал, чтобы они шли в ближний караван-сарай, прибавив, что он сам вслед за ними туда будет и начнет исполнять свои обещания.

Кардикиоты, упокоенные неожиданными ласками паши и его милостивыми уверениями, пошли в караван-сарай, выстроенный на равнине недалеко от стен крепости. Али смотрел им вслед, по мере их удаления лицо его принимало выражение смертельной свирепости, потом, когда они, робкие, безоружные, вошли в караван-сарай, Али вскрикнул от радости, захлопал в ладоши, велел подать паланкин, сел и верные валахи понесли его с горы на равнину, а он в своем нетерпении понуждал их, как лошадей. Внизу приготовлен был своего рода трон: высокий экипаж, в котором лежал матрас, покрытый бархатом и золотой парчой; он сел, и стражи, не зная, куда он ведет их, понеслись за ним в галоп. Подъехав к караван-сараю, Али остановился, поднялся на своих подушках, окинул взором всю внутренность караван-сарая, где кардикиоты были заперты, как стадо, ожидающее мясника, потом, ударив по лошадям, он два раза обскакал вокруг всей стены, страшнее, неумолимее Ахиллеса перед Троей, и, уверившись, что ни один из них вырваться не может, вскочил на ноги, взвел курок своего карабина, закричал: «Бей!» – и выстрелил наудачу в толпу, подавая сигнал убийства.

Выстрел раздался, один из толпы упал, и дым легким облачком взвился к небу. Но стражи стояли неподвижно, в первый раз ослушиваясь повелений своего господина, а несчастные кардикиоты, поняв наконец, какой жребий паша сулил им, взволновались в стенах.

Али подумал, что верные чоадары не слыхали или не поняли его приказания, и повторил громовым голосом: «Врас! Врас!» (Бей, бей). Но откликом на это был один только трепетный стон заключенных, а стражи, побросав оружие, объявили через своего начальника, что магометане не могут обагрить рук кровью магометан. Али поглядел на Омера с таким удивлением, что тот испугался и, как безумный, побежал по рядам стражей, повторяя приказание паши, но никто не повиновался, и, напротив, многие голоса произнесли слово «помилование»!

Али с ужасным взглядом махнул рукой, чтобы они ушли, чоадары повиновались, оставив оружие свое на месте. Паша подозвал к себе черных христиан, которые были у него в службе и которых называли таким образом оттого, что они носили короткие мантии темного цвета. Они медленно подошли и заняли места стражей. Али вскричал: «Вам, храбрые латинцы, предоставляю честь истребить врагов вашей религии, разите во имя креста! Бей, бей!»

Долгое молчание последовало за этими словами, потом послышался глухой ропот, подобный гулу волн морских, наконец раздался один голос, но громкий, твердый, без малейшего признака страха. Командир вспомогательного корпуса сказал:

– Мы не палачи, а солдаты, разве мы когда-нибудь бежали от неприятеля, разве мы чем-нибудь опозорили себя? Зачем ты хочешь сделать нас низкими убийцами? Спроси скодрийских гокков, визирь Али, спроси начальника красного знамени, боялись ли мы смерти? Возврати кардикиотам их оружие, вели им выйти в поле или обороняться в городе и тогда командуй. Ты увидишь, что мы готовы тебе повиноваться. Но на безоружных мы руку не поднимем: безоружный – брат нам, хоть он и неверный.

Али взревел, как лев. Одному ему невозможно было перестрелять из своих рук всех кардикиотов, иначе он не уступил бы этого никому, он посматривал вокруг себя, ища, кому бы поручить убийство. Тут подошел к нему один грек, простерся у подножия его трона, поцеловал землю и, подняв голову, как змея, сказал ему снизу:

– Позволь мне сослужить тебе службу, великий визирь: прикажи – и враги твои погибнут!

Али вскрикнул от радости, назвал его своим спасителем, братом, бросил ему кошелек, отдал свой карабин, как знак начальства, и велел ему поторопиться, чтобы наверстать потерянное время.

Афанасий Вайа созвал прислужников, которые следовали за армией, набрал таким образом человек полтораста и окружил караван-сарай. Али подал сигнал, взмахнув секирой, и в ту же минуту сто человек, которые взошли на стены, выстрелили, отбросили ружья, взяли другие, поданные теми, которые стояли внизу, и сделали еще залп, за которым вскоре последовал третий. Те из семисот кардикиотов, которые были еще на ногах, пытались избавиться от смерти. Одни бросились к воротам, чтобы их выломать, но ворота были завалены, другие, как ягуары, скакали на стены, начали работать кинжалами, ятаганами, топорами. Отбитые со всех сторон, пленники опять столпились на середине. Али взмахнул топором – и выстрелы загремели снова. Это была уже как бы охота в цирке, несчастные старались избавиться бегством от смертоносных пуль, которые их преследовали. Убийство продолжалось четыре часа. Наконец из всех тех, которые, полагаясь на обещания и клятвы, вышли поутру из города, не уцелел ни один, и третье поколение кардикиотов, все без исключения, погибло за преступление, совершенное шестьдесят лет назад их предками.

После убийства на склоне горы появились жены, матери, дочери несчастных жертв: они, как привидения, тянулись длинной вереницей. По уговору Али с сестрой, их вели в Либаово; они ломали себе руки, рвали волосы, несчастные слышали пальбу и догадались, что это такое. Вскоре они вступили в мрачную, извилистую долину, которая ведет из Хендрии в Либаово, и исчезли одни за другими, как тени, которые уходят в ад.

Я принужден был присутствовать при этом ужасном убийстве и не в состоянии был ничего сделать в пользу осужденных. Я даже и не пытался просить за них: ясно было, что они давно уже приговорены к смерти волей непреклонной, неумолимой. А когда все было кончено, когда Али, видя, что все враги его погибли, вздохнул свободно, я подошел к нему, бледный, как те, которые лежали перед нами, и просил, чтобы он дал мне обещанные пропуск и конвой, но он отвечал, что печать его осталась в Янине и что он оттуда только может отпустить меня. Отвечать было нечего: ключ от двери, которая вела к Фатинице, был в руках этого человека, а я решился во что бы то ни стало соединиться с ней, хотя бы для этого пришлось, как Данте, пройти через ад.

Убийцы слезли в караван-сарай, попытали тела кинжалами и добили всех, кто еще дышал. Али велел отобрать трупы начальников, связать их, как плоты, которые у нас сплавляют по рекам, и бросить в Келидн, чтобы, пройдя оттуда в реку Лаой, они пронесли от Тибелина до Аполлонии весть о новой, страшной мести, прочие велел оставить в караван-сарае и отпереть ворота, чтобы тела сделались добычей волков и шакалов, которые, почуяв запах крови, уже завывали в горах.

Под вечер мы пустились в путь: шествие наше было безмолвно, как похороны, чоадары и черные христиане в знак траура несли ружья свои дулом вниз, сам Али, как лев, упившийся кровью, отдыхал, лежа в паланкине, который несли на плечах его валахи. Ночь была темная, вдруг при повороте за гору мы увидели яркий свет и услышали страшные крики: это после пира льва потешалась львица, Али окончил свое дело, Хаиница начала свою работу.

Мы продолжали свой путь. Огромный костер, разложенный перед воротами Либаово, служил нам маяком, и мы видели, как тени волновались в светлом кругу, распространявшемся от него. Али не велел ни поторопиться, ни идти тише: после утреннего зрелища это уже не казалось ему занимательным, наконец мы стали различать, что там происходило.

Женщин подводили по четыре к Хаинице, она срывала с них покрывала, приказывала обстричь им волосы, обрезать платье выше колен и предавала их солдатам, которые увлекали несчастных, как добычу.

Али остановился перед этим зрелищем, сестра увидела его и приветствовала не словами, а бешеными криками, она казалась Эвменидой. Я не в состоянии был выдержать этого зрелища и заставил лошадь свою попятиться на несколько шагов. В эту минуту в толпе женщин раздался громкий крик, и одна молоденькая девушка, растолкав подруг своих, бросилась ко мне и обняла мои колена:

– Это я, – вскричала она. – Я! Разве ты не узнаешь меня? Ты уже однажды спас меня в Константинополе. Погляди на меня, вспомни. О, я не знаю твоего имени, но меня зовут Василика.

– Василика! – вскричал я. – Василика? Гречанка, которая бросила мне перстень! Да, да, я помню, ты говорила, что будешь жить в Албании.

– О, он вспомнил, вспомнил! Да, это я, я сама. Спаси нас: меня от бесчестия, мою мать от смерти!

– Пойдем со мной, я попытаюсь, – сказал я.

Я подвел ее к Али.

– Паша, – сказал я, – помилуй эту девушку.

– Помилуй, помилуй нас, визирь! – вскричала Василика. – Государь, мы не из этого несчастного города, мы из Стамбула и ничем не заслужили твоего гнева. Государь, я несчастная девушка, прими меня к себе в невольницы, я отдаюсь тебе, спаси только мою мать …

Визирь обернулся к ней, гречанка стояла на коленях, волосы ее были распущены, покрывало развевалось по ветру, она была прекрасна в эту минуту. Али поглядел на нее и протянул к ней руку.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Василика, – отвечала девушка.

– Прекрасное имя: оно значит царица. С этих пор, Василика, ты будешь царицей моего гарема. Приказывай, я сделаю все, что тебе угодно.

– Ты не шутишь, не смеешься надо мной, визирь? – спросила Василика, дрожа всем телом и посматривая то на него, то на меня.

– Нет, нет! – вскричал я. – У Али сердце льва, а не тигра, он мстит тем, которые его оскорбляли, но щадит невиновных. Визирь, эта девушка не из Кардики, года два назад я освободил ее в Константинополе, не отказывайся от своих слов.

– Что сказано, то сказано, успокойся, Василика, – отвечал паша. – Покажи мне свою мать, и вы будете жить у меня во дворце.

Василика вскочила с радостным криком, побежала опять к толпе женщин и привела свою мать, обе они упали на колени. Али поднял их и сказал мне:

– Сын мой, я поручаю их тебе, ты за них отвечаешь: возьми конвой, и чтобы никто не смел их тронуть.

Я все забыл – и страшное зрелище, которое видел утром, и то, которое было теперь перед моими глазами, – схватил руку Али и поцеловал ее, потом взял десяток человек стражи и отправился в Либаово, везя с собой Василику и ее мать.

На другой день утром мы поехали в Янину. Когда мы проезжали через площадь, герольд кричал:

– Горе тем, которые дадут убежище, платье или хлеба женщинам, девушкам и детям из Кардики. Хаиница обрекла их скитаться по лесам и горам и достаться в добычу диким зверям. Так Хаиница мстит за мать свою, Хамко.

Весть об этой ужасной экспедиции уже разнеслась по всему пути, и каждый, трепеща за самого себя, приветствовал пашу с исполнением его праведного суда. Перед воротами Янины Али-Тибелина ожидали все его невольники, льстецы и придворные, завидев его издали, они огласили воздух восклицаниями, называя его великим, мудрым, вершащим правый суд. Али остановился, чтобы отвечать им, но, когда он хотел говорить, один дервиш протолкался сквозь толпу и стал прямо против него. Паша затрепетал при виде его бледного, изнуренного лица и протянутой к нему руки.

– Что тебе надо? – сказал Али.

– Узнаешь ли ты меня? – спросил дервиш.

– Да, ты тот, которого зовут святым из святых, ты шейк Юсуф.

– А ты, – отвечал дервиш, – ты тигр эпирский, волк Тибелинский, шакал янинский. Ковры, по которым ты ступаешь, обагрены кровью твоих братьев, детей, жен, на каждом шагу ты попираешь могилы существ, созданных по подобию Божию и обвиняющих тебя в своей смерти, а между тем, визирь Али, ты еще не сделал ничего подобного тому, что сделал теперь, даже и тогда, когда ты утопил в озере семнадцать матерей и двадцать шесть детей. Горе тебе, визирь Али: ты поднял руку на мусульман, которые теперь обвиняют тебя у престола Божия! Льстецы славят твое могущество, и ты им веришь, твои невольники говорят тебе, что ты бессмертен, и ты им тоже веришь. Горе тебе, визирь Али! Потому что могущество твое разлетится, как прах. Горе тебе, потому что дни твои сочтены, и ангел смерти ждет только мановения божьего, чтобы поразить тебя! Вот что я хотел сказать. Горе, горе тебе, визирь Али!

Несколько минут продолжалось страшное молчание, и все ждали с беспокойством, думая, что наказание будет соразмерно оскорблению. Но Али снял с плеч горностаевую свою шубу и бросил ее на плечи дервишу, сказав:

– Возьми эту шубу и молись за меня Аллаху, ты прав, старик, я точно великий, презренный грешник.

Дервиш сбросил шубу с плеч, как будто боясь оскверниться прикосновением к ней, обтер о нее ноги и удалился сквозь толпу, которая безмолвно, с трепетом расступалась, чтобы пропустить его…

В тот же вечер Али дал мне обещанный пропуск и конвой, и мы пустились в путь через всю Ливадию.

Глава XXXIV

Два албанца из моей свиты, состоявшей всего из пятидесяти человек, провожали лорда Байрона в этом же самом путешествии и очень хорошо помнили дорогу. Мы пустились по тому же самому пути, по которому он ехал, потому что это был ближайший путь. Обыкновенно это путешествие длится двенадцать дней, но албанцы, которые не знают усталости, обещали доставить меня на место за восемь. На другой день по выезде мы ночевали уже в Вонеце, то есть прошли за два дня около ста двадцати пяти верст.

Хотя я устал от дороги и думал только об одном, однако же взял лодку, чтобы переправиться через залив и побывать в Никополисе. Ветер был благоприятный, и лодочники говорили мне, что мы поспеем туда часа за два, но что назад надо идти на веслах и, следовательно, подольше. Однако я об этом нисколько не беспокоился: в лодке под моим плащом мне все было лучше, чем в жалкой комнате, в которой я оставался.

Побродив по развалинам Никополиса, я лег в лодку и закрылся плащом. Гребцы налегли на весла, лодка полетела по волнам, как запоздавшая морская птица, и мы вскоре прибыли обратно в Вонецу, древний Акциум.

Тогда было два часа ночи, но, несмотря на усталость, мне не хотелось спать, потому что меня тревожило какое-то страшное беспокойство. Я разбудил своих албанцев и спросил, готовы ли они пуститься в путь, вместо ответа они вскочили и собрали свое оружие, мы сразу же пустились в путь, надеясь поспеть в тот же день во Врахури, древний Фермас. Часов через пять после того мы остановились позавтракать на берегах Ахелоя. Отдохнув часа два, мы переправились через реку в том самом месте, где, по преданию, Геркулес одолел быка, и вступили в Этолию.

Часа в четыре мы снова принуждены были сделать привал: люди мои чрезвычайно утомились, но, отдохнув часа с два, они снова в состоянии были пуститься в путь. Часов через десять мы добрались до деревни Врахури. К несчастью, войти туда было уже нельзя: ворота были заперты, поэтому нам пришлось ночевать в чистом поле. Беда была не велика – ночь была прекрасная, светлая. Хотя уже начался сентябрь, но у нас не было съестных припасов, а после утомительного пути сытный ужин был для нас необходим. Двое из моих албанцев, как серны, бросились к пастушьим хижинам, висевшим на краю пропасти, и через несколько минут вернулись: один из них нес горящую сосновую головню, а другой тащил на плече козу. За ними шли пять или шесть горцев, они несли овцу, хлеб и вино. Все сразу же принялись за работу, одни зарезали козу и овцу, другие разложили два огромных костра, третьи нарвали лавровых ветвей, чтобы употребить их вместо вертелов, и через несколько минут овца и коза уже жарились. Горцы помогали нам, и я, заметив, что они с жадностью посматривают на гомерический ужин, который сами нам доставили, пригласил их поесть вместе с нами. Они без церемоний согласились. Я велел раздать им и своим людям несколько мехов с вином. Это произвело свое действие. Горцы в знак благодарности принялись плясать. Мои албанцы, несмотря на усталость, не вытерпели, присоединились к ним, и круг, состоявший прежде только из восьми горцев, сделался огромным хороводом, который быстро вертелся вокруг костра. Один из плясунов пел военную песню, прочие хором повторяли припев. Время от времени они падали на колени, потом вскакивали и снова начинали кружиться.

Пение и пляска продолжались до тех пор, пока поспели овца и коза. Потом начался ужин, который нам, голодным, показался чрезвычайно вкусным, затем мы все улеглись спать.

На другой день мы продолжали путь свой вдоль цепи Парнаса. Албанцы указали мне место, где лорд Байрон, как и сам мне рассказывал, спугнул двенадцать орлов, что принял за предзнаменование своей поэтической славы. Дорожа временем, я не решился посетить знаменитого источника, который сообщал дар прорицания, и вечером мы прибыли в Кастри.

Там я простился со своими албанцами, потому что власть Али-паши далее не простиралась, да притом остальной путь не представлял ни малейшей опасности. Расставаясь с ними, я хотел было дать им щедрую награду, но они не взяли, и начальник конвоя от имени всех своих товарищей сказал мне: «Мы хотим, чтобы ты любил нас, а не платил нам». Я от души обнял его, а всем прочим пожал руки.

В Кастри я взял шестерых провожатых верхами и толмача. Мы пустились опять вдоль цепи Парнаса и в этот день проехали почти сто десять верст. Мы ехали очень скоро, но по мере приближения к цели путешествия сердце мое не радовалось, а, напротив, какая-то непостижимая тоска все больше и больше давила мне грудь. На третий день по выезде из Кастри мы ночевали в Лесине, древнем Элевзине; нам оставался только один день пути до берегов Эгейского моря.

Мы выехали на рассвете и около полудня прибыли в Афины. Думая только о том, что скоро опять увижу Фатиницу, я даже не выходил из своей комнаты. По мере приближения к моей милой любовь так сильно разгоралась в моем сердце, что уже ничто не возбуждало во мне любопытства, не привлекало моего внимания. Я думаю, что из всех путешественников я один проехал через Афины, не осмотрев город.

Часов в пять мы достигли цепи гор, которая проходит через всю Аттику с севера на юг, начинается в Марафоне и, постепенно понижаясь, оканчивается на краю мыса Сунион. Перед вступлением в ущелье, через которое нам надо было проезжать, люди мои остановились и, посоветовавшись между собой, объявили, что надо ожидать страшной грозы и что теперь опасно углубляться в горы. Они предлагали остановиться в деревушке, которая была у нас на виду, и там переждать бурю. Само собой разумеется, что это предложение было мне не по душе. Я просил, умолял, наконец, видя, что все мои убеждения тщетны, показал золото, выплатил условленную цену и предложил им вдвое, если они согласятся, не останавливаясь, продолжать наш путь. Я уже имел дело не с гордыми албанцами: люди мои взяли деньги, и мы начали углубляться в мрачное ущелье, которое сделалось еще темнее оттого, что над нами скопились густые тучи. Но нетерпение мое было так велико, цель путешествия так близка, что огненная стена меня не остановила бы. Я знал, что за этой долиной – море, а в каких-нибудь двадцати пяти верстах оттуда – остров Кеос, с которого я так часто смотрел на берега Аттики, озаренные золотыми лучами заходящего солнца.

Проводники мои не ошиблись. Мы только въехали в долину, как молнии начали пробегать по океану туч, который несся над нашими головами, и гром загрохотал по скалам. При каждом ударе люди мои переглядывались между собой, как будто думая, не вернуться ли, но, видя, что я непоколебим в своем намерении, они, видно, постыдились покинуть меня и ехали вперед. Вскоре массы белых паров стали как бы отделяться от облаков и спускаться к земле, зацепляясь огромными обрывками за оконечности скал; потом все эти отдельные волны соединились между собой и образовали море, которое понеслось к нам и вскоре совершенно облекло нас. С этого времени мы уже не знали, где гремит гром – над нашими головами или под ногами у нас, – потому что молния сверкала со всех сторон. Лошади наши ржали и пыхтели, и тут только я начал понимать, что проводники мои не без причины хотели остановиться. Я никогда не видел бури в горах. Как будто природа хотела показать мне с первого раза все свое величие в ужасе, она выслала одного из своих самых страшных разрушителей.

К несчастью, дорога шла по склону крутой горы и не представляла нам никакого убежища против дождя и грома, который раздавался над нашими головами. Тут проводники вспомнили, что около пяти верст впереди должна быть пещера, и пустились в галоп, чтобы поспеть туда прежде, нежели гроза вполне разыграется, лошади, пугаясь еще больше своих господ, понеслись так, как будто хотели обогнать ветер. Я с величайшим трудом удерживал своего коня, который был горячее и лучшей породы, чем другие. Вдруг молния блеснула так близко, что ослепила нас, конь мой взвился на дыбы, и я почувствовал, что, если стану его удерживать, он опрокинется со мной в пропасть. Я опустил поводья, кольнул шпорами, и конь мой со страшной скоростью понесся по дороге, которая извивалась перед нами. Я слышал крики провожатых, которые звали меня, хотел удержать лошадь, но было уже поздно: страшный удар грома раздался в эту самую минуту, и она еще больше перепугалась. Я, наверно, исчез у них из глаз, как будто вихрь унес меня, я летел с такой скоростью, что дух занимался. Словно гений бури дал мне одного из коней своих.

Безумный мой бег продолжался с полчаса. В это время молния несколько раз сверкала, и при голубоватом ее блеске я видел бездонные пропасти, страшным образом освещенные, как иногда видим во сне. Наконец мне показалось, что лошадь моя бежит уже не по дороге, а скачет по скалам. На всякий случай я вынул ноги из стремян, чтобы можно было соскочить. Только что я принял эту предосторожность, как мне показалось, что конь мой погружается, будто земли под ним не стало. В ту же минуту меня хлестнуло ветвью по лицу. Я машинально протянул руку и уцепился за сук. Тут я почувствовал, что лошадь моя погружается уже одна, и повис над пропастью. Через секунду я услышал, как несчастный конь стукнулся о скалы.

Дерево, за которое я так кстати ухватился, выросло в расселине скалы. Дороги к нему не было, но, пользуясь неровностями камня, я, двадцать раз подвергаясь опасности полететь в бездну, добрался кое-как до площадки, на которой был почти в безопасности. Избавившись от большей опасности, на другие, не столь важные, уже не обращают и внимания. Я совершенно успокоился, когда увидел, что мне угрожает уже одна только буря.

Я остался на этой площадке, не смея в темноте пробираться далее, потому что при каждой молнии видел со всех сторон пропасти. Дождь так и лил, гром грохотал беспрерывно, а горное эхо не успевало еще повторить одного удара, как другой уже раздавался над моей головой с грохотом, достойным Юпитера Олимпийского. Уснуть было невозможно, и я старался только как-нибудь укрепиться на своем месте, чтобы не упасть от головокружения. Я прислонился к скале и решился ждать тут, пока буря пройдет.

Ночь тянулась ужасно медленно. Между ударами грома мне слышались ружейные выстрелы, но я мог отвечать на них только криками, потому что пистолеты мои остались в седле, однако крики мои терялись в оглушающем шуме бури.

К утру гроза стихла. Я был совершенно измучен усталостью, что немудрено: я почти без отдыха и без сна проехал за неделю шестьсот верст с лишком. Я искал глазами какой-нибудь уголок, где бы мне можно было поспокойнее поместиться, увидел плоский камень, опустился на него и в ту же минуту, несмотря на то, что промок до костей, заснул как убитый.

Когда я открыл глаза, мне показалось, что вижу прекрасный сон: надо мной было ясное небо, передо мной – синее море, а вдали, верстах в двадцати пяти от меня, – знакомый мне остров Кеос, где ожидала меня Фатиница и блаженство.

Полный сил и мужества, я встал, чтобы как-нибудь добраться до берега. Подойдя к краю площадки, я увидел, что лошадь моя, разбившись о скалы, лежит в двухстах футах ниже меня, и потоки уже увлекают ее в море. Вздрогнув, я взглянул в другую сторону и увидел, что дорога, с которой конь мой сбился, идет в тридцати или сорока футах над моей головой и что с помощью кустов, которые растут на скале, можно кое-как туда вскарабкаться. Я сразу же принялся за работу, раз двадцать чуть не сорвался, но наконец добрался до дороги. Теперь я был уже спокоен: эта дорога вела к морю.

Я побежал к рыбачьим хижинам, стоявшим на берегу. Там нашел я моих людей, они уже думали, что я погиб, но, зная, что пробираюсь к морю, решились подождать меня тут на всякий случай. Их оставалось только четверо: толмач сбился с дороги, и никто не знал, куда он девался, один из проводников хотел перейти вброд через поток, но вода увлекла его, и он, по всей вероятности, утонул.

Я дал им еще денег и просил рыбаков, чтобы они приготовили лодку с самыми лучшими гребцами. Хозяин непременно хотел, чтобы я позавтракал с ними, но я требовал, чтобы они сразу же дали мне лодку, и минут через пять пришли сказать, что она готова.

Я дал гребцам золотую монету сверх условленной платы, и мы полетели по волнам. Кеоса с этого места не было видно: его совершенно заслонял от меня остров святой Елены, который с площади, где я провел ночь, казался небольшой скалой, но, как только мы обогнули южную его оконечность, Кеос снова явился передо мной. Вскоре я стал различать подробности, которые издали были не видны: деревню, которая полосой тянулась вокруг порта, а потом дом Константина, который казался черной точкой и который так часто представлялся мне в сновидениях. По мере нашего приближения он начинал обрисовываться посреди своей оливковой рощи, я видел на белых стенах его решетки из сероватого камыша. Наконец я разглядел и окно, из которого Фатиница приветствовала нас при нашем прибытии и отъезде. Я стал на нос лодки и, вынув платок, начал махать им, как некогда Фатиница махала мне платком, но, видно, она была далеко от окна, потому что решетка не шевелилась и ответа не было. Я, однако же, все стоял на носу лодки, хотя мертвенность, заметная во всем доме, начинала меня беспокоить, на дороге, которая вела к нему, не было никого, никого также не было видно и около стен – вообще весь дом казался огромной могилой.

Сердце мое сжалось, но я не мог сойти с места, я стоял и по-прежнему машинально помахивал платком. Наконец мы вошли в порт и я соскочил на берег. Но тут я остановился, голова у меня кружилась, я не знал, спросить ли мне о Фатинице или прямо бежать в дом. В это самое время я увидел мою знакомую, маленькую гречанку, по-прежнему в подаренном мною шелковом платье, но оно было уже в лохмотьях. Я бросился к ней, схватил ее за руку и вскричал:

– Фатиница? Она ждет меня, не правда ли?

– Да, да, она ждет тебя, – отвечала девочка. – Только ты очень опоздал.

– Где же она?

– Я отведу тебя к ней, – сказала девочка и пошла вперед.

Я было пошел за ней, но, видя, что она ведет меня не к дому Константина, остановил ее.

– Куда же ты ведешь меня?

– Туда, где она теперь.

– Дорога в дом Константина не здесь!

– В доме никого уже нет, – сказала девочка, покачав головой. – Дом пуст, дом пуст: могила полна.

Я затрепетал всем телом, но вспомнил, что эта девочка полоумная.

– А Стефана? – спросил я.

– Вот ее дом, – отвечала девочка, указывая на него рукой.

Я оставил девочку на улице и, не смея идти в дом Константина, побежал к Стефане.

В первой комнате были служанки, я пошел далее, не обращая внимания на их крики; найдя лестницу во второй этаж, где обыкновенно живут женщины, я побежал туда, отворил первую попавшуюся мне дверь и увидел Стефану: она была вся в черном, сидела на полу на циновке, руки ее висели вдоль тела, голова была опущена на колени. Услышав шум, она подняла голову: слезы ручьями текли из глаз ее. Увидев меня, она вскрикнула и с выражением жесточайшего отчаяния схватилась за волосы.

– Фатиница! Ради бога, где Фатиница?

Стефана, не говоря ни слова, встала, вынула из-под подушки сверток, запечатанный черным сургучом, и подала его мне.

– Это что? – вскричал я.

– Завещание моей сестры.

Я побледнел, как мертвец, ноги подо мной подкосились, я оперся о стену и повалился на диван, мне казалось, что меня поразило громом.

Когда я опомнился, Стефаны уже не было в комнате, роковой сверток лежал подле меня.

Я развернул его, ожидая самого страшного. Я не ошибся, вот что было в этом свертке. Фатиница писала:

* * *

«Ты покинул меня, милый, я долго следила глазами за кораблем, который увез тебя и, надеюсь, привезет назад, следила до тех пор, пока он не исчез вдали. Я видела: ты во все время не спускал с меня глаз. Благодарю тебя.

Да, ты меня любишь, да, я вполне могу положиться на тебя. О, слово твое неизменно, да и чему бы на земле верить, если бы обман мог, подобно Юпитеру, принимать вид белого лебедя со сладостным пением. Я осталась одна, не боясь уже подозрений, я спросила бумаги, чернил и теперь пишу тебе: без воспоминания и надежды разлука была бы хуже тюрьмы.

Я буду писать тебе все, что придет мне в голову, – по крайней мере, когда ты вернешься, ты увидишь, что не проходило ни дня, ни минуты, чтобы я о тебе, не думала.

Больно мне было расстаться с тобой, но я думаю, что потом горесть моя еще усилится: ты так недавно покинул меня, что мне все еще не верится, что ты уехал, все еще здесь полно тобой, а солнце еще не закатилось, пока отблеск лучей его заметен на земле.

Мое солнце – ты; жизнь моя не цвела, пока ты не появился на моем горизонте, при твоем свете распустились мои три прекраснейшие цветка: вера, любовь и надежда.

Знаешь ли, что меня немножко развлекает без тебя? Наша милая посланница. Она садится ко мне на стол, хватается клювом за мое перо, приподнимает крылышко, как будто под ним у нее письмо, она прилетела из твоей комнаты и не видела тебя. Бедняжка не может понять, что это значит!

Мне душно, мой милый: слезы давят мне сердце».

* * *

«Стефана пришла навестить твою бедную Фатиницу, и мы проговорили целый день о тебе. Она счастлива, но как по мне, мое горе лучше ее блаженства, она, как у нас водится, до свадьбы не видела своего мужа ни разу, а потом привязалась к нему, потому что он молод и добр, и теперь любит его, как брата.

Можно ли этак любить? Она любит как брата человека, которому отдалась на всю жизнь! Я не знаю, что было бы со мной, если бы я хоть один день любила тебя так, как люблю Фортуната, мне кажется, в этот день сердце мое не билось бы. О! Я не так люблю тебя, а люблю тебя душой, сердцем, телом, люблю, как пчела любит цветы, то есть живу тобой и без тебя не могла бы жить.

Ты не знаешь, что мне Стефана сказала. Что франкам нельзя верить, что они нисколько не дорожат своим словом, и что ты, верно, и не думаешь вернуться к нам. Бедная Стефана! Не сердись на нее, мой милый: она не знает тебя так, как знаю я, она не знает, что я скорее стану сомневаться в том, что днем светло, чем в тебе.

Стефана уходит: за ней прислал муж.

Когда ты будешь моим мужем, я не стану уходить от тебя ни на минуту, ни на секунду, тебе не придется посылать за мной, потому что я всегда буду с тобой».

* * *

«Я выходила как обычно в сад, три дня назад я была уверена, что ты уже там. Отчего же я нынче тебя не видела? Ах!.. Ты уехал.

Все цветы мои по-прежнему улыбались мне и наполняли сад своим благоуханием, я сделала из них букет, который значит: люблю и жду тебя. И как обыкновенно, бросила его за угол стены. Но тебя уже не было, ты не мог поднять его и сказать мне в ответ поцелуями: «Я здесь и люблю тебя».

Целый вечер до полуночи просидела я в нашей жасминной беседке. Три дня назад это был храм любви и блаженства, теперь в нем нет другого божества, кроме воспоминания.

Прощай, пойду спать, чтобы увидеть тебя во сне».

* * *

«Я видела страшные сны, мой милый, а ты мне не являлся. Боже мой! Неужели же мне тебя не видеть ни наяву, ни во сне. Мне снился Константинополь, пожар в нашем доме, умирающая мать, все страшные сны. Неужели же с меня не довольно одной действительной горести?

С утра велела я оседлать Претли, закуталась в покрывало, гуще облаков, которыми сегодня заволокло солнце, и поехала в грот. Эта часть нашего острова тоже говорит мне о тебе: и ручей, который журчит в глубине долины, и милые красные цветки, которые растут по дороге и которые ты называл мне по именам, и листья дерев, которые жалуются ветру на то, что нынче такой пасмурный, облачный день. Приехав к гроту, я пустила Претли гулять, а сама уселась читать поэму «Гробницы», которую уже столько раз читала. Не странно ли, что я в этой книге нашла первый залог твоей любви, ветку дрока, милую эмблему рождающейся, робкой надежды? Эта ветка завяла в книге, а теперь сохнет у меня на сердце.

Если я умру, когда ты ко мне вернешься, я бы хотела, чтобы меня похоронили перед этим гротом, ты недаром любил это место, оно прекрасно, особенно есть здесь один прелестный вид на море: право, как будто вид рая.

Что за странная мысль пришла мне в голову. Умереть! Зачем же мне умирать?

Когда ты вернешься, мы вместе посмеемся над этими и над многими другими мрачными мыслями.

Знаешь ли, что я сделала? Я раскрыла свою книгу на том самом месте, где она была раскрыта, когда ты нашел ее, положила туда ветку дрока, точно такую же, как ты, потом сделала большой круг и пришла в грот по той же самой дороге, по которой шла, когда увидела ее тут.

Досадно мне только, что эта книга называется “Гробницы”».

* * *

«Я, право, поссорюсь со Стефаной. Она сейчас была у меня и, увидев, что я плачу, сказала, что это очень глупо, что ты теперь, верно, на фелуке поешь с матросами какую-нибудь веселую песню. О! Это неправда, я уверена. Если ты теперь не плачешь, потому что ты мужчина (однако же я видела, как ты плакал, и эти слезы для меня драгоценнее жемчуга), то, по крайней мере, ты печален, не правда ли? И не поешь никакой песни, кроме разве только своей меланхолической сицилийской песни, одной, которую я позволяю тебе петь?

В то время как я писала эти строки, на моих гуслях лопнула струна. Говорят, что это недобрый знак, но, я помню, ты говорил мне, что не должно верить ни снам, ни предвещаниям.

Я ничему этому не верю, а верю только тебе, мой повелитель, творец моего нового бытия…»

* * *

«О, я не смею сказать тебе, что боюсь и надеюсь, мой милый, потому что это было бы вместе и большой радостью, и большим несчастьем для меня.

Я люблю только две вещи на свете, разумеется, кроме тебя, – мои цветы и моих горлиц. Стефану я ненавижу.

Горлицы мои любятся, это я знала, но я и не воображала себе, что цветы мои тоже любятся, иные из них и растут, и цветут лучше, когда они подле некоторых других, а если приблизить их к другим цветам, которые им не нравятся, они начинают вянуть и сохнуть. Видно, у цветков, как и у людей, любовь – жизнь, а равнодушие – смерть.

О, если бы ты был со мной, ты увидел бы, как пониклая голова моя снова приподнялась и как бледные щеки мои покрылись ярким румянцем.

Но я думаю, что, кроме разлуки с тобой, есть еще и другая причина, по которой я худею и бледнею: я скажу тебе ее, когда узнаю наверняка».

* * *

«У нас, майнотов, есть страшный обычай.

Один путешественник спрашивал моего прадедушку Никиту Софианоса, чем потомки спартанцев наказывают обольстителя?

– Его принуждают, – отвечал прадедушка, дать семейству обольщенной быка, такого большого, чтобы он мог пить в Евротасе, стоя задними ногами за Мессенией.

– Да таких быков не бывает, – сказал путешественник.

– Зато у нас не бывает ни обольстителей, ни обольщенных, отвечал прадедушка.

Вот что говорил мой прадедушка, но с тех пор времена переменились и народ придумал страшное наказание за это преступление, которого предки наши не знали.

Если виновный тут, братья несчастной идут к нему, и он должен или загладить вину свою, или драться с ними. Начинает старший, если убьют, дерется второй, потом третий, до последнего, а после братьев отец.

Потом мщение завещается дядям, двоюродным братьям, и все они дерутся, пока виновный не будет убит.

Если виновник удалился, то мщение падает на его сообщницу: отец или старший брат, одним словом старший в семействе, спрашивает ее, сколько времени ей нужно, чтобы возлюбленный ее возвратился, и она сама назначает полгода, девять месяцев, но не больше года.

После этого все идет прежним порядком, никто не напоминает несчастной об ее проступке и спокойно ждут, чтобы назначенное время наступило.

В этот день старший в семействе спрашивает у несчастной, где ее муж, и, если мужа нет, он ее застреливает.

Возвратись же, мой милый, потому что, если не возвратишься, ты убьешь не только меня, но и нашего ребенка».

* * *

«Стефана говорит, что я день ото дня худею. Нынче утром она советовала мне беречься, она боится, нет ли у меня болезни Апостоли. Она не знает, что теперь я не могу умереть, потому что должна жить за двоих».

* * *

«Где ты теперь, мой милый? Верно, в Смирне. Неизвестность – одна из причин, по которым разлука так тяжела. Я угадала: чем больше проходит времени, тем я больше печалюсь. Мне страшно подумать, что воспоминание, столь живое сразу же после разлуки, изглаживается и затягивается, как рана, правда, после раны остается шрам, но разве нет шрамов, которые со временем совсем проходят?

Разумеется, что это не может касаться меня: здесь всё говорит моему сердцу. Куда бы я ни пошла, ты везде бывал, везде еще свежо воспоминание о тебе. Я бы не могла забыть тебя, если бы даже хотела, потому что окружена такими воспоминаниями, и если бы моя рана могла затянуться, то любовь осталась бы в ней, и навсегда.

С тобой не то. Кроме нашего острова, я нигде не бывала, никто меня не видел, ничто не напомнит тебе обо мне. А я, прости меня, я так мало знаю, что, если бы услышала, где ты живешь, я бы не угадала, в которую сторону мне посылать по ветру свои вздохи и поцелуи.

Это невежество еще усиливает любовь мою. Если бы я была учена как ты, воображению моему было бы где разгуляться, я бы спрашивала сама себя, какая сила удерживает звезды над моей головой, отчего времена года в определенные сроки возвращаются, чья невидимая рука управляет судьбами царств, и тогда, погрузившись в размышления, стараясь измерить могущество Божие и знание людское, я бы, может быть, на минуту и забыла о тебе. К несчастью, у меня нет этого развлечения. Едва сделаю несколько шагов, и уже дошла до пределов моего ума, стесненного невежеством, и снова принуждена возвратиться к своему сердцу, исполненному любовью».

* * *

«Боже мой! Боже мой! Ни слуха о тебе. И нет надежды получить какую-нибудь весть. Прошедшее мое светло, настоящее мрачно, будущее черно. И я ничем не могу изменить обстоятельств, от которых зависит жизнь и смерть моя… Ждать! О, как это тяжело!

Я не сомневаюсь в твоей любви, верю твоему слову, знаю, что ты сделаешь все, что человечески возможно, чтобы только возвратиться ко мне. Но судьба сильнее человеческой воли. Мне хотелось бы лететь к тебе, а я принуждена жить здесь. Бывают минуты, когда мне хотелось бы умереть, чтобы душа моя освободилась от оболочки тела».

* * *

«О, теперь я точно больна, мой милый, меня мучит лихорадка, и я беспрестанно перехожу от ужасного волнения к смертельному унынию. Я думала, что могу писать тебе каждый день и поверять тебе каждую мысль моего сердца, но они скоро истощились. Что нового могу я сказать тебе? Я все уже высказала. Люблю тебя, люблю, люблю!..

Чтобы выразить все мысли, которые занимали меня целый день, мне стоит только вечером написать одно это слово».

* * *

«Нет больше сомнения! Живое существо трепещет у меня под сердцем, я сейчас это почувствовала и возвращаюсь к письму моему, чтобы сказать тебе: мы оба тебя любим.

О, не забудь этого: теперь я не одна, теперь ты не для меня одной должен вернуться. Между нами есть нечто священнее нашей любви – наш ребенок.

Я плачу, мой милый. От радости или от страха? Нужды нет, по крайней мере, я могу снова плакать а слезы облегчают меня».

* * *

«Сегодня четыре месяца, как ты меня покинул, четыре месяца день в день, и все это время не прошло ни минуты, когда бы я о тебе не думала.

Поспеши вернуться, мой милый, ты не узнаешь своей Фатиницы: так она стала слаба и бледна».

* * *

«Богу известно, что я была доброй дочерью, доброй сестрой, и что во время опасных поездок моего отца и брата не проходило дня, чтобы я за них не молилась. Послушай же, и не вини меня в этом: с тех пор как вы вместе уехали, мне кажется, я трех раз об них не подумала, а между тем ведь они подвергаются опасностям, для них море готовит бури, битвы готовят раны, правосудие людское – казни.

Боже мой! Прости, что я не думаю больше об отце и брате, прости, что я думаю только об одном моем возлюбленном.

О, как бы мне хотелось погрузиться в летаргический сон и пробудиться только для того, чтобы быть счастливой или умереть. Время течет, часы проходят, и я замечаю это только потому, что дни сменяются ночами, а за ночью следует день. Если это продолжается таким образом пять месяцев, отчего же оно не может продолжаться и всегда? Время считается только горестями или радостями: пять месяцев разлуки – целая вечность.

Боже мой! Что это я там вижу?.. Неужели наша фелука?

О, благодарю тебя, Боже мой! Это она, она!

Так я тебя снова увижу!

Господи! Дай мне силы перенести это благополучие!

О, я умру с радости… если не с горя».

* * *

«Без тебя! Без тебя!.. Господи, помилуй меня грешную!»

* * *

«Они всё знают!..

Завидев фелуку, я побежала к окну и по мере ее приближения старалась разглядеть, тут ли ты. Прости меня! Но, кажется, мне легче было бы узнать, что недостает отца или брата, чем тебя.

Тебя не было. Я убедилась в этом гораздо раньше, чем фелука вошла в порт. Все побежали к ним навстречу, одна я не могла оторваться от окна, у меня недоставало даже силы показать им знаками, что я их вижу.

Они взошли на гору, я видела их издали, они были печальны и беспокойны. Потом я услышала радостные крики, которыми приветствовали их слуги, потом услышала, что они идут по лестнице, отворяют дверь. Я хотела идти им навстречу, но посредине комнаты упала на колени, произнося твое имя.

Не знаю, что они мне отвечали, я поняла только, что они высадили тебя в Смирне, где ты хотел подождать их, что ты уехал, не дождавшись, и что они не знают даже, куда ты поехал и когда вернешься.

Я упала в обморок.

Когда я пришла в себя, со мной была одна Стефана.

Она плакала. Я скрывала от нее, что я беременна, и она, не зная этого, невольно обличила мое положение, когда старалась привести меня в чувства».

* * *

«О, какая долгая, отчаянная ночь! Какая бурная ночь и на земле, и в моем сердце!.. О, пусть бы весь мир разрушился, лишь бы на развалинах его хоть раз еще тебя увидеть!»

* * *

«Я осуждена, мой милый! Если через четыре месяца ты не вернешься, я умру за тебя и из-за тебя.

Благословляю тебя!

Сегодня они пришли ко мне в комнату со спокойными, но строгими лицами. Я догадалась, зачем пришли они, и упала на колени.

Они стали меня допрашивать, как судьи преступницу. Я все сказала.

Они спросили, вернешься ли ты. Я отвечала: «Непременно, если только он не умер».

Они спросили, сколько времени мне надо. Я отвечала: «Дайте мне только обнять моего ребенка».

Они позволили мне прожить три дня после того, как он родится.

Если ты уже не вернешься, то мне лучше всего умереть».

* * *

«Теперь я уже не живу. Я жду.

Все для меня в этом одном слове. Я встаю, иду к окну, смотрю пристально на море. Завидев судно, я трепещу и надеюсь… Оно приходит, и все кончено.

Стефана бранит меня, отчего я не открыла ей своей тайны, она говорит, что вместе мы могли бы обмануть и батюшку, и брата. Зачем мне их обманывать? Я совсем не намерена жить, если ты не вернешься».

* * *

«Здесь все по-прежнему. Право, в иные дни мне приходит в голову: не сон ли все это? Батюшка и брат как будто все забыли, приходят ко мне каждый день и по-прежнему со мной добры и ласковы… Но время от времени внезапное, болезненное содрогание говорит мне, что они помнят и так же, как я, ждут».

* * *

«О боже, неужели же срок уже наступил?.. О, как я страдаю!

Боже милосердный! Неужели я должна умереть, не увидев тебя… О мой милый!..

Мне остается жить три дня…»

* * *

«Еще весь день мой!.. Они станут ждать с тех пор, как солнце взойдет из-за острова Тенедоса, до того, как оно закатится за горами Аттики.

День такой светлый, прекрасный…

Я боюсь смерти: я знаю, что ты жив, я тебя видела во сне. А ты видел ли меня? Знаешь ли, чувствуешь ли ты, в какой я опасности? Знаешь ли ты, что я тебя призываю, что ты один на свете можешь спасти меня?

Зачем я не убежала! Я бы могла убежать, пока они не вернулись.

Я ждала тебя».

* * *

«Стефана хотела идти в сад. Слуга поднял ее покрывало, чтобы посмотреть, не я ли это.

Вся деревня знает, что нынче последний мой день. Все молятся. В церкви перезванивают, чтобы все молились за упокой грешницы, которая скоро будет… усопшей.

А усопшей – буду я… я… твоя Фатиница… Голова у меня кружится.

Я не почувствую удара… Я до тех пор с ума сойду».

* * *

«Море пусто… Я далеко вижу… Ничего, ничего нет!..

Все молятся.

О боже мой! Как скоро солнце идет к закату!»

* * *

«Стефана лежит на моей кровати, плачет и рвет на себе волосы.

Я, с ребенком на руках, как безумная, хожу вокруг комнаты и время от времени останавливаюсь, чтобы написать тебе еще несколько слов.

О боже мой! Хотя бы они пощадили невинного младенца!

Не плачь, добрая Стефана, не плачь, ты меня мучаешь…

Ты никогда не забудешь меня, мой милый?

Узнаешь ли ты когда-нибудь, как я страдала?! О, ты очень несчастен или ужасно виноват!

Солнце не идет, а летит, оно уже у самых гор… Еще несколько минут, и оно закатится… Мне кажется, оно облито кровью.

Мне пить хочется. Жажда меня мучит.

Теперь я считаю время уже не днями, не часами, а минутами, секундами. Все кончено, теперь хоть бы ты был уже в гавани, то не успел бы выйти на берег, ты был бы во дворе и не успел бы подняться сюда.

Я слышу шум… О, не они ли?

Они! Они!.. Они сдержали свое слово… Солнце село…

Они на лестнице… подходят к дверям… отворяют…

Прости!.. Господи, помилуй меня грешную!..»

* * *

Здесь кончилась рукопись Фатиницы. Я побежал в комнату Стефаны.

– Что же? Что было потом? – вскричал я.

– Потом, – отвечала Стефана, – отец дал ей время помолиться Богу, а когда она закончила, он вынул из-за пояса пистолет и размозжил ей голову.

– А ребенок, наш ребенок? – вскричал я, ломая себе руки.

– Фортунат взял его за ноги и разбил ему голову об угол.

Страшный крик сотряс все вокруг – и я упал без чувств.

Капитан Поль

Глава I

В прекрасный октябрьский вечер 1777 года все любопытные из небольшого городка Пор-Луи собрались на берегу залива, противоположном тому, на котором выстроен город Лорьян. Предметом общего любопытства и пересудов уже с неделю был прекрасный тридцатидвухпушечный фрегат, стоящий в небольшой бухте рейда. Он появился тут однажды утром, точно на берегу океана за одну ночь распустился цветок. Этот фрегат как будто впервые гулял по морю: такой он был чистенький и ухоженный. Он вошел в залив под французским флагом, на котором при ярких солнечных лучах заблестели золотом три лилии.

Зевакам, смотревшим сейчас на зрелище, в портовом городке столь привычное и между тем всегда новое, досадно было, что совсем непросто понять, в какой стране построен корабль, силуэт которого так отчетливо вырисовывается на фоне зарева. Формой и снастями он не походил ни на французский, ни на английский, ни на американский, ни на голландский, ни на испанский, а его экипажа никто и не видел. Можно было подумать, что на нем совсем никого нет, однако время от времени из-за борта появлялась голова то матроса, то вахтенного офицера. Корабль этот, несмотря на свою загадочность, не имел, казалось, никаких враждебных намерений: его прибытие нисколько не встревожило магистрат Лорьяна. К тому же неизвестный фрегат стал прямо под пушками крепости, которая из-за войны между Францией и Англией была недавно заново вооружена и приведена в боевую готовность.

В толпе любопытных выделялся некий молодой человек: он с беспокойством расспрашивал всех и каждого об этом фрегате. Было заметно, что судно очень его интересует. Сначала этот молодой человек привлек общее любопытство своим мушкетерским мундиром, хотя всякому известно, что эти королевские телохранители редко выезжают из столицы, затем многие узнали в нем сына одного из самых знатных и богатых бретонских помещиков – графа Эммануила д’Оре. Старинный замок его предков возвышался на берегу Морбианского залива, а семейство нынче состояло из маркиза д’Оре, несчастного помешанного старика, которого уже лет двадцать никто не видывал, маркизы, женщины строгих нравов и чрезвычайно надменной, юной Маргариты, девушки бледной и нежной, как цветок, имя которого она носила, и наконец молодого графа Эммануила. Вот вокруг последнего и толпился сейчас народ, привлеченный его знатным именем и блестящим мундиром.

Несмотря на все его расспросы, никто не мог сказать графу ничего определенного – ведь никто ничего толком не знал и все только делились своими или чужими догадками. Эммануил собрался уже уходить, как вдруг увидел приближающуюся к молу шестивесельную шлюпку, ею командовал молодой человек в офицерском мундире королевского флота. На вид ему казалось не более двадцати-двадцати двух лет. Он сидел или, лучше сказать, полулежал на медвежьей шкуре, небрежно опираясь рукой на руль, а рулевой, который по прихоти своего начальника остался без дела, сидел на носу. Разумеется, как только шлюпку заметили в толпе, взоры всех любопытных, бродивших по берегу, устремились на нее в надежде, что теперь-то наконец откроется тайна удивительного фрегата.

Двинутая вперед последним усилием дюжих гребцов, шлюпка врезалась в песок в восьми или девяти футах от берега, так как мелководье не позволило ей подойти ближе. Два матроса тотчас положили весла и прыгнули в воду, доходившую здесь до колена. Молодой офицер медленно поднялся, подошел к носу, матросы подхватили его на руки и бережно понесли к берегу, чтобы ни одна капля соленой воды не запятнала красивого мундира моряка-щеголя. Сойдя на берег, он приказал шлюпке обогнуть мыс, выдававшийся здесь еще на триста или четыреста шагов, и ждать своего возвращения по ту сторону батареи. Затем остановился на минуту, поправил немного растрепавшуюся прическу, после чего, напевая французскую песенку, пошел прямо к воротам крепости и скрылся за ними, слегка кивнув часовому, который отдал ему честь.

Кажется, в портовом городе отнюдь не диковинка, что морской офицер сошел с корабля на берег и направился в крепость; между тем во всей толпе, собравшейся на молу, не было, кажется, ни одного человека, который бы не подумал, что это происшествие не может не иметь связи с таинственным фрегатом. Поэтому, когда лейтенант сошел на берег, у ворот собрался такой тесный круг зрителей, что молодой человек, очевидно, подумал: уж не очистить ли себе путь хлыстиком, однако, махнув им раза два или три так, что хлыстик взвизгнул, он внезапно остановился. Заметив графа Эммануила, блестящий мундир и благородные манеры которого выделялись на фоне бедной одежды простых бретонцев, он пошел к нему навстречу в ту самую минуту, как тот сделал несколько шагов, чтобы приблизиться к лейтенанту. Офицеры переглянулись и, мгновенно оценив друг друга, поклонились с благородной вежливостью и светской фамильярностью.

– Послушайте, дорогой земляк, – обратился лейтенант к мушкетеру, – я предполагаю, что вы, так же, как и я, француз, хотя и встречаю вас в стране гиперборейской и если не совсем дикой, то, по крайней мере, порядочно варварской! Скажите мне, ради бога, что во мне такого чудного, из-за чего мое появление привело в волнение весь город? Или морской офицер считается в Лорьяне такой невидалью, что способен возбудить внимание всех без исключения нижнебретонских туземцев? Вы меня этим очень обяжете, и мне весьма приятно будет воспользоваться первым случаем оказать вам ту же самую услугу.

– Это несложно, лейтенант, – ответил граф Эммануил. – В любопытстве здешнего народа нет ничего оскорбительного ни для вашего мундира, ни для вас самих. К тому же, лейтенант, по вашим эполетам я догадываюсь, что мы почти одного чина, и я разделяю любопытство этих добрых бретонцев, но только у меня гораздо больше причин заняться решением задачи, которая их волнует.

– Если я могу вам помочь чем-нибудь, – ответил моряк, – то мои познания в математике к вашим услугам; только здесь нам не совсем удобно будет беседовать. Не угодно ли отойти немного от этих добрых бретонцев, чтобы никто не помешал?

– Очень охотно, – поклонился мушкетер. – Кроме того, если мы пойдем в эту сторону, вы будете ближе к вашей шлюпке.

– О, в этом нет никакой необходимости! Если вам не по пути, то пойдемте куда вам угодно. Мне торопиться некуда, а людям моим и подавно. Вот здесь можно свернуть, если вы не против.

– Нет-нет, пойдемте вперед и будем держаться берега. Я хочу просить вас еще об одном одолжении… Пройдем по этому мысу, пока будет земля под ногами.

Моряк молча последовал за графом д’Оре с таким видом, словно ему совершенно все равно, куда идти. Дойдя до оконечности мыса, граф остановился и, указав рукой на таинственный фрегат, спросил:

– Знаете ли вы, что это за корабль?

Моряк бросил на своего нового друга быстрый испытующий взгляд. Равнодушно поглядев на море, ответил:

– Это, как видите, красивый тридцатидвухпушечный фрегат, он стоит с зарифленными парусами, на буксирном якоре, чтобы можно было выйти в море по первому сигналу.

– Извините, – Эммануил улыбнулся, – я не о том вас спрашиваю. Мне совершенно безразлично, сколько на нем пушек и на каком якоре он дрейфует: так, кажется, по-вашему?

Здесь, в свою очередь, улыбнулся моряк.

– Но мне хотелось бы знать, – продолжал граф, – какой нации принадлежит этот фрегат, куда он идет и как зовут капитана.

– Какой он нации – угадать немудрено: если он не француз, так, вероятно, большой плут. Вы видите, у него белый вымпел, правда, немножко изорванный, но зато огромный. Куда он идет, это вы тоже знаете: комендант ведь говорил вам, что этот фрегат идет в Мексику.

Эммануил с удивлением посмотрел на лейтенанта.

– Что же касается его капитана, то нелегко сказать, кто он такой. Одни уверяют, что он моих лет или ваших, потому что, кажется, мы с вами почти ровесники, хотя судьбы у нас разные и кому-то, верно, придется лечь в могилу пораньше. Иные готовы поклясться, что он ровесник дяде моему, графу д’Эстену, который, как вы, вероятно, знаете, недавно произведен в адмиралы и теперь помогает английским мятежникам, как у нас называют сейчас американцев. Имени его я тоже не могу сказать вам, потому что он сам его не знает, а впредь до нового распоряжения называется Полем.

– Полем?

– Да, капитаном Полем.

– Поль… а как же его фамилия?

– Поль Провиденский, Ренджирский, Алианский – смотря по тому, каким кораблем он командует. Сами знаете, во Франции немало людей, смело прибавляющих к своему коротенькому имени название какого-нибудь поместья и прикрывающих все это рыцарским шлемом или баронской шапкой, так что их герб кажется таким древним, что любо-дорого посмотреть. Теперь он, кажется, называется Полем Индейским и, очевидно, гордится этим именем; по крайней мере, я бы на его месте не променял этот фрегат на лучшее поместье во всей Бретани.

Граф д’Оре молчал некоторое время, обдумывая странные ответы молодого моряка, в которых сквозили то простодушие, то откровенная ирония. Наконец он спросил:

– Лейтенант, но хоть что-нибудь вы можете рассказать мне об этом человеке?

– Именно о капитане? Но, любезный… барон… граф… князь… мар…

– Граф, – слегка поклонился Эммануил.

– Ну так, любезный граф, позвольте вам сказать, что вы ведете меня от одной задачи к другой: я уже говорил, что рад и готов служить вам своими познаниями в математике, но не для того, чтобы искать неизвестного. Что он за человек? Эх, граф, кто до конца может понять человека? Да и сам ли он всегда до конца понимает себя? Вот я уже лет десять как рыщу по морю то на бриге, то на фрегате. Можно сказать, что океан у меня перед глазами с тех пор, как помню себя, изучаю я прихоти моря с того времени, как научился говорить, а рассудок – соединять слова в мысли, и все-таки я еще не знаю характера океана, хотя его волнуют только четыре главных ветра и тридцать два румба – вот и все. Как же можно понять человека, которого обуревают тысячи страстей?

– Да я этого и не требую от вас, дорогой… герцог-маркиз… граф…

– Лейтенант, – подсказал моряк, поклонившись.

– Я не требую от вас, дорогой лейтенант, рассказа о страстях капитана Поля. Мне только хотелось узнать от вас две вещи. Во-первых, как вы считаете: он человек благородный?

– Прежде всего, дорогой граф, давайте обговорим значение этого слова. Скажите мне, что вы подразумеваете под словом благородство?

– Позвольте выразить вам свое удивление – это вопрос довольно странный. Благородство – понятие, кажется, довольно определенное.

– Вот то-то и оно: все понятно, а определить, что оно такое, трудно. Не так уж редко, поверьте, ухитряются прикрыть этим словом очень неблагородные поступки. Если вы хотите, чтобы я ответил на ваш вопрос, то выражайтесь определеннее.

– Мне хотелось знать, можно ли положиться на его слово?

– О, я уверен, что он никогда не изменит своему слову! Даже враги его – а прожив такую жизнь, невозможно не обзавестись недругами – даже враги его признают, что он способен пожертвовать жизнью, чтобы исполнить свою клятву. Я говорю вам правду, он благородный человек. Но вы, кажется, еще что-то хотели узнать о нем?

– Да, мне хотелось знать, согласится ли он исполнить повеление короля.

– Какого короля?

– Право, дорогой лейтенант, вы задаете мне вопросы, достойные софиста, а не моряка!

– Однако не стоит сердиться, граф, на то, что я хочу сначала понять, о чем меня спрашивают, а потом уж отвечать. Мало ли у нас в Европе королей! Король английский, король испанский, король французский, которому я предан всей душой…

– О нем-то я и говорю, – прервал его Эммануил. – Как вы думаете: согласится ли капитан Поль исполнить повеление короля, которое я передам ему?

– Я думаю, капитан Поль, – уверенно ответил моряк, – как и всякий другой капитан, подчиняется власти, если только он не пират, не корсар и не морской разбойник, а этого, судя по виду его корабля, и представить себе нельзя. Полагаю, что где-нибудь в каюте у него есть корабельные бумаги и, если они скреплены подписью Людовика и печатью с тремя лилиями, капитан Поль, наверное, с величайшей готовностью исполнит всякое повеление за той же подписью и с приложением той же печати.

– Ну, теперь я знаю все, что мне хотелось знать! – сказал граф, досадуя, однако, в душе на не совсем откровенные и, как ему показалось, странные ответы своего собеседника. – Однако же позвольте мне задать вам еще один вопрос.

– Прошу вас, граф, готов отвечать на него так же искренно, как и на первые.

– Не знаете ли вы, как мне переехать на фрегат капитана Поля?

– Да вот же шлюпка, у берега.

– Но это ваша шлюпка.

– Ну так что же? Я вас перевезу.

– Значит, вы знаете капитана Поля?

– Я? Нисколько. Но я племянник адмирала, и меня знают все командиры судов – от боцмана, который управляет шлюпкой, до вице-адмирала, который командует эскадрой. Притом наша братия, моряки, все связаны одной цепочкой и узнаем друг друга с первого взгляда, в каком бы месте суши или моря ни сошлись. Не церемоньтесь, принимайте мое предложение. Шлюпка, матросы и я сам – к вашим услугам.

– Хорошо, окажите мне эту последнюю услугу и…

– И вы забудете скуку, которую я навел на вас своей болтовней, не так ли? – сказал моряк, улыбаясь. – Что делать, любезный граф, – продолжал он, – проводя всю жизнь в море, поневоле привыкаешь к монологам: в штиль призываешь ветер, в бурю – тихую погоду.

Эммануил с недоверчивым видом поглядел на своего собеседника, но тот выдержал этот взгляд с тем простодушным выражением на лице, которое появлялось у него сразу, как только он замечал, что за ним наблюдают. Граф невольно удивился этому презрению ко всему человеческому и поэтическому взгляду на мир, но так как он видел в этом странном моряке только человека, готового оказать ему необходимую услугу, то охотно принял его предложение без всяких оговорок. Минут через пять они уже сидели рядом в шлюпке и быстро неслись к фрегату благодаря усилиям шести дюжих матросов, которые гребли так слажено, с такой точностью, как будто веслами двигала машина, а не человеческие руки.

Глава II

По мере того как они продвигались вперед, прекрасные формы фрегата вырисовывались перед ними во всех подробностях и видно стало их удивительное совершенство. Сказать по правде, граф д’Оре был не знаток красоты, облеченной в такую форму, но и он не мог не любоваться изящными линиями корабля, прочностью мачт, тонкостью канатов и веревок, которые на фоне неба, озаренного последними лучами заходящего солнца, казались гибкими и шелковистыми нитями, словно сотканными каким-то гигантским пауком.

На фрегате царило прежнее безмолвие, и никто на нем, по беспечности или из надменности, по-видимому, не обращал внимания на приближающуюся шлюпку. Один раз графу показалось было, что из бота, подле заткнутого жерла пушки, высунулась подзорная труба, обращенная в их сторону, но в это время корабль, повинуясь дыханию океана, повернулся к ним носом и внимание графа привлекла фигура, украшающая обыкновенно носовую часть корабля и в честь которой его называют: то была дочь Америки, открытой Христофором Колумбом и завоеванной Фердинандом Кортесом, индианка, с разноцветными перьями на голове, с обнаженной грудью и коралловым ожерельем на шее. Остальная часть этой полусирены-полузмеи извивалась прихотливыми арабесками по всему носу фрегата.

По мере приближения к судну графу показалось, что индианка устремляет на него взор: несомненно, что вырезана она была из дубового пня не ремесленником, а большим художником. Моряк, со своей стороны, с удовольствием наблюдал, как внимание сухопутного офицера все более сосредоточивается на корабле. Наконец, заметив, что граф совершенно поглощен созерцанием фигуры, о которой мы сейчас говорили, он решил прервать молчание.

– Ну, что, дорогой граф, – сказал он, скрывая под притворной веселостью нетерпение, с которым ожидал ответа, – не правда ли, мастерское произведение?

– Да, по сравнению с подобными украшениями, которые мне хоть и редко, но случалось видеть, это точно удивительное творение, вы правы, мастерское.

– Говорят, – продолжал лейтенант, – что это последнее произведение Гильома Кусту, который умер, не доделав его. Оно закончено учеником его, Дюпре, очень талантливым скульптором, который умирает с голоду и из-за отсутствия мрамора режет из дерева и обтесывает корабельные снасти, вместо того чтобы делать статуи. Посмотрите, – сказал моряк, повернув руль так, что шлюпка, вместо того чтобы подойти прямо к кораблю, прошла под бушпритом, – у нее на шее ожерелье из настоящих кораллов, а в ушах серьги из настоящего жемчуга. Вместо глаз у нее алмазы, из которых каждый стоит гиней сто, так что капитан, который возьмет этот фрегат, кроме чести, приобретет еще прекрасный подарок для своей невесты.

– Лейтенант, а не глупо ли украшать свой корабль, словно женщину, – спросил Эммануил, – и тратить большие деньги на вещи, которые могут погибнуть в первом сражении или при первой буре?

– Что делать! – ответил грустно моряк. – У нас, бродяг, нет другой семьи, кроме судовой команды, другой родины, кроме океана, другого зрелища, кроме бури, другого развлечения, кроме сражения, а хочется ведь и нам к чему-нибудь привязаться. Любимой женщины у нас не может быть: кто будет любить моряка, который сегодня здесь, завтра бог знает где?! Вот мы и принуждены довольствоваться привязанностью к тому, что встретим в странствиях: один вспоминает какой-нибудь свеженький тенистый островок, и всякий раз, когда этот островок возникает из моря, как корзинка цветов, сердце его радуется; у другого есть между звездами любимая звезда, и в прекрасные длинные ночи на Атлантике, всякий раз, когда он идет под экватором, ему кажется, будто эта звездочка к нему приближается и радостно и приветливо светит ему одному. Но чаще всего моряки любят свой фрегат… Так обычные люди любят сына или дочь: переживают, когда ветер изломает ему снасть или бушприт, а когда корабль поражен в сердце и должен погибнуть, моряк подает вам, жителям суши, пример верности: вместе с ним уходит на дно. Капитан Поль принадлежит к этим чудакам: он отдал своему фрегату убранства, которые могли бы служить прекрасным свадебным подарком… Ага! Кажется, они зашевелились!

– Эй, вы, на шлюпке, что вам надо?

– Мы хотим попасть на корабль, – прокричал Эммануил. – Бросьте нам веревку или что-нибудь, за что можно уцепиться!

– Причальте к правому борту, там трап.

Через несколько секунд шлюпка была уже у трапа, ведущего на палубу. Вахтенный лейтенант встретил нежданных гостей очень вежливо, что свидетельствовало о воспитанности офицеров этого корабля.

– Господин лейтенант, – сказал моряк, обращаясь к вахтенному офицеру, – знакомьтесь, приятель мой, граф. Кстати, я забыл спросить, как вас зовут…

– Граф Эммануил д’Оре.

– Приятель мой, граф Эммануил д’Оре, желает поговорить с капитаном Полем. Здесь он?

– Здесь, сейчас приехал, – ответил вахтенный офицер.

– Дорогой граф, простите, но я вынужден покинуть вас, чтобы сообщить ему о вашем прибытии. Господин лейтенант, вероятно, согласится показать вам тем временем фрегат. Это зрелище очень любопытное для сухопутного офицера, тем более что вы вряд ли найдете еще хоть один корабль в таком порядке, как этот. Теперь, кажется, время ужина?

– Да, наши люди ужинают.

– Тем лучше.

– Но… – лейтенант с некоторой нерешительностью поглядел на спутника графа. – Я на вахте!

– Пустяки! Кто-нибудь из ваших товарищей охотно займет на несколько минут ваше место. Я постараюсь, чтобы капитан не заставил графа слишком долго ждать. До свидания, граф. Я отрекомендую вас так, что капитан хорошо вас примет.

Моряк быстро повернулся и стал спускаться вниз по трапу, а лейтенант повел графа на батарею, где в это время ужинали матросы.

Графу впервые довелось увидеть подобное зрелище, и, как ему ни хотелось поскорее переговорить с капитаном, однако же корабль полностью завладел его вниманием.

Между двумя пушками, в пространстве, оставленном для маневрирования, не стояли, а висели на веревках стол и лавки. На каждой лавке сидело по четыре матроса, и все они дружно ели говядину. На столах стояло по четыре бутылки вина, то есть по полбутылки на человека, хлеб лежал горкой и выдавался, видимо, не по рациону, а кому сколько понадобится. Глубочайшее молчание царствовало на этой трапезе, – в которой занято было не меньше двухсот человек.

Между тем, хотя матросы разевали рты только для того, чтобы есть, Эммануил с удивлением отметил, что все они дети разных народов и это очень заметно по их физиономиям. Чичероне его, заметив удивление графа, тотчас ответил на немой вопрос.

– Да, да, – сказал он с легким американским акцентом, на который граф уже обратил внимание и который доказывал, что и сам лейтенант родился по ту сторону Атлантического океана. – Да, у нас здесь полная коллекция образчиков всех народов, и если бы вдруг добрый потоп смёл с лица земли детей Ноя, как смёл прежде детей Адама, в нашем ковчеге нашлись бы семена всякой нации.

Посмотрите: вот эти три молодца, которые выменивают у соседей пучок лука на кусок ростбифа, родом из Галисии, мы взяли их на мысе Ортегал. Они не станут драться, пока не помолятся святому Иакову Кампостельскому, но зато уж как помолятся, так не отступят ни на шаг, пока их не изрубят в куски! Другие двое, которые лощат стол рукавами, добрые голландцы; они и поныне еще жалуются, что открытие мыса Доброй Надежды здорово вредит их торговле. Посмотрите, с первого взгляда это настоящие пивные бочонки, но как скомандуют: «Койки долой!» – они мигом становятся ловкими и проворными, как бискайцы. Вот этот стол весь состоит из французов; видите, не смея говорить громко, они шепчутся. Взгляните вот туда, по центру, это их начальник, они сами и его выбрали. Родом он парижанин, по ремеслу – космополит, мастер подраться на палках, хороший фехтовальщик, а по профессии – учитель танцев. Он вечно весел и всем доволен, работает с песнями, дерется с куплетами, да и умрет, припеваючи, если только пеньковый галстук не перехватит ему глотку, а это очень даже может случиться, если малый угодит в руки Джону Булю.

Теперь посмотрите сюда: видите целый ряд костлявых квадратных голов? Для вас это, разумеется, непонятная странность, а человек, который родился между Гудзоновым и Мексиканским заливами, сразу угадал бы, что это медведи с берегов озера Эри или моржи из Новой Шотландии. Обратите внимание, что трое или четверо из них кривые: это оттого, что дерутся они между собой совершенно необычным способом – вцепятся указательным и средним пальцами в волосы противника, а большим высадят ему глаз. Некоторые из них очень ловки в этом деле и никогда не дадут промаху. Зато и во время абордажа они не теряются, будьте спокойны. Бросают пику или нож и, сцепившись с каким-нибудь англичанином, выдавливают ему глаз так проворно, что любо-дорого посмотреть. Согласитесь, граф, что у нас необычный экипаж?

– Но как же ваш капитан командует всем этим разноплеменным сбродом? – удивленно ответил вопросом на вопрос Эммануил, внимательно выслушав этот подробный рассказ.

– О, во-первых, капитан говорит на всех языках! А во время бури или битвы он хоть и подает команды на своем родном языке, но здесь уже инстинкт: всякий его понимает и повинуется. Простите, я вас покидаю. Видите, дверь капитанской каюты отворяется: вероятно, капитан готов принять вас.

Из каюты появился молоденький юнга, подошел к офицерам, спросил Эммануила, не он ли граф д’Оре, и повел его к капитану. Лейтенант, который так любезно исполнял обязанности чичероне, пошел опять на вахту. Эммануил с некоторым беспокойством и любопытством приближался к каюте, заранее воображая себе встречу с таинственным капитаном.

Кумир, занимавший вот уже несколько дней сердца и умы бретонцев, оказался человеком лет пятидесяти или пятидесяти пяти, сутуловатым, но не от старости, а скорее от привычки ходить между палубами. Он был в полной флотской форме: синем мундире с красными отворотами, красном камзоле, таких же штанах, серых чулках, с жабо и манжетами; волосы его, завитые толстыми буклями, были сильно напудрены и связаны сзади лентой с висячими концами; треугольная шляпа и шпага лежали подле него на столе. Когда Эммануил показался в дверях каюты, капитан сидел в кресле, но, увидев гостя, быстро встал.

Молодой граф почувствовал некоторое смятение при виде этого человека: глаза его, казалось, проникали в душу и свободно читали в ней то, что было скрыто для других людей. Может быть, впечатление это усиливалось тем обстоятельством, что дело, которое привело графа Эммануила сюда, вызывало в нем некоторые угрызения совести.

Они поклонились друг другу учтиво, но как люди, которые чувствуют один к другому тайное отвращение.

– Я имею честь говорить с графом Эммануилом д’Оре? – спросил старый капитан.

– А вы, конечно, капитан Поль? – спросил в свою очередь молодой мушкетер.

Оба еще раз поклонились.

– Позвольте узнать, – продолжал капитан, – какому счастливому случаю обязан я честью видеть у себя на корабле наследника одной из знатнейших во всей Бретани фамилий?

Эммануил еще раз поклонился в знак благодарности и, помолчав несколько секунд, как будто ему было трудно начать этот разговор, наконец произнес:

– Капитан, мне говорили, что ваш корабль идет в Мексику.

– Это правда. Я иду в Новый Орлеан и по пути зайду в Кайенну и Гавану.

– Прекрасно. Значит, вам не нужно будет и сворачивать с пути, чтобы исполнить предписание, которое я вам привез, если вы согласитесь его исполнить.

– От кого же это предписание?

– От морского министра.

– Предписание на мое имя? – спросил капитан с некоторой недоверчивостью.

– Собственно, не на ваше имя, а на имя всякого капитана, который идет в Южную Америку.

– В чем же дело, граф?

– Необходимо отправить в Кайенну одного государственного преступника, приговоренного к ссылке.

– Документ с вами?

– Вот он, – ответил Эммануил, вынимая из кармана бумагу.

Капитан взял ее, подошел к окну, чтобы воспользоваться последним светом уходящего дня, и прочел вслух следующее:

– «По приказанию господина министра морских сил и колоний, все господа капитаны и лейтенанты, на казенных судах команду имеющие и отправляющиеся в Южную Америку или Мексиканский залив, благоволят принять на свой корабль и высадить в Кайенне государственного преступника Лузиньяна, приговоренного к пожизненной ссылке. Командир корабля должен наблюдать за тем, чтобы преступник не выходил из своей каюты и не имел никакого сообщения с экипажем».

– Согласны ли вы исполнить это предписание?

– Я обязан исполнять предписания морского министра.

– Так позволите доставить на ваш корабль преступника?

– Когда вам угодно. Только, если можно, поскорее, потому что я недолго простою в здешних водах.

– Я велю поторопиться.

– Вы ничего не имеете больше сказать мне?

– Мне остается только поблагодарить вас.

– Не за что: я получил предписание и по долгу службы исполню его, вот и все. Это не услуга.

Капитан и граф снова раскланялись, и прощание оказалось еще холоднее, чем встреча.

Выйдя на палубу, Эммануил спросил у вахтенного офицера, где его знакомый; тот ответил, что молодой моряк остался ужинать у капитана Поля, а шлюпку свою предоставил в распоряжение графа. Действительно, она стояла борт о борт с фрегатом, и матросы, держа весла наготове, ждали пассажира, которого им приказано было доставить на берег. Как только Эммануил спустился в шлюпку, она понеслась к берегу с прежней быстротой.

В ту же ночь ссыльный был привезен на корабль, а на другой день любопытные тщетно искали глазами фрегат, который целую неделю давал повод к бесчисленным догадкам. Приход его, пребывание в гавани и внезапное исчезновение навсегда остались для добрых обывателей Пор-Луи нераскрытой тайной.

Глава III

Причины, которые привели капитана Поля в Пор-Луи, пусть пока остаются тайной для нашего читателя так же, как и для жителей городка, и хотя описывать происшествия на суше автору приятнее и интереснее, чем малозначительные события на море, однако дня два-три мы будем вынуждены следовать за быстрым бегом «Индианки» по океану.

Погода была прекрасная, какая только может быть в западных странах в начале осени. «Индианка», подгоняемая попутным ветром, летела как на крыльях, и матросы, беспечно полагаясь на ясный и спокойный вид неба, за исключением нескольких человек, занятых уборкой корабля, расселись всюду по палубе и убивали время кто как умел. Вдруг с самой высокой мачты раздался голос марсового матроса: «Эгей! Парус!»

– Эгей! Парус! – повторил боцман, который был в это время на марс-стеньге.

– Парус! Парус! – закричали матросы на палубе, потому что в это время волна приподняла появившийся на горизонте корабль, и моряки сразу же его заметили. Если бы на борту «Индианки» были пассажиры или пехотные солдаты, они наверняка приняли бы эту белую точку не за корабль, а за морскую птицу.

– Неужели парус?! – выкрикнул радостно молодой человек лет двадцати четырех, выбежавший из каюты на палубу. – Где парус, Вальтер?

– Впереди, капитан, – ответил лейтенант, который накануне показывал корабль графу д’Оре.

– Дайте-ка мне трубку, – сказал капитан, выхватив ее у лейтенанта и прикладывая к глазам.

– Да, да, – продолжал он, – точно парус. Спросите боцмана, что он об этом думает.

– Эй, боцман! – закричал лейтенант по-английски, приложив к губам рупор. – Капитан спрашивает, что ты думаешь об этом орешке?

– Да, кажется, это большой корабль и движется он к нам, – ответил боцман тоже по-английски. – Ага, вот уже поднимает нижние паруса!

– Да, да, – сказал молодой человек, которого Вальтер назвал капитаном. – Да, точно. Наверно, они так же хорошо видят, как и мы; они нас заметили. Хорошо. Если им хочется поразвлечься, так, пожалуй, за нами дело не станет. Такая жара, и нашим пушкам, я думаю, давно душно. Они, бедняги, уж сколько дней стоят с заткнутыми ртами и дышат только запалом. Артур! – продолжал капитан, обращаясь к юнге, который недавно вводил графа д’Оре в его каюту. – Пойди скажи лейтенанту Матису: у нас по курсу подозрительный корабль, пусть он приготовится. Ну что, Герри, как тебе нравится этот корабль? – поднял капитан голову к боцману, сидевшему на марсе и наблюдавшему за приближающимся судном.

– Это военный корабль, капитан, – довольным голосом ответил тот. – Вымпела у него не видно, но я бьюсь об заклад, что его корабельные бумаги подписаны адмиралами короля Георга.

– Ты как всегда прав, Герри! Полагаю, командиру приказано напасть на один фрегат, который зовут «Индианкой», а за победу ему обещан чин капитана, если он лейтенант, и вице-адмирала, если он капитан. Ага, вот и брам-стеньги подняты! Видно, он точно нас пронюхал и хочет за нами погоняться. Прикажите и у нас поднять брамсели, Вальтер, и двинемся прямо вперед! Интересно, осмелится ли он встать у нас на пути?

Приказ капитана был немедленно повторен лейтенантом, корабль в ту же минуту покрылся парусами и, словно ожив при виде неприятеля, хищно нагнулся вперед и глубже врезался носом в волны, раскидывая на обе стороны шипящую пену.

На корабле наступила минута безмолвия и ожидания. Мы воспользуемся ею, чтобы обратить внимание наших читателей на молодого человека, которого Вальтер называл капитаном.

Это был уже не тот молодцеватый и насмешливый лейтенант, который привез графа д’Оре на фрегат, и не тот старый моряк с согнутым станом, с грубым и хриплым голосом, который принимал его у себя в каюте: то был молодой человек, как мы уже говорили, лет двадцати пяти, который, сбросив маскарадные костюмы, появился в платье, в котором ходил всегда, когда выходил в море. На нем был полукафтан из черного бархата с золотыми шнурками, турецкий кушак, за который он заткнул два пистолета – не абордажных, а дуэльных, – вычеканенных, разукрашенных, роскошных пистолета, которые можно было назвать скорее деталью туалета, чем оружием. Кроме того, на капитане были белые казимировые[14] панталоны и сапоги со складками, доходившие ему до колен. Вокруг шеи был повязан индийский платок, полупрозрачный, с яркими, словно живыми, цветами. Вдоль потемневших от солнца щек молодого моряка, висели длинные волосы, черные как смоль и приподнимавшиеся от каждого дуновения ветра. Рядом с ним, на задней пушке, лежала стальная каска, которая застегивалась под подбородком: это было единственное оборонительное оружие, которым он пользовался при абордажах. Широкие рубцы на стали ясно говорили, что эта каска уже не раз защищала голову капитана от страшных ударов коротких и широких сабель, чаще всего пускаемых в ход, когда два корабля сцепятся борт о борт. На всех прочих офицерах и матросах был французский флотский мундир.

Между тем корабль, который еще двадцать минут назад казался белой точкой на горизонте, мало-помалу начал превращаться в целую пирамиду парусов и снастей. Глаза моряков устремились на него, и, хотя капитан молчал, чувствовалось, что все внутренне приготовились к бою, как будто уже отдан был приказ драться. На «Индианке» воцарилось то торжественное и глубокое молчание, которое на военном корабле всегда предшествует последним и решительным приказаниям капитана.

Неприятельский корабль все рос, и наконец корпус его вышел из воды, как прежде постепенно выступали паруса и мачты. Стало видно, что судно это больше «Индианки» и что на нем тридцать шесть орудий. Оно шло, как и фрегат, без флага, а команда спряталась за сетками, так что нельзя было угадать, какому государству принадлежит этот корабль. Капитан сразу это заметил.

– Видно, у нас будет маскарад, – сказал он, обращаясь к лейтенанту. – Артур, принеси несколько флагов: покажем этому незнакомцу, что наша «Индианка» – мастерица переодеваться. А вы, Вальтер, прикажите приготовить оружие. В этих водах мы можем встретить только неприятеля.

За приказаниями вместо ответа последовало исполнение. Через минуту юнга принес с дюжину разных флагов, а лейтенант раздал оружие и велел разложить в разных местах на палубе пики, топоры и ножи; потом опять подошел к капитану. Каждый член экипажа, словно повинуясь инстинкту, занял свое место, потому что приказа готовиться к бою не было. Кажущийся беспорядок, который был заметен в это время на фрегате, мало-помалу прекратился, все внимательно смотрели на капитана.

Корабли шли по диагонали друг от друга, но расстояние между ними быстро сокращалось. Когда они сблизились на расстояние трех пушечных выстрелов, капитан сказал:

– Теперь, Вальтер, можно уже подразнить нашего нового знакомого: покажите-ка ему шотландский флаг.

Лейтенант сделал знак дежурному боцману, и на корме «Индианки» взвился красный флаг с синей каймой, но ни по чему не было видно, что неприятельский корабль обратил внимание на этот маневр.

– Да, да, – сказал капитан, – знаем: английские леопарды обстригли когти и подпилили зубы шотландскому льву, поэтому теперь не хотят и глядеть на него; ему нечем защищаться, а они думают, что он сделался ручным. Покажите ему другой флаг, Вальтер, авось язык у него развяжется.

– Какой прикажете, капитан?

– Первый попавшийся под руку, может быть, вам и посчастливится.

Шотландский флаг был тотчас спущен, и вместо него взвился сардинский. Неизвестный корабль молчал по-прежнему.

– Понимаем, – сказал капитан, – видно, король Георг живет в дружбе и согласии с королем Кипрским и Иерусалимским. Зачем нам их ссорить? Поднимите-ка, Вальтер, американский флаг да укрепите его холостым выстрелом.

Прежний маневр был повторен: сардинский флаг спустился, и американские звезды под грохот пушечного выстрела медленно поднялись к небу.

Случилось то, что капитан и предвидел: как только этот мятежнический флаг нагло распустился по воздуху, неизвестный корабль сбросил с себя таинственность и поднял флаг Великобритании. В ту же минуту облако дыма вырвалось из его борта и ядро, несколько раз отрикошетив по волнам, погрузилось в воду, не долетев около сотни футов до фрегата.

– Велите бить сбор, лейтенант! – вскричал капитан. – Мы угадали. Ребята, – продолжил он, обращаясь к экипажу, – ура Америке! Смерть Англии!

Матросы ответили ему единодушным «Ура!», и на английском бриге послышалась команда: «Койки долой!» Барабанщик на фрегате тотчас ответил тем же, и все приготовились к бою, канониры бросились к пушкам и на реи. Капитан остался на баке, играя со своим рупором – символом власти на корабле, подлинным морским скипетром, который командир судна во время бури или сражения всегда держит в руке.

Между тем роли переменились: теперь уже английский корабль притворялся спокойным. Как только они сблизились на пушечный выстрел, длинное облако дыма взвилось по всей длине брига, послышался грохот, подобный грому, но чугунные ядра, отправленные сгоряча, не сумели преодолеть расстояние между кораблями и попáдали сбоку от фрегата, причинив ему так же мало вреда, как град, гонимый ветром, причиняет вред крепкой кровле. Фрегат, не удостоив ответом эту преждевременную атаку, молча и спокойно шел вперед, поворачивая к ветру, чтобы скорее сблизиться с неприятелем.

В это время капитан обернулся, чтобы бросить последний взгляд на свой корабль, и с удивлением увидел новое лицо, которое появилось на сцене в эту страшную, торжественную минуту.

То был молодой человек лет двадцати двух-двадцати трех, с бледным и печальным лицом, одетый просто, но изящно, капитан прежде не замечал его у себя на корабле. Он стоял, прислонившись к фок-мачте, сложив руки на груди, и меланхолично посматривал на английский бриг, который шел на всех парусах. Непоказное спокойствие в такую минуту, и притом в человеке не военном, удивило капитана. Тут только вспомнил он о государственном преступнике, которого граф д’Оре привез к нему на корабль в последнюю ночь его стоянки в порту Пор-Луи.

– Кто позволил вам выйти на палубу? – спросил капитан, смягчая свой голос так, что трудно было разобрать: обычный это вопрос или упрек.

– Никто, капитан, – спокойно ответил пленник. – Но я подумал, что в такой ситуации вы не станете слишком строго исполнять приказание, данное вам насчет меня.

– Разве вы забыли, что вам запрещено общаться с экипажем?

– А я не для этого пришел сюда. Мне просто интересно, не вздумается ли какому-нибудь ядру унести меня с собой.

– Это легко может случиться, если вы будете стоять на таком опасном месте. Ступайте-ка лучше в трюм!

– Позвольте вас спросить, капитан, я должен принимать это как совет или как приказание?

– Как вам угодно.

– В таком случае благодарю вас. Я останусь здесь.

В эту минуту раздался страшный грохот: корабли были уже на расстоянии в три четверти пушечного выстрела друг от друга, и потому весь чугунный ураган пронесся по палубе и сквозь паруса «Индианки»; послышались стоны и приглушенные крики нескольких человек. Капитан в это время смотрел на своего пленника: ядро пролетело в двух футах над его головой и вырвало кусок фок-зейля, у которого он теперь стоял, но, несмотря на смертельную опасность, молодой человек остался по-прежнему спокоен, как будто ангел-истребитель и не пахнул ему в лицо своим крылом. Капитан разбирался в людях, и ему достаточно было увидеть один этот поступок, чтобы понять, что за человек перед ним.

– Прекрасно, – сказал он. – Можете оставаться на палубе, господин арестант, а когда мы пойдем на абордаж и вам наскучит стоять сложа руки, возьмите какую-нибудь саблю или топор и помогайте нам. Все. Извините, больше не могу заниматься вами, у меня много дел. Вальтер, – закричал он лейтенанту, – ступайте на батареи и прикажите начать огонь! Пусть берут выше: канониры должны порядком разделаться с деревом, а с людьми мы и сами справимся!..

Едва капитан успел отдать это приказание, как лейтенант Вальтер уже скрылся в переднем люке. Секунд через пять «Индианка» сотряслась от киля до верхушек мачт; облако дыма распростерлось, как парус, по левому борту и поднялось, гонимое ветром. Капитан, полулежащий на одной из передних каронад, с нетерпением ждал, когда дым рассеется, потому что за ним нельзя было видеть действия первого залпа. Как только взгляд его смог проникнуть сквозь дымовую завесу, он заметил, что марс-стеньга бизань-мачты обрушилась и завалила корму английского брига снастями, а все паруса большой мачты расстреляны. Поль поднял рупор и закричал:

– Славно, ребята, славно! Теперь повернуть корабль, и живо! Пока они убирают паруса, им некогда будет изрешетить нас вдоль. Бросьте им с правого борта, сколько у нас есть, старого чугуна да обрейте их теперь поплотнее.

Человек двенадцать матросов бросились исполнять приказание. Корабль, красиво накренившись, начал выполнять этот маневр и закончил его, как предвидел капитан, без помехи со стороны неприятеля. Потом фрегат снова дрогнул, как вулкан, и, как вулкан, изверг дым и пламя.

Канониры в точности исполнили приказ капитана, и все снаряды попали в сетки и нижние части мачт противника. Ванты, канаты и гардели были расстреляны. Обе мачты еще стояли, но везде вокруг них висели и валялись лохмотья парусов. Должно быть, на бриге случилось и какое-то важное повреждение, которого издали было не разглядеть, потому что ответный залп последовал в то же мгновение и неприятель взял прицел не вдоль – с носа к корме, а искоса. Впрочем, залп этот был ужасен: он попал в борт фрегата и на палубу, так что поразил вместе и судно, и экипаж, но по непостижимому везению все три мачты уцелели. Несколько канатов и веревок было порвано, однако это было несущественное повреждение, и оно не мешало кораблю маневрировать. Поль с одного взгляда заметил, что лишился только части команды, а фрегату большого вреда не причинено. Он снова поднес рупор ко рту и прокричал:

– Руль на бакборт! Зайти сзади! Все, кому нечего делать на батареях, на работу! Мы его живо пронижем, сгладим, как понтон, и возьмем приступом, как крепость.

При первом движении фрегата капитан английского брига понял его маневр и попытался проделать то же самое, но в это время на палубе его раздался ужасный треск: большая мачта, надломленная последним залпом фрегата, покачалась несколько минут и, как дерево, вырванное с корнем, обрушилась на палубу, завалив ее снастями и парусами. Тут капитан Поль понял, что замедлило движение брига.

– Ну, ребята, – закричал он, – теперь берите его руками, даром! Еще залп на пистолетный выстрел и потом на абордаж!

Фрегат повиновался, как хорошо выезженная лошадь, и без сопротивления пошел к неприятелю, которому оставался теперь только рукопашный бой, потому что бриг не мог уже маневрировать и пушки были для него бесполезны. Судьба английского корабля полностью зависела теперь от неприятеля, и фрегат, держась в некотором отдалении, мог бы спокойно потопить его, но капитан пренебрег такой легкой победой и послал ему в ста шагах последний залп, потом, не ожидая ответного действия, кинулся на бриг. Реи фрегата спутались с реями брига, и американцы бросили крюки. В ту же минуту марсы и шкафуты «Индианки» воспламенились и горящие гранаты как град посыпались на палубу брига. За пушечной пальбой последовали ружейные выстрелы, и посреди этой адской трескотни раздавался звучный голос капитана:

– Живо, ребята, живо! Запутайте бушприт в ванты бизань-мачты! Славно! Свяжите их! К передним каронадам! Пали!

Все эти приказания были исполнены словно по мановению волшебной палочки, и корабли оказались как бы связанными железными узлами; пушки, стоявшие на носу и еще не стрелявшие, загремели и обмели неприятельскую палубу картечью, потом раздался последний страшный крик:

– На абордаж!

Не отделяя дела от слов, капитан «Индианки» бросил свой рупор, ставший теперь бесполезным, накрыл голову каской, застегнул ее под подбородком, взял в зубы кривую саблю, которая была у него на боку, и бросился на бушприт, чтобы оттуда соскочить на корму неприятельского судна. Однако, несмотря на то что проделал все эти приготовления Поль так быстро, как гром следует за молнией, не он первый очутился на английском бриге: там уже был молодой пленник. Скинув с себя верхнее платье и схватив топор, он первым бросился навстречу смерти или победе.

– О, вы не знакомы с дисциплиной, – вскричал Поль, смеясь. – Раньше меня никто не смеет быть на неприятельском корабле; на этот раз я вас прощаю, но впредь прошу этого не делать!

В ту же минуту с бушприта, с сеток, с концов рей, с крюков, со всех снастей, которые могли служить проводником, матросы «Индианки» попадали на палубу брига, как падают с дерева спелые плоды. Тут англичане, отступившие к носовой части корабля, демаскировали каронаду, которую они успели повернуть. Сноп огня и чугуна пронесся сквозь толпу нападающих. При этом едва ли не четвертая часть экипажа «Индианки», ругаясь или вопя от боли, легла на палубу… Но громче стонов и проклятий раздался крик капитана:

– Живые, вперед!

Тут начался ужасный всеобщий рукопашный поединок: гром пушек, ружейная стрельба, треск гранат – все прекратилось, и в дело пошло острое оружие, безмолвное, но надежное: топоры, которыми моряки разносят друг другу головы; ножи, которыми они распарывают грудь неприятелю; широкие пики, которыми они его прикалывают к обломкам мачты. Лишь временами в этой резне раздавался одинокий пистолетный выстрел, который странно нарушал это ужасное душегубство. Рукопашный бой продолжался с четверть часа и был настолько страшен, что описать его невозможно. Наконец английский флаг спустился, экипаж брига бросился через люки на батареи и в трюм, а на палубе остались только победители, раненые и мертвые. Капитан «Индианки» в группе своих матросов стоял одной ногой на груди неприятельского командира; рядом с ним перебинтовывал себе руку лейтенант Вальтер; тут же находился молодой пленник в окровавленной рубашке, которая показывала, что он тоже завоевывал победу.

– Теперь все кончено, – сказал Поль, подняв руку. – Убью первого, кто осмелится нанести еще хоть один удар! – Потом, похлопав по плечу своего арестанта, он добавил: – Расскажите мне вечером вашу историю. Чувствую, что здесь какие-то подлые интриги. В Кайенну ссылают только низких преступников, а вы так храбры, что не можете быть низким…

Глава IV

Полгода спустя, весной 1778 года, почтовая коляска, запряженная парой дюжих, но усталых коней и вся покрытая пылью и грязью, медленно ехала по Ваннской дороге в замок Оре. Путешественник, который трясся в ней по глубоким колеям проселочной дороги, был наш старый знакомый, граф Эммануил д’Оре. Он спешил из Парижа в замок своего деда.

Граф Эммануил д’Оре принадлежал, как мы знаем, к одной из самых древних и знатных бретонских фамилий. Один из его предков участвовал в походе Людовика Святого в Палестину, и с тех пор имя, последним носителем которого был Эммануил, всегда фигурировало в истории и счастливых, и злополучных времен французской монархии. Отец его, маркиз д’Оре, кавалер Большого Креста, ордена Святого Людовика, командир ордена Святого Михаила и Святого Духа, своим знатным происхождением, богатством и личными достоинствами выделялся среди придворных короля Людовика XV. Влияние его при дворе еще более возросло, когда он женился на мадемуазель де Сабле, которая не уступала ему ни знатностью, ни богатством. Блестящая будущность открывалась перед молодыми супругами, как вдруг лет через пять после их женитьбы при дворе разнесся слух, будто маркиз д’Оре, который был в это время в своем поместье, сошел с ума. Этим слухам долго не верили.

Наступила зима; ни он, ни жена его не появлялись в Версале. Место маркиза целый год оставалось вакантным, потому что король все надеялся, что он поправится; но прошла еще зима, и даже маркиза не являлась к королеве. При дворе забывают быстро; отсутствие – серьезная болезнь, против которой не устоит самое древнее, самое знатное имя. Саван равнодушия мало-помалу распростерся над этой фамилией, которая затворилась в своем замке, как в склепе, и от которой давным-давно уже не было ни просьб, ни жалоб.

Генеалоги внесли в это время в свои родословные рождение сына и дочери маркиза и маркизы д’Оре, других детей у них не было. Имя д’Оре по-прежнему осталось в списках французского дворянства, но уже двадцать лет никто из членов этой фамилии не был замешан ни в придворных интригах, ни в политических делах, никто из них не был ни приверженцем, ни противником мадам Помпадур или мадам Дюбарри, не участвовал в победах маршала Брольи, не терпел поражения с графом Клермоном – о них не было ни слуху ни духу, и, как водится во Франции да и везде, их совершенно забыли.

Между тем древнее имя д’Оре было два раза произнесено при дворе, но тихо, без всякого отголоска: в первый раз в 1769 году, когда молодой граф Эммануил д’Оре принят был в пажи короля Людовика XV, и второй раз, когда он поступил в мушкетеры юного короля Людовика XVI. Вскоре граф познакомился с бароном Лектуром, который был дальним родственником министра Морепа и имел на него довольно большое влияние. Он был представлен этому ловкому старому царедворцу, и тот, узнав, что у графа д’Оре есть сестра, сказал мимоходом, что их семьи могли бы породниться.

Честолюбивый Эммануил очень обрадовался этому предложению: ему надоело скрываться за занавесом, который время и забвение набросили на их семейство, а этот союз подавал ему надежду занять со временем при дворе место своего отца. Барон Лектур также настаивал на немедленной свадьбе под предлогом скрепить родственным союзом свою дружбу с Эммануилом, а это было тем более лестно для молодого графа, что человек, который добивается руки его сестры, никогда не видел ее. Маркиза д’Оре также с удовольствием согласилась на брак, открывавший ее сыну путь к почестям и известности. Таким образом, все уже было улажено, если не между женихом и невестой, то между их родственниками, и Эммануил ехал в замок объявить матери, что все по поводу свадьбы обговорено и что Лектур едет вслед за ним. Сестре графа, Маргарите, только объявили об ожидающейся свадьбе, не спрашивая, согласна ли она, объявили так, как осужденному объявляют смертный приговор.

С блестящими надеждами, с честолюбивыми планами в голове возвращался молодой граф в древний замок своих предков. Башни феодальных времен, почерневшие от времени стены, поросшие травой дворы составляли совершенную противоположность юным, золотым мечтам его владельца. Замок стоял уединенно: на полтора лье вокруг него не было никакого жилья, и одним из фасадов выходил на ту часть океана, которую его обитатели называли Диким морем – бури беспрестанно вздымали его волны, – а другим обращен был в парк, уже лет двадцать не знавший рук садовника и превратившийся в настоящий лес. Что касается внутренних покоев, то, за исключением комнат, занимаемых хозяевами, все остальные были заперты, а убранство их, возобновленное в царствование Людовика XIV, благодаря стараниям многочисленной армии слуг еще сохраняло богатый и аристократический вид, между тем как более изящная, но не столь величественная мебель конца XVIII столетия совсем не имела его.

Выскочив из дорожной коляски, граф Эммануил прошел прямо в комнату, украшенную резьбой, с расписным потолком и огромным узорчатым камином. Ему так хотелось поскорее сообщить матери добрые вести, что он даже не стал переодеваться. Бросил на стол шляпу, перчатки, дорожные пистолеты и тотчас послал старого слугу спросить маркизу, позволит ли она прийти к ней или сама пожалует в его комнату.

В этой старинной фамилии уважение детей к родителям было так велико, что сын после пяти месяцев разлуки не смел без позволения явиться к матери. Эммануил и Маргарита видели отца только раза два в жизни, и то украдкой: их всегда тщательно удаляли от него; мать сказала им, что он в своем помешательстве необыкновенно раздражителен. Одна маркиза, образец супружеской верности, была всегда с мужем и выполняла при нем даже обязанности слуги. За эту самоотверженность во всех окрестных деревнях имя ее чтили почти наравне с именами святых.

Через минуту вошел старый слуга и возвестил, что маркиза сама сейчас пожалует в комнату графа.

Вслед за тем другая дверь отворилась, в комнату вошла мать Эммануила. То была женщина лет сорока или сорока пяти, высокая, бледная, но еще прекрасная; в спокойном, строгом и печальном лице ее было что-то надменное и властное. Она ходила в трауре с тех пор, как ее муж помешался. Длинное черное платье придавало ее походке – медленной, но легкой, как поступь тени, – такую торжественность, что дети не просто уважали мать, но при виде ее испытывали непонятный страх, который не могла победить в них даже нежная привязанность.

Когда она вошла в комнату, Эммануил вздрогнул, словно при появлении привидения, встал, сделал три шага вперед, почтительно преклонил колено и поцеловал руку, которую маркиза ему протянула.

– Встань, Эммануил, – сказала она, – я рада, что тебя вижу.

Маркиза произнесла эти слова так спокойно и холодно, как будто ее сын, которого она уже пять месяцев не видела, уехал только вчера. Эммануил подвел мать к креслу, она села, а он стал перед ней в почтительной позе.

– Я получила твое письмо, граф, – сказала она, – и вижу, что ты человек ловкий. Ты рожден, чтобы быть дипломатом, и барону Лектуру надо было бы выпросить тебе у короля не полк, а место посланника.

– Лектур готов просить обо всем, чего бы мы ни захотели, матушка, и ему ни в чем не откажут, потому что он имеет сильное влияние на министра Морепа и притом влюблен в мою сестру.

– Влюблен в девушку, которой он никогда не видел?

– Лектур – человек рассудительный, матушка. Он знает Маргариту по моим рассказам, знает по слухам о нашем богатстве и потому очень хочет стать вашим сыном и моим братом. Он сам просил, чтобы все предварительные обряды были совершены без него. Вы приказали объявить в церкви о помолвке Маргариты?

– Да, уже объявлено.

– Так послезавтра мы можем подписать брачный договор?

– Полагаю, все будет готово!

– Покорнейше благодарю вас, матушка.

– Эммануил, скажи мне, – продолжала маркиза, опершись на ручку кресла и нагнувшись к сыну, – он не спрашивал тебя о молодом человеке, который по его ходатайству отправлен в ссылку?

– Ни слова, матушка. Он, видно, понимает, что этого рода услуги требуются без всяких объяснений и их оказывают без расспросов; между порядочными людьми принято о них сразу и забывать.

– Так он ничего не знает?

– Нет, а если бы знал…

– Что же тогда?

– Он, думается мне, философски смотрит на подобные вещи, и это нисколько бы не изменило его намерений.

– Я так и думала: промотавшийся дворянчик, – словно говоря сама с собой, с выражением глубочайшего презрения произнесла маркиза.

– Но если и так, матушка, – сказал Эммануил с некоторым беспокойством, – вы, надеюсь, не откажете ему?

– О нет! Мы достаточно богаты для того, чтобы заплатить за положение при дворе, которое он поможет завоевать нашему семейству, ведь мы так давно его лишены.

– Да, остается только согласие Маргариты…

– Ты полагаешь, что она может воспротивиться моему приказанию?

– А вы думаете, что она совершенно забыла Лузиньяна?

– По крайней мере за эти полгода она не осмеливалась при мне вспоминать о нем.

– Подумайте, матушка, – продолжал Эммануил, – ведь эта женитьба – единственное средство придать некоторый блеск нашей фамилии. Я не смею скрывать от вас нашего положения. Отец уже лет пятнадцать болен и не появляется при дворе, поэтому покойный король совершенно забыл о его существовании, а молодой не вспомнил о нем ни разу после вступления на престол. Вы из-за своей привязанности к отцу никогда не покидали его с тех пор, как он лишился здоровья. Конечно, вашу преданность можно ставить в пример, но свет не умеет ценить ее, и в то время как вы здесь, в глуши Бретани, исполняете то, что по строгости своих правил называете долгом, прежние ваши друзья или умерли, или забыли о нас, так что, когда я явился ко двору… Больно сказать!.. Имя д’Оре было их величествам известно лишь из истории…

– Да, я знаю, – сказала маркиза, – в Париже люди забывчивы! Но я надеюсь, что провидение будет милостиво к нам и к нашей милой Франции…

– О, что может нарушить ее благоденствие! – прервал ее Эммануил с той непостижимой, слепой верой в будущее, которой отличалось тогдашнее французское дворянство. – Людовик XVI молод и добр, Мария-Антуанетта молода и прекрасна, верный французский народ их обожает. Я думаю, их величества вне ударов судьбы.

– Никто на свете не может быть выше слабостей и заблуждений человеческих, – сказала маркиза, покачав головой. – Ничье сердце не в состоянии полностью господствовать над своими страстями. Голова, чья бы ни была, может поседеть в одну ночь. Ты говорил, что наш народ верен своим государям… – Маркиза встала, подошла к окну и медленно протянула руку к океану. – Посмотри, – торжественно произнесла она, – вот море: теперь оно спокойно, но завтра, нынче ночью, может быть через час ветер принесет к нам предсмертные крики людей, которых оно поглотит в своих безднах. Я не живу в свете, но до меня доходят слухи. Правда ли, что есть философская секта, в которую вовлечены многие знатные люди? Правда ли, что целая часть света желает стать отдельным государством и какая-то чернь называет себя нацией? Я слышала даже, что некоторые знатные люди переплыли океан, чтобы предложить мятежникам свою саблю, которую их предки обнажали только в защиту законных государей. Мне говорили, но я этому не верю, что даже король Людовик XVI и королева Мария-Антуанетта, забывая, что все государи – братья между собой, одобряют эти действия своих подданных и даже чин и грамоту свою даровали какому-то корсару?

– Правда, все это правда, – подтвердил удивленный Эммануил.

– Ну да сохранит и помилует господь короля и королеву! – сказала маркиза, медленно выходя из комнаты.

Эммануил был так поражен ее печальными предчувствиями, что не смог произнести ни слова, не попросил остаться, даже не простился. Он стоял задумавшись, подавленный тенью, которую отбросил на него траур матери, но скоро беспечный характер снова взял верх над грустью, он рассеянно отошел от окна, выходившего к морю, и оперся на другое, откуда видна была вся равнина, простирающаяся между Оре и Ванном.

Через несколько минут граф заметил вдали двух всадников, ехавших по той же дороге, по которой недавно ехал он сам. Всадники, по-видимому, тоже направлялись к замку, и скоро стало видно, что это господин со своим слугой. Первый был одет, как обыкновенно одевались в то время молодые франты: короткий зеленый сюртук с золотыми позументами, узкие панталоны из белого трико, сапоги с отворотами и круглая шляпа. Волосы были связаны лентой. Он ехал на прекрасном английском скакуне и управлял им с легкостью кавалериста, который полжизни провел в седле. За ним, в некотором отдалении, ехал слуга в красивой, расшитой золотом ливрее, которая соответствовала знатному виду господина. Эммануил, внимательно следивший за спутниками, полагал сначала, что это барон Лектур вздумал удивить его, приехав раньше назначенного времени, но вскоре заметил свою ошибку. Графу показалось, однако, что он уже где-то видел этого молодого человека, но никак не мог припомнить где. Пока граф раздумывал, когда и при каких обстоятельствах случилось ему столкнуться с ним, приезжие скрылись за углом стены. Спустя минут пять Эммануил услышал во дворе цоканье копыт, и вслед за этим лакей отворил дверь и доложил: «Мосье Поль»!

Глава V

Имя было известно Эммануилу, но он еще не успел припомнить, кому из его знакомых оно принадлежит, как дверь отворилась и приезжий вошел в комнату. Это посещение было очень некстати – графу очень хотелось на досуге поразмышлять о своих планах на будущее, – однако правила приличия заставили его принять посетителя со всей вежливостью, тем более по всему заметно было, что он человек светский и знатный. Раскланявшись, Эммануил пригласил незнакомца сесть, разговор начался с обмена любезностями.

– Очень рад, что имею честь видеть вас, граф, – сказал приезжий.

– Мне весьма приятно, что вы нашли меня дома, я только что приехал из Парижа.

– Знаю, граф, потому что я ехал следом и везде по дороге справлялся о вас у почтальонов, которые вас везли.

– Позвольте спросить, – произнес нетерпеливо Эммануил, – чему обязан таким вниманием к моей персоне?

– О, оно вполне понятно, ведь мы же с вами старые знакомые, и я, знаете, граф, несколько обижен тем, что вы меня совершенно забыли.

– Мне тоже кажется, что я где-то вас видел. Но, извините, право, не вспомню. Сделайте одолжение, подскажите, пожалуйста, где я имел удовольствие с вами встречаться?

– Если так, граф, то, видно, у вас память действительно слаба, потому что в эти полгода мы с вами встречались трижды.

– Хоть мне и стыдно, однако сделайте одолжение, напомните, где, когда, при каких обстоятельствах я имел честь в первый раз встретиться с вами?

– Познакомились мы, граф, на морском берегу, в Пор-Луи. Помните, вы хотели кое-что разузнать об одном фрегате, который в то время стоял там, и мне посчастливилось показать вам его. Я был одет тогда лейтенантом королевского флота, а вы – в мундир мушкетера.

– Да, точно, я даже помню, что отбыл с корабля, не поблагодарив вас за услугу, которую вы мне оказали.

– Нет, граф, вы меня благодарили, но уже при втором нашем свидании.

– Где ж это?

– На том же корабле, в каюте. Помните старого капитана в синем мундире, красном камзоле, красных штанах, в серых чулках и в пудре? Правда, он показался вам лет на тридцать постарше лейтенанта… и все-таки хорошо, что мне удалось так быстро состариться, потому что вы, вероятно, не решились бы вверить молодому человеку важной тайны, которую мне тогда сообщили.

– Это невероятно, но теперь мне кажется, что это точно правда. Да-да, я помню: вы, то есть… старый капитан стоял в тени, и глаза его блестели точно так же, как теперь ваши. Я их не забыл! Но вы говорите, что мы еще раз где-то виделись? Это уж я совсем не помню.

– В последний раз мы с вами встретились, граф, с неделю назад в Париже… у Сен-Жоржа, в фехтовальном зале. Вы, может быть, вспомните англичанина в красном мундире и с яркими рыжими волосами, они даже под пудрой были рыжими, помните? Я даже имел честь подраться с вашим сиятельством и тронул вас три раза, а вы меня ни одного. В этот раз меня звали Джонсоном.

– Странное дело! Совсем другой человек, а взгляд точно тот же самый.

– Да, граф, какие бы трюки с одеждой ни проделывал человек, взгляда своего он изменить не может, ведь в глазах каждого из нас есть своя искорка. И лейтенант, и капитан, и англичанин – все это ваш покорнейший слуга.

– А сегодня кто же вы, позвольте спросить? Согласитесь, этот вопрос совсем не лишний, когда имеешь дело с человеком, который так великолепно может входить в роль.

– Сегодня, как вы, граф, изволите видеть, я не имею никакой причины кого-то изображать и явился к вам в простом костюме, в котором молодые люди обычно ездят в гости друг к другу. Сегодня я могу быть кем вам будет угодно: французом, англичанином, испанцем, даже американцем. На каком из этих языков хотите продолжать нашу беседу?

Граф улыбнулся.

– Некоторые из них мне тоже знакомы, как и вам, но приятнее всего, согласитесь, говорить на своем родном языке. Проще понять друг друга.

– Как вам угодно, граф, – ответил меланхолично Поль. – Я, знаете, тоже люблю французский язык больше всякого другого, потому что и моя родина – Франция.

– Однако, увлекаясь языками, – сказал Эммануил насмешливо, – вы, надеюсь, не всегда забываете о деле. Может, вспомните и о том, за которым ко мне пожаловали?

– Ваша правда, граф. Дело, которое привело меня к вам, вот какое. С полгода назад, гуляя в Пор-Луи по берегу, вы заметили на внешнем рейде фрегат с узким кренгованием, высокими тонкими мачтами и, конечно, подумали: «Видно, капитану этого судна нужен ходкий корабль, раз на нем так мало дерева и так много парусов», – и поэтому вам пришло в голову, что я какой-нибудь флибустьер, то есть пират. Ведь верно?

– Но разве это не так?

– Я не раз удивлялся, граф, вашей сметливости и остроте взгляда, который сразу проникает в суть вещей, – сказал Поль с легкой иронией.

– Комплименты мне ни к чему, – сердито ответил Эммануил. – Давайте лучше поговорим о деле.

– Тогда вы тоже так рассуждали и попросили какого-то лейтенанта отвезти вас на этот фрегат, где познакомились со старым капитаном. У вас было предписание морского министра, в котором всякому командиру судна, идущего под французским флагом в Мексиканский залив, вменено было в обязанность отвезти по вашему требованию в Кайенну одного государственного преступника. Помните? Звали его Лузиньян.

– Все это правда.

– Я исполнил это предписание. Я не знал тогда, что вся вина этого мнимого государственного преступника состояла в том, что он любил вашу сестру.

– Капитан!.. – зло сказал Эммануил, вскочив со стула.

– Какие у вас прекрасные пистолеты, – продолжал спокойно Поль, рассматривая оружие, которое граф небрежно бросил на стол, войдя в комнату.

– И они заряжены, – проговорил Эммануил с выражением, которого нельзя было не понять.

– А надежны они? – спросил Поль с притворным равнодушием.

– Вы хоть сейчас можете их опробовать, если вам будет угодно выйти со мною в парк, – ответил Эммануил.

– Зачем, это можно сделать и здесь. – Поль опять притворился, что не почувствовал вызова в словах графа. – Вот хорошая цель и на порядочном расстоянии.

Капитан быстро взял пистолет, взвел курок и направил ствол его через открытое окно к верхушке дерева. На верхней ветке сидел и весело чирикал зяблик, раздался выстрел – и крохотная птичка, разорванная пополам, упала на землю. Поль спокойно положил пистолет на стол.

– Да, ваши пистолеты хороши, – сказал он.

– Должен выразить вам свое восхищение, – воскликнул Эммануил, – вы удивительный стрелок!

– Немудрено, граф, – произнес Поль с обычным своим меланхоличным видом. – В долгие штили мы, моряки, вынуждены искать развлечений, которых у вас, сухопутных, так много. Иногда стреляем по морским рыболовам, которые бросаются с воздуха, чтобы схватить на поверхности воды рыбу, по ласточкам, которые, утомившись от длинного пути, садятся отдыхать на реи. Вот, граф, каким образом приобретается ловкость в искусстве, которое кажется вам совершенно непонятным в моряке.

– Продолжайте, капитан, только, если можно, вернемся к нашему общему знакомому.

– Извольте, граф. Лузиньян оказался честным и храбрым молодым человеком. Он рассказал мне свою историю, и я узнал, что он был сыном близкого приятеля вашего отца и что, оставшись после его смерти без денег и круглым сиротой, был принят к вам в дом за два года до того, как по какой-то таинственной причине маркиз лишился рассудка. Что он воспитывался вместе с вами и с самого начала вы возненавидели его, а сестра ваша полюбила. Он рассказал, как вместе с Маргаритой они росли в этом уединении и замечали свое одиночество только тогда, когда не были вместе, о своей юношеской страсти и чувстве вашей сестры. Вы знаете, ведь она, как Юлия, – помните, у Руссо? – сказала ему: «Я буду принадлежать тебе или могиле».

– О, она, не сомневайтесь, сдержала свое слово!

– Знаю! И вы, благородный – ведь так считает свет? – молодой человек, безудержно поносите чувство молоденькой девушки, которая по своей чистоте и невинности не могла устоять против природного влечения и любви? Из рассказа Лузиньяна я понял, что ваша мать, постоянно ухаживающая за больным мужем, не могла наблюдать за дочерью… Я знаю не только о слабостях вашей сестры, граф, но и о необыкновенной преданности вашей матери, хотя, на мой взгляд, она женщина строгая. Может быть, потому, что ей никогда в жизни не случалось совершать проступка… Однажды ночью ваша матушка услышала приглушенные стоны. Она зашла в комнату Маргариты и, подойдя к постели несчастной, вырвала у нее из рук младенца, который только что родился. Маргарита потеряла сознание при виде матери, и ребенок бесследно исчез из вашего замка. Так ли это было, ваше сиятельство? Верно ли рассказали мне эту страшную историю?

– Да, – ответил Эммануил, совершенно пораженный, – я должен признаться, что вам известны все подробности.

– Дело в том, – сказал Поль, вынимая из кармана портмоне, – дело в том, что обо всем этом говорится в письмах вашей сестры к Лузиньяну. Готовясь занять между ворами и убийцами место, которое получил по вашей протекции, он отдал их мне и просил возвратить Маргарите.

– Отдайте письма, капитан! – Эммануил быстро протянул руку к портмоне. – Вы можете быть уверены, что они будут в целости возвращены сестре, которая была так безрассудна, что…

– Что смела жаловаться единственному на свете человеку, который по-настоящему ее любил? – Поль отдернул портмоне и спрятал его в карман. – В самом деле, какое безрассудство! Мать отнимает у нее ребенка, а она поверяет свои чувства по этому поводу отцу этого ребенка! Какая безрассудная сестра! Не найдя опоры в брате, она унижает свое знатное имя, выставляя его под письмами, которые могут в глазах света… как это у вас называется?.. покрыть все семейство позором.

– Если вы так хорошо понимаете всю важность этих писем и не хотите отдать их мне, – сказал Эммануил, покраснев от нетерпения, – то исполните поручение вашего приятеля – отдайте их сестре или матушке.

– Так я и хотел было сделать, когда вышел на берег в Лорьяне, но дней десять или двенадцать назад я зашел в церковь…

– В церковь?

– Да, граф, в церковь.

– Зачем же это? Вы верите в Бога?

– А на кого же мне надеяться в шторм или бурю? Вам никогда, граф, не доводилось увидеть шторм не с берега, а в море?

– Нет, капитан. Так что же в этой церкви?..

– А в этой церкви я услышал, как аббат объявлял о скором бракосочетании Маргариты д’Оре с бароном Лектуром. Я спросил о вас. Мне сказали, что вы в Париже, а мне самому было необходимо ехать туда, чтобы доложить его величеству королю об исполнении данного мне поручения.

– Королю!

– Да, ваше сиятельство, самому королю, его величеству Людовику XVI. Я поехал, встретил вас у Сен-Жоржа, узнал, что вы торопитесь, и постарался поспеть сюда сразу после вас… И вот я здесь, но намерения мои изменились.

– Что же вы теперь хотите делать? Говорите, надо же нам когда-нибудь кончить этот разговор!

– Мне пришло в голову, что если уж все покинули несчастного ребенка, даже мать, то кроме меня некому о нем позаботиться. В вашем положении, граф, учитывая ваше желание вступить в родство с бароном Лектуром, который только один, по вашему мнению, может помочь вам в исполнении ваших честолюбивых замыслов, вы охотно дадите за эти письма любую сумму, например сто тысяч франков. Это не много при доходе в двести тысяч ливров.

– Но кто же поручится мне за то, что эти сто тысяч…

– Понимаю. Дайте мне письменное обязательство выплачивать ежегодно Гектору Лузиньяну проценты от этих ста тысяч, и я отдам вам письма вашей сестры.

– Больше вам ничего не надо?

– Кроме того, я требую, чтобы вы отдали этого ребенка в мое распоряжение: на деньги, которые получу от вас, я буду его воспитывать вдалеке от матери, которая забудет сына, и от отца, которого вы отправили в ссылку.

– Хорошо. Если б я знал, что дело идет о такой мелкой сумме и что вы приехали по такому ничтожному поводу, я не стал бы и беспокоиться. Однако вы мне позволите поговорить об этом с маркизой?

– Ваше сиятельство… – начал было слуга, отворяя дверь.

– Меня дома нет, я не принимаю, пошел вон! – сказал Эммануил с досадой.

– Мадемуазель Маргарите угодно поговорить с вашим сиятельством.

– Мне некогда, пусть придет в другое время.

– Они изволят говорить, что им нужно непременно сейчас же с вами повидаться…

– Пожалуйста, из-за меня не стесняйтесь, – сказал Поль.

– Но сестра не должна вас видеть. Вы понимаете, что это решительно невозможно.

– Согласен, но и мне никак нельзя уехать отсюда, не завершив дéла, за которым я приехал… Позвольте мне войти в этот кабинет.

– Очень хорошо, – ответил граф, отворяя дверь. – Но только поскорее.

Поль вошел в кабинет, Эммануил захлопнул за ним дверь, и в ту же минуту с другой стороны вошла Маргарита.

Глава VI

Маргарита д’Оре, печальную историю которой читатель уже знает из разговора Поля с Эммануилом, была одной из тех нежных и бледных красавиц, которые носят на себе явственный отпечаток знатного происхождения. Благородная кровь предков заметна была и по мягкой гибкости ее стана и матовой белизне кожи, и по совершенству тоненьких пальчиков, оканчивающихся розовыми, прозрачными ноготками. Ясно было видно, что ножки эти, такие маленькие, что обе влезли бы в башмак простой женщины, умеют ходить только по мягким коврам или по ухоженной лужайке в парке. В осанке, грациозной походке Маргариты было, впрочем, что-то надменное, как в изображениях на фамильных портретах. При взгляде на нее можно было догадаться и о ее готовности к самопожертвованию, и о гордости и стойкости натуры. Видно было, что удары судьбы могут согнуть ее как лилию, а не как тростинку.

Когда хрупкая фигурка сестры возникла на пороге комнаты, Эммануил обернулся. Лицо ее выражало глубокое страдание, глаза покраснели от слез. Видно было, что она собрала все свои силы, чтобы казаться спокойной. Увидев брата, Маргарита сделала болезненное усилие совладать с собой и уже довольно уверенно подошла к креслу, на котором он сидел. Гримаса нетерпения на лице Эммануила остановила ее, и эти дети одной матери посмотрели друг на друга как чужие: один глазами честолюбия, другая – глазами страха. Однако Маргарита быстро справилась со своими чувствами.

– Наконец ты приехал, Эммануил, – сказала она. – Я очень ждала тебя, но по тому, как ты принимаешь сестру, догадываюсь, что напрасно я на тебя надеялась.

– Если моя сестра опять стала такой, какой она должна была всегда быть, – высокопарно произнес Эммануил, – то есть покорной и почтительной дочерью, она, конечно, подумала за время моего отсутствия о своем положении, поняла, чего требует от нее место, занимаемое нами в свете, забыла свои романтические бредни, которые компрометируют не только ее и о которых, следовательно, нечего и вспоминать. В таком случае я готов обнять ее, и сестра всегда будет мне сестрой.

– Выслушай меня, – сказала Маргарита, – и не принимай слов моих за упреки кому бы то ни было. Я хочу оправдаться только перед собой. Если б матушка… нет, я никогда не стану осуждать своей матери! Долг перед отцом заставил ее забыть о нас… Если б матушка была для меня тем, кем бывает обычно мать для своих дочерей, я бы открывала ей свое сердце, как книгу, а она могла бы сразу, как только в ней появлялись не те мысли, предостеречь меня, и я бы избежала искушения. Если бы я была воспитана в большом свете, а не как дикий цветок росла в тени этого замка, я бы с детства понимала свое положение, о котором ты мне теперь напоминаешь, и, вероятно, не нарушила бы приличий, которых оно от меня требует. Если б я общалась со светскими женщинами с веселым умом и холодным сердцем, которых ты мне часто расхваливаешь, но которых я никогда не видела, то, следуя их примеру, смогла бы кем-нибудь увлечься… Да! Может быть, тогда я забыла бы прошлое, посеяла на нем новые воспоминания, как сажают цветы на могилах, а потом нарвала этих цветов и сделала себе из них бальный букет и свадебный венок. Но, к несчастью, меня стали предостерегать, когда уже нельзя было избежать опасности, мне напомнили о моем имени и положении в свете, когда я уже стала недостойной их, и теперь требуют, чтобы я думала о радостном будущем, когда сердце плачет о прошлом!..

– Что ж из этого следует? – спросил Эммануил с досадой.

– Ты должен это понять, Эммануил, ты один можешь помочь мне. Я не могу прибегнуть к помощи отца, увы! Он вряд ли узнал бы во мне свою дочь. Нет надежды у меня и на доброе отношение матушки: от одного ее взгляда кровь застывает в моих жилах, одно ее слово убивает. К тебе одному я могу обратиться, тебе одному могу сказать: «Брат, теперь ты у нас старший в доме, ты теперь должен заботиться о чести нашего имени. Я совершила недостойный поступок и наказана за него, как за преступление. Не достаточно ли этого?»

– Что же далее? – Эммануил холодно смотрел на сестру. – Говори яснее, чего ты от меня хочешь?

– Эммануил, если мне не суждено прожить жизнь с единственным человеком, которого я могу любить, то прошу тебя, умоляю не наказывать меня слишком жестоко. Матушка – да простит ее Бог! – так безжалостно отняла у меня моего ребенка, словно у нее самой никогда не было детей! И мой ребенок будет расти где-то далеко от меня, в забвении и среди чужих людей. Матушка взялась за моего сына, а ты, Эммануил, ты решил погубить его отца и поступил с ним так жестоко, как нельзя поступать, я не говорю уже человеку с человеком, даже судье с преступником. Теперь вы оба объединились против меня и хотите подвергнуть пытке, выдержать которую я не в состоянии. Именем нашего детства, которое мы провели в одной колыбели, нашей юности, которая протекала под одной кровлей, именем нашего родства заклинаю тебя: отпусти меня в монастырь! Там, клянусь тебе, оплакивая свой проступок на коленях перед Господом, я буду молить его в награду за мои слезы и страдания возвратить рассудок нашему отцу, наделить матушку душевным спокойствием и благополучием, осыпать тебя, Эммануил, почестями, славой, богатством! Умоляю тебя, позволь мне это сделать!

– Хорошо придумано, сестрица! Пусть в свете говорят, что я пожертвовал сестрой ради своего возвышения, стал наследником ее состояния еще при жизни несчастной. Ты с ума сошла! Это невозможно!

– Выслушай, что я тебе еще скажу, Эммануил, – Маргарита оперлась о спинку стула, который стоял подле нее.

– Что еще? Говори!

– Скажи, если ты кому-нибудь даешь слово, ты ведь его держишь?

– Я дворянин.

– Ну, так посмотри на этот браслет…

– Вижу. И что же в нем замечательного?

– Он заперт ключом, ключ от него на перстне, этот перстень отдан вместе с моим словом, и я буду считать себя свободной только в том случае, если он вернется ко мне.

– А у кого же этот ключ?

– У человека, который по твоей и матушкиной милости так далеко, что послать за ключом невозможно. Он в Кайенне.

– Да ты побудь только два месяца замужем, – сказал Эммануил с иронической улыбкой, – и этот браслет так тебе надоест, что сама захочешь его скинуть.

– Я, кажется, говорила тебе, что он заперт.

– А разве ты не знаешь, что делают, когда теряют ключ от двери и не могут попасть домой? Посылают за слесарем!

– Слушай внимательно, Эммануил, – сказала Маргарита, повысив голос и торжественно протягивая к брату руку. – Чтобы снять браслет, вам придется послать за палачом. Эта рука не достанется никому, если только ее не отрубят.

– Тише! Ради бога, тише! – Эммануил вскочил и с беспокойством посмотрел на дверь кабинета.

– Ну вот, все кончено, – грустно сказала Маргарита. – Я надеялась только на тебя, Эммануил. Я знаю, что ты не в состоянии понять глубокого чувства, но ты не зол. Мне очень плохо… Ты видишь, я говорю правду: это замужество – моя гибель! Для меня легче монастырь, нищета, даже смерть. А тебе трудно всего лишь выслушать меня, ты не хочешь понять свою родную сестру. Теперь я пойду к тому, за кого вы хотите меня выдать, и объясню, как бесчестно будет для него жениться на мне против моей воли. Если мне это не удастся, я ему во всем признаюсь, расскажу о моей любви, о ребенке. Да, я скажу ему, что у меня есть сын, хоть вы его у меня похитили и я не могу его видеть. Но он жив, я это знаю! Смерть ребенка не может не отозваться в сердце матери. Если и это не подействует, я скажу, что и теперь люблю, а его не могу, никогда не буду любить.

– Пожалуйста, говори ему что хочешь! – сказал Эммануил с досадой. – Нынче вечером мы подпишем твой брачный договор, а завтра ты станешь баронессой Лектур.

– Что ж, ты сделаешь меня несчастнейшей из женщин! – ответила Маргарита. – Я никогда уже не смогу ни любить брата, ни уважать мужа! Прощай, Эммануил, но не забудь: брачный договор еще не подписан!

Маргарита вышла из кабинета с выражением глубокого холодного отчаяния на лице, не увидеть которого было невозможно. Эммануил смотрел ей вслед с беспокойством; он считал уже, что одержал победу, а теперь видел, что придется выдержать еще упорную борьбу с этим хрупким существом.

Некоторое время граф сидел безмолвно и неподвижно, потом обернулся и увидел стоящего в дверях кабинета капитана Поля. Эммануил совсем забыл о госте, однако тут же вспомнил не только о его присутствии, но и о том, как важно для него в подобных обстоятельствах иметь бумаги, которые предлагал моряк. Граф поспешно сел к столу, схватил перо и бумагу и быстро проговорил Полю:

– Теперь мы одни и можем кончить наше дело. Каких обязательств вы от меня требуете? Диктуйте, я буду писать.

– Не нужно, – сказал холодно капитан.

– Не нужно?

– Я изменил свои намерения.

– Что это значит? – спросил Эммануил, испугавшись последствий, которые могла повлечь за собой эта неожиданная фраза.

– Ребенку я дам сто тысяч, а сестре вашей отыщу мужа, – сказал Поль с холодной решительностью.

– Кто вы ей? – закричал, не выдержав, Эммануил. – Кто вы такой, что осмеливаетесь располагать судьбой моей сестры, которая совсем вас не знает, никогда не видела?

– Кто я? – переспросил Поль, улыбаясь. – Признаюсь вам, что я об этом так же мало знаю, как и вы. Рождение мое – тайна, которая откроется, когда вашему покорному слуге стукнет двадцать пять лет.

– Когда же это произойдет?

– Сегодня вечером. Завтра я к вашим услугам, граф, и готов сообщить все, что сам узнаю. – Поль поклонился.

– Теперь я выпущу вас отсюда, – сказал Эммануил, – но с условием, что мы еще увидимся.

– Я сам хотел вас об этом просить, – ответил Поль, – и очень рад, что вы предупредили мои намерения.

Он поклонился еще раз и вышел из комнаты.

Слуга и лошадь капитана стояли у ворот замка. Он сел и поехал к гавани. Как только замок исчез из виду, Поль соскочил с коня и пошел к рыбачьей хижине, стоявшей на самом берегу. Возле нее сидел на лавочке молодой человек в матросском платье. Он находился в такой глубокой задумчивости, что даже не заметил приближения капитана. Поль положил руку ему на плечо, молодой человек вздрогнул, взглянул на него и ужасно побледнел, хотя открытое, веселое лицо, склонившееся над ним, совсем не предвещало дурных вестей.

– Ну, – сказал Поль, – я ее видел.

– Кого?

– Кого! Разумеется, Маргариту.

– Что мне до этого за дело!

– Она очень мила.

– О, это я и без тебя знаю!

– Она тебя любит по-прежнему.

– О боже! – вскричал молодой человек и порывисто обнял Поля.

Глава VII

Разумеется, читатель легко может понять, что произошло с нашими героями в те полгода, когда он потерял их из виду, однако для полной ясности приведем здесь некоторые подробности из их жизни.

Вечером того дня, когда происходило морское сражение, Лузиньян рассказал Полю историю своей жизни, историю простую, без приключений. Главным событием в ней была любовь, она составляла все счастье и горе Лузиньяна. При той свободной жизни, существовании, не подчиненном светским условностям, привычке царствовать у себя на корабле Поль имел здравое понятие о справедливости и праве и решил не исполнять предписание морского министра. Кроме того, хотя корабль его и стоял на якоре под французским флагом, однако принадлежал он к американскому флоту.

«Индианка» продолжала крейсировать в проливе Ла-Манш, но, не найдя работы в океане, капитан сделал высадку в Вайт-Гевене, маленьком порту графства Камберлендского, с двадцатью своими матросами, в числе которых был и Лузиньян, взял небольшую крепость, заколотил в ней пушки, сжег несколько купеческих судов, стоявших на рейде, и снова благополучно вышел в море. Потом он пустился к шотландским берегам, чтобы захватить графа Селькирка и увезти его заложником в Соединенные Штаты, но это предприятие не удалось из-за одного непредвиденного обстоятельства: граф был в то время в Лондоне. В обоих этих сражениях Лузиньян дрался так же храбро, как и в первом бою «Индианки» с бригом, и Поль порадовался, что ему выпал жребий воспротивиться несправедливости. Он решил не только избавить Лузиньяна от ссылки, но и восстановить честь его имени; сделать это молодому моряку, в котором читатели, конечно, уже узнали знаменитого корсара Поля Джонса, было легче, чем кому-либо другому, потому что, получив от Людовика XVI разрешение преследовать английские корабли, он должен был ехать в Версаль – рассказать королю о своих победах.

Он снова бросил якорь в Лорьянском порту, чтобы быть поближе к замку Оре. Сойдя на берег, Поль и Лузиньян расспросили жителей о семействе маркиза и узнали, что Маргарита помолвлена с бароном Лектуром. Лузиньян в первом порыве отчаяния решил во что бы то ни стало повидаться с возлюбленной, хотя бы только для того, чтобы упрекнуть ее в забывчивости. Поль, более спокойный и не столь легковерный, взял с него честное слово не выходить на берег, пока он сам все не разузнает. Услышав, что еще две недели должны пройти до свадьбы, капитан, отправился в Париж, представился королю, и тот пожаловал ему шпагу с золотым эфесом и военный орден. Пользуясь хорошим настроением и расположением к нему Людовика XVI, Поль рассказал историю Лузиньяна и выпросил своему другу не только прощение, но и в награду его заслуг место губернатора Гваделупы. Несмотря на хлопоты, он, однако ж, не терял из виду графа Эммануила. Узнав, что тот едет в свой замок, Поль пустился вслед за ним, велел сказать Лузиньяну, чтобы он подождал его, и сам приехал в замок Оре через час после графа. Мы видели уже, как он убедился в глубоком чувстве Маргариты к своему другу при разговоре ее с братом и как, выйдя из замка, нашел Лузиньяна на морском берегу, где тот ожидал его.

Молодые люди пробыли вместе почти до вечера. Потом Поль снова отправился к замку Оре. В этот раз он двинулся вдоль его ограды и дошел наконец до ворот, ведущих в лес, который тоже принадлежал маркизу д’Оре.

Между тем, спустя около часа после того, как Поль вышел из рыбачьей хижины, где скрывался Лузиньян, маркиза д’Оре, надменная наследница знаменитых Сабле, тоже вышла из замка. Она по-прежнему была в черном платье, только набросила на голову длинное траурное покрывало, которое спускалось до самой земли. Место, которое наш молодой и беспечный капитан искал, так сказать, на ощупь, ей было хорошо известно. Это был маленький караульный домик в нескольких шагах от входа в парк. В нем жил старик, которого, как и многих других, маркиза постоянно навещала и чем-нибудь одаривала – делала пожертвования, которыми и прославилась в большей части Бретани. Она исполняла свои обязанности благотворительницы с обыкновенным своим холодным и надменным видом, и никогда на мрачном лице ее не выражалось кроткого сострадания. Тем не менее каждый месяц с величайшей точностью посещала она своих бедняков и заменяла обаяние доброты строгим выполнением долга.

Сегодня маркиза была мрачнее обыкновенного и медленно шла через парк к этому сторожевому домику, где, как говорили, жил старый слуга ее родителей. Дверь его была отворена, словно для того, чтобы в комнату проникали последние лучи заходящего солнца – такие нежные в мае, такие живительные для стариков. Но в домике не было никого. Маркиза вошла, осмотрелась и, как будто зная, что тот, кто ей нужен, непременно должен скоро возвратиться, решила подождать его. Она села, но в таком месте, куда солнечные лучи не доходили. Казалось, что, подобно гробовым статуям, ей хорошо только в мрачной сырости могильных склепов.

Маркиза просидела с полчаса – неподвижно и погрузившись в свои размышления, – когда наконец между нею и догорающим светом в дверях показалась тень. Она медленно подняла глаза и увидела того, к кому пришла. Оба вздрогнули, как будто встретились нечаянно, а между тем они виделись почти каждый день.

– Это ты, Ашар? – произнесла едва слышно маркиза. – Я уже с полчаса тебя жду. Где это ты был?

– Если б ваше сиятельство потрудились пройти еще пятьдесят шагов, вы бы изволили найти меня у большого дуба на опушке леса.

– Ты знаешь, что я никогда не хожу в ту сторону, – ответила маркиза с видимым трепетом…

– И напрасно, сударыня. На небе есть человек, который имеет право на наши общие молитвы и, я думаю, удивляется, что слышит только молитвы старого Ашара.

– Откуда ты знаешь, что и я не молюсь о нем? – Маркиза заговорила с каким-то лихорадочным волнением. – Мертвые не требуют, чтобы мы вечно стояли на коленях у их могил.

– Я этого и не думаю, госпожа, – ответил старик с выражением глубокой горести, – но уверен, что если после смерти от нас что-нибудь остается на земле, то это что-то трепещет от радости, услышав шаги тех, кого мы при жизни любили.

– Но, – сказала маркиза тихим глухим голосом, – если эта любовь была преступна!

– Как бы ни преступна была она, – ответил Ашар, тоже понизив голос, – слезы и кровь ее загладили. Бог милостив!

– Да! Бог, может быть, и простил, – проговорила маркиза, – но если б свет знал, что знает Бог, простил бы он?

– Свет! – вскричал старик. – Свет!.. Наконец-то вы откровенно сказали то, что думаете! Свет!.. Да, этому идолу, этому призраку вы пожертвовали всем – своей любовью, верностью, материнским долгом, своим и чужим счастьем… Свет! Да, вы боитесь только света и поэтому оделись в траурное платье, надеясь скрыть под ним угрызения совести. Вы обманули совесть, и свет принял раскаяние ваше за добродетель.

Маркиза приподняла голову и отбросила покрывало, чтобы рассмотреть лучше того, кто говорил ей такие странные речи, но, не увидев ничего нового на спокойном лице старика, она сказала:

– Ты говоришь сегодня с какой-то досадой, как будто я чем-нибудь виновата перед тобой. Разве я не исполнила какого-нибудь из своих обещаний? Или люди, которым я приказала служить тебе, непочтительны и непослушны твоей воле? Если так, то скажи: ты знаешь, я все сделаю для тебя.

– Простите меня, ваше сиятельство, но это не досада, а горе, влияние старости и одиночества. Вы должны знать, каково терпеть горе, о котором никому нельзя рассказать. Вы знаете, что значат слезы, которые падают капля за каплей на сердце, потому что их не смеешь никому показать. Нет, мне не на кого жаловаться. С тех пор как благодаря чувству, за которое я вам очень благодарен, хотя и не знаю причины его появления, – с тех пор, как вы сами стали смотреть за тем, чтобы у меня ни в чем не было недостатка, вы ни разу не забыли своего обещания, а иногда ко мне являлся даже ангел-утешитель.

– Да, – ответила маркиза, – я знаю, что Маргарита иногда приходит к тебе с человеком, который приносит еду, и мне очень приятно видеть, что она так заботится о тебе.

– Но за это, кажется, и я в точности исполняю свои обещания. Вот уже двадцать лет, как я чуждаюсь людей, прогоняю от этого дома всякое живое существо, чтобы как-нибудь, хоть во сне, не проговориться.

– Да, да, спасибо тебе, старик, ты верный хранитель моей тайны, – сказала маркиза, положив свою белую ручку на руку старого Ашара. – Поэтому сейчас я еще больше боюсь в один день лишиться всех плодов двадцати лет жизни, которая была еще мрачнее, уединеннее, еще ужаснее твоей!

– Да, я понимаю ваше положение. Но вам не раз, наверно, приходило в голову, что есть на свете человек, который может прийти и потребовать от меня раскрыть тайну, а я не имею права ему отказать. О да! Я уверен, что вы трепещете от одной этой мысли! Успокойтесь. Лет десять назад он убежал в Шотландию из училища, где мы его воспитывали, и с тех пор о нем ничего не слышно. Этот несчастный ребенок обречен был на безвестность и сам поспешил навстречу своей судьбе. Я думаю, он затерялся где-нибудь в беспредельном мире между миллионами существ, которые родятся, страдают и умирают на земном шаре. Он, наверно, потерял письмо отца своего и монету, по которой я мог бы его узнать, или – что еще лучше для вас – может быть, его уже нет на свете.

– Неужели ты не чувствуешь, Ашар, как жестоко говорить такие вещи матери? Разве ты не знаешь, сколько страданий заключено в сердце женщины? Неужели же я не смогу обрести покой, пока мой ребенок не умрет?! Ашар, друг мой, послушай: неужели тайна рождения, которую он двадцать пять лет не знал, вдруг станет так мучить его, что он уже не сможет жить без нее? Поверь мне, для него самого будет гораздо лучше, если он никогда ее не узнает. Я уверена, что до сих пор он был счастлив. Не мути его душу, старик, не вкладывай ему в голову мысли, которые могут повлечь за собой дурные поступки. Вместо того, что ты хочешь открыть ему, скажи лучше, что его мать также умерла… и ей тогда было бы лучше, чем теперь… но что, умирая… Господи, как мне хочется хоть раз его увидеть, хоть раз прижать к своему сердцу! Скажи, что мать, умирая, поручила его своей близкой подруге маркизе д’Оре, которая будет ему второй матерью.

– Понимаю, – ответил Ашар, печально улыбаясь. – Вы уже не раз мне об этом намекали, но сегодня, когда ему исполнилось двадцать пять лет, сегодня вы в первый раз высказались совершенно определенно. Признайтесь, я думаю даже, что, если б вы посмели, если б вы меня не так хорошо знали, вы бы предложили мне какую-нибудь награду за то, чтобы я не исполнил священной воли человека, который покоится так близко от нас.

Маркиза хотела что-то сказать, но Ашар остановил ее, протянув руку.

– Выслушайте меня, маркиза, и помните, что я никогда не изменю своему слову. Я свято исполнил свое обещание графине д’Оре, свято исполню и то, которое дал графу Морне. Если его сын – ваш сын – принесет мне монету, по которой я смогу узнать его, и потребует от меня мою тайну – я ее открою. Бумаги, доказывающие его происхождение, могут быть отданы ему, как вы знаете, только тогда, когда маркиза д’Оре не будет на свете. Эта тайна хранится здесь, – прибавил он, указав на сердце, – и никакая сила человеческая не вырвет ее у меня прежде времени, никакая сила человеческая не помешает мне открыть ее, когда наступит время. Бумаги лежат здесь, в ящике, ключ у меня, и они никуда не исчезнут оттуда, если только меня не убьют, чтобы их похитить.

– Но, – сказала маркиза, опершись на ручки кресла и чуть приподнявшись, – но ведь ты можешь, Ашар, умереть раньше моего мужа; он не так здоров, как ты, но зато ты старше его. Что тогда будет с этими бумагами?

– Я вверю их священнику, который будет исповедовать меня перед смертью.

– Да, прекрасно придумано! – воскликнула маркиза, вставая. – А цепь моих опасений протянется до самой моей смерти, и последнее звено ее будет навечно приковано к моему гробу! О, я давно поняла, что на свете есть единственный в мире человек, который непоколебим, как скала. И надо же случиться, чтобы бог поставил его на моем пути как воплощение мести. И надо же, чтобы буря несла на него меня до тех пор, пока я не разобьюсь!.. Тайна моя в твоих руках, старик… Пусть так… делай с ней что хочешь! Ты властелин мой, а я твоя раба. Прощай!

Маркиза вышла из комнаты и медленными шагами возвратилась в замок.

Глава VIII

– Да, – сказал старик, грустно глядя ей вслед, – да, я знаю, что у вас, сударыня, сердце бронзовое, недоступное никакому страху, коме того, который создатель вложил в человеческое сердце, чтобы заменять иногда раскаяние. Но и этого довольно! Сегодня вы сознались, что недешево платите за свое доброе имя, вы покупаете его ценой вечных, беспрерывных мучений. Правда, маркиза д’Оре до того прославилась своей скромностью и порядочностью, что если бы истина явилась вдруг из-под земли или спустилась с неба, никто бы ей не поверил, ее сочли бы за клевету. Но что угодно провидению, то и будет, и все, что мы делаем в этом мире, давно написано в книге нашей судьбы.

– Хорошо сказано! – прозвучал чей-то голос, – свежий и звучный.

Ашар оглянулся: перед ним стоял молодой человек. Он подошел, видно, когда маркиза уходила, но беседа со стариком так на нее подействовала, что она не заметила гостя. Увидев, что хозяин дома остался один, Поль, – а это был он – приблизился и, как обычно, весело ответил на последние слова Ашара. Старик, удивленный этим неожиданным явлением, смотрел на него с таким видом, как будто хотел, чтобы он повторил свои слова.

– Я говорю, – продолжал Поль, – что в смирении, которое молится, гораздо больше величия, чем в философии, которая сомневается. Это правило наших квакеров, и для моего вечного блаженства было бы гораздо лучше, если бы я почаще вспоминал о нем, но увы!..

– Извините, – сказал старик, с удивлением поглядывая на молодого моряка, который спокойно стоял на пороге хижины. – Позвольте узнать, кто вы?

– Пока я дитя республики Платона, – по-прежнему весело ответил Поль. – Род человеческий мне брат, белый свет – отчизна, а своего у меня на земле только то место, которое я занимаю.

– Кого же вы ищете здесь? – спросил старик, невольно улыбаясь при виде веселого добродушия, сквозящего в лице неожиданного гостя.

– Мне необходимо найти, – ответил Поль, – в трех лье от Лорьяна, в пятистах шагах от замка Оре, домик, который дьявольски похож на этот, и в доме должен быть старик… чуть ли не вы.

– А как зовут этого старика?

– Ашаром.

– Да, это я.

– О, пусть будут благословенны ваши седые волосы! – сказал тихо Поль, и при этом нежность и уважение отразились на его лице. – Вот письмо, написанное моим отцом, и в нем сказано, что вы честный и благородный человек.

– Нет ли чего-нибудь еще в этом конверте? – вскричал старик и со сверкающими от радости глазами подошел к молодому капитану.

– Есть что-то, – ответил Поль, раскрывая конверт и вынимая оттуда венецианский цехин, переломленный пополам. – Какая-то золотая монета. Один кусок у меня, а другой должен быть у вас.

Ашар, не отрывая глаз от Поля, машинально протянул руку.

– Да, да, – произнес он, и при этом слезы выступили у него на глазах. – Да, это точно та самая монета!.. И притом такое удивительное сходство! – Он протянул руки к Полю. – Милый мой! О да, ты его сын!.. Боже мой, Боже мой! Я дожил, благодарю тебя!

– Что с вами? – спросил Поль, поддерживая старика, который весь дрожал от избытка чувств.

– Сынок, разве ты не понимаешь, что ты живой портрет своего отца? А я любил его так, что отдал бы за него свою жизнь и всю кровь до последней капли, и отдам теперь за тебя, если потребуешь!

– Спасибо тебе, мой старый друг, – ласково сказал Поль. – Можешь мне верить, цепь чувств не оборвалась между могилой отца и колыбелью сына. Кто бы ни был мой отец, если для того, чтобы походить на него, надо только иметь совесть без упрека, непоколебимое мужество, сердце, которое всегда помнит добро, – да, тогда я точно похож на моего отца, и душой еще больше, чем лицом!

– В нем все это было! – сказал старик, прижимая Поля к своей груди и со слезами глядя на него. – Да, у него были такая же гордость в голосе, такой же огонь в глазах, такое же благородство в сердце! Милый мой мальчик, почему же ты раньше не приходил? В жизни моей было столько мрачных часов, которые ты мог бы так скрасить!

– Почему? Потому что в этом письме сказано, чтобы я отыскал тебя, когда мне исполнится двадцать пять лет, а двадцать пять лет мне стукнуло недавно, с час тому назад.

Ашар печально опустил голову и некоторое время молчал, погрузившись в свои воспоминания.

– Двадцать пять лет, – прошептал он, – двадцать пять лет! Боже мой, а я еще все вижу, как ты родился здесь, как впервые открыл глаза вот в этой комнате. – И старик протянул руку к открытой двери.

Поль тоже задумался, потом огляделся вокруг.

– Здесь? Вот в этой комнате? – спросил он. – И я жил здесь до пяти лет, не правда ли?..

– Да! – вымолвил старик вполголоса, боясь помешать воспоминаниям.

Поль сидел, закрыв глаза руками, стараясь собрать воедино уплывавшие картины своего далекого детства.

– Постой, – глухо сказал он наконец, – я помню какую-то комнату, но мне все кажется, что я видел ее во сне. Если это та комната… Постой… Странно, как все оживает в памяти!

– Говори, сынок, говори! – попросил Ашар дрожащим голосом.

– Если это та комната, то направо от дверей… у стены… должна быть кровать… с зеленым покрывалом?

– Да.

– В головах висит распятие?

– Да. Напротив кровати шкаф, в котором были книги… между прочими – большая Библия с немецкими гравюрами?

– Вот она, – сказал старик, дотронувшись до лежащей на столе раскрытой книги.

– О да, это она, точно она! – вскричал Поль, прижавшись к ней лицом.

– Какой прекрасный сын вырос у графа Морне! – проговорил старик. – Какое это счастье!

– Потом, – сказал Поль, приподнимаясь, – мне кажется, в этой комнате есть окно, откуда видно море и на нем три острова.

– Да, Груа, Гадик и Бель-Иль.

– О, это точно оно! – вскричал Поль, бросаясь в другую комнату, но увидев, что Ашар идет за ним, он жестом остановил его:

– Нет, нет, я один… позвольте мне одному войти туда, мне нужно хоть немного побыть одному.

Поль вошел в комнату, затворил за собой дверь и остановился на минуту, растревоженный глубокими чувствами, которые возникают порой у людей при виде предметов или вещей, напоминающих о далеком и счастливом детстве. Комната была точно такой же, какой Поль ее помнил. Чтя память своего господина и друга, старик Ашар ничего не изменил в ней.

Чей-нибудь взгляд, конечно, удержал бы чувства Поля, но, оставшись один, он весь отдался им. Сложив руки на груди, молодой человек медленно подошел к костяному распятию, опустился на колени, как делал некогда утром и вечером, и стал вспоминать одну из своих детских простодушных молитв. Сколько же всего произошло в его жизни за эти двадцать лет! Как далеко прихотливый ветер, надувший паруса его корабля, занес юношу от страстей частных в пучину страстей политических! Беспечный молодой человек воображал, что он забыл свое прошлое, а оказалось, что он все помнит. И вот жизнь моряка, вольная, как океан, убаюкивавший его, должна присоединиться к узам, дотоле безвестным, и они, может быть, привяжут его к тому или другому месту, как корабль, который стоит на якоре и призывает ветер, и ветер его призывает, но он в цепях, недавний раб, он горько вспоминает о былой свободе, и трудно переносить ему свою неволю.

Поль долго был погружен в эти мысли, потом медленно встал, подошел к окошку и облокотился на него. Ночь была тихая и прекрасная, луна сияла на небе и серебрила верхушки волн. На синеватом горизонте виднелись три острова, как облака, что носятся над океаном. Он вспомнил, как часто стоял ребенком на этом же самом месте, смотрел на то же самое море, следил глазами за какой-нибудь лодкой с белым парусом, которая безмолвно скользила по его глади, словно крыло ночной птицы. Вдруг сердце его дрогнуло и он почувствовал тихие слезы, покатившиеся по щекам. В эту минуту кто-то взял его за руку, он обернулся – то был Ашар. Инстинктивно Поль попытался было скрыть свои чувства, но ему тут же стало стыдно, что он боится быть человеком, и, повернувшись, он посмотрел в глаза старику.

– Ты плачешь?! – сказал Ашар.

– Да, я плачу! И что здесь скрывать? Я в жизни своей видел много страшного. Я бывал в переделках, когда ураган кружил мой корабль на вершинах волн и низвергал в глубины бездны, и чувствовал, что он для бури то же, что засохший листок для вечернего ветра! Я видел, как люди вокруг меня исчезают в пучине, и слышал стоны и предсмертные крики своих друзей. Я ходил под градом пуль и ядер и скользил по палубе, залитой человеческой кровью! Моей душе бывало больно, но я никогда не плакал… Эта комната, которую я, оказывается, бережно храню в своей памяти, эта комната, где меня ласкал отец, которого я никогда не увижу, последний раз целовала мать, которая, может быть, не захочет меня видеть, эта комната для меня священна, как могила отца, священна, как колыбель! И я не могу спокойно вспоминать ее. Мне всегда хотелось оплакать свое детство, Ашар, ведь оно было таким коротким!

Старик сжал его в своих объятиях. Поль положил голову на его плечо, и они несколько минут стояли молча. Наконец старый Ашар сказал:

– Да, ты сказал правду. Эта комната вместе и колыбель и могила: вот здесь ты родился, – он протянул руку к кровати, – а тут отец простился с тобой навсегда, – прибавил он, указав на другой угол.

– Так он умер? – спросил Поль.

– Умер.

– Ты мне расскажешь о его смерти?

– Я все расскажу тебе!

– Подожди немножко, – сказал Поль, отыскав рукою стул и присев на него. – Я еще не в состоянии тебя слушать, дай мне немного справиться с собой.

Он облокотился на подоконник и стал смотреть на море.

– Как прекрасна ночь в океане, когда луна, как теперь, ярко светит! Это величественно, как вечность… Мне кажется, что человек, который постоянно наблюдает это зрелище, не может бояться смерти. Отец мой умер мужественно?

– О, конечно! – ответил Ашар с гордостью.

– Я был уверен в этом. Я его помню, хотя мне было четыре года, когда я в последний раз его видел.

– Он был таким же красавцем, как вы, – сказал Ашар, – таким же молодым.

– Скажи, как его звали?

– Граф Морне.

– А, так я из древней и благородной фамилии. У меня тоже есть герб с короной…

– Постойте, постойте, молодой человек, не предавайтесь гордости, – сказал Ашар. – Я еще не сказал вам имени вашей матери.

– Да-да, кто она? Простая женщина? Я все-таки с уважением выслушаю ее имя.

– Маркиза д’Оре, – произнес Ашар медленно и словно с сожалением.

– Что ты говоришь! – вскричал Поль, вскочив со стула и схватив старика за руку.

– Я говорю правду.

– Так Эммануил мой брат, а Маргарита моя сестра!

– Да разве вы их знаете? – удивился Ашар.

– О, ты всего несколько минут назад сказал правду, старик, – произнес Поль, опустившись на стул. – Что провидению угодно, то и будет, а все, что оно сделает, заранее написано в книге нашей судьбы…

Оба некоторое время молчали, наконец Поль приподнял голову и, взглянув с решительным видом на старика, сказал:

– Теперь говори, я готов тебя слушать.

Глава IX

Старик подумал с минуту и начал свой печальный рассказ:

– Они были обручены. Вдруг, не знаю почему, между их семьями началась страшная вражда, и их разлучили. Сердце графа Морне было разбито, он не мог оставаться во Франции и уехал в Санто-Доминго, где у отца его было небольшое имение. Я поехал с ним, потому что маркиз Морне относился ко мне с полным доверием, ведь я сын его кормилицы и вместе с ним воспитывался. Он называл меня братом, но я никогда не забывал расстояния, положенного между нами происхождением. Маркиз был совершенно уверен во мне, зная, что я люблю графа, как родного сына.

Мы прожили здесь два года. Два года ваш батюшка – часто без цели, иногда занимаясь охотой, – блуждал по этому великолепному острову, надеясь подавить душевную боль усталостью. Но это ему не удавалось. Наконец после двух лет беспрерывной борьбы с собой и бесконечных страданий он, видно, почувствовал, что не может больше терпеть, не может жить, не увидев ее еще хоть раз, и мы отправились в Европу. Плавание наше прошло так благополучно, что суеверные люди могли бы принять это за самое счастливое предзнаменование. Через полтора месяца по выходе из Порт-о-Пренса мы были уже в Гавре. Мадемуазель де Сабле была уже замужем. Маркиз д’Оре, удерживаемый своей должностью при дворе, жил в Версале, а жена его была нездорова и оставалась в старом замке Оре, башни которого видны отсюда.

– Да, да, я знаю этот замок, – проговорил Поль, – продолжай.

– Во время нашего путешествия мой дядя, который служил дворецким в замке Оре, умер и оставил мне этот домик, а при нем кусок земли. Я приехал сюда, чтобы вступить во владение наследством. Граф отпустил меня в Виенне, сказав, что поедет в Париж, и я целый год не видел его. Однажды ночью… теперь ровно двадцать пять лет назад… кто-то постучал ко мне в дверь, я отворил: вошел ваш отец, держа на руках женщину, лицо которой было закрыто вуалью, прошел прямо сюда и положил ее на постель… Потом он подошел ко мне – я стоял, окаменев от удивления, – положил руку на плечо и попросил, хотя мог приказать: «Ашар, ты можешь спасти больше, чем мою жизнь, – жизнь и честь той, которую я люблю. Садись на лошадь, скачи в город и через час будь здесь с доктором». Последние слова он произнес отрывисто и повелительно. Я понял, что нельзя терять ни минуты, и побежал исполнять его приказание.

К рассвету я привез доктора. Граф провел его в ту комнату и закрыл за собой дверь. Уехал доктор уже часов в пять вечера. Ночью отец ваш вышел, снова неся на руках неизвестную женщину, и лицо ее было опять закрыто. Тогда я и увидел вас тут в первый раз, совсем крошку.

– Как же ты узнал, что это была маркиза д’Оре? – спросил Поль так, словно ему не хотелось верить рассказу своего старого друга.

– О, – ответил старик, – обнаружилось это совершенно неожиданно. Я предложил графу Морне оставить вас у меня. Он согласился, но иногда приходил навещать вас.

– Один? – спросил Поль с беспокойством.

– Всегда один. Мне позволено было гулять с вами по парку, и тут случалось иногда, что маркиза, как будто случайно, покажется где-нибудь в аллее, поманит вас к себе и обнимет, как чужого ребенка, которого ласкают, потому что он мил. Так прошло четыре года. И вот однажды ночью опять раздался стук в дверь, это был опять граф. Лицо у него было спокойное, но мрачное. «Ашар, – сказал он мне, – завтра на рассвете я дерусь с маркизом д’Оре, это бой на смерть, секундантом будешь ты один, так мы условились. Приюти меня этой ночью у себя и дай мне бумагу и перо…» Он сел к столу, вот на этот самый стул, на котором вы теперь сидите.

Поль тут же встал, оперся на спинку стула и уже не садился на него.

– Граф не спал всю ночь. На рассвете он вышел в ту комнату и увидел, что я на ногах, – я тоже не ложился. А вы, бедный ребенок, не понимая ни страстей, ни забот людских, вы спокойно спали в своей кроватке!

– Говори, говори, старик.

– Он нагнулся к вам, опираясь на стенку, и, печально посмотрев на вас, сказал: «Ашар, если я буду убит, с этим ребенком может случиться какое-нибудь несчастье. Отдай его вместе с этим письмом моему камердинеру Фильду, он отвезет его в Шотландию и оставит там на руках верных людей. Когда ему будет двадцать пять лет, он принесет тебе половину этой монеты, вторую половину я отдаю тебе. Тогда ты открой ему тайну его рождения, потому что его мать, возможно, будет жить в одиночестве. Эти бумаги отдай ему только тогда, когда маркиза уже не будет на свете. Теперь пойдем, пора». Граф оперся на вашу кроватку, нагнулся к вам, и, хотя он был человеком твердого характера, уверяю вас, я видел, как слезы катились у него из глаз.

– Продолжай, – сказал Поль глухим голосом.

– Драться назначено было здесь, в парке, шагах в ста отсюда. Маркиз был на месте, когда мы пришли, он ждал нас уже несколько минут. Подле него на скамье лежали заряженные пистолеты. Противники молча раскланялись, маркиз указал на оружие, оба взяли по пистолету и стали в тридцати шагах друг от друга. Они уже заранее обо всем условились. Начали сходиться. Ох, и страшная это была минута! – вскричал старик, дрожа всем телом так, словно вспоминал событие, происходившее вчера. – Я видел, как расстояние между ними быстро уменьшается, – продолжал он. – Осталось всего десять шагов, маркиз остановился и выстрелил… Я взглянул на вашего отца: ни одна жилка не дрогнула в его лице, и я подумал, что он не ранен. Он продолжал идти к маркизу, приложил дуло пистолета ему к сердцу.

– Почему же он не убил его? – вскрикнул Поль, судорожно схватив старика за руку.

– Знаете, что он сказал маркизу: «Жизнь ваша в моих руках, но я оставляю вас в живых, чтобы вы простили меня, как я вас прощаю». При этих словах граф упал и больше не шевельнулся: пуля попала ему в грудь навылет.

– Отец! И некому было отомстить! – Молодой моряк гневно сжал кулаки. – И он жив!.. Тот, кто убил отца моего… Ведь он жив, еще не стар. Он ведь может поднять шпагу или держать в руках пистолет? Пойдем к нему… сегодня… теперь же… Ты скажешь: это его сын, вы должны с ним драться… Я отомщу, о, я жестоко отомщу!

– Его уже постигло несчастье, – тихо сказал Ашар, – он помешан.

– Да, правда, я и забыл! – проговорил Поль.

– И в своем безумии, – продолжал старик, – он, видно, не может уйти от этой сцены и часто повторяет слова, которые сказал ему ваш отец.

– А, так вот почему маркиза старается не оставлять его одного!

– И вот почему она стремится держать подальше от него Эммануила и Маргариту, уверяя, будто отец не хочет их видеть.

– Бедная сестренка! – сказал Поль с выражением удивительной нежности на лице. – Как она может принуждать ее выйти за этого низкого человека, Лектура!

– Да, но этот низкий человек увезет Маргариту в Париж, Эммануилу поможет стать командиром драгунского полка, и тогда маркизе нечего уже будет бояться своих детей. Тайна ее останется между двумя стариками, которые завтра… даже нынче ночью… могут умереть, а могила безмолвна.

– Но я, я!

– Вы? Никто даже не знал, живы ли вы: пятнадцать лет, с тех пор как вы убежали из Селькирка, о вас ничего не было известно. И разве не могло случиться, что какое-нибудь обстоятельство помешало бы вам приехать сюда? О, она вас не забыла… но она надеется…

– Ашар, неужели ты думаешь, что моя мать?..

– Виноват, ваша правда, – сказал Ашар. – Нет, я ничего не думаю, это я так, забудьте…

– Да-да, поговорим лучше о тебе, об отце.

– Вы догадались, конечно, что последняя воля его была в точности исполнена. Фильд через три дня после дуэли приехал за вами. С тех пор прошел двадцать один год и я каждый день молил Бога, чтобы вы в назначенный день пришли ко мне, в мой дом. И вот вы здесь, и он ожил в вас… Я снова его вижу, говорю с ним…

– А тогда – он точно был мертв? Не вздохнул?.. Без малейшей надежды?..

– Нет, надежды не было никакой… Я принес его сюда… положил вот на эту постель, где вы родились, запер дверь, чтобы никто не вошел в дом, и сам пошел рыть могилу. Возвращался я с трепещущим сердцем: мне казалось, что во время моего отсутствия… хотя это было бы чудом… жизнь возвратилась, что он приподнимется на постели и заговорит со мной. Я вошел сюда… чуда не произошло! Он был мертв!

Старик, взволнованный воспоминаниями, на несколько минут замолчал, только слезы текли по его темному, покрытому морщинами лицу.

– Ты отдал ему последний долг? – спросил Поль, рыдая. – Благородный человек, дай мне поцеловать руки, которые предали земле тело моего отца. И ты был верен его могиле, как верен был ему при жизни? И ты двадцать лет стерег его прах, ты не отходил от него, чтобы хоть слезы верного слуги падали на его безвестную могилу? О, как ты великодушен! Благослови меня, – попросил Поль, падая на колени, – ведь отец уже не сможет благословить меня…

– Ты слишком меня хвалишь, – растроганно сказал старик. – Я не сделал ничего особенного… Смерть твоего отца была для меня страшным ударом. Тут только я увидел, как мало места человек занимает на земле, как быстро исчезает он. Отец твой был молод, мужествен, последний потомок древнего рода. Какая жизнь перед ним открывалась!.. У него были родственники… приятели… И вдруг он исчез, как будто земля его поглотила. Не знаю, искали ли его следы чьи-нибудь заплаканные глаза, знаю только, что уже двадцать один год с тех пор, как он умер, и никто не приходил на его могилу, никто не знает, что он лежит там, где трава гуще и зеленее. А человек, надменный безумец, думает, что он что-нибудь значит!

– Неужели мать никогда не приходила на его могилу?

Старик промолчал.

– По крайней мере, теперь мы двое будем знать это место, – продолжал Поль. – Пойдем, покажи мне его. Клянусь, я буду приходить сюда всякий раз, как мой корабль бросит якорь у берегов Франции.

При этих словах он повлек Ашара в другую комнату, но тут они услышали скрип входной двери, и Поль обернулся. То была Маргарита со своим слугой.

– Моя сестра! Я еще не верю, что это моя сестра, Ашар. Оставь нас на минуту одних, мне надо поговорить с ней… Я сообщу ей такие вести, что она, по крайней мере сегодня, проведет счастливую ночь. Надо уметь сострадать тем, кто не спит и плачет!

– Не забудьте, – сказал Ашар, – что тайна, которую я вам открыл, не только ваша, она принадлежит и вашей матери.

– Не беспокойся, старик, – сказал Поль. – Я буду говорить с ней только о ее деле.

Глава X

В эту минуту вошла Маргарита. Она по обыкновению принесла старику всякой вкусной снеди и с удивлением увидела в комнате, где она уже много лет встречала только Ашара, молодого человека, который с улыбкой смотрел на нее. Она сделала слуге знак, тот поставил корзину в углу комнаты и вышел за дверь ждать свою госпожу. Маргарита подошла к Полю и сказала своим нежным, мелодичным голосом:

– Извините, я надеялась найти здесь старика Ашара… Я принесла ему от матушки…

Поль молча указал рукой на другую комнату. Он не мог говорить, чувствуя, что губы не повинуются ему. Девушка слегка поклонилась и вошла во вторую комнату.

Поль следил за ней счастливыми глазами. Его по-детски чистая душа, в которую никакая любовь еще не проникала, впервые испытала это сладостное чувство к родному по крови существу. Ведя жизнь одинокую и не имея иных друзей, кроме своих моряков, он мог испытывать нежность лишь к океану и поэзии. Поэтому немудрено, что впервые испытанное им братское чувство оказалось таким же пылким, как чувство первой любви.

– О, какой же я несчастный человек! – проговорил он, когда девушка скрылась. – Как бы мне хотелось обнять ее, сказать ей: «Маргарита! Моя сестра! Ни одна женщина никогда не любила меня; я так хочу, чтобы ты относилась ко мне ласково, как сестра». Да, матушка, ты лишила меня и своих ласк, и любви этого ангела.

– Прощай, – сказала Маргарита, входя опять в комнату, – прощай, мой старый добрый Ашар! Мне непременно хотелось прийти к тебе сегодня… Теперь уж не знаю, когда удастся с тобой еще повидаться.

И, задумчивая, с поникшей головой, она пошла к двери, не видя Поля, не вспомнив даже, что в доме был еще один человек, когда она вошла. Молодой моряк, не отводя взгляда, следил за ней своими яркими карими глазами и вдруг протянул руки, словно желая остановить девушку, но не смог вымолвить ни слова. Наконец, когда она уже отворила дверь, крикнул:

– Маргарита!

Девушка обернулась, но не понимая, что значит такая странная фамильярность со стороны молодого человека, которого она в первый раз видит, переступила порог.

– Маргарита! – повторил Поль, шагнув к ней. – Маргарита! Разве вы не слышите, что я вас зову?..

– Меня точно зовут Маргаритой, – сказала она с достоинством, – но не могла вообразить себе, что этим именем меня может называть человек, которого я совсем не имею чести знать.

– Но я вас знаю! – тихо сказал Поль, подходя к ней и затворяя дверь. – Я знаю, что вы несчастны, что на свете нет души, в которой вы могли бы найти сочувствие, нет руки, которая могла бы защитить вас!..

– Вы забываете нашего общего защитника на небесах, – кротко сказала Маргарита, подняв глаза к небу.

– Нет-нет, я не забываю, Маргарита, но я могу предложить вам надежную руку, в которой вы нуждаетесь, и сказать: «Я ваш друг, верный, преданный до гроба!»

– О, благодарю вас. – Девушка вздохнула. – Но чем вы можете доказать это?

– Я предоставлю вам доказательства!..

– Невозможно!

– Доказательства неоспоримые!..

– О, тогда!.. – сказала Маргарита с неизъяснимым выражением, в котором сомнение начинало уступать надежде.

– Что же тогда?

– Тогда!.. Но нет, это невозможно.

– Узнаёте ли этот перстень? – спросил Поль, показывая ей перстень с ключом от ее браслета.

– Боже милосердный! – вскричала Маргарита. – Так он умер!

– Он жив!

– Так он меня уже не любит?

– Любит!

– Если он жив, если он меня любит… О, это может свести с ума! Что я вам говорила… Да, если он жив, если он меня любит, то как же этот перстень попал в чужие руки?

– Он дал его мне, чтобы я показал вам.

– Какая неосторожность! Разве я могла бы кому-нибудь доверить этот браслет? – Маргарита приподняла рукав. – Посмотрите, вот он!

– Да, но вы, мадемуазель, свободны, не приговорены к позорному наказанию, не живете среди воров и разбойников.

– Ну так что же? Ведь он невиновен, и я люблю его!

– Притом он думал, – продолжал Поль, пытаясь понять, как велика любовь и преданность сестры Лузиньяну, – притом он думал, что так как теперь навсегда отделен от света, то по долгу благородного человека обязан предложить вам распорядиться вашей жизнью так, как вам будет угодно. Иными словами – вы свободны.

– Если женщина сделала для мужчины то, что я для него, то извинить ее может только вечная любовь к нему. Так будет и со мной.

– О, вы настоящая женщина! – склонил голову Поль.

– Скажите мне! – Маргарита, приблизившись, тронула молодого человека за руку.

– Что вы хотите?

– Вы его видели?

– Я его друг, брат…

– Прошу вас, расскажите все о нем, все, что знаете! – горячо сказала она, совершенно забыв о том, что первый раз в жизни видит этого человека. – Что он делает? На что надеется, несчастный?

– Он вас любит и надеется снова вас увидеть.

– Так разве он, – спросила Маргарита, отходя от Поля и не глядя на него, – разве он все вам сказал?..

– Все!

– Ах! – вскрикнула она, опустив голову, и ее всегда бледное личико на мгновение вспыхнуло.

Поль подошел к ней и ласково обнял за плечи.

– Вы добрая, и это прекрасно, – сказал он.

– Так вы не презираете меня? – Маргарита быстро взглянула на Поля.

– Маргарита, – сказал он, – если б у меня была сестра, я бы любил ее не меньше, чем люблю вас.

– У вас была бы очень несчастная сестра! – сказала она, и слезы хлынули потоком из ее больших глаз.

– Может быть, – ответил Поль, невольно улыбнувшись, и погладил ее по щеке.

– Так вы разве не знаете?

– Чего?

– Что барон Лектур приедет завтра утром!

– Знаю.

– На что же мне надеяться в таком отчаянном положении? К кому обращаться, кого умолять? Брата? Бог видит, я его прощаю, но он меня не понимает. Мать? Вы не знаете моей матушки! Она человек очень строгих правил и неумолима, как статуя. Она никогда, видно, не испытывала никаких чувств и не понимает их. Если она что-либо приказывает и говорит: «Я так хочу!» – то остается только плакать и повиноваться. Отец? Скоро он должен выйти из комнаты, где уже двадцать лет сидит взаперти, ведь надо будет подписать свадебный договор. Для другой, не такой несчастной, как я, отец был бы надежным защитником, но вы не знаете: он помешан и вместе с рассудком лишился всяких родительских чувств. Притом вот уже десять лет, как я его не видела, десять лет, как не пожимала его дрожащих рук, не целовала седых волос! Он даже не знает, наверно, есть ли у него дочь, не знает, есть ли у него сердце; я думаю, он бы не узнал меня, хотя, если б и узнал, если б сжалился надо мной, матушка вложит ему в руку перо и скажет: «Подпиши! Я этого хочу!» – и слабый, несчастный старик подпишет! А судьба его дочери будет загублена!

– Да-да, я знаю все это не хуже вас, Маргарита, но успокойтесь: договор не будет подписан.

– Кто же этому помешает?

– Я!

– Вы?

– Будьте спокойны, я завтра буду при этом.

– Но кто же вас введет к нам в дом? Брат мой очень вспыльчив, иногда до бешенства… Боже мой, боже мой!.. Прошу вас, будьте осторожны! Стараясь спасти, вы можете совершенно погубить меня!

– Я не причиню вашему брату ни малейшего зла, точно так же, как и вам. Не бойтесь ничего и положитесь на меня!

– О, я вам верю и совершенно полагаюсь на вас! – сказала Маргарита. – Какая же вам польза меня обманывать!

– Конечно никакой. Но давайте поговорим о другом. Как вы хотите поступить с бароном Лектуром?

– Во всем ему признаться.

– Знаете, мадемуазель, я очень уважаю вас и очень люблю, – сказал Поль.

– Ах! – Маргарита отступила от него.

– Не бойтесь, только как сестру!

– Да-да, я вижу, вы добры, – сказала, улыбнувшись, Маргарита, – и теперь верю, что провидение послало вас помочь мне. Так завтра вечером мы увидимся?

– Непременно. Что бы ни случилось, не удивляйтесь ничему и не пугайтесь. Только постарайтесь сообщить мне письмом или хоть коротенькой запиской, чем закончится ваш разговор с Лектуром.

– Постараюсь.

– Ну, теперь пора; слуга ваш, наверное, удивляется, что мы так долго разговариваем. Идите домой и не говорите обо мне никому. Прощайте.

– Прощайте, – сказала Маргарита. – Скажите только, как мне называть вас?

– Назовите меня братом, прошу вас!

– Прощайте, брат!

– Сестра! Милая моя сестричка! – Поль судорожно обнял девушку. – Ты первая на свете увидела во мне родного человека!

Маргарита в удивлении отступила от него, но потом опять подошла и подала ему руку. Поль с восторгом пожал ее в последний раз, и девушка ушла. Моряк подошел к двери второй комнаты и, отворив ее, громко сказал:

– Теперь, Ашар, веди меня к могиле моего отца!

Глава XI

На другой день обитатели замка Оре проснулись рано, обеспокоенные более чем когда-либо своими надеждами и опасениями, потому что в этот день должна была решиться судьба каждого из них. Маркиза – женщина не злая, но надменная и суровая – с нетерпением ждала конца своим ежеминутным опасениям: ей больше всего на свете в глазах детей хотелось сохранить свое доброе имя, приобретенное такой дорогой ценой. Для нее Лектур был не только зятем – очень хорошим, достойным благодаря своей знатности и связям, но еще и добрым гением, который увезет от нее дочь и сына. А когда их не будет в замке, тогда, пожалуй, пусть старший сын приезжает, кого тогда может удивить тайна его рождения, да и неужели не найдется способа заставить его молчать? Маркиза была очень богата, а деньги, полагала она, в таких делах самое надежное средство. По этой причине маркиза всеми силами своей души желала союза Маргариты с Лектуром и не только помогала ему как можно скорее кончить дело, но и подстрекала Эммануила.

Молодому графу давно уже наскучило жить в безвестности в Париже или в уединении древнего замка своих предков с развешанными по стенам фамильными портретами, и он с живейшим нетерпением ждал исполнения обещания, данного ему будущим зятем. Правда, слезы сестры немного огорчили его, потому что честолюбие Эммануила шло не от гордости и сухости сердца, а оттого, что ему скучно было жить и хотелось скорее блистать на парадах, командуя полком, прельщать женщин красивым мундиром. Он был совершенно не способен к глубоким чувствам и, несмотря на то что страсть Маргариты имела такие серьезные последствия, искренне считал, что это пустая ребяческая привязанность, о которой через год замужества сестра его забудет в вихре света и сама станет благодарить за то, что он принудил ее выйти за Лектура.

Что касается Маргариты – несчастной жертвы опасений матери и честолюбия брата, – вчерашняя сцена произвела на нее сильное впечатление. Она не могла разобраться в странных чувствах, разбуженных в ее сердце молодым человеком, который принес ей известие о Лузиньяне, успокоил ее и, наконец, прижал к своему сердцу, назвав сестрой.

Тайная, неясная, безотчетная надежда говорила ей, что этот человек точно послан ей судьбой для избавления от несчастий, но так как она не знала, почему он предложил ей свою дружбу, каким образом надеется преодолеть непреклонную волю маркизы, одним словом, как может повлиять на ее будущее, то и не смела мечтать о счастье. Впрочем, в последние полгода она уже привыкла к мысли, что только смерть может оборвать цепь ее страданий.

Среди этих надежд и опасений один маркиз оставался равнодушным ко всему: время и события перестали для него существовать с того страшного дня, как он лишился рассудка. Несчастный старик был погружен в ужасное воспоминание о своем последнем поединке без свидетелей и повторял вновь и вновь слова, сказанные ему графом Морне. Слабый, как ребенок, он повиновался малейшему жесту жены, и твердая непоколебимая воля этой женщины полностью владычествовала над его инстинктом, пережившим волю и рассудок. В этот день в образе его жизни произошла большая перемена. Вместо маркизы к нему явился камердинер, на него надели мундир, ордена, затем жена вложила ему в руку перо и велела написать свое имя. Он спокойно повиновался, совершенно не представляя себе, для какой роли его готовят.

Часа в три на дворе прогремела коляска, и стук ее колес совершенно по-разному отозвался в сердцах трех человек, которые ее ожидали. Эммануил тут же выбежал из своей комнаты и бросился встречать своего будущего зятя. Лектур проворно выскочил из коляски. Он останавливался на последней станции, чтобы переодеться, и явился с дороги наряженным по последней моде. Привыкнув к общению с женщинами, он знал, что женщины почти всегда судят по первому впечатлению и ничто не может изгладить из сердца того чувства, которое возникает у них при первом взгляде на мужчину. Впрочем, надо отдать справедливость барону: он был так ладен и хорош собой, что девушке со свободным сердцем трудно было бы остаться равнодушной к нему.

– Позвольте, дорогой барон, – любезно склонился перед гостем Эммануил, – пока мать и сестра еще не приходили, показать вам старинный замок наших предков. Посмотрите сюда. – Он остановился на верхней площадке крыльца и указал на башни. – Вот это выстроено при Филиппе Августе и отделано во времена Генриха IV.

– Клянусь честью, – Лектур с восхищением оглядел замок, – это бесподобная крепость! От нее на три мили вокруг разливается запах баронства, такой, что хватило бы на пару откупщиков. Если бы, – продолжал он, вслед за графом входя в гостиную и направляясь оттуда в картинную галерею, – если бы когда-нибудь мне вздумалось подражать нашим предкам и сделаться независимым, я бы попросил вас уступить мне этот восхитительный замок… И разумеется, с гарнизоном, – прибавил он, взглянув на длинный ряд портретов.

– Да-да, – Эммануил заметил его взгляд, – ряд наших предков тянется на семьсот двадцать пять лет, и все они остаются здесь, рядом с нами, хоть уже давно обратились в прах. Этот длинный ряд начинается с рыцаря Гугона Оре, который участвовал в крестовом походе Людовика VII, и проходит через мою тетку Дебору, которая, как вы изволите видеть, примыкает к последнему потомку старинного рода, вашему покорнейшему и послушнейшему слуге Эммануилу д’Оре.

– Все это как нельзя более достойно всяческого уважения, – сказал Лектур.

– Это все так, – Эммануил прошел вперед, чтобы показать барону дорогу, – но дело в том, что во мне мало патриархального и я совсем не расположен жить в этой честной компании. Надеюсь, любезный барон, что вы позаботились уже, чтобы как-нибудь вытащить меня отсюда?

– Да-да, граф, – подтвердил Лектур, идя за ним следом. – Я даже хотел привезти приказ о вашем назначении вместо свадебного подарка, но не удалось. Я знал, что в драгунском полку королевы есть вакансия полковника, и третьего дня пошел было к родственнику моему, Морепа, просить это место вам, но, увы, оно уже было отдано другому по просьбе одного таинственного адмирала, корсара, пирата – одним словом, какого-то фантастического существа. Королева ввела его в моду, дав ему руку, а король страх как полюбил за то, что он где-то поколотил англичан… И вообразите, за этот подвиг король милостиво наградил его военным орденом и пожаловал ему золотую шпагу, как будто он какой-то знатный дворянин! Что делать! Тут не удалось, но будьте спокойны: не этот, так другой полк непременно будет ваш.

– О, мне все равно, какой полк! – радостно сообщил Эммануил. – Мне бы только хотелось получить место, соответствующее знатности моего рода и богатству.

– И вы непременно его получите.

– Но скажите, пожалуйста, – продолжал Эммануил, меняя тему, – как это вы, дорогой барон, сумели вырваться из Парижа?

– Я поступил решительно, – ответил Лектур, растянувшись в большом кресле, – тем временем они уже пришли в комнату, предназначенную для гостя. – На вечере у королевы я просто-напросто объявил, что еду жениться.

– Прошу покорно! Да вы поступили геройски, особенно если признались, что едете за женой в нижнюю Бретань, этакую глушь.

– Да, я и это сказал.

– И тут, разумеется, перестали сердиться и тотчас же начали вас жалеть? – спросил Эммануил, улыбаясь.

– Вы не можете себе представить, какой эффект это произвело. – Лектур, положив ногу на ногу, покачивал ею. – Наши придворные дамы уверены, что солнце встает в Париже, а ложится в Версале, вся остальная Франция для них Лапландия, Гренландия, Новая Земля. Они воображают, что я привезу из своей поездки к северному полюсу какое-то страшилище с огромными руками и ногами, как у слона. К счастью, они ошибаются, – продолжал он и вопросительно посмотрел на графа. – Вы мне говорили, Эммануил, что ваша сестра…

– Да, вы ее скоро увидите!

– Как будет досадно бедняжке мадам Шон… Но, так и быть, придется поневоле утешиться!.. Что такое? – Вопрос он задал потому, что в это время камердинер Эммануила отворил дверь и, стоя на пороге, как благовоспитанный слуга, ждал, когда господин заговорит с ним.

– Что такое? – повторил вопрос Эммануил.

– Графиня приказала спросить, может ли она поговорить с бароном.

– Со мной? – Лектур вскочил со стула. – Очень рад!

– Быть не может! – вскричал Эммануил. – Это вздор! Ты что-нибудь переврал, Целестин!

– Извините, ваше сиятельство, – поклонился слуга, – я доложил точно так, как мне было приказано.

– Быть не может! – сказал Эммануил, встревоженный решительным поступком сестры. – Послушайте, барон, отделайтесь как-нибудь от этой встречи!

– Ну уж нет! Помилуйте, дорогой граф, нынче братья-тираны совсем не в моде. Целестин!.. Кажется, так вы его называли?..

Эммануил с досадой кивнул головой.

– Целестин, скажи моей прекрасной невесте, что я у ее ног и велел спросить, прикажет ли она мне к ней явиться или ей угодно пожаловать сюда. Постой, вот тебе за труды. – Он протянул слуге кошелек. – Надеюсь, граф, вы позволите мне повидаться с вашей сестрой наедине? Ведь между нами все решено, не так ли?

– Да, но все-таки не совсем прилично!..

– Напротив, напротив! Я очень рад встрече, ведь нельзя же мне жениться заочно, даже не увидев невесты! Успокойтесь, Эммануил! Ступайте, прогуляйтесь по парку, – продолжал он, подталкивая своего приятеля к боковой двери, чтобы тот не встретился с сестрой. – Послушайте, между нами: она что… кривобока?

– Напротив, стройна и хороша, как нимфа!

– Так что же вы упрямитесь!.. Говорю вам, оставьте нас одних!

– Эта глупенькая девушка не имеет никакого понятия о свете, и я, право, боюсь, чтобы она не испортила вам настроения.

– О, если только это, так не беспокойтесь! – ответил барон, отворяя дверь. – Я так люблю брата, что охотно прощу сестре какую-нибудь прихоть… и даже странность; лишь бы только черт не вмешался в это дело… Но теперь он слишком занят в другой части света… Даю вам честное слово, что через три дня мадемуазель Маргарита д’Оре будет баронессой де Лектур, а вы через месяц – командиром полка.

Это обещание немного успокоило Эммануила, и он, больше не сопротивляясь, позволил вытолкать себя за дверь. Лектур быстро подбежал к зеркалу, оглядел себя, и только он успел причесать волосы, как дверь отворилась. Барон обернулся: невеста его, бледная и взволнованная, стояла в дверях.

Хотя Эммануил и успокоил его относительно внешности своей сестры, Лектур все-таки полагал, что, скорее всего, его будущая жена или нехороша собой, или, по крайней мере, не умеет держаться в обществе. Увидев перед собой нежное, грациозное существо, девушку, в которой самый придирчивый придворный щеголь не нашел бы ни малейшего изъяна, кроме того, что она была немножко бледна, он до крайности удивился. В то время знатные молодые люди женились обыкновенно по расчету, из приличия, и почти равнодушное отношение Лектура к женитьбе было совсем не редкостью. Найти в глуши Бретани такую богатую и такую прекрасную невесту, с которой, не стыдясь, можно появиться в самых блестящих придворных кругах, – это было величайшей удачей, которой Лектур совсем не ожидал. Оценив ее, он подошел к девушке уже не с чувством внутреннего самодовольства придворного, который имеет дело с провинциалкой, а с почтительной вежливостью.

– Извините, мадемуазель д’Оре, – сказал он, – я бы сам должен был просить вас об этой милости – увидеть вас, но при всем моем нетерпении я не осмелился вас беспокоить.

Он подал Маргарите руку, чтобы подвести ее к креслу, но девушка словно не заметила ее.

– Я очень благодарна вам, барон, – сказала она, отступив в сторону, – и теперь уверена, что не напрасно полагалась на ваше благородство и вашу деликатность, хотя не имею чести вас знать.

– К чему бы ни привело это доверие, – торжественно произнес барон, – оно делает мне величайшую честь и я постараюсь оправдать его… Но что с вами?

– Ничего, барон, ничего, – тихо сказала Маргарита, стараясь справиться с волнением. – То, что я хотела вам сказать… Извините… я так расстроена…

Маргарита зашаталась. Лектур подбежал к ней, обнял, пытаясь поддержать, но, как только он дотронулся до ее стана, яркая краска вспыхнула на лице девушки и из чувства стыдливости, а может быть отвращения, она вырвалась из его рук. Барон, восприняв это как должное, тут же ласково взял ее за руку и подвел к креслу, но Маргарита не села, а только оперлась на него.

– Боже мой, – сказал Лектур, удерживая ее ручку в своей, – неужели же то, зачем вы пришли ко мне, так трудно сказать? Или, может быть, звание жениха против моей воли уже придало мне угрюмый вид мужа?

Маргарита сделала новое движение, чтобы высвободить руку, и Лектур опять взглянул на нее.

– Боже мой! – воскликнул он. – Какое же прелестное личико! Обворожительная талия! Да еще восхитительные ручки!.. Мадемуазель, вы хоть кого с ума сведете!

– Я уверена, барон, – сказала Маргарита, освободив наконец свою руку, – я надеюсь, что все это просто учтивость с вашей стороны, не более.

– Напротив, клянусь вам, это чистая правда! – с жаром ответил Лектур.

– Если так, – сказала Маргарита, – чему, однако ж, мне трудно поверить, если это и не простая учтивость, то, надеюсь, подобные восторги не послужат причиной союза, который хотят заключить между нами.

– Простите, мадемуазель, напротив, это придает ему в моих глазах величайшую цену.

– Но я полагаю, – продолжала Маргарита, – что вы считаете вступление в брак серьезным для себя шагом.

– Это смотря по обстоятельствам, – улыбнулся Лектур. – Если б, например, я женился на старухе…

– Скажите, – тон Маргариты становился все более решительным, – вы предполагали в нашем союзе взаимность чувств…

– О нет, никогда, – спокойно ответил Лектур, которому так же хотелось увильнуть от решительного объяснения, как Маргарите добиться его. – Уверяю вас, совсем нет и особенно теперь, когда я вас увидел. Я не считаю себя достойным вашей любви, но полагаю, что мое имя, мои связи, мое положение в свете дают мне некоторое право искать вашей руки.

– Но мне кажется, барон, – Маргарита опять покраснела, – что брак не может быть без любви.

– Э, помилуйте! Из ста человек восемьдесят пять женятся без всякой любви, – ответил Лектур с такой ветреностью, что это одно уничтожило бы чувство всякого доверия в душе женщины не столь простосердечной, как Маргарита. – Мужчина женится для того, чтобы иметь жену; девушка выходит замуж для того, чтобы иметь мужа. Это обычная сделка, которую два человека заключают между собой для обоюдной выгоды. Сердце тут ни при чем, и в любви нет никакой необходимости.

– Извините, я, может быть, неясно выражаюсь, – сказала Маргарита, стараясь скрыть от человека, которому хотели вверить ее судьбу, тягостное впечатление от его слов. – Это происходит оттого, – продолжала она, – что девушке очень трудно говорить о подобных вещах.

– Напротив, – ответил Лектур, кланяясь и придавая своему лицу насмешливое выражение. – Вы выражаетесь как нельзя яснее, и, поверьте, я не дурак и понимаю все, даже если со мной говорят полунамеками.

– Как, барон, – воскликнула Маргарита, – вы понимаете, что я хочу вам сказать, и позволяете мне продолжать?! Если, спросив свое сердце, я вижу, что никогда не буду… что я не могу любить… того, кого мне предлагают в мужья…

– Так не говорите ему этого, – ответил Лектур тем же тоном.

– Почему же?

– Потому что… Как бы вам это сказать… Потому что это слишком наивно!

– Но если я делаю это признание не из глупости, а из желания не обманывать вас?.. Если б я вам сказала, что… о, как это стыдно! Но уверяю вас, стыд должна испытывать не только я, а и те, кто меня принуждает к этому объяснению. Если б я сказала вам… что я уже была влюблена… что я и теперь люблю…

– Какого-нибудь кузена, бьюсь об заклад! – сказал весело Лектур, играя со своим жабо. – Несносный народ эти кузены! Но, уверяю вас, я знаю, что значат эти привязанности. Всякая девушка в вашем возрасте долгом почитает влюбиться, но это скоро проходит.

– К несчастью, – печально и важно проговорила Маргарита, тогда как жених ее говорил шутливо и насмешливо, – к несчастью, я уже не беззаботная девушка, барон, и хотя еще молода, однако для меня время детской любви давно прошло. Если я решилась рассказать о своей любви человеку, который ищет моей руки, то вы должны понять, что это любовь глубокая, вечная, одна из тех страстей, которые оставляют неизгладимый след в сердце женщины.

– Черт возьми, да это настоящая слезливая драма! – воскликнул Лектур, начиная понимать всю важность признания Маргариты. – Скажите мне, пожалуйста, кто он? Порядочный молодой человек, который может быть принят в свете?

– О, – обрадовалась Маргарита, которой в этих словах почудилась надежда, – это прекраснейший, благороднейший человек!

– Да это само собой разумеется! Но я не о том вас спрашиваю, мне нет никакого дела до его душевных качеств. Я хотел бы знать: кто он такой, из какой фамилии, дворянин ли – одним словом, может ли порядочная женщина принимать его без стыда для мужа?

– Отец его, который давно уже умер, был лучшим другом моего батюшки, он служил советником в реннском суде.

– Сын советника! – Лектур презрительно скривил губы и покачал головой. – По крайней мере, он хоть мальтийский кавалер?

– Он хотел идти на военную службу.

– Ну, так мы обеспечим ему полк и сделаем порядочным человеком. Это решено. Итак, все прекрасно! Однако из приличия, прошу вас… Необходимо, чтобы ваш… э-э… друг с полгода не делал нам визитов. Потом он может взять отпуск… В мирное время это дело немудреное… Какой-нибудь общий знакомый введет его к нам в дом, и дело с концом.

– Я не понимаю, что вы хотите сказать этим, барон, – Маргарита смотрела на своего жениха с величайшим изумлением.

– Это, однако ж, ясно как день, – сказал тот с досадой. – У вас есть связи, и у меня они тоже есть. Это нисколько не должно мешать нашему союзу, во всех отношениях выгодному и приличному. А потом, знаете, раз мы женимся без любви, так надо сделать нашу совместную жизнь хотя бы сносной. Понимаете вы меня теперь?

– О да!.. Теперь я понимаю! – воскликнула Маргарита, отступив на несколько шагов от барона, как будто слова оттолкнули ее. – Я согрешила, даже, если хотите, совершила преступление, но, какой бы я ни была, я не заслужила такого оскорбления!.. Ох, барон!.. Я краснею от стыда за себя, но еще больше за вас. Для света – любовь к мужу, и тайная любовь к другому… Лицо порока и личина порядочности! И мне, дочери маркизы д’Оре, предлагают такой низкий, бесчестный, гнусный договор?.. О, – продолжала она, опускаясь в кресло и закрывая лицо руками. – Видно, я самая несчастная, погибшая, презренная тварь! За что мне это, за что?!

– Эммануил! Эммануил! – закричал Лектур, отворяя дверь боковой комнаты. – Подите сюда, дорогой мой! У вашей сестры спазмы, и шутить с этим нельзя, иначе болезнь может перейти в хроническую… Мадам де Мелен от этого умерла… Вот вам мой флакончик, дайте ей его понюхать. Я пойду пока в парк, а вы, когда мадемуазель станет лучше, придите туда и скажите мне, успокоилась ли она.

Лектур как ни в чем не бывало отправился на прогулку и оставил Эммануила и Маргариту наедине.

Глава XII

Часа в четыре колокол в замке зазвонил к обеду, и Лектур вернулся с прогулки. Хозяйничал за столом Эммануил: маркиза осталась с мужем, а Маргарита предупредила, что не сможет выйти к гостям, и заперлась в своей комнате. Гостей было не много: нотариус, родственники и свидетели, которые должны были подписать брачный договор. Обед прошел скучно. Лектур всячески старался всех рассмешить, однако было заметно, что веселость эта притворная и он хочет прикрыть ею растерянность. По временам говорливость его вдруг пропадала, как гаснет лампа, когда в ней не хватает масла, лишь под конец она снова вспыхивает еще ярче прежнего, и пламя жадно пожирает свою последнюю пищу… Часов в семь встали из-за стола и пошли в гостиную.

Трудно правдиво рассказать читателю об удивительном старом замке, в котором происходили описываемые нами события. Его просторные покои, обтянутые штофом с готическим рисунком, давно отвыкли от жизни. Несмотря на то что нынешние владельцы не скупились на свечи, слабый, мерцающий свет их был недостаточен для его огромных комнат, и все окна оставались в тени; каждое слово здесь отдавалось эхом, как под сводами церкви. Покрытые гербами древние стены казались в этот день еще печальнее: гостей было очень мало, а вечером должны были приехать только четверо или пятеро соседей-дворян.

Посредине одной комнаты – той самой, в которой Эммануил принимал капитана Поля, – стоял большой, богато убранный стол, и на нем лежал портфель. Скука, казалось, висела в воздухе, все были мрачны. Гости разделились на небольшие группы и разговаривали вполголоса, но иногда вдруг раздавался громкий хохот: это Лектур забавлялся над каким-нибудь провинциалом, не думая о том, что этим он несколько обижает хозяина. Однако временами жених беспокойно обводил глазами комнату, и лицо его мрачнело, потому что ни будущих его тестя и тещи, ни Маргариты тут не было. Первые двое, как мы уже говорили, не выходили к обеду, и недавнее свидание с невестой, при всей беспечности Лектура, несколько встревожило его: он боялся, как бы при подписании документов не случилось чего-нибудь непредвиденного.

Эммануил был тоже не совсем спокоен и решил было идти к сестре объясняться, но Лектур, который разговаривал в это время в другой комнате с гостями, жестом подозвал его к себе.

– Как кстати вы подошли, дорогой граф, – сказал барон, всем своим видом показывая, однако, будто с величайшим вниманием слушает рассказы какого-то деревенского дворянина, с которым он был уже на короткой ноге. – Мосье де Нозе рассказывает мне вещь чрезвычайно любопытную! Это, право, прелестная и очень благородная забава, – продолжал он, обращаясь к рассказчику. – У меня тоже есть пруды и болота; как только приеду в Париж, непременно спрошу своего управителя, в какой они провинции. И много уток вы бьете таким способом?

– Ужаснейшее количество! – ответил провинциал с удивительным простодушием, которое свидетельствовало о том, что Лектур спокойно может издеваться над ним еще сколько угодно.

– Что же это за удивительная охота? – спросил Эммануил.

– Вообразите, граф, – стал рассказывать Лектур с величайшим хладнокровием, – мосье де Нозе раздевается донага и садится по самую шею в воду. А позвольте спросить, в какое время вы таким образом охотитесь?

– Обыкновенно в декабре и в январе, – ответил провинциал.

– Это еще приятнее. Так извольте видеть, граф, мосье де Нозе входит в воду по самую шею, надевает на голову круглую тыкву и пробирается в кусты. Утки не узнают его и подпускают к себе очень близко. Так ведь, кажется, вы говорили: очень близко?

– Вот как от меня до вас.

– Неужели? – удивился Эммануил.

– И тут он бьет их сколько душе угодно, – сказал Лектур.

– Дюжинами! – прибавил провинциал, радуясь, что эти парижане заинтересовались его рассказами.

– Это, должно быть, очень приятно для вашей супруги, если она любит уток, – сказал Эммануил.

– О, она их обожает! – отвечал де Нозе.

– Позвольте мне иметь честь познакомиться с этой милой дамой, – попросил Лектур, низко кланяясь.

– Ей это чрезвычайно приятно будет, барон.

– Как только вернусь в Версаль, – продолжал Лектур, – непременно расскажу об этом способе охоты своим знакомым, и я уверен, что весь двор непременно попробует поохотиться таким образом в пруду, что на дворе Швейцарской стражи.

– Извините, любезный мосье де Нозе, – проговорил Эммануил. Взяв Лектура под руку и отведя его в сторону, он грустно вздохнул: – Мне очень неловко, барон, что вам пришлось беседовать у меня в гостях с таким чудаком, но это сосед, и его нельзя было не пригласить на свадьбу!

– Помилуйте, дорогой граф! – Лектур тоже говорил вполголоса. – Я бы очень много потерял, если бы не познакомился с этим оригиналом. Считайте, что он вошел в приданое моей невесты, и я очень этому рад!

– Маркиз де Лажарри! – провозгласил слуга.

– Это, наверное, тоже ваш брат охотник? – спросил Лектур, обращаясь к де Нозе.

– Нет, это наш путешественник.

– Ага, все ясно! – произнес барон с таким видом, который ясно говорил, что гостю угрожает решительная атака. Вслед за тем дверь отворилась и появился Лажарри в венгерке, подбитой мехом.

– Здравствуйте, дорогой Лажарри, – Эммануил подал гостю руку. – Что это вы так закутались?

– Что делать, граф, – ответил Лажарри вздрагивая, словно от холода, хотя в комнате было очень тепло. – Кто недавно из Неаполя… Бррр!..

– А, так вы недавно были в Неаполе? – спросил Лектур, непринужденно подключаясь к беседе.

– Прямехонько оттуда, – Лажарри гордо подкрутил усы.

– И вы, конечно, восходили на Везувий!

– Нет, я только смотрел на него из окна. Да притом, – продолжал он с презрительным видом, очень обидным для вулкана, – мало ли в Неаполе вещей полюбопытнее Везувия! Что в нем удивительного? Гора, которая дымится; да у меня печка точно так же дымится, когда ветер дует со стороны Бемеля. А кроме того, у меня жена очень боится извержений.

– Но вы, конечно, побывали в Собачьей Пещере? – продолжал допрашивать Лектур.

– А что там смотреть? – удивился Лажарри. – Что интересного, если собака вдруг падает и умирает? Бросьте любой дворняжке кусок хлеба с ядом, так она вмиг откинет ноги. Да притом жена моя страх как любит собак, и она бы расплакалась, если б это увидела.

– Но вы, как ученый-путешественник, полагаю, должны были непременно посетить Сольфатару? – спросил Эммануил.

– Э, помилуйте, любезный граф! – усмехнулся Лажарри. – Стоит ли смотреть какие-то три или четыре десятины серы, которые не дают ничего, кроме серных спичек? Да притом жена моя терпеть не может запаха серы.

– Каковы провинциалы, а? Прошу вас, барон! – Эммануил взял Лектура за руку и повел в комнату, где был приготовлен брачный договор.

– Хорош! Однако не знаю: потому ли, что первого я раньше встретил, только тот мне больше нравится.

– Капитан Поль! – провозгласил лакей.

– Что это значит?! – воскликнул Эммануил, оборачиваясь.

– Кто это? Еще какой-нибудь сосед? – спросил Лектур.

– О нет, этот совсем другое, – ответил Эммануил с беспокойством. – Как этот человек посмел явиться сюда без приглашения?

– Ага, понимаю… Какой-нибудь знакомый – из простых, но богат. Нет? Так может быть, музыкант? Поэт? Живописец?.. Вы знаете, Эммануил, эту братию нынче везде принимают! Проклятая философия перемешала все сословия. Что делать, надо терпеть! Вообразите: нынче художник садится себе преспокойно рядом с дворянином, толкает его, приятельски кивает ему головой, сидит, когда тот встает. Они толкуют между собой о том, что делается при дворе, смеются, шутят! Это умора, да и неприлично, но в большой моде.

– Нет, барон, этот Поль не поэт, не музыкант, не живописец, а человек, с которым нам необходимо поговорить наедине. Уведите отсюда этого дурака де Нозе, покуда я спроважу Лажарри.

Они взяли гостей под руки и двинулись с ними в боковые комнаты, толкуя об охоте и путешествиях. Вскоре в дверях появился Поль.

Он уже знал эту комнату – в ней по всем четырем стенам были двери; из боковых одна вела в библиотеку, другая – в кабинет, куда он при первом своем посещении скрылся во время разговора Эммануила с Маргаритой. Поль подошел к столу и остановился, посматривая на ту и на другую дверь, словно ожидая кого-то. И точно, надежды его скоро оправдались. Через минуту дверь библиотеки отворилась, и в проеме ее возникла чья-то тень. Капитан бросился к ней.

– Это вы, Маргарита? – спросил он.

– Я, – ответила девушка дрожащим голосом.

– Ну, как ваши дела?

– Я ему все сказала.

– И что из этого вышло?

– Через четверть часа брачный договор будет подписан.

– Я так и думал! Он низкий человек!

– Что же мне делать?! – воскликнула Маргарита. – Я в отчаянии!

– Только не унывайте! Вот вам записка, которая немножко ободрит вас.

– Что в ней? Не понимаю!

– Название деревни, где скрывают вашего сына, и имя женщины, которая его кормит.

– Моего сына? О, вы мне посланы небом! – Маргарита сжала руку Поля, которая подала ей записку.

– Тихо! Кто-то идет! – прошептал Поль. – Что бы ни случилось, вы найдете меня у Ашара.

Маргарита, не ответив, выскользнула за дверь: она узнала шаги своего брата. Поль повернулся и пошел навстречу графу. Они сошлись у стола.

– Я ждал вас в другое время, не при таком многолюдном обществе, – сказал Эммануил.

– Но мы, кажется, и теперь одни, – ответил Поль, осматриваясь.

– Да, но здесь подписывают брачный договор, через минуту комната будет полна народу.

– За минуту многое можно успеть сказать, граф.

– Да, но только человеку, который хорошо тебя понимает.

– Я слушаю, – сказал Поль.

– Вы мне говорили о письмах, которые есть у вас, – продолжал Эммануил, подойдя вплотную к Полю и понизив голос.

– Говорил, – подтвердил спокойно Поль.

– Вы назначили цену за них.

– Да, и это правда.

– В таком случае, если вы честный человек, то должны отдать мне их за эту сумму. Здесь, в портфеле, деньги.

– Да, граф, – ответил Поль, – все было так, пока я думал, что ваша сестра, забыв свои клятвы, свой грех и даже своего сына, помогает вам в исполнении ваших честолюбивых планов. И я решил, что если уж этому несчастному ребенку суждено войти в свет без имени, то мне следует помочь ему вести хотя бы безбедную жизнь. Недавно, это правда, я требовал с вас за эти письма сто тысяч франков, но теперь обстоятельства изменились. Я видел, как сестра бросалась к вашим ногам, слышал, как она умоляла вас не принуждать ее к постыдному браку: ни просьбы, ни слезы ее не тронули вашего сердца. Прежде я хотел спасти ребенка от нищеты, теперь хочу спасти его мать от отчаяния, и я могу это сделать, потому что не только ваша – честь всей вашей фамилии у меня в руках. Я отдам вам эти письма только тогда, граф, когда на этом столе мы подпишем брачный договор Маргариты д’Оре не с бароном де Лектуром, а с Анатолем Лузиньяном.

– О, этому не бывать!

– А иначе вы не получите этих писем.

– Я найду средство заставить вас отдать их мне.

– Не думаю.

– Отдадите ли вы мне эти письма?

– Граф, – сказал Поль, хмуро посмотрев на Эммануила, – граф, послушайте меня!

– Отдадите ли вы мне эти письма?

– Граф!..

– Да или нет?

– Дайте мне сказать вам два слова…

– Да или нет?

– Нет, – холодно ответил Поль.

– Ну так у вас есть шпага, у меня тоже; оба мы дворяне – по крайней мере, я полагаю, что и вы тоже дворянин. Пойдемте в парк, и тот из нас, кто останется в живых, может делать, что ему заблагорассудится.

– К сожалению, я не могу принять вашего вызова, граф.

– Как! На вас мундир, на шее крест, на боку шпага – и вы отказываетесь от дуэли?

– Да, Эммануил, отказываюсь.

– Извольте тогда объяснить причину!

– Я не могу с вами драться, и, поверьте, для этого есть важная причина.

– Вы не можете драться со мной?

– Клянусь вам честью!

– Вы говорите, что не можете драться со мной?

В эту минуту за их спинами раздался громкий хохот. Поль и Эммануил обернулись: рядом стоял Лектур.

– А вот с этим господином я могу драться, потому что он низкий, подлый человек! – воскликнул Поль, указав на барона.

Лицо Лектура вспыхнуло, он бросился было к Полю, но остановился и медленно процедил сквозь зубы:

– Очень хорошо. Пришлите вашего секунданта к Эммануилу, они легко уладят это дело.

– Помните, капитан, дуэль между нами только отложена!..

– Тише, – остановил его Поль, – идет ваша мать!

– Да, при ней нам нельзя говорить. До завтра! Лектур, пойдемте, я представлю вас маркизе.

Капитан молча посмотрел им вслед и отправился искать Маргариту.

Глава XIII

В ту минуту, как Поль скрылся, в дверях гостиной показалась хозяйка замка. Несмотря на то что сегодня ожидалось торжество, она не сняла траура и была одета, как обычно, в черное платье. Пришла она за несколько минут до маркиза, которого никто из присутствующих, даже его сын, несколько лет уже не видели. Правила этикета в дворянской среде соблюдались так строго, что она нашла необходимым, несмотря на помешательство мужа, присутствие его при подписании брачного договора дочери.

Хотя Лектур был человеком вовсе не застенчивым и не робким, однако маркиза произвела на него большое впечатление, и при виде ее неулыбчивого строгого лица и величественной осанки он почтительно поклонился. За маркизой шли нотариус, родственники, свидетели.

– Я очень благодарна вам, господа, – сказала она, кланяясь присутствующим, – за честь, которую вы оказали нам своим приездом по случаю подписания брачного договора моей дочери с бароном де Лектуром. Маркиз, как вам известно, болен, но он явился сюда, чтобы своим присутствием выразить вам свою признательность. Вы знаете о его болезни и, конечно, не удивитесь, если услышите какие-нибудь странные речи…

– Да, мадам, – сказал Лектур, – мы знаем, какое несчастье постигло почтенного маркиза, и знаем также, что вы, как его верный друг и жена, двадцать лет уже несете половину этого тяжкого жребия.

– Видите, maman, – сказал Эммануил, подходя к ней и целуя руку, – все знают и восхищаются вашим редким мужеством и самоотверженностью.

– Где же Маргарита? – спросила маркиза вполголоса.

– Она только недавно была здесь, – ответил Эммануил, оглядываясь.

– Вели ее позвать, – приказала маркиза.

– Маркиз д’Оре! – произнес слуга.

Гости расступились, чтобы не загораживать дверей, и взоры всех обратились в ту сторону, откуда должен был появиться хозяин древнего замка. Вскоре общее любопытство было удовлетворено: маркиз, опираясь на двух лакеев, медленно вошел в комнату.

Страдание запечатлело глубокие следы на лице этого старика, но еще заметно было, что некогда он был одним из первых красавцев при дворе. Маркиз с величайшим удивлением осмотрел все собрание своими впалыми, лихорадочно блестящими глазами. На нем был генеральский мундир, орден Святого Духа на шее и Святого Людовика в петлице. Он с трудом передвигал ноги и не произнес ни слова. Лакеи среди глубокого молчания всех присутствующих подвели его к креслу, посадили и вышли. Маркиза села по правую руку от мужа. Нотариус вынул из портфеля брачный договор и начал громким голосом зачитывать его. Маркиз и маркиза дарили жениху пятьсот тысяч франков и столько же назначали невесте.

Во время чтения договора маркиза при всем своем старании не могла скрыть некоторого беспокойства. Когда нотариус окончил и положил договор на стол, Эммануил опять подошел к матери.

– А Маргарита? – спросила она.

– Сейчас идет, – ответил Эммануил.

– Maman! – проговорила сквозь слезы Маргарита, приоткрыв дверь и с умоляющим видом складывая руки.

Маркиза притворилась, будто не слышит, и, указывая на перо, спросила:

– Не угодно ли вам, барон?

Лектур подошел к столу, взял перо и подписал договор.

– Maman! – сказала опять Маргарита задыхающимся голосом и подошла к матери.

– Передайте перо вашей невесте, барон, – сказала маркиза.

Лектур обошел вокруг стола и приблизился к Маргарите.

– Матушка! – Маргарита рыдала так, что, вероятно, ни одно сердце не осталось равнодушным к ее горю, даже бесчувственный маркиз приподнял голову.

– Пиши! – сказала маркиза, указав на брачный договор.

– Отец! Отец! – воскликнула Маргарита, бросаясь к ногам старика.

– Что ты делаешь, безумная! – Маркиза мгновенно приподнялась с кресла и, нагнувшись, заслонила мужа.

– Отец! Отец! – продолжала Маргарита, обвив шею маркиза руками. – Батюшка, сжальтесь надо мной!.. Спасите несчастную свою дочь!

– Маргарита! – сказала маркиза тихим, но дрожащим от гнева голосом.

– Maman! – проговорила сквозь слезы Маргарита, – я уже не надеюсь на вашу доброту, но позвольте мне просить отца… Если вы не хотите, чтобы я прибегла к покровительству закона, – прибавила она, указав с решительным видом на нотариуса.

– Извините, господа, – сказала маркиза вставая. – Это семейная сцена, очень, вероятно, скучная для посторонних. Не угодно ли вам перейти в другую комнату: там приготовлен десерт. Эммануил, проси гостей. Извините, барон…

Эммануил и Лектур молча поклонились и пошли с гостями в другую комнату. Маркиза стояла неподвижно, пока все не удалились, потом плотно прикрыла двери и подошла опять к мужу, которого Маргарита не выпускала из своих объятий.

– Теперь, – обратилась она к дочери, – здесь остались только те люди, которые вправе распоряжаться твоей судьбой. Подпиши или ступай вон!

– Прошу вас, сжальтесь надо мной, – вся дрожа, сказала Маргарита, – не требуйте от меня этой низости!

– Разве ты не слыхала, – продолжала маркиза, придав своему голосу тот повелительный тон, которому, казалось, невозможно было противиться. – Я не привыкла повторять своих приказаний… Пиши или ступай вон!

– Отец, отец! – воскликнула Маргарита. – Сжальтесь надо мной, вступитесь за меня! Я десять лет не видела вас!.. О нет! Я не отойду, пока он меня не узнает, не обнимет меня… Отец! Отец! Это я, я, ваша дочь!

– Кто это меня как будто умоляет? – проговорил маркиз глухим дрожащим голосом. – Что это за девушка называет меня отцом?

– Это девушка, которая восстает против законов природы, – сказала маркиза, схватив Маргариту за руку. – Это непокорная дочь.

– Батюшка! – вскричала Маргарита. – Посмотрите на меня! Защитите, спасите меня… я ваша Маргарита!..

– Маргарита… Маргарита!.. – сказал, запинаясь, маркиз. – У меня прежде, кажется, была дочь, которую тоже звали Маргаритой.

– Батюшка, но это я и есть, ваша Маргарита!

– Девушка, которая не повинуется своим родителям, не может называться их дочерью, – сказала маркиза. – Исполни мою волю, и тогда ты по-прежнему будешь нашей милой дочерью.

– Вам, отец, вам я готова повиноваться. Но вы не станете мне этого приказывать!.. Вы не захотите сделать меня несчастной… довести до отчаяния… убить меня!..

– Поди, поди ко мне! – сказал маркиз, обнимая ее и прижимая к груди. – Постой, милая девочка, – прибавил он, потирая себе лоб рукою, – я, кажется, начинаю вспоминать!..

– Скажи ей, что она должна мне повиноваться, что ты не благословишь непокорной дочери. Скажи ей это и не поощряй ее к непослушанию.

Маркиз медленно приподнял голову, устремил горящий и уже осмысленный взгляд на жену и медленно сказал:

– Берегись, берегись! Ведь я сказал тебе, что начинаю вспоминать, – и низко наклонившись к дочери, так, что его седые волосы перемешались с черными волосами девушки, он продолжал: – Говори, говори, что с тобой, моя милая? Расскажи мне свое горе.

– О, я очень несчастна!

– Неужели в моем доме все несчастны? – воскликнул маркиз. – И старые, и молодые!.. И седые волосы, и черные! А я ничего не знал об этом!

– Иди в свою комнату! Тебе уже пора! – повелительно произнесла маркиза.

– Чтобы опять быть лицом к лицу с тобой! Сидеть взаперти, как преступнику!.. Запирать меня можно было тогда, когда я был сумасшедшим, маркиза!..

– Да, да, отец, ваша правда, матушке давно уже пора отдохнуть, пора мне поухаживать за вами. Отец, возьмите меня, я буду день и ночь с вами… Я буду повиноваться каждому вашему слову, одному взгляду… я на коленях буду служить вам.

– Нет, у тебя не хватит терпения, ведь я очень болен…

– Хватит, батюшка, будьте уверены!.. Ведь я ваша дочь!

Маркиза кусала губы от досады, но не вмешивалась в этот страстный диалог отца и дочери.

– Если ты в самом деле моя дочь, – сказал задумчиво маркиз, – так почему я тебя раньше не видел?

– Мне говорили, что вы не хотите меня видеть, отец! Мне сказали, что вы меня не любите.

– Тебе сказали, что я не хочу видеть твое ангельское личико! – Маркиз ласково погладил Маргариту по волосам. – Кто же это сказал, что отец не хочет видеть своей дочери? Кто осмелился сказать моей дочери: отец тебя не любит?

– Я! – ответила маркиза и попыталась вырвать Маргариту из его объятий.

– Ты! – воскликнул маркиз, отстраняя ее. – Ты! Неужели ты дана мне судьбой, чтобы убить во мне все человеческие чувства? Неужели все мои несчастья должны происходить от тебя? А сегодня ты хочешь убить во мне сердце отца, как раньше, много лет назад, убила мою любовь к тебе?

– Ты говоришь вздор! Ты в бреду! – сказала маркиза, отпустив дочь и перейдя к окну. – Молчи, прошу тебя, молчи!.. Иди в свою комнату!

– Нет! Я не вздор говорю! – Маркиз закрыл лицо руками. – Нет, нет! Все это правда, ужасная, но правда!.. Скажи лучше… и это тоже будет правдой… скажи, что я – между ангелом, который хочет возвратить мне рассудок, и демоном, который хочет, чтобы я снова помешался! А я уже не сумасшедший! Хочешь, я это тебе докажу? – И он, опершись на ручки, приподнялся в кресле. – Хочешь, я расскажу о письмах? О твоей неверности? О дуэли?

– Я говорю тебе, – маркиза схватила мужа за руку, – я повторяю тебе, что ты с ума сходишь больше чем когда-нибудь! Ты говоришь такие ужасы и не думаешь о том, кто это слушает! Открой глаза, посмотри, кто тут, и потом скажи еще, что ты не безумный!

– Да, ты правду говоришь, – сказал маркиз, опять опускаясь в кресло. – Мать правду говорит, – добавил он, обращаясь к Маргарите. – Я точно безумный, и ты должна верить не тому, что я говорю, а тому, что она тебе скажет. О, она женщина очень честная, женщина редкая… Зато она спит спокойно, не знает угрызений совести и никогда не безумствует… Чего она от тебя хочет?

– Моего несчастья! Моего вечного несчастья, отец! – Маргарита опять заплакала.

– Чем же я могу тебе помочь? Я, несчастный, безумный старик? – воскликнул маркиз раздирающим сердце голосом. – Что я могу сделать, если постоянно вижу, как кровь течет из раны, беспрестанно слышу голос из могилы?!

– О, вы всё можете, отец! Скажите одно слово – и я спасена! Меня хотят выдать замуж.

Маркиз закинул голову назад.

– Выслушайте меня, отец! Меня хотят выдать за человека, которого я не люблю! За низкого, подлого человека! И вас привели сюда, посадили в это кресло, к этому столу, чтобы вы подписали этот гнусный брачный договор… Вот он! Вот, отец, здесь, на столе!

– И не посоветовавшись со мною? – спросил маркиз, взяв договор. – Не спросив меня, согласен я или нет? Разве меня уже считают мертвецом? Неужели они не боятся мертвецов? Ты говоришь, что этот брак для тебя несчастье?

– Вечное! Вечное несчастье! – вскричала Маргарита.

– Ну, так ему не бывать!

– Я дала слово за себя и за тебя. Мы не можем изменить своему слову, – сказала маркиза, чувствуя, что теряет власть над мужем.

– Этому не бывать! – сказал твердо маркиз. – Брак, в котором жена не любит мужа… О, это вещь ужасная! – продолжал он, мрачно сдвинув брови. – Это сводит человека с ума! У меня дело другое… Меня жена… всегда любила… Я помешался совсем не от того…

Адская радость блеснула в глазах маркизы. По ужасу, исказившему лицо мужа, она видела, что рассудок его покидает.

– Это тот самый договор? – спросил маркиз, взяв бумагу и собираясь разорвать ее.

Маркиза выхватила у него из рук документ. Судьба Маргариты оказалась на волоске.

– Я сошел с ума потому… – продолжал маркиз, – что могила открывается! Привидение встает из земли! Призрак приходит ко мне, разговаривает со мной! Говорит мне…

– Жизнь ваша в моих руках, – произнесла маркиза тихо, повторяя последние слова умирающего Морне.

– Слышишь?! Слышишь?! – воскликнул маркиз, вздрагивая всем телом и вскочив с кресла, собираясь бежать…

– Отец! Отец! Опомнитесь! Придите в себя! – закричала Маргарита. – Здесь нет ни могилы, ни призрака, ни привидения. Это матушка говорит…

– Но я оставляю вас в живых, – продолжала маркиза, завершая начатое дело, – чтобы вы простили меня, как я вас прощаю!

– Прости, прости меня, Морне! – закричал маркиз, падая в кресло. Он страшно побледнел и холодный пот выступил на его лице.

– Отец! Отец!

– Теперь ты видишь, что твой отец сумасшедший! – сказала торжествующая маркиза. – Оставь его!..

– Но, матушка, – Маргарита всхлипнула, – может быть, моя нежность, мои заботы возвратят ему рассудок? Разрешите мне ухаживать за ним!

– Попробуй! – холодно сказала маркиза, жестом показывая ей на отца, который, откинув назад голову, сидел в кресле, лишенный уже не только воли и способности говорить, но и почти без чувств.

– Отец! – окликнула его Маргарита.

В лице маркиза ничто не дрогнуло, словно он ничего не слышал и не чувствовал.

– Маркиз! – повелительно произнесла жена.

– Что? Что такое? – спросил он, вздрагивая.

– Отец! Отец! – кричала Маргарита, ломая в отчаянии руки. – Отец! Выслушайте меня!

– Возьми это перо и подпиши свое имя, – сказала маркиза, вложив ему в руку перо. – Тебе необходимо это сделать! Я этого хочу!

– О, теперь я погибла! – Маргарита без чувств опустилась на пол.

Но в ту минуту, когда уничтоженный злой волей жены маркиз собирался подписать договор, когда маркиза уже торжествовала победу, а Маргарите уже не на что было надеяться, дверь кабинета отворилась и появился Поль, который был невидимым свидетелем этой сцены.

– Маркиза, – сказал он, – два слова, пока еще договор не подписан.

– Кто это смеет говорить со мной? – спросила маркиза, стараясь разглядеть нежданного гостя. – Почему вы стоите в дверях? Прошу вас представиться.

– Я знаю этот голос! – закричал маркиз, вздрагивая всем телом, как будто до него дотронулись раскаленным железом.

Поль сделал несколько шагов вперед и вошел в круг света, распространяемого люстрой.

– Боже мой! Кто это? – Маркиза застыла, пораженная удивительным сходством молодого человека с тем, кого она когда-то любила.

– Я знаю это лицо! – проговорил маркиз, не сводя глаз с Поля и принимая его за призрак убитого Морне.

– Что со мной будет, что со мной будет! – шептала Маргарита, стоя на коленях и простирая к небу руки.

– Морне! Морне! – Маркиз встал и пошел прямо к Полю. – Морне! Морне! Прости, о, прости меня… – Он вдруг, словно споткнувшись, рухнул без чувств на пол.

– Отец! – закричала Маргарита, бросаясь к нему.

В эту минуту испуганный слуга отворил дверь и едва выговорил, обращаясь к маркизе:

– Ваше сиятельство, Ашар требует доктора и священника. Он умирает.

– Скажи ему, – ответила маркиза, указывая на мужа, которого Маргарита тщетно старалась привести в чувство, – скажи ему, что они оба нужны маркизу.

Глава XIV

Итак, в одно время маркиз д’Оре и бедный Ашар готовились проститься с жизнью. Мы видели, как маркиз, пораженный, словно громом, обликом Поля, упал без чувств к ногам молодого человека, который сам испугался ужасного впечатления, вызванного его внезапным появлением. Что касается Ашара, то причины, приблизившие его смерть, были совсем иные, но вытекали из той же драмы. Появление Поля произвело пагубное воздействие на обоих и потрясло одного из стариков ужасом, другого – слишком сильной радостью.

Накануне того дня, когда положено было подписать брачный договор, Ашар почувствовал, что он нездоров, и все-таки вечером пошел помолиться к могиле своего бывшего друга и господина. Оттуда он, как всегда удивляясь этому зрелищу, смотрел на великолепный заход солнца за море; он следил за исчезновением его пурпурных отблесков и, будто светило притягивало к себе его душу, чувствовал, что силы покидают его вместе с последним светом дня. Вечером слуга из замка пришел по обыкновению спросить, не нужно ли ему чего-нибудь. Не найдя старика дома и зная, в какую сторону он обычно ходит, лакей пошел вглубь парка и вскоре наткнулся на лежащего без чувств Ашара. Он взял его на руки, перенес в дом и побежал сообщить господам, что старику нужны врач и священник.

Весть, объявленная маркизе в минуту борьбы различных выгод и страстей действующих лиц этой драмы, дошла и до ушей Поля. Он понял, что из-за тяжелого приступа болезни у маркиза брачный договор подписан не будет, и потому, крикнув Маргарите, что она может найти его у Ашара, побежал в парк. Отыскав дорогу к домику со сноровкой моряка, которому указателем пути служит небо, он явился в комнату своего старого друга, когда тот уже немного пришел в себя, и бросился в его объятия. Радость оживила Ашара. Мысль, что он теперь может умереть на руках дорогого человека, придала ему новые силы.

– Ах, это ты! Ты! – воскликнул старик, обнимая его. – Я уже и не надеялся тебя видеть.

– Как же ты мог подумать, что я, узнав о твоей болезни, не прибегу к тебе в ту же минуту!

– Но где мне было искать тебя и как сообщить, что я хотел бы в последний раз с тобой повидаться?

– Я был в замке, услышал, что ты болен, и сразу побежал к тебе.

– Как же ты попал в замок? – спросил Ашар удивленно.

Поль рассказал ему все.

– Как же странно порой складывается наша судьба! – воскликнул старик, выслушав его рассказ. – Что привело через двадцать лет юношу к его колыбели и одним видом сына лишило жизни убийцу его отца?

– Да, да, в нашей жизни много странного, – задумчиво проговорил Поль. – Но к тебе меня привела признательность и любовь. Маркиза не отпустила к тебе ни врача, ни священника, ты их не жди.

– Мы бы, однако, могли и поделиться: маркиз боится смерти, так пусть бы оставил себе доктора, а мне бы прислали священника, потому что мне жизнь уже надоела.

– Я возьму лошадь и через час…

– О нет, через час будет поздно, – сказал Ашар слабеющим голосом. – Священника! Только бы священника! Я больше ничего не хочу!

– Конечно, я не могу заменить его, – нерешительно сказал Поль, – но ты обо всем можешь поговорить со мной, ведь я твой друг.

– Спасибо тебе, сынок! Тогда кончим мирские дела, чтобы после уже ни о чем, кроме Бога, не думать. Ты говоришь, что маркиз тоже умирает?

– Да, он был при смерти, когда я ушел.

– Ты знаешь, что после его смерти имеешь право взять документы о твоем рождении, которые лежат в этом ящике?..

– Знаю.

– А если я умру раньше его и без священника, кому их доверить? – Старик, собравшись с силами, приподнялся и показал Полю ключ у себя под подушкой. – Тогда возьми ключ, отвори вот этот ящик: там ты найдешь шкатулку. Ты человек благородный. Поклянись, что не откроешь этой шкатулки, пока маркиз жив.

– Клянусь! – Поль протянул руку к распятию в головах кровати.

– Слава Богу! – сказал Ашар. – Теперь я умру спокойно.

– Ты можешь умереть спокойно, потому что сын держит тебя за руку здесь, а отец протянет тебе руку на том свете.

– Так ты думаешь, что он доволен будет моей верностью?

– Да. Ты мертвому был верен так, как другие редко бывают преданы живым.

– Ты знаешь, – задумчиво произнес старик, – я часто думаю, что, может быть, слишком покорно исполнял его волю! Мне бы не надо было допускать этой дуэли, и нельзя было оставаться на ней спокойным зрителем. Вот в чем я хотел покаяться священнику, только одно это тяготит мою душу. Иногда мне приходило в голову, что эта дуэль без секундантов – просто убийство… тогда, ты понимаешь, тогда я уже не свидетель, а сообщник!

– Не знаю, – тихо ответил Поль, – не знаю, Ашар, всегда ли справедливы человеческие законы и законы чести. Но, мне кажется, дуэль не может, как бывало в старину, считаться честным судом. Впрочем, все это должна решать совесть человека, а не рассудок… По крайней мере я, скажу по совести, сделал бы на твоем месте то же, что сделал ты. Если совесть обманула тебя, она так же обманывает и меня, и в таком случае я имею полное право простить тебя и прощаю от себя и за моего отца.

– Спасибо тебе, спасибо! – сказал старик, пожимая руки молодого человека. – Ты утешил меня перед смертью, потому что укоры совести ужасны в эту минуту!

– Постой! – воскликнул Поль, вздрагивая. – Слушай!

– Что такое?

– Разве ты не слышишь?

– Ничего не слышу.

– Мне показалось, что кто-то зовет меня… Слышишь? Слышишь? Так и есть! Кажется, это голос Маргариты!..

– Выйди к ней, – сказал старик. – Мне надо побыть одному.

Поль бросился в другую комнату и услышал, как кто-то под окном в третий раз произнес его имя. Он побежал к двери, отворил ее и увидел Маргариту, уже выбившуюся из сил и упавшую у порога на колени.

– Сюда! Сюда! – закричала она с выражением величайшего ужаса на лице, как только увидела Поля.

Глава XV

Поль подхватил ее на руки; она была бледна и холодна, как мрамор. Он внес ее в первую комнату и посадил в кресло, потом пошел к двери, прикрыл ее и вернулся.

– Чего вы так испугались? – спросил он. – Разве вас кто-нибудь преследовал? И как вы попали сюда в такое время?

– Я, – прошептала Маргарита, – я в любое время дня и ночи бежала бы сюда… бежала бы до тех пор, пока земля несла бы меня… Я бы бежала, пока не нашла руку, которая может меня защитить… О, я бы бежала!.. Поль! Поль! Отец мой умер!

– Бедняжка! – ласково сказал Поль, прижимая Маргариту к груди. – Бедная моя сестренка! Убегала от мертвого и попала к умирающему. Оставила смерть в замке и нашла ее опять в хижине.

– Да, да, – Маргарита в ужасе всем телом прижалась к Полю. – Смерть там, смерть здесь! Но там умирают в отчаянии, а здесь… спокойно. О Поль, Поль, если бы вы видели то, что мне пришлось увидеть!

– Что же вы видели?

– Вы знаете, какой ужас испытал отец, увидев вас и услышав ваш голос?

– Да, знаю.

– Его без чувств перенесли потом в спальню…

– Это не моя вина. Я говорил с вашей матерью, а он услышал, – хмуро сказал Поль.

– Я понимаю, Поль, и не корю вас. Вы, наверное, слышали из кабинета весь наш разговор и знаете, что бедный мой отец узнал меня. Я не вытерпела и, когда его унесли, пошла в его комнату, не побоявшись гнева матери, чтобы еще хоть раз обнять дорогого мне человека. Дверь была заперта, и я потихоньку постучалась. Он, видно, в это время пришел в себя, потому что спросил слабым голосом: «Кто там?»

– А где же была ваша мать? – спросил Поль.

– Мать? Она ушла и заперла его, как ребенка. Я сказала ему, что это я, дочь его, Маргарита. Он узнал мой голос и велел мне пройти по потайной лестнице, которая ведет через маленький кабинет в его комнату. Через минуту я стояла уже на коленях у его постели, и он благословил меня. Да, он отдал мне свое родительское благословение… О, теперь я надеюсь, что судьба не будет ко мне так жестока!

– Да, теперь будь спокойна, – сказал Поль. – У тебя все будет хорошо! Плачь об отце, моя милая, но о себе тебе плакать нечего. Теперь ты спасена.

– О, вы еще не слыхали самого главного, Поль! Вы еще не слыхали! Выслушайте меня!

– Говори, говори, моя милая!

– Я стояла на коленях и плакала, целовала его руки… Вдруг слышу, кто-то идет по лестнице. Отец, видно, узнал шаги, потому что быстро обнял меня в последний раз и сделал знак, чтобы я ушла. Я вскочила, но была так взволнована, что, вместо того чтобы выйти на потайную лестницу, попала в другой кабинет, без света и без выхода. Я ощупала стены и убедилась, что выйти мне невозможно. В это время кто-то вошел в комнату отца. Я замерла и боялась даже перевести дыхание. Это была моя мать со священником. Уверяю вас, Поль, она была бледнее умирающего!

– Да, нелегко вам пришлось! – сказал Поль вполголоса.

– Священник сел у изголовья, – продолжала Маргарита, все более воодушевляясь, – матушка стояла в ногах. Вообразите мое положение! И я не могла бежать!.. Дочь вынуждена была слушать исповедь своего отца! О, это ужасно! Я упала на колени, закрыла глаза, чтобы не видеть, молилась, чтобы не слышать, и все-таки против воли… – о, уверяю вас, Поль, против воли!.. – я видела, слышала… И то, что я видела и слышала, никогда не изгладится из моей памяти! Я видела, как отец, взволнованный своими воспоминаниями, со смертельно бледным лицом приподнялся на постели. Я слышала… как он говорил о дуэли… о неверности своей жены!.. Об убийстве!.. И при каждом слове матушка становилась все бледнее и бледнее и наконец закричала, чтобы заглушить его слова: «Не верьте ему, батюшка!.. Он безумный… помешанный… он сам не знает, что говорит! Не верьте ему!..» Поль, это было ужасное, безобразное зрелище! Мне стало плохо, и я потеряла сознание…

– Вот и свершился суд! – воскликнул Поль. – И что же дальше, как же вы вышли из своей западни?

– Не знаю, сколько времени пробыла я без чувств, – продолжила свой рассказ Маргарита, – но, когда пришла в себя, в комнате было уже тихо, как в склепе. Матушка и священник ушли, а возле постели отца горели две свечи. Я открыла дверь пошире и посмотрела на постель: она вся оказалась накрыта покрывалом, под которым, вытянувшись, лежал отец. Я поняла, что все кончено! От ужаса я не смела шевельнуться и в то же время страстно хотела приподнять покрывало, чтобы в последний раз поцеловать несчастного моего отца, пока его не положили еще в гроб. И все-таки страх победил! Не помню, как спустилась по лестнице – ступенек я не видела, – потом куда-то бежала по залам, по галереям и, наконец, по свежести воздуха поняла, что я уже в парке. Я бежала как безумная! Я помнила, что вы должны быть здесь. Какой-то инстинкт… сама не понимаю, что это такое… что-то влекло меня в эту сторону. Мне казалось, что за мной гонятся тени и привидения. На повороте одной аллеи… не знаю, в самом ли деле это было или только мне так показалось… я вижу… матушка… вся в черном… идет тихо, бесшумно, как призрак. О, тут… страх дал мне крылья! Потом я почувствовала, что силы меня оставляют, и стала кричать. Добежала я почти до этих дверей… Знаете, я бы умерла, если б они не отворились. Мне все казалось… Тсс! – сказала она вдруг шепотом. – Вы слышите?

– Да-да, – ответил Поль, задувая лампу, – кто-то идет.

– Посмотрите, посмотрите, – продолжала Маргарита, прячась за занавесом и закрывая им Поля. – Посмотрите… я не ошиблась. Это она!

Дверь отворилась, маркиза, вся в черном, бледная как тень, медленно вошла в дом, прикрыла за собой дверь, заперла ее на ключ и, не видя ни Поля, ни Маргариты, прошла во вторую комнату, где лежал Ашар. Она подошла к его постели, как перед этим к постели мужа, только священника с ней не было.

– Кто там? – спросил Ашар, открывая одну сторону полога.

– Я, – ответила маркиза, отдергивая другую половину.

– Вы, маркиза? – воскликнул старик с ужасом. – Зачем вы пришли к постели умирающего?

– Предложить тебе договор.

– Чтобы погубить мою душу?

– Напротив, чтобы спасти ее, Ашар, – продолжала она, нагнувшись к умирающему, – тебе уже ничего не нужно на этом свете, кроме духовника.

– Да, но вы не прислали мне вашего священника…

– Через пять минут он будет здесь… если только ты сам захочешь.

– Прошу вас, пошлите за ним! – сказал старик умоляюще. – Только поскорее, мне уже недолго жить.

– Да, старик… Но если я примирю тебя с небом, согласен ли ты за это успокоить меня на земле?

– Что же я могу для вас еще сделать? – проговорил умирающий, закрывая глаза, чтобы не видеть женщины, взгляд которой леденил кровь в его жилах.

– Тебе нужен только духовник, чтобы спокойно умереть, а мне, ты знаешь сам, что мне нужно, чтоб я могла жить спокойно.

– Так вы хотите погубить мою душу клятвопреступлением?..

– Напротив, я хочу спасти ее прощением.

– Прощение?.. Я его уже получил.

– От кого же?

– От того, кто один на свете мог простить меня.

– Но Морне не может вернуться с того света! – сказала маркиза голосом, в котором ирония смешивалась со страхом.

– Вы забыли, маркиза, что у него остался сын.

– Так ты тоже его видел? – удивилась маркиза.

– Да, да, я его видел! – подтвердил Ашар.

– И ты все сказал ему?

– Все.

– А документы о его рождении? – спросила тревожно маркиза.

– Я не мог их отдать ему, потому что маркиз был еще жив. Они здесь.

– Ашар, – воскликнула маркиза, бросившись на колени у постели. – Ашар, сжалься надо мной!

– Маркиза! Вы передо мной на коленях?

– Да, старик, да! Я перед тобой на коленях прошу, умоляю тебя! В твоих руках честь одной из древнейших фамилий во всей Франции, вся моя прошедшая, вся оставшаяся моя жизнь!.. Эти бумаги!.. Моя душа, мое сердце, а главное – мое имя, имя моих предков, имя моих детей! А ты-то знаешь, хоть и не все, что вытерпела, чему подвергалась я, чтобы только не было пятна на этом имени! Неужели ты думаешь, что мое сердце никогда не испытывало чувств к любимому человеку, к детям и мужу? Но я боролась с ними, Ашар, долго боролась и наконец заглушила их – все, одно за другим! Я намного моложе тебя, старик! Мне еще долго жить, а ты уже умираешь. Посмотри на мои волосы: они седее твоих.

– Что она говорит? – прошептала Маргарита, отодвинув штору так, чтобы можно было видеть, что делается в другой комнате. – О боже мой!

– Слушай, слушай, Маргарита! – сказал Поль. – Я хочу, чтобы ты от нее самой все узнала.

– Да, – говорил тем временем Ашар, – да, вы всегда боялись только людского суда, вы забыли, что когда-то Бог помиловал блудницу…

– Да, но люди хотели закидать ее каменьями!.. Двадцать поколений уважали наше имя, а если б они узнали то, что, спасибо тебе, до сих пор мне удалось утаить от них… это имя покрылось бы позором, и люди стали бы презирать его!.. Я столько страдала, старик, что, надеюсь, на том свете мне будет легче… Но люди, Ашар! Люди неумолимы – они не прощают, не забывают! Да притом, разве я одна подвергнусь их оскорблениям, разве я одна буду страдать? С моей участью соединена участь сына и дочери. Тот, старший… он так же дорог мне, как Эммануил и Маргарита! Но разве я имею право назвать его своим сыном? Ты знаешь, что по закону он старший в семье, и, чтобы присвоить себе и титул и богатство, ему стоит только объявить свое имя. И тогда что же останется Эммануилу? Мальтийский крест? Маргарите? Монастырь!

– Да, да, – сказала Маргарита тихо, протягивая руки к маркизе. – Да, монастырь, где бы я могла молиться за вас, матушка.

– Тсс! Слушайте! – сказал Поль.

– Вы его мать, но вы его не знаете! – проговорил умирающий, ослабевая.

– Его я не знаю, но знаю всех прочих людей, – ответила маркиза. – У него сейчас нет имени – он может получить древнее благородное имя; у него нет состояния – он получит огромное богатство. И ты воображаешь, что он от всего этого откажется?

– Да, если вы этого потребуете.

– Но по какому праву я могу этого от него требовать? По какому праву я буду просить его пощадить меня, Эммануила, Маргариту? А он может мне сказать: «Я вас не знаю, маркиза, слышал только, что вы моя мать, больше ничего».

– Его именем, маркиза, – с трудом произнес Ашар, которому смерть уже начинала леденить язык, – его именем обещаю вам… клянусь… о, Господи!

Маркиза приподнялась и нагнулась к больному, высматривая на лице его постепенное приближение смерти.

– Ты обещаешь!.. Ты клянешься! – сказала она. – А разве он знает о твоем обещании? А? И ты хочешь, чтобы я, полагаясь на одно твое слово, прозакладывала двадцать лет моей жизни против двадцати минут, которые тебе остается прожить!.. Я просила, я умоляла тебя. В последний раз прошу, умоляю: отдай мне сам эти бумаги.

– Они не мои, а его.

– Они нужны мне! Непременно нужны, говорю я тебе! – восклицала маркиза все с большей страстью по мере того, как Ашар ослабевал.

– Господи! Спаси меня от этой муки! – прохрипел старик.

– Сейчас прийти сюда некому, – сказала маркиза, обернувшись, и какая-то мысль мелькнула в ее холодных глазах. – Ты говорил, что этот ключ всегда с тобой…

– Неужели вы хотите вырвать его из рук умирающего?

– Нет, – ответила маркиза, – я подожду…

– Дайте мне умереть спокойно! – сказал Ашар. – Прошу вас, выйдите отсюда!

Маркиза бросилась на колени и низко, почти до самого пола, склонила голову. Ашар вытянулся на постели, сложил крестом руки и прижал распятие к груди.

Маркиза, не поднимая головы, взяла нижнюю часть занавеса и закинула обе половинки одну на другую так, чтобы лица умирающего не стало видно.

– Какой ужас! – прошептала Маргарита.

– Да, нелегко вам пришлось сегодня, но вы держи´тесь, держи´тесь, – подбодрил ее Поль.

Несколько минут продолжалось торжественное, страшное молчание, прерываемое только хрипами умирающего… Скоро все было кончено – Ашара не стало на свете.

Маркиза приподняла голову, несколько минут тревожно вслушивалась в тишину, потом, не открывая занавеса, просунула под него руку и вытащила ключ. Молча встала и, не спуская глаз с постели, пошла к ящику, но в ту минуту, как она хотела вложить ключ в замок, Поль, который следил за каждым ее движением, бросился в комнату и, схватив маркизу за руку, сказал:

– Дайте мне ключи, мадам! Маркиз умер, и эти бумаги мои.

– Это вы? – воскликнула маркиза, отскочив в ужасе и падая в кресло. – Боже правосудный, это мой сын!

– Что же это такое? – прошептала Маргарита, падая в другой комнате на колени.

Поль отворил ящик и взял шкатулку, в которой столько лет хранились его документы.

Глава XVI

Между тем среди стольких происшествий, следовавших в эту ночь одно за другим, Поль не забыл, что должен драться с Лектуром. Он послал к нему лейтенанта Вальтера, и часов в шесть утра офицер был уже в замке Оре. Он нашел Лектура у Эммануила. Увидев Вальтера, Лектур пошел в парк, чтобы секунданты могли свободно обговорить все условия. Вальтеру приказано было на все соглашаться, и поэтому переговоры оказались непродолжительными. Дуэль была назначена на четыре часа пополудни, на берегу моря, подле рыбачьей хижины между Пор-Луи и замком Оре. Драться решено было на пистолетах или шпагах; само собой разумеется, выбор предоставлен был Лектуру как обиженному.

Что касается маркизы, то, потрясенная появлением Поля, она, как мы видели, почти без чувств опустилась в кресло, но через некоторое время твердость характера вновь взяла свое: маркиза встала, накинула на лицо покрывало, прошла во вторую комнату, где огня не было, и вышла в парк. Она не видела Маргариты, которая стояла за шторой на коленях, безмолвная от удивления и ужаса.

Маркиза вернулась в замок и пришла в тот зал, где приготовлен был брачный договор. Там, при умирающем мерцании свеч, облокотившись на стол, положив голову на обе руки и устремив глаза на бумагу, где Лектур уже подписался, а маркиз успел начертать лишь половину своего имени, она провела оставшуюся часть ночи в размышлениях о своем будущем. Таким образом она дождалась рассвета, и не подумав отдохнуть: так сильно гордая душа ее поддерживала тело, в котором была заключена! Итогом этих раздумий было решение как можно скорее отправить Эммануила и Маргариту из замка Оре, потому что от них ей больше всего хотелось скрыть свое знакомство и дальнейшие отношения с Полем.

В восемь часов, услышав шаги Вальтера, который в это время уходил из замка, она позвонила. Вскоре в дверях показался лакей; видно было, что и он тоже не спал.

– Позови графиню! – приказала маркиза.

Лакей ушел, а маркиза, мрачная и безмолвная, приняла прежнее свое положение. Через несколько минут она услышала за собой шум легких шагов и оглянулась. Возле нее стояла Маргарита. Девушка с еще большей почтительностью, чем обычно, хотела поцеловать руку матери, но маркиза сидела неподвижно, словно не замечая ее. Маргарита опустила руки и стояла молча. Она тоже была во вчерашнем платье. Сон пролетел над землей, миновав замок Оре.

– Подойти ближе, – сказала маркиза.

Маргарита сделала шаг вперед.

– Отчего, – продолжала маркиза, – ты так бледна и расстроена?

– Maman!.. – прошептала сухими губами Маргарита.

– Говори!

– Смерть отца… быстрая и неожиданная… – заговорила Маргарита. – Ах, как много я в эту ночь выдержала!

– Да, – сказала маркиза глухим голосом, устремив на Маргариту взгляд, в котором затеплилась искра тепла, – да, молодое деревце гнется и облетает под порывами ветра, один только старый дуб выдерживает всю ярость бури. Я тоже, Маргарита, много страдала! Я тоже провела ужасную ночь, но посмотри на меня: видишь, я спокойна.

– У вас душа сильная и твердая, матушка, – сказала Маргарита, – но не требуйте той же твердости и силы от других людей, вы только разобьете их души.

– Но я и требую от тебя только повиновения, – сказала маркиза, опустив руку на стол. – Маргарита, твой отец умер, теперь старший в нашей семье Эммануил. Ты сейчас должна ехать с ним в Ренн.

– Я?! – удивилась девушка. – Мне ехать в Ренн? Зачем же?

– Затем, что наша часовня слишком мала, чтобы справлять в ней вместе и свадьбу дочери и погребение отца!

– Матушка, – сказала Маргарита умоляюще, – мне кажется, приличия да и совесть требуют, чтобы эти церемонии происходили не так быстро одна за другой.

– Приличия и совесть повелевают исполнять последнюю волю умерших, – холодно произнесла маркиза не допускающим возражения тоном. – Посмотри на этот договор. Видишь: отец твой подписал первые буквы своего имени.

– Но позвольте спросить, матушка, разве отец был в здравом уме и повиновался своей воле, когда он начал писать эту строку, прерванную смертью?

– Не знаю, – ответила маркиза надменно, – не знаю. Знаю только, что родители, пока они живы, властны над судьбами своих детей. Долг заставлял делать меня ужасные вещи, и я их делала. Повинуйся и ты!

– Матушка! – Маргарита стояла, не трогаясь с места, и говорила необычным для нее решительным голосом. – Матушка, вот уже три дня, как я вся в слезах, совершенно отчаявшись, ползаю на коленях от ног Эммануила к ногам отца. Никто меня не выслушал, потому что мои слова заглушал голос честолюбия или помешательства. Наконец я дошла до вас, матушка. Теперь мы остались с вами лицом к лицу. Теперь только вас могу я умолять, и вы должны меня выслушать. Послушайте же, что я вам скажу! Если б я должна была принести в жертву вашей воле только свое счастье, я бы им пожертвовала, только мою любовь, я бы и ею пожертвовала, но я должна пожертвовать вам… сыном! Вы мать. Я тоже.

– Мать!.. Мать!.. – раздраженно проговорила маркиза. – Но рождение твоего ребенка – преступление!

– Пусть так, но я все же мать, а материнские чувства всегда священны. Скажите же мне – вы должны знать это лучше, чем я… – скажите мне: если те, которым мы обязаны жизнью, получили безграничную власть над нами, то разве те, которые от вас получили жизнь, не имеют такой же власти? И если эти два голоса один другому противоречат, какому из них следует повиноваться?

– Ты никогда не услышишь голоса своего ребенка, – сказала маркиза, – ты никогда его не увидишь.

– Я никогда не увижу моего сына? – воскликнула Маргарита. – Но кто же может поручиться за это, матушка?

– Он сам никогда не узнает о своем происхождении.

– А если все-таки когда-нибудь узнает? – Маргарита вся вспыхнула. Суровость маркизы заглушила в ней дочернюю почтительность. – И если он придет и спросит меня, почему я выбрала ему такую суровую судьбу?.. Это ведь может случиться, матушка. – Она взяла в руку перо. – Что ж, и теперь прикажете мне подписать?

– Подписывай! – приказала маркиза.

– Но, – продолжала Маргарита, положив на договор свою дрожащую, судорожно сжатую руку, – но если мой муж узнает о существовании этого ребенка? Если он потребует от его отца удовлетворения за пятно, наложенное на имя, на его честь? Если в поединке страшном, без свидетелей… в бою на смерть он убьет моего любовника и, измученный угрызениями совести, преследуемый голосом из могилы, мой муж лишится рассудка?

– Молчи! – воскликнула маркиза в ужасе, еще не зная, случайно ли дочь говорит все это или потому, что знает ее историю. – Молчи! – повторила она.

– Так вы хотите, – не умолкала Маргарита, которая сказала уже столько, что не могла остановиться, – чтобы я, оберегая свое имя и имя других моих детей, заперлась на всю жизнь с безумным, не имея возможности никому доверить свою тайну? Покрыла сердце железной броней, чтобы ничего не чувствовать? Высушила глаза, чтобы не плакать? Так вы хотите, чтобы я при жизни мужа оделась в траур, как вдова?.. Вы хотите, чтобы волосы мои поседели двадцатью годами раньше положенного срока?

– Молчи, молчи! – В голосе маркизы угроза начинала уступать место страху. – Ни слова больше, Маргарита!

– Так вы хотите, – продолжала сгоряча Маргарита, не замечая ее состояния, – чтобы я ходила от одного умирающего к другому закрывать им не глаза, а рот, для того чтобы тайна моя умерла вместе с ними?..

– Молчи! – вскричала маркиза, в отчаянии ломая себе руки. – Ради всего святого молчи, Маргарита!

– Ну что ж, матушка, прикажите мне подписать – и все это сбудется: наказание за грехи родителей падет на детей до третьего и четвертого колена!

– О праведный судья! – воскликнула маркиза, рыдая. – Неужели я еще мало была унижена, мало наказана?

Первые слезы матери охладили жар Маргариты. Она упала на колени и жалобно проговорила, став опять прежней кроткой и доброй дочерью:

– Матушка, простите меня, простите меня!

– Да, «простите меня», – сказала маркиза, подходя к Маргарите. – Теперь ты просишь прощения, бесчеловечная дочь. Как ты могла взять из рук вечного правосудия бич мщения и ударить им мать по лицу?!

– Матушка, простите меня! – воскликнула Маргарита. – Я сама не знала, что говорила. Вы довели меня до отчаяния! Я была вне себя!

– Господи! – проговорила маркиза, подняв обе руки над головой Маргариты. – Ты слышал, что говорила мне моя дочь! Не смею надеяться, что ты, по своему великому милосердию, забыл слова ее, Боже мой, но в минуту кары вспомни, что я ее не проклинаю!

Она пошла к дверям. Маргарита хотела удержать мать, но маркиза обернулась к ней с таким страшным выражением в лице, что Маргарита без приказания отпустила полу ее платья, за которую было ухватилась, и осталась на коленях, без слов, в ужасном волнении.

Глава XVII

Возможно, читателю покажется странным, что после оскорбительного вызова, сделанного накануне Полем Лектуру, дуэль назначена была не на утро, но лейтенанту Вальтеру, который приходил договориться с графом д’Оре об условиях поединка, было приказано соглашаться на все условия, кроме одного: капитан хотел драться не иначе как вечером. Поль понимал, что до тех пор, пока он не развяжет узла этой семейной драмы, в которую он вмешался вначале как посторонний, жизнь его принадлежит уже не ему и он не имеет права располагать ею. Впрочем, отсрочка, которую он сам себе назначил, была непродолжительна, и Лектур охотно на нее согласился. Капитан решил использовать каждую минуту с пользой для дела, поэтому, как только наступило время, когда можно было явиться к маркизе, не нарушая приличий, он отправился в замок.

События последних дней вызвали такой беспорядок во всем доме, что Поль не нашел ни одного слуги, который мог бы доложить о его визите маркизе, и пошел тем путем, который был уже ему хорошо известен. Войдя в гостиную, он увидел лежащую без чувств Маргариту.

Заметив, что брачный договор измят, Поль догадался, что между матерью и дочерью происходила какая-то ужасная сцена. Он подбежал к сестре, взял ее на руки и отворил окно, чтобы оживить свежим воздухом. Мало-помалу Маргарита пришла в себя, открыла глаза и узнала брата, которого судьба посылала ей всякий раз, как только силы покидали ее.

Она стала рассказывать Полю, как мать хотела заставить ее подписать брачный договор, для того чтобы потом она уехала навсегда из замка вместе с Эммануилом, и как она, выведенная из себя отчаянием, высказала маркизе все, что знала. Поль догадался, что должно было теперь происходить в гордой душе маркизы, ведь, несмотря на все страдания, двадцатилетнюю муку и одиночество, тайна ее стала известна той, от кого она больше всего хотела скрыть ее. Сжалившись над маркизой, Поль решил избавить ее от мучения, сообщив, что он собирается делать дальше. Маргарите также необходимо было увидеть мать, чтобы выпросить себе прощение, поэтому она вызвалась сообщить маркизе, что капитан Поль желает с ней поговорить.

Поль остался один и, прислонившись к высокому камину, украшенному гербом, задумался о странном повороте судьбы, который вдруг сделал его хозяином этого дома. Через несколько минут боковая дверь отворилась и появился Эммануил с ящиком для пистолетов в руках. Поль оглянулся и, увидев брата, поклонился ему. Эммануил тоже поклонился, но лишь потому, что этого требовала вежливость, и лицо его тотчас исказилось неприязнью к человеку, которого он считал своим личным непримиримым врагом.

– Я хотел уже искать вас, – сказал Эммануил, остановившись в нескольких шагах от Поля и поставив ящик с пистолетами на стол. – Правда, – прибавил он, – не знал, где вас найти, потому что вы, как злой дух в наших народных преданиях, имеете дар быть везде и нигде. К счастью, мне сказали, что вы здесь, и я очень вам благодарен, что вы избавили меня от труда искать вас.

– Мне очень приятно, – сказал Поль, – что в этот раз мое желание, хотя, вероятно, по совершенно иным причинам, совпадает с вашим. Что вам от меня угодно?

– Неужели не можете угадать? – Эммануил разгорячился. – В таком случае позвольте сказать, что, к моему удивлению, вы совсем не знаете обязанностей дворянина и офицера, и это – новое оскорбление мне!

– Верьте мне, Эммануил, – сказал спокойно Поль.

– Вчера меня звали графом, сегодня зовут маркизом д’Оре, – проговорил надменно Эммануил, с презрением глянув на собеседника. – Прошу не забывать этого.

Едва заметная улыбка мелькнула на губах Поля.

– Вы очень плохо знаете обязанности дворянина, – продолжал Эммануил, – если воображаете, что я могу позволить другому отомстить вам за обиду, которую вы нанесли мне. Не забудьте, что не я вас искал, а вы пришли ко мне.

– Вы забываете, маркиз, – поклонился Поль, – что были у меня в гостях на «Индианке».

– Оставим этот пустой спор, – сказал Эммануил с досадой. – Нам теперь не до того. Вчера я сделал вам предложение, которое, не говорю уже офицер, но каждый дворянин, каждый порядочный человек, если только он не трус, сразу бы принял, а вы, увернувшись от него, вздумали обратиться к другому противнику, которого наша ссора отчасти касается, но которого бы из обыкновенного приличия – он мой гость – не следовало в нее вмешивать.

– Поверьте, в этом случае я действовал по необходимости, – с обычным хладнокровием ответил Поль. – С вами я драться не могу, с любым другим – всегда готов скрестить шпаги. Я привык к битвам, которые несравненно страшнее поединка, поэтому дуэль я не считаю опасностью для себя. Не забудьте только, что я не искал этой дуэли, вы сами мне ее навязали, но, повторяю вам, я не могу драться с вами и потому должен был обратиться к барону Лектуру, как обратился бы к де Нозе или Лажарри только потому, что кто-нибудь из них попался бы мне под руку. Впрочем, если, как вы считаете, мне необходимо кого-нибудь убить, то лучше, разумеется, отправить на тот свет наглого и ни к чему не годного вертопраха, чем доброго и честного помещика, который покраснел бы от стыда даже во сне, увидев тот гнусный торг, который барон Лектур предлагает совершить вам.

– Прекрасно! – Эммануил засмеялся. – Можете сколько угодно играть роль заступника невинных, защитника притесненных принцесс и укрываться под щитом ваших непонятных ответов. Пока это глупое донкихотство не стои´т на пути моих желаний, моих выгод, моих обязательств – мне до него дела нет: пусть оно гуляет себе по морю и по суше, от полюса и до полюса. Я буду только смеяться, когда случится встретиться с ним. Но как только это дурачество коснется меня… одним словом, если я встречу в моем доме незнакомого человека, который вздумает командовать там, где только я один могу повелевать, я пойду прямо к нему, как теперь к вам, и, если мне посчастливится встретить его одного, как теперь вас, я скажу ему: «Вы меня оскорбили, вмешавшись в мои дела, которые вас совершенно не касаются, и вы должны драться не с кем-нибудь другим, а со мной!» И вы будете драться.

– Вы ошибаетесь, Эммануил, – ответил Поль. – С вами я все равно не буду драться. Это невозможно.

– Э, оставьте! Загадки сейчас не в моде! – воскликнул Эммануил с досадой. – В жизни постоянно натыкаешься на прозу, поэтому оставим романтические бредни и таинственность сочинителям романов и трагедий. Ваше появление в нашем доме наделало мне слишком много неприятностей, и этого вполне довольно, чтобы нам с вами подраться. По вашей милости Лузиньян, осужденный на вечную ссылку, снова во Франции, сестра моя первый раз в жизни не покорилась воле родителей, отца вы убили одним своим появлением – вот сюрпризы, которые вы привезли с собой, как язву с того края света, и я требую, чтобы вы мне за это заплатили. Скажите мне все, что имеете, прямо, как говорят люди друг другу при свете дня, а не как привидение, которое во мраке изъясняется непонятным никому языком! Не забудьте, что чудес боятся разве только кормилицы да дети. Говорите же! Вы видите, я спокоен. И если вы желаете открыть мне какую-то тайну, я готов ее выслушать.

– Тайна, которую вы хотите знать, принадлежит не мне, – ответил Поль спокойно. Его умение сдерживать себя составляло совершенный контраст с запальчивостью Эммануила. – Верьте тому, что я говорю, и не требуйте от меня ничего больше. Прощайте! – Капитан направился к двери.

– Э нет, – закричал Эммануил, загораживая ему дорогу, – так вы отсюда не выйдете! Мы разговариваем с вами наедине, и не забудьте, что не я вас завлек сюда, а вы сами пришли. Выслушайте же, что я вам скажу. Оскорбили вы меня, поэтому и драться будете со…

– Вы с ума сошли! – нахмурился Поль. – Я уже говорил вам однажды, что с вами я драться не стану, потому что это невозможно. Пустите меня!

– Берегитесь, – воскликнул Эммануил, вынув из ящика оба пистолета, – берегитесь! Я сделал все, что мог, чтобы заставить вас драться как дворянина, и теперь имею полное право убить вас как разбойника! Вы проникли в чужой дом, забрались сюда не знаю как, не знаю зачем; если вы и не имели намерения похитить наши деньги и вещи, то, по крайней мере, похитили покорность моей сестры, а вместе с ней обещание, данное честным человеком своему другу. Я считаю вас грабителем, которого я застал в ту минуту, как он положил руку на самое драгоценное из фамильных сокровищ – честь!.. Возьмите этот пистолет и защищайтесь! – добавил он, бросив пистолет к ногам Поля.

– Вы можете убить меня, – ответил Поль, опять прислонившись к камину и словно продолжая обычную дружескую беседу, – повторяю, вы можете убить меня, хоть я не верю, что совершится такое ужасное преступление, но вы не заставите меня драться с вами.

– Поднимите этот пистолет, – воскликнул Эммануил, – поднимите его, говорю я вам! Вы полагаете, что мои слова – пустые угрозы? Ошибаетесь! Вы вывели меня из терпения, три дня, как вы мучаете меня, наполняете мое сердце желчью и ненавистью, и в эти три дня я уже свыкся с мыслью избавиться от вас любым способом – дуэлью или просто убийством. Не надейтесь, что меня удержит страх наказания: этот замок глух и нем. Море недалеко, и не успеют вас похоронить, как я буду уже в Англии. В последний раз говорю вам: возьмите этот пистолет и защищайтесь!

Поль, не говоря ни слова, пожал плечами и оттолкнул оружие ногой.

– Ах, вы так! – воскликнул Эммануил, доведенный до высочайшей степени бешенства хладнокровием своего противника. – Если ты не хочешь защищаться как человек, так умри же как собака! – И он направил пистолет прямо в грудь капитана.

В эту минуту ужасный крик раздался в дверях. Это была Маргарита, искавшая Поля. Она все поняла с одного взгляда и тут же бросилась к Эммануилу. Раздался выстрел, но Маргарита успела схватить брата за руку, и пуля попала в зеркало, в двух или трех дюймах над головой капитана.

– Брат! – Маргарита кинулась к Полю и порывисто обняла его. – Брат, ты не ранен?

– Брат? – удивленно переспросил Эммануил, уронив еще дымящийся пистолет. – Твой брат?

– Теперь вы понимаете, Эммануил, почему я не хотел с вами драться? – сказал Поль.

В эту минуту дверь опять отворилась, и появилась маркиза. Бледная как смерть, она застыла на пороге, потом с ужасом посмотрела вокруг себя и, увидев, что никто не ранен, подняла глаза к небу, словно спрашивая, исполнилась ли наконец мера наказания. Мысленно помолившись, она опустила глаза: Эммануил и Маргарита стояли перед ней на коленях и целовали ее руки.

– Благодарю вас, дети мои, – сказала она после недолгого молчания. – Теперь ступайте, мне надо поговорить наедине с этим молодым человеком.

Эммануил и Маргарита почтительно поклонились и вышли.

Глава XVIII

Маркиза затворила за ними дверь, потом, не глядя на Поля, пошла к креслу, в котором накануне сидел маркиз, и облокотилась на его спинку. Она стояла, опустив глаза, и Поль хотел уже броситься к ее ногам, но лицо этой женщины было таким суровым, что он вынужден был сдержать свой порыв и остался на своем месте ждать, что будет дальше. Через минуту ледяного молчания маркиза заговорила.

– Вы желали меня видеть, – сказала она, – я здесь; вы хотели говорить со мной – я готова вас выслушать.

Она произнесла все это безо всякого выражения в лице и голосе, только губы ее шевелились, точно говорила статуя.

– Да, – сказал Поль взволнованно, – да, мне хотелось поговорить с вами. Это желание давно уже закралось в мое сердце и с тех пор не покидало его. Воспоминания детства тревожили взрослого. Я помнил, словно во сне, женщину, которая иногда украдкой склонялась к моей колыбели. Этот образ был всегда самым дорогим для меня. С того времени, столь далекого, но еще живого в моей памяти, я не раз просыпался от счастья – все чудился на лице материнский поцелуй – и, не увидев рядом с собой никого, я кричал, звал ее, думая, что эта женщина ушла, но, может быть, услышав меня, вернется. Вот уже двадцать лет, как я зову ее, маркиза, и сегодня впервые она мне ответила. Вы когда-нибудь думали обо мне, маркиза? Неужели боялись меня видеть? Неужели, как мне теперь кажется, вам нечего сказать?

– А если я действительно боялась вашего возвращения? – произнесла маркиза глухим голосом. – Разве мои опасения были напрасны? Я только вчера вас увидела, и вот уже моя тайна известна обоим моим детям!

– Разве моя вина, – ответил Поль, – что так сложились обстоятельства? Разве я привел Маргариту к умирающему отцу? Она пришла к нему искать защиты и невольно услышала его исповедь! Разве я привел ее к Ашару, и не вы ли сами пришли вслед за ней? А Эммануил!.. Выстрел, который вы слышали, и это разбитое зеркало доказывают вам, что я предпочел бы умереть, чем открыть ему вашу тайну. Слепой случай или провидение устроили все так, что ваши дети, которых вы постоянно удаляли от себя, упали к ногам вашим!

– Но кроме этих детей, – сказала маркиза голосом, в котором наконец начинало пробиваться чувство, – у меня есть еще сын, и я не знаю, чего мне ждать от него…

– Позвольте ему исполнить свой долг, и тогда он на коленях будет ждать ваших приказаний…

– Какой же это долг? – спросила маркиза.

– Возвратить брату звание, на которое он имеет право, сестре – счастье, матери – спокойствие, которое она так давно и напрасно ищет.

– А вы разве не знаете, – спросила маркиза с удивлением, – вы виноваты в том, что министр, граф Морепа, отказал барону Лектуру в просьбе назначить моего сына полковым командиром.

– Да, но король по моей просьбе уже отдал это место моему брату.

Поль вынул из кармана пакет и положил его на стол. Маркиза раскрыла его, взглянула на бумагу и увидела в ней имя Эммануила.

– Но как же вы, – продолжала маркиза, – думая осчастливить сестру, хотите выдать ее за человека без имени, без состояния… за ссыльного?

– Вы ошибаетесь, – ответил Поль. – Я хочу выдать Маргариту за человека, которого она любит, и не за ссыльного Лузиньяна, а за барона Анатоля Лузиньяна, губернатора Гваделупского. Вот приказ о назначении его на это место.

Маркиза взглянула на пергамент и убедилась в том, что Поль и тут сказал правду.

– Вы удивительный человек, благодарю вас! – воскликнула она. – Да, этого достаточно и для удовлетворения честолюбия Эммануила, и для счастья Маргариты.

– И для вашего спокойствия также, потому что Эммануил поедет в полк, Маргарита отправится с мужем в Гваделупу, а вы останетесь одна, как всегда желали.

Маркиза вздохнула.

– Неужели я ошибся? Разве вы не этого хотели? – спросил удивленно Поль.

– Как же мне теперь отделаться от барона Лектура? – не отвечая сыну, задумчиво произнесла маркиза.

– Маркиз скончался. Разве это не повод для того, чтобы отложить свадьбу?..

Вместо ответа маркиза села в кресло, взяла бумагу и перо, написала несколько строк, сложила письмо, написала на нем имя барона Лектура и позвонила лакею. Через несколько секунд явился слуга.

– Отдай это барону Лектуру, – приказала маркиза.

Лакей взял письмо и вышел.

– Теперь, когда все счастливы, – продолжала она, не отрывая глаз от Поля, – неужели вы не захотите помиловать виновную? Документы о вашем рождении у вас, вы теперь старший в нашей семье, и по закону имя и состояние моего покойного мужа принадлежит вам. Чего вы хотите взамен этих бумаг?

Поль вынул их из кармана, поднес к камину.

– Позвольте мне раз в жизни назвать вас матерью и прошу вас: назовите меня хоть раз сыном.

– И это все? – воскликнула маркиза, вставая.

– Странно, вас так заботят имя, богатство и совсем безразличен человек, – продолжал Поль, покачивая головой с выражением глубокой меланхолии. – Зачем мне эти бумаги? Я сам добился звания, которого немногие в мои годы достигают. Я прославил свое имя, и один народ его благословляет, а другой – услышав, трепещет. И если бы мне этого хотелось, я бы в короткое время скопил себе такое состояние, что не стыдно было бы отказать его в наследство королю. Что же мне до вашего имени, вашего титула, вашего богатства?! Зачем мне все это, если вы не можете дать мне того, чего мне всегда и везде не доставало, чего я сам создать не в состоянии, а злой рок у меня отнял… Что вы одна можете возвратить мне… мать!

– Сын мой! – воскликнула маркиза, побежденная его благородством, добротой и искренностью. – Сын мой!.. Мой добрый, мой милый сын!..

– Матушка! О матушка! – воскликнул Поль, бросив бумаги в огонь. – Наконец-то из вашего сердца вырвался крик, которого я ждал так давно, о котором молил провидение.

Маркиза упала в кресло, Поль бросился перед ней на колени и прижался лицом к груди матери. Наконец маркиза приподняла его голову.

– Посмотри на меня! – сказала она. – За двадцать лет это первые мои слезы! Дай мне твою руку! – Маркиза положила руку Поля себе на грудь. – За двадцать лет сердце в первый раз бьется от радости!.. Как мне хотелось обнять тебя, мой сын. Видно, срок моего наказания кончился и ко мне возвращаются и слезы, и радость, и нежность! Благодарю тебя за это, мой милый сын!..

– Матушка! – задохнулся от счастья Поль…

– А я боялась его видеть! Я трепетала, увидев его! О, не суди меня, разве могла я знать, какие чувства кроются в глубине моего сердца! Спасибо тебе, что ты пришел, мой сын!

В эту минуту послышался звон колокола в часовне замка. Маркиза вздрогнула. Эти звуки возвещали начало похорон. Наступило время предать земле тело маркиза д’Оре и тело бедного Ашара. Маркиза встала.

– Я должна молиться сейчас, – сказала она. – Прощай!

– Я завтра ухожу в море, матушка. Неужели мы с вами уже не увидимся?!

– О нет, нет! – воскликнула маркиза. – Мы непременно увидимся!

– Тогда сегодня вечером я буду ждать вас у ворот парка, я должен еще раз сходить на могилу отца. Там мы и простимся с вами.

– Я приду, – сказала маркиза.

– Возьмите патент и приказ. – Поль подал ей бумаги. – Пусть ваши дети вам будут обязаны своим благополучием. А я, матушка, я получил от вас больше, чем они оба!..

Маркиза ушла в церковь. Поль вышел из замка и отправился в рыбачью хижину, возле которой он должен был драться на дуэли с Лектуром. Там его уже ждали Лузиньян и Вальтер.

В назначенный час верхом на лошади вдали показался Лектур. Он с трудом отыскивал дорогу в местах, не известных ни ему, ни слуге, который ехал за ним следом. Увидев его, молодые люди вышли из хижины. Барон пустил лошадь галопом. Подскакав к ним, он соскочил с нее и бросил поводья слуге.

– Извините, что я приехал один. – Лектур учтиво раскланялся с Полем. – Дело в том, что сейчас хоронят маркиза, поэтому Эммануил не может отлучиться. Я надеялся, что имею дело с великодушным противником и он уступит мне одного из своих секундантов.

– Мы к вашим услугам, барон. – Поль тоже поклонился. – Вот мои секунданты, выбирайте любого: каждый из них почтет за честь оказать вам эту услугу.

– Мне все равно, – ответил Лектур, – назначьте сами кого вам угодно.

– Вальтер, перейдите к барону, – приказал Поль.

Лейтенант встал рядом с Лектуром. Противники еще раз поклонились друг другу.

– Теперь, – продолжал Поль, – позвольте мне при наших секундантах сказать вам несколько слов не в извинение, а попытаться объяснить свои поступки.

– Как вам угодно, – ответил Лектур.

– Когда я вызвал вас на дуэль, событий вчерашнего дня еще нельзя было предугадать, а они могли повлечь за собой несчастье всей семьи маркиза д’Оре. За вас были маркиза, Эммануил и покойный маркиз; за Маргариту – один я, и, следовательно, сила была на вашей стороне. Вот почему между нами должна была состояться дуэль. Если бы вы меня убили, Маргарита по обстоятельствам, которых вы никогда не узнаете, не могла бы за вас выйти замуж; если бы я вас убил, тогда дело было бы еще проще и не требовало объяснений.

– Вступление в вашей речи прекрасно. – Лектур, улыбаясь, постукивал хлыстиком по сапогу. – Посмотрим, что будет дальше.

– Теперь обстоятельства изменились, – продолжал Поль. – Маркиз умер, Эммануил назначен командиром полка, маркиза отказывается от прежних своих планов, а Маргарита выходит замуж за барона Анатоля Лузиньяна, которого я именно поэтому и не назначил вам в секунданты.

– Ага, – хмыкнул Лектур, – так вот что значила записка, которую мне подали, когда я выезжал из замка! А я было принял это за отсрочку! Очень хорошо. Теперь послушаем, что вы скажете в заключение.

– Оно будет таким же простым и искренним, барон. Я вас не знаю и не искал знакомства с вами. Мы встретились случайно, и так как цели у нас были совершенно разные, то между нами произошло недоразумение. Еще вчера, как я уже говорил, многое было неясным в судьбе графа и графини д’Оре, мне хотелось немножко помочь Маргарите. Теперь все кончено – моя или ваша смерть была бы совершенно бесполезна и прибавила бы только крови к развязке драмы. Стоит ли после этого проливать ее?

– Я бы, возможно, и согласился с вами, – сказал Лектур, – но ведь смешно, согласитесь, приезжать в такую глушь ни за чем! Если уж мне не удалось жениться на мадемуазель Маргарите, так я, по крайней мере, подерусь с вами: все-таки недаром приезжал сюда. Угодно вам? – спросил он, обнажая шпагу и кланяясь Полю.

– С удовольствием, – ответил Поль, также раскланиваясь.

Они подошли друг к другу, клинки скрестились, и через минуту шпага Лектура полетела в сторону.

– Когда мы еще не начинали драку, – сказал Поль весело, – я старался объяснить вам свое поведение. Теперь я могу уже извиниться перед вами.

– И я с удовольствием принимаю ваши извинения, – ответил Лектур так спокойно, как будто между ними ничего и не произошло: – Дик, подними мою шпагу, – приказал он слуге. – Не будет ли, господа, у вас поручений в Париж? Я сегодня еду туда.

– Потрудитесь сказать королю, барон, – Поль вложил шпагу в ножны, – что, к величайшему моему удовольствию, шпага, которую он пожаловал мне, чтобы сражаться с англичанами, не обагрилась кровью соотечественника.

Они раскланялись. Лектур сел на лошадь и свернул на Виеннскую дорогу, послав слугу в замок за своей каретой.

– Теперь, Вальтер, – сказал Поль, – пришлите шлюпку и скажите, чтобы она подошла как можно ближе к замку Оре. Приготовьте все на фрегате: сегодня ночью мы поднимем якорь.

Лейтенант отправился в Пор-Луи, а Поль и Лузиньян вошли в хижину.

В это время Эммануил и Маргарита присутствовали при печальной церемонии: тело их отца было предано земле. Маркиза положили в фамильном склепе, украшенном гербами, а бедного Ашара похоронили на скромном деревенском кладбище. Потом брат и сестра пошли к маркизе, и она вручила Эммануилу столь желанный патент, а Маргарите неожиданно дала позволение выйти замуж за Лузиньяна. При встрече каждый из троих старался затаить тягостные чувства на сердце, не показать их. Мать, сын и дочь простились в твердой уверенности, что никогда уже в этой жизни не увидятся.

Остальная часть дня прошла в приготовлении к отъезду. Под вечер маркиза отправилась на свидание, назначенное ей Полем. Во дворе она увидела с одной стороны совсем готовую дорожную карету, с другой – юнгу Артура с двумя матросами. Сердце ее сжалось при виде этих приготовлений, но она уверенно продолжала свой путь: такую власть над собой дала ей постоянная необходимость сдерживать свои чувства. Однако, дойдя в парке до того места, откуда был виден домик Ашара, она остановилась и, чувствуя, что ноги у нее подкашиваются, прислонилась к дереву, положив руку на сердце, словно для того, чтобы удержать слишком быстрые толчки его.

Маркиза по складу натуры относилась к тем людям, которые не боятся опасности в настоящем, но с трепетом смотрят на прошедшую. Она вспомнила, какие мучения терпела все двадцать лет, когда приходила в этот домик, теперь уже навсегда запертый, однако быстро преодолела свою слабость и пошла к воротам парка. Там маркиза снова остановилась. Над всеми деревьями возвышалась верхушка огромного дуба, который был виден почти из любой точки парка. Хозяйка замка часто по целым часам стояла у окна, устремив взгляд на его кудрявую вершину, но никогда не осмеливалась отдохнуть в его тени. Сегодня там ждал ее Поль. Сделав последнее усилие, маркиза вошла в лес.

Еще издали она увидела стоящего на коленях под деревом молодого человека, это был ее старший сын. Она медленно подошла, опустилась рядом с ним на колени и тоже начала молиться. Когда молитва окончилась, оба поднялись и маркиза, обняв молодого человека, положила голову ему на плечо. Несколько минут прошло в молчании, прерванном стуком кареты. Маркиза вздрогнула и сделала Полю знак, чтобы он слушал: это уезжал Эммануил. Капитан вытянул руку в противоположную сторону и указал маркизе на шлюпку, которая легко и бесшумно скользила по морю: Маргарита отправлялась на корабль.

Маркиза прислушивалась к стуку кареты, пока можно было его слышать, и следила глазами за шлюпкой, пока ее можно было видеть. Когда звук рассеялся в пространстве, а шлюпка исчезла во мраке ночи, она обернулась к Полю, взглянула на небо и, понимая, что наступает час, когда тот, кто стал для нее теперь дороже всех на свете, должен ее покинуть, сказала:

– Пусть судьба будет милостива к моему сыну, он дольше всех остался с матерью!

Собрав все силы своей души, она в последний раз обняла Поля, который встал перед ней на колени. Вырвавшись из его объятий, маркиза медленно пошла в опустевший замок.

На другой день утром жители Пор-Луи напрасно искали глазами фрегат, который уже две недели стоял на внешнем рейде в Лорьяне. Как и в первый раз, фрегат исчез внезапно, и никто не знал, зачем он приходил, куда ушел.

Эпилог

Прошло пять лет, с тех пор как завершились описанные нами события. Независимость Соединенных Северо-Американских Штатов была признана, и Нью-Йорк, последний укрепленный город, который занимали англичане, был освобожден. Гром пушек, раздававшийся и в Индийском океане, и в Мексиканском заливе, затих. На торжественном собрании конгресса 23 декабря 1783 года Джордж Вашингтон сложил с себя звание главнокомандующего и уехал в свое поместье Монвернон, получив от соотечественников в награду позволение бесплатно отправлять по почте свои письма.

Спокойствие, которым начинала наслаждаться Америка, распространилось и на принадлежащие французам Антильские острова, также принимавшие участие в войне и потому не раз вынужденные защищаться от нападения англичан. Из числа этих островов чаще всего опасность угрожала острову Гваделупа, потому что он и в военном, и в коммерческом отношении был важнее других, но благодаря бдительности нового губернатора англичанам ни разу не удалось высадиться на него. В начале 1784 года остров еще сохранял – больше по привычке, чем по необходимости, – воинственный вид, однако на нем повсеместно возобновилось уже возделывание различных земледельческих культур, составляющих его богатство.

А теперь приглашаем перенестись за Атлантический океан в портовый город Бас-Тер, пройти по его центральной улице среди бьющих с обеих сторон фонтанов, потом, выйдя к улице Арбо, прогуляться под тенью тамариндов, повернуть налево по дорожке к саду, расположенному на небольшой возвышенности.

Здесь мы увидим знакомую нам семью молодого губернатора, в которой за последние пять лет прибавилась еще дочь. Отец, мать и двое детей сидят в беседке, обвитой виноградной лозой. Читатели, конечно, сразу узнают в них Лузиньяна и Маргариту, а детей их мы рекомендуем: это Гектор и маленькая Бланш. С первого взгляда видно, что семейство живет счастливо и в совершенном согласии.

Для Лузиньяна и Маргариты после всех страданий, которые выпали на долю их любви, наступила жизнь тихая и ясная, в которой каждый день проходил спокойно и облаками были только тревожные воспоминания об отсутствующих, сжимающие иногда сердце дурными предчувствиями. По временам они находили в журналах или получали с приходящих судов известия о своем спасителе. Они знали о его подвигах, слышали, что он стал командиром небольшой эскадры и разорил английские поселения на Акадийском берегу, за что был пожалован в командоры. Моряки рассказали о том, как он встретился с фрегатами «Серапис» и «Графиня Скарборе» и, сразившись с ними рея с реей – бой длился целых четыре часа, – наконец принудил оба фрегата сдаться.

В 1781 году конгресс публично благодарил его за услуги, оказанные американскому народу в борьбе за свою независимость, и приказал выбить в его честь золотую медаль, назначил, как храбрейшего из американских моряков, командиром фрегата «Америка» – прекраснейшего из всех американских кораблей. Однако вскоре этот превосходный фрегат был передан французскому королю взамен корабля «Великолепный», погибшего в Бостоне. Поль Джонс отвел его в Гавр и перешел во флот графа Водреля, который готовился отплыть на Ямайку. Последняя весть чрезвычайно обрадовала Лузиньяна и Маргариту: благодаря такому стечению обстоятельств Поль мог оказаться так близко от них, что его можно было бы увидеть. Однако мир, как мы говорили, был заключен, и они уже ничего больше не слыхали об отважном капитане.

Вечером того дня, когда мы перенесли наших читателей с берегов Бретани на цветущие берега Гваделупы, молодая семья, как мы уже видели, сидела в саду и любовалась великолепной картиной: город в ней составлял первый план, а океан, усеянный островами, дивную даль. В это время, как будто нарочно, чтобы украсить ее, какой-то корабль обогнул мыс Трех Верхушек и плавно заскользил по синей глади воды, словно лебедь по озеру.

Маргарита первая заметила его и, не меняя позы, потому что в этом знойном климате всякое движение кажется утомительным, сделала Лузиньяну знак головой. Он повернулся в ту сторону, куда она показала, и стал вместе с ней следить глазами за легким и быстрым ходом корабля. По мере того как судно приближалось, из массы парусов, походившей на белое облако на горизонте, начинали выделяться снасти. Лузиньян и Маргарита заметили также, что на нем развевается американский флаг со звездами. У обоих мелькнула одна и та же мысль, и они радостно переглянулись: может быть, станет известно что-нибудь о Поле! Лузиньян тотчас приказал негру сходить за подзорной трубой, и не успел слуга вернуться, как сердца Маргариты и Лузиньяна затрепетали от другой, еще более радостной мысли: обоим показалось, что этот фрегат – их старый знакомый. Однако людям непривычным издали очень трудно рассмотреть детали, по которым опытный глаз моряка отличает один корабль от другого, и они не смели еще надеяться на такую радость. Наконец негр принес трубу. Лузиньян глянул в нее, вскрикнул от восторга и передал инструмент Маргарите: он узнал на носу фрегата статую работы Гийома Кусту. «Индианка» на всех парусах шла к Бас-Теру.

Лузиньян и Маргарита вскочили, и первым их порывом было бежать к порту, но тут обоим пришло в голову, что Поль недавно получил звание командора и, по всей вероятности, командует теперь другим кораблем, побольше этого, а на «Индианке» может быть другой капитан. Очень взволнованные, оба остановились. Между тем Гектор взял из руки отца подзорную трубу и навел ее на корабль.

– Ой, посмотрите, – сказал он радостно, – на палубе стоит офицер в черном мундире, вышитом золотом, точно как дядюшка Поль на портрете!

Лузиньян выхватил трубу из рук сына, посмотрел несколько секунд и передал Маргарите; она тоже взглянула, и труба выпала из ее рук. Они бросились друг другу в объятия: оба узнали Поля, который не случайно, должно быть, надел свой прежний костюм. В это время фрегат проходил мимо крепости и отсалютовал тремя выстрелами. Крепость ответила тем же.

Убедившись, что «Индианкой» действительно командует их брат и друг, Лузиньян и Маргарита побежали в гавань, взяв с собой Гектора, а маленькую Бланш оставив на попечение служанки. Поль тоже увидел их, когда они выбегали из сада, и велел спустить шлюпку. Благодаря усилиям десяти дюжих гребцов она быстро перелетела пространство между фрегатом и берегом, и капитан выскочил на мол в ту самую минуту, как Лузиньян и Маргарита прибежали туда. Очень сильные чувства находят выход обычно не в словах, а в слезах, поэтому радость походила на горе: все прослезились, даже ребенок, который плакал потому, что плакали взрослые.

Отдав некоторые приказания касательно корабля, молодой командор медленно пошел со своими родными к дому губернатора. На их удивленные расспросы он ответил, что так как экспедиция графа Водреля не состоялась, то он вернулся в Филадельфию и после заключения мира конгресс подарил ему в знак признательности корабль, на котором он некогда был командиром.

Рассказ Поля очень обрадовал влюбленных в него Маргариту и Лузиньяна. Они решили, что он непременно должен навсегда поселиться у них, но молодой моряк тут же развеял их мечту. Человек по натуре предприимчивый и жадный до сильных ощущений, он не мог подчиниться бесцветному, однообразному существованию жителей суши и сразу же объявил сестре и шурину, что пробудет у них только неделю, а потом отправится в другую часть света, чтобы жить по-прежнему вольно и искать приключений, которые были смыслом его жизни.

Неделя пролетела быстро, как сон, и, несмотря на все просьбы Маргариты и Лузиньяна, Поль не согласился остаться у них дольше ни на одни сутки. По-прежнему пылкий, твердый, своеобразный, он всегда исполнял свои намерения и был строг к себе самому гораздо больше, чем к другим.

Наступил час разлуки. Маргарита и Лузиньян хотели проводить молодого командора до корабля, но Поль решил, что дальние проводы – лишние слезы. Дойдя до края мыса, он обнял их в последний раз и вскочил в шлюпку, которая быстро унесла его. Маргарита и Лузиньян следили за ней глазами, пока та не скрылась за правым бортом фрегата, потом, печальные, вернулись в свой сад, чтобы увидеть в последний раз, как корабль знаменитого командора снимется с якоря и выйдет в море.

Так закончилась драма, которую мы взялись рассказать читателю, однако же многие из вас, вероятно, живо заинтересовались судьбой молодого моряка и хотят знать, что же случилось с ним дальше. Вот в нескольких словах все, что нам известно.

Несколько лет он вел свою прежнюю жизнь, как говорят, почти не сходя с корабля, потом приехал в Париж во время внутренних междоусобиц французов и самых ужасных европейских войн. Поль спросил об Эммануиле, и ему сказали, что он изгнан; спросил о матери – оказалось, что она умерла. Тут в его душе родилось страстное желание еще хоть раз в жизни взглянуть на те места, где двенадцать лет назад он испытал столько радостных и тяжелых ощущений. Поль поехал в Бретань, оставил свою карету в Виенне и пустился далее верхом, как в тот первый свой приезд. Но теперь это был не прежний романтик с желаниями и надеждами без горизонта, а человек в летах, который больше ни о чем не мечтает, потому что отведал уже и меду, и полыни, изучил людей и свет, знавал и славу, и забвение. И он знал, что найдет здесь не дорогих людей, ждущих его, а лишь их могилы.

Подъехав к замку, Поль решил прежде навестить домик Ашара, но найти его оказалось невозможно: домик исчез, и даже леса вокруг как не бывало. Замок был конфискован и распродан двадцати или тридцати арендаторам, которые лес вырубили, а поле вспахали. Большой дуб тоже исчез, и плуг несколько раз уже ходил по безвестной могиле Морне, которой не мог теперь отыскать любящий взгляд сына.

Поль пошел в парк и через него в замок, который стал еще мрачнее и печальнее прежнего: там оставался один только старый швейцар – живая развалина между мертвыми развалинами. Замок хотели было тоже уничтожить, но маркиза считалась между жителями Бретани чуть ли не святой, и это сохранило от разрушения древнее жилище, которое четыре века было достоянием фамилии д’Оре.

Поль осмотрел все покои, которые уже года три не отворялись и только для него были теперь отперты, прошел по портретной галерее – она осталась в прежнем своем виде: портретов последних маркиза и маркизы к этой старинной коллекции никто не добавил. Он заглянул в библиотеку, в которой некогда прятался, нашел на прежнем месте книгу, когда-то открытую им, прочел снова страницы, которые тогда читал, и потом отворил дверь той комнаты, где должны были подписать брачный договор и где происходили самые драматические сцены, в которых он был главным действующим лицом. Стол стоял на старом месте, и зеркало в венецианской раме, разбитое пулей Эммануила, по-прежнему висело над камином. Он вспомнил свой последний разговор с Эммануилом, прислонился к камину и стал расспрашивать слугу о последних годах жизни маркизы.

Оставшись одна в своем замке, она каждый день проводила так же, как предыдущий: утро ее начиналось в молельне, оттуда она шла к могильному склепу, где лежал прах ее мужа, и под тень дуба, где покоился ее любимый. Еще восемь лет после того, как они простились с Полем, маркиза ходила по старым коридорам и мрачным аллеям, бледная и тихая как тень. Потом врач нашел у нее порок сердца, возникший в результате слишком сильных чувств, которые она запирала в себе и которые так долго мучили ее, и она мало-помалу стала ослабевать.

Наконец однажды, будучи уже не в состоянии передвигаться самостоятельно, маркиза велела отнести себя туда, куда обыкновенно ходила гулять, – к большому дубу, сказав, что ей хочется еще раз полюбоваться заходом солнца на океане. Она велела людям оставить ее и прийти через полчаса. Когда слуги вернулись, маркиза лежала в обмороке. Они понесли ее к замку, но дорогой она очнулась и велела нести себя не в спальню, а в могильный склеп. Там, собрав оставшиеся силы, она встала на колени на могиле мужа и сделала знак рукой, чтобы ее оставили одну. Хотя это было очень опасно для нее, никто не смел ослушаться приказания, которого маркиза никогда не повторяла, однако, опасаясь за ее жизнь, слуги спрятались в углублении склепа, чтобы в случае необходимости подоспеть к ней на помощь. Через минуту маркиза опустилась на камень, у которого молилась, и люди решили, что это опять обморок, однако, подбежав к ней, увидели, что она мертва.

Поль велел слуге проводить себя в могильный склеп. Вошел он туда медленно, с непокрытой головой. Дойдя до камня, покрывавшего могилу его матери, он встал перед ним на колени. Этот камень и доныне хранится в церкви городка Оре, куда он был впоследствии перенесен. На камне вырезана следующая надпись, написанная самой маркизой:

«Здесь покоится тело высокородной и вельможной госпожи Маргариты Бланш де Сабле, маркизы д’Оре, родившейся 2 августа 1729 года, скончавшейся 3 сентября 1788 года. Молитесь за нее и ее детей».

Глаза Поля наполнились слезами: мать, которая так долго забывала его при жизни, вспомнила о нем в своей надгробной надписи.

Спустя полгода после этого находившиеся в Париже американцы получили от своего посла повестку, в которой указывалось, что все они должны присутствовать при погребении командора американского флота Джона Поля Джонса, который скончался в Париже 7 июля 1793 года.

Примечания

1

Война за независимость Соединенных Штатов.

2

В первой половине XІХ века французские газеты изобрели два слова, которые в десятки раз повысили их тиражи. Слова эти – «продолжение следует», а газеты с удовольствием стали публиковать частями целые романы. Первые романы Дюма выходили в журнальных версиях.

3

Каптенармус – должностное лицо в роте (батарее, эскадроне), отвечающее за учет и хранение оружия и имущества. (Здесь и далее примеч. ред.)

4

Кубарь – разновидность волчка, юлы на Руси. Кубарь раскручивался с помощью кнута.

5

Ханджар – турецкий кинжал.

6

il signor Mercurio – бог торговли.

7

Джерид – тонкое короткое метательное копье.

8

«Кенильворт» – произведение Вальтера Скотта.

9

il signor Inglese – господин англичанин.

10

Гекатомба – жертвоприношение в Древней Греции из 100 быков.

11

Пломпудинг – особое рождественское пирожное у англичан.

12

Пашалык – область в Турции, управляемая пашой.

13

Ока – мера веса в три фунта (татар.)

14

Казимир – вышедшая из употребления шерстяная ткань, легкое суконце, полусукно с косой ниткой.

Content

Александр Дюма
Приключения Джона Девиса. Капитан Поль (сборник)

Скромное обаяние фабрикантов

Приключения Джона Девиса

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Капитан Поль

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Эпилог

Примечания