Джорджетт Хейер

Знатная леди

Heyer G. Lady of Quality

© Georgette Heyer, 1972

© Jon Paul, обложка, 2013

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2013

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2013

Глава 1

Элегантная дорожная карета с предписанной правилами приличия скоростью уносила мисс Уичвуд от ее родного местечка на границе Сомерсета и Уилтшира к новому дому в Бате[1]. Пожилой кучер, который знал мисс Уичвуд с рождения, то есть вот уже почти тридцать лет, вез ее так, как полагал нужным, пропуская мимо ушей призывы пришпорить лошадей. Если она не знает, как полагается вести себя столь знатной леди, а мисс Уичвуд из Твинхем-Парка была именно такой, то уж он-то еще не забыл этого. Пусть даже она не была замужем и засиделась в девичестве, превратившись, по сути, в старую деву, хотя он ни за что не осмелился бы назвать ее так и даже прогнал из конюшни мальчишку-подручного, который имел наглость подобным образом выразиться в ее адрес, – после того, разумеется, как надрал ему уши; он прекрасно знал, как бы его покойный хозяин хотел, чтобы он вез его единственную дочь. Кроме того, кучер очень хорошо представлял, что подумал бы сэр Томас, узнай он о том, что мисс Уичвуд обзавелась собственным жильем в Бате всего через несколько месяцев после его кончины и что компанию ей составила одна лишь костлявая старая карга. Злобное существо, эта мисс Фарлоу, уж он-то таких повидал на своем веку: больше похожа на освежеванного кролика, чем на женщину, а болтунья к тому же, каких свет не видывал! Он не переставал удивляться, как мисс Уичвуд может выносить ее нескончаемые разглагольствования, потому что рот у нее не закрывается ни на мгновение, уж будьте покойны!

Леди, которую он заклеймил позором, сидела рядом с мисс Уичвуд в экипаже, скрашивая дорожную скуку бессвязной болтовней. Возраста она была неопределенного, но старой каргой назвать ее все-таки было нельзя; и, хотя женщина и впрямь поражала худобой, сказать, что она походила на освежеванного кролика, было бы несправедливо. Она приходилась мисс Уичвуд дальней родственницей, которую непредусмотрительный родитель оставил в крайне стесненных жизненных обстоятельствах. Когда же ее навестил сэр Джеффри Уичвуд, мисс Фарлоу уразумела, что обязана столь неслыханной чести его желанию предложить ей быть в качестве дуэньи при его сестре, и увидела в этом не романтически тучном мужчине паладина, которого ниспослало ей само провидение, дабы избавить от убогого жилья, скудной пищи и постоянного страха оказаться в долгах. Она не знала, что ее будущая подопечная всеми силами боролась против того, чтобы ей навязывали общество как ее, так и любой другой женщины. Но, когда она прикатила в Твинхем-Парк, нервно сжимая в руках свой старомодный ридикюль и отчаянно стараясь угодить, глядя на мисс Уичвуд испуганными, умоляющими глазами, сердце подсказало той изменить свое решение и оказать этому бедному маленькому созданию самый теплый прием. Леди Уичвуд, которая была не в состоянии представить забитую маленькую мисс Фарлоу не то что дуэньей, а хотя бы просто компаньонкой живой и очаровательной мисс Уичвуд, при первой же возможности стала умолять золовку не принимать услуги мисс Фарлоу, не обдумав всего хорошенько.

– На мой взгляд, дорогая моя, она покажется тебе очень скучной особой, – искренне заявила она.

– Да, очень может быть, но любая дуэнья покажется мне смертельно скучной, – ответила Эннис. – Поэтому, если у меня должна быть таковая, хотя я не вижу в том ни малейшей необходимости – в моем-то возрасте! – то лучше возьму ее, чем кого-либо другого. Эта, по крайней мере, не станет пытаться управлять моим домом или говорить мне, что и как я должна делать. Кроме того, мне ее просто жаль! – Внезапно она звонко рассмеялась, заметив сомнение в глазах леди Уичвуд. – Ага, ты боишься, что она не сможет руководить мною! И ты совершенно права: этого не будет! Но управлять мною не удалось бы и никому другому, если хочешь знать.

– Но, Эннис, Джеффри говорит…

– Я прекрасно знаю, что говорит Джеффри, – перебила ее Эннис. – Я знала все, что он может сказать, на протяжении последних двадцати лет, и он представляется мне куда более скучным, нежели Мария Фарлоу. Нет-нет, не делай такого оскорбленного лица! Осмелюсь предположить, никто лучше тебя не знает, что мы с братом не находим общего языка. Я целиком и полностью согласилась с ним один-единственный раз, когда он заверил меня, что я полюблю его жену.

– Ох, Эннис! – запротестовала леди Уичвуд и отвернулась, чтобы скрыть румянец на щеках. – Ты не должна говорить такие вещи! Кроме того, я не могу поверить, что ты действительно так думаешь, раз не хочешь и дальше жить со мной.

– А вот теперь ты говоришь неправду! – со смехом заметила Эннис. – Я могла счастливо прожить с тобой до конца дней своих, что тебе известно не хуже меня. И только со своим достойным, накрахмаленным и самоуверенным братцем я жить не хочу и не буду. Вот скажи, разве в этом желании есть что-то противоестественное?

– Как это грустно! – скорбно пролепетала ее светлость.

– О нет, почему же? Ты будешь говорить так, если я останусь здесь. Признайся, жизнь твоя станет куда более спокойной, если я не буду постоянно провоцировать Джеффри по десять раз на дню.

Леди Уичвуд не стала этого отрицать, а лишь вздохнула и сказала:

– Но, дорогая, ты слишком молода, чтобы жить отдельно! И вот здесь с Джеффри я вполне согласна.

– Ты всегда соглашаешься с ним, Амабель: ты и впрямь самая подходящая и безупречная жена для него, – не осталась в долгу Эннис.

– Я уверена, что это совсем не так, хотя и стараюсь быть ею. Что же касается того, будто я с ним все время соглашаюсь, так ведь джентльмены намного умнее нас и могут лучше судить о… обо всем. Разве ты так не думаешь?

– Нет, конечно!

– Но ведь Джеффри прав, когда говорит, что это будет выглядеть очень странно, если ты станешь жить в Бате совсем одна.

– Ну, не совсем одна, а вместе с Марией Фарлоу.

– Эннис, я не могу убедить себя в том, что она тебе подходит.

– Да, но вся прелесть заключается в том, что, отыскав и навязав ее мне, Джеффри никогда не признает, что совершил ошибку. Можешь мне поверить, очень скоро он откроет в ней массу самых разных достоинств и заявит, что ее кротость оказывает на меня благотворное влияние.

Поскольку Джеффри уже и впрямь высказал нечто подобное, леди Уичвуд была вынуждена рассмеяться. Но при этом она покачала головой и сказала:

– Ты, конечно, можешь обращать все в шутку, но Джеффри – да и мне тоже – будет совсем не смешно, когда люди начнут думать, будто ты уехала из дому, оттого что мы дурно обращались с тобой.

– Дорогая моя, они не подумают ничего подобного, когда увидят, в каких мы с тобой дружеских отношениях! Надеюсь, ты не собираешься прерывать наше общение? Я намерена часто принимать тебя в Кэмден-Плейс и предупреждаю, что всегда буду относиться к Твинхему как к своему второму дому; я планирую наезжать к вам без всяких церемоний и оставаться здесь надолго. Так что ты еще пожалеешь о том, что я не уехала куда-нибудь подальше!

Тут она заметила, что леди Уичвуд по-прежнему погружена в меланхолию, присела рядом с ней, взяла ее за руку и сказала:

– Попытайся понять меня, Амабель! Я намерена уехать не только из-за разногласий с Джеффри. Я хочу… хочу жить собственной жизнью.

– О, это я как раз прекрасно понимаю! – с симпатией мгновенно откликнулась леди Уичвуд. – С первого момента нашей встречи у меня появилось чувство, что такая чудесная девушка, как ты, не должна бездарно растрачивать свою жизнь. Если бы ты только приняла предложение лорда Бекенхема или мистера Килбрайда… нет, пожалуй, его не надо! Джеффри говорит, что он волокита и игрок, и я думаю, тебе это решительно не подходит, хотя поначалу он показался мне чрезвычайно обаятельным. Но если тебе не понравился Бекенхем, то чем провинился перед тобой молодой Гейдон? Или…

– Довольно! – со смехом воскликнула Эннис. – У них не было ничего, что вызвало бы мое отвращение, но я не почувствовала ни малейшего желания выйти за кого-либо из них замуж. Откровенно говоря, мне не хочется вообще выходить замуж.

– Но, Эннис, каждая женщина должна хотеть выйти замуж! – воскликнула шокированная леди Уичвуд.

– Именно это и подумают те самые люди, о которых ты говорила, когда увидят, что вместо того, чтобы остаться в Твинхеме, я живу в собственном доме! – воскликнула Эннис. – Они сочтут меня эксцентричной. Я стану одной из знаменитостей Бата, как старый генерал Престон или та таинственная особа, что носит обруч под платьем и массу перьев. На меня стану показывать пальцем и…

– Если ты не перестанешь нести этот вздор, я могу не сдержаться и отшлепать тебя, – прервала ее леди Уичвуд. – Не сомневаюсь, что ты привлечешь к себе всеобщее внимание, но уж никак не своей эксцентричностью.

Как выяснилось впоследствии, правы были обе. Эннис имела много знакомых среди жителей Бата, а поблизости от города жили несколько ее близких подруг, у которых она частенько останавливалась, так что в Бат девушка приехала не совсем чужой и незнакомой для его обитателей. То, что она решила покинуть кров своего брата, многие сочли некоторой эксцентричностью, но девушка всегда пользовалась славой крайне независимой молодой особы; в ту пору ей исполнилось двадцать шесть и, поскольку она уже вышла из девического возраста, только самые записные моралисты увидели в таком ее поведении нечто достойное порицания. Помимо независимости, она располагала еще и внушительным состоянием, так что в том, что она воспользовалась всеми его выгодами и преимуществами, не было ничего удивительного. Некоторое изумление вызывал лишь тот факт, что во время первого сезона в Лондоне ее быстренько не окрутил какой-либо джентльмен из тех, что охотятся за невестами, у коих красота и знатность дополняются богатым приданым.

Никто не знал его истинных размеров, но оно было явно велико: ее семья владела Твинхем-Парком на протяжении нескольких поколений; красота же Эннис была выдающейся. Если кое-кто и считал ее чересчур высокой, а кто-то полагал, что красивыми могут быть только брюнетки, то таких критиков нашлось немного. Поклонники, коих у нее сыскалось великое множество, объявили ее самим совершенством, в ней их восхищало все – от копны золотистых волос и до кончиков ногтей. Ее темно-синие глаза всегда полнились таким светом, что это потрясало воображение, а один влюбленный джентльмен поэтического склада уверял, будто их сияние затмевает звезды. Они улыбались, эти глаза, расположенные под изящно изогнутыми бровями, а ее пухлые губы, казалось, были рождены для смеха. Что же до всего остального, то она обладала точеной фигурой, двигалась с поразительной легкостью, одевалась с изысканным вкусом и имела безупречные манеры, что расположило к ней даже таких поборниц нравственности, как престарелая миссис Мандевилль, которая объявила ее «очень милой девушкой, совсем не похожей на вас, пустых и жеманных мисс. Не пойму, почему она до сих пор не замужем?!»

Те, кто был дружен с ее отцом, знали, что он обожал дочь, и полагали, что именно здесь могла крыться причина того, почему она не приняла ни одного из предложений руки и сердца. Ничего удивительного, говорили эти умники, что она переехала жить в Бат теперь, когда он умер: наконец-то она собралась замуж, а скажите, каковы шансы встретить достойного джентльмена в деревенской глуши? Только одна леди увидела в этом нарушение приличий, но, поскольку сама она отличалась завистливым и склочным характером да еще имела на руках двух дочек-дурнушек на выданье, никто не обратил на нее внимания. Кроме того, с мисс Уичвуд жила немолодая кузина, а что может быть приличнее этого?

Итак, сэр Джеффри тоже оказался прав и мог поздравить себя с проявленными предусмотрительностью и умом. Очень скоро он смирился с создавшимся положением и обнаружил, что его отношения с сестрой даже улучшились. Что до мисс Фарлоу, то та никогда в жизни не была так счастлива и не наслаждалась таким комфортом. Ей казалось, что она не сможет в достаточной мере выразить свою благодарность дорогой Эннис, которая не только выплачивала ей щедрое содержание, но и окружила роскошью, начиная с камина в спальне и заканчивая правом пользоваться экипажем, когда ей хотелось прокатиться. Правда, она ни разу не воспользовалась этим разрешением, потому что, по ее мнению, это был бы крайне неблагодарный поступок. К несчастью, переполнявшая ее благодарность доводила мисс Уичвуд до белого каления, поскольку компаньонка без конца суетилась вокруг нее, выполняя совсем необязательные поручения, вызывая ревность верной горничной Эннис мисс Джарби, и развлекая ее, как она надеялась, неистощимым потоком пустой болтовни, как называла это Эннис.

Именно этим мисс Фарлоу и занималась на пути из Твинхем-Парка в Бат. Тот факт, что в ответ она получала лишь односложные реплики мисс Уичвуд, ничуть не смущал ее, равно как и не побуждал уменьшить поток своего пустословия. Напротив, она затараторила еще оживленнее, потому что ей показалось, будто ее дорогая мисс Эннис пребывает в несколько подавленном расположении духа, и она сочла своим долгом развеселить ее. Нет ничего удивительного в том, что ей не хочется покидать Твинхем, – мисс Фарроу вполне могла это понять, поскольку и сама испытывала легкую грусть: неделя выдалась такой славной!

– Леди Уичвуд такая милая! – оживленно начала она. – Положительно, так жаль уезжать отсюда, хотя недаром говорят: «В гостях хорошо, а дома лучше». Верно? Теперь будем ожидать Пасхи, когда все они приедут в Кэмден-Плейс. И тогда мы не будем знать, что делать с этими славными детками, не правда ли, Эннис?

– Не думаю, что они доставят мне какие-либо неудобства, – со слабой улыбкой отозвалась Эннис. – И Джарби тоже, полагаю, – сказала она, насмешливо глядя на свою горничную, восседавшую на переднем сиденье и крепко державшую на угловатых коленках шкатулку с драгоценностями своей хозяйки. – Первая же встреча маленького Тома с Джарби едва не стала и последней, честное слово, Мария! Пожалуй, если бы я не вошла в комнату в тот самый момент, она бы отшлепала его, и он того заслуживал. Правда, Джарби?

Гувернантка строго ответила:

– Искушение было велико, мисс Эннис, но Господь дал мне силы устоять перед происками дьявола.

– О нет, разве Господь дал тебе силы? – поинтересовалась Эннис, лукаво глядя на нее. – Я бы сказала, что малыша спасло мое вмешательство.

– Бедняжка! – снисходительно сказала мисс Фарлоу. – Такой отважный и шустрый! А какие смешные вещи он говорит! По-моему, я еще никогда не видела такого храброго ребенка. И ваша славненькая крестная доченька тоже, Эннис.

– Боюсь, бесполезно ожидать от меня восторгов в отношении маленьких детей, – с извиняющимся видом сообщила Эннис. – Полагаю, они понравятся мне больше, когда подрастут. А пока я предоставляю их маме и вам нежно любить и баловать обоих.

Мисс Фарлоу поняла, что дорогую Эннис мучает головная боль, чем только и могло объясняться отсутствие интереса к племяннику и племяннице. Она сказала:

– Почему вы позволяете мне болтать без умолку, когда я уверена, что у вас болит голова? Это не то отношение, которого я заслуживаю. Потому как ничто так не действует на нервы, как необходимость выслушивать досужую болтовню, хотя мы с вами не сидим у камина, пусть даже горячий кирпич у меня под ногами согревает меня, как гренку, когда неважно себя чувствуешь. И я ничуть не удивлюсь, дорогая моя, если голова разболелась у вас от погоды, потому что у меня, например, от холодного ветра часто случаются судороги, а сегодня ветер очень холодный, хотя мы и не чувствуем его в таком экипаже: самом удобном и красивом, на мой взгляд, какой только можно себе представить, но здесь просто обязаны быть сквозняки. И не следует забывать о том, что вы несколько минут разговаривали с сэром Джеффри, прежде чем сесть в него. Именно с этого все и началось, можете не сомневаться! Полагаю, все пройдет, как только вы снова окажетесь дома, а пока я не стану донимать вас своими разговорами. Вы уверены, что вам не холодно? Позвольте предложить вам свою шаль, чтобы прикрыть голову. А Джарби или я подержим вашу шляпку. Так, а куда же я сунула свою нюхательную соль? Она должна быть в моем ридикюле, поскольку я всегда кладу ее туда, когда отравляюсь в дорогу, потому что никогда ведь не знаешь, когда она может тебе понадобиться, верно? Но ее, похоже, здесь… А-а, вот она! Она провалилась на самое дно, а сверху ее прикрыл мой носовой платок, хотя как она попала под него, я просто ума не приложу, потому что отчетливо помню, что положила ее сверху, чтобы она была под рукой. Иногда я думаю, как странно, что вещи могут двигаться сами по себе, чего не станет отрицать никто!

Она продолжала в таком же духе еще несколько минут и, когда Эннис отказалась от шали и нюхательной соли, пожалела, что они не взяли с собой подушку, дабы подложить ее Эннис под голову, или что они не могут приготовить ей травяной отвар. Эннис в отчаянии смежила веки, и мисс Фарлоу, обратив на это внимание мисс Джарби и заявив, что они должны вести себя тихо как мышки, потому что мисс Эннис отходит ко сну, наконец угомонилась.

У Эннис не болела голова и она не тосковала, уезжая из Твинхем-Парка. Ей просто было скучно. Вероятно, унылая погода, пусть и не вызвавшая головной боли, и впрямь подействовала на ее настроение, но у девушки появилось чувство, будто впереди ее ждет будущее, такое же серое и тусклое, как небо над головой. Леди Уичвуд пыталась оставить ее в Твинхеме еще на несколько дней, уверяя, что вскоре пойдет снег, но Эннис не дала уговорить себя задержаться, пусть даже действительно случится снегопад, что она, впрочем, полагала крайне маловероятным. Сэр Джеффри, когда к нему обратились с просьбой высказать свое мнение, изрек:

– Снег? Ха! Вздор, любовь моя! Слишком сильный ветер, а холода нет и в помине. Естественно, мы с радостью оставили бы Эннис у себя, но если в Бате у нее назначены встречи, то мы не должны мешать и задерживать ее. Более того, если снег все-таки пойдет, то с Туитчамом на облучке она будет в полной безопасности.

Итак, Эннис получила позволение отправиться в путь без каких-либо дальнейших возражений со стороны своей встревоженной невестки, подумав про себя, что если действительно начнется снегопад, то ей лучше быть в своем доме в Бате, чем оказаться заживо погребенной в Твинхем-Парке. Снег так и не пошел, но сквозь свинцовые тучи не пробивалось ни единого лучика солнца, способного оживить насквозь промокший унылый ландшафт, а северо-восточный ветер ничуть не облегчал прочих неудобств промозглого мартовского дня. Вполне понятно, что пребывала она не в лучшем расположении духа, и из меланхолического созерцания собственного беспросветного будущего ее вывел пронзительный голос мисс Фарлоу, которая заверещала:

– О боже мой, неужели случилась авария? Быть может, мы должны остановиться? Взгляните сами, дорогая Эннис.

Вырванная из тягостных размышлений, мисс Уичвуд открыла глаза. Едва разглядев причину неожиданного восклицания мисс Фарлоу, она потянула за сигнальный шнур и, когда Туитчам остановил лошадей, сказала:

– Бедняжки! Разумеется, мы должны остановиться, Мария, и постараться помочь им в беде.

Пока ее ливрейный лакей спрыгивал вниз, чтобы открыть дверцу экипажа и опустить ступеньки, у нее достало времени, дабы во всех подробностях рассмотреть картину несчастья, постигшего двух путников. На обочине дороги под неестественным углом к ней лежал кабриолет, лишившийся одного колеса, а рядом стояли двое: женщина, кутающаяся в накидку, и светловолосый молодой человек, ощупывающий колени коренастой лошади, которую он вывел из оглобель кабриолета. В ту самую минуту, когда Джеймс, лакей, распахнул дверцу кареты мисс Уичвуд, юноша воскликнул:

– Что ж, по крайней мере, этот бедняга не пострадал!

Его спутница, на взгляд мисс Уичвуд, очень юная и красивая девушка, ответила с некоторой сухостью:

– Не вижу, чему здесь следует быть благодарной.

– Да уж, это точно! – парировал молодой джентльмен. – Тебе ведь не придется платить за…

Он оборвал себя на полуслове, сообразив, что роскошная дорожная карета, внезапно вылетевшая из-за поворота дороги, остановилась и ослепительно красивая молодая леди собирается выйти из нее. Он ахнул, сорвал с головы модную касторовую[2] шляпу и, запинаясь, забормотал:

– О! Я не видел… Я имею в виду, я не думал… То есть…

Мисс Уичвуд рассмеялась, вышла из кареты и вывела его из затруднительного положения, сказав:

– Неужели вы и впрямь полагаете, что кто-то может быть настолько эгоистом, чтобы не остановиться? Только не я, будьте уверены! То же самое случилось однажды и со мной, так что я знаю, каким беспомощным себя чувствуешь, когда теряешь колесо. Итак, что я могу сделать, дабы выручить вас из этого неприятного положения?

Девушка, с опаской глядя на нее, ничего не сказала; зато джентльмен поклонился и заговорил:

– Благодарю вас! Это очень любезно с вашей стороны, мадам! Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы на следующей заставе вы попросили прислать за нами карету, которая отвезла бы нас в Бат. Эта часть страны мне незнакома, поэтому я не могу сказать… А потом же еще и лошадь! Не могу же я бросить ее здесь, верно? Быть может… Вот только мне не хотелось бы утруждать вас просьбой найти колесного мастера, мадам, хотя, на мой взгляд, именно он-то нам и нужен более всего.

Но тут в разговор вмешалась его спутница, заявив, что ей колесных дел мастер решительно не надобен:

– Ставлю десять против одного, что он не приедет вовсе, а если и явится, то кто когда-либо слышал о том, чтобы он чинил колесо прямо на дороге? Особенно колесо, у которого сломаны две спицы. Пройдет несколько часов, прежде чем мы доберемся до Бата, а уж ты-то должен знать, как для меня важно не оказаться там ни на минуту позже пяти пополудни. Мне следовало бы заранее предположить, что этим все и кончится, когда ты без спросу влез в то, что было и остается только моим делом, потому что из всех тупоголовых болванов, которых я когда-либо знала, ты самый тупоголовый, Ниниан! – с негодованием заключила она.

– Позволь напомнить тебе, Люси, – парировал джентльмен, покраснев до корней своих светлых волос, – что в аварии я решительно не повинен. Более того, если бы я не влез, как ты изящно выразилась, в это дело, то ты застряла бы за много миль от Бата на пустынной дороге одна. Кстати, раз уж мы заговорили о тупоголовых… – Сделав над собой видимое усилие, он умолк, стиснув зубы, и произнес ледяным тоном человека, решившего во что бы то ни стало не позволить гневу овладеть собой: – Но я не стану этого делать.

– Стойте, стойте! – сказала Эннис, которую изрядно позабавила эта жаркая перепалка. – Сейчас у вас просто нет времени осыпать друг друга упреками, не так ли? Если вам крайне важно добраться до Бата не позднее пяти часов пополудни, мисс…

Она сделала намеренную паузу, выразительно приподняв брови, но юная леди, стоявшая перед ней, явно не горела желанием представиться.

– Не могли бы вы, мадам, называть меня просто Лусилла? У меня… есть веская причина не открывать никому своей фамилии… На тот случай, если они вздумают искать меня.

– Они? – повторила мисс Уичвуд, спрашивая себя, в какую же авантюру она по собственной воле угодила.

– Моя тетя и его отец, – сказала Лусилла, кивая на своего сопровождающего. – И, вероятно, еще и мой дядя, если только им удастся расшевелить его, – добавила она.

– Святой Боже! – воскликнула мисс Уисвуд, и глаза ее лукаво заблестели. – Неужели я помогаю бежать двум влюбленным?

Спешка, с которой и леди, и джентльмен опровергли подобное предложение, сопровождалась таким накалом страстей и столь неприкрытой взаимной неприязнью, что мисс Уичвуд с большим трудом удержалась, чтобы не рассмеяться. Но ей все-таки удалось сохранить серьезность и произнести голосом, лишь изредка подрагивающим от сдерживаемого смеха:

– Покорнейше прошу простить меня. Не понимаю, как я могла высказать такую нелепость, когда с самого начала что-то подсказывало мне, что это ничуть не похоже на бегство двух влюбленных!

Лусилла с достоинством ответила:

– Я могу быть сорвиголовой, могу быть немножко цыганкой, и недостаток моего воспитания заставляет людей воротить от меня нос, но я не настолько лишена чувства приличия, что бы там ни говорила моя тетя, и ничто не может заставить меня убежать с кем бы то ни было! Даже если бы я была безумно влюблена, чего нет и в помине. Что же до бегства с Нинианом, то это была бы просто несусветная глупость, потому что…

– Придержи-ка лучше язычок, Люси! – перебил ее взбешенный Ниниан. – Вечно ты трещишь без умолку как сорока, и посмотри, что из этого вышло! – Повернувшись к Эннис, он чопорно произнес: – Я не удивляюсь тому, что вы оказались введены в заблуждение и решили, будто мы – двое влюбленных, спасающихся бегством. Все обстоит с точностью до наоборот.

– Да-да, именно так, – подтвердила Лусилла. – Причем с очень большой точностью. Правда заключается в том, что я бегу от Ниниана!

– Теперь мне все понятно, – сочувственно откликнулась Эннис. – И он помогает вам в этом.

– В общем, да, в некотором смысле он и впрямь помогает, – признала Лусилла. – Не то что бы я хотела, чтобы он помог мне, но… обстоятельства сложились так, что мне было трудно остановить его. Боюсь, это довольно запутанная история.

– Похоже, это действительно так, – согласилась Эннис. – И если вы собираетесь изложить ее мне, хотя мне очень не хотелось бы выглядеть чрезмерно любопытной, то почему бы вам не сесть в мой экипаж и не позволить отвезти вас в Бате туда, куда вам надо?

Лусилла устремила тоскующий взгляд на экипаж, но потом решительно покачала головой:

– Нет. Это очень мило с вашей стороны, но с моей было бы низостью оставить его здесь одного, и я этого не сделаю.

– Нет, сделаешь! – заявил Ниниан. – Я уже ломал голову над тем, как доставить тебя в Бат, пока ты совсем не замерзла, и если леди отвезет тебя туда, я буду очень ей обязан.

– Я непременно отвезу ее туда, – сказала Эннис и улыбнулась ему. – Кстати, меня зовут Уичвуд, мисс Эннис Уичвуд.

– А меня, мадам, Элмор. Ниниан Элмор, к вашим услугам, – с изысканной вежливостью ответил он. – А это…

– Ниниан, нет! – в тревоге вскричала Лусилла. – Если она скажет моей тете, где я…

– О, на этот счет можете не волноваться! – весело отозвалась Эннис. – Еще никто не говорил обо мне, будто я порчу удовольствие другим, честное слово! Полагаю, вы намерены навестить родственника или, быть может, близкого друга?

– Не совсем так. Собственно говоря, я еще не встречалась с ней, – в порыве откровенности призналась Лусилла. – Дело в том, мадам, что я намерена претендовать на место ее компаньонки. Она пишет… Я взяла с собой заметку, которую прочла в «Морнинг пост», но самым нелепым образом уложила ее в свою дорожную сумку, поэтому не могу сейчас показать вам, но она пишет, что ей нужна деятельная, благовоспитанная и старательная молодая леди и что соискательницы должны прибыть в ее резиденцию в Норт-Параде с…

– Норт-Парад! – воскликнула Эннис. – Мое бедное дитя, неужели вы намерены нанести визит миссис Нибли?

– Да, – дрогнувшим голосом призналась Лусилла, придя в уныние от явной жалости в голосе и взгляде мисс Уичвуд. – Достопочтенная[3] миссис Нибли, вот я и подумала, что она – уважаемая дама. Ведь это так, мадам?

– О да! Наглядный пример респектабельности… – ответила Эннис. – Самый злобный и печально известный мужеподобный тиран во всем Бате! Уж не знаю, сколько деятельных и благовоспитанных молодых леди перебывало у нее, прислуживая ей не за страх, а за совесть, на протяжении тех трех лет, что я с ней знакома. Они или сбегают оттуда в истерике, или же она прогоняет их из-за того, что они были недостаточно деятельны или старательны. Моя дорогая, поверьте мне, что место, которое она предлагает, вам решительно не подходит.

– Так я и думал! – заключил мистер Элмор с некоторым даже удовлетворением.

Лусилла была явно обескуражена, но при этих словах быстро воспрянула духом и воскликнула:

– Ничего подобного! Откуда, хотелось бы мне знать, ты все это взял?

– Во-первых, я вообще не думал, что дело, начатое столь безмозглым образом, увенчается успехом. И я неоднократно говорил тебе об этом. Ты не можешь этого отрицать! И что ты намерена делать теперь?

– Не знаю, – ответила Лусилла, и губы у нее задрожали. – Но я что-нибудь придумаю.

– Ты можешь сделать только одно: вернуться к миссис Эмбер, – сказала он.

– О нет, нет, нет! – страстно вскричала девушка. – Я скорее наймусь служанкой, чем вернусь обратно, чтобы выслушивать недовольство, попреки и уверения в том, что я хочу свести тетю в могилу. А потом меня заставят выйти за тебя замуж, что и произойдет неминуемо, поскольку я сбежала с тобой. И будет совершенно бесполезно говорить моей тете или твоему отцу, что я убегала не с тобой, а от тебя, потому что, даже если они мне поверят, все будет только хуже, и они скажут, что теперь мы должны пожениться!

Молодой человек побледнел и воскликнул:

– О боже, именно так они и сделают! В какую же неприятную историю мы попали! Я почти жалею о том, что застал тебя, украдкой выбирающейся из дома, и решил, что мой долг – уберечь тебя от беды.

– Прошу прощения, – вмешалась мисс Уичвуд. – Могу я сделать предложение? – Она улыбнулась Лусилле и протянула девушке руку. – Если вы настроены быть чьей-либо компаньонкой, то будьте моей! – Она услышала, как сидящая в экипаже мисс Фарлоу поперхнулась от негодования, и поспешно добавила: – Во всяком случае, вам одной останавливаться в гостинице неудобно; не следует ожидать и того, что миссис Нибли – даже если она согласится нанять вас, в чем я сильно сомневаюсь – будет готова сделать это немедленно. Для начала она обязательно потребует у вас назвать имя и адрес какой-нибудь респектабельной особы, которая сможет поручиться за вас.

– О боже! – в смятении вскричала Лусилла. – Об этом я не подумала…

– И это вполне понятно, – сказала Эннис. – В конце концов, нельзя же предусмотреть все на свете. Но я уверена, что над этим вопросом следует подумать, как уверена и в том, что думать, стоя на продуваемой холодным ветром дороге, значит отморозить себе мозги. Поэтому, прошу вас, пойдемте в мой экипаж. Мистер Элмор последует за нами в самом скором времени, и мы сможем обсудить вашу проблему после ужина, сидя возле уютного камина.

– Благодарю вас! – дрогнувшим голосом произнесла Лусилла. – Вы очень добры, мисс Уичвуд. Вот только… как же быть Ниниану, ведь он не может оставить лошадь?

– Обо мне можно не беспокоиться, – в благородном порыве промолвил мистер Элмор. – Я отведу коня на ближайший постоялый двор, а там найму какой-нибудь экипаж, который и отвезет меня в Бат.

– Вы даже можете поехать на своей лошади верхом, – предложила Эннис.

– Но я же не одет для верховой езды! – заявил молодой человек, в изумлении глядя на нее. – Кроме того, это упряжная лошадь![4]

Эннис со всей отчетливостью поняла, что мистер Элмор – очень правильный молодой человек. Она удивилась, и, хотя в глазах у нее заплясали смешинки, постаралась произнести со всей серьезностью, на какую была способна:

– Совершенно верно! Мы предоставим вам действовать, как вы полагаете нужным, но я, пожалуй, должна предупредить вас, что, поскольку дорога эта не почтовая, вам, вероятно, будет не так-то легко нанять карету на… «ближайшем постоялом дворе» и, не исключено, придется довольствоваться куда более скромным средством передвижения. Однако я не теряю надежды увидеть вас в моем доме на Аппер-Кэмден-Плейс к ужину.

После этого она рассказала ему, как туда проехать, одарила ласковой улыбкой на прощание и подтолкнула Лусиллу к ступенькам своего экипажа.

Поддерживаемая снизу уверенной рукой слуги, Лусилла преодолела их, но на верхней задержалась и сказала, повернувшись вполоборота:

– Если бы я хоть чем-нибудь могла тебе помочь, Ниниан, то не бросила бы тебя одного, хотя с тобой ничего бы не случилось, не вздумай ты вмешаться в мои дела.

– Об этом можешь не беспокоиться, – ответствовал мистер Элмор. – Ты мне только мешала бы. И тогда положение действительно стало бы катастрофическим, – доброжелательно прибавил он.

– Нет, вы только послушайте, что он говорит! – возмутилась Лусилла.

Она бы, несомненно, сказала что-нибудь еще, но мисс Уичвуд оборвала ее негодующие возгласы, сильным толчком отправив внутрь экипажа и приказав своему лакею, который с большим интересом взирал на происходящее, перенести багаж девушки из кабриолета на задок ее собственной кареты, а когда это было сделано, вошла внутрь и сама. Коротко попросив мисс Фарлоу потесниться на заднем сиденье, чтобы там хватило места и для третьей пассажирки, она пододвинула собственный горячий кирпич под ноги Лусилле, тщательно укутала ее краем широкой меховой дохи и кивнула лакею, показывая, что тот может поднять ступеньки. Еще через несколько мгновений кучер тронул лошадей с места, и Лусилла, тесно зажатая между своей новой госпожой и мисс Фарлоу, удовлетворенно вздохнула и, пожав ледяной ладошкой руку мисс Уичвуд, прошептала:

– Я очень вам благодарна, мадам!

Мисс Уичвуд ласково похлопала ее по маленькой ручке и ответила:

– Бедное дитя! Вы совсем замерзли. Но не волнуйтесь. Скоро мы будем в Бате и не станем обсуждать ваши проблемы до тех пор, пока вы не согреетесь, не отужинаете со мной, и… э-э… не выслушаете добрый совет от мистера Элмора.

Лусилла непроизвольно рассмеялась, но от комментариев воздержалась. Оставшийся путь они проделали почти в молчании, ибо Лусилла, измученная выпавшими на ее долю в тот день приключениями, буквально засыпала на ходу, а мисс Уичвуд ограничилась несколькими общими фразами, адресованными мисс Фарлоу. В свою очередь, иссяк и обычно бесконечный ручеек болтовни мисс Фарлоу, поскольку (о чем намеревалась сообщить своей нанимательнице в самое ближайшее время) она была до глубины души уязвлена инсинуацией, будто ее общество уже не устраивает мисс Уичвуд. Мисс Джарби же хранила угрюмое молчание, как и подобало в ее положении, но и она собиралась осчастливить мисс Уичвуд собственным мнением о ее последней безумной затее, как только останется с нею наедине, причем в куда более откровенных выражениях, чем те, кои позволяла себе мисс Фарлоу.

Лусилла проснулась, когда карета вкатилась во двор особняка на Аппер-Кэмден-Плейс, и почти равнодушно восприняла как мельтешение свечей в открытых дверях дома, так и появление пожилого дворецкого, который улыбкой приветствовал свою госпожу и, не моргнув глазом, благожелательно воспринял неожиданное прибытие незнакомки вместе с ней.

Эннис передала Лусиллу с рук на руки миссис Уордлоу, своей экономке, с указанием разместить ее в Розовой спальне и отправить одну из горничных прислуживать ей; сама же приготовилась к разговору со своей оскорбленной компаньонкой.

Едва дождавшись, пока Лусилла, покорно поднимаясь вслед за миссис Уордлоу вверх по лестнице, не окажется вне пределов слышимости, мисс Фарлоу сказала, что, хотя она никогда и в мыслях не имела критиковать свою дорогую кузину, сегодня считает себя обязанной заявить, что, знай она о том, что ее общество более не удовлетворяет дорогую Эннис, она немедленно отказалась бы от места.

– Каким бы затруднительным ни было мое положение, – со слезами в голосе продолжала она, – я предпочту жить в крайней нужде, нежели оставаться там, где я более не нужна, несмотря на то что этот дом стал для меня родным. Не зря же говорят: «Лучше блюдо зелени и при нем любовь, нежели откормленный бык и при нем ненависть». Пусть даже я и не большая сторонница зелени, за исключением разве что веточки петрушки в соусе, и, равным образом, никогда не понимала, как кто-либо, включая библейских персонажей, способен обходиться исключительно травами. Однако времена меняются, и если задумать о крайне своеобразных вещах, описанных в Библии, то, наверное, следует возблагодарить Господа, что мы не жили в те дни. Когда вспыхивали кущи, а с неба опускались огромные лестницы, людей глотали киты, причем им не становилось от этого ни капельки хуже… В общем, подобные события выводят меня из душевного равновесия. Да, еще и манна! Я так и не узнала, что же это за еда, но уверена, что она бы мне не понравилась, пусть даже я бы умирала с голоду, а она упала бы с неба прямо передо мной, что вообще представляется мне полной несообразностью. Но, – продолжала она, вперив в мисс Уичвуд укоризненный взгляд, – я постараюсь полюбить ее, если вы желаете возвести другую особу на мое место.

– Не говорите глупостей, Мария, – нетерпеливо отозвалась мисс Уичвуд. – У меня нет ни малейшего желания возводить «другую особу» на ваше место. – Неизменно чувствительная к нелепостям и глупостям, она не смогла удержаться, чтобы не добавить: – Я готова поклясться, что в этом доме нет ненависти, разве что Джарби ненавидит вас, но вам до этого нет дела, потому вы знаете, что она не сподобилась бы на такое, если бы не боялась, что вы займете ее место в моих глазах, но вот откормленный бык поверг меня в недоумение. Где, по-вашему, дорогая кузина, я откармливаю быков?

– Я говорила в переносном смысле, – с негодованием ответствовала мисс Фарлоу. – Вряд ли можно полагать, что вы можете откармливать быка где-либо в Бате, поскольку, можно не сомневаться, это противоречит установкам. Осмелюсь предположить, вам не позволили бы обзавестись и коровой, хотя она была бы вам намного полезнее.

– Как вы несокрушимо правы! – заметила изумленная мисс Уичвуд.

– Быки и коровы здесь совершенно ни при чем, – заявила мисс Фарлоу и разрыдалась. – Душа моя уязвлена, Эннис! Когда я услышала, как вы приглашаете эту молодую женщину стать вашей компаньонкой, я пережила… да, электрический удар, от которого мои нервы, боюсь, уже никогда не оправятся.

Сообразив, что пожилая кузина окончательно расклеилась, Эннис принялась успокаивать ее растрепанные чувства. Потребовалось немало времени и терпения, дабы умилостивить мисс Фарлоу, но, хотя она сумела убедить компаньонку в том, что той не грозит опасность быть изгнанной за ненадобностью, ей так и не удалось примирить ее с присутствием Лусиллы в Кэмден-Плейс.

– Она мне не нравится, – решительно отрезала мисс Фарлоу. – Вы должны простить меня, если я скажу, что поражена вашим предложением ей своего гостеприимства, поскольку в общем и целом вы всегда вели себя куда более здраво. Помяните мое слово, вы еще пожалеете об этом!

– Если это случится, Мария, то вы сможете утешиться, сказав, что предупреждали меня об этом. Но по какой причине я не должна была спасать это дитя из неловкого и затруднительного положения?

– Полагаю, – сумрачно заявила мисс Фарлоу, – что всю эту историю она просто выдумала. Она показалась мне очень суматошной и бестолковой юной леди. И распутной – да-да, именно так – и наглой! Какое отсутствие утонченности и такта – убежать из дому, да еще в обществе молодого джентльмена! Нет сомнения, я старомодна, но подобное поведение решительно не вяжется с моим чувством приличия. Более того, я уверена, что сэр Джеффри отнесется к этому с таким же неодобрением, как и я.

– Скорее всего, даже с бо́льшим, – сказала Эннис. – Но я не представляю, чтобы он назвал ее распутной или наглой!

Мисс Фарлоу моментально притихла под гневным взглядом Эннис и разразилась бессвязной речью, в которой извинения причудливо переплетались с самооправданием. Эннис оборвала кузину, заявив, что ожидает от нее вежливого обхождения с Лусиллой. Она говорила с крайне необычной для себя суровостью, а когда окончательно расстроенная мисс Фарлоу попыталась искать спасения в слезах, это ее нисколько не тронуло, и хозяйка лишь порекомендовала ей немедленно отправляться наверх и заняться распаковыванием своего дорожного сундучка.

Глава 2

После того как мисс Уичвуд сменила дорожный костюм на одно из тех простых платьев из батиста, которые надевала, собираясь коротать вечер дома у камина, и выслушала упреки мисс Джарби в собственном своеволии, неблагоразумии и слова о том, что сказал бы ее папа, будь он еще жив, она подошла к двери Розовой спальни и постучала. Получив приглашение войти, Эннис застала свою протеже в очаровательном платье из кружевного муслина, которое лишь слегка помялось от пребывания в дорожной сумке; ее темные волосы были уже причесаны и блестели. Они вились вокруг ее головки в искусной укладке, известной под названием «Сафо», которая, как одобрительно отметила про себя мисс Уичвуд, не только очень шла Лусилле, но и выгодно подчеркивала ее молодость. На шее у нее была нитка жемчуга. Это скромное ожерелье было единственным украшением, которое она надела, но мисс Уичвуд ни на мгновение не заподозрила, что отсутствие безделушек означает бедность. Жемчуг был настоящим – как раз то, что требовалось для юной девушки, только что выпорхнувшей из пансиона. Точно таким же было и платье из кружевного муслина с высокой талией и крошечными буфами на рукавах, но его исключительная скромность являлась отличительным признаком работы высококлассной модистки[5]. Шаль, которую Лусилла как раз собиралась накинуть на плечи, была из норвичского шелка[6] и наверняка стоила своему покупателю каждый пенни из верных пятидесяти гиней. Было совершенно очевидно, что неизвестная тетя Лусиллы обладала завидными средствами и отменным вкусом, не пожалев на одежду племянницы ни того, ни другого. Столь же очевидным было и то, что модно одетая девушка, имевшая все признаки особы, независимой от рождения, встретит весьма холодный прием у миссис Нибли.

Лусилла извиняющимся тоном заметила, что платье ее безнадежно измялось.

– Понимаете, все дело в том, что я не умею укладывать вещи.

– Полагаю, вам не приходилось заниматься этим раньше, не так ли?

– В общем, нет. Но я не могла попросить свою горничную уложить вещи вместо меня, потому что она мгновенно донесла бы моей тете. Она, – с горечью заключила Лусилла, – худшая изо всех горничных, которые были у кого-либо с пеленок!

– Полностью с вами согласна, – поддержала девушку Эннис. – У меня и самой было несколько, так что я прекрасно понимаю ваши чувства. А теперь скажите, под каким именем я должна представить вас обществу?

– Я подумывала о том, чтобы взять фамилию Смит, – с сомнением протянула Лусилла. – Или… Браун, пожалуй. Что-нибудь очень простое.

– О, на вашем месте я не стала бы выбирать что-то совсем уж ординарное, – заметила Эннис, качая головой. – Оно вам не подойдет.

– Да, мне тоже почему-то кажется, что я его возненавижу, – наивно согласилась Лусилла. Поколебавшись, она сказала: – Знаете, пожалуй, я сохраню собственное имя. Ну, чтобы меня не сочли неотесанной деревенщиной, какой, боюсь, я и вам показалась, когда не позволила Ниниану сказать, кто я такая. Я страшно боялась, что вы выдадите меня моему ужасному дяде, но это потому, что я не знала ни вас, ни того, как вы добры. Так я что назову вам свою фамилию, мадам. Это Карлетон, с «е» в середине, – педантично пояснила она.

– Я постараюсь не выдать ваше «е» ни единой живой душе, – сохраняя на лице абсолютную серьезность, пообещала Эннис. – Любой может назваться Карлтоном без «е» в середине, но вот это самое «е» отличает его носителя, а ведь именно этого вы, разумеется, и хотите избежать. А теперь, когда с этой проблемой покончено, давайте спустимся в гостиную и подождем прибытия мистера Элмора.

– Если он действительно прибудет, – без особой надежды в голосе заметила Лусилла. – На самом деле это не имеет особого значения, разве что по моей совести будет нанесен тяжкий удар, хотя я и не виновата в том, что он увязался за мной. Но если с ним случится беда, я никогда не прощу себе, что бросила его одного.

– Но почему с ним обязательно должно что-нибудь случиться? – рассудительно возразила Эннис. – Мы оставили его в каких-нибудь восьми милях от Бата, а не посреди безлюдной пустыни! Если он даже не сможет нанять экипаж, то с легкостью проделает остаток пути пешком, вам не кажется?

– Нет, – со вздохом сказала Лусилла. – Он сочтет это неприличным. Мне лично нет дела до столь антикварного вздора, а вот ему есть. Я питаю к Ниниану излишнюю привязанность, поскольку знаю его всю жизнь, но не могу не отметить, что ему отчаянно недостает энергии и решительности. В сущности, он трусишка, мадам!

– Вы слишком уж строги к нему, – позволила себе не согласиться с гостьей мисс Уичвуд, вводя ее в гостиную. – Разумеется, я едва с ним знакома, но мне не показалось, что ему недостает энергии и решительности. Вы должны признать, что оказать вам помощь и содействие в бегстве – это поступок отнюдь не трусишки.

Лусилла нахмурилась и попыталась – правда, не слишком успешно – изложить обстоятельства, которые привели к участию молодого Элмора в том, что, скорее всего, было единственной авантюрой в его в остальном безупречной жизни.

– Он не сделал бы этого, если бы не был уверен в том, что лорд Айверли сочтет его поступок правильным, – сказала она. – Хотя, думаю, лорд обвинит его в том, что он не сумел остановить меня, и это будет крайне несправедливо – я так ему и скажу, если он вздумает устроить бедному Ниниану взбучку. Как он может требовать от него быть образцом мужества, когда воспитывал его в духе… в духе милой благожелательности и уступчивости? Ниниан всегда поступает так, как того хочет лорд Айверли, даже когда речь заходит о том, чтобы сделать мне предложение руки и сердца, чего он на самом деле вовсе не желает. Что до меня, то я не верю, будто с лордом случился бы сердечный приступ, если бы Ниниан отказался повиноваться ему. Но так полагает леди Айверли, а она воспитала Ниниана в уверенности, что его святой долг в том и состоит, чтобы ни в коем случае не перечить отцу. И надо отдать должное Ниниану: у него очень доброе сердце, он обожает лорда Айверли и у него очень строгие представления о… о сыновнем долге; рискну предположить, что он согласится сделать что угодно, только бы не свести отца в могилу.

Мисс Уичвуд с удивлением поинтересовалась:

– Но этот лорд Айверли… Полагаю, он и есть отец Ниниана? Он что, очень стар?

– Нет, что вы, вовсе нет! – ответила Лусилла. – Сейчас ему столько же, сколько было бы моему папе, если бы он не умер, когда мне исполнилось всего семь лет. Папа погиб под Корунной[7], и лорд Айверли – тогда он был еще не лордом Айверли, а просто мистером Элмором, поскольку старый лорд Айверли жив, – словом, он привез домой, в Англию, шпагу моего отца, его часы, дневник и последнее письмо, которое он писал моей маме, и передал ей. Говорят, после смерти папы он совершенно изменился. Они стали близкими друзьями еще в Хэрроу[8], даже поступили на службу в один полк и не расставались до той поры, пока папу не убили. История их дружбы кажется мне очень трогательной, поскольку я вовсе не жестокосердная, что бы там ни говорила тетя Клара. Но я не понимаю, зачем мы с Нинианом должны пожениться только потому, что наши отцы давным-давно составили столь идиотский план?

– Это и впрямь представляется несколько неразумным, – признала мисс Уичвуд.

– Правда? А еще из-за того, что папа, когда женился на маме, купил дом совсем рядом с Чартли-Плейс, мы с Нинианом выросли вместе и подружились, и ничто не может разубедить лорда Айверли в том, что мы не предназначены друг для друга! Вдобавок, к несчастью, Ниниан влюбился в какую-то девушку, к которой лорд и леди Айверли прониклись сильнейшей неприязнью, хотя я не представляю, как им это удалось, поскольку они безвылазно сидят в Чартли-Плейс и в глаза ее не видели. По-моему, они сочли ее слишком старой для Ниниана, и, должна признать, мне и впрямь представляется странным, почему он должен волочиться за леди, которой стукнуло едва ли не тридцать, а может, и больше.

Самой мисс Уичвуд представлялось странным вовсе не сие обстоятельство, а то, что Айверли столь серьезно отнеслись к тому, что, на ее взгляд, было самым обычным юношеским увлечением, страстным, но быстро преходящим. Она заметила с легкой улыбкой:

– Полагаю, вам это и впрямь представляется странным, Лусилла, но всем известно, что молодые мужчины склонны безоглядно влюбляться в женщин старше себя. Вот только я думаю, что из-за этого Айверли не стоило закатывать истерику.

– О да, вы совершенно правы, – согласилась Лусилла. – Господи боже мой, да еще на первом курсе Оксфорда он без памяти влюбился в какую-то девицу, и даже я видела, что она ему совершенно не подходит! К счастью, он разлюбил ее еще до того, как Айверли узнали об этом, так что волноваться им не пришлось. Но на сей раз какой-то досужий сплетник написал лорду Айверли, что Ниниан чуть ли не готов сделать предложение своей лондонской леди, ну и лорд Айверли устроил ему нагоняй, а леди Айверли умоляла не… не приближать смертный час своего отца, настаивая на сватовстве, и…

– Святые угодники! – перебила ее мисс Уичвуд. – Что за пара тупиц! Они заслуживают того, чтобы Ниниан тотчас же женился на этой неподходящей особе. – Спохватившись, она поспешно добавила: – Мне не следовало так говорить, но иногда я бываю невоздержанна на язык. Забудьте об этом. Правильно ли я понимаю, что это самое Чартли-Плейс находится где-то к северу от Солсбери? Вы живете там же?

– Нет, сейчас уже нет. Я действительно жила там, пока три года тому не умерла мама, а я переехала в Челтенхем, к своим тете и дяде; дом, который принадлежит мне, был сдан в аренду чужим людям.

Мисс Уичвуд оказалась в некотором замешательстве. Беспечный тон, которым были произнесены эти полные грусти слова, не соответствовал их смыслу. Она неуверенно поинтересовалась:

– Очевидно, вам неприятно видеть чужих людей в своем доме?

– Вовсе нет, что вы! – беззаботно отозвалась Лусилла. – Они очень милые люди и выплачивают щедрую арендную плату, да еще и поддерживают земли в безупречном порядке. Я была бы счастлива и в Челтенхеме, если бы тетя брала меня с собой на ассамблеи или возила бы в театр, – но нет, она говорит, что я еще слишком молода и мне не пристало бывать на раутах и балах до тех пор, пока я не буду должным образом представлена обществу. Но она не считает меня слишком молодой, чтобы выдать замуж! Именно поэтому, – сказала девушка, и глаза ее гневно блеснули, – она и отвезла меня в Чартли-Плейс.

Лусилла умолкла, чтобы перевести дыхание; грудь ее бурно вздымалась от негодования.

– Мисс Уичвуд! – взмолилась вдруг она. – Это н-насколько же надо быть… безмозглым, чтобы полагать, будто Ниниан, без памяти влюбленный в другую женщину, с превеликой охотой сделает предложение мне?! Или что я окажусь настолько учтивой, что приму его? Но они верят в это! Все до единого!

Девушка умолкла, раскрасневшись, и прошла минута или две, прежде чем она сумела взять себя в руки. Тем не менее ей это удалось, и сдавленным голосом она продолжала:

– Я подумала, что, согласившись нанести визит Айверли, смогу положиться на Ниниана в том, что он будет стоять на своем, пусть даже ему не хватило… мужества сказать отцу, что он не хочет жениться на мне, пока меня не было рядом. Мне следовало бы быть умнее!

Изрядно удивленная, мисс Уичвуд осведомилась:

– Следует ли понимать вас таким образом, что он сказал отцу, будто желает жениться на вас? Если так, то не означает ли это, что…

– Не так! – отрезала Лусилла. – Не знаю, что он наговорил лорду Айверли, но мне он сказал, что скандал устраивать неразумно и что нам лучше притвориться, будто мы хотим обручиться, а потом положиться на провидение в том, что оно спасет нас до того, как мы станем мужем и женой. Но у меня нет веры в провидение, мадам, и у меня возникло такое чувство, будто… будто я угодила в западню! И бегство показалось мне единственным выходом. Видите ли, мне не к кому обратиться после смерти дяди – да и от него, пожалуй, не было бы особого толку, поскольку он всегда и во всем уступал тете Кларе. Он был милым человеком, но решительностью не обладал совершенно.

Мисс Уичвуд растерянно заморгала:

– Получается, он все-таки умер? Прошу прощения, но мне показалось, будто вы говорили, что ваш дядя непременно отыщет вас, если только им удастся расшевелить его!

Лусилла во все глаза уставилась на нее, а потом вдруг коротко и презрительно рассмеялась:

– Не тот дядя, мадам! Другой!

– Другой? Ах да, конечно! Как глупо с моей стороны полагать, будто у вас только один дядя! Но, прошу вас, расскажите мне о своем ужасном дяде, чтобы я снова ничего не перепутала. Ваш первый дядя, тот, который милый человек, был его братом?

– О нет! Мой дядя Абель был братом мамы. А мой дядя Оливер Карлетон – старший брат папы, хотя и старше его всего на три года, – сказала Лусилла к дальнейшему уничижению мистера Оливера Карлетона. – Они с дядей Абелем были назначены моими опекунами, но, естественно, оба были не обязаны заботиться обо мне, пока мама была жива, разве что управляли моим состоянием.

– А у вас есть состояние? – заинтересовалась мисс Уичвуд.

– В общем, я думаю, что есть, поскольку тетя Клара вечно пугает меня охотниками за приданым, но мне кажется, что оно принадлежит моему дяде Оливеру, а не мне, поскольку я не имею права потратить из него ни пенни. Он посылает средства на мое содержание тете Кларе, а та выдает мне «деньги на булавки». Когда же я написала ему, что уже достаточно взрослая для того, чтобы покупать себе платья сама, он ответил мне в крайне невежливой манере и отказался изменить условия. Сколько бы раз я ни обращалась к нему, он неизменно отвечает, что тетя лучше знает, как поступить, а я должна во всем слушаться ее. Он самый большой эгоист в мире и не питает ко мне ни капли привязанности. Только представьте себе, мадам, у него огромный особняк в Лондоне, но он ни разу не пригласил меня к себе в гости! Ни разу! А когда я спросила у него, не хочет ли он, чтобы я вела его домашнее хозяйство, очень грубо ответил, что хочет этого меньше всего на свете.

– Да, это было очень невежливо с его стороны, но, пожалуй, он счел вас слишком юной, чтобы управлять его домом. Насколько я понимаю, он не женат?

– Боже милосердный, нет! – ответила Лусилла. – Характерный штрих к его портрету, не так ли?

– Должна признать, что он и впрямь представляется мне крайне непривлекательным субъектом, – согласилась Эннис.

– Да, и более того, манеры у него просто отвратительные, он вызывающе высокомерен, никогда не дает себе ни малейшего труда вести себя вежливо с кем бы то ни было и… вообще, обращается с людьми с таким тупым равнодушием, что иногда так и хочется ударить его.

Поскольку было очевидно, что с каждой секундой девушка приходит во все большее возбуждение, то появление мисс Фарлоу, пожалуй, можно было назвать счастливым случаем, положившим конец дальнейшей критике черт характера мистера Оливера Карлетона. Поведение мисс Фарлоу сообщило ее нанимательнице, что она по-прежнему полагает себя глубоко уязвленной, но намерена сносить все выпавшие на ее долю лишения с христианским смирением. Вежливость ее по отношению к Лусилле была настолько церемонной, что грозила раздавить возбужденную юную леди, а манера, в которой она выслушивала любые замечания Эннис и тотчас же соглашалась с ними, отдавала таким раболепием, что сторонний наблюдатель вполне мог заподозрить в ней невольницу властной и жестокой хозяйки. Но едва Эннис, которую подобная тактика заставила потерять терпение, уже готова была выйти из себя, как дворецкий доложил о появлении мистера Элмора, что разрядило напряженную атмосферу.

А вот молодой человек явно пребывал не в лучшем расположении духа. Мимоходом одарив Лусиллу гневным взглядом, он рассыпался в извинениях перед хозяйкой за то, что предстал перед ней в сапогах и бриджах: это нарушение правил хорошего тона явно ранило его чувствительную натуру. Напрасно мисс Уичвуд умоляла его не придавать таким мелочам никакого значения, пытаясь обратить внимание юноши на то, что и сама вышла к нему в утреннем платье. Мистер Элмор ничего не желал слушать и стремился лишь подробно изложить ей обстоятельства, каковые и вынудили его явиться, как он выразился, в образе сущего бродяги.

– Из-за спешки, с которой я пустился в наше путешествие, у меня не было времени взять с собой хоть какие-либо вещи, – сказала он. – Умоляю вас простить меня за столь недостойный вид! Равным образом и за то, что я, как мне представляется, ужасно опоздал со своим приходом. Меня задержала необходимость обзавестись дополнительными средствами, поскольку мелочь, что была у меня в карманах, я израсходовал к тому времени как добрался до Бата.

– Так я и знала, что мне не следовало оставлять тебя одного! – с раскаянием воскликнула Лусилла. – Мне очень жаль, Ниниан, но почему ты не сказал мне о том, что остался без гроша? Я взяла с собой кучу денег и, если ты хотя бы заикнулся о них, я отдала бы тебе свой кошелек.

На что мистер Элмор с содроганием ответил, что, слава богу, он пока не настолько обнищал. Ему пришлось выложить свои часы на полку, что было плохо, но все-таки лучше, нежели состригать шерсть с подруги детства. Сии таинственные слова повергли его слушательниц в замешательство, и ему пришлось объяснить, что он заложил свои часы, поскольку это было предпочтительнее, чем занимать деньги у Лусиллы. Мисс Фарлоу заметила, что подобные представления делают ему честь, а вот его подруга детства заявила напрямик, что это яркий пример тех вздорных понятий, которыми он забивает себе голову; мисс Уичвуд пришлось поспешно вмешаться, чтобы не дать спору между ними разгореться с новой силой. Мисс Фарлоу, которая, каким бы ни было ее мнение о девицах, кои убегают из дому и обманом втираются в доверие к чужим хозяйкам, питала, подобно многим старым девам, слабость к симпатичным молодым людям, предложила ему излить душу, окружив его таким сочувствием и заботой, что когда прозвенел колокольчик на ужин, он уже позабыл о своих горестях и смог сполна насладиться поданными блюдами, обильно запивая их превосходным кларетом, который поставлял сестре сэр Джеффри. В этот момент мисс Уичвуд и решила поинтересоваться у него, что он намерен делать: остаться в Бате или вернуться к своим встревоженным родителям.

– Я должен вернуться, разумеется, – ответил он, с тревогой глядя на нее. – Они ведь не знают, где я, и, боюсь, от беспокойства у отца может начаться лихорадка. Я никогда не прощу себе, если он сляжет с одним из своих сердечных приступов.

– Какой ужас! – воскликнула мисс Фарлоу. – Бедный джентльмен! И ваша мама тоже! Затрудняюсь сказать, кто из них достоин большей жалости, но, полагаю, это все-таки она, поскольку на ее плечи легла двойная забота! – Заметив на лице Ниниана виноватое выражение, она поспешила утешить его: – Но не отчаивайтесь! Зато как счастливы они будут, когда увидят вас живым и здоровым! Вы их единственный отпрыск, сэр?

– В общем, нет, не совсем единственный, – ответил он. – Я их единственный сын, но у меня есть еще три сестры, мадам.

– Четыре, – вмешалась Лусилла.

– Да, но я не считаю Сапфиру, – пояснил он. – Она уже давно замужем и живет в другой части страны.

– Насколько я понимаю, у вашего отца слабое здоровье, – сказала мисс Уичвуд, – и поэтому очень важно не заставить его тревожиться ни мгновением дольше необходимого.

– Совершенно верно, мадам! – воскликнул он, поворачиваясь к ней. – Он подорвал здоровье на Полуострове[9], где его дважды ранили, а в плече у него до сих пор сидит пуля, которую хирурги так и не смогли извлечь даже после многочасовых пыток, которым его подвергли. Он страдает приступами особенно опасной лихорадки, которую подцепил где-то на границе с Португалией и от которой так до конца и не оправился. И хотя он никогда не жалуется, мы – моя мать и я – уверены, что боли в плече сильно досаждают ему. – Поколебавшись, молодой человек застенчиво добавил: – Видите ли, когда отец чувствует себя хорошо, он – самый дружелюбный человек на свете и… и самый ласковый и заботливый отец, какого только можно желать, но неважное здоровье делает его очень… раздражительным и склонным к возбуждению, а это для него плохо. Поэтому, как вы понимаете, очень важно не совершать ничего, что способно вывести его из себя.

– Я прекрасно вас понимаю! – сказала мисс Уичвуд, сочувственно глядя на него. – Завтра вам непременно следует отправиться домой, причем самым скорым способом. Я ссужу вас суммой, необходимой для того, чтобы рассчитаться за гостиницу, выкупить часы и нанять почтовую карету, а взамен вы можете выписать мне переводной вексель на свой банк. Не нужно так ощетиниваться!

При этих словах она улыбнулась, и Ниниан, который поначалу оцепенел, обнаружил, что улыбается в ответ, и, запинаясь, сообщил, что чрезвычайно ей обязан.

Лусила, однако же, нахмурилась.

– Да, но… Нет, я понимаю, что это твой долг – вернуться домой, но что ты скажешь, когда тебя спросят, что сталось со мной?

Он в полной растерянности уставился на нее и после паузы, в течение которой пытался найти выход из столь затруднительного положения, сказал:

– Не знаю. Я скажу, что не могу ответить на этот вопрос, потому как дал тебе слово, что не выдам тебя.

Все, что Лусилла думает об этом, можно было без труда прочесть по ее лицу.

– С таким же успехом ты можешь сразу сообщить им, где я нахожусь, потому что твой отец напомнит тебе о сыновнем долге, и ты падешь перед ним ниц, как бывает всегда! О, почему, ну почему ты не сделал так, как я тебя умоляла?! Я знала, что нечто подобное обязательно случится!

Он покраснел и сердито ответил:

– Если уж на то пошло, то почему ты не сделала так, как я тебя умолял? А ведь я предупреждал, что из твоего бегства ничего хорошего не выйдет! Если же ты вознамерилась обвинить меня в том, что я вызвался сопровождать тебя, когда понял, что ты не желаешь прислушиваться к голосу рассудка, то это… это просто неслыханно! Хорош бы я был, если бы позволил глупой девчонке из пансиона в одиночку странствовать по окрестностям!

– Я не глупая девчонка! – вспылила в ответ Лусилла.

– Глупее не бывает! Ты даже не знала, что твое имя должно значиться в списке пассажиров, чтобы получить место в дилижансе! Или что почтовые кареты из Бата не идут в Эймсбери! В хорошенькую передрягу ты попала бы, не догони я тебя!

Мисс Уичвуд поднялась из-за стола и решительно заявила, что дальнейшие разговоры они продолжат в гостиной. Мисс Фарлоу тут же заявила:

– О да! Так будет гораздо лучше, потому что сюда в любой момент могут войти Лимбури или Джеймс, а слугам нежелательно знать, о чем говорят хозяева, хотя тот же Лимбури, очень респектабельный мужчина, по моему мнению, все-таки склонен подслушивать; как-то так получается, что слуги всегда и все о вас знают, а как еще они могут добиться этого, если не торчат у замочных скважин, я не представляю! Эймсбери? Никогда в жизни там не была, но я знакома с несколькими людьми, которые частенько наведываются туда, так что о нем мне известно все, причем из первых рук. Стоунхендж![10]

На этой торжествующей ноте она одарила всю компанию победной улыбкой и проследовала за мисс Уичвуд. Ни один из юных гостей мисс Уичвуд, с самого рождения воспитываемых в строжайших правилах приличия, не сказал ни слова в ответ, но они обменялись весьма красноречивыми взглядами, и молодой мистер Элмор негромко осведомился у мисс Карлетон, при чем тут, черт побери, Стоунхендж?

Когда гости с комфортом расположились в гостиной, мисс Уичвуд непринужденно заявила, что, обдумав их проблему, она пришла к выводу, что самое мудрое в положении Ниниана – без утайки рассказать об их эскападе отцу, матери и миссис Эмбер. Она не смогла удержаться и рассмеялась при виде написанного на их лицах ужаса, но тут же авторитетно заявила:

– Видите ли, мои дорогие, собственно говоря, другого выхода нет! При иных обстоятельствах – например, если бы миссис Эмбер дурно обращалась с Лусиллой, – я, быть может, и согласилась бы сохранить ее присутствие здесь в тайне, но, насколько я могу судить, ничего подобного не было и в помине.

– О, нет-нет! – быстро сказала Лусилла. – Я никогда этого не говорила! Но есть тирания другого рода, мадам. Я не могу объяснить вам, что имею в виду, да и вы, вероятно, никогда не сталкивались ни с чем подобным, но… но…

– Да, на себе я никогда ее не испытывала, но понимаю, что вы имеете в виду, – сказала Эннис. – Это тирания слабых, не так ли? Ее оружием служат слезы, упреки, обмороки и прочие недобросовестные способы, к которым прибегают нежные, беспомощные женщины, подобные вашей тете.

– О, значит, вы понимаете! – воскликнула Лусилла, и лицо ее просветлело.

– Конечно, понимаю! Но и вы, в свою очередь, должны попытаться понять мои чувства. Совесть не позволит мне прятать вас, Лусилла, от вашей тети. – Выразительно воздев палец, она заставила умолкнуть девушку, с губ которой уже готов был сорваться протестующий возглас. – Нет, позвольте мне закончить. Я намерена написать миссис Эмбер и попросить ее разрешить вам провести несколько недель у меня в гостях. Завтра Ниниан возьмет с собой это письмо и, я надеюсь, сумеет заверить ее в том, что я – заслуживающая доверия и крайне респектабельная особа, вполне способная позаботиться о вас.

– Можете не сомневаться, мадам! Я приложу все усилия! – с энтузиазмом воскликнул Ниниан. Но потом его охватили сомнения, и чело его затуманилось. – Но что мне делать, если она не согласится? Видите ли, она очень беспокойная женщина и почти никуда не отпускала Люси одну, поскольку вечно боится, что с ней случится что-либо ужасное. Например, что ее похитят, что и впрямь произошло с одной девушкой в прошлом году, но, разумеется, не в Челтенхеме, где такого не может случиться никогда.

– Да, и с тех пор как умер дядя Абель, она каждый вечер запирает на замок все окна и двери, – подхватила Лусилла, – дворецкого заставляет забирать с собой на ночь все столовое серебро, а собственные драгоценности прячет под матрасом.

– Бедняжка! – снисходительно заметила мисс Уичвуд. – Если она такая нервная, то ей нужна хорошая сторожевая собака.

– Она боится собак, – мрачно сообщила Лусилла. – И лошадей тоже. В детстве у меня был пони, на котором я каталась каждый божий день. Ох, Ниниан, помнишь, какое славное тогда было времечко, когда мы отправлялись на поиски приключений или скакали вслед за охотничьей партией, чего нам не разрешалось категорически, но егермейстер был нашим добрым другом и говорил лишь, что мы – парочка продувных мошенников, которым самое место в Ньюгейте![11]

– Еще бы, клянусь богом! – воскликнул Ниниан, глаза которого вспыхнули озорным огнем. – Он был славным малым! А помнишь, как твой пони вдруг заупрямился и встал, как вкопанный, а ты через изгородь полетела прямо на вспаханное поле? Я уж думал, что мы никогда не отчистим твое платье от грязи.

При воспоминании об этом Лусилла весело рассмеялась, но вскоре смех ее угас, и она с грустью заметила, что те деньки давно миновали.

– Я знаю, что мама купила бы мне гунтера[12], когда я подросла и стала слишком высокой для старого маленького Панча, а вот тетя Клара отказалась наотрез! Она заявила, что не будет знать ни минуты покоя, пока я буду во весь опор носиться по окрестностям, а если уж мне так хочется прокатиться верхом, то в Челтенхеме к моим услугам превосходные конюшни, где имеются надежные грумы, чтобы сопровождать молодых леди во время конной прогулки на спокойных старых клячах. Именно так! – добавила она, когда Ниниан издал презрительный смешок. – А когда я воззвала к своему… невыносимому дядя Карлетону, он ответил, причем самым неразборчивым почерком, который я когда-либо видела, что моя тетя Клара – наилучший судья в том, как я должна вести себя.

– Должен сказать, со стороны он кажется поразительным тугодумом, – согласился Ниниан. – Но на самом деле он совсем не такой. Хотя не исключено, что он просто не одобряет участия женщин в охоте.

– И не он один, – подхватила мисс Фарлоу. – Мой собственный дорогой отец никогда не позволил бы мне охотиться. Не то что бы я выражала такое желание, даже если бы меня научили ездить верхом, чего не случилось.

Поскольку сказать на это было нечего, в комнате воцарилось гнетущее молчание. Нарушила его Лусилла.

– Имейте в виду, – сказала она, – моя тетя непременно напишет дяде Оливеру, а тот велит мне поступать так, как скажет она. Не верю, что у меня есть какая-либо надежда.

– О, не отчаивайтесь! – жизнерадостно возразила Эннис. – Меня ничуть не удивит, если ваша тетя проникнется признательностью, узнав, что вы находитесь в надежных руках, и не станет возражать против того, чтобы вы продлили свой визит ко мне. Не исключено, что она даже будет рада небольшой передышке. А если она обдумает этот вопрос, то наверняка поймет, что вернуть вас немедленно – значит, породить волну скандальных слухов и сплетен, которой она всеми силами наверняка хотела бы избежать. Ниниан сопровождал вас сюда, потому что я пригласила вас погостить, – что может быть более естественным? Вот только где мы могли познакомиться?

Лусилла улыбнулась, но попытка вышла жалкой, и не потребовалось много времени, дабы убедить ее в том, что иного выхода из сложившегося положения попросту нет. Эннис жалела девушку от всего сердца, поскольку было очевидно, что миссис Эмбер настолько серьезно прониклась возложенной на нее ответственностью, что довела бедного ребенка едва ли не до отчаяния своей чрезмерной заботой и опекой.

Еще до того как им подали чай, Эннис отвела Ниниана в библиотеку, где и написала письмо, которое он должен был отвезти миссис Эмбер, и вручила ему сумму денег, достаточную, чтобы покрыть расходы, которые он понес. Лусилле она сказала, что нуждается в его помощи при составлении письма, хотя на самом деле главной ее целью было разузнать недостающие подробности о бегстве Лусиллы. Бо́льшую часть услышанного из уст девушки она отбросила, сочтя их девичьим преувеличением, но к тому времени, как Ниниан изложил ей свою версию событий, она поняла, что Лусилла нисколько не преувеличила оказываемое на нее давление, и легко смогла представить себе воздействие, которое оно произвело на столь тонкую и чувствительную натуру. Никто не обходился с нею дурно, но она задыхалась в тисках заботы, которой ее окружили не только тетка, но и лорд и леди Айверли, и все три сестры Ниниана; даже Элиза, которой исполнилось всего десять лет, прониклась к ней дружеской симпатией и опекала ее самым назойливым образом. Корделия и Лавиния, о которых у мисс Уичвуд сложилось представление как о пресных и скучных девицах, возможно, заявили ей, что с нетерпением ожидают того дня, когда смогут назвать ее сестрой. Это, как беспристрастно заметил Ниниан, было серьезной ошибкой, но ему и в голову не приходило, что и его собственное поведение оставляло желать лучшего. Для мисс Уичвуд было очевидным, что его сыновняя почтительность чрезмерна; когда она спросила его, готов ли он на самом деле жениться на Лусилле, молодой человек ответил:

– Нет, нет! То есть… словом, я имею в виду… В общем, я не знаю, но, полагаю, должно случиться нечто такое, что помешает этому.

– Но, насколько я понимаю, мой дорогой мальчик, – сказала мисс Уичвуд, – ваши родители очень вас любят и никогда вам ни в чем не отказывали.

– В этом все и дело! – с готовностью подтвердил Ниниан. – Все, все мои желания исполнялись, поэтому… как я могу быть таким неблагодарным, чтобы отказать им в их просьбе? Особенно, когда мать со слезами на глазах умоляла меня не разбивать единственную надежду, которая еще оставалась у моего отца.

Столь трогательная картина не произвела на мисс Уичвуд особого впечатления. Она сухо заметила, что не возьмет в толк, почему его любящие родители так настаивают на его женитьбе на девушке, которую он не хочет брать в жены.

– Она – дочь лучшего папиного друга, – с благоговейным трепетом в голосе пояснил Ниниан. – Капитан Карлетон покупал Олд-Манор в надежде, что два поместья объединятся в конце концов посредством этой женитьбы.

– Насколько я понимаю, капитан Карлетон был состоятельным джентльменом.

– О да! У всех Карлетонов денег куры не клюют! – сказала Ниниан. – Но это не имеет никакого касательства к делу.

Мисс Уичвуд подумала, что, напротив, это имеет к делу самое прямое касательство, но предпочла оставить свои мысли при себе. Спустя мгновение Ниниан сказал, слегка покраснев при этом:

– Осмелюсь утверждать, что мой отец никогда не вынашивал меркантильных планов, мадам! Единственное его желание – обеспечить мое счастье; он полагает, что из-за того, что мы с Люси подружились еще в детстве и… очень друг другу нравились, то и теперь прекрасно поладим в качестве мужа и жены. Но этого не будет! – с ненужной горячностью провозгласил Ниниан.

– Да, не думаю, что у вас получится, – согласилась мисс Уичвуд, в голосе которой прозвучало нескрываемое сомнение. – Я и впрямь озадачена тем, что же подвигло ваших родителей думать иначе.

– Они считают, что несдержанность и порывистость Люси объясняется ее крайней молодостью и назойливой опекой со стороны миссис Эмбер, и надеются, что я смогу справиться с нею, – сказал Ниниан. – Но мне это не удастся. Я никогда не мог удержать ее от проказ и мальчишеских выходок, даже когда мы были детьми; и… я не хочу быть женатым на упрямой девчонке, которая считает, что разбирается во всем лучше меня, и говорит, что мне недостает смелости, когда я пытаюсь отговорить ее от чего-либо совсем уж возмутительного. Я действительно пытался помешать ей сбежать из Чартли, но сделать это можно было, лишь применив грубую силу. И, – откровенно добавил он, – к тому времени как я догнал ее, она уже добралась до деревни и заявила, что если я прикоснусь к ней хоть пальцем, она криком позовет на помощь и будет царапаться, лягаться и кусаться. Что ж, если у меня не хватило духу проверить, отважится ли она на это, пусть я буду трусом. Но только представьте, какой поднялся бы скандал, мадам! Она бы перебудила всю округу – ведь некоторые фермеры уже собирались на работу в поле. Так что мне пришлось смириться. А потом Лусилла заявила, что раз никто из них не поверит, если она скажет, что не желает выходить за меня замуж, то ей, дескать, ничего более не остается, кроме как убежать. Должен признать, я склонен согласиться с нею. Но когда она попыталась убедить меня отправиться домой и сделать вид, будто я ничего не знаю о том, что она еще до рассвета удрала из дому, я не смирился! Каким бы жалким типом я выглядел, если бы позволить глупой девчонке отправиться неизвестно куда без защиты!

– Так вот, значит, что произошло! – В голосе мисс Уичвуд проскользнули уважительные нотки.

– Да, и если бы меня не разбудил лунный свет, упавший мне на лицо, я бы ни сном ни духом не подозревал о том, что она задумала! – с горечью подтвердил Ниниан. – Разумеется, я встал, чтобы поплотнее задернуть занавески, и вот тут-то и увидел Люси. Она шагала прочь от дома по подъездной аллее с дорожной сумкой в руках. Да, я готов признать, что сожалею о том, что увидел ее, но раз уж так вышло, что мне еще оставалось, как не последовать за ней?

– Даже не представляю, – призналась мисс Уичвуд.

– Теперь вы понимаете, как все получилось? Мне понадобилось некоторое время, чтобы одеться, тайком выскользнуть из дома и добежать до конюшни, так что к моменту когда я закончил запрягать свой кабриолет и отделался от Соуэрби – одного из наших грумов, который в ночной рубашке вышел посмотреть, кто это крадет посреди ночи коляску, – Люси была уже на полпути к Эймсбери. Я догадался, что она направится той дорогой, поскольку поначалу решил, что она собирается вернуться в Челтенхем, да и, по-моему, из Эймсбери в Мальборо ходит дилижанс, а Мальборо стоит как раз на почтовом тракте в Челтенхем. Я счел этот план совершенно безумным, но все-таки он оказался куда разумнее ее идиотских намерений в отношении Бата. Я сделал все, что мог, стараясь убедить ее отказаться от таких пустоголовых намерений, но все было бесполезно, поэтому, когда она заявила, что не мытьем, так катаньем, но доберется до Бата, мне показалось, что самым правильным будет отвезти ее туда самому.

Последние слова молодой человек произнес, едва ли не оправдываясь, но выглядел он при этом очень застенчивым, и мисс Уичвуд без труда сообразила, что Люси, обладающая куда более сильным характером, по сути, сделала его невольным соучастником. Вслух же она заявила, что да, он, без сомнения, поступил правильно, и посоветовала ему без утайки рассказать своему отцу о чувствах, которые вызывает в нем предполагаемая женитьба.

– Можете мне поверить, – сказала Эннис, – они вряд ли станут для него откровением теперь, когда Люси со всей очевидностью продемонстрировала, как к этому относится она сама. Не удивлюсь, если он испытает облегчение от того, что оказался избавлен от такой невестки.

Приложив печать к только что написанному письму, она встала из-за стола и сказала, передавая ему послание:

– Вот, возьмите. Надеюсь, оно ободрит миссис Эмбер и, быть может, даже убедит ее в том – хотя мне она представляется исключительно глупой женщиной, – что самым мудрым поступком с ее стороны будет позволить Лусилле оставаться под моей опекой до тех пор, пока она не оправится после всех этих треволнений. А теперь давайте вернемся в гостиную. Лимбури сейчас уже должен подавать чай.

Она первой вышла из библиотеки и уже подходила к гостиной, когда раздался стук во входную дверь. Поскольку она не ожидала никаких визитеров, то решила, что это какой-нибудь посыльный, и прошла в гостиную. Но через несколько минут на пороге появился Лимбури и доложил:

– Милорд Бекенхем, мадам, и мистер Гарри Бекенхем!

Глава 3

Мисс Уичвуд подавила уже готовый сорваться губ досадный возглас, но если первый из вошедших в комнату гостей и слышал ее вздох, то не подал виду. Это был коренастый мужчина лет тридцати, с тяжелыми чертами лица и выражением чрезвычайного самодовольства на нем. Одет он был так, как того требовали приличия, но при этом было очевидно, что последние веяния моды его не коснулись. Шейный платок, хотя и повязанный безукоризненно, был совершенно непримечательным, а уголки сорочки едва прикрывали нижнюю челюсть. Он поклонился, после чего двинулся к хозяйке, словно был заранее уверен в том, что его примут с распростертыми объятиями, и с тяжеловесной галантностью произнес:

– Мне следовало бы догадаться, когда я увидел, что нынче над Батом сияет солнце, ибо оно возвестило о вашем возвращении! Так оно и оказалось, поскольку я дал себе труд убедиться в этом лично. Дорогая мисс Эннис, без вас наш город был похож на пустыню!

Он поднес было руку, которую мисс Уичвуд ему протянула, к своим губам, но она почти сразу же отняла ее и протянула его спутнику, с улыбкой воскликнув:

– Кого я вижу? Гарри! Вы вернулись в Сомерсет поправить здоровье?

Он ответил ей широкой улыбкой.

– Постыдились бы, светловолосая насмешница! – парировал он. – Когда я проделал весь путь из Лондона только для того, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение…

Она рассмеялась.

– Льстец! Не пытайтесь ввести меня в заблуждение своими сладкими речами, потому что я приобрела необходимый жизненный опыт еще до того, как вы выросли из коротких штанишек. С мисс Фарлоу вы оба уже знакомы, но я должна представить вас мисс Карлетон, с которой вы, как мне представляется, еще не встречались.

Выдержав паузу, пока джентльмены расшаркивались, она представила им Ниниана и предложила всем присесть.

Метнув на брата укоризненный взгляд, лорд Бекенхем заявил:

– Твоя бойкость заводит тебя чересчур далеко, Гарри! Так не подобает разговаривать с мисс Уичвуд.

Но его беззаботный спутник пропустил сие нравоучение мимо ушей, обратив все свое внимание на Лусиллу, которую разглядывал с откровенным восторгом. Сам он был исключительно элегантным джентльменом приятной наружности, к тому же модно одетым. Его блестящие каштановые кудри были уложены в прическу, известную под названием «Унесенные ветром»; накрахмаленные уголки воротничка сорочки закрывали скулы, шейный платок был повязан замечательно небрежно; выбор жилетки свидетельствовал о его безупречном вкусе; панталоны имели весьма модный нынче желтоватый оттенок, а ботфорты, облегающие сильные ноги, были начищены до такого блеска, что на них было больно смотреть. Он выглядел полной противоположностью своему брату, в чем не было ничего удивительного, поскольку и характером он отличался столь же фривольным, как и его наряд. Науки никогда его не привлекали, зато он готов был посвящать все свое время буйным пирушкам, дорогим красоткам, азартным играм и украшению собственной персоны. При этом он умудрялся держать нескольких великолепных гунтеров, и посторонний человек, встретив его фланирующим по Бонд-стрит, ни за что не догадался бы, что видит перед собой искусного наездника, который к тому же является регулярным участником скачек в Хейтропе с момента поступления в Оксфорд. Несмотря на то что всадником он считался отчаянным, ему еще не случалось перелетать через каменные стены, которыми были обнесены дороги графства Котсуолд, как и кувыркаться в карьерах, зачастую таившихся за этими самыми стенами.

Лорд же Бекенхем втайне разрывался между восхищением его искусством верховой езды и неодобрением его экстравагантности. Он читал ему нотации, но неизменно выручал из денежных затруднений и всегда с радостью принимал у себя в Бекенхем-Корте. Он говорил – и сам верил в это, – что искренне любит своих двух братьев и трех сестер, но душевным и отзывчивым его назвать было нельзя, а его неустанная забота об их интересах отчасти объяснялась суровым пониманием собственного долга, а отчасти и отцовским инстинктом старшего мужчины в роду. В раннем возрасте он унаследовал титул отца и стал единственной поддержкой для больной матери и опекуном для двух сестер и младшего брата. Старшая его сестра к этому времени уже вышла замуж за малообеспеченного клерка, успела стать матерью двух малышей – предвестников большой семьи, и он незамедлительно принялся подыскивать подходящих мужей для Мэри и Каролины. В эту пору капитан Джеймс Бекенхем был повышен в должности от гардемарина до младшего офицера, и его дальнейшая карьера развивалась весьма стремительно. Ему повезло: он сумел отличиться в бою и получил крупное вознаграждение, каковое, вкупе с весьма приличным собственным состоянием, позволило ему больше никогда не обращаться к брату за денежной помощью. Он редко бывал в Бекенхем-Корте, а когда сходил на берег, то предпочитал проводить время в развлечениях, которых категорически не одобрял его светлость. Нечастыми гостьями в поместье были и Мэри с Каролиной, так что, выдав обеих сестер за хорошо обеспеченных джентльменов, лорд Бекенхем обнаружил, что лишь самый старый и самый юный члены его семейства по-прежнему крепко держатся за то, что капитан Бекенхем саркастически именовал «завязками его передника». Было бы несправедливым сказать, что он сожалел о независимости брата и сестер, но вот о чем он сожалел несомненно, так это об ослаблении связей, которые заставляли бы их вращаться вокруг него. Свято веря в собственную непогрешимость, он и представить себе не мог, что именно его врожденная привычка порицать слабости и проступки, равно как и давать непрошеные советы, оттолкнула их от родового гнезда.

Он наслаждался всеми благами, какие только может дать внушительное состояние. Он был владельцем импозантного поместья, расположенного между Батом и Уэллсом, и часто наезжал в Бат, где пользовался большим уважением тех, кого Гарри непочтительно именовал «старцами из Бата». Долгие годы его полагали самой богатой добычей на матримониальном рынке, и попытки заполучить его в мужья предпринимались неоднократно. Но вплоть до появления на местной сцене мисс Эннис Уичвуд он не изъявлял ни малейшего желания сделать кому-либо предложение. Впервые он встретился с Эннис, когда она навещала здесь подругу; будучи представленным ей на какой-то ассамблее, понял, что она – единственная женщина, достойная стать его женой, и с той поры принялся неутомимо осаждать ее оборонительные рубежи. Нашлись и такие – и леди Уичвуд среди них, – кто полагал, что Эннис делает глупость, отказываясь от столь выгодной партии, но большинство изрядно повеселились при мысли о том, что такой сухарь, как лорд Бекенхем, положил свое сердце к ногам Эннис Уичвуд, которая была настолько же непосредственной и живой, насколько он был унылым и скучным.

Эннис попыталась, не выходя за рамки приличий, дать ему понять, что его ухаживания бессмысленны, но потерпела неудачу, отчасти из-за того, что признание его заслуг не позволяло ей отделаться от него с турецкой беспощадностью, отчасти потому, что он не мог поверить: на самом деле любая женщина, удостоившаяся его похвалы, способна всерьез отказать ему. Женщины известны своими капризами, и мисс Уичвуд явно получала удовольствие от флирта со своими многочисленными поклонниками. Он обнаружил в ней лишь этот один недостаток, зато серьезный, и время от времени спрашивал себя, сможет ли она остепениться под его влиянием или же ее фривольность неисправима. Но затем, встречая Эннис, опять подпадал под очарование ее красоты и лишь укреплялся в намерении добавить сей шедевр к своей коллекции художественных сокровищ.

Следует заметить, что единственной его слабостью было приобретение картин, статуэток и ваз; поскольку человеком он был весьма состоятельным, то предаваться ей мог безоглядно. На него работали несколько агентов, в чьи задачи входило сообщать ему о том, когда и где очередной заветный лот выставляется на продажу. Сам же он частенько совершал набеги на континент, из которых возвращался с очередной китайской вазой, встававшей на полку в его и без того переполненных шкафах, или полотном старых мастеров, занявшем свое место на его сплошь увешанных картинами стенах. Мисс Уичвуд говорила, что Бекенхем-Корт из частной резиденции быстро превращается в музей; своему брату она однажды сказала, что подозревает его светлость в том, что факт обладания сокровищами, которым завидуют другие, доставляет ему больше удовольствия, нежели сами сокровища.

На сей раз он вернулся домой после поездки в Гаагу, откуда привез картину, предположительно, кисти самого Кёйпа[13]. По его словам, он питает определенные сомнения в подлинности картины и надеется, что ему удастся убедить мисс Уичвуд посетить Бекенхем-Корт, чтобы взглянуть на нее. В мельчайших и утомительных подробностях он описал не только композицию картины, но и все обстоятельства ее приобретения. Она слушала его вполуха, поскольку ее куда больше занимала комедия, которую разыгрывали трое ее молодых гостей. Мистер Гарри Бекенхем, усевшись рядом с Лусиллой, изо всех сил старался ей понравиться, а она, преодолев первоначальную застенчивость, от всей души наслаждалась тем, что, как подозревала мисс Уичвуд, было ее первым знакомством с приятным молодым человеком, который явно восхищался ею и при этом умел заставить стеснительную девицу почувствовать себя непринужденно. По другую сторону камина мистер Элмор проникся к мистеру Бекенхему очевидной, пусть и молчаливой, неприязнью. Она могла проистекать из ощущения собственной неполноценности, возникшего при сравнении с мужчиной ненамного старше себя, но с куда более умелым обхождением, да к тому же выглядевшим, как настоящий денди. Но, пока мисс Уичвуд исподтишка наблюдала за трио, ее вдруг осенило подозрение, что враждебность мистера Элмора вызвана тем, что он увидел, с какой готовностью его подруга детства отвечает на ухаживания мистера Бекенхема. Положение «собаки на сене» было забавным, но легко могло привести к неприятностям. Посему мисс Уичвуд ничуть не пожалела о том, что скрупулезное следование правилам приличия вынудило лорда Бекенхема прервать визит и откланяться сразу же после того, как был подан чай.

Ничто не могло с большей очевидностью подкрепить ее растущую уверенность в том, что миссис Эмбер содержала Лусилла в чересчур строгой изоляции, чем и было вызвано то явно несоразмерное удовольствие, которое, как призналась девушка хозяйке, она получила от своего первого взрослого приема.

– Потому что вежливый обмен любезностями с пропахшими нафталином подругами тети Клары, после которого меня отправляли восвояси, словно я до сих пор учусь в пансионе, не считается.

Были ли у нее свои подруги? Нет, во всяком случае те, с которыми она хотела бы подружиться сама. Тетя действительно предлагала ей сходить на прогулку с двумя девушками, родителей которых знала и которых одобряла сама, но, поскольку обе были образчиками приличия да к тому же настолько глупы, насколько и скучны, Лусилла так и не воспользовалась разрешением. А когда ее пригласили на пикник, тетя не пустила под тем предлогом, что однажды на детской вечеринке она подхватила корь. Вечеринки al fresco[14] тете не нравились: она говорила, что нет более надежного способа простудиться, чем сидеть на сырой земле, даже если пикник не испортит внезапный ливень, что ей хорошо известно по собственному опыту.

Вплоть до семнадцатилетия обучением Лусиллы занималась опытная и достойная всяческих похвал гувернантка, которая сопровождала девушку повсюду, если с тетей случался (как поняла мисс Уичвуд, довольно часто) очередной нервический припадок. Ей помогали всевозможные учителя, нанимаемые за большие деньги, которые наставляли Лусиллу в музыке, акварельной живописи и иностранных языках. Гувернантку тетя выбрала за несокрушимую верность правилам приличия и образованность, но той так и не удалось ни завоевать расположение своей ученицы, ни подвигнуть ее на преуспевание в каком-либо предмете. О нет! Она вовсе не была недоброй или жесткой! Просто, несмотря на всю свою образованность, она не разбиралась решительно ни в чем, что выходило бы за рамки учебников для начинающих и устоявшегося словарного запаса.

Подобные довольно-таки бессвязные откровения вселили в мисс Уичвуд твердую решимость представить Лусиллу более широкому кругу, нежели тот, в который ей было дозволено войти. Бат уже давно перестал быть модным курортом, каким был когда-то, но здесь по-прежнему бывали ассамблеи, концерты и театральные представления; а среди его обитателей, бо́льшая часть которых хотя и пребывала в преклонном возрасте, все еще встречались и большие семьи. Мисс Уичвуд мысленно перебрала их и, перед тем как лечь в постель тем вечером, составила список подходящих гостей, которых решила пригласить на неофициальный прием, где Лусилла и будет представлена обществу Бата. Тут же проснулось ее чувство юмора, и она, посмеиваясь про себя, направилась в спальню. Это будет самая скучная и непримечательная вечеринка, которую она когда-либо устраивала на Аппер-Кэмден-Плейс, поскольку подавляющее большинство гостей составят несовершеннолетние, а остальные будут представлены их родителями, людьми, безусловно, респектабельными, но едва ли, за редким исключением, способными хоть как-то оживить и разнообразить прием.

На следующее утро, написав приглашения и поручив ливрейному лакею разнести их по адресам, она предложила Лусилле вместе пройтись по магазинам. В своем очень вежливом письме она попросила миссис Эмбер отправить в Бат горничную Лусиллы и переслать сюда те из ее вещей, что еще оставались в Чартли-Плейс, но, поскольку может пройти несколько дней, прежде чем миссис Эмбер выполнит ее просьбу – если вообще выполнит, в чем нельзя было быть уверенным, – следовало хотя бы отчасти разнообразить тот скудный гардероб, который Лусилла запихнула в свою дорожную сумку. Перспектива посетить магазины Бата привела девушку в восторг, и она буквально лишилась дара речи, увидев элегантные шляпки, мантильи и платья, выставленные в витринах на Милсом-стрит. Она сделала несколько покупок, вдумчиво изучила вкладные иллюстрации с моделями одежды, и ее удалось уговорить заказать себе вечернее платье и уличный костюм у модистки мисс Уичвуд, которые та пообещала сшить как можно быстрее. Мисс Уичвуд хотела подарить их девушке, но получила решительный отказ; Лусилла заявила, что, как только получит свое трехмесячное содержание – пусть даже это будут только «деньги на булавки», – станет настолько богатой, что сможет позволить купить себе дюжину платьев сразу.

После столь удачного променада мисс Уичвуд отвела девушку в Питьевую галерею[15], где им повезло встретить миссис Стинчкомб – приятную женщину, с которой она была хорошо знакома, мать двух симпатичных дочерей, старшая из которых была почти ровесницей Лусилле, и одного сына, в данный момент проходившего обучение в Кембридже. Обе дочери сопровождали мать, и мисс Уичвуд, воспользовавшись моментом, тотчас же представила Лусиллу миссис Стинчкомб и вскоре с удовлетворением отметила, как все три девушки о чем-то оживленно щебечут, причем в манере, которая явно свидетельствовала о том, что уже в самом ближайшем будущем они станут лучшими подругами. Миссис Стинчкомб была склонна одобрительно отнестись к любой девушке, удостоившейся покровительства мисс Уичвуд, и потому сказала, с ласковой улыбкой глядя на трио:

– Какие очаровательные болтушки, вы не находите? Мисс Карлетон остановилась у вас?

– Она приехала погостить у меня и, надеюсь, задержится на несколько недель, – ответила мисс Уичвуд. – Она сирота и живет в Челтенхеме со своей тетей, которая подвергла ее излишне строгому уединению. Она еще не вышла в свет, естественно. Но я считаю исключительно важным, чтобы девушки научились вести себя в обществе перед тем, как их вышвырнут в высший свет, посему я надеюсь убедить ее тетю дать ей попробовать встать на крыло в Бате, прежде чем устраивать ее официальный дебют.

Миссис Стинчкомб согласно кивнула.

– Вы совершенно правы, моя дорогая! Мне часто приходилось быть свидетельницей того, когда девушки, как вы метко подметили, будучи вышвырнутыми в общество, губят свое будущее чрезмерной застенчивостью, что приводит к косноязычию или вовсе лишает их дара речи, или же – что гораздо хуже! – ведут себя с неприличной развязностью, стараясь выглядеть на высоте, фигурально выражаясь. Вы обязательно должны привести свою протеже на небольшую вечеринку, которую я устраиваю для своих девочек в четверг: можно не говорить, что все будет просто и без всяких церемоний.

Мисс Уичвуд поблагодарила ее и приняла приглашение, с сожалением отметив, что по собственной воле обрекает себя на то самое времяпрепровождение, которое полагала нестерпимо скучным. В голову ей пришла и еще одна мысль, куда более неприятная: она вдруг подумала, что постепенно превращается в дуэнью. Подобные размышления не доставили ей особой радости, но поскольку ей все-таки еще не исполнилось тридцати и она не отметила сокращения числа своих поклонников, то не позволила им окончательно испортить себе настроение. И она была вознаграждена, когда к ней подошла Лусилла, глаза которой сияли, словно звезды, и сказала:

– О, мисс Уичвуд! Корисанда пригласила меня на вечеринку в четверг. Можно мне пойти? Умоляю, не говорите «нет»!

– Быть может, если вы будете себя хорошо вести, я этого и не скажу, – с самым серьезным видом ответствовала мисс Уичвуд. – Собственно, я только что приняла любезное приглашение миссис Стинчкомб для нас обеих.

Лусилла рассмеялась, но тут же отвернулась, чтобы поблагодарить миссис Стинчкомб, и сделала это очень мило, так как немного погодя та заметила Эннис, что манеры девочки столь же очаровательны, сколь и ее внешность.

Весь обратный путь вверх по склону к Кэмден-Плейс Лусилла без умолку и с нескрываемым восторгом болтала о предстоящем торжестве и том удовольствии, каковое она благодаря милой дорогой мисс Уичвуд получила, сведя знакомство со столь очаровательным и приятным созданием, как мисс Корисанда Стинчкомб. Эдит Стинчкомб тоже очень милая и покладистая девушка, хотя и недостаточно эмансипированная, поскольку до сих пор учится в пансионе; что же до самой миссис Стинчкомб, то мисс Уичвуд должна согласиться, что другой такой любящей и превосходной родительницы попросту не сыскать. По словам дочерей, мама всегда и неизменно понимает их чувства и никогда не сердится. Как это не похоже на подруг тети Клары!

– Только представьте себе: она позволила Корисанде одной отправиться за покупками, при условии, что ее будут сопровождать Эдит или их брат без опеки гувернантки! И это при том, что мисс Фрамптон ничуточки не похожа на недоброй памяти мисс Чизберн, которая старательно помогала тете превратить жизнь Лусиллы в ад. – Корисанда говорит, что мисс Фрамптон просто душка и такая веселая, что они с Эдит просят ее пойти с ними! О, мадам, а еще Корисанда говорит, что знает магазин на Столл-стрит, где можно купить ридикюль вполовину дешевле того, что за него просят на Милсом-стрит, и она пообещала отвезти меня туда, если вы не станете возражать.

Мисс Уичвуд, отделываясь подобающими случаю репликами, поняла, что отныне и до самого конца пребывания у нее в гостях Лусиллы обречена выслушивать смертельно скучные цитаты из того, что сказала Корисанда.

Следующим вечером, к всеобщему удивлению, в гостиную вошел Ниниан и провозгласил, что привез личные вещи Лусиллы, которые передал дворецкому. Глаза у него сверкали, и вообще он был настроен чрезвычайно воинственно, хотя по его поведению было заметно, что обошлись с ним весьма неласково.

– Ниниан! – вскричала Лусилла. – Как это мило с твоей стороны! Я не ожидала, что получу их так скоро! Но тебе решительно незачем было утруждаться и привозить их самому.

– О нет, напротив, нужда была, и еще какая! – угрюмо возразил молодой человек.

– Нет-нет, Сара сама могла бы привезти их мне и без твоей помощи.

– Нет, не могла, потому что ее здесь нет. Боже, какой разразился скандал! С криками о бунте и неповиновении. И я решительно не понимаю, почему истерика должна была случиться с моей матерью, когда все они прекрасно знали, что тебя не убили и не похитили, потому что с тобой отправился я.

– Ты имеешь в виду, что Сара не приехала? – воскликнула Лусилла.

– Именно это я и имею в виду. Она сцепилась с твоей теткой, потому как та буквально взбеленилась, что с ней бывает крайне редко, и заявила, что это Сара во всем виновата, поскольку плохо смотрела за тобой и все такое прочее. Но тут Сара не осталась в долгу и припомнила ей старые обиды, а закончилось все тем, что она упаковала свои сундуки и была такова.

Молодой человек с неудовольствием отметил, что Лусилла на радостях закружилась по комнате, и сухо добавил:

– Ты, конечно, можешь считать это поводом для радости, но на твоем месте я бы этого не делал, верно тебе говорю.

– Ура, ура, ура! – воскликнула Лусилла, выделывая особенно сложное па и хлопая в ладоши. – Если бы ты только знал, как я боялась, что Сара приедет!

В этот момент в разговор вмешалась мисс Уичвуд, поинтересовавшись у Ниниана, ужинал ли он. Юноша поблагодарил ее и ответил, что да, он останавливался перекусить по дороге и что он более не может задерживаться, потому что уже темнеет, а он еще не обосновался на ночлег в Бате.

– И здесь мне нужен ваш совет, мадам, – заявил он. – Вся штука в том… словом, так получилось, что я опять на мели. Хотя и ненадолго, всего лишь до первого дня квартала. Как только мне выплатят содержание, я вновь окажусь на коне, но и в долги залезать не годится, поэтому я намерен остановиться в гостинице подешевле. Вот я и подумал, что вы сможете подсказать мне… подходящую.

Лусилла перестала танцевать, замерла посреди комнаты и изумленно спросила:

– Как, ты намерен остаться в Бате?

– Да, – процедил сквозь зубы Ниниан. – Намерен! Пусть знают!

Прежде чем Лусилла успела потребовать от него объяснений, произошло второе событие, оказавшееся еще более кстати: в гостиную вошел Лимбури с чайным подносом в руках. Все разговоры смолкли, а когда Ниниан выпил две чашки чаю и съел несколько миндальных бисквитов, его мстительность поутихла, и он смог представить дамам более-менее полный отчет о выговоре, полученном от любящих родителей.

– Это просто невероятно! – возопил он. – Они обвинили во всем меня!

– Какая несправедливость! – негодовала Лусилла.

– Еще бы! Потому что как, черт меня побери, я мог помешать тебе убежать, хотел бы я знать?

– Никак. И никто не смог бы, – заверила она его. – Они должны быть благодарны тебе за то, что ты поехал со мной!

– Я тоже так думал, – сказала он. – Более того, если кто и виноват в том, что тебе пришлось уйти из дому, так это они, а не я.

– Ты им так и сказал? – нетерпеливо воскликнула Лусилла.

– Нет, не сразу, а под конец, когда и сам основательно разозлился. Это случилось, когда я понял, что меня, а вовсе не тебя, обвиняют в прострации[16] твоей тетки. Как тебе это нравится? Не знаю уж, что сказала бы мне она сама, потому что я ее не видел, слава богу! С ней случилась истерика, когда обнаружилось, что ты убежала, а потом приключились судороги, или спазмы, или как там еще она их называет, так что ее уложили в постель и приставили к ней нашего доктора, а моя мать принялась приводить ее в чувство жжеными перьями, нюхательными солями и нашатырным спиртом. А отец буквально выгнал Сару из дому, потому как от одной только мысли о том, что она все еще остается в Чартли, у твоей тетки начинаются новые судороги. Что ж, я действительно сказал: «Что за гусыня!», а папа – папа! – заявил, что это я во всем виноват! А мама сказала, что не понимает, как у меня хватило совести оставить тебя одну у совершеннейшей незнакомки, добавив, что и подумать не могла, что ее собственный ребенок окажется настолько бессердечным. А когда меня начали упрекать и Корделия с Лавинией, – но этому я быстренько положил конец! – терпение мое лопнуло, и я заявил: очень хорошо, и если они полагают, что я должен был защитить ее от вас, мадам, то я возвращаюсь прямо в Бат и останусь здесь! И я сказал еще, что готов отправиться куда угодно, лишь бы не оставаться с ними в Чартли, и что, хотя вы совершенно посторонний для нас человек, но в вашем доме я встречу теплый прием, которого меня лишили под отчим кровом.

– Отличная работа, Ниниан! – воскликнула Лусилла, с энтузиазмом пожимая ему руку. – Никогда не думала, что у тебя достанет на это мужества.

Он покраснел, но заметил:

– Не думаю, что это было хорошо с моей стороны. Мне не следовало разговаривать с отцом в таком тоне. Мне очень жаль, но я действительно имею в виду то, что сказал, и будь я проклят, если поползу назад, пока он не извинится передо мной! Даже если мне придется умереть с голоду в канаве.

– О, умоляю вас, даже не думайте об этом! – высказалась мисс Фарлоу, с открытым ртом внимавшая молодому человеку. – Вы поставите мисс Уичвуд в неловкое положение, потому что люди скажут, что она должна была спасти вас. Не то что бы я думала, будто вам позволят умереть в канаве в Бате, по крайней мере, я не слышала ни о чем подобном, потому что здесь очень строгие правила насчет того, чтобы поддерживать улицы в чистоте и порядке, а нуждающимся помогают в Обществе призрения – превосходная организация, на мой взгляд, – но я не думаю, что ваши почтенные родители захотят, чтобы вы стали его членом, как бы они ни сердились на вас.

При этих ее словах Лусилла сдавленно захихикала, а мисс Уичвуд, старательно сохраняя невозмутимость, заявила:

– Совершенно верно! Вы должны приберечь эту возможность на самый крайний случай, Ниниан, чтобы воспользоваться ею, если отец пригрозит лишить вас наследства. А пока что рекомендую вам остановиться в «Пеликане». Он находится на Уолкот-стрит, и цены, как мне говорили, там очень умеренные. Разумеется, эту гостиницу нельзя назвать фешенебельной, но, полагаю, она обеспечивает своим постояльцам все необходимые удобства, включая простую пищу. Если же, впрочем, тамошняя кухня окажется для вас уж слишком простой, вы всегда можете отужинать здесь. – В глазах у нее появились лукавые искорки, и она добавила: – Сама я у них ни разу не ужинала, но, разумеется, бывала там, чтобы посмотреть комнату, в которой ночевал доктор Джонсон[17].

– О! – сказал Ниниан, пребывавший в полном недоумении. – Да… конечно! Доктор Джонсон! Именно так! Он был… он был вашим другом, мадам? Или… или родственником, быть может?

Лусилла поперхнулась смехом.

– Какой ты глупый! Он был лексикографом и умер много лет назад, не так ли, мадам?

– А-а, тот писака! – пренебрежительно протянул Ниниан. – Если подумать, я что-то о нем слышал, но меня нельзя назвать книжным червем, мадам.

– Но ведь в школе, дорогой мистер Элмор, вы наверняка пользовались его словарем? – заметила мисс Фарлоу.

– Ага, вот оно что! – кивнул Ниниан. – То-то его имя показалось мне знакомым. Должно быть, я видел его на какой-то обложке.

– Весьма поверхностное знакомство, позволю себе заметить, – пробормотала мисс Уичвуд. – Полноте, Ниниан! Не можем же мы все до одного быть книжными червями, не так ли?

– Что ж, я не постесняюсь признаться в том, что науки меня никогда особенно не прельщали, – без особой на то необходимости признался Ниниан. После чего, очаровательно улыбнувшись, присовокупил: – Глядя на вас, никто не заподозрит вас в том, что вы книжный червь, мадам!

Ошеломленная столь неожиданным комплиментом, мисс Уичвуд пробормотала дрогнувшим голосом:

– Как это мило с вашей стороны, Ниниан!

– Но ведь это правда! – внесла свою лепту и Лусилла. – Никто бы не подумал, что вы любите читать, читаете очень много и даже держите книги в своей спальне.

– Лусилла, такого предательства я от вас не ожидала! – трагическим голосом сообщила мисс Уичвуд.

– Я говорю об этом одному Ниниану! – поспешно заверила свою наставницу Лусилла, с некоторой тревогой глядя на нее. – Разумеется, мне и в голову не придет рассказывать об этом кому-либо еще, да и он никому ни слова не скажет, правда, Ниниан?

– Ни словечка! – твердо пообещал он.

Мисс Уичвуд скорбно покачала головой:

– Какая жалость, что я так низко пала в ваших глазах!

Они столь поспешно кинулись успокаивать ее, что она не выдержала и рассмеялась:

– Ах вы, глупые дети! Не смотрите на меня такими изумленными глазами, иначе я заплачу от смеха. Прошу вас, успокойтесь и не требуйте от меня объяснений, в противном случае вы сочтете меня помешанной. Но скажите же, Ниниан, вы передали мое письмо миссис Эмбер?

– Нет, она была слишком больна, чтобы принять меня, но его передала ей моя мать. – Поколебавшись, он добавил с умилительной улыбкой: – Она… она слишком плохо себя чувствовала, чтобы написать вам ответ, но поручила матери передать вам устное послание.

– Послание для меня? – спросила мисс Уичвуд, удивленно приподняв брови.

– Не совсем так, – ответил он. Улыбка его стала шире, и он коротко рассмеялся. – Она просила передать Люси, что умывает руки.

– Она говорит так всякий раз, когда сердится на меня, – с отвращением заявила Лусилла. – И никогда не исполняет обещанного. Готова держать пари, она сама приедет за мной сюда, и тогда все будет кончено!

– Не думаю, что она отважится на это, – поспешил утешить подругу Ниниан. – Мне действительно показалось, что она пережила серьезное потрясение. Более того, когда моя мать спросила у нее, не следует ли поручить одной из горничных уложить твои вещи и переслать их сюда, тетя ответила, что если после всего, что она для тебя сделала, ты предпочла общество чужого человека, то ей остается лишь надеяться, что ты никогда не пожалеешь о том, что натворила, и не попросишься обратно, потому что она более не желает тебя видеть.

Лусилла выслушала его, покачала головой и вздохнула:

– Я не верю ни единому ее слову, но ясно одно: в Бат в ближайшее время она не приедет. Ей всегда требуется несколько дней, чтобы прийти в себя после своих приступов истерии.

– Да, – согласился юноша. – Но, пожалуй, я должен упомянуть еще кое о чем: перед тем, как лечь в постель, она отправила письмо мистеру Карлетону. Ставлю десять против одного, что оно не возымеет на него никакого действия, но я решил, что должен предупредить тебя об этом.

– Ах, как это на нее похоже! – в гневе вскричала Лусилла. – Она слишком больна для того, чтобы написать мисс Уичвуд, зато вполне здорова, чтобы настрочить жалобу моему дяде! О боже, только не это! А если он приедет, чтобы силой увезти меня отсюда, я не потерплю такого с собой обращения!

– Не стоит расстраиваться и горячиться раньше времени, – посоветовала своей подопечной мисс Уичвуд. – Если он действительно явится сюда с такими намерениями, то сначала ему придется иметь дело со мной, и это испытание придется ему не по вкусу.

Глава 4

На следующее утро мисс Уичвуд отправила своего грума в Твинхем-Парк с указанием доставить оттуда в Бат ее любимую кобылу. С собой он взял письмо для сэра Джеффри, в котором мисс Уичвуд сообщала брату, что у нее остановилась одна юная знакомая, которой она хочет в качестве развлечения предложить верховые прогулки по местным достопримечательностям.

Когда она впервые обосновалась на Кэмден-Плейс, то привезла с собой двух верховых лошадей в надежде, что в Бате, как и прежде в Твинхеме, сможет бесприпятственно ездить верхом. Не понадобилось много времени, чтобы эта иллюзия растаяла без следа. В Твинхеме она привыкла ездить верхом каждый день то в деревню, за помощью для кого-либо из арендаторов отца, сраженных болезнью, то к кому-либо из подруг, живущих поблизости. Но очень скоро она поняла, что жизнь в городе, особенно таком, как Бат, на крутых и мощеных булыжником улочках которого очень редко можно было встретить всадника, разительно отличается от ее деревенского уклада. В Бате вы или ходили пешком, или ездили в карете; невозможно просто так, повинуясь внезапному порыву, отправиться в конюшню и приказать конюху оседлать для вас лошадь. Следовало назначить точное время, к которому скакун будет доставлен к вашему дому; при этом вас обязательно должен сопровождать грум. Мисс Уичвуд находила подобный порядок вещей невыносимым и откровенно признавалась, что в этом заключается один из главных недостатков жизни в городе. Она также признавалась, правда, только самой себе, что этот недостаток проистекает из того, что она остается незамужней девицей не первой молодости. Но решив однажды, что преимущества жизни под собственной крышей без отцовских запретов перевешивают все недостатки, Эннис не стала предаваться пустым стенаниям и через несколько недель отправила кобылу обратно в Твинхем-Парк, где сэр Джеффри, следует отдать ему должное, содержал ее в холе и неге, дабы сестра могла прокатиться на ней, когда вздумает навестить его. При себе в Бате Эннис оставила своих упряжных лошадей и старую гнедую кобылу, продать которую у нее рука не поднималась.

Грум Сил привел кобылу обратно в Бат, но вернулся не один, а в сопровождении сэра Джеффри, преисполненного самых черных подозрений, что сестра вбила себе в упрямую голову приютить какую-то девицу, которая окажется авантюристкой чистой воды. К несчастью, прибыв на Кэмден-Плейс, он застал дома одну лишь мисс Фарлоу и, узнав от нее все обстоятельства, при которых Эннис свела знакомство с Лусиллой, убедил себя в том, что его подозрения подтвердились.

– Как ты могла оказаться такой безголовой? – пожелал узнать он у сестры часом позже. – Я и представить себе не мог, что ты можешь быть такой ослицей! Скажи мне, что тебе известно об этой женщине? Клянусь честью, Эннис…

– Господи, сколько шума из ничего! – перебила брата Эннис. – Полагаю, ты разговаривал с Марией, которая буквально умирает от зависти к бедной Лусилле. Она – Карлетон, сирота, которая после смерти матери живет с одной из теток; и поскольку состояние здоровья этой миссис Эмбер оставляет делать лучшего, девушка приехала погостить ко мне на несколько недель в качестве прелюдии к своему официальному дебюту. Сюда ее сопровождал Ниниан Элмор и…

– Элмор? Элмор… Никогда о нем не слышал! – провозгласил сэр Джеффри.

– Очень может быть; он совсем еще ребенок и только-только закончил Оксфорд, как мне представляется. Он – сын и наследник лорда Айверли, о котором, смею предположить, ты тоже ничего не слышал, потому как, насколько мне известно, он уединенно живет в своем поместье Чартли-Плейс. Семейство родом из Гемпшира и, даже если ты о них не слышал, безусловно, респектабельное, уверяю тебя!

– Вот как… – слегка обескураженный, пробормотал сэр Джеффри. Но, переварив полученные сведения, он вновь бросился в атаку: – Все это очень хорошо! Но откуда тебе знать, что девчонка – настоящая Карлетон? Хотя, даже если и так, мне это не нравится! Единственный, кого я знаю из всего семейства, – это Оливер Карлетон…

– Дядя Лусиллы, – вставила мисс Уичвуд.

– Вот что я тебе скажу, – начал сэр Джеффри. – Он чертовски неприятный тип! Начисто лишен манер. Никогда не стесняется повернуться спиной к тому, кого не любит, полагая, что рождение и состояние дают ему право высокомерно обращаться с теми, кто не уступает ему ни в первом, ни во втором; и… короче говоря, он из тех субъектов, которых я никогда не осмелился бы представить своей сестре.

– Ты имеешь в виду, что он – безнравственный распутник? – осведомилась мисс Уичвуд.

– Эннис! – возмутился он.

– Ради всего святого, Джеффри! – нетерпеливо заявила она. – Я не вчера родилась! Если ты говоришь, что не осмелился бы представить его мне, что еще ты мог иметь в виду?

Брат метнул на нее недовольный взгляд.

– Мне представляется, ты начисто лишена деликатности, – обиженно заявил он. – Мне страшно представить, что сказала бы наша бедная мать, если бы услышала, как ты изъясняешься с поразительным отсутствием женской утонченности!

– Ну так не представляй! – парировала она. – Лучше подумай о том, что сказал бы папа. Хотя, думаю, ты содрогнулся бы и при мысли об этом. Где ты научился сладкоречию, Джеффри? Что до мистера Оливера Карлетона, вы с Лусиллой вселили в меня стойкое желание познакомиться с ним поближе. Она перечислила мне все его недостатки, которые ты мне только что живописал, кроме одного, о котором она, естественно, не подозревает, но ты его добавил. Да он сущее чудовище, как я погляжу!

– Тебя всегда отличало неуместное легкомыслие, – строго заявил брат. – Позволь тебе заметить, что оно отнюдь не украшает женщину. Ты начинаешь нести всякий неприличный вздор. Стойкое желание встретиться с чудовищем – надо же!

– Но я еще ни разу в жизни не видела чудовища, – пояснила она. – Довольно! Полагаю, все это – сплошное надувательство и он такой же, как и остальные мужчины!

– Я не намерен обсуждать его с тобой. Полагаю крайне маловероятным, что ты с ним действительно встретишься, но если несчастный случай поставит его на твоем пути, то я пренебрег бы своим долгом, если бы не предостерег тебя от каких бы то ни было попыток завязать с ним знакомство, моя дорогая сестрица! Он создал себе репутацию крайне невоспитанного человека. И уж если мы заговорили о надувательствах, то почему ты так уверена, что не пала жертвой одного из них? Не стану скрывать, я вовсе не уверен в том, что эта девчонка и впрямь такая невинная, какой ты ее полагаешь. От Марии Фарлоу мне известно, что она сбежала от своего законного опекуна, причем в компании молодого человека. Это не то поведение, которое свойственно невинной девушке! Откровенно говоря, это скандал, какого я еще не видывал! И я ничуть не удивлюсь, если узнаю, что она изначально намеревалась втереться к тебе в доверие.

– Знаешь, Джеффри, если бы тебя слышал кто-либо посторонний, он бы решил, что в голове у тебя нет ни капли мозгов. Только идиот может слушать то, что говорит Мария Фарлоу! Она с самого начала была уверена в том, что Лусилла стремится занять ее место в моем доме, но ты можешь быть спокоен на этот счет. Лусилла – наследница внушительного состояния, и она намного богаче меня, можешь мне поверить. Она не вступит в права наследования, пока не достигнет совершеннолетия, но уже сейчас она получает весьма неплохой доход, насколько я могу судить. Мистер Карлетон, ее опекун, выплачивает его миссис Эмбер; и мне совершенно очевидно, что сумма должна быть весьма приличной, поскольку миссис Эмбер выделяет Лусилле столько денег, которые она называет «деньгами на булавки», что любой другой девушке, не столь обеспеченной, их хватило бы на полную смену нарядов. Миссис Эмбер оплачивает все, что носит эта девочка и, хотя сама она представляется мне созданием довольно-таки глупым, вкус у нее безупречный, следует признать. Сомневаюсь, что она считает, сколько тратит на Лусиллу. Никакого тебе поплина или дешевого крашеного муслина для мисс Карлетон! – Она внезапно рассмеялась. – Джарби распаковывала ее сундук, и должна сказать тебе, Лусилла резко выросла в ее глазах. С дрожью в голосе она сообщила мне, что у мисс все только лучшего качества. Что же до того, что она убежала с Нинианом, то все было совсем не так: она сбежала из Чартли-Плейс, а Ниниан всего лишь выступил в роли сопровождающего. Ее тетка по глупости привезла девушку туда, и на Ниниана оказали сильнейшее давление с тем, чтобы вынудить его сделать ей предложение, а на нее – чтобы принять его. Очевидно, их отцы, которые были лучшими друзьями, составили этот план много лет назад. Ниниан полагает, что это единственная причина, которая заставляет его отца столь усердно добиваться их союза, но я подозреваю, что немаловажную роль здесь играет и состояние Лусиллы. Поместье, унаследованное ею от отца, располагается, насколько я понимаю, достаточно близко от Чартли, чтобы Элморы настойчиво желали присоединить его к своим владениям. Ты, конечно, скажешь, что это вполне понятно, но можешь ли ты представить себе, в наше-то время! что-либо столь же безумное, как попытка силой заставить двоих детей – поскольку они и впрямь совсем еще дети – соединиться узами брака, когда они с раннего детства относятся друг к другу как брат и сестра?

Он выслушал ее, не перебивая, но ответил не сразу. Спустя несколько мгновений, правда, он высокопарно заявил, что не является сторонником вольностей, коими руководствуется молодое поколение.

– Я уверен, что в таких вопросах родителям виднее. В силу необходимости они лучше детей разбираются в…

– Вздор! – заявила мисс Уичвуд, подводя черту под дискуссией. – Или это папа устроил твой брак с Амабель? – Заметив, что повергла его в замешательство, она добавила: – Так что не прикидывайся ханжой, Джеффри! Ты влюбился в Амабель и сделал ей предложение, когда папа еще и в глаза ее не видел. Разве не так?

Он густо покраснел, попытался выдержать ее взгляд, который она с вызовом устремила на него, отвел глаза и с глуповатой улыбкой ответил:

– В общем… да! Но, – тут же перешел он в наступление, – я знал, что папа одобрит любой мой выбор, и он так и сделал!

– Это точно, – подхватила Мисс Уичвуд. – А если бы он его не одобрил, то ты пошел бы на попятный и сделал бы предложение леди, которую папа счел бы более подходящей для тебя!

– Я бы не сделал ничего подобного! – с горячностью воскликнул сэр Джеффри.

Встретив ее насмешливый взгляд, он вскипел от возмущения, не зная, что сказать, и наконец голосом человека, доведенного до крайности, заявил:

– Черт бы тебя побрал, Эннис! Это совсем другое дело!

– Разумеется! – ответила она и похлопала его по руке. – Никто в здравом уме не стал бы возражать против твоей женитьбы на Амабель.

Он ласково сжал ее руку и проговорил с застенчивой косноязычностью влюбленного мужчины:

– Она… настоящее сокровище, Эннис… Верно?

Та согласно кивнула, запечатлела у него на лбу легкий поцелуй и сказала:

– Безусловно! Вскоре ты сам увидишь Лусиллу: Мария идет с ней и Нинианом в театр, так что мы с тобой сможем поболтать без помех.

Растерянно моргая, он уставился на нее:

– Как, молодой человек тоже здесь?!

– Да, он остановился в «Пеликане», но придет к нам на ужин.

– Ничего не понимаю! – пожаловался он.

– Да, положение складывается абсурдное, – лукаво согласилась она. – Вся ирония заключается в том, что теперь, когда никто не пытается силой заставить их обручиться, они прекрасно ладят друг с другом, если не считать мимолетных ссор. Совсем как дети, право слово!

Она оставила брата одного, уйдя сменить выходной костюм на вечернее платье, и вернулась вместе с Лусиллой. Та выглядела очень юной и милой, и, после того как она сделала реверанс и поздоровалась, одарив сэра Джеффри своей очаровательной застенчивой улыбкой, настороженное выражение исчезло с его лица, а к тому времени как в гостиной появился Ниниан, он уже оживленно беседовал с девушкой самым что ни на есть отеческим тоном. Его сестра, впрочем, ничуть не удивилась этому: будучи строгим поборником высокой морали, он неизменно привечал девушек, которых отличало хорошее воспитание и образование. Поначалу с Нинианом он повел себя несколько чопорно и сухо, но манеры юноши оказались безупречными, так что, когда они встали из-за стола, сэр Джеффри уже простил ему такие признаки зарождающего франтовства, как неудобно высокие уголки воротничка и не слишком удачная попытка завязать шейный платок узлом, известным под названием «водопад», и решил, что вреда от мальчишки не будет: он, без сомнения, перерастет свою нынешнюю склонность к щегольству, а почтение, которое он выказывал старшим, наглядно свидетельствовало о том, что получил строгое и хорошее воспитание. Сэр Джеффри с одобрением отметил, что и он, и Лусилла относились к Эннис с ласковым уважением; но когда они ушли в театр, та заметила, что брат хмурится. Выждав несколько минут, она поинтересовалась:

– Ну, что скажешь, Джеффри? Похожа она на беспутную и хитроумную девицу, которую ты ожидал увидеть?

Он ответил не сразу, а когда заговорил, то взгляд его из-под насупленных бровей был строгим:

– Мне бы очень не хотелось, чтобы ты попала в неприятную историю, Эннис!

– Каким же это образом я могу в нее попасть, хотела бы я знать? – удивилась она.

– Господи милосердный, у тебя что, в голове ветер гуляет? Эта девочка, с которой ты решила подружиться, отнюдь не сирота, которую ты подобрала на улице. Она – представительница уважаемого семейства, наследница, насколько я могу судить по тому, что она мне рассказывала, внушительного состояния, воспитанная теткой, быть может, и глупой, как ты говоришь, но которая окружила ее заботой, роскошью и вниманием. И какие чувства, спрашиваю я тебя, та сейчас испытывает? Ты ведь фактически похитила девчонку!

– Не говори ерунды, Джеффри! Я не сделала ничего подобного.

– Попробуй убедить в этом Карлетонов! – мрачно ответил он. – Они вряд ли смогут обвинить тебя в том, что ты пригласила ее в свою карету, когда обнаружила ее в безвыходном положении посреди дороги, но они непременно поставят тебе в вину – как делаю и я! – что ты не вернула ее тетке сразу же, едва только поняла, что к чему. Ты даже не сможешь оправдаться, будто полагала, что с ней дурно обращаются!

Она была потрясена, но попыталась возразить:

– Нет, конечно, не могу, но когда она рассказала мне о давлении, которое оказывает на нее миссис Эмбер, и не только она, но и Айверли, я поняла, в отличие от тебя, что она чувствовала себя загнанной в ловушку, и пожалела ее от всего сердца. Если бы у Ниниана достало мужества заявить отцу, что он не намерен жениться на Лусилле, дело могло бы повернуться совсем по-другому. Но, похоже, никто из членов семейства Айверли не осмеливается ему противоречить, потому как все боятся, что, если он впадет в ярость, то у него случится сердечный приступ и он умрет на месте. Презренная и жалкая тирания, не так ли? По-моему, это начинает осознавать и Ниниан. Когда, оставив Лусиллу на мое попечение, он вернулся домой, то застал там дым коромыслом. Никто из членов его любящего семейства не озаботился скрыть факт бегства Лусиллы от лорда Айверли или указать ему на то, что, раз с ней Ниниан, то никакая опасность девушке не грозит. Насколько я понимаю, он впал в бешенство, но не свалился с приступом, а пребывал в полном здравии и устроил Ниниану грандиозную выволочку, причем без малейшего вреда для собственного здоровья. Естественно, Ниниан вышел из себя, собрал свои вещи и вернулся в Бат, чтобы защитить Лусиллу от поползновений «совершеннейше постороннего человека»! И я не могу его винить. Бедный мальчик! Ему и так пришлось нелегко с Лусиллой, так что обвинения и упреки родителей стали для него последней каплей. Он сделал все, что мог, пытаясь убедить ее вернуться вместе с ним обратно в Чартли, но сделать это было можно, лишь прибегнув к грубой силе. Не думаю, кстати, что и это у него получилось бы, потому что она наверняка оказала бы отчаянное сопротивление, а ничто не могло бы вызвать у него большее отвращение, чем гадкая сцена на людях, которая бы за этим последовала.

– Выходит, все еще хуже, чем я предполагал… – Сэр Джеффри был шокирован. – Мало того, что ты испортила отношения с Карлетонами, ты еще и поссорила молодого Элмора с родителями! Это было дурно с твоей стороны, Эннис, очень дурно. Мне следовало бы знать, что ты непременно выкинешь что-нибудь, если я позволю тебе уехать из дому. Элмор тоже хорош! Я и представить себе не мог, что такой воспитанный юноша окажется способен на столь вопиющее нарушение правил приличия, как ссора с собственным отцом!

– Мой дорогой Джеффри, ты ошибаешься! – изумленно ответила Эннис. – Я ни с кем не портила отношений и не имею никакого касательства к ссоре Ниниана с лордом Айверли. Напротив, я старательно воздерживалась от того, чтобы посоветовать ему не быть таким послушным сыном, хотя мне очень хотелось сделать это. Сказать по правде, я была поражена, узнав, что у него лопнуло терпение, потому что, хотя он во многих отношениях превосходный молодой человек, я считаю, что ему недостает мужества. Не удивлюсь, если после случившегося лорд Айверли не только начнет уважать его, но и еще сильнее полюбит. Причем вся прелесть состоит в том, что, обвинив Ниниана, будто бы тот бросил Лусиллу на произвол «совершеннейше постороннего человека», он не может отчитать его за то, что юноша вернулся сюда защищать ее. Что до миссис Эмбер, то я написала ей вежливое письмо, в котором изложила обстоятельства своей встречи с Лусиллой и попросила ее разрешить ребенку провести у меня несколько недель. По словам Ниниана, с ней приключился продолжительный истерический припадок, сопровождавшийся судорогами, и, хотя она до сих пор не удостоила меня ответом, подтвердила свое согласие тем, что прислала сундуки с вещами Лусиллы в Бат.

Но сэр Джеффри все никак не мог успокоиться и снова и снова перечислял все неблагоприятные последствия, которые она навлекла на себя своими поспешными и необдуманными действиями. Придя в отчаяние, Эннис наконец решила сменить тему и перевела разговор на детей брата, не забыв упомянуть о предрасположенности Тома к крупу[18] и о том, как с этим бороться. Поскольку сэр Джеффри был любящим отцом, то ей не составило особого труда переключить его внимание с малозначительных вопросов на его собственные дела, и он все еще рассказывал о детях, когда в гостиную вошли Лусилла и мисс Фарлоу. Девушка пребывала в полном восторге от пьесы, которую они смотрели. Она снова и снова благодарила Эннис за то, что та доставила ей столь незабываемое удовольствие, признавшись, что сегодня впервые побывала в настоящем взрослом театре.

– Потому что я не считаю те разы, когда папа водил меня в «Эстлиз», потому что тогда мне было всего шесть лет и я почти ничего не помню. Но этого раза я не забуду никогда! Да, там был и мистер Бекенхем, он пришел в нашу ложу и попросил служителя принести нам в антракте чай и лимонад, что с его стороны было очень любезно. Он очень милый молодой человек, не правда ли?

– Даже слишком, – сухо ответила мисс Уичвуд. – А где, кстати, Ниниан?

– Когда он посадил нас в экипаж, то сказал, что вернется в «Пеликан» пешком. По-моему, у него разболелась голова, потому что он был не в духе и, кажется, не получил и половины того удовольствия, что испытала я. Но, быть может, так на него подействовала духота в театре, – великодушно заключила девушка.

– В этом нет ничего удивительного, – подхватила мисс Фарлоу. – Жара не обошла стороной и меня, но чашечка чаю быстро вернула меня к жизни. Нет ничего более освежающего, чем чай, не так ли? Очень любезно со стороны мистера Бекенхема! Такой благовоспитанный и заботливый молодой человек!

Сэр Джеффри сдавленно фыркнул и, оставшись наедине с сестрой, строго-настрого предупредил ее, чтобы она не потворствовала Бекенхему в его ухаживаниях за Лусиллой.

– Очередной из твоих шалопаев! – сказал он. – Этот малый мне не нравится и никогда не нравился. Совершенно не похож на своего брата.

– Я, безусловно, не намерена потакать ему в том, чтобы он и дальше волочился за Лусиллой, – прохладным тоном отозвалась она. – Но я буду очень удивлена, если он не окажется первым из многих.

– От всего сердца желаю тебе окончательно не запутаться в этом деле.

– Можешь не беспокоиться, Джеффри. Обещаю тебе, что сумею о себе позаботиться.

– Ни одна женщина не может о себе позаботиться, – убежденно заявил он. – Что же касается моего беспокойства, то его источником служишь ты. И так было всегда! Ты всегда отличалась оригинальностью, и я не понимаю, как ты намерена подыскать себе мужа, если и дальше будешь такой же упрямой и непредсказуемой!

Произнеся сию, полную горечи, речь, сэр Джеффри отправился спать. Больше ему не выпала возможность остаться с сестрой наедине вплоть до самого отъезда и пришлось удовлетвориться словами, что он оставляет сестру с тяжелым сердцем, ничуть не успокоенный на ее счет. Она улыбнулась, поцеловала его в щеку на прощание, постояла на пороге, глядя, как он садится в свою карету, после чего вернулась в дом, облегченно вздохнув, что наконец-то избавилась от него.

Ее пророчество о том, что Гарри Бекенхем станет лишь первым из кавалеров Лусиллы, вскоре начало сбываться. В тот же вечер она отвела Лусиллу к миссис Стинчкомб на вечеринку, где с удовлетворением отметила, что ее подопечная произвела настоящий фурор. Она взяла с собой и Ниниана, зная, что ни одна хозяйка не станет возражать против присутствия молодого и красивого джентльмена среди своих гостей. Они с Лусиллой получили массу удовольствия, хотя Ниниан поначалу и держался с некоторой отстраненностью, сочтя, очевидно, что столь детская вечеринка недостойна его внимания. Но его высокомерие скоро улетучилось, и вечер не успел еще толком начаться, а он уже принимал участие во всех смешных играх, которые перемежались танцами, и даже заслужил дружные аплодисменты своим искусством в метании фишек[19].

Ниниан с явным удовольствием принял приглашение старшей мисс Стинчкомб прокатиться верхом до замка Фарли. На конную прогулку собирались отправиться около полудюжины молодых людей, которые после осмотра старинной часовни должны были позавтракать на лоне природе и не спеша вернуться в Бат.

– Это место должны посетить все гости Бата. Там находится часовня. Она славится своими реликвиями… бренности и древности, – со знанием дела сообщила ему мисс Стинчкомб.

Эффект, который она произвела своей неожиданной эрудицией, оказался смазанным благодаря вмешательству ее близкого друга, мистера Мармадьюка Гилпертона, который грубо обвинил девушку в том, что «всю эту ерунду» она почерпнула из местного справочника. Поскольку нелюбовь Корисанды к чтению была всем известна, то присутствующие рассмеялись, а Ниниан осмелел настолько, что признался, что и сам далеко не знаток древнего мира, а вот верхом прокатится с удовольствием. Затем он отвел мистера Гилпертона в сторонку и поинтересовался у него, какая из платных конюшен Бата лучшая. Но в этот момент вмешалась подошедшая к ним мисс Уичвуд, которая заявила, что даст ему собственную кобылу. Он покраснел до корней волос и, запинаясь, пробормотал:

– О, благодарю вас, мадам! Если вы доверите мне свою лошадь, я постараюсь не сбить ей спину седлом и сделаю все, чтобы она не охромела. Я чрезвычайно вам признателен! То есть… разве она не понадобится вам самой?

– Нет, на завтра у меня запланированы другие дела, а если вы присоединитесь к этой экскурсии, я смогу заняться ими со спокойной душой, – с улыбкой ответила она. – Вы ведь позаботитесь, чтобы с Лусиллой ничего не случилось, я надеюсь?

– Да, разумеется, – без колебаний ответил он. – Вы можете не волноваться за нее, мадам: она очень умелая наездница, уверяю вас!

Провожая на следующее утро кавалькаду, мисс Уичвуд сразу же поняла, что может не беспокоиться ни о Лусилле, ни о своей лошади. У девушки оказалась отличная посадка и твердая рука, так что она без труда усмирила игривую лошадку. Похоже, что и недостатка в заботливых и внимательных спутниках у нее тоже не будет, судя по тому, как мистер Гилпертон и молодой мистер Форден оттесняли друг друга, решая, кто первым подсадит ее в седло. Мисс Уичвуд смотрела, как они умчались прочь: молодежь пребывала в приподнятом настроении, явно предвкушая день, полный ничем не ограниченных удовольствий, если, разумеется, не считать ограничением Сила и Такенхея – пожилого грума миссис Стинчкомб, замыкавшего процессию. Его отправили с ними на тот случай, если в силу молодости и безрассудства им вздумается выкинуть какой-либо опасный трюк, похваляясь друг перед другом в искусстве верховой езды. Миссис Стинчкомб доверительно сообщила Эннис, что полагается на Такенхея в том, что он присмотрит за Корисандой. Эннис же, исходя из опыта собственной молодости, не сомневалась, что Сил справится с Лусиллой, если возбуждение заставит ту продемонстрировать собственное искусство выездки своим новым друзьям.

Сама же она сначала написала длинное письмо старой знакомой, что уже давно откладывала, после чего призвала к себе экономку. Она как раз осматривала постельное белье, когда наверх поднялся Лимбури и доложил, что внизу, в гостиной, ее ожидает некий мистер Карлетон.

Глава 5

Пятью минутами позже мисс Уичвуд вошла в гостиную, задержавшись на мгновение перед высоким зеркалом в коридоре, дабы окинуть себя критическим взором и убедиться, что она выглядит безупречно для того, чтобы предстать перед дядей Лусиллы. Увиденным она осталась довольна. Платье из светло-серого шелка с полушлейфом и маленьким кружевным воротником было именно таким, как подобает зрелой и самостоятельной леди; но она не заметила, поскольку никогда не обращала на это внимания, что приглушенный тон платья лишь подчеркивает ее красоту. Она полагала серый цветом среднего возраста, и если бы ей пришло в голову, что золотистые кудри вряд ли могут принадлежать женщине, чья лучшая пора уже давно миновала, то она немедленно бы перерыла свой гардероб в поисках капора, чтобы прикрыть их. Впрочем, никакой чепец не смог бы приглушить блеск ее глаз, но и это прошло мимо ее внимания, поскольку близкое знакомство с собственной красотой породило привычку не замечать ее. Она предпочла бы родиться брюнеткой, а собственную роскошную золотую шевелюру полагала чересчур яркой и безвкусной.

Войдя в гостиную, она приостановилась на пороге, оглядывая своего визитера.

Он стоял перед камином – крупный мужчина атлетического сложения с темными волосами и смуглым лицом. Брови у него были густыми и прямыми, и притаившиеся под ними жесткие серые глаза смотрели на мисс Уичвуд с удивлением, смешанным с неодобрением. К негодованию Эннис, он поднес к глазам лорнет, словно для того, чтобы рассмотреть ее повнимательнее.

Ее собственные брови приподнялись; она шагнула вперед и с холодным высокомерием проговорила:

– Мистер Карлетон, полагаю?

Он кивнул, выпустив из рук лорнет, и коротко ответил:

– Да. А вы и есть мисс Уичвуд?

Она наклонила голову ровно настолько, чтобы привести его в замешательство.

– Боже правый! – только и сказал он.

Это было так неожиданно, что она невольно рассмеялась. Быстро уняв неуместную веселость, Эннис предприняла еще одну попытку вывести его из себя, протянув ему руку и заговорив ледяным тоном:

– Как поживаете? Вы хотите увидеть свою племянницу, разумеется. К сожалению, сейчас ее нет дома.

– Нет, я не хочу ее видеть, но, смею предположить, мне придется это сделать, – ответил он, обмениваясь с нею коротким рукопожатием. – Я приехал повидаться с вами, мисс Уичвуд – если вы действительно мисс Уичвуд!

Она с изумлением взглянула на него.

– Разумеется, я и есть мисс Уичвуд. Вы должны простить меня, если я спрошу, почему вы в этом сомневаетесь?

Уж если это не заставит вас извиниться за грубость, значит, на вас не подействует ничто! – подумала она, застыв в ожидании.

– Потому что вы слишком молоды, вот почему! – резко ответил он, изрядно разочаровав ее. – Я приехал, ожидая увидеть пожилую леди или, по крайней мере, особу зрелого возраста.

– Позвольте заверить вас, сэр, что, хотя я не считаю себя пожилой, возраст мой вполне зрелый.

– Ерунда! – отрезал он. – Вы совсем еще ребенок!

– Вне всякого сомнения, я должна быть вам благодарна за комплимент, сколь бы неуклюже он ни был сделан.

– Я не собирался говорить вам комплименты.

– Ах да! Как глупо с моей стороны! Припоминаю теперь, когда вы так невежливо заставили меня напрячь память, что брат говорил мне, будто своей грубостью вы снискали себе дурную славу.

– В самом деле? А кто он, ваш брат?

– Сэр Джеффри Уичвуд, – сухо ответила она.

Он сосредоточенно нахмурился, припоминая, и спустя несколько мгновений произнес:

– Ах да! Кажется, я его знаю. У него поместья в Уилтшире, не так ли? Этот дом тоже принадлежит ему?

– Нет, мне! Хотя почему вас это занимает…

– Вы хотите сказать, что живете здесь одна? – перебил он ее. – Если ваш брат – тот самый человек, что я предполагаю, то меня удивляет, как он допустил такое!

– Вне всякого сомнения, он не допустил бы этого, будь я действительно «совсем еще ребенком», – съязвила она. – Но так уж получилось, что вот уже много лет я сама себе хозяйка.

Он сардонически улыбнулся, но глаза его, как ни странно, смягчились.

– Ну, это вы хватили! – возразил он. – Много лет, мадам? Пять, в лучшем случае.

– Вы ошибаетесь, мистер Карлетон! Мне двадцать девять лет!

Он вновь поднес к глазам лорнет и окинул ее критическим взором, прежде чем ответить.

– Да, очевидно, я ошибся, в чем повинна ваша юная внешность. Вы выглядите, как девушка, хотя ваша уверенная манера держать себя юности несвойственна. Но позвольте заметить, что двадцать девять лет не делают вас опекуншей моей племянницы.

– И вновь вы ошибаетесь, мистер Карлетон! Я не являюсь опекуншей Лусиллы и не намерена сменять миссис Эмбер на этом посту. Из ваших слов я делаю вывод, что вы прибыли сюда из Чартли-Плейс, где, без сомнения, выслушали…

– А вот здесь уже вы ошибаетесь, мисс Уичвуд! Какого дьявола я забыл в Чартли-Плейс? Я приехал из Лондона, и это было чертовски утомительное путешествие! – Он впился пронзительным взором в ее лицо и добавил: – Ага! Значит, мы с вами на ножах? Что я такого сказал, отчего вы завелись?

– Я не привыкла выслушивать такие выражения, к которым вы прибегаете, сэр! – ледяным тоном отрезала Эннис.

– Ах вот оно в чем дело? Тысяча извинений, мадам! Но ведь ваш брат предупреждал вас, не так ли?

– Да, и добавил, что вы без колебаний унижаете людей, которых полагаете ниже себя! – выпалила она.

На лице его отразилось удивление.

– О нет! Только тех, кто мне прискучил. Или вы полагаете, будто я пытался унизить вас? Ничуть не бывало! Вы вывели меня из себя, но с вами мне не скучно.

– Чрезвычайно вам признательна! – с иронией откликнулась она. – Вы прямо сняли камень с моей души. Быть может, вы, в своей неизреченной доброте, поясните заодно, чем я сподобилась вывести вас из себя? Это ставит меня в тупик, должна признаться. Я полагала, что вы прибыли в Бат, дабы поблагодарить меня за то, что я проявила к Лусилле дружеское участие, а не упрекать меня.

– Нет, это вообще ни в какие ворота не лезет! – воскликнул он. – За что это я должен благодарить вас, мадам, черт вас подери? За то, что помогли моей племяннице сделать себя притчей во языцех? За то, что впутали в это дело меня? За то…

– Ничего подобного! – с негодованием ответила она. – Я сделала все, что в моих силах, дабы предотвратить скандал, который мог разразиться, после того как она сбежала из Чартли; а что до впутывания вас в это дело, то позвольте заверить, что это категорически не соответствует ни моим намерениям, ни моему желанию.

– Вам наверняка было известно, что эта идиотка… что Клара Эмбер напишет мне и потребует, чтобы я применил свою власть к Лусилле.

– Да, Ниниан Элмор сказал нам, что она так и сделала, – с деланной любезностью согласилась Эннис. – Но поскольку ничто из того, что рассказала о вас Лусилла, не дало мне оснований полагать, будто вы питаете к ней привязанность или проявляете хотя бы малейший интерес, я не ожидала вашего визита. Говоря по правде, сэр, первым моим чувством после того, как мне доложили о вашем приходе, было приятное удивление. Но это было до того, как я имела весьма сомнительное удовольствие свести с вами знакомство.

Эта прямая и откровенная речь произвела совсем не тот эффект, на который она рассчитывала, потому что, вместо того чтобы оскорбиться, он рассмеялся и одобрительно заметил:

– Стерли меня в порошок, а?

– Очень на это надеюсь!

– Вы своего добились. Но от меня так просто не отделаться, поэтому я зайду с другой стороны. А теперь, вместо того чтобы препираться со мной, быть может, вы будете так добры, что объясните мне, почему не вернули Лусиллу ее тетке, а оставили здесь, потворствуя ее прокля… вульгарному и неподобающему поведению?

Неприятное эхо слов, сказанных ей сэром Джеффри, зажгло легкий румянец на щеках Эннис. Она промолчала и, подняв голову, заметила, что он с вызовом смотрит на нее, а губы его кривятся в сардонической усмешке, и только тогда ответила со всей откровенностью:

– Мой брат уже задавал этот вопрос. Подобно вам, он не одобряет моего поступка. Вы оба можете быть правы, но его мнение для меня столь же безразлично, как и ваше. Приглашая Лусиллу остаться здесь, я сделала то, что полагала тогда правильным и полагаю правильным и сейчас.

– Вздор! – грубо сказал он. – Единственным оправданием может послужить то, что у вас сложилось ложное впечатление, будто тетка дурно обращалась с ней, и если она вам так сказала, значит, она бессовестная маленькая лгунья! Клара Эмбер пылинки с нее сдувала с тех самых пор, как стала опекать ее.

– Нет, она не говорила ничего подобного, но то, что рассказала, заставило меня пожалеть ее от всего сердца. Как бы пренебрежительно вы к этому ни относились, мистер Карлетон, существует куда худшая тирания, чем жестокое обращение. Это тирания слез, обмороков, взывания к чувствам любви, привязанности и благодарности. Девушка с менее стойким характером наверняка поддалась бы ей, но Лусилла крепка духом, и, сколь бы дурно она ни поступила, сбежав из дома, я не могу не восхищаться ее мужеством.

Он презрительно заметил:

– В столь драматической демонстрации своей силы духа не было решительно никакой необходимости. Я достаточно хорошо знаком с миссис Эмбер, чтобы быть уверенным в том, что она не стала бы прибегать к слезам и обморокам, если бы Лусилла не дала ей для этого веского повода. Я делаю вывод, что несносная девчонка вновь попыталась воспользоваться добродушием и мягкостью своей тетки. Миссис Эмбер часто жаловалась мне на ее своеволие и упрямство, но чего еще она ожидала от девушки, которую баловали с пеленок? Я с самого начала знал, что так оно и будет.

– В таком случае меня удивляет, что вы поручили свою подопечную ее заботам! – пылко воскликнула мисс Уичвуд. – Можно было бы надеяться, что, прояви вы хоть каплю заботы… – Она оборвала себя на полуслове, сообразив, что позволила негодованию завести себя неприлично далеко, и сказала:

– Прошу прощения! Я, разумеется, не имею никакого права подвергать критике ни ваше поведение, ни поведение миссис Эмбер.

– Да, – согласился мистер Карлетон.

Она недоуменно подняла на него глаза, в которых читался невысказанный вопрос, поскольку столь краткая реплика привела ее в замешательство.

– Да, совершенно никакого права, – дал он более развернутый ответ.

Мгновение она балансировала на грани срыва, но тут на помощь ей пришло чувство юмора, и, вместо того чтобы выйти из себя, она неожиданно рассмеялась:

– Как это невежливо с вашей стороны – так осадить меня, когда я уже попросила у вас прощения!

– Как несправедливо с вашей стороны обвинять меня в том, будто я осадил вас, когда я всего лишь согласился с вами! – парировал он.

– Смею надеяться, – с чувством произнесла мисс Уичвуд, – что мы с вами не будем видеться слишком часто, мистер Карлетон. Вы пробуждаете во мне почти непреодолимое желание устроить вам такую выволочку, какой вы еще в жизни не видывали.

Ее смех отразился в выражении его глаз.

– Вы поступите очень неумно, если поддадитесь ему, – сказала он. – Не забывайте, что я пользуюсь репутацией невежи и грубияна. Так что я немедленно отвечу вам тем же, а поскольку я – дурно воспитанный мужчина, а вы – утонченная женщина, то наша стычка закончится явно не в вашу пользу.

– Охотно верю! Тем не менее, сэр, я намерена сделать все, что в моих силах, чтобы заставить вас вспомнить о своих обязательствах перед этой девочкой. Можно извинить то, что вы спихнули ее на миссис Эмбер, когда она была совсем еще ребенком, но с тех пор она выросла и…

– Позвольте мне поправить вас, мадам! – перебил он ее. – Я, вне всякого сомнения, спихнул бы ее на миссис Эмбер, будь я назначен ее единственным опекуном, но так получилось, что в этом вопросе у меня не было выбора. Мой брат захотел, чтобы Эмбер разделила со мной опекунство, а его супруга выразила желание, чтобы, в случае ее смерти, опеку над Лусиллой приняла на себя ее сестра.

– Понимаю, – сказала Энннис, переваривая услышанное. – А вы делегировали ей и власть над будущим Лусиллы? Хотели бы вы, чтобы ее силой вынудили вступить в ненавистный ей брак?

– Нет, естественно! – с раздражением ответил он. – Но, поскольку о замужестве речи не идет, не понимаю, к чему…

– Совсем напротив! – воскликнула она, изрядно удивленная. – Ведь именно поэтому она и убежала из Чартли! Неужели вы этого не знали? А я полагала, что происходящее творится с вашего ведома.

Мистер Карлетон хмуро уставился на нее из-под насупленных бровей.

– Что вы имеете в виду? – пожелал узнать он.

– Боже милосердный! – пробормотала она. – Значит, она ничего вам не сказала? О, как это… как бесчестно с ее стороны! Это лишний раз убеждает меня в том, что я поступила правильно, удержав Лусиллу при себе.

– Я очень рад за вас, мадам! А теперь прошу вас, сделайте одолжение и просветите меня, о чем, черт возьми, вы говорите!

– Непременно расскажу, поэтому перестаньте перебивать меня, – бросила она. – И присядьте же, ради всего святого! Не понимаю, почему мы с вами стоим друг напротив друга, как истуканы!

– Ах, вы не понимаете? Или вы полагали, что я усядусь, прежде чем вы мне предложите это сделать? Вы и впрямь полагаете меня беспардонным грубияном, ведь так?

– Нет, не полагаю. Я совсем вас не знаю! – раздраженно ответила она.

– Кроме того что я снискал себе дурную славу своей грубостью.

Она не выдержала и рассмеялась, после чего, усаживаясь, с обезоруживающей прямотой призналась:

– Боюсь, я повела себя невежливо. Прошу вас, присаживайтесь, мистер Карлетон.

– Благодарю вас! – вежливо ответил он и опустился в кресло напротив. – А теперь будьте так добры, растолкуйте мне смысл всей этой ерунды, что вы тут нагородили о Лусилле.

– Это совсем не ерунда, хотя, признаю, и кажется таковой. Полагаю, вы не знаете, с какой целью миссис Эмбер взяла ее с собой в Чартли-Плейс, куда она направилась с визитом?

– Я не знал, что она отвезла ее туда, пока не получил бессвязное и закапанное слезами письмо от нее из Чартли-Плейс. Что до причины, то, по-моему, она ее не упомянула. Мне это показалось вполне естественным: поместье Лусиллы находится неподалеку, и вплоть до смерти своей матери она проводила у Айверли едва ли не больше времени, чем в родном доме. Очевидно, она подружилась и с его детьми, в особенности, если мне не изменяет память, с сыном Айверли, который ей почти ровесник.

– Вы уверены, что она ничего не сообщала вам о плане, который составила вместе с Айверли? – осведомилась Эннис, не веря своим ушам.

– Нет, – ответил он. – Я не уверен, что она мне ничего не сообщала, но мне удалось расшифровать только первую страницу, и то с величайшим трудом, поскольку она заляпала ее своими слезами. Вторая же страница повергла меня в недоумение: она не только рыдала над нею в три ручья, но и несколько раз зачеркнула написанное, намереваясь, без сомнения, милостиво уберечь меня от перенапряжения.

Слушая Карлетона, Эннис не переставала удивляться его безразличию, которое, впрочем, изрядно забавляло ее. Голос ее подрагивал от сдерживаемого смеха, когда она сказала:

– Что за странный вы человек, мистер Карлетон! Получив письмо от тетки вашей подопечной, явно написанное в сильнейшем волнении, вы даже не дали себе труда ни разобрать вторую страницу, ни – если размытые пятна и впрямь повергли вас в недоумение – отправиться в Чартли, дабы узнать, что там происходит!

– Да, я тоже поначалу решил, что мне предстоит столь тягостная необходимость, – согласился он. – К счастью, следующий день принес мне письмо от Айверли, каковое, следует отдать ему должное, оказалось кратким и вполне разборчивым. Он сообщил мне, что Лусилла пребывает в Бате, что ее тетка лежит в полной прострации и что если я хочу спасти свою подопечную из лап коварной, как он опасается, интриганки, именующей себя мисс Уичвуд, я должен немедленно отправиться в Бат.

– Нет, это уже никуда не годится! – гневно вскричала она. – «Именующей себя мисс Уичвуд» – это надо же! И какие же интриги я плету в отношении Лусиллы, позвольте спросить?

– Об этом он умолчал.

– Если он знал, что Лусилла остановилась у меня, то должен был написать вам уже после того, как Ниниан вернулся в Чартли, иначе он никак не мог узнать, куда она направилась или как меня зовут. Да и явно после того как Ниниан передал миссис Эмбер написанное мною письмо, в котором я изложила обстоятельства своей встречи с Лусиллой и попросила ее разрешить бедному ребенку погостить у меня несколько недель. Мне бы очень хотелось знать, почему, если он счел меня коварной интриганкой, она отправила ко мне сундуки с вещами Лусиллы? Она, похоже, окончательно выжила из ума! Но Айверли тоже хорош! Как он смел написать обо мне такие грязные измышления? Если он и с Нинианом разговаривал в таком же духе, то я ничуть не удивляюсь, что тот так разозлился на него!

– Ваши речи, мадам, очень напоминают мне письмо Клары Эмбер! – съязвил мистер Карлетон. – Оба мне совершенно непонятны. Какое отношение к этой идиотской истории имеет Ниниан?

– Самое прямое! Миссис Эмбер и Айверли намерены женить его на Лусилле. Именно поэтому она и сбежала от них.

– Женить его на Лусилле? – переспросил он. – Какая чушь! Вы хотите сказать, что мальчишка влюбился в нее? Я этому не верю!

– Нет, этого я вам сказать не хочу! Как и она, он ничуть не желает этого брака, но не осмеливается сказать об этом отцу из страха вызвать у того сердечный приступ, которым Айверли терроризирует свое семейство, заставляя их исполнять любую свою прихоть. Полагаю, вы не имеете представления о положении дел в Чартли?

– Ни малейшего. Я не бывал там после смерти своей невестки. Мы с Айверли не ладим, да и никогда не ладили.

– В таком случае, я расскажу вам! – пообещала мисс Уичвуд и незамедлительно принялась живописать ему обстоятельства, каковые подвигли Лусиллу на столь отчаянный поступок, как бегство.

Он слушал ее в полном молчании, но выражение его лица было явно обескураживающим и, когда она закончила свое повествование, он был настолько далек от того, чтобы преисполниться сочувствием или пониманием, что раздраженно воскликнул:

– Ради всего святого, мадам! Избавьте меня от этих челтенхемских трагедий! Столько шума из-за того, что можно уладить в мгновение ока!

– Мистер Карлетон, – сказала она, изо всех сил стараясь держать себя в руках. – Я отдаю себе отчет в том, что, будучи мужчиной, вам трудно осознать всю глубину дилеммы, перед которой оказалась Лусилла. Но, уверяю вас, девушке, только что закончившей пансион, должно было казаться, будто она попала в ловушку, из которой есть только один выход – бегство! Если бы Ниниан набрался мужества и заявил отцу, что не намеревается делать ей предложение, все было бы по-другому. К несчастью, сыновняя любовь в сочетании с внушенной ему матерью (в этом я нисколько не сомневаюсь) уверенностью, что малейшее неповиновение равнозначно убийству, подавили те крохи решительности, которые у него еще оставались. Насколько мне удалось выяснить, он собирался обручиться с Лусиллой, а потом положиться на судьбу и провидение в том, что они не допустят этого брака. Единственным светлым пятном во всей этой эскападе стало то, что Ниниан, вернувшись в Чартли и обнаружив, что отец впал в бешенство без малейшего вреда для своего здоровья, начал понимать, что слабое сердце Айверли – всего лишь предлог для того, чтобы добиться беспрекословного повиновения членов его семейства.

– Ниниан, как и любой другой молокосос, мне совершенно неинтересен! – резко бросил мистер Карлетон. – Я принимаю как данность – с ваших слов, мисс! – что давление, оказываемое на Лусиллу, было нелегко вынести. Но вот чего я не понимаю, мадам, так это почему она решила, что единственное ее спасение заключается в бегстве? Какого дьявола маленькая глупышка не написала мне?

Эннис уставилась на него, приоткрыв от удивления рот, и прошла добрая минута, прежде чем она в достаточной мере овладела собой, чтобы ответить.

– Как мне представляется, сэр, предыдущий опыт обращения к вам за поддержкой не дал ей оснований надеяться получить иной ответ, кроме того, что она должна поступать так, как полагает нужным ее тетка, – сказала она.

Девушка с удовлетворением отметила, что ей, по крайней мере, удалось смутить его. Карлетон покраснел и голосом, в котором слышалась неприкрытая досада, заявил:

– Поскольку все просьбы, кои я получал от Лусиллы, касались вопросов, выходящих за пределы моей компетенции…

– Даже просьба купить ей собственную лошадь? – быстро вставила Эннис. – Это тоже выходит за пределы вашей компетенции, мистер Карлетон?

В глазах его мелькнула тень сомнения.

– Она действительно просила меня об этом? Я не помню.

Теперь уже она оказалась в замешательстве, поскольку не помнила точно, был ли отказ разрешить ей иметь собственную лошадь одним из обвинений, выдвинутых Лусиллой против него, или очередным запретом, исходящим от миссис Эмбер, в борьбе с которым она не сочла возможным прибегнуть к помощи дяди. К счастью, ей не пришлось ни идти на попятный, ни увиливать от ответа, потому что он заговорил сам:

– Если она и обращалась ко мне с подобной просьбой, то, пожалуй, я действительно запретил ей обзаводиться собственным выездом. Что за дурацкая мысль – держать в городе лошадь и грума, которые обходятся дьявольски дорого?

Поскольку в этом она убедилась на собственном опыте, то отрицать справедливость его слов не могла. Поэтому она благоразумно оставила этот вопрос в покое и вернулась к первоначальным обвинениям, заявив:

– Но разве я не права в том, что у вас в обычае переадресовывать все просьбы Лусиллы миссис Эмбер, предоставляя той решать их по собственному усмотрению?

– Да, разумеется, вы правы, – нетерпеливо ответил он. – Что я могу знать о том, как надо воспитывать девочек в пансионах?

– Что за жалкая увертка, чтобы успокоить свою совесть! – сказала она.

– Моя совесть не нуждается в увертках, мадам! – отрезал он. – Я могу быть официальным опекуном Лусиллы, но от меня никогда не требовалось вмешательства в тонкости ее воспитания. А если бы мне это предложили, я без колебаний отверг бы подобную обязанность. Я не умею и не желаю нянчиться с младенцами!

– Даже если это единственный ребенок вашего брата? – спросила она. – Неужели вы не испытываете к ней вообще никаких чувств?

– Да, никаких, – ответил он. – Откуда им взяться? Я почти не знаю ее. Бесполезно ожидать, что я проникнусь к ней слезливой сентиментальностью только потому, что она дочь моего брата. О нем самом мне известно немногим больше, чем о Лусилле, да и то, что я знаю, мне не слишком нравилось. Не хочу сказать, что от него было много вреда, напротив, в нем наверняка было много хорошего, но он был начисто лишен здравого смысла, зато чувствительности и эмоциональности, на мой взгляд, у него было с избытком. Он всегда казался мне нестерпимо скучным.

– Что ж, мой брат тоже представляется мне нестерпимо скучным, – откровенно призналась она, – но, какими бы разными мы ни были, между нами всегда существовала искренняя привязанность друг к другу. Думаю, у братьев с сестрами это должно быть в порядке вещей.

– Возможно, вы знаете своего брата лучше, чем я знал своего. Он был старше меня всего на три года, и, хотя для взрослых такая разница в возрасте – сущий пустяк, в школьные годы она казалась мне настоящей пропастью. В Хэрроу у него завязалась тесная и, на мой взгляд, совершенно идиотская, слезливо-сентиментальная дружба с молодым Элмором. Оба бредили военной службой и по окончании Хэрроу поступили в один и тот же полк. С того времени мы с ним виделись лишь урывками. Он женился на смазливой маленькой клуше; впрочем, она оказалась не такой дурой, как ее сестра, но хитрости у нее было больше, чем мозгов; к тому же она без конца извергала потоки всякой ерунды, которую я терпеть не мог. Я знал, разумеется, когда он покупал поместье Чартли, что его дружба с Элмором оставалась все такой же крепкой, и мне следовало бы догадаться, что эта парочка мечтателей состряпает сумасшедший план по установлению еще более тесных связей, женив наследника Элмора на дочери Чарльза. Хотя для меня остается загадкой, почему Элмор – или Айверли, кем он стал к тому времени – вздумал настаивать на своем драгоценном плане после смерти Чарльза? Разве что для полного счастья ему не хватает только поместья Лусиллы.

– Видите ли, поначалу и я заподозрила нечто подобное, – согласно кивнула мисс Уичвуд, – но теперь считаю своим долгом сообщить вам, что Ниниан опровергает эти домыслы. Он говорит, что у его отца никогда не было корыстных умыслов.

– В конечном счете, – мистер Карлетон скривился от отвращения, – я был бы о нем лучшего мнения, если бы он руководствовался именно корыстными мотивами. А эта сопливо-сентиментальная идея выдать Лусиллу замуж за своего сына только потому, что они с его папашей были закадычными дружками, приводит меня в содрогание. Меня от нее тошнит! Откровенно говоря, он никогда мне не нравился.

В глазах Эннис заплясали смешинки. Но она постаралась сохранить серьезное выражение лица, сказав:

– В общем, я подозревала нечто в этом роде. А есть ли кто-нибудь, кто вам нравится, мистер Карлетон?

– Да, есть. Вы! – без обиняков признался он.

– Я?.. – растерянно пролепетала она.

Он кивнул и тут же добавил:

– Да, но против моей воли!

Эннис не выдержала и рассмеялась. Вытирая слезы, она сказала:

– Вы совершенно невыносимы! Что, во имя всего святого, я сказала или сделала такого, чтобы понравиться вам? Ничего более нелепого я в жизни не слыхала!

– О нет! Я никогда не говорю пустые комплименты. Вы мне нравитесь, но будь я проклят, если знаю почему! Ваша красота тут ни при чем, хотя она выдающаяся, и уж, конечно, дело не в том, что вы сказали или сделали. Пожалуй, это ваше достоинство или, если хотите, порода – есть в вас что-то этакое!

– Мне представляется, – убежденно сказала мисс Уичвуд, – что у вас положительно не все дома.

Он рассмеялся.

– Совсем напротив! Но не обманывайте себя, думая, что если вы мне нравитесь, то это делает вас подходящей персоной для того, чтобы взять на себя заботу о моей племяннице.

– Я этого не переживу! – парировала она. – И что вы намерены делать, сэр?

– Передать девчонку обратно под опеку ее тетки, разумеется!

– Как, вы хотите отвезти ее обратно в Чартли-Плейс?! Какие, однако, глупости вы вбили себе в голову! С таким же успехом вы, не мудрствуя лукаво, можете попросту благословить ее на замужество с Нинианом.

– Нет, я не о Чартли-Плейс. В Челтенхем, конечно!

Она покачала головой.

– Не думаю, что это вам удастся. Как нам стало известно, бедная миссис Эмбер лежит в полной прострации и к ней приставлен доктор леди Айверли. И поскольку, по словам Лусиллы, ее тете обыкновенно требуется несколько недель, чтобы оправиться от этих… истерических припадков, я очень сомневаюсь, что в ближайшее время она сможет вернуться к себе домой. Кстати, раз уж мы заговорили об этом, дама заявила, что более не желает видеть Лусиллу, и хотя я не придаю этому особого значения, все же полагаю, вам не стоит рассчитывать, что она передумает, по крайней мере, до того момента, когда полностью выздоровеет.

– Я помогу ей выздороветь поскорее! – с угрозой пообещал он.

– Вздор! Вы лишь ввергнете ее в новые конвульсии. И даже если вам это удастся, придется иметь дело с Лусиллой.

– Уж здесь-то никаких трудностей не возникнет, обещаю вам!

– О, я не сомневаюсь в том, что вы угрозами можете заставить ее вернуться вместе с вами в Челтенхем, – откликнулась она с приветливостью, доводящей его до исступления. – А вот ваша способность убедить ее остаться там вызывает у меня большие сомнения.

Он злобно уставился на нее горящими глазами.

– Я не стану прибегать к угрозам, мадам.

– Знаете, это будет очень мудро с вашей стороны, – с одобрением отозвалась Эннис. – Она обладает присутствием духа, и любая попытка с вашей стороны принудить ее к чему-либо лишь вызовет ее ожесточенное сопротивление. Она вновь сбежит, но не может же она провести в бегах последующие четыре года! Ее первый побег не причинил ей особого вреда, но если она обзаведется подобной привычкой…

– Да замолчите же вы, наконец! – перебил он ее, обуреваемый сложной смесью отчаяния и изумления. – Как вы меня назвали? Невыносимым, не так ли? Что хорошо для одного, то годится и для другого, мадам.

– Вы опять платите мне той же монетой, не так ли? – с невозмутимой сердечностью осведомилась она.

Уголки его губ предательски дрогнули; он встретил ее насмешливый взгляд и неожиданно рассмеялся.

– Мисс Уичвуд, – сказал он, – я солгал, когда говорил, что вы мне нравитесь. Вы мне совсем не нравитесь. Более того, вы вызываете у меня сильнейшую неприязнь.

– Что я могу на это сказать, дорогой сэр? Только то, что я испытываю к вам схожие чувства, – ответила она.

Мистер Карлетон одобрительно улыбнулся.

– Наверное, никто и никогда не брал над вами верх в словесном поединке? – осведомился он.

– Нет, но до сегодняшнего дня у меня не было возможности попробовать свои силы в словесной дуэли. Тех джентльменов, с которыми мне до сих пор приходилось иметь дело, отличали хорошие манеры и воспитание.

– Должно быть, они были смертельно скучны, – заметил он.

Помимо воли, Эннис подумала о том, что уж в этом его самого обвинить невозможно, но не стала говорить этого вслух. Она холодно предложила прекратить препирательства и перейти к куда более важным вопросам.

– Если вы имеете в виду, что нам делать с Лусиллой… – Он оборвал себя на полуслове и умолк.

– Да, именно это я имею в виду. Везти ее к миссис Эмбер бесполезно, даже если она согласится принять ее назад. Пожалуй, вы самый подходящий человек, чтобы взять на себя ответственность за нее…

– О боже, только не это! – воскликнул он.

– Да, – согласилась она. – Это было бы неуместно. Вам придется нанять какую-нибудь благовоспитанную леди, которая опекала бы девочку, но я очень сомневаюсь, что вам удастся подыскать подходящую кандидатуру. С одной стороны, она должна обладать достаточной силой характера, чтобы влиять на Лусиллу и держать ее под контролем, с другой – быть достаточно кроткой, дабы сносить ваше высокомерие и беспрекословно выполнять даже самые идиотские ваши указания. – Она ласково улыбнулась ему и добавила: – Боюсь, сочетание просто невероятное, мистер Карлетон!

– Вот и славно! Если вы нарисовали столь неприятную картину для того, чтобы убедить меня оставить свою племянницу на вашем попечении…

– Вовсе нет! Я с радостью присмотрю за ней, пока вы не устроите ее судьбу более подходящим образом, но у меня нет ни малейших намерений опекать ее на постоянной основе. На мой взгляд, вашей первой и самой важной задачей будет ввести ее в общество. Я поражена тем, что вы пренебрегли столь очевидным долгом.

– Неужели, мадам? В таком случае позвольте сообщить вам, что у меня существует договоренность с моей кузиной, леди Тревизиан, которая представит ее обществу в будущем году.

– Что вы, это никуда не годится! – быстро сказала она. – Теперь, когда она вкусила столь невинных развлечений, какие может предложить Бат в эту пору, не станете же вы ожидать от нее, что она опять погрузится в школьную рутину, а ведь именно это и случится, если вы заставите миссис Эмбер возобновить свое опекунство.

– Собственно говоря, мадам, – язвительным тоном сообщил он, – это вы вселили в нее чувство неудовлетворенности, что лишний раз доказывает, насколько вы не годитесь для того, чтобы хотя бы на время принять опеку над любой девушкой ее возраста! – Он заметил, что при этих словах на щеках мисс Уичвуд выступил легкий румянец, и ему даже показалось, что в глазах ее промелькнули боль и обида. Тень этих чувств мелькнула и пропала, и он продолжил уже более мягким тоном: – Смею надеяться, вы хотели как лучше, но в результате ваших действий мы оказались в крайне неприятном положении.

– Прошу вас, не стесняйтесь в выражениях, сэр, и не прячьте коготки. Вы ведь совсем не думаете, что я хотела сделать как лучше. Вы чуть ли не открытым текстом обвинили меня в том, что я посеяла раздор в вашем семействе, и меня это возмущает до глубины души.

– Я не имел в виду ничего подобного! Но даже если и так, то мои слова и вполовину не так оскорбительны, как ваши инсинуации, что я, дескать, способен навязать свою волю миссис Эмбер.

Эннис фыркнула, и мистер Карлетон улыбнулся одними глазами.

– Что вы за непредсказуемое создание! – сказал он. – То вы кажетесь светской леди, а в следующий миг превращаетесь в осу. Нет, не надо хмуриться. У меня нет никакого желания ссориться с вами.

– Тогда не провоцируйте меня! – сердито заявила она. – Почему бы вам не попросить свою кузину представить Лусиллу обществу в этом году?

– Потому что я не желаю оказаться в безвыходном положении! Она не может сделать этого: ее старшая дочь в мае выходит замуж, и сейчас у нее и так хватает воз… забот с подготовкой к свадьбе. Так что ни уговорить ее, ни заставить силой представить Лусиллу в этом году я не могу.

– Святые угодники! – воскликнула она, сердито глядя на него. – Прекратите вы придираться ко мне или нет?

– Увы! – скорбно ответил он. – Искушение позлить вас слишком велико, чтобы я мог перед ним устоять. Похоже, вы не осознаете, как этот румянец гнева на щеках и огонь в глазах подчеркивают вашу красоту.

Она сердито поджала губы, и плечи его содрогнулись от беззвучного смеха.

– Что, проиграли дважды, мисс Уичвуд? – поддразнил он ее.

– О нет, мне есть что сказать, но, будучи воспитана – в отличие от вас! – в строгих правилах приличия и этикета, я, к несчастью, не могу позволить себе произнести те слова, что вертятся у меня на языке.

– Забудьте о приличиях! – посоветовал ей он. – Лучше подумайте о том, в каком невыгодном положении вы оказываетесь, соблюдая их, тогда как я не обращаю на них ни малейшего внимания.

– Будь у вас хоть капля… добропорядочности, вы бы тоже соблюдали их, – без обиняков заявила Эннис. – Вы ведете себя, как настоящий… распутник. Как сказал бы мой брат, – поспешно добавила она.

Глаза его смеялись, но в голосе прозвучала укоризна, когда он сказал:

– Вы меня шокировали, мадам! Что за недостойное выражение в устах благовоспитанной леди?

– Очень может быть! Но я почему-то уверена, что шокировать вас не может ничто на свете.

– Как хорошо вы меня понимаете! – удовлетворенно отметил Карлетон.

– Нет, вы положительно невыносимы! – заявила Эннис и, помимо воли, рассмеялась. – Прошу вас, не вынуждайте меня быть столь же невежливой и сварливой, как вы, и давайте лучше подумаем о том, что делать с Лусиллой. Я прекрасно понимаю, в каком крайне неудобном положении окажется ваша кузина, если сейчас взвалить на нее еще и вашу племянницу, но неужели у вас нет других родственников, кто мог бы вывести ее в свет?

– Нет, никого, – ответил он. – Тем более что я не вижу особой срочности в организации ее дебюта. Ей едва едва исполнилось семнадцать, а когда мне последний раз случилось оказаться у «Олмакса»[20], то там было не протолкнуться от еще не оперившихся мисс, только что выскочивших из пансиона, и я не желаю, чтобы моя подопечная пополнила их ряды.

– Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, – сказала она. – Девочки, вышвырнутые в высший свет и не имеющие понятия, как себя вести. Их выдает страстное желание не казаться такими невинными, какие они есть на самом деле, и они начинают жеманничать, самодовольно и глупо улыбаться и… да вам наверняка не хуже меня известна эта игривость, которую демонстрируют многие юные девушки. Вот почему я поставила себе задачу представить Лусиллу обществу Бата. Я полагаю исключительно важным, чтобы девушка знала, как следует вести себя в свете, перед тем как быть ему представленным. Но вы можете не опасаться, что Лусилла опозорит вас. Она не страдает ни излишней застенчивостью, ни развязностью: ее манеры очень милы и естественны, за что следует воздать должное миссис Эмбер. Если вы мне не верите, приходите и взгляните сами. Я устраиваю в четверг небольшой прием в ее честь и буду рада принять вас у себя. То есть, если вы к тому времени еще будете в Бате. Но, быть может, вы не намерены задерживаться здесь?

– Вне всякого сомнения, я должен буду задержаться в Бате до тех пор, пока не улажу дела Лусиллы, так что на вашу вечеринку я приду непременно. Примите мою искреннюю благодарность, сударыня!

В голосе ее прозвучало лукавство, когда она сказала:

– Предупреждаю вас, сэр, вечеринка будет невыносимо скучной! Я пригласила всех своих знакомых молодых людей, а также тех родителей, кто не позволяет своим дочерям появляться без сопровождения. Смею предположить, что вам еще никогда не доводилось бывать на столь унылой и пресной вечеринке.

– Рискну высказать догадку, мисс Уичвуд, что вам еще никогда не доводилось устраивать столь унылую и пресную вечеринку.

– Да, вы правы! – призналась она. – Откровенно говоря, я смеялась до слез, когда прочла список приглашенных гостей. Однако я устраиваю ее не для собственного удовольствия, а чтобы представить Лусиллу обществу Бата. Я уверена в том, что она произведет фурор. Именно так и случилось, когда давеча мы с ней побывали на одном неофициальном приеме.

– Итак, я полагаю, в самом ближайшем будущем мне предстоит крайне неблагодарная задача: отгонять от Лусиллы или влюбленных щенков, или охотников за приданым!

– Ну что вы! – любезно откликнулась она. – Среди моих знакомых нет охотников за приданым. Но, насколько я могу судить по некоторым ее обмолвкам и чрезвычайно дорогому гардеробу, она действительно обладает внушительным состоянием?

– О да! Она настолько богата, что может купить Вестминстерское аббатство, если пожелает.

– Что ж, в таком случае ей необходима хорошая горничная.

– Мне казалась, таковая у нее имеется. Нет, я даже уверен в этом, потому что последние три года платил ей жалованье. Что с нею сталось?

– Она поссорилась с миссис Эмбер после того, как вскрылось бегство Лусиллы, и в гневе покинула дом, – ответила она.

– Женщины! – протянул он с невыразимым презрением. – Бесполезно ожидать, что я найду ей служанку: в таких вещах я совершенно не разбираюсь. А вот поскольку вы узурпировали место миссис Эмбер, то и подыскивать ей горничную придется именно вам.

– Безусловно! – невозмутимо ответила Эннис.

– А где Лусилла? – неожиданно поинтересовался Карлетон.

– Она отправилась на верховую прогулку к замку Фарли в компании своих юных друзей, и я жду ее возвращения лишь через несколько часов.

По его лицу промелькнула тень недовольства, но, прежде чем он успел открыть рот, случилась досадная помеха в лице мисс Фарлоу, которая вошла в комнату в шляпке набекрень, и слова горохом посыпались у нее с языка.

– Такая неприятность, дорогая Эннис! Я обошла весь город в попытке найти шелковую тафту в тон вот этой, но, вы не поверите, даже у Торна мне не смогли предложить ничего похожего! А тут еще этот ужасный ветер, который буквально сбивает с ног, и… – Она оборвала себя на полуслове, внезапно заметив присутствие незнакомца. – О, прошу прощения! Я не знала! Как это неприлично с моей стороны – врываться к вам вот так, чего я бы, конечно, никогда себе не позволила, если бы Джеймс сообщил мне, что у вас посетитель! Но он ни словом об этом не обмолвился – просто забрал у меня свертки, понимаете ли, потому что это он открыл мне дверь, а не наш славный Лимбури, который, смею предположить, занят сейчас в кладовой, и я попросила его передать самый большой пакет миссис Уордлоу, а остальные отнести ко мне в спальню, что он мне пообещал, а потом мы обменялись несколькими словами о том, как ветер завывает на каждом углу, и о том, что подъем ужасно крутой, особенно когда вы нагружены свертками, как я, отчего я совершенно запыхалась, а прическа моя безнадежно растрепалась.

Мисс Уичвуд, со злорадным удовлетворением наблюдавшая за действием, которое оказала на мистера Карлетона эта бессвязная скороговорка, сочла за лучшее вмешаться и сказала:

– От меня вы сочувствия не дождетесь, Мария! Это достойное наказание за вашу глупость отправиться домой пешком, вместо того чтобы взять карету. Что до вашего «вторжения», как вы выразились, то я рада ему, поскольку хочу познакомить вас с мистером Карлетоном, дядей Лусиллы. Мистер Карлетон, мисс Фарлоу – моя кузина, которая оказала мне любезность жить со мной под одной крышей.

Он удостоил мисс Фарлоу короткого кивка, но обратился к хозяйке, одарив ее ехидной улыбкой:

– Придает вам респектабельности, сударыня?

– Именно так! – ответила она, не поддаваясь на провокацию.

– Вы меня поражаете! Я и не подозревал, что леди столь преклонных лет, как ваши, может понадобиться дуэнья! Вас зовут Эннис? Полагаю, искаженное от Агнессы, но ваше имя мне нравится. Оно вам идет.

– Однако! – вскричала мисс Фарлоу, моментально вставая на защиту своей патронессы, – Не понимаю, почему оно должно вам нравиться, хотя и не хочу сказать, будто имя некрасивое, поскольку мне оно представляется очень милым, но если здесь замешано искажение, то оно не может иметь никакого касательства к дорогой мисс Уичвуд, которая ничуть не испорчена, смею вас уверить!

– Благодарю вас, Мария, – сказала мисс Уичвуд, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в голос. – Я знала, что могу положиться на вас и что вы не дадите меня в обиду.

– Даже не сомневайтесь, дорогая Эннис! – провозгласила мисс Фарлоу, тронутая до глубины души. На глаза у нее навернулись слезы умиления, но она одарила мистера Карлетона гневным взглядом и добавила с безрассудной смелостью:

– Позволю себе заметить, сэр, что настоящий джентльмен не позволил бы себе возвести хулу на мисс Уичвуд!

– Нет-нет, Мария! – сдерживаясь уже из последних сил, сказала мисс Уичвуд. – Вы ошибаетесь! Не думаю, что он хотел возвести на меня хулу, хотя, признаюсь, я бы не поставила последний пенни на такую вероятность.

– Оса! – одобрительно высказался мистер Карлетон.

Она подмигнула ему и добилась того, что он неохотно улыбнулся ей одними глазами.

– А теперь оставим в покое мой характер. Вы прибыли в Бат, причинив себе огромные неудобства, дабы повидаться с племянницей, которой, к несчастью, сейчас нет дома. Ну и что мы будем делать? Не станете же вы сидеть здесь и грызть ногти в ожидании ее появления?

– Нет, конечно! Боже упаси! Разве что вы попросите меня остаться.

– Ни за что! Вы будете изрядно мешать мне. Пожалуй, будет лучше, если вы придете к нам вечером на ужин.

– Нет, – решительно отказался он. – Вы очень добры, мадам, но будет лучше, если вы приведете ее в гостиницу «Йорк-хаус», чтобы отужинать со мной. Я остановился у них, и там, кажется, сносно готовят. Жду вас обеих в семь вечера, или вы предпочитаете более поздний час?

– О нет! Но не рассчитывайте, что я присоединюсь к вам! Моя горничная проводит Лусиллу до гостиницы, и я уверена, что могу положиться на вас в том, что вы доставите ее обратно.

– Так не пойдет! – сказал он. – Ваше присутствие крайне желательно и даже необходимо во время обсуждения будущего Лусиллы, поверьте. Так что я рассчитываю, что вы присоединитесь ко мне. И не вздумайте подвести меня!

С этими словами он откланялся, коротко кивнув мисс Фарлоу, а мисс Уичвуд пожал руку, одарив ее скупой улыбкой на прощание.

Глава 6

– Однако! – укоризненно заявила мисс Фарлоу после того, как Лимбури сопроводил мистера Карлетона к выходу. – Какой исключительно невежливый господин, должна заметить! Конечно, сэр Джеффри предупреждал нас, и я надеюсь, дражайшая Эннис, что вы не будете ужинать с ним нынче вечером. Какая наглость – приглашать вас подобным образом, если это можно назвать приглашением, потому как я еще не слышала, чтобы оно делалось столь неподобающим образом! Я была уверена, что вы осадите его по всем статьям, и очень удивилась, когда вы не стали этого делать!

– Что ж, я действительно подумывала об этом, – не стала скрывать мисс Уичвуд. – Но, поскольку он, как вы совершенно справедливо заметили, ужасно невоспитанный человек, я не могла быть уверена, что он не отплатит мне той же монетой. Я считаю своим долгом пойти с Лусиллой, хотя бы ради того, чтобы удержать ее от ссоры с ним.

– Я не делаю секрета из того, что считаю: вы ничего не должны этой девчонке! – заявила мисс Фарлоу, дрожа от негодования. – Но у меня есть обязанности перед вами, и не уверяйте меня в обратном, потому что я не стану вас слушать! Сэр Джеффри и милейшая леди Уичвуд поручили вас моему попечению, и если даже он не сказал об этом прямо, то подразумевал, а леди Уичвуд выразилась совершенно недвусмысленно. Как раз когда я собиралась сесть в карету, или это было не тогда, а раньше, в холле или утром в гостиной, потому что она слегка простыла и не стала выходить из дома, хотя и очень хотела, но я упросила ее не делать этого, потому что погода стояла очень скверная, о чем вы должны помнить, поэтому мы попрощались в холле…

– Или все-таки в гостиной? – вставила мисс Уичвуд.

– Может быть, и в гостиной, я не совсем уверена, но это не имеет никакого значения! И она совершенно определенно сказала, прощаясь со мной, или, пожалуй, сразу после того, как попрощалась: «Берегите ее, кузина Мария!» Она имела в виду вас, разумеется. И я пообещала ей и теперь намерена сдержать слово.

– Благодарю вас, Мария! Я знаю, что могу положиться на вас в том, что вы придете мне на выручку, если я попаду в беду. Но пока что ничего плохого со мной не случилось, поэтому, умоляю вас, поправьте шляпку и причешитесь! Вы выглядите, как березовый веник, с которым случился сердечный приступ.

– Эннис! – провозгласила мисс Фарлоу, заговорщически понижая голос. – Этот мужчина недостоин того, чтобы вы водили с ним знакомство.

– Вздор! Полагаю, это Джеффри наговорил вам всякой всячины, но что плохого он может мне сделать, я просто не представляю. Или вы полагаете, что он намерен покуситься на мое целомудрие? Уверяю вас, вы ошибаетесь. Я ему даже не нравлюсь!

Эти слова нанесли по благопристойности мисс Фарлоу столь сокрушительный удар, что она возмущенно пискнула и неверной походкой направилась в свою комнату, где написала взволнованное письмо сэру Джеффри Уичвуду. В нем она заверила его, что он может довериться ей в том, что она сделает все от нее зависящее, дабы положить конец столь нежелательной дружбе, и в том же самом предложении предупредила его, что боится, если ничего не сможет противопоставить дорогой Эннис, когда ту обуяет дух противоречия.

Вернулась Лусилла, и прошло несколько минут, прежде чем мисс Уичвуд сумела улучить момент и сообщить девушке о приезде ее дяди – так той не терпелось поделиться со своей патронессой всеми подробностями экскурсии. Но вот она наконец сделала паузу, чтобы перевести дыхание и, услышав ужасные новости, изменилась в лице до неузнаваемости. Глаза ее потухли, улыбка растаяла на губах, она побледнела и принялась заламывать руки.

– Он приехал, чтобы силой забрать меня отсюда? О нет, нет, нет!

– Не будь такой гусыней! – заявила ей мисс Уичвуд. – Не думаю, что он вынашивает подобные намерения, хотя, полагаю, таков был его первоначальный замысел. Но только до тех пор, пока я не рассказала ему, что к чему; ведь он и понятия не имел о том, что Айверли и миссис Эмбер пытались устроить твой брак с Нинианом. Но ты не бойся: он совершенно определенно не станет помогать им в осуществлении их драгоценных планов. Он ужасно разозлился на них, но и на тебя тоже за то, что ты не написала ему об этом. Поэтому, когда ты сегодня встретишься с дядюшкой, не смотри на него волком, чтобы не вывести его из себя, и не заводись сама. Он показался мне столь же раздражительным, сколь и невоспитанным, так что, сама понимаешь, нет никакого смысла ссориться с ним.

– Я не хочу встречаться с ним! – заявила Лусилла, и слезы навернулись ей на глаза.

– Послушай, моя дорогая, ты ведешь себя крайне глупо! Разумеется, ты должна с ним встретиться. Сегодня вечером мы с тобой ужинаем с ним в гостинице «Йорк-хаус», чтобы спокойно обсудить втроем, как нам быть и что с тобой делать. Ох, только не делай такое похоронное лицо, милая моя! Обещаю, что не позволю ему обижать тебя.

Несмотря на все уверения, ей понадобилось много времени, чтобы убедить Лусиллу дать согласие на предложенный план. Хотя девушка в конце концов и сдалась, но, когда она заняла место рядом с мисс Уичвуд в экипаже, было видно, что она так и не смирилась с тем, что ее ожидает. Ее маленькое очаровательное личико осунулось, в глазах застыл страх, и было нетрудно догадаться, что она очень боится своего грозного дядю.

Он принял их в отдельном кабинете, должным образом одетый в голубой сюртук, белый жилет, черные панталоны и полосатые шелковые чулки, составлявшие вечерний туалет любого аристократа на частной вечеринке. Мисс Уичвуд вынуждена была признать, что, хотя он избегал излишеств моды, свойственных денди, сюртук его был прекрасного покроя, шейный платок завязан безукоризненно, а уголки сорочки в меру накрахмалены. И на груди у него не было жабо – старомодного украшения, к которому до сих пор прибегали провинциальные щеголи и которое неизменно предпочитали почти все аристократы старшего поколения.

Он вышел к ним навстречу, чтобы пожать руку мисс Уичвуд, не обращая пока внимания на Лусиллу, которая проследовала за своей патронессой в отдельный кабинет.

– Вы не представляете, как я рад, что вы не взяли с собой кузину! – сказал он вместо приветствия. – Последние три часа я проклинал себя на чем свет стоит за то, что не дал ей ясно понять, что мое приглашение не распространяется и на нее. Я не вынес бы вечера в обществе столь отъявленной болтуньи!

– Совсем напротив, вы выразились совершенно недвусмысленно! – уверила его мисс Уичвуд. – Она прониклась к вам сильнейшей неприязнью, и мне трудно винить ее за это, как и за то, что она выразила свое негодование по поводу вашего пренебрежения правилами приличия. Вы должны признать, что были непростительно невежливы с нею.

– Я терпеть не могу болтливых зануд, – сказал он. – Если она прониклась ко мне неприязнью, то я удивлен, что она позволила вам прийти сюда без сопровождения.

– Она бы наверняка остановила меня, если бы могла, поскольку считает вас неподходящим мужчиной для того, чтобы водить с вами знакомство!

– Святой боже! В чем же она меня подозревает – в том, что я попытаюсь соблазнить вас? На этот счет она может быть спокойна: я никогда не соблазняю благовоспитанных дам! – С этими словами он отвернулся от нее и поднес к глазам лорнет, критически оглядывая Лусиллу. – Ну, племянница? – сказал он. – Что ты за беспокойное создание! Но, по крайней мере, выглядишь ты значительно лучше, чем когда я видел тебя в последний раз. Я полагал, что из тебя получится этакая домашняя клуша, но ошибался: твое личико растеряло свою пухлость вместе с веснушками. Прими мои поздравления!

– Я никогда не была пухлощекой!

– Была, поверь мне! И ты еще не до конца избавилась от своего щенячьего жирка.

Покраснев теперь от негодования, Лусилла набрала полную грудь воздуха, собираясь дать ему достойный отпор, но тут поспешила вмешаться мисс Уичвуд, посоветовав ей не обращать внимания на насмешки своего дяди. Ему же она строго заявила:

– Что до вас, сэр, то я настоятельно прошу вас воздержаться от замечаний, которые могут оскорбить Лусиллу, а мне причинить сильнейшее неудобство!

– Я не стану делать этого ни за что на свете, – заверил он ее.

– В таком случае ведите себя прилично и оставьте свои грубые манеры! – резко сказала она.

– Но ведь я не сделал ничего плохого! – запротестовал Карлетон. – Я не сказал, что Лусилла по-прежнему остается пухлощекой, а лишь заметил, что она была такой, и даже сделал ей комплимент по поводу того, что она стала выглядеть лучше.

Лусилла не выдержала и рассмеялась, после чего с подкупающей прямотой заявила:

– Что вы за изворотливая личность, дядя Оливер? Неужели я действительно была таким пугалом?

– О нет, совсем не пугалом! Ты была цыпленком, который растерял свой детский пушок и еще не обзавелся перьями, чтобы показать, в какую красивую птицу он вырастет.

– Ничего себе! – заявила Лусилла, на которую его слова явно произвели впечатление. – Мне, конечно, известно, что я хорошенькая, но еще никто не называл меня красивой! Вы и вправду так полагаете, сэр, или… или же просто смеетесь надо мной?

– Нет, я не считаю тебя красивой, но ты не расстраивайся из-за этого. Поверь мне, только женщины восхищаются красивыми женщинами, а мужчины предпочитают хорошеньких.

Оставив ее обдумывать свои слова, он заговорил с мисс Уичвуд, но тут Лусилла прервала их разговор, потребовав от него, чтобы он сказал, какой считает мисс Уичвуд: красивой или хорошенькой.

Эннис, разрываясь между веселым изумлением и смущением, устремила на нее негодующий взгляд, но мистер Карлетон ответил без малейших колебаний:

– Ни той и ни другой.

– А я думаю, – ощетинилась Лусилла, вставая на защиту своей покровительницы, – что она прекрасна!

– И я тоже, – согласился он.

– Я чрезвычайно признательна вам обоим, – сказала Эннис, приходя в себя от неожиданности, – но буду благодарна еще более, если вы перестанете вгонять меня в краску. Я пришла сюда не для того, чтобы выслушивать пустые комплименты, а чтобы обсудить с вами, сэр, как наилучшим образом устроить Лусиллу до ее официального дебюта.

– Всему свое время, – невозмутимо отозвался тот. – Но сначала мы поужинаем. – В глазах его зажглись огоньки, внушившие ей некоторое беспокойство, и он добавил: – Ваши зрелые годы, мадам, сказываются на вашей памяти. Не столь уж много часов назад я говорил вам, что никогда не делаю пустых комплиментов. Мой возраст, по сравнению с вашим, можно назвать преклонным, но должен предупредить, что старческим слабоумием я еще не страдаю.

– Невыносимое и невозможное создание! – негромко сказала она, но позволила ему взять себя под руку и сопроводить к столу, на котором двое официантов только что расставили первую перемену блюд из заказанного ужина.

Лусилла собралась было надуть губы, но строгий взгляд мисс Уичвуд заставил ее смириться, и она покорно уселась по левую руку от своего опекуна. Она была достаточно молода, чтобы без особого пиетета отнестись к поданному ей угощению, но при этом обладала здоровым девичьим аппетитом и воздала должное изысканным яствам, отведав всего понемножку и не мешая представителям старшего поколения увлеченно беседовать. К тому времени как подали второе блюдо, она уже утолила первый голод и потому отказалась от зеленого гуся[21] и голубей, зато с удовольствием принялась за апельсиновое суфле, взбитые сливки и другие кондитерские изделия. Отщипывая кусочки от миндального печенья, она украдкой поглядывала на своего дядю. Он улыбался чему-то, что говорила ему мисс Уичвуд, и девушка рискнула задать вопрос, который занимал ее более всего.

– Дядя Оливер! – решительно начала она.

Он повернулся к ней:

– Оставь свою дурацкую привычку называть меня дядей Оливером! Она представляется мне возмутительной.

Лусилла уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Но вы же и есть мой дядя! – резонно заметила она.

– Да, но я не люблю, когда мне напоминают об этом.

– Этот титул ужасно старит, не так ли? – с деланным сочувствием поинтересовалась мисс Уичвуд.

– Вот именно! – ответил он. – Еще хуже тети!

Она с грустью покачала головой.

– Вы правы! Хотя как раз после того как меня стали называть тетей, я и решила уехать из дому.

– Ну и как же я должна называть вас? – пожелала узнать Лусилла.

– Как угодно, – равнодушно откликнулся он.

– Вот видишь, моя дорогая, это щедрое разрешение открывает перед тобой неограниченные возможности, – сказала мисс Уичвуд. – Называть его Грубияном ты не можешь – это было бы слишком невежливо, но я не вижу ничего плохого, если ты будешь величать его Капитаном Хакумом[22], что означает то же самое, просто в приличной обертке.

Мистер Карлетон ухмыльнулся во весь рот и любезно пояснил своей растерявшейся племяннице, что это словосочетание означает хулигана или громилу.

– Это жаргонные словечки, слишком вульгарные для того, чтобы ты произносила их. И любой, кто услышит их из твоих уст, сочтет тебя невоспитанной особой, начисто лишенной хороших манер и утонченности.

– Дьявол! – с чувством выразилась мисс Уичвуд.

– О, вы опять смеетесь надо мной! – обидевшись, воскликнула Лусилла. – Причем оба! Немедленно прекратите! Я вовсе не вульгарная особа, хотя меня могут счесть таковой, если я стану называть вас просто Оливер. Я уверена, что это будет верхом неприличия.

– Это будет не только неприлично, но и навлечет на твою голову немедленную кару, – сообщил он ей. – Я не имею ничего против того, чтобы ты называла меня Оливером, но будь я проклят, если потерплю «Просто Оливера»!

Лусилла прыснула со смеху.

– Я совсем не это имела в виду! И вам это прекрасно известно. Разумеется, будь у вас титул, я могла бы воспользоваться им, но вы только подумайте, что скажет моя тетя, если услышит, как я называю вас Оливером!

– Поскольку вероятность того, что она услышит твои слова, крайне невелика, пусть это тебя не беспокоит, – заявил он. – А если тебя мучает совесть, можешь успокоить ее тем, что принцесса Шарлотта обращается ко всем своим дядьям – и теткам, если на то пошло – по имени, а даже самые молодые из них старше меня.

Лусиллу не интересовали ни члены королевской фамилии вообще, ни принцесса в частности.

– Ну, я полагаю, что она может себе это позволить, – заявила девушка. – Но вы сказали, что вряд ли тетя услышит, как я называю вас Оливером. Что вы имеете в виду, дя… сэр?

– Насколько я понимаю, она умыла руки?

– Да! – выдохнула Лусилла, прижав руки к груди и умоляюще глядя на него. – А это значит…

– Это значит, что мне придется найти другую женщину, которая согласилась бы присматривать за тобой.

Лицо у нее погрустнело и вытянулось.

– А когда же состоится мой дебют?

– В следующем году, – ответил он.

– В следующем году? – воскликнула девушка. – Это слишком поздно! Тогда мне уже исполнится восемнадцать, а это почти то же самое, что остаться в девицах. Я хочу выйти в свет уже в этом году!

– Охотно верю, но ничего страшного не случится, если ты подождешь еще годик, – равнодушно отозвался дядя. – В любом случае у тебя нет другого выхода, поскольку Джулия Тревизиан, которая должна представить тебя в Королевской гостиной, не может взять на себя крайне утомительную задачу сопровождать тебя на все мероприятия, на которые она постарается заполучить для тебя приглашение, пока не сбудет с рук твою кузину Марианну. Марианна выходит замуж в мае, то есть в самый разгар сезона, а после этого будет уже слишком поздно устраивать твой дебют, даже если Джулия к этому времени не выбьется из сил, чего, судя по последнему нашему с ней разговору, следует ожидать со всей неизбежностью.

– Значит, меня будет представлять кузина Джулия? – поинтересовалась Лусилла, и личико ее просветлело. – Должна признаться, сэр, что если вы сдержите обещание, то это будет самым лучшим, что вы для меня сделаете! Собственно, это единственная хорошая вещь, которую вы для меня сделали, за что я вам искренне благодарна.

– Крепко сказано!

– Да, но это не решает проблемы с тем, где я буду жить или чем стану заниматься еще целый год, – резонно заметила она. – И я хочу недвусмысленно заявить вам, что ничто на свете – ничто! – не заставит меня вернуться к тете Кларе! А если вы силой отвезете меня к ней, то я снова убегу!

– Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, ты воздержишься от этого, – сухо ответил он, глядя на нее с циничной улыбкой. – Ты будешь делать то, что тебе велят, девочка моя, потому что еще одна легкомысленная выходка с твоей стороны – и я не разрешу тебе выйти в свет в следующем году.

Девушка побледнела от бешенства.

– Вы… вы…

– Довольно этих глупостей! – решительно вмешалась мисс Уичвуд. – Вы оба несете совершеннейшую ерунду, как дети, честное слово! Но я знаю, кто из вас не имеет повода вести себя, как избалованный ребенок.

На щеках мистера Карлетона заалел неяркий румянец, но он пожал плечами и заметил с коротким смешком:

– У меня не хватает терпения разговаривать с упрямыми и непослушными школьницами.

– Я вас ненавижу! – негромким и подрагивающим от сдерживаемых эмоций голосом выдохнула Лусилла.

– Как тебе будет угодно!

– Ради бога, угомонитесь же оба! – раздраженно заявила мисс Уичвуд. – Вы начали ссориться на ровном месте. И речи быть не может о том, чтобы дядя вернул тебя миссис Эмбер, Лусилла, потому что она совершенно ясно дала понять, что не желает твоего возвращения.

– Она передумает! – в отчаянии вскричала Лусилла. – Она часто говорила, что умывает руки, но так никогда и не сделала этого!

– Думаю, что твой дядя не отправит тебя к ней обратно, даже если она передумает. – Мисс Уичвуд выгнула бровь, насмешливо глядя на мистера Карлетона. – Не так ли, сэр?

Карлетон нехотя улыбнулся.

– Если уж на то пошло, то да, не отправлю, – признался он. – Мне представляется, что она совершенно не в состоянии справиться с Лусиллой, следовательно, не может и опекать ее. И теперь мне со всей неизбежностью предстоит найти другого и, будем надеяться, более решительного члена семьи ей на замену.

Вряд ли его слова полностью удовлетворили Лусиллу, но она была настолько рада тому, что он не намерен возвращать ее к миссис Эмбер, что решила проигнорировать оскорбительные для себя намеки. После недолгого молчания девушка робко предложила:

– А нельзя ли мне остаться у дорогой мисс Уичвуд?

– Нет, – решительно отрезал он.

Она проглотила готовый сорваться с языка резкий и неблагоразумный ответ и взмолилась:

– Почему же нет, объясните, прошу вас!

– Потому что, во-первых, она еще меньше подходит на роль твоего опекуна, чем твоя тетка, будучи слишком молодой для этого, а во-вторых, она не связана с тобой родственными узами.

– Ничего она не слишком молодая, – с негодованием воскликнула Лусилла, – а очень даже старая!

– …и в-третьих, – продолжал он, и лишь дрогнувшие уголки губ выдали, что он ясно расслышал столь неуместное возражение, – с моей – да и с твоей тоже – стороны было бы крайне неприлично злоупотреблять ее радушием и гостеприимством.

Стало совершенно очевидно, что подобные рассуждения в голову Лусилле пока что не приходили. Несколько мгновений она переваривала услышанное, после чего изрекла:

– Вот как! Об этом я и не подумала. – Бросив умоляющий взгляд на мисс Уичвуд, она сказала: – Я… ни за что на свете не стала бы навязываться вам, мадам, но… разве я буду вам в тягость? Прошу вас, скажите мне!

Одарив мистера Карлетона уничтожающим взглядом, мисс Уичвуд ответила:

– Нет, не будешь, но с одним из возражений, выдвинутых твоим дядей, я не могу не согласиться. Я не состою с тобой в родственных отношениях, и это будет выглядеть странно, если тебя заберут у миссис Эмбер и передадут моему попечению. Подобный шаг даст пищу самым досужим слухам и домыслам, что, я уверена, не доставит тебе удовольствия. Более того, скандал такого рода непременно коснется и миссис Эмбер, чего, я знаю, тебе бы не хотелось. Потому что какие бы нелепые ограничения она на тебя ни налагала, она неизменно, пусть и неуклюже, действовала, исходя исключительно из твоих интересов.

– Да, – неохотно признала Лусилла. – Но только не тогда, когда она пыталась заставить меня принять предложение Ниниана!

Мистер Карлетон, цинично внимавший их разговору, решил, что племянница, по его собственному выражению, уравняла шансы, но оказалось, что удар не достиг цели. Мисс Уичвуд парировала:

– Не удивлюсь, если она полагала, что заботится о твоем благополучии. Вспомни, любовь моя, что Ниниан был твоим другом детства! И миссис Эмбер вполне могла надеяться, что с ним ты обретешь подлинное счастье.

– Мадам, вы… вы! пытаетесь уговорить меня вернуться в Челтенхем? – с подозрением осведомилась Лусилла.

– Ни в коем случае! – спокойно ответила мисс Уичвуд. – Не думаю, что это будет правильным решением. Я всего лишь пытаюсь показать, что если тебе, как бы невероятно это ни звучало, удастся убедить своего дядю назначить меня твоим опекуном, предпочтя всем остальным родственникам, то мы втроем подвергнемся самому строгому порицанию. Не стану скрывать, что мне бы этого очень не хотелось. А в твоем случае это будет и вовсе губительно, потому как, можешь не сомневаться, миссис Эмбер сообщит всем своим друзьям и знакомым, включая и твоих родственников, что ты совершенно отбилась от рук и предпочла ее обществу постороннего человека, что…

– …будет чистой правдой! – закончил вместо нее мистер Карлетон.

– …что, – продолжала мисс Уичвуд, пропустив мимо ушей его невежливое замечание, – разрушит твое будущее куда надежнее, чем ты себе представляешь. Поверь мне, Лусилла, нет ничего более губительного для девушки, чем создать себе репутацию – пусть даже несправедливо! – легкомысленной, неуправляемой и дурно воспитанной особы, готовой, скорее, завязывать подвязки на публике, чем подчиняться чьей-либо власти.

– Это было бы очень плохо, не так ли? – пробормотала Лусилла, на которую явно произвело впечатление яркое описание опасностей, с которыми было сопряжено ее положение.

– Несомненно, – заверила ее мисс Уичвуд. – Вот почему я придерживаюсь мнения, что твой дядя должен устроить так, чтобы до своего официального дебюта ты оставалась бы у кого-либо из своих родственников – предпочтительно у того, кто живет в Лодоне и в состоянии преподать тебе урок достойного поведения в обществе, до того как ты войдешь в него. Он – единственный член семьи твоего отца, с кем я знакома, но, надеюсь, не единственный ее представитель. – Она повернула голову, вперив вопросительный взгляд в мистера Карлетона: – Скажите мне, сэр, имеются ли у Лусиллы тетки или кузины с вашей стороны, с кем ее можно было бы поселить на вполне законных основаниях?

– В общем-то, есть моя сестра, – задумчиво протянул он.

– Моя тетя Каролина? – с сомнением поинтересовалась Лусилла. – Но ведь она инвалид!

– Да, прикидываться смертельно уставшей – ее любимое занятие, – согласился он. – Она страдает некой таинственной хворью, которая не поддается ни диагнозу, ни, соответственно, излечению. Один из самых странных ее симптомов состоит в том, что она обостряется до неприличия в тот самый момент, когда леди просят сделать то, чего она делать не желает. Ей случалось впадать в прострацию при одной мысли о том, что нужно побывать на вечеринке, которая обещала быть исключительно скучной. И никто, разумеется, не может гарантировать, что она не погрузится в самую черную меланхолию, если я предложу ей взять тебя под свою опеку, посему я не стану этого делать. Я не желаю, чтобы меня обвинили в ее смерти.

Лусилла захихикала, но выразила нескрываемое облегчение, откровенно признавшись, что жизнь с леди Ламбурн будет еще невыносимее, чем с миссис Эмбер.

– Кроме того, – добавила она завершающий штрих, – я ведь совсем ее не знаю. Я встречалась с ней один-единственный раз, много лет назад, когда мама взяла меня с собой, чтобы нанести ей утренний визит. Я была совсем еще ребенком, но она не показалась мне больной. Помню, она была очень красива и потрясающе элегантна. Разумеется, она говорила маме, что редко может похвастать хорошим самочувствием, но то, как она это сказала, вовсе не подразумевало, что она страдает каким-то неизлечимым недугом.

– Ага, должно быть, это было еще до того, как она обрела статус вдовы, – отозвался он. – У Ламбурна достало здравого смысла сыграть в ящик, после того как он сообразил, куда ветер дует.

– Сколько же врагов вы, должно быть, нажили себе своим невоздержанным языком! – заметила мисс Уичвуд. – Могу я предложить, чтобы вместо несправедливых, как мне представляется, обвинений своей сестры во всех смертных грехах вы занялись бы вопросом о том, кому из своих родственников поручить опеку над Лусиллой до тех пор, пока леди Тревизиан не сочтет возможным представить ее обществу?

– Разумеется! – с искренним радушием согласился он. – Я приложу все усилия, но в данный момент я оказался в тупике и потому вынужден, пусть и с большой неохотой, просить вас продолжить исполнять обязанности дуэньи, кои вы взвалили на себя самостоятельно.

– В таком случае, – заявила она, поднимаясь из-за стола, – нам больше нечего здесь делать, и мы позволим себе покинуть вас, сэр. Идем, Лусилла! Поблагодари своего дядю за гостеприимство и пойдем домой.

Он не сделал попытки задержать их, а лишь насмешливо проговорил, набрасывая шаль на плечи мисс Уичвуд:

– Примите мои комплименты, сударыня! Должно быть, вам было нелегко не отреагировать на эту колкость?

– О нет, ничуть не бывало! – парировала она без малейшего колебания. – Много лет назад отец научил меня не обращать внимания на тот вздор, что несут всякие грубияны.

Мистер Карлетон коротко рассмеялся.

– Не в бровь, а в глаз! – признал он и, отвернувшись, небрежно провел пальцем по щеке Лусиллы. – Au revoir[23], племянница! – сказал он, ласково улыбнувшись ей. – Прошу тебя, постарайся восстановить фамильную репутацию, которую я подверг такой опасности.

Затем он проводил их вниз и, пока посылали за экипажем мисс Уичвуд, проявив исключительную вежливость, вовлек ее в приятный разговор обо всяких пустяках. Впрочем, вскоре их прервал щегольски разодетый молодой человек, вошедший в холл с улицы. Едва взор его живых глаз остановился на мисс Уичвуд, как он устремился к ней, воскликнув:

– Так я и знал, что сегодня мне улыбнется фортуна! Моя дорогая леди, как поживаете?

Она протянула ему руку, которую он моментально поднес к губам, и ответила:

– Здравствуйте, мистер Килбрайд! Полагаю, вы прибыли в Бат, чтобы нанести визит своей бабушке? Надеюсь, с ней все в порядке?

– О, даже слишком! – с комическим воодушевлением ответил молодой человек. – И еще она раздражена сверх всякой меры, но непонятно почему! Это меня просто убивает!

Мисс Уичвуд никак не отреагировала на эти слова и коротко представила его своим спутникам. В ее манерах сквозил явственный холодок: она давала понять, что задерживаться ему не стоит, но он предпочел не обратить на это внимания. Обменявшись коротким кивком с мистером Карлетоном, с которым был знаком, он заговорил с Лусиллой и очаровал ее, так как, сидя в экипаже рядом с мисс Уичвуд, девушка призналась ей, что он самый обходительный мужчина из всех, кого она когда-либо встречала.

– В самом деле? – с точно рассчитанной небрежностью осведомилась мисс Уичвуд. – Да, пожалуй, он забавен, но его остроумие часто бывает дурного тона, а еще он неисправимый льстец и притворщик, что я нахожу утомительным. Кстати, твой дядя попросил меня подыскать тебе новую горничную, поэтому ты не откажешься сходить со мной завтра утром в Бюро по найму?

– Правда? – не веря своим ушам, вскричала Лусилла. – Да, конечно, пойду, мадам! А мы можем заглянуть в Питьевую галерею? Там будет Корисанда со своей мамой, и я обещала ей, что спрошу у вас, можно ли мне присоединиться к ним.

– Да, разумеется. А мы, пока будем в городе, должны купить тебе новую пару перчаток, которые ты наденешь на свою вечеринку.

– Вечерние перчатки? – затаив дыхание, поинтересовалась Лусилла. – Они станут первыми у меня, потому что тетя всегда покупала мне только митенки[24], словно я глупая школьница! Это дядя сказал, что я могу их купить и нанять горничную?

– Я не спрашивала, – ответила мисс Уичвуд. – Но, насколько я успела узнать его, почти уверена, что он ответил бы в свойственной ему невежливой манере, что совершенно не разбирается в подобных вещах и что я вольна поступать, как сочту нужным.

Лусилла весело рассмеялась и сказала:

– Да, но кто будет платить за них, он? Я знаю, что длинные перчатки очень дорогие, а… а у меня осталось не очень много денег на булавки.

– Можешь не переживать об этом: разумеется, он заплатит! – ответила мисс Уичвуд и добавила со злорадным удовлетворением: – Гордость не позволит ему надолго оставить свою подопечную со мной, пусть даже в качестве гостьи, и я льщу себя надеждой, что сумела внушить ему достаточно уважения к собственной персоне, чтобы он не предложил заплатить мне за то, что я присматриваю за тобой. Не удивлюсь, если он попытается перевести на меня содержание, которое выплачивалось миссис Эмбер. Что до твоих страхов, что он откажется возместить стоимость твоих покупок, то они беспочвенны! Он скорее станет поощрять твою экстравагантность из опасения, что если откажется платить, то это сделаю я!

Глава 7

На следующее утро, направляясь по Аппер-Кэмден-Плейс к улице Гей-стрит, мисс Уичвуд и Лусилла встретили Ниниана Элмора, спешащего им навстречу. Они сразу же обратили внимание на то, что тот буквально кипит от негодования, потому как, едва поздоровавшись с ними, он выпалил, что как раз собрался к ним в гости. Не дожидаясь ответа, он звенящим от напряжения голосом осведомился:

– Как вы думаете, мадам, что произошло?

– Понятия не имею, – ответила мисс Уичвуд. – Расскажите нам!

– Непременно! Вы не поверите! Я и сам с трудом верю в то, что это произошло на самом деле. Я хочу сказать… когда вы вспомните то, что имело место быть, зная, что во всем виноваты они, а вовсе не я… Словом, это буквально сводит меня с ума, как и любого другого на моем месте!

– Но все-таки, что случилось? – нетерпеливо пожелала узнать Лусилла.

– И ты еще спрашиваешь! Подожди, когда узнаешь, то будешь взбешена не меньше меня. Нет, подумать только…

Она вновь перебила его, топнув ногой и плотнее закутавшись в длинную мантилью, потому что дул холодный пронизывающий ветер. – Ради всего святого, рассказывай, не неси всякую ерунду, заставляя нас стоять на этом ледяном сквозняке! – едва ли не выкрикнула девушка.

Одарив ее гневным взглядом, он с чопорной строгостью заявил, что как раз собирался это сделать, когда она так грубо прервала его. Демонстративно повернувшись к ней спиной, юноша обратился к мисс Уичвуд и зловещим тоном сообщил:

– Я получил письмо от своего отца, мадам!

– И это все? – презрительно осведомилась Лусилла.

– Нет, не все! – огрызнулся он. – Но ты же не даешь мне и слова сказать!

– Замолчите! – вмешалась мисс Уичвуд, изрядно утомленная происходящим. – Нельзя ссориться на улице, то есть, можно, конечно, но умоляю вас не делать этого! Отец лишил вас наследства, Ниниан? И если так, то почему?

– Нет, пока что нет, – ответил молодой человек, – но меня не удивит, если он поступит так в ближайшее время. Впрочем, я надеюсь, что это не в его власти, учитывая условия акта установления доверительной собственности, составленного моим дедушкой. В то время я не придал этому особого значения, хотя и подписал какие-то бумаги, но отец грозится перестать выплачивать мне содержание, заодно отказываясь выплатить мои долги в Бате, если я немедленно не вернусь в Чартли! Я… я и представить себе не мог, что он способен на такое! Говорю вам, у меня буквально открылись глаза. Он всегда казался мне… лучшим из отцов и… самым внимательным и чутким, так что могу вам признаться, это больно меня ранило! Но будь я проклят, если приползу обратно в Чартли, поджав хвост, словно натворил что-то непотребное, чего не было и в помине!

– Действительно, все это очень странно, – согласилась мисс Уичвуд. – Но должно же быть этому какое-то объяснение! Давайте прогуляемся до Гей-стрит, пока Лусилла не замерзла окончательно, и вы поделитесь с нами своими соображениями о том, почему ваш отец выдвинул подобный ультиматум.

Ниниан согласился, пристроился между ними, и они двинулись дальше. Молодой человек сообщил, что лорд Айверли, подобно миссис Эмбер, решил умыть руки в истории с Лусиллой, чье поведение показало ему, что она недостойна быть принятой в их семью, поскольку лишена чувства приличия, скромности и деликатности – словом, она безнадежно уронила себя в его глазах.

Проигнорировав возмущенное сопение Лусиллы, он закончил свое повествование словами:

– И вот теперь он запрещает мне видеться с ней и требует, чтобы я немедленно вернулся в Чартли под угрозой его сильнейшего неудовольствия. Можно подумать, это не он виноват в том, что она сбежала из дому! А ведь так оно и было! Клянусь богом, мисс Уичвуд, его письмо привело меня в такую ярость, что я готов немедленно жениться на Лусилле!

Лусилла, с негодованием выслушавшая его речь, с горячностью воскликнула:

– Он получит по заслугам, если ты это сделаешь! Но, на мой взгляд, ты должен просто забыть об этом письме. Потому что оба мы не хотим этого брака и даже если бы и хотели, то не думаю, что мой дядя даст на него свое согласие. А я не могу выйти замуж без его благословения, разве что сбежать за границу, на что я никогда не соглашусь, даже ради того, за кого захотела бы выйти замуж. Это было бы непростительно с моей стороны, не так ли, мадам?

– Да, безусловно, – согласилась мисс Уичвуд. – Кроме того, вы оба сожалели бы о своем поступке до конца жизни.

– Я все понимаю и, в общем-то, не собирался предпринимать ничего подобного, – проворчал Ниниан. – Тем не менее я скорее согласился бы соединиться с тобой узами брака, чем безропотно подчиниться столь безумному приказу, честное слово!

К облегчению мисс Уичвуд, Лусилла спокойно отнеслась к его словам. Она сказала:

– Должна признаться, такое требование действительно способно довести до отчаяния кого угодно. Оно было бы несправедливым даже по отношению к непочтительному сыну, а ведь ты совсем не такой. А самое удивительное заключается в том, что он не поднимал шума даже тогда, когда ты пытался посвататься к той дамочке в Лондоне, а уж она-то не подходила тебе куда больше, чем я, не так ли?

Он одарил ее гневным взглядом.

– Вот что я тебе скажу, Люси. Пора бы тебе уже научиться держать язык за зубами! Кроме того, ты ничего не знаешь об этом. Я вовсе не пытался посвататься к ней. Это был простой флирт. Холостяцкая прихоть! Тебе этого не понять, но можешь быть уверена, что отец меня понял.

– Что ж, если он понял тебя тогда, почему не понимает сейчас? – резонно возразила Лусилла. – Это представляется мне полным идиотизмом!

– А мне кажется, – вмешалась мисс Уичвуд, – что лорд Айверли написал вам, пребывая в таком гневе, что не задумывался о том, какое действие окажет на вас, Ниниан, его несдержанное письмо. Осмелюсь предположить, что сейчас он уже сожалеет о нем. Я уверена, для него стало шоком, когда он понял, что поссорился с вами, поскольку, полагаю, такого не случалось раньше. А еще я не сомневаюсь в том, что, хотя он может и не признаться себе в этом, ваш отец понимает, что был неправ в этой истории с Лусиллой. После того, как ему много лет потакали во всем, – ведь он долгие годы поступал по-своему, не считаясь ни с кем, – он, естественно, впал в бешенство, впервые столкнувшись с сопротивлением, тем более с вашей стороны, мой мальчик! Вы сами говорили нам, что расстались с ним со скандалом, и я полагаю, он был уязвлен…

– Да, мы поссорились, но впоследствии я пожалел об этом и даже собирался вернуться и попросить прощения, но тут пришло его письмо. И теперь я этого делать не буду! Я мог бы извинить его за то, что он накричал на меня, но простить того, что он наговорил о Лусилле, я не могу… если только он не возьмет свои слова обратно. Не то что бы я одобрял ее побег, чего нет и в помине, но обвинять ее в распутном поведении, как это сделал он, хотя я и не намеревался повторять его слова, да еще упрекать ее в том, что она уронила себя в его глазах, несправедливо и непростительно!

Оставив при себе собственное мнение о глупости лорда Айверли, мисс Уичвуд тактично ответила:

– Вы, разумеется, поступите так, как считаете нужным, но я полагаю, что хотя бы из вежливости вы должны ответить своему отцу, и постарайтесь ничем не выразить своего негодования. А если вы, вдобавок, и сами собирались вернуться, чтобы попросить прощения…

– Да, но теперь я отказался от этого намерения! – воинственно заявил он.

– Когда вы успокоитесь, – сказала она, обезоруживающе улыбаясь ему, – то, полагаю, здравый смысл подскажет вам, что вы должны извиниться перед ним за свою излишнюю резкость. Думаю, вам не стоит вообще упоминать Лусиллу, потому что какой смысл защищать ее от обвинений, которые и сам лорд Айверли уже наверняка признал несправедливыми? Что же касается его приказания явиться к нему, то будет неумно выказывать открытое неповиновение, потому как вы выставите себя непослушным мальчишкой, кричащим: «Не хочу и не буду!» Согласитесь, куда достойнее будет ответить, что вы непременно приедете в Чартли, но в данный момент в Бате вас удерживают срочные дела и встречи, отказаться от которых было бы невежливо.

Ее житейская мудрость явно произвела на молодого человека большое впечатление, и он воскликнул:

– Клянусь богом, в самую точку! Я напишу ему, как вы предлагаете. Думаю, он должен устыдиться; вдобавок я покажу ему, что уже не мальчик, а взрослый мужчина, которым нельзя помыкать и который заслуживает уважения! Более того, я напишу и маме, хотя после того, что она наговорила мне… Словом, как бы они ни решили поступить, я не дам им лишнего повода для недовольства.

Мисс Уичвуд выразила полную поддержку его намерениям; к этому времени они дошли до Гей-стрит и распрощались с ним, посоветовав ему заглянуть в Питьевую галерею, если у него нет более срочных дел, поскольку они собираются туда после того, как нанесут визит в одно место и сделают кое-какие покупки. Так как ее целью было не дать ему написать ответ на письмо отца, пока гнев его не утихнет, то Эннис с удовлетворением отметила готовность, с какой он ухватился за ее предложение. А когда свою лепту внесла и Лусилла, добавив, что там будет и ее дорогая подруга, мисс Корисанда Стинчкомб, и поручив ему передать ей записку, молодой человек нахмурился и вприпрыжку припустил вниз по холму.

– Это придаст его мыслям иное направление, – доверительно сообщила Лусилла, – поскольку вчера я заметила, что она очень ему понравилась.

– Ты молодец, – похвалила свою подопечную мисс Уичвуд. – А вот напоминать ему о его лондонской пассии не стоило.

– Да, вы правы, – виновато согласилась Лусилла. – Я поняла, что сморозила глупость, едва только слова эти сорвались у меня с языка. Хотя я не представляю, отчего он так оскорбился: он ведь сам рассказывал мне о ней!

Мисс Уичвуд была избавлена от необходимости вдаваться в объяснения, поскольку к этому времени они уже поднялись по ступеням, ведущим к дверям Бюро по найму, которое рекомендовала им миссис Уордлоу. Почтенная экономка нашла с помощью этого агентства очень респектабельную молодую особу на место второй горничной в Кэмден-Плейс, и та произвела на нее столь благоприятное впечатление, что она без колебаний направила свою госпожу в эту контору. Лусилла оказалась буквально раздавлена претензией владелицы Бюро на элегантность и покорно соглашалась со всем, что предлагала ей мисс Уичвуд. Когда же они покинули контору, она призналась своей патронессе, что величавая мисс Поплетон напугала ее до смерти, так что она прониклась глубочайшей признательностью к мисс Уичвуд за то, что та не покинула ее.

– Когда в Кэмден-Плейс придут на собеседование служанки, которых она пришлет, вы ведь тоже будете с ними разговаривать, правда? – с тревогой поинтересовалась она.

Получив утвердительный ответ, она вприпрыжку пустилась в путь рядом с мисс Уичвуд и на радостях купила не одну, а целых две пары длинных лайковых перчаток, которые, по ее словам, наконец-то позволят ей почувствовать себя взрослой.

Поскольку сезон в Бате только-только начинался, музыкантов, которые развлекали почтенную публику по утрам в Питьевой галерее, еще не было, а вот первые посетители уже появились. Бо́льшую часть из них составляли инвалиды, ковылявшие на костылях и пораженные подагрой или ревматизмом, а также немощные старики, страдающие расстройством пищеварения и надеющиеся обрести панацею для своей больной печени, отягощенной излишествами прошлых лет. Были здесь и несколько вдов, которых мучили нервные расстройства и которые были свято убеждены в том, что перечисление их многочисленных недугов и еще более многочисленных снадобий от них представляют такой же интерес для тех знакомых, кого они смогли залучить в слушатели, как и для них самих. Но поскольку многих хронических больных сопровождали более юные члены их семейств, то в толпе, состоящей, на первый взгляд, исключительно из престарелых калек, попадались и совсем еще молодые люди, не подверженные ни одной из многочисленных хворей, для лечения которых минеральные воды Бата считались непревзойденным средством. По большей части, в роли сопровождающих выступали представительницы слабого пола, но встречались и исключения. К числу последних принадлежал и обаятельный мистер Килбрайд, который во время своих частых визитов в Бат, вызванных в основном финансовыми соображениями, неизменно сопровождал свою бабушку в Питьевую галерею, которую бережно усаживал в кресло, подносил ей стакан подогретой минеральной воды и с величайшим вниманием высматривал в толпе ее знакомых. Подведя к старушке очередную несчастную жертву и благополучно усадив ее (или его) рядом с ней, остаток времени он проводил, прогуливаясь по галерее, обмениваясь приветствиями со случайными знакомыми и легкомысленно флиртуя с хорошенькими девушками, буде таковые попадались ему на глаза.

Помимо сезонных посетителей, здесь были и местные жители, и первым из них в Питьевой галерее мисс Уичвуд заметила не кого иного, как лорда Бекенхема. Он разговаривал с какой-то леди в несообразной шляпке, украшенной торчащими стоймя страусовыми перьями, но, заметив мисс Уичвуд, извинился и прямиком направился к ней, пробираясь сквозь толпу людей, разделявшую их. Лусилла, заприметив Корисанду Стинчкомб, ускакала к ней, бросив мисс Уичвуд на милость лорда Бекенхема.

Тот приветствовал ее с обычной церемонностью, но почти сразу напустил на себя серьезный вид и заявил, что ему очень жаль, если визит ее молодой гостьи привел к столь неприятным последствиям.

– Насколько я понимаю, в Бат пожаловал Оливер Карлетон, и вам пришлось принимать его, – тяжеловесно заявил он. – Разумеется, его визит на Кэмден-Плейс был неизбежен, но целью его, полагаю, было забрать свою племянницу из Бата?

– О нет, не сразу, – жизнерадостно отозвалась мисс Уичвуд. – Вот это наверняка стало бы неприятным последствием. Я надеюсь еще некоторое время насладиться ее обществом. Она восхитительный ребенок, настоящий лучик солнца в доме!

– Признаюсь, она действительно кажется очень милой девушкой, и ее манеры произвели на меня самое благоприятное впечатление, – произнес он покровительственным тоном, который всегда казался ей невыносимым. – Но опасность, сопряженная с ее визитом, состоит в том, что вам придется познакомиться с ее дядей ближе, чем вы сами того желаете. Вы ведь не станете возражать, если я дам вам добрый совет?

– Напротив, сэр, стану, и очень сильно, – заявила она, и в глазах у нее сверкнули искорки разгорающегося гнева. – Полагаю, вы проявляете неуместную дерзость – давайте уж говорить без околичностей! – потому что кто дал вам право советовать мне, как себя вести? Не припоминаю, чтобы я просила вас об этом!

Лорд Бекенхем несколько опешил, получив такой отпор, и разразился многословными и тяжеловесными объяснениями чистоты своих помыслов и намерений, путано и бессвязно разглагольствуя о его заботе о ней и выражая надежду, что когда-нибудь он сможет наставлять ее в ее суждениях, а также об уверенности в том, что сделанное им предупреждение встретило бы полную поддержку ее брата, и еще о своем знании людей и мира… Кажется, он и сам понял, что безнадежно запутался, потому что оборвал свою речь, заявив: – Короче говоря, дорогая мисс Уичвуд, вы даже не подозреваете, хотя в этом нет ничего плохого, насколько неподходящим знакомым для утонченной леди является Карлетон! Особенно для такой знатной дамы, как вы. Я убежден, что ваш досточтимый брат целиком и полностью поддержал бы меня в этом вопросе, так что мне нет нужды добавлять что-либо еще.

Она одарила его беззаботной улыбкой, сказав при этом:

– Действительно, сэр, в этом нет ни малейшей необходимости! На самом деле вам вообще не было нужды говорить что-либо. Но поскольку вы так обеспокоены моим благополучием, то позвольте вас уверить, что мое знакомство с мистером Карлетоном не сопряжено с каким-либо риском ни для моей репутации, ни для моей добродетели. Он самый грубый мужчина из всех, кого я когда-либо встречала, и я не настолько невежественна, чтобы не понимать, что он из тех, кого называют распутниками, но из заслуживающего доверия источника – от него самого! – мне известно, что он никогда не соблазняет благородных леди. Поэтому вы можете быть спокойны на мой счет, и прошу вас более не заговаривать со мной об этом!

Рядом прозвучал чей-то голос, в котором сквозило веселое изумление.

– Полагаю, он не уймется, и вы сами видите, что до спокойствия ему далеко, – сказал мистер Карлетон. Он кивнул Бекенхему, который буквально раздулся от враждебности, и поприветствовал его со снисходительной терпимостью, которая еще сильнее разъярила его светлость. – Как поживаете, Бекенхем? – осведомился он. – Говорят, в прошлом месяце вы приобрели у «Кристис» сомнительного Брейгеля, но, очевидно, слухи лгут.

– Я действительно приобрел его и вовсе не считаю сомнительным, – ответствовал его светлость, побагровев от усилий подавить обуревавшую его злобу. – А вот я слышал, что вы сами хотели купить его, Карлетон!

– Нет-нет! Только не после того, как мне представилась возможность рассмотреть его повнимательнее, – успокаивающе пояснил мистер Карлетон. – Это не я был тем участником, который заставил вас так высоко поднять ставку, – собственно говоря, я вообще не принимал участия в аукционе. – С удовлетворением отметив, какой эффект произвели его слова на взбешенного знатока искусства, он добавил, с явным намерением насыпать соли на рану: – Мне не сказали, кто был вашим неудачливым соперником: без сомнения, какой-нибудь недалекий простофиля.

– Должен ли я понимать вас так, что и меня вы полагаете простофилей? – пожелал узнать разгневанный Бекенхем.

Мистер Карлетон в преувеличенном удивлении приподнял свои черные брови и озадаченным тоном ответил:

– Ради всего святого, с чего вы взяли? Вы же не могли не заметить, мой дорогой Бекенхем, что я воздержался от того, чтобы сказать: «Еще один недалекий простофиля»!

– Позволю себе заметить вам, Карлетон, что нахожу ваш… ваш юмор оскорбительным.

– Да ради бога! – откликнулся мистер Карлетон. – Я даю вам позволение говорить все, что вздумается! Несправедливо было бы с моей стороны отказаться дать вам его, когда мне никогда и в голову не приходило попросить у вас разрешения сообщить вам, что нахожу вас смертельно скучным, что и говорю вам на протяжении вот уже многих лет.

– Будь мы в другом месте, – сквозь зубы процедил лорд Бекенхем, – я мог бы и не устоять перед искушением отвесить вам пощечину, сэр.

– Следует надеяться, что у вас достанет ума устоять перед ним, – с деланным сочувствием ответил мистер Карлетон. – Это был бы очень глупый поступок, достойный настоящего простофили, вы не находите?

Поскольку Бекенхем прекрасно знал, что Карлетон славится не только своей грубостью, но и безжалостной жестокостью на боксерском ринге, подобный ответ привел его в такую ярость, что он едва заметно кивнул мисс Уичвуд, развернулся и зашагал прочь, поджав губы и нахмурившись. Чело его было мрачнее тучи.

– Никогда не понимал, – заметил мистер Карлетон, – почему многие не могут избавиться от таких помпезных идиотов, как этот тип.

– Быть может, – предположила мисс Уичвуд, – потому, что очень немногие – если вообще есть такие – могут быть столь же грубы, как и вы.

– Да, пожалуй, именно в этом и заключается причина, – кивнул он.

– Вам должно быть стыдно! – сообщила она ему.

– Как я должен вас понимать? Только не говорите мне, что вам не хотелось избавиться от этого типа.

– Да, – признала она, – хотелось, но только потому что он ужасно разозлил меня. Я сама намеревалась дать ему отпор, но вы прервали нас. По крайней мере, я была бы вежливее.

– Значит, вы плохо знаете его, если полагаете, что добились бы своего, – сказал он. – Броню его самомнения не может пробить ничто, кроме откровенной грубости. Он способен разогнать гостей быстрее, чем кто-либо другой.

Она улыбнулась и снисходительно заметила:

– Бедняга! Его нельзя не пожалеть!

– Напрасная трата сочувствия, поверьте мне. Смею вас уверить, что он не поверит своим ушам, если кто-нибудь скажет ему, что он достоин жалости. Лорд настолько преисполнен чувства собственной значимости, что когда люди начинают зевать во время его нравоучений, он жалеет их, поскольку, по его мнению, только ущербность и умственная неполноценность делает их неспособными воспринимать его ценные указания.

Вспомнив, сколько раз его светлость доводил ее буквально до исступления своими велеречивыми нотациями, кои неизбежно сопровождались невыносимыми попытками просветить ее или исправить то, что его безупречный вкус полагал ошибочными художественными суждениями, она не могла не улыбнуться, но тут же поспешила сгладить впечатление, заявив, что пусть он и несколько утомителен, но у него имеется масса достоинств.

– Надеюсь, – сказал он. – У всех есть свои положительные стороны. Даже у меня! Их немного, разумеется, но они есть.

Мисс Уичвуд почла за благо пропустить этот намек мимо ушей и вновь принялась защищать лорда Бекенхема.

– Он достоин всяческого уважения, – с упреком заявила она. – Его поведение неизменно безупречно, вкус превосходен, а принципы тверды. Кроме того, он любящий брат и вообще… вообще очень достойный человек.

– Не думаю, что вам стоит поощрять его в упрямстве, с которым он вас преследует, – сказал Карлтон, качая головой. – Вы добьетесь только того, что этот бедолага сделает вам предложение, а если вы не примете его, то разобьете ему сердце, и ему останется только покончить с этой постылой жизнью, чтобы не впасть в черную меланхолию.

Нарисованная им картина получилась столь впечатляющей, что мисс Уичвуд не выдержала и рассмеялась, не преминув, впрочем, сообщить ему, как только немного овладела собой, что он поступает очень дурно, потешаясь над теми, чьи моральные устои выше его собственных.

– Если уж на то пошло, то и вам не подобает смеяться над ним, – парировал он.

– Я знаю, – ответила она. – Но я смеялась не над ним, а над теми глупостями, что вы говорили о нем. А теперь, если вы желаете поговорить о Лусилле…

– Нет, не желаю. Кто этот молодой оболтус рядом с ней?

Она взглянула в дальний конец комнаты, где вокруг Лусиллы уже собралась небольшая толпа.

– Ниниан Элмор, если вы имеете в виду того симпатичного юношу.

Он поднес к глазам лорнет.

– Ага, значит, это и есть наследник Айверли, верно? Парнишка выглядит совсем недурно, но он еще ребенок. И ноги у него похожи на спички. – Он обвел моноклем толпу, и лицо его посуровело. – Я вижу, Килбрайд увивается возле нее, – резко бросил он. – Позвольте заявить вам, что я не желаю, чтобы вы поощряли это знакомство!

Его властный тон неприятно поразил ее, но она ответила с присущим ей смирением:

– Можете быть покойны, мистер Карлетон, я не стану этого делать. Откровенно говоря, мне очень не понравилось, что он подошел к нам вчера вечером и я была вынуждена представить его Лусилле. Он приятный собеседник, и манеры у него очень обходительные, но в сочетании с изрядным обаянием и склонностью отчаянно флиртовать с хорошенькими барышнями это делает его нежелательным кавалером для юной девушки.

Он выпустил из рук лорнет и перевел взгляд на ее лицо.

– А ведь вы неравнодушны к нему, верно? Мне следовало сразу догадаться! Ваши дела меня не касаются, мисс Уичвуд, зато Лусилла заботит чрезвычайно, и я предупреждаю вас, что не допущу, чтобы она угодила в лапы к Килбрайду или какому-либо молодчику его пошиба.

Она ответила ледяным тоном, который странным образом контрастировал с пламенем гнева, пылавшим в ее глазах:

– Прошу вас просветить мое невежество, сэр. Чем, по-вашему, мистер Килбрайд отличается от вас?

Надежда смутить его умерла, не родившись: он всего лишь выглядел изумленным, когда ответил:

– Святой боже! Неужели вы думаете, что я позволю ей выйти замуж за кого-нибудь вроде себя?! Что за дурацкие вопросы вы задаете? А я-то начал считать вас умной и здравомыслящей особой!

Она вдруг поняла, что ей нечего сказать, но ответа от нее и не требовалось. Коротко кивнув на прощание, он отвернулся, оставив ее сожалеть о том, что она позволила раздражению настолько завладеть собой, что пренебрегла приличиями, сообразив это слишком поздно. Благородные дамы не обвиняют даже самых закоренелых повес в распутстве. Она сказала себе, что он сам во всем виноват: это у него она позаимствовала привычку изъясняться предельно ясно и откровенно. Но все было тщетно, ее мучили угрызения совести. Она понимала, что ей придется извиниться перед Карлетоном, и с некоторым удивлением обнаружила, что предпочла бы, чтобы он считал ее вызывающе откровенной, а не пустоголовой.

Заставив себя встряхнуться, она направилась к миссис Стинчкомб, стоявшей в центре группы, собравшейся вокруг нее, и приветствовала ее со своей обычной спокойной улыбкой. Но, прежде чем она успела обменяться приветствиями с остальной компанией, ей пришлось пережить несколько неприятных минут. Виной тому стала Лусилла, которая, завидев свою патронессу, порывисто воскликнула:

– О, мисс Уичвуд, умоляю вас, скажите мистеру Килбрайду, что мы будем счастливы видеть его на вечеринке! Я решила пригласить его, потому что вы сами говорили мне, что я смогу пригласить всех, кого захочу, а я знаю, что он ваш друг! Вот только он говорит, что не осмеливается прийти без вашего позволения.

В эту минуту мисс Уичвуд поняла, что задача опекать Лусиллу будет далеко не такой легкой и приятной, как она себе представляла. Отказать в столь невинно сделанном приглашении было невозможно, и ей оставалось лишь сделать вид, будто ничего не случилось. Мисс Уичвуд сказала:

– Разумеется, если он захочет прийти, я буду рада видеть его.

– Я очень хочу прийти! – тут же воскликнул он и, шагнув вперед, склонился над ее рукой. Подняв голову, он лукаво улыбнулся ей и негромко добавил: – Почему вы не желаете меня видеть, несравненная? Ведь вам наверняка известно, что я могу стать украшением любой вечеринки.

– О да! – небрежно согласилась она. – Как и все забавные болтуны. Но не думаю, что моя вам понравится. Откровенно говоря, она покажется вам пресной – фактически это детский праздник!

– О, в таком случае вы можете смело рассчитывать на меня! На детских праздниках мне нет равных, и я готов организовать любые салонные игры, чтобы вашим юным гостям не было скучно. Шарады, например, или жмурки.

– Не говорите глупостей! – смеясь, возразила она. – Если вы придете, то будете развлекать вдовушек.

– О, нет ничего проще! Мне удается развеселить даже свою бабушку, а для этого, как вам известно, требуется недюжинный талант.

– Плут вы этакий! – сказала она, прежде чем проститься.

Эннис заметила, что к группе присоединился мистер Бекенхем и, подавая ему руку, вдруг решила, что присутствие мистера Килбрайда на ее приеме будет не столь заметно, если она пригласит и мистера Бекенхема. Он был намного моложе Килбрайда, но его умелое обхождение и искушенность в одежде делали его старше, чем он был на самом деле. Его сопровождал молодой человек весьма примечательного вида, которого он представил как Джонатана Хоксбери, своего друга, прибывшего из Лондона, чтобы провести несколько дней в Бекенхем-Корте, так что мисс Уичвуд незамедлительно включила в список гостей и его. О его умственных способностях она составила не очень лестное мнение, но манеры молодого человека были безупречными, а наряд изысканным, и мисс Уичвуд решила, что он, без сомнения, придаст ее вечеринке нужный блеск. Оба джентльмена приняли ее приглашение. Мистер Хоксбери заявил, что весьма обязан ей, а Гарри со свойственным ему легкомыслием заметил:

– Клянусь Юпитером, да, конечно! Мы будем счастливы прийти на вашу вечеринку, дорогая мисс Эннис! А танцы будут?

Мисс Уичвуд быстро ревизовала свои планы. Она пригласила небольшой оркестр, дабы усладить слух гостей классической музыкой, но сейчас решила, что музыканты могут с таким же успехом сыграть несколько контрдансов или даже – сколь смелая мысль! – вальс. Это, разумеется, повергнет в шок нескольких самых чопорных дам престарелого возраста, потому что, несмотря на растущую популярность, коей вальс пользовался в Лондоне, на ассамблеях Бата его не танцевали еще никогда. Зато он, несомненно, поднимет вечеринку на недосягаемую высоту, выделив ее из ряда скучных и заурядных и переместив в разряд модных увеселений. Все эти мысли быстро пронеслись у нее в голове, и она сказала:

– Посмотрим. Это будет зависеть от обстоятельств. Я планировала дать неофициальный прием, а не бал, но все может закончиться импровизированными танцами.

Мистер Бекенхем выразил горячую поддержку этому предположению и между делом сообщил, что его неразговорчивый приятель – умелый танцор. Мистер Хоксбери запротестовал, но выразил надежду, что хозяйка окажет ему честь и позволит пригласить себя на танец. После этого мисс Уичвуд покинула компанию, намереваясь пополнить список своих гостей майором Беверли, который только что вошел в Питьевую галерею, сопровождая свою мать. Он не питал особой склонности к танцам, зато был почти ровесником Килбрайда, а благодаря тому, что в кровавой бойне при Ватерлоо имел несчастье потерять руку, наверняка станет объектом благоговейного интереса юных барышень на вечеринке. Благополучно заручившись его согласием, она двинулась в обход комнаты в поисках новой жертвы. Найдя еще двоих, она вдруг сообразила, что не столько стремится развлечь Лусиллу, сколько спрятать мистера Килбрайда от проницательного взора мистера Карлетона. Мысль эта показалась ей настолько нелепой, что она молча посмеялась над собой, ощутив, впрочем, и нешуточное раздражение: какое ему дело до того, кого она приглашает в свой дом? Его мнение ее никоим образом не интересовало, и она решила, что не станет более думать об этом.

Следующие два дня его не было видно, но вечером третьего он нанес визит на Кэмден-Плейс, дабы сообщить Лусилле, что приобрел для нее выдрессированную кобылу для верховых прогулок.

– Мой грум доставит ее сюда, и он же будет ухаживать за ней, – сказал мистер Карлетон. – Я скажу ему, чтобы он каждый день являлся за распоряжениями.

– Ой! – радостно завизжала Лусилла. – Благодарю вас, сэр! Я чрезвычайно вам признательна! А откуда ее привезут? Когда я смогу прокатиться на ней? Какой она породы? Она мне понравится?

– Надеюсь. Это чалая кобыла, послушная, но быстрая и очень прыгучая. Она из конюшен лорда Уоррингтона, привыкла к дамскому седлу, но купил я ее у «Таттерсоллз»[25], поскольку после смерти жены Уоррингтон от нее отказался. А прокатиться на ней ты сможешь уже послезавтра.

– Ой, как здорово! – воскликнула девушка, хлопая в ладоши. – Неужели вы уезжали из Бата только для этого? Вы специально ездили в Лондон, чтобы купить мне собственную лошадь? Я… я очень вам благодарна! Мисс Уичвуд одолжила мне свою кобылу, она очень славная и быстрая, но мне не хочется брать у нее лошадь, пусть даже она говорит, что сама не ездит верхом.

– И мне это тоже не нравится, – сказал мистер Карлетон. Он поднес к глазам лорнет, глядя на мистера Элмора, который встал при его появлении, но скромно держался позади. – Полагаю, вы и есть молодой Элмор, – сказал он. – В таком случае, как мне представляется, я должен поблагодарить вас за то, что вы позаботились о моей племяннице.

– Да, сэр… но не стоит благодарности, – запинаясь, пробормотал Ниниан. – Я имею в виду, единственное, что я мог сделать, – это отправиться вместе с ней, потому что… мне не удалось убедить ее вернуться обратно в Чартли, несмотря на все мои усилия. Хотя я и сейчас считаю, что именно так ей и следовало поступить.

– Неуправляемая и упрямая девчонка, верно? Примите мои соболезнования!

Ниниан неуверенно улыбнулся.

– Полностью согласен с вами, сэр! – сказал он. – Что ж, она всегда была несговорчивой и упрямой, чтоб вы знали.

– К счастью, у меня не было возможности убедиться в этом на собственном опыте, – язвительно заметил мистер Карлетон.

– Ничего подобного! – мгновенно ощетинилась Лусилла. – А что касается заботы, то я вполне могла позаботиться о себе сама.

– Нет, не могла! – возразил Ниниан. – Ты даже не знала, как добраться до Бата, и если бы я тебя не догнал…

– Если бы ты не влез не в свое дело, я бы наняла карету до Эймсбери, – с вызовом заявила она. – И у нее не отвалилось бы колесо, как у твоей злосчастной коляски.

– Да неужели? А добравшись до Бата, осталась бы без гроша в кармане! И в кого ты такая упрямая?

В эту минуту в комнату вошла мисс Уичвуд и положила конец дальнейшим препирательствам, заявив в свойственной ей невозмутимой манере:

– Сколько раз говорить вам, что я не потерплю ссор и скандалов в собственной гостиной? Здравствуйте, мистер Карлетон!

– Мисс Уичвуд, вы не поверите! – радостно вскричала Лусилла. – Дядя купил мне кобылу – чалую, именно такую, какую выбрала бы и я сама, потому что мне нравятся лошади серой масти, а вам? А еще он говорит, что ухаживать за ней будет его собственный грум, так что теперь и вы сможете ездить с нами верхом!

– Искупаете свою вину в глазах подопечной? – насмешливо сказала мисс Уичвуд, пожимая ему руку.

– Но не в ваших, надеюсь!

Озадаченная, она посмотрела ему в лицо, но тут же отвела взгляд и отвернулась. Ошибиться в выражении его глаз было невозможно. Мистер Карлетон, знаменитый бонвиван, проникся непонятной симпатией к одинокой девушке не первой молодости, которая отнюдь не отличалась легким поведением, а напротив, была аристократкой строгих правил и, несомненно, добродетельной. Первой ее мыслью было, что он намерен очаровать ее, дабы получить carte blanche[26] и развязать себе руки, но она тут же отогнала ее от себя: мистер Карлетон мог быть повесой, но дураком он не был. Быть может, он намеревался просто пофлиртовать с нею, дабы скрасить скуку пребывания в Бате. Вслед за этой мыслью пришел соблазн развеять собственное, все усиливающееся уныние. Ведь он разительно отличался ото всех ее кавалеров: откровенно говоря, она еще не встречала таких мужчин, как он.

Лусилла и Ниниан спорили о том, куда лучше поехать на прогулку. Они вернулись в гостиную, чтобы свериться с путеводителем, который, как уверяла Лусилла, она оставила там.

– А когда они найдут его, – сказала мисс Уичвуд, – то моментально начнут спорить о том, ехать к монументу жрецов или на поле боя[27]. Только полному кретину могла прийти в голову мысль, что они созданы друг для друга!

– Айверли и Клара Эмбер и есть полные кретины, – решительно заключил мистер Карлетон, давая понять, что не намерен более говорить о них. – Надеюсь, вы намерены принять участие в верховой прогулке?

– Да, скорее всего. Хотя я не вижу необходимости играть роль дуэньи при Лусилле, когда рядом с ней находится Ниниан!

– Да, зато мне необходим спутник, который не утомит меня до смерти. Мысль о том, что придется ехать между двумя спорщиками, исполняя обязанности миротворца, меня решительно не привлекает.

Она удивленно спросила:

– Так вы хотите поехать с ними?

– Только если поедете и вы.

– Боитесь, что придется выслушивать препирательства? – с улыбкой поинтересовалась она. – Не стоит! Как мне говорили, они не ссорятся, когда вместе отправляются на прогулку. Корисанда Стинчкомб жаловалась, что они разговаривают исключительно о лошадях, гончих и охоте.

– Еще хуже, – заметил он.

– Вы не любите охоту, мистер Карлетон?

– Напротив! Но я отношусь к ней без фанатизма и уж тем более не считаю возможным утомлять своих собеседников рассказами о том, как гнался за дичью, как падал с коня или каким неуклюжим был один мой товарищ охотник, которого – ясное дело! – спасло от беды только мое непревзойденное искусство верховой езды, или как мастерски держался в седле другой. Подобные истории не интересны никому, кроме самого рассказчика.

– Боюсь, вы правы, – признала она. – Но соблазн похвастаться удачной погоней или умницей лошадью слишком велик, даже если вы знаете, что собеседник слушает вас только потому, что ждет своей очереди похвастаться чем-либо подобным. И тогда уже вам приходится его слушать из элементарной порядочности. Вы со мной не согласны?

– Согласен, поэтому еще много лет назад научился преодолевать этот соблазн. Полагаю, вы и сами охотитесь?

– Когда я жила в деревне, то регулярно ездила на охоту, но переехав в Бат, мне пришлось от нее отказаться, – со вздохом призналась Эннис.

– Почему вы вообще приехали в Бат? – поинтересовался он.

– О, у меня были на то свои причины! – ответила она.

– Если вы хотели поставить меня на место, мисс Уичвуд, то должен сообщить вам, что со мной этот номер не пройдет. И что же это за веские причины?

Она беспомощно взглянула на него, но спустя мгновение сухо ответила:

– Они не касаются никого, кроме меня, сэр! А если вы поняли, что я хотела поставить вас на место, считая ваши вопросы неприличными, то позвольте сказать вам, что дальнейшее обсуждение этой темы я полагаю бестактным.

– Очень может быть, но вы мне так и не ответили.

– Больше я вам ничего не скажу!

– Значит, я с большой долей вероятности могу предположить, что в вашем прошлом сокрыта какая-то мрачная тайна, – не унимался он. – Но мне трудно в это поверить. Будь на вашем месте другая женщина, я бы предположил, что уехать из дому вас вынудил какой-либо скандал, например, несчастная любовь или неудачная интрижка с одним из местных сквайров.

Она презрительно улыбнулась и сказала:

– Умерьте свое воображение, мистер Карлетон! За моей спиной не осталось никаких мрачных тайн, и у меня не было любовных интрижек ни счастливых, ни несчастных!

– Так я и думал, – пробормотал он.

– И вообще, вести подобные разговоры – верх неприличия с вашей стороны! – сердито заявила она.

– Правда, не так ли? – согласился он. – Так все-таки, почему вы приехали в Бат?

– Ваша назойливость просто невыносима! – воскликнула она. – Я приехала в Бат, потому что захотела жить собственной жизнью, а не превратиться со временем в обычную тетю.

– Это я вполне могу понять. Но что заставило вас остановить свой выбор на Бате?

– Я выбрала его, потому что здесь у меня много друзей и потому что отсюда недалеко до Твинхем-Парка.

– И вы никогда не сожалели о своем выборе? Неужели Бат не кажется вам скучным?

Она пожала плечами.

– Иногда случается, но, полагаю, так бывает в любом месте, если вы живете в нем круглый год.

– Святой боже! Вы серьезно?

– О нет! Это преувеличение! Я часто навещаю своего брата и его жену, иногда езжу в гости к своей тете, которая живет в Лайм-Реджисе.

– Веселитесь до упаду, одним словом.

Она рассмеялась.

– Нет, я уже вышла из того возраста, когда на уме одно только веселье.

– Прекратите нести ерунду! – неожиданно резко заявил Карлетон. – Ваша юность осталась позади, хотя иногда я сомневаюсь в этом, но вы еще не достигли поры расцвета, так что избавьте меня от упоминаний о своих преклонных годах, девочка моя.

От негодования у нее перехватило дыхание, а от необходимости дать достойный ответ ее избавило появление Лусиллы, вернувшейся в гостиную в поисках подтверждения своей уверенности в том, что где-то в Лэндсдауне[28] лежат руины саксонской крепости, которую осаждал король Артур.

– А Ниниан говорит, что там нет ничего подобного. Он говорит, что такого исторического персонажа, как король Артур, вообще не существовало! Что все это выдумки и легенды! Но ведь это не так, правда? Об этом написано в путеводителе, и хотела бы я знать, что заставляет Ниниана думать, будто он умнее путеводителя!

– О боже! – пробормотал мистер Карлетон и поспешил откланяться.

Глава 8

На следующий день лорд Бекенхем явился на Кэмден-Плейс, чтобы принести извинения мисс Уичвуд. Поскольку слуги были заняты приготовлениями к вечернему приему, визит его пришелся очень некстати; Лимбури или Джеймс, привратник, наверняка сообщили бы его светлости, что мисс Уичвуд нет дома. К несчастью, Лимбури находился в кладовой, отбирая столовое серебро и бокалы для тридцати с лишним гостей, а Джеймс, которому помогали посыльный и две горничные, переставлял мебель в гостиной, и потому дверь лорду Бекенхему отворила совсем еще юная служанка, чья жалкая попытка пролепетать, что ее госпожа никого не принимает, не остановила его светлость. С высокомерной снисходительностью, которая повергла ее в трепет, он заявил, что мисс Уичвуд непременно уделит ему несколько минут своего времени, и вошел в дом. Девушка испуганно отступила перед столь уверенным вторжением, пояснив впоследствии Лимубри, который не преминул сурово отчитать ее, что он прошел мимо нее, как сквозь пустое место. Ей ничего не оставалось, как провести его в библиотеку в задней части дома и поспешно отправиться на поиски своей хозяйки. После бесплодных поисков на верхних этажах она обнаружила ее в подвале, совещающейся с шеф-поваром, так что Бекенхему пришлось довольно долго томиться в ожидании, пока наконец не появилась мисс Уичвуд.

Она была в не слишком благостном расположении духа и, коротко поприветствовав лорда, сообщила, что может уделить ему всего несколько минут, поскольку очень занята, и попросила его без долгих прелюдий перейти к делу, которое привело его сюда.

Его ответ обезоружил ее. Он сказал, не выпуская ее руки из своей:

– Я знаю, что сегодня вечером вы устраиваете прием, не так ли? Я задержу вас ровно настолько, чтобы вымолить у вас прощение за происшедшее вчера между нами в Питьевой галерее. Поверьте, лишь искренняя забота о вашем благополучии подвигла меня произнести слова, которые вы сочли неуместными и дерзкими. Я хочу заверить вас, мисс Уичвуд, что не вкладывал в них дерзости, и покорнейше прошу простить меня.

Ее негодование угасло. Она сказала:

– Разумеется, я прощаю вас, Бекенхем. Не придавайте этому слишком большого значения. Всем нам случается иногда наговорить лишнего.

Он прижался губами к ее руке.

– Вы слишком добры и слишком щедры ко мне. – Лорд был явно тронут. – Узнав от Гарри, что вы пригласили его и молодого Хоксбери на свой прием сегодня вечером, а меня обошли вниманием, я испугался, что сильно оскорбил вас и не заслуживаю прощения.

– Какая чепуха! – сказала она. – Я не пригласила вас, потому что это вечеринка для Лусиллы, и гости будут представлены исключительно девушками, еще не вышедшими в свет, их братьями и кавалерами и разбавлены несколькими заботливыми родителями. С ними вам будет скучно.

– С вами мне никогда не будет скучно, – просто ответил он.

Она вдруг представила, как он остается один и впереди его ждет долгий и пустой вечер, он чувствует себя никому не нужным, зная, что брат с приятелем отправились веселиться… Эннис стало жаль его, и, поддавшись минутному порыву, она сказала:

– Да приходите же, разумеется, если согласны терпеть общество детей и престарелых вдов.

Не успели слова эти сорваться с ее губ, как она пожалела о них. Слишком поздно Эннис вспомнила, что Бекенхем привык к одиночеству. Гарри редко случалось проводить вечера дома, а когда его упрекали в этом, он говорил, что Билл не нуждается в его обществе. Тереза, старшая сестра Бекенхема, жаловалась, что у него вошло в привычку удаляться в библиотеку после ужина, где он сосредоточенно изучает каталог своих сокровищ или переставляет в шкафах всевозможные безделушки.

Она поспешно добавила в безнадежной попытке заставить его оказаться от приглашения:

– Должна предупредить вас, сэр, что на вечеринке будет присутствовать и дядя Лусиллы. Быть может, вы предпочтете не встречаться с ним.

– Полагаю, – с чувством снисходительного превосходства заметил он, – что я в достаточной мере владею собой, чтобы не ставить вас в неудобное положение, затеяв ссору с Карлетоном под вашей крышей, дорогая мисс Эннис!

После чего, вновь цветисто выразив свою благодарность и восхищение, он откланялся. А ей оставалось лишь корить себя за то, что она поддалась минутной слабости, в очередной раз поощрив его беспочвенные притязания.

Остаток дня прошел без инцидентов, если не считать прибытия Элизы Брайгем, которую наняли на место горничной Лусиллы. Эннис была готова к тому, что слуги-старожилы встретят в штыки эту женщину с приятным лицом. Но хотя Джарби осторожно высказалась, что, дескать, еще слишком рано судить о том, что та собой представляет, она добавила, что мисс Брайгем, похоже, знает свое дело, а миссис Уордлоу и Лимбури одобрительно отозвались о своей новой коллеге.

– Очень благовоспитанная молодая женщина, которая непременно понравится юной мисс, – сказала мисс Уордлоу.

– Она не из тех, кто важничает, – согласился Лимбури и доверительно добавил: – И можно не бояться, что она повздорит с мисс Джарби, мисс Эннис.

Мисс Брайгем блестяще проявила себя, когда одевала Лусиллу для вечеринки, поскольку не только уговорила ее надеть платье из бледно-розового муслина вместо куда более взрослого желтого, в котором Лусилла хотела выйти к гостям, но и убедила ее в том, что для вечернего приема больше подойдет жемчужное ожерелье, чем бусы, которые девушка купила в тот день. Она тщательно расчесала ее темные кудри и уложила их в простую и очаровательную прическу, которая удостоилась похвалы мисс Уичвуд, когда та перед самым ужином вошла в комнату Лусиллы.

Эннис принесла красивый браслет, инкрустированный жемчугом, и застегнула его на запястье Лусиллы со словами:

– Это маленький подарок от меня, с любовью, в честь твоей первой вечеринки!

– Ой! – ахнула Лусилла. – Мисс Уичвуд, большое спасибо! Какая прелесть! Как вы добры ко мне! Смотрите, Брайгем!

– Действительно, он очень красив, мисс. Как раз то, что нужно, если мне будет позволено высказать свое мнение, – ответила Брайгем, окидывая опытным взглядом наряд мисс Уичвуд.

Придраться было не к чему. Эннис надела платье из крепа небесно-голубого цвета с открытым передом поверх белой атласной нижней юбки. На шее у нее красовалось сапфировое ожерелье, а в блестящих волосах посверкивала сапфировая брошь в виде веточки. Лусилла восторженным шепотом сообщила ей, что выглядит она великолепно. Мисс Уичвуд рассмеялась и запротестовала против выбранного Лусиллой эпитета, заявив, что он звучит так, будто она вырядилась слишком пышно.

– Ладно, тогда красиво! – поправилась Лусилла.

– В таком случае, это относится к нам обеим, – сказала мисс Уичвуд. – А теперь идем вниз и постараемся поразить своим великолепием Ниниана. Мне доложили, что он прибыл несколько минут назад.

Они застали его в гостиной. Он получил приглашение на ужин, и было видно, что юноша изрядно потрудился над своим костюмом. Лусилла восхищенно воскликнула:

– Высший класс, Ниниан! Ты сияешь, как новый шиллинг, право слово! Не так ли, мадам?

– Именно так. Настоящий светский щеголь! – сказала мисс Уичвуд. – У меня просто нет слов! Ты только взгляни на этот элегантный узел его шейного платка. Сколько же времени у вас ушло на то, чтобы завязать его, Ниниан?

– Целый час, – ответил он и покраснел. – Такой узел называется «Восточный узор», и мне представляется, он у меня вполне получился. А теперь прошу вас, мадам, перестаньте смотреть на меня, как на огородное пугало!

Отвернувшись, он взял со стола, на который положил их, войдя в комнату, два маленьких тугих букетика цветов и неловко вручил женщинам со словами:

– Прошу вас, мадам, окажите мне честь и примите эти цветы! А этот букет, Лусилла, для тебя!

Обе женщины с подобающей случаю благодарностью приняли подарки. Лусилла была поражена тем, что ее букет состоял из розовых и белых гиацинтов, каковое обстоятельство заставило ее воскликнуть:

– Какой ты молодец, Ниниан! Как ты догадался, что я надену розовое платье?

– В общем, я тут ни при чем, – признался молодой человек. – Просто девушка, которая составляла букет, спросила, как ты выглядишь, а когда я ответил, что ты темненькая, еще не выходила в свет, она сказала, что тебе подойдут розовые и белые цветы. Должен заметить, – важно добавил он, оглядывая ее, – розовый действительно тебе идет, Люси. Я еще никогда не видел тебя такой красивой!

Мисс Уичвуд, с восхищением разглядывая собственный букет из весенних цветов всевозможных оттенков, начиная от бледно-сиреневого и заканчивая темно-багряным, улыбнулась про себя и подумала, что Ниниан наверняка описал ее продавщице как даму преклонных лет. Но она не стала потешаться над ним и тем более говорить ему о том, что букеты, перевязанные длинными лентами и завернутые в серебряную бумагу, вполне подходят для балов, но совершенно не годятся для неофициальных приемов.

Двумя часами позже она с удовлетворением отметила, что не только ее вечеринка увенчалась грандиозным успехом, но и ее протеже произвела настоящий фурор. Они принимали гостей вдвоем с Лусиллой, которая стояла рядом, и ей не пришлось краснеть за манеры девушки. Уже не в первый раз она мысленно воздала должное миссис Эмбер, которая, невзирая на свои промахи, обучила Лусиллу всем правилам, коим подчиняется поведение в высшем обществе. Жаркий румянец смущения, время от времени вспыхивавший у той на щеках, и случайная неловкость отнюдь не уронили ее в глазах самых влиятельных дам Бата. Даже престарелая миссис Мандевилль, наиболее строгий цензор и критик, которая вознаградила Эннис своим появлением на ее приеме, заметила:

– Славная девчушка, дорогая моя! Не знаю, где вы ее откопали и почему представляете свету, но если она – Карлетон, то должна сказать, что родилась с серебряной ложкой во рту[29] и вы без труда выдадите ее за какого-либо достойного джентльмена.

Мистер Карлетон появился в числе последних. Мисс Уичвуд отпустила Лусиллу с ее поста рядом с собой, но сама все еще оставалась у входа в гостиную, когда он небрежной походкой поднялся по ступеням. Лорд Бекенхем, с момента своего появления преданно топтавшийся неподалеку, заметив приближающегося недруга, счел за благо незамедлительно удалиться, пробормотав, что не желает встречаться с «этим типом» лицом к лицу. Его внезапная ретирада не укрылась от зорких глаз мистера Карлетона. Слегка поклонившись хозяйке и поднеся ее обтянутую перчаткой руку к губам, он сказал:

– Если бы можно было убивать взглядом, я бы уже лежал бездыханным на пороге! Как поживаете, мадам? Примите мои поздравления по случаю того, что вам удался столь блестящий прием в самом начале сезона! – Он поднес к глазам лорнет, оглядывая переполненную комнату. – Полагаю, здесь собрался весь цвет Бата, – сказал он. – Кто, ради всего святого, эта корпулентная дама в парике и с таким количеством перьев, словно ощипала сразу двух страусов?

– Это, сэр, – ответила мисс Уичвуд, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, – миссис Уэндлбери, одна из предводительниц общества Бата. Для девушки, делающей первые шаги в свете, лишь одобрение миссис Мандевилль является более значимым. На мою вечеринку она привела свою вдовую дочь и внучку, что я считаю своим несомненным успехом.

Опустив лорнет, он устремил на нее свой пронзительный взор.

– Хотелось бы мне знать, с чего это вы так утруждаетесь ради моей скучной племянницы? – осведомился он.

– Я вовсе не считаю ее скучной, – ответила она. – На самом деле она чудесным образом развлекает и забавляет меня. До встречи с ней я испытывала апатию и скуку, но благодаря ей все это осталось в прошлом. Пойдемте, я должна представить вас миссис Стинчкомб. Ее старшая дочь и Лусилла уже успели подружиться, и я уверена, что она захочет с вами познакомиться.

Эннис увлекла его к тому месту, где рядом с миссис Мандевилль на элегантной софе, отодвинутой к самой стене, сидела миссис Стинчкомб, чтобы познакомить их. К ее удивлению, миссис Мандевилль сказала:

– Нет нужды представлять его мне, дитя мое! Мы с его мамой были близкими приятельницами, и я знаю его еще с пеленок. Ну, Оливер, как поживаешь? Значит, ты и есть опекун этой славной девочки? Когда Эннис сказала мне, что она – Карлетон, а в роли опекуна выступает ее дядя, мне приходило в голову, что этим дядей можешь быть ты, но потом это показалось невозможным.

– Мне до сих пор это кажется невозможным, мадам, – удрученно признался он.

Она одарила его проницательным взглядом.

– Это заставляет тебя чувствовать себя старше, чем тебе хотелось бы думать, не так ли? Давно пора, если все, что я о тебе слышала, – правда. Но довольно об этом! Мне нравится твоя маленькая племянница – еще не оперилась, конечно, но обещает вырасти в настоящую красавицу. Вы согласны со мной, мадам?

– О да, – ответила миссис Стинчкомб. – Она затмила собой всех остальных. – Улыбнувшись мистеру Карлетону, дама добавила:

– Вам придется нелегко, сэр, когда она выйдет в свет и настанет пора отгонять неподходящих кавалеров!

– Вам не следовало приглашать Килбрайда, Эннис, – в свойственной ей манере, без обиняков заявила миссис Мандевилль. – Обаятельный мерзавец, следует отдать ему должное, но опасный.

Избегая смотреть в глаза мистеру Карлетону, Эннис с деланной небрежностью ответила:

– Боюсь, меня вынудили сделать это, мадам!

– Каким же образом, мисс Уичвуд? – полюбопытствовал мистер Карлетон, и в голосе его прозвучала сталь.

Ей пришлось взглянуть на него. Прочтя осуждение на его лице, Эннис поддалась раздражению, которое заставило ее ответить резче, чем она намеревалась:

– Лусилла вынудила меня сделать это, сэр. Сначала она пригласила его сама, а потом стала умолять меня подтвердить приглашение. Поскольку в тот момент он стоял рядом с ней, что еще мне оставалось, кроме как ответить, что я буду рада видеть его у себя сегодня вечером? – Она заметила, как брови его сошлись на переносице, и поспешно добавила: – Прошу вас, не вините ее! Она знала, что он мой друг, а я сказала ей, что она может пригласить всех, кого захочет.

– Что ж, очень жаль, – заявила миссис Стинчкомб, – но не думаю, что из этого выйдет какой-либо вред. Судя по всему, ему будет очень нелегко вскружить ей голову. Молодой Элмор взял на себя роль сторожевой собаки и не отходит от нее буквально ни на шаг.

Вскоре мисс Уичвуд убедилась в ее правоте: Ниниан явно вознамерился охранять Лусиллу, что было бы весьма забавно, если бы хозяйка приема была в настроении забавляться. Оставалось только гадать, от кого он оберегал ее: от Килбрайда или Гарри Бекенхема, каждый из которых явно сделал ее объектом своих ухаживаний; мисс Уичвуд была благодарна ему уже за то, что его ревнивый инстинкт собственника подвиг его действительно вести себя, подобно собаке, охраняющей сахарную косточку. Она также получила некоторое удовлетворение от осознания того, что Лусилла явно не выказывала предпочтения ни одному из блестящих кавалеров, а всего лишь наслаждалась, причем вполне невинно, новым для себя ощущением первой красавицы вечера.

В столовой был накрыт холодный ужин. Он был неофициальным, но большинство присутствующих молодых джентльменов пригласили, по своему выбору, юных леди сойти вниз и сопровождали их, и когда мисс Уичвуд, опытная хозяйка, обеспечила партнерами всех вдовствующих дам, к ней подошел лорд Бекенхем, умоляя оказать ему честь и позволить сопроводить ее на ужин. Она понимала, что это станет завершающим штрихом самого утомительного вечера в ее жизни, но деваться ей было некуда, и она, смирившись с этим наказанием, уже собралась вежливо улыбнуться и протянуть ему руку, когда мистер Карлетон, неожиданно возникший у нее за спиной, сказал:

– Слишком поздно, Бекенхем! Мисс Уичвуд обещала эту честь мне. Вы готовы, мадам?

Она оказалась в затруднительном положении. Если она откажется от приглашения, то ссора между двумя мужчина неминуема: лицо Бекенхема уже приобрело нездоровый багровый оттенок. Что угодно, решила она, только не скандал в ее доме! Выдавив улыбку, Эннис с деланной кротостью произнесла:

– Боюсь, я действительно обещала мистеру Карлетону, что он сможет сопроводить меня к ужину, Бекенхем. Вы сделаете мне одолжение, если пригласите вместо меня Марию.

Мистер Карлетон завладел ее рукой и неумолимо увлек прочь из комнаты, с упреком заметив, когда они стали спускаться по лестнице:

– Это было недостойно вас, дитя мое. Спихнув своего самого верного и почтенного ухажера на кузину, вы наверняка нажили в его лице смертельного врага.

– Я знаю, но что мне было делать, когда она осталась единственной незанятой дамой в комнате, а вы взялись утверждать – обманным путем, между прочим, – что я обещала сойти к ужину с вами? Господь свидетель, что меньше всего на свете мне хотелось бы оказаться в вашем обществе! – с горечью заключила она.

– Ну же, перестаньте, – заявил он. – Ни за что не поверю, что вы предпочли бы моему общество Бекенхема!

– Конечно, предпочла бы, – заверила его она. – Потому как я прекрасно знаю: вы остались со мной только для того, чтобы упрекнуть меня за то, что я пригласила Дениса Килбрайда на свою вечеринку, но я этого не потерплю, предупреждаю вас! Какое право вы имеете диктовать мне, кого я должна приглашать, а кого нет?

– Умерьте свое негодование, – посоветовал ей он. – Вам не удастся поссориться со мной, девочка моя, так что не лезьте зря в бутылку. Я могу не одобрять вашего вкуса в выборе поклонников, но не собираюсь вмешиваться в то, что меня не касается. А когда мне вздумается отругать вас, то я не стану делать этого на людях, можете быть уверены!

Пристыженная, она смягчилась и сказала:

– Что ж, признаю, сэр, что у меня не было желания включать Килбрайда в число своих гостей. Если хотите знать, я сделала все, что могла, в рамках приличий, дабы убедить его в том, что вечеринка покажется ему смертельно скучной. А когда из этого ничего не вышло, я пригласила Гарри Бекенхема, его друга, и майора Беверли, и… еще несколько человек.

– В надежде, что они оттеснят Килбрайда от Лусиллы или что я не замечу его среди такого количества щеголей?

Он буквально прочел ее мысли, и у нее вырвался удивленный смешок. Она сказала:

– О, вы невыносимы! Но хуже всего то, что вы и меня заставляете быть такой, а это уже непростительно.

– Ничего подобного, – ответил он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. – Не думаю, что у меня это получилось бы, даже если бы я захотел.

К этому времени они дошли до подножия лестницы и уже собирались войти в столовую, поэтому Эннис была избавлена от необходимости отвечать, что было очень кстати, поскольку попросту не знала, что сказать. Она даже не могла решить, сделал он ей комплимент или совсем наоборот: слова его, несомненно, были лестными, а вот тон, каким они были сказаны, вызывал сомнения. Карлетон покинул ее, едва они вошли в столовую, но через несколько минут вернулся с тарелкой, на которой лежало несколько конфет и пирожных, и бокалом шампанского. Вокруг нее уже собралась небольшая толпа, и он не стал задерживаться, а подошел к Лусилле, которую угощал мороженым Гарри Бекенхем, и обменялся с ней несколькими словами. Племянница радостно приветствовала его и тут же потребовала, чтобы он сказал, доводилось ли ему бывать на столь же восхитительной вечеринке. На лице его отразилось легкое изумление, но он заверил ее, что нет, не доводилось. Гарри сказал:

– Добрый вечер, сэр! Я как раз говорил вашей племяннице, что мисс Уичвуд славится своими первоклассными легкими закусками, но она не желает есть ничего, кроме мороженого. Принести вам еще порцию, мисс Карлетон?

– Да, пожалуйста! – с готовностью согласилась девушка. – И лимонаду, будьте добры! Как вы думаете, сэр, мне понравится шампанское? Мистер Бекенхем говорит, что нет.

– Нет, не понравится, – ответил мистер Карлетон. Он протянул ей свой бокал и предложил: – Попробуй сама.

Лусилла взяла бокал и осторожно пригубила. На лице ее отразилось комическое отвращение, и она вернула бокал дяде со словами:

– Фу! Какая гадость! Как люди могут пить нечто столь ужасное? А я было подумала, что мистер Бекенхем подшучивает надо мной, когда сказал, что шампанское мне не понравится, потому что ему, вам и даже мисс Уичвуд оно, похоже, пришлось весьма по вкусу.

– Теперь ты знаешь, что он не подшучивал над тобой. – Окинув племянницу критическим взором, он поразил ее тем, что сказал:

– Напомни мне, когда я вернусь в Лондон, передать тебе бирюзовый гарнитур твоей матери. Бо́льшая часть ее украшений не годится для девушки твоих лет, но, полагаю, бирюза придется в самый раз. Насколько я помню, там есть еще жемчужная брошь и колечко в тон. Я пришлю их тебе.

От неожиданности у девушки перехватило дыхание. Когда к ней вернулось самообладание, она поблагодарила его, причем столь пылко, что он рассмеялся, провел пальцем по ее щеке и сказал:

– Какая ты смешная! Благодарить меня нет нужды: украшения твоей матери принадлежат тебе, а я лишь храню их, пока ты не достигнешь совершеннолетия или пока я не решу, что ты уже достаточно взрослая, чтобы носить их.

В этот момент вернулся мистер Бекенхем, и мистер Карлетон оставил Лусиллу на его попечение, а сам вернулся к мисс Уичвуд. Та наблюдала за тем, что происходило между ним и его племянницей, и пошла ему навстречу, виновато воскликнув:

– Я оказалась ужасно невнимательной! Мне следовало сказать Лусилле, чтобы она не пила шампанского.

– Да, вы должны были это сделать, – заметил он.

– В таком случае знайте: я поражена тем, что вы предложили ей свой бокал, – строго заявила она.

– Вам понравился ваш первый глоток шампанского? – спросил он.

– Нет… по-моему.

– Вот именно! Молодой Бекенхем сказал, что шампанское ей не понравится, а я лишь подтвердил его правоту.

– Полагаю, – задумчиво протянула она, – от этого будет больше пользы, чем от прямого запрета пить его.

– Разумеется!

Она одарила Карлетона лукавой улыбкой и пробормотала:

– Кажется, пройдет совсем немного времени, и вы станете прекрасным опекуном.

– Боже упаси!

В этот момент Денис Килбрайд покинул группу почтенных матрон, подошел к хозяйке вечера и оскорбленным тоном, которому противоречили смешинки в глазах, заявил:

– Как вы могли ввести меня в заблуждение относительное своей вечеринки, о, жестокосердная?! Неужели вы хотели сделать так, чтобы я не пришел на нее? Я не могу в это поверить!

– Батюшки! Да ничего подобного! – воскликнула она в ответ. – Я рада, что она не показалась вам удручающе пресной, чего я опасалась.

– Ни одна вечеринка, которую вы удостоите своим присутствием, не может быть пресной, поверьте мне! А у этой есть только один недостаток: я лелеял надежду сопроводить вас к ужину, но выяснилось, что меня опередил присутствующий здесь Карлетон. Если бы не одно обстоятельство, я был бы вынужден просить вас, Карлетон, назвать имена своих друзей![30]

Мистер Карлетон не проявил ни малейшего интереса к его болтовне, которая, со всей очевидностью, не показалась ему забавной, и Эннис поспешила заполнить возникшую неловкую паузу:

– Надеюсь, сие обстоятельство заключается в том, что вы осознали всю неуместность своего намерения испортить мою вечеринку.

– Увы, нет! Это была простая трусость! – скорбным тоном сообщил мистер Килбрайд, удрученно качая головой. – Он дьявольски хороший стрелок!

Мистер Карлетон удостоил эту остроумную реплику слабой, но презрительной улыбки и вежливо отступил в сторону, давая майору Беверли возможность подойти к мисс Уичвуд. Затем он подошел к миссис Мандевилль и о чем-то заговорил с нею. Он покинул вечеринку до того, как начались танцы, решительно отклонив приглашение присоединиться к игрокам в вист, для которых мисс Уичвуд распорядилась установить два карточных стола в библиотеке. Уязвленная столь высокомерным его поведением, она выразительно подняла брови, когда он откланялся, саркастическим тоном поинтересовавшись:

– Вы осмеливаетесь оставить Лусиллу в столь опасной компании?

– О да! – ответил он. – Судя по тому, что я видел, молодой Бекенхем и Элмор вполне способны позаботиться о ней. А поскольку единственный опасный здесь гость стремится завоевать ваше расположение, а не Лусиллы, то мне нет нужды изображать заботливого опекуна. Это не та роль, которая мне подходит, как вам прекрасно известно. Ах да! Примите мою благодарность за приятный вечер, мадам!

И он с поклоном удалился. Эннис пребывала в такой ярости, что прошло немало времени, прежде чем гнев ее утих и в голову закралось подозрение: его возмутительное поведение вызвано тем, что он, без сомнения, считал, будто она поощряет фамильярные вольности Дениса Килбрайда. Пока она обходила гостей, внешне спокойная и невозмутимая, по своему обыкновению, и с улыбкой обменивалась ничего не значащими любезностями, в голове у нее роем проносились предположения и догадки. Она готова была флиртовать с мистером Карлетоном, но теперь ей стало понятно, что простой флирт не входил в его планы. Представлялось невероятным, что он мог влюбиться в нее, но гнев его мог быть вызван именно ревностью, причем настолько сильной, что он наговорил таких обидных вещей, какие только смог придумать, а это уже не имело ничего общего с флиртом. Ей следовало держать его на расстоянии, но едва она решила так и поступать впредь, как ей пришло в голову, что он мог полагать, будто она готова принять предложение руки и сердца от Дениса Килбрайда; для нее вдруг стало очень важным разубедить его в столь пагубном заблуждении. Напрасно она говорила себе, что ее не волнует, во что он поверил: по какой-то совершенно необъяснимой причине ее это волновало, причем чрезвычайно.

Последние из гостей разошлись не раньше одиннадцати вечера, что было очень поздно по меркам Бата, и причиной тому стал несомненный успех импровизированных танцев. Некоторые очень юные леди отчаянно стеснялись танцевать вальс, или, быть может, не без оснований опасались родительского неодобрения. Но, несмотря на то что вальс был изгнан из обоих Залов собраний[31], даже самые чопорные и старомодные престарелые дамы сознавали, что очень скоро он проникнет и в их твердыни, посему ограничили свое неодобрение вздохами и осуждающим покачиванием головы, сожалея о минувших временах. Что же касается матрон с дочерьми на выданье, очень немногие из них демонстрировали верность принципам, согласно которым созерцание уныло сидящих вдоль стен дочерей было для них предпочтительнее шокирующего, но благодарного зрелища живых и энергичных девушек, кружащих по залу в объятиях благовоспитанных молодых джентльменов.

Роль мисс Уичвуд в этом скромном веселье ограничилось тем, что она присматривала за его участниками, обращая особое внимание на то, чтобы неопытные девушки, коих сопровождали бдительные мамаши, не танцевали более двух раз подряд с одним и тем же мужчиной, и подыскивала партнеров для тех одиноких леди, кому не нашлось пары. Поскольку почти все молодые люди были знакомы друг с другом, особенных затруднений в этом смысле у нее не было. Куда более важным ей представлялось не допустить, чтобы импровизированные танцы превратились в шумное и разгульное буйство, вероятность чего, учитывая, что молодежь знала друг друга чуть ли не с пеленок, была очень высока.

Ее настойчиво приглашали на танец, но она с улыбкой отказала даже старому другу, который по возрасту вполне годился ей в отцы.

– Нет-нет, генерал! – сказала она, лукаво глядя на него. – Дуэньи не танцуют!

– Дуэнья? Вы? – сказал он. – Вздор! Мне с точностью до одного дня известно, сколько вам лет, милочка, так что избавьте меня от этой ерунды.

– Сейчас вы скажете, что качали меня на коленях, когда я была совсем еще ребенком, – пробормотала она.

– Как бы то ни было, такое вполне могло случиться. Ну же, Эннис, не упрямьтесь! Вы не можете отказать такому старому другу, как я! Черт побери, я знал вашего отца!

– Я бы с удовольствием потанцевала с вами, но вы должны извинить меня. Вы можете считать это глупостью, но сегодня вечером я действительно исполняю обязанности дуэньи и если приму ваше приглашение, то как смогу отказать всем остальным?

– Не вижу здесь никаких проблем! – заявил он. – Вам достаточно заявить, что вы пошли танцевать со мной, потому что не могли обидеть отказом пожилого человека.

– Да, я и впрямь могла бы так сказать, не будь вы самым известным дамским угодником во всем Бате! – парировала она.

Ее слова доставили ему нескрываемое удовольствие. Генерал довольно рассмеялся, выпятил грудь, ласково обозвал ее дерзкой девчонкой и отправился флиртовать с самыми красивыми женщинами в комнате.

Мисс Уичвуд любила танцевать, но сейчас ее совершенно не тянуло предаваться этому занятию. Среди гостей не было никого, с кем бы ей хотелось закружиться в танце. Но не успела она осознать эту простую истину, как в голове у нее возник вопрос: если бы мистер Карлетон не покинул вечеринку, обиженный на весь белый свет, а остался и пригласил бы ее на вальс, ответила бы она ему согласием? Эннис была вынуждена признать, что искушение принять его приглашение было бы очень велико, но при этом надеялась, хотя и с большим сомнением, что у нее достало бы силы воли отказать и ему.

Прервав эти размышления, к ней подошел лорд Бекенхем, присел рядом и сказал:

– Могу я составить вам компанию, дорогая мисс Эннис? Я не приглашаю вас на танец, потому как знаю, что сегодня вечером вы не собирались танцевать. Не стану скрывать, что очень рад этому: у меня есть возможность спокойно посидеть и поболтать с вами, к тому же, говоря по правде, я не люблю и не умею танцевать вальс. Я прекрасно понимаю, что это последний крик моды, но он всегда казался мне чем-то непристойным. Боюсь, вы скажете, что я ужасно старомоден.

– Чрезвычайно! – без обиняков заявила она. – Кроме того, это крайне невежливо с вашей стороны – говорить так, зная, что я очень люблю вальсировать.

– О, я вовсе не хотел показаться вам невежливым! – заверил он ее. – Вы придаете достоинство всему, что делаете.

– Ради бога, Бекенхем, перестаньте рассказывать мне сказки про белого бычка! – резко заявила она.

Он снисходительно рассмеялся.

– Как странно слышать такие выражения из ваших уст! Я не слишком знаком с современным жаргоном, хотя и частенько слышу его от Гарри – намного чаще, чем мне бы того хотелось, – но я понимаю, что «рассказывать сказки про белого бычка» означает льстить кому-либо безо всяких на то оснований, хотя, клянусь честью! у меня и в мыслях не было ничего подобного. И сейчас, когда я говорю вам, что редко видел вас такой красивой, как сегодня, это не пустой комплимент. – Он вновь рассмеялся и, накрыв ее руку своей, легонько пожал ее. – Ну же, не сердитесь! Я прекрасно знаю, что вы не любите комплименты, и эта ваша черта вызывает у меня особенное восхищение, но мои чувства к вам оказались сильнее благоразумия.

Она отняла у него руку и сказала:

– Простите меня! Я вижу, что миссис Уэндлбери собирается уходить.

Встав с места, она пересекла комнату, направляясь к внушительной матроне и, попрощавшись с ней, заметила, что миссис Мандевилль знаком подзывает ее к себе, подошла к ней и присела рядом.

– Ну, моя дорогая, очень милая вечеринка! – сказала миссис Мандевилль. – Я вас поздравляю!

– Благодарю вас, мадам! – с признательностью отозвалась Эннис. – Услышать такую похвалу от вас дорогого стоит. Могу я также поблагодарить вас и за то, что вы оказали мне честь и почтили своим присутствием? Уверяю вас, я очень ценю это и надеюсь, что вам было не очень скучно.

– Напротив, я получила массу удовольствия! – с коротким смешком ответила пожилая леди. – Что заставило Карлетона умчаться отсюда в такой ярости?

Эннис слегка покраснела.

– А он был в ярости? Я решила, что ему всего лишь стало скучно.

– Нет-нет, ему вовсе не было скучно, дорогая моя! Мне показалось, что вы с ним повздорили.

– О, мы ссоримся при каждой встрече! – небрежно отозвалась Эннис.

– Да, своим язвительным языком он наживает себе множество врагов, – согласно кивнула миссис Мандевилль. – Он избалован, разумеется. Слишком многие женщины хотели женить его на себе. Мой второй сын – его приятель, и он еще много лет назад говорил мне, что ничуть не удивляется тому, что тот стал мрачным и озлобленным: очень уж многие мамаши стремятся заполучить его для своих дочерей. В этом и кроется беда, когда вы приходите в мир богатым, как набоб, ибо молодые люди не должны купаться в деньгах. Однако я не переживаю на его счет: в нем нет ничего такого уж особенно плохого, чего не смогла бы исправить женитьба на женщине, которую он полюбит.

– Никогда бы не подумала, что в его жизни недостает любви, мадам!

– Господи, дитя мое, я же не говорю о его пассиях, – презрительно отозвалась миссис Мандевилль. – Мужчина не испытывает любви к женщинам легкого поведения, с которыми развлекается! Что до меня, то я всегда питала слабость к обаятельным негодяям, как и большинство женщин, в чем я уверена. Имейте в виду, я говорю не о тех подлецах, что лезут женщинам под юбку, – таких я терпеть не могу! Карлетон ничуть не похож на этих мерзавцев. Это он поручил вам присматривать за своей племянницей?

– Нет-нет! Она всего лишь остановилась у меня ненадолго, перед тем как переехать к одной из своих теток или кузин – не знаю в точности, к кому именно.

– Рада слышать. Вы слишком молоды для того, чтобы вешать на вас обузу в лице девчонки в таком возрасте, дорогая моя.

– Мистер Карлетон такого же мнения. Вот только он заходит дальше вас, мадам, и, не стесняясь, говорит мне, что я не гожусь для того, чтобы заботиться о Лусилле.

– Да, мне говорили, что он бывает очень невежлив, – согласно кивнула миссис Мандевилль.

– Невежлив! Да он самый большой грубиян из всех, кого я когда-либо встречала в жизни, – откровенно заявила мисс Уичвуд.

Глава 9

К тому времени как разошлись последние гости, мисс Уичвуд буквально валилась с ног от усталости. Еще никогда по окончании вечеринки она не чувствовала себя такой разбитой. Все же остальные, и, предположительно, мистер Карлетон, остались весьма довольны приемом, что она сочла слабым утешением после столь утомительного вечера. Лусилла же вообще пребывала в полном восторге, который показался мисс Уичвуд изрядно преувеличенным: девушка выразила желание, чтобы вечеринка не кончалась никогда. Эннис, внутренне содрогнувшись от подобной перспективы, отправила девушку в постель и сама уже собралась последовать ее примеру, когда обнаружила, что дорогу ей загородил Лимбури, который явно искал возможность поговорить с хозяйкой. Она остановилась, вопросительно глядя на него, и он, сам того не желая, добавил последний, завершающий штрих к кошмарному вечеру, сообщив ей с довольной улыбкой человека, принесшего радостную весть, что в Бат прибыл сэр Джеффри и просит ее заглянуть к нему, перед тем как она ляжет спать.

– Сэр Джеффри? – растерянно переспросила она. – Здесь? Боже милосердный, что привело его в Бат в столь неурочный час, посреди ночи?!

– Прошу вас, не тревожьтесь, мисс Эннис! – принялся по-отечески успокаивать ее Лимбури. – Это всего лишь зубная боль, которой страдает мастер Том, что, по мнению миледи, является следствием абсцесса, и поэтому она пожелала отвезти его к мистеру Уэскотту. Сэр Джеффри прибыл за двадцать минут до того, как вы сошли к ужину, но, увидев, что вы устроили прием, строго-настрого предупредил меня не говорить вам ни слова до тех пор, пока вечеринка не закончится. Он был в платье для верховой езды и не захватил с собой вечернего костюма, посему не пожелал появляться за столом в грязной одежде. Его вполне можно понять, разумеется. Вот я и отправил Джейн в Голубую спальню приготовить для него постель, мисс, и сам отнес ему ужин, поскольку знаю, что вы хотели бы, чтобы именно так я и поступил.

Мисс Фарлоу, бросившая бесплодные попытки восстановить некое подобие порядка в гостиной, чтобы не пропустить ни слова из их разговора, воскликнула:

– О, бедный сэр Джеффри! Если бы я только знала! Я бы незамедлительно поднялась к нему, дабы убедиться, что у него все в порядке, – не то что я не доверяю Джейн, потому что на нее можно положиться, но все-таки… И бедный маленький Том! Должно быть, его папочка места себе не находит, потому что нет ничего хуже зубной боли, особенно когда образуется нарыв, что мне прекрасно известно, поскольку я никогда не забуду ту пытку, которую мне пришлось вынести, когда я…

– Зуб болит у Тома, а не у Джеффри, – резко бросила мисс Уичвуд, бесцеремонно прерывая этот монолог.

– Да, я знаю, дорогуша, но зрелище страданий собственного ребенка не может не причинять боль родителям, – заявила мисс Фарлоу.

– О, какая чушь! – воскликнула Эннис, отправилась наверх и постучала в дверь Голубой спальни.

Она застала брата перелистывающим страницы нескольких периодических изданий, которыми его предусмотрительно снабдил заботливый Лимбури. На маленьком столике возле него стоял графин с бренди, и Джеффри держал в руке стакан, который осушил одним глотком при появлении сестры, прежде чем поставить его на столик и поспешить ей навстречу.

– Привет, Эннис! – сказал он, целомудренно целуя ее в щеку. – Похоже, я свалился тебе на голову в самый неподходящий момент, а?

– Да, было бы куда лучше, если бы ты предупредил меня заранее, чтобы я могла подготовиться к твоему визиту.

– О, на этот счет можешь не беспокоиться! – сказал он. – Лимбури прекрасно позаботился обо мне. А вот предупредить тебя не было никакой возможности, потому что мне пришлось покинуть Твинхем в большой спешке. Полагаю, Лимбури сообщил тебе, что привело меня сюда?

– Да. Насколько я понимаю, у Тома разболелся зуб, – отозвалась она.

– Так и есть, – кивнул он. – Сегодня днем ему вдруг стало плохо, и мы испугались, что у корня образовался абсцесс. Ставлю десять против одного, что это самый обычный флюс, но Амабель заявила, что нужно ехать в Бат и показать Тома Уэскотту, а тот решит, что делать дальше.

Он походил на человека, который с небрежным видом произносит заранее отрепетированную речь, и Эннис мгновенно насторожилась.

– Мне представляется неразумным везти мальчика в такую даль только для того, чтобы удалить зуб. Наверняка было бы лучше отвезти его во Фром.

– А, ты имеешь в виду старину Меллинга, но Амабель не доверяет ему. Нам настоятельно рекомендовали показать Тома Уэскотту. Ты же понимаешь, что не стоит пренебрегать советом, полученным из заслуживающего доверия источника. Вот поэтому я и приехал раньше Амабель, чтобы договориться с Уэскоттом насчет завтрашнего дня и попросить тебя, моя дорогая сестра, приютить их на день-другой.

– Их? – переспросила Эннис, которую окончательно охватили дурные предчувствия.

– Амабель и Тома, – пояснил он. – И нянечку, разумеется, которая будет приглядывать за детьми.

– Так Амабель привезет с собой и малышку? – тщательно следя за своим голосом, осведомилась мисс Уичвуд.

– Да, о да! Видишь ли, Амабель одна не справится с Томом и не может оставить малышку дома, без присмотра нянечки. Но они не доставят тебе ни малейшего беспокойства, Эннис! В твоем огромном доме наверняка найдется комнатка для двоих маленьких детей и их нянечки.

– Совершенно верно! Как верно и то, что они не доставят мне никакого беспокойства. Зато они причинят массу хлопот моим слугам, так как никто из них не привык работать в доме, который превратится в детский сад. Поэтому, если ты намерен обременить меня своим семейством, будь любезен присовокупить и горничную, которая будет прислуживать нянечке.

– Разумеется, если тебе неудобно принять мою семью…

– Не просто неудобно, а крайне затруднительно! – перебила она его. – Тебе прекрасно известно, что у меня живет Лусилла Карлетон, Джеффри. И я поражена тем, что ты полагаешь, будто в такое время я смогу развлекать Амабель и твоих детей!

– А я-то надеялся, что твоя собственная семья имеет на тебя больше прав, нежели мисс Карлетон, – оскорбленным тоном заметил он.

– Ты вообще не имеешь на меня никаких прав! – вспылила Эннис. – Как и Лусилла. И никто не имеет! Именно поэтому я и уехала из Твинхема в Бат, чтобы быть самой себе хозяйкой и не отчитываться перед тобой или кем-либо еще в своих поступках, а заодно и не превратиться в старую деву-тетушку. Что угодно, только не это! Я не желаю походить на миссис Вернхем, которую ценят только за то, что она помогает своей сестре и может присмотреть за детьми, когда мистеру и миссис Вернхем вздумается отправиться в увеселительную поездку в Лондон. Зато в остальное время она просто путается у них под ногами. И уехать не может, потому что у нее нет ни пенни за душой. Но у меня-то пенни довольно, потому я и уехала!

– Ты несешь невесть что! – заявил он. – Скажи на милость, какие требования к тебе предъявлялись, пока ты жила у нас?

– О да, никаких! Но если ты живешь в доме, принадлежащем другому, то обязан принимать посильное участие в решении возникающих проблем, и кто знает, сколько еще времени прошло бы, прежде чем вы с Амабель начали бы говорить: «О, этим займется Эннис. Все равно ей больше нечего делать».

– Ты просто спятила! – воскликнул он. – Набросилась на меня только из-за того, что я попросил тебя приютить мою жену и детей на несколько дней! Клянусь честью, Эннис…

– Ты не просил меня, Джеффри! Ты не дал мне возможности отказать тебе, устроив так, что Амабель выезжает в Бат завтра утром, прекрасно понимая, что я буду вынуждена позволить им остановиться здесь.

– Что ж, мне пришлось поспешить, потому что Том плакал от боли, – мрачно сообщил он. – Он не спал всю ночь, если хочешь знать, а ты требуешь, чтобы я отправил тебе письмо по почте и дождался ответа.

– Вовсе нет! Я ожидала бы, зная, что ты повез Тома к Меллингу сразу же после того, как он пожаловался на зубную боль, что бы там ни думала Амабель о его врачебном искусстве. Господи милосердный, какое особенное умение требуется для того, чтобы удалить молочный зуб? Да доктор Тарпорли вырвал бы его так быстро, что ты и глазом бы не успел моргнуть, избавив Тома от бессонной ночи.

Возразить на это сэру Джеффри было нечего. Он явно пребывал в замешательстве и решил искать спасения в оскорбленном достоинстве.

– Очевидно, будет лучше, если я сниму квартиру в городе.

– Намного лучше, вот только это даст всему Бату весьма обильную пищу для сплетен. Утром я отдам распоряжения приготовить комнаты, но, боюсь, не смогу уделить Амабель столько времени, сколько хотела бы: у меня много обязательств, которые я должна соблюсти, помимо того, что должна сопровождать Лусиллу, когда она отправляется куда-либо. Ты согласишься, что отказаться от выполнения этого долга, раз уж ее дядя поручил ее моим заботам, я не могу.

Выпустив эту парфянскую стрелу[32], она вышла из комнаты. В душе у нее бушевала ярость, поскольку поведение брата и его слабые оправдания столь неожиданного вторжения в ее жизнь лишь укрепили Эннис в подозрении, что он упрямо вознамерился любой ценой не допустить сближения сестры с Оливером Карлетоном. Амабель предстояло поселиться в ее доме и сыграть роль дуэньи, хотя как Джеффри представлял себе, что Амабель – простая душа! – сможет помешать ей делать то, что она сочтет нужным, знал только он сам. Эннис была слишком зла на него, чтобы задуматься, а не является ли это незваное вмешательство неуклюжей попыткой защитить ее от человека, которого он полагал опасным сердцеедом, а созерцание мисс Фарлоу, топтавшейся у порога ее спальни, и вовсе не уменьшило ее гнева. Она нисколько не сомневалась в том, что именно на мисс Фарлоу лежит ответственность за столь неожиданное появление Джеффри, и ей доставило бы огромное удовольствие вытрясти душу из назойливой старой девы, а потом еще и надрать ей уши. Подавив совершенно неподобающий воспитанной леди, но вполне понятный порыв, она холодно осведомилась:

– Да, Мария? Что вам нужно?

– О! – в страшном волнении пролепетала мисс Фарлоу. – Ровным счетом ничего, дорогая Эннис! Я просто хотела узнать, есть ли у сэра Джеффри все, что ему нужно. Если бы только Лимбури предупредил меня о его приезде, я бы незаметно ускользнула с вечеринки и проследила бы за тем, чтобы он был устроен с подобающим комфортом, в чем, я надеюсь, мне не нужно убеждать вас, поскольку это мой долг – заботиться о ваших гостях, разве нет? А даже такие превосходные слуги, как наш славный Лимбури, знаете ли…

– Лимбури способен позаботиться о сэре Джеффри гораздо лучше вас, кузина, – оборвала ее мисс Уичвуд, сдерживаясь из последних сил. – Если сэру Джеффри что-либо понадобится, он позвонит в колокольчик. А вам я советую отправляться в постель, дабы набраться сил для выполнения задачи, которая предстоит вам завтра. Я попрошу вас позаботиться еще о нескольких гостях. Покойной ночи!

Благословенный ночной отдых позволил мисс Уичвуд восстановить душевное равновесие, и за завтраком она встретила брата с присущим ей хладнокровием. Она вежливо поинтересовалась, хочет ли Джеффри, чтобы она позаботилась и о его обустройстве на время пребывания у нее Амабель, и ничем не выдала своего облегчения, когда он выразил деланное сожаление, что обстоятельства не позволяют ему задержаться надолго. Мисс Фарлоу мгновенно разразилась бессвязными, но бурными протестами, к которым, в чем она выразила уверенность, несомненно, присоединится и дорогая Эннис.

– Я убеждена в том, что в предстоящих тяжких испытаниях леди Уичвуд понадобится ваша поддержка! – заявила она. – Да и вам давно пора погостить у нас, поскольку ваш прошлый скомканный визит не считается. А если вы думаете, что вам не найдется комнаты, с этим не возникнет никаких трудностей, поскольку вам с леди Уичвуд будет вполне удобно в Зеленой гостиной, которую можно приготовить для вас в мгновение ока. Вам стоит только слово сказать!

– Если он сумеет вставить его, – сухо заметила мисс Уичвуд.

Сэр Джеффри фыркнул и коротко рассмеялся, после чего обменялся с сестрой многозначительными взглядами. Как и любой мужчина, он терпеть не мог разговоров за завтраком; вдобавок, оказавшись жертвой бессвязной болтовни мисс Фарлоу, он готов был возненавидеть ее.

– Когда мне следует ожидать приезда Амабель? – невозмутимо осведомилась мисс Уичвуд.

– Я не могу сказать тебе в точности, – смущенно ответил брат. – Она намеревалась выехать как можно раньше, но ей предстоит проследить за тем, как будут уложены вещи, и позаботиться, чтобы нянечка ничего не забыла, что непременно случится, так как она превосходно управляется с детьми, но в остальном отличается редкой бестолковостью. Когда в прошлом году мы возили Тома в гости к его дедушке и бабушке, нам пришлось возвращаться трижды. Тогда у меня едва не лопнуло терпение, и я уже собирался заявить ей, что более никогда не отправлюсь в поездку вместе с ней. Или с Томом, – добавил он со смущенной улыбкой. – Дело в том, что он плохо переносит дорогу. Его укачивает на первой же миле, да и потом приходится то и дело останавливаться, когда его начинает тошнить, бедняжку.

Это машинальное замечание заставило мисс Уичвуд рассмеяться, и он неуверенно присоединился к ней.

– Теперь я понимаю, что за обстоятельства вынуждают тебя немедленно вернуться в Твинхем, – сказала она.

– Надеюсь, меня нельзя назвать бесчувственным отцом, но… словом, ты меня понимаешь, Эннис.

– Пожалуй! Слава богу, что мне еще не доводилось путешествовать с ребенком, которого укачивает в дороге.

– О, у меня прямо сердце кровью обливается, стоит мне представить, как бедного мальчугана начинает тошнить, потому что нет зрелища более жалкого! – подхватила мисс Фарлоу. – Сама я – стойкая путешественница и могу пересечь страну из одного конца в другой без малейших неудобств, но я помню, какие мучения испытывала в экипажах моя дорогая подруга, мисс Астон. Она уже умерла, бедняжка, хотя и не в карете, разумеется.

Прочтя по лицу брата, что он уже готов сурово оборвать кузину, мисс Уичвуд почла за благо вмешаться, предложив своей говорливой компаньонке, если она уже покончила с завтраком, отправиться к миссис Уордлоу и обсудить с ней будущее обустройство леди Уичвуд, ее детей, горничной, камердинера и служанки нянечки. Мисс Фарлоу выразила полную готовность заняться столь важным делом и тут же принялась в подробностях описывать планы, которые она, оказывается, уже успела составить. Мисс Уичвуд прервала ее, заявив:

– Позже, Мария, будьте так добры! Домашние мелочи сэра Джеффри не занимают!

– Да, конечно! Джентльмены никогда не интересуются такими вещами, не так ли? Мой дорогой отец всегда говорил…

На сей раз ее прервало стремительное появление Лусиллы, так что они так и не узнали, что сказал по этому поводу покойный мистер Фарлоу. Лусилла же рассыпалась в извинениях за опоздание.

– Не понимаю, как я могла проспать, – меня отчего-то не разбудили! О, как поживаете, сэр Джеффри? Моя горничная сказала мне, что вы прибыли в самый разгар вечеринки, но, наверное, вы слишком устали, чтобы присоединиться к нам? Жаль, что вы этого не сделали, потому как вечеринка была просто потрясающей, не так ли, мадам?

Мисс Уичвуд рассмеялась, велела Лусилле позвонить в колокольчик, чтобы ей принесли свежезаваренного чая, и сказала, что это она распорядилась не будить ее.

– Собственно, я намеревалась отправить завтрак к тебе в комнату, как только ты проснешься, – сказала она.

– О да, Брайгем так мне и сказала, но я не настолько устала, чтобы завтракать в постели! У меня вечно просыпаются крошки, а чай проливается на простыни. Кроме того, сегодня утром я собираюсь прокатиться верхом на своей кобыле, и мне было бы ужасно неловко опоздать! Мадам, дядя не говорил вам, в котором часу он собирается привести лошадей?

– Нет, – ответила мисс Уичвуд, подметив, как непроизвольно напрягся сэр Джеффри. – Говоря по правде, я совсем забыла о том, что сегодня мы собрались на верховую прогулку. Голова у меня была забита совсем другими вещами. Моя невестка с детьми приезжает погостить, а я даже не знаю, когда именно их следует ожидать.

– О! – невыразительно сказала Лусилла. – Я не знала об этом. Означает ли это, что вы не сможете поехать с нами? Умоляю вас не отказываться от прогулки, мадам!

Злой гений сэра Джеффри дернул его за язык, и он произнес неосторожные слова.

– Моя дорогая юная леди, – мягко сказал он, – вы не должны ожидать, что моя сестра отправится с вами на увеселительную прогулку, не оставив никого встретить леди Уичвуд!

– Нет. Разумеется, нет, – вежливым, но крайней разочарованным тоном согласилась Лусилла.

Всего несколько часов назад мисс Уичвуд решила, что не поедет кататься верхом с мистером Карлетоном и не станет встречаться с ним. Она даже хотела, чтобы Лусилла передала ему ее формальные сожаления, что, по ее мнению, должно преподать ему хороший урок. Но стоило заговорить сэру Джеффри, как она ощетинилась и сказала:

– Что до этого, то миссис Уордлоу будет только счастлива встретить Амабель и окружить заботой детей. Кроме того, она с превеликим удовольствием обсудит с ней все подробности уходами за малышами, которые представляются им очень занятными, но совершенно не интересуют меня. – Она поднялась из-за стола со словами: – А теперь мне надо пойти сказать мисс Фарлоу, что она должна сделать для меня сегодня утром.

– Так вы поедете с нами? – нетерпеливо вскрикнула Лусилла.

Мисс Уичвуд с улыбкой кивнула в знак согласия и вышла из комнаты. Следом за нею устремился сэр Джеффри, который догнал ее у самого подножия лестницы.

– Эннис! – властно окликнул он ее.

Она приостановилась и оглянулась на него.

– Да, Джеффри?

– Идем в библиотеку! Я не могу разговаривать с тобой здесь!

– Тебе нет нужды разговаривать со мной где бы то ни было. Я знаю, что ты хочешь мне сказать, и не желаю зря терять время, выслушивая тебя.

– Эннис, я настаиваю…

– Господи милосердный, неужели ты никогда ничему так и не научишься? – воскликнула она.

– Учиться? Уверяю тебя, ума у меня достанет на нас обоих! – сердито вскричал он. – Но я не буду стоять в сторонке и смотреть, как моя сестра компрометирует себя!

– Что я делаю? – ошеломленно ахнула она. – Не будь таким болваном, Джеффри! Компрометирую себя… надо же! Чем, позволь тебя спросить? Тем, что отправляюсь на верховую прогулку с Лусиллой, ее дядей и Нинианом Элмором? Должно быть, ты окончательно лишился рассудка!

Она начала подниматься по лестнице, но он вновь остановил ее, схватив за запястье.

– Подожди! – приказал он. – Я предупреждал тебя, чтобы ты не имела никаких дел с Карлетоном, но ты, вместо того чтобы прислушаться к моим словам, поощряешь его, позволяя преследовать себя! Он ужинал здесь, а ты ужинала с ним в его гостинице, причем в отдельном кабинете! Я и представить себе не мог, что ты способна на столь неподобающее поведение! Ага, ты, наверное, спрашиваешь себя, откуда мне все это известно?

– Я совершенно точно знаю, откуда тебе это известно, – с презрительной улыбкой ответила она. – Не сомневаюсь, что Мария держит тебя в курсе всех моих дел! Вот почему ты здесь, и вот почему ты вынудил Амабель приехать сюда – чтобы она могла приглядывать за мной. Так что, прежде чем обвинять меня в нарушении приличий, подумай о своем собственном поведении. Вряд ли найдется что-либо более недостойное, чем позволить Марии регулярно докладывать тебе обо всех моих поступках. Ты, похоже, окончательно выжил из ума, если поверил этим гадостям, когда даже любому идиоту ясно, что они – плод больного воображения и ревности на редкость глупой женщины.

Она вырвала у него свою руку и быстро поднялась наверх, задержавшись на мгновение, когда он неуверенно пробормотал, что Мария лишь сделала то, что полагала своим долгом, и с угрозой заявила:

– Вынуждена напомнить тебе, братец, что это я – наниматель Марии, а не ты! И добавлю, что нелояльных слуг в своем доме я не держу!

Пятью минутами позже она уже давала мисс Фарлоу точные указания относительно покупок, которые та должна была сделать. Поскольку они включали в себя и распоряжение попросить у миссис Уордлоу список продуктов для детского питания, которое им понадобится, мисс Фарлоу попробовала оскорбиться и заявила, что способна ничуть не хуже экономки решить, чем и как нужно кормить детей.

– Вы сделаете все так, как вам говорят! – холодно отрезала мисс Уичвуд. – И можете не беспокоиться насчет приготовления лишних спален: об этом позаботятся моя невестка и миссис Уордлоу. А теперь, если вам что-либо непонятно из того, что я вам сказала, спрашивайте сейчас. Я уезжаю и буду отсутствовать все утро.

– Уезжаете? – не веря своим ушам, переспросила мисс Фарлоу. – Вы не можете отправиться на верховую прогулку, когда в любой момент может прибыть дорогая леди Уичвуд!

Это бестактное замечание лишь укрепило мисс Уичвуд в ее решимости поехать верхом. Она сказала:

– Разумеется, могу – и отправлюсь.

– О, я уверена, что сэр Джеффри не допустит этого! Дорогая мисс Эннис… – Она умолкла и сникла под гневным взглядом, которым одарила ее мисс Уичвуд.

– Позвольте дать вам добрый совет, кузина: не суйте нос в дела, которые вас совершенно не касаются! – сказала мисс Уичвуд. – Мое терпение на исходе. Позже у меня многое найдется, что сказать вам, но сейчас нет времени. А теперь, будьте добры, пришлите ко мне Джарби.

Встревоженная и изрядно напуганная столь беспрецедентной суровостью, мисс Фарлоу разволновалась и разразилась бессвязной речью, оправдываясь и извиняясь одновременно. Впрочем, ей пришлось умолкнуть почти немедленно, поскольку в комнату ворвалась Лусилла, дабы уведомить мисс Уичвуд о то, что прибыл грум мистера Карлетона с сообщением от своего господина: если это им будет удобно, он приведет лошадей в Кэмден-Плейс в одиннадцать пополудни.

– Я ответила ему, что это вполне удобно. Я поступила правильно?

– Абсолютно, но нам нужно поспешить, чтобы успеть переодеться в платья для верховой езды.

Мисс Фарлоу издала невнятное кудахтанье, перемежающееся стоном, и принялась заламывать руки, отчего Эннис обернулась к ней и тоном, не предвещавшим ничего хорошего, произнесла:

– Мария, вы пришлете ко мне Джарби или нет? Не заставляйте меня просить себя в третий раз!

Мисс Фарлоу засеменила прочь. Лусилла, глядя на мисс Уичвуд широко раскрытыми от удивления глазами, спросила:

– Вы рассердились на нее, мадам? Я еще никогда не слышала, чтобы вы так раздраженно разговаривали с нею!

– Да, я немного рассержена: она ужасно утомительное создание! С того момента, как мы сели завтракать, она не умолкала ни на минуту. Но довольно об этом. Беги к себе и переодевайся.

Лусилла, заверив свою патронессу, что переоденется в мгновение ока, умчалась в свою комнату; благодаря Брайгем ей не пришлось одеваться наспех в первое попавшееся платье, и она была готова раньше своей хозяйки. К тому времени как мисс Уичвуд сошла вниз, мистер Карлетон и Ниниан уже прибыли, а Лусилла ворковала над чалой кобылой, гладя ее, почесывая и скармливая куски сахара. Ниниан, одолживший коня у одного из своих новых знакомых, перечислял ей достоинства животного, а мистер Карлетон, спешившийся со своего гнедого жеребца, взял под уздцы и кобылу мисс Уичвуд. Когда Эннис вышла из дома, он передал поводья груму, ясно давая понять, что намерен сам подсадить ее в седло. Она шагнула вперед, приветствуя его с холодной сдержанностью и без своей обычной улыбки. Он взял ее руку и удивил тем, что негромко произнес:

– Не смотрите на меня так строго! Я очень вас обидел вчера вечером?

Она сухо ответила:

– Полагаю, вы хотели этого и добились своего.

– Да, – ответил он. – Но потом я пожалел, что не вырвал себе язык перед тем, как наговорил вам лишнего. Простите меня!

Она не смогла устоять перед столь искренним извинением, поскольку не ожидала ничего подобного, и голос ее ощутимо дрогнул, когда она ответила:

– Да… разумеется, я прощаю вас. Но не будем более говорить об этом. Какую замечательную лошадь вы купили Лусилле! Отныне вы заслужили ее вечную благодарность.

Она подобрала поводья и позволила ему обеими руками взяться за ее лодыжку. Он одним рывком подбросил ее в седло, где она быстро уселась поудобнее, пока кобыла нетерпеливо гарцевала и пританцовывала.

– Она застоялась, мадам, – предупредил ее грум.

– Да, потому что я не ездила на ней вот уже три дня, бедная моя! Она успокоится, когда седло нагреется у нее на спине. Отойдите в сторону, пожалуйста. Спокойно, Бесс, спокойно… По городу нельзя мчаться галопом.

– Клянусь Юпитером, мадам, вы отчаянная наездница! – воскликнул Ниниан, глядя на игривые и бесплодные попытки кобылы сбросить ее с седла. – Готов держать пари, на охоте вам нет равных!

– Такое впечатление, будто вы принимаете меня за охотника, который во время травли наезжает на собак! – парировала она. – Вы уже решили, куда мы едем?

– Да, к Лэндсдауну, если только у вас нет на примете чего-нибудь еще, мадам.

– Нет, пусть будет Лэндсдаун. Ну, Лусилла? Как она тебе нравится?

– У меня еще не было лучшей кобылы! – с восторгом ответила девушка. Грум подсадил ее в седло, и она попыталась ногой нащупать стремя, но запуталась в юбках. – О, какая досада!

– Эй, подожди, я помогу тебе! – сказал Ниниан. – Тебе удлинить или укоротить стремя?

– Укороти его, пожалуйста, на одно отверстие. Да, вот так. Спасибо!

Он проверил подпругу, подтянул ее и строго напомнил девушке, что лошадь к ней еще не привыкла, так что следует быть осторожной, и сам поднялся в седло. Они двинулись в путь. Ниниан с Лусиллой возглавляли процессию, а мистер Карлетон держался чуть позади, критически поглядывая на племянницу. Мисс Уичвуд ехала рядом с ним. Очевидно, вскоре он убедился в том, что между наездницей и чалой кобылой наметилось взаимопонимание, потому что повернулся к мисс Уичвуд со словами:

– Нет нужды ехать за ними впритык: похоже, она умеет обращаться с лошадьми.

– Да, – согласилась мисс Уичвуд. – Ниниан уверял меня, что я могу не беспокоиться, потому что Лусилла превосходно ездит верхом.

– Так и должно быть, – отозвался он. – Мой брат посадил ее в седло раньше, чем она научилась ходить.

– Да, – вновь сказала мисс Уичвуд. – Она рассказывала мне об этом.

Воцарилось молчание, которое было нарушено только тогда, когда они выехали из города и Ниниан с Лусиллой, оставив брусчатку позади, пустили коней рысью и умчались вперед. Мистер Карлетон заговорил первым, в свойственной ему откровенной манере:

– Вы все еще сердитесь на меня?

Она испуганно вздрогнула, будучи погруженной в свои мысли, и с неуверенным смешком ответила:

– О нет! Боюсь, я просто витала в облаках!

– Если вы сердитесь не на меня, то кто или что вывел вас из себя?

– Никто… никто не вывел меня из себя! – запинаясь, пробормотала она. – Почему вы так решили? Только потому, что я позволила себе замечтаться на минуту-другую?

Похоже, она заставила его всерьез задуматься. На лбу у него появилась морщинка, нахмуренные брови сошлись на переносице, глаза прищурились, и он напряженно уставился вдаль. Но, судя по всему, ответа там он не нашел, поэтому после короткой паузы криво улыбнулся и сказал:

– Не знаю. Зато я совершенно уверен, что случилось нечто такое, что вызвало ваше раздражение, которое вы пытаетесь скрыть.

– О боже! – вздохнула она. – Это так заметно?

– Мне – да, – коротко ответил он. – Я бы хотел, чтобы вы рассказали, куда подевалось ваше спокойствие, но, если не желаете отвечать, я не буду настаивать. О чем бы вы хотели поговорить?

Она повернула голову, с удивлением глядя на него со слабой улыбкой на губах и думая о том, какой он все-таки непредсказуемый человек. Он мог быть резким и бесчувственным, но в следующий момент, разозлив ее до невозможности, в его настроении происходила внезапная перемена; ее негодование улетучивалось, когда она слышала в его голосе грубоватое сочувствие и видела, как смягчается жесткое выражение его глаз. И вот теперь, встретив его проницательный взгляд, она разглядела в нем намек на улыбку и ощутила внезапный порыв хотя бы немного довериться ему. У нее не было никого, кому можно было бы излить душу, и она отчаянно нуждалась в верном конфиденте[33], ибо чем старательнее она пыталась сдержать в душе раздражение, тем сильнее оно становилось. Ей и в голову не приходило задаться вопросом, почему она считала, что мистер Карлетон может стать доверенным лицом, – она чувствовала это, и ей было достаточно.

Но все-таки она колебалась, и спустя мгновение он небрежным тоном произнес:

– Вам бы лучше раскрыть карты, чтобы тот гнев, который кипит у вас в душе, не сорвал крышку и не обжег всех, кто окажется рядом.

Подобное сравнение заставило ее рассмеяться.

– Как в котле с кипящей водой? Это было бы ужасно! Да, действительно, я вне себя от злости, но это пройдет. Вчера вечером в Кэмден-Плейс явился мой брат с сообщением, что сегодня намерен посадить мне на шею свою жену, двоих своих детей, их нянечку и, как я предполагаю, горничную моей невестки. На несколько дней, как он имеет наглость утверждать, причем без всякого предупреждения. Как вам это нравится? Я очень люблю его жену, но он разозлил меня до невозможности.

– Я прекрасно вас понимаю. Но чем вызвано подобное вторжение?

Глаза ее вспыхнули.

– Потому что он… – Она оборвала себя на полуслове, сообразив вдруг, что как раз мистеру Карлетону и не может открыть подлинную причину, которой руководствовался сэр Джеффри. – У Тома – моего маленького племянника – заболел зуб.

– Придумайте что-нибудь получше, – посоветовал ей он. – Полагаю, вы считаете меня тупоголовым, но вы ошибаетесь: это не так. И проглотить такую вздорную выдумку я не могу.

– Я ничего не выдумываю, – резко ответила она. – Если хотите знать, я считаю вас очень умным человеком, даже непревзойденным в своем роде.

– В таком случае не пытайтесь кормить меня байками, – заявил он. – Привезти все семейство в Бат только потому, что у Тома разболелись зубы? Какая чушь!

– Что ж, должна признать, это и впрямь выглядит неправдоподобно, но вроде правда. Моя невестка намерена показать Тома лучшему дантисту, и кто-то порекомендовал ей Уэскотта. Если вам это кажется нелепым, то я согласна с вами целиком и полностью.

– На мой взгляд, это откровенное хамство с его стороны, – заявил он напрямик. – А-а, вы не привыкли к тому языку, на котором я разговариваю, верно? Примите мои извинения, мадам.

– Охотно! Вы совершенно точно выразили мои чувства. То, что он этак мимоходом нарушил все мои планы, приводит меня в такое бешенство, что мне хочется рвать и метать! Только не говорите мне, что я раздуваю из мухи слона, потому что я и сама это знаю.

– Хорошо, не буду. Вы слишком воспитанны, чтобы излить свой гнев на Уичвуда, потому смело можете сорвать зло на мне.

– Не говорите глупостей! Мне совершенно не за что в данном случае злиться на вас.

– О, пусть это вас не тревожит! Я готов сознательно навлечь на себя ваш гнев, чтобы дать вам возможность выпустить пар. Не стесняйтесь, используйте меня!

– Мистер Карлетон, – сказала она, закусив губу, – я уже просила вас не говорить глупости.

– Но разве я не обещал вам, что буду дразнить вас специально?

– Помимо всего прочего, сэр, меня раздражает ваша способность неизменно оставлять последнее слово за собой, – резко заявила она. – И оно почему-то почти всегда оказывается невежливым.

– Вот так-то лучше! – одобрительно сказал он. – Вы уже почти избавились от раздражения. А теперь скажите, что вы думаете о том, что я вчера наговорил вам всяких гадостей и намеренно покинул вашу вечеринку? А если это не поможет вам успокоиться окончательно, можете смело критиковать, причем куда откровеннее, чем давеча в Питьевой галерее, мой порочный образ жизни и наклонности. Ну, а уж если и это не выгорит…

На щеках у нее заалел румянец, и она прервала его:

– Прошу вас, не говорите более ничего! Я не должна была говорить… того, что сказала… и я пожалела об этом, как только слова эти сорвались у меня с языка, и… и с того самого момента я хочу попросить у вас прощения. Но почему-то такой возможности мне не представилось. А вот сейчас она появилась, и… я прошу вас простить меня!

Он ответил ей не сразу и, искоса взглянув на него, она подметила, как по губам мистера Карлетона скользнула кривая улыбка. Наконец он сказал:

– А вот мне больше всего не нравится в вас, моя очаровательная оса, ваша способность ставить меня в безвыходное положение. Будь я проклят, если знаю, почему вы мне нравитесь!

Эти слова произвели на нее огромное впечатление, но она изо всех сил постаралась сделать вид, будто не придает им значения.

– Я тоже не понимаю, почему должна вам нравиться, ведь мы ссоримся буквально при каждой встрече! А еще у меня есть подозрение, что и дальше будет то же самое, сколько бы раз мы с вами ни были обречены встречаться.

– Вы в самом деле так думаете? – поинтересовался он, и в голосе его прозвучали жесткие нотки. – А у меня сложилось совсем иное мнение. – Он заметил, как она инстинктивно отпрянула, и с коротким сардоническим смешком продолжил: – О, прошу вас, не бойтесь! Я не скажу больше ни слова, пока не мытьем, так катаньем не добьюсь того, что вы перестанете недолюбливать меня. А пока давайте-ка догоним Лусиллу и молодого Элмора.

– Да, давайте, – согласилась она, не зная, то ли радоваться, то ли огорчаться столь неожиданной смене темы. В попытке заполнить неловкую паузу она сказала, переводя кобылу в галоп: – Должна признаться, что я сумела бы не дать воли своему раздражению – во всяком случае, мне очень хочется так думать, – если бы моя кузина Мария не выбрала этот самый момент для того, чтобы заговорить меня до смерти.

– Меня это ничуть не удивляет, – ответил он. – Если бы мне пришлось терпеть ее несносную болтовню хотя бы пять минут, я бы перерезал себе горло. Или ей, – после короткой паузы добавил он. – Хотя, пожалуй, нет: коллегия присяжных, не будучи знакома с нею, наверняка признала бы меня виновным в убийстве. Какая несправедливость иногда творится именем закона! И дело вашей кузины яркое тому свидетельство. Ее, разумеется, следовало бы удавить при рождении, но, очевидно, ее родители оказались крайне недальновидными.

При этих его словах мисс Уичвуд не выдержала и звонко рассмеялась. Повернувшись к нему, она весело взглянула на него и сказала:

– О, как часто меня обуревали те же самые чувства! Она самое бестактное, утомительное и скучное существо на свете! Когда я уезжала из Твинхема, мой брат навязал ее мне в качестве компаньонки, дабы придать мне респектабельности, и я все время спрашиваю себя, как я могла оказаться настолько безголовой, что согласилась на эту безумную затею! Как гадко с моей стороны говорить такие вещи… Бедная Мария! Она же хотела, как лучше.

– Худшего о ней вы сказать не могли. Почему бы вам не отправить ее на все четыре стороны?

Мисс Уичвуд вздохнула и покачала головой.

– Признаюсь, мне частенько хочется так и сделать, но, боюсь, это невозможно. Ее отец, если верить Джеффри, оказался крайне непредусмотрителен и оставил бедняжку фактически без средств к существованию. Поэтому я и не могу просто взять ее и выгнать вон, не так ли?

– Вы можете выплачивать ей содержание, – предложил он.

– А Джеффри будет без конца досаждать мне, настаивая, чтобы я взяла на ее место кого-нибудь еще? Нет уж, благодарю покорно!

– И что же, он действительно ведет себя подобным образом? Вы позволяете ему досаждать себе?

– Я не могу помешать ему. Я не позволяю ему диктовать мне, как я должна вести себя, вот почему мы так часто ссоримся. Видите ли, он старше меня, и ничто не способно разубедить его в том, что я – глупая и упрямая маленькая сестренка и его долг – наставлять, делать замечания и защищать меня. Все это, разумеется, трогательно и прекрасно, но и огорчительно в силу своей ошибочности и неизменно выводит меня из себя.

– Ага! Так и я думал, что его вторжение к вам вызвано не только зубной болью у маленького сына. Он прикатил для того, чтобы предостеречь вас от любого общения со мной, верно? Он подозревает меня в том, что я намерен покуситься на вашу добродетель? Быть может, мне следует сказать ему, что его подозрения беспочвенны?

– Нет, ни в коем случае! – решительно вскричала она. – Я и сама могу прекрасно управиться с Джеффри. Ага, вот и дети! Давайте поспорим, кто первым доскачет до них, мистер Карлетон. Я уже много недель умираю от желания промчаться настоящим галопом.

– Очень хорошо, но не забывайте о кроличьих норах.

– Ха! – презрительно бросила она ему, не оборачиваясь, когда ее лошадь уже ускорила шаг, набирая скорость.

Поначалу она опередила его, но он быстро догнал ее, и к финишу они пришли одновременно, где их аплодисментами приветствовала Лусилла, а Ниниан с шутливым укором заявил, что они подают девушке дурной пример.

– Ты хочешь сказать, хороший пример? – осведомился мистер Карлетон.

– Нет, сэр, не хочу, потому что как, черт возьми, я теперь смогу помешать Лусилле нестись сломя голову, когда она видела, как это делает мисс Уичвуд?

– Можно подумать, будто раньше ты мог остановить меня, если я решала проскакать галопом! – пренебрежительно заявила Лусилла. – Ты даже не мог догнать меня!

– Что, я не мог?! Будь подо мной мой Искуситель, я бы тебе показал!

– Твой Искуситель и на корпус не приблизится к моей Душечке! Сэр, это я придумала ей такую кличку. Сначала я хотела назвать ее Выбор Карлетона, но Ниниан сказал, что вам это не понравится.

– Что ж, я очень ему обязан. Мне это действительно не понравилось бы.

– Но я ведь хотела сделать вам комплимент, – обиженно заявила Лусилла.

– Господи помилуй! – вырвалось у него.

Ниниан коротко рассмеялся и сказал:

– Я же говорил! Душечка мне тоже не нравится: кошмарное имя для лошади. Но оно, по крайней мере, лучше того, первого.

– Мы поедем смотреть развалины крепости саксов, или вы предпочитаете остаться здесь оскорблять друг друга? – вмешалась мисс Уичвуд.

Призванные к порядку, комбатанты[34] поспешно попросили прощения, и кавалькада вновь двинулась вперед.

Глава 10

Время уже давно перевалило за полдень, когда мисс Уичвуд вновь вошла в свой дом. Повсюду виднелись признаки того, что незваные гости уже прибыли и сейчас обедают в столовой. Джеймс, которому помогала одна из служанок, втаскивал по лестнице наверх огромный сундук; мальчик-слуга старался собрать столько предметов багажа помельче, сколько мог унести за один раз; горничная леди Уичвуд резко отчитывала его за что-то, одновременно предостерегая Джеймса, чтобы тот ни в коем случае не уронил сундук; а Лимбури только что вышел из столовой с подносом в руках. Он был явно встревожен и измучен, в чем не было ничего удивительного, поскольку холл был завален чемоданами, дорожными сумками и шляпными картонками, среди которых ему приходилось лавировать. При виде своей госпожи на лице его отразилось сильнейшее беспокойство, и он принялся умолять ее не обращать внимания на беспорядок; по его голосу она поняла, что в том, что вещи до сих пор остаются в холле, его вины не было.

– Карета с багажом прибыла всего четверть часа назад, и, поскольку нянечке срочно понадобилось что-то достать из багажа, а вспомнить, в каком именно сундуке лежит искомое, она не могла, у нас, как вы сами видите, возникла некоторая задержка. – После короткой паузы он добавил без всякого выражения: – Оно обнаружилось в одной из дорожных сумок, мадам.

Рассказ продолжила горничная. Присев в реверансе, она сообщила, что ей очень жаль, что мисс, вернувшись, застала в доме такой беспорядок, чего никогда бы не случилось, если бы второй кучер не отстал от них так сильно и если бы нянечка не оказалась настолько глупа, что уложила на самое дно сумки вещи, которые, как ей следовало бы знать, непременно понадобятся в дороге.

– Что сделано, то сделано, – сказала мисс Уичвуд. – Сэр Джеффри и ее светлость обедают, Лимбури?

Лусилла, округлившимися от удивления глазами взиравшая на беспорядок, прошептала:

– Боже милосердный, мадам! Какое невероятное количество багажа на какие-то несколько дней! Такое впечатление, что они намерены остановиться у вас на несколько месяцев.

– Скорее всего, так оно и есть, – с горечью сказала мисс Уичвуд. – Беги к себе и переоденься, любовь моя. А мне, пожалуй, следует пойти и поздороваться со своей невесткой, прежде чем я смогу последовать твоему примеру.

– Я принесу вам свежезаваренного чая, мисс Эннис. Быть может, вы предпочтете яичницу или тарелку супа?

– Нет, спасибо, я не голодна.

Лимбури поклонился, опустил поднос на один из сундуков и распахнул перед мисс Уичвуд дверь в столовую.

Ее брат, его жена и мисс Фарлоу сидели за столом, но при ее появлении встали, Амабель неверной походкой подошла к ней и буквально упала в ее объятия, слабым голосом заявив:

– Ох, Эннис, дорогая моя, как я рада тому, что наконец вижу тебя! Ты не представляешь, как мне тебя не хватало в это ужасно беспокойное время! Не могу передать словами, что мне довелось пережить! Но теперь я могу быть спокойна.

– Разумеется, можешь, – ответила Эннис, в свою очередь обнимая невестку и мягко подталкивая ее к креслу. – Присаживайся и расскажи, как чувствует себя Том.

Леди Уичвуд содрогнулась.

– О, мой бедный маленький сынуля! Он так стойко перенес все тяготы, хотя почти всю ночь буквально кричал от боли. И ничто не могло облегчить ее, пока я не дала ему несколько капель лауданума[35] в чайной ложечке, после чего он заснул, но, увы, совсем ненадолго, а я не решилась дать ему еще, потому как уверена, что детям нельзя принимать лауданум в больших дозах. А сегодня утром боль стала такой сильной, что если бы сундуки не были уже уложены, а лошади запряжены, то я бы наверняка поступила вопреки желанию Джеффри и отвезла бы бедного малыша к Меллингу.

Мисс Уичвуд иронически взглянула на брата. Тот явно смутился, но с вызовом посмотрел на нее в ответ и с угрозой сказал жене:

– Ты забываешь, любовь моя, что это ты хотела показать Тома Уэскотту.

– О, я убеждена, что вы были правы, дорогая леди Уичвуд! – воскликнула мисс Фарлоу, вмешательство которой в кои-то веки оказалось своевременным, поскольку она удачно заполнила возникшую было неловкую паузу. – Мой дорогой отец всегда говорил, что это неправильная экономия: обращаться в подобных случаях к кому-либо, кроме лучших медицинских светил! Осмелюсь предположить, что этот Мелллинг, о котором вы говорите, наверняка испортил бы все дело, тогда как Уэскотт уговорил дорогого маленького Тома открыть ротик и удалил ему зуб в мгновение ока.

– Ну что ж, все хорошо, что хорошо кончается, – сказала мисс Уичвуд. – Полагаю, теперь он избавлен от боли, потому что, входя в дом, я не слышала никаких криков.

– Он спит, – пояснила леди Уичвуд и понизила голос, словно боясь потревожить покой сына, лежащего в кроватке двумя этажами выше. Адресовав слабую улыбку мисс Фарлоу, она продолжала: – Кузина Мария пела ему колыбельную до тех пор, пока он не заснул. Не знаю, как и благодарить ее за все, что она сделала сегодня утром. Она даже поехала вместе с нами к Уэскотту, поддерживая меня в этом тяжелом испытании. У нее достало присутствия духа взять Тома за руки в роковую минуту, тогда как я не могла заставить себя сделать это.

– А где был в тот трагический момент Джеффри? – с недоумением поинтересовалась Эннис.

Леди Уичвуд принялась объяснять, что сэр Джеффри не смог поехать с ними к дантисту, поскольку у него была назначена деловая встреча в городе, но он прервал супругу, прекрасно понимая, что его любящая сестра не даст так легко ввести себя в заблуждение.

– Нет нужды обманывать Эннис, любовь моя! – со смехом сказал он. – Для этого она слишком умна. Что ж, ты права, Эннис, и я вынужден признать, что мне самому стало плохо, когда я увидел, в каком состоянии пребывает Том: брыкается, кричит от боли и заявляет, что не даст вырвать себе зуб. Ну, и что я мог сделать в такой ситуации, спрашивается?

– Отшлепать его, – ответила Эннис.

Он ухмыльнулся и сказал, что его и впрямь одолевало искушение поступить подобным образом, но Амабель возмущенно запротестовала, а мисс Фарлоу заявила, что это он так шутит и что было бы верхом жестокости отшлепать бедного маленького Тома, когда он сходил с ума от боли.

В эту минуту Эннис извинилась и сказала, что ей нужно пойти переодеться, и посоветовала Амабель прилечь на часок-другой, чтобы прийти в себя после нескольких бессонных ночей. Выходя из комнаты, она услышала, как мисс Фарлоу горячо подхватила ее слова, уверяя леди Уичвуд, что она может не беспокоиться о бедном маленьком Томе, и поведав ей о том, что горячий кирпич уже положили в ее постель.

– Потому что я распорядилась об этом еще до того, как мы поехали к Уэскотту, зная, что вы будете утомлены до крайности после всех этих тяжелых испытаний, что выпали на вашу долю.

Сэр Джеффри, выйдя вслед за сестрой из комнаты, догнал ее у подножия лестницы.

– Задержись на минутку, Эннис, – попросил он. – Мне нужно с тобой кое о чем посоветоваться. Эти новые паровые ванны, о которых я столько слышал… ты ведь согласишься со мной, что они пойдут на пользу Амабель? Состояние ее здоровья внушает мне серьезные опасения, очень серьезные. Она уверяет меня, что прекрасно себя чувствует, но ты наверняка заметила, какой бледной и осунувшейся она выглядит. Полагаю, она так до конца и не оправилась после родов, а эта история с абсцессом у Тома окончательно выбила ее из колеи. Ты окажешь мне огромную услугу, если убедишь ее пройти курс этих ванн, которые, как мне говорили, прекрасно помогают в таких случаях.

Она пристально смотрела на него, и на губах у нее играла насмешливая улыбка, которая явно привела брата в смущение, но Эннис ограничилась тем, что сказала:

– Мне очень жаль, что ты так тревожишься за нее. Она, без сомнения, устала и измучилась, но после стольких бессонных ночей этого следовало ожидать, не так ли? Когда я в последний раз была у вас, мне показалось, что она была в полном порядке.

Он покачал головой.

– О, она не из тех, кто жалуется, и, смею тебя уверить, она скорее умерла бы, чем призналась, что плохо себя чувствует, когда ты навещала нас. Но именно так оно и было, пусть даже она отрицает это.

– Я нисколько не сомневаюсь в том, что она ни за что не сделала бы этого, – сказала мисс Уичвуд. – Разумеется, я слышала об этих новых ваннах на Эбби-стрит или, как их еще называют, русских банях, но мне ничего о них неизвестно, за исключением того, что ими заправляет доктор Уилкинсон. И я не думаю, дорогой братец, что, если уж тебе не удалось убедить Амабель пройти курс лечения ими, она поддастся на мои уговоры.

– Я думаю, это вполне возможно, – возразил он. – Она очень ценит твое мнение, можешь мне поверить. Ты имеешь на нее огромное влияние, если хочешь знать.

– В самом деле? Что ж, было бы неуместно применить его в таком вопросе, судить о котором может только она сама. Но не тревожься. Амабель может оставаться у меня столько, сколько пожелает.

– Я знал, что могу положиться на тебя! – сердечно сказал он. – Ты хочешь переодеться, поэтому я не стану задерживать тебя. Мне и самому надо поторопиться с отъездом, поэтому я тебя покидаю. Через день-другой я приеду, чтобы посмотреть, как идут дела у Амабель, но я знаю, что могу рассчитывать на тебя и что ты позаботишься о ней.

– Но ведь ты привез ее сюда, чтобы она позаботилась обо мне!

Он счел за благо пропустить ее замечание мимо ушей, но на середине лестнице вспомнил, что забыл сказать ей еще кое-что.

– Да, кстати, Эннис! Ты просила меня привезти служанку для нянечки, верно? Послать письмо Амабель я уже не успевал и потому нанял подходящую девушку здесь.

– Тебе необязательно было заниматься этим самому, – тронутая его заботой, сказала она.

– Никаких хлопот, – галантно откликнулся он. – Меньше всего на свете мне хотелось бы расстроить твоих слуг. Мария пообещала заняться этим вопросом уже сегодня.

Он помахал ей рукой на прощание и сбежал вниз по ступенькам, искренне полагая, что сделал все, что от него требовалось.

К тому времени как мисс Уичвуд сошла в гостиную, он уже покинул дом, а Амабель, как громким шепотом сообщила ей мисс Фарлоу, прилегла отдохнуть с задернутыми шторами и горячим кирпичом в ногах. Кузина непременно рассказала бы во всех подробностях, какие приняла меры к тому, чтобы леди Уичвуд было удобно, если бы Эннис не остановила ее, направившись к лорду Бекенхему, который зашел выразить ей свою благодарность за вчерашнюю вечеринку и сейчас что-то нудно втолковывал Лусилле. Поцеловав ей руку, он сообщил, что намеревался оставить свою визитную карточку, но, узнав от Лимбури, что она дома, решил зайти, чтобы спросить, как у нее дела.

– Мисс Карлетон сказала мне, что сегодня утром вы катались на лошади. Вы поистине неутомимы, дорогая мисс Эннис! А теперь я узнал, что к вам приехала погостить леди Уичвуд, что означает дополнительные хлопоты для вас. Мне бы хотелось – собственно, как и всем нам, – чтобы вы больше времени и внимания уделяли себе.

– Мой дорогой Бекенхем, вы говорите так, словно я одна из тех инвалидов, что одной ногой уже стоят в могиле. Уж кому, как не вам, знать, что это не так! По-моему, я не болела ни одного дня, с тех пор как переехала в Бат. Что же касается того, чтобы валиться с ног после небольшой вечеринки, то вы напрасно полагаете меня столь тепличным созданием. – Повернувшись к Лусилле, она сказала, – Моя дорогая, ты говорила, что сегодня после обеда собиралась прогуляться по парку Сидней-Гарден вместе с Корисандой, Эдит и мисс Фрамптон? Я собиралась составить вам компанию и пройтись до улицы Лаура-Плейс, чтобы поболтать с миссис Стинчкомб, но теперь, когда ко мне приехала погостить леди Уичвуд, боюсь, я буду вынуждена отказаться от этой затеи. Ты передашь мои извинения миссис Стинчкомб и объяснишь ей обстоятельства, хорошо?

– О да, конечно, передам! – сказала Лусилла, и ее нахмуренное чело разгладилось, словно по волшебству. – Я сейчас сбегаю за своей шляпкой. Если только… я вам не нужна здесь.

– Нет, не нужна, – ответила мисс Уичвуд, ласково улыбаясь ей. – Скажи «до свидания» лорду Бекенхему и отправляйся, чтобы не заставлять себя ждать!

Когда за Лусиллой закрылась дверь, она обратилась к мисс Фарлоу и с ледяной вежливостью сказала: – Вам тоже пора идти, Мария, если вы подрядились нанять подходящую служанку для детской комнаты, а именно так, насколько я поняла, дело и обстоит.

– О да! Я была уверена, что таково будет ваше желание. Знай я заранее, что нам потребуется служанка, я бы еще утром заскочила в Бюро по найму, но если бы я так поступила, то не успела бы встретить дорогую леди Уичвуд, ведь я и так едва не опоздала, потому что мне было нужно сделать много покупок. Но я не жалуюсь! Это было бы очень странно с моей стороны. Но так получилось, что я увидела, как карета останавливается возле нашего дома, когда проходила мимо того особняка, ну, с зелеными жалюзи, поэтому остаток пути мне пришлось бежать, и я успела как раз к тому моменту, когда Джеймс помогал нянечке сойти на землю из экипажа. Я отдала все свои свертки Лимбури и велела ему отнести их на кухню, после чего смогла, хотя и запыхавшись, поприветствовать леди Уичвуд и объяснить, как получилось, что вы поручили столь важную задачу мне. А потом…

– Да, Мария, я помню, поэтому не нужно повторять еще раз. Такие подробности не интересуют лорда Бекенхема.

– О да! Джентльменов никогда не занимали домашние дела, не правда ли? Я хорошо помню, как мой дорогой отец говорил, что я настоящая болтушка, когда я принималась пересказывать ему всякие мелочи, которые, как мне казалось, позабавят и развлекут его. Но все, все, я умолкаю! Вам с его светлостью необходимо поговорить о вечеринке и, хотя я бы очень хотела остаться, вижу, что мне уже пора бежать.

Лорд Бекенхем не выказал ни малейшего желания последовать ее примеру: он просидел более часа и мог бы задержаться еще дольше, если бы в комнату не вошла Амабель. Это дало мисс Уичвуд прекрасный повод избавиться от него, что она и сделала, попросту сообщив ему, что Амабель должна лежать в постели, поскольку она еще слаба и измучена, и ей не следовало спускаться в гостиную. Он сразу же заявил, что уходит, но задержался, чтобы выразить леди Уичвуд свои сожаления и надежду, что воздух Бата и нежная забота, которая, в чем он не сомневается, ожидает ее в доме золовки, вскоре вернут ей силы и здоровье, и только тогда откланялся.

Оставшись наедине с Эннис, леди Уичвуд сказала:

– Он тебя просто обожает, дорогая! Тебе не следовало прогонять его из-за меня.

– Да, я знаю, что ты неравнодушна к нему, – сказала Эннис, мрачно качая головой. – Я очень сожалею о том, что приходится быть такой неучтивой, но я полагаю своим долгом перед Джеффри не подпускать к тебе столь ослепительного мужчину.

– Как тебе не стыдно, Эннис! С твоей стороны крайне невежливо потешаться над беднягой. Не подпускать ко мне – надо же сказать такое! Какие глупости ты говоришь!

– Разве? А как же мне тогда следует назвать твое поведение?

Леди Уичвуд в смятении уставилась на нее.

– Что… что ты имеешь в виду?

– Разве ты приехала сюда не для того, чтобы не подпускать ко мне Оливера Карлетона? – осведомилась Эннис, по губам которой скользнула ироническая улыбка.

Жаркий румянец заалел на щеках леди Уичвуд.

– О, Эннис…

Эннис рассмеялась.

– Не делай столь трагическое лицо, глупышка! Я совершенно уверена в том, что эта бредовая идея принадлежит Джеффри, а не тебе.

– Ох, Эннис, прошу тебя, не сердись! – взмолилась леди Уичвуд. – Я бы никогда не подумала… я всегда знала, что ты не способна на опрометчивые и безрассудные поступки. Я умоляла Джеффри не вмешиваться. Откровенно говоря, я зашла слишком далеко, сказав, что ничто на свете не заставит меня поселиться у тебя. Еще никогда я не была так близка к тому, чтобы поссориться с ним, потому что знала, сколь отрицательно ты отнесешься к подобному вмешательству.

– Оно и впрямь возмутило меня до глубины души, и я искренне сожалею о том, что ты поддалась на уговоры Джеффри, – ответила Эннис. – Но что сделано, то сделано. О, не плачь, пожалуйста! Я не сержусь на тебя, любовь моя.

Леди Уичвуд смахнула с глаз слезинки и, всхлипнув, проговорила:

– Но ты сердишься на Джеффри, а мысль об этом мне невыносима.

– Что ж, и об этом тоже поздно сожалеть.

– Нет-нет, прошу тебя, не говори так! Если бы ты только знала, как он о тебе беспокоится! Как он тебя любит!

– Я в этом и не сомневаюсь. Мы оба питаем друг к другу нежные чувства, но сильнее всего любим один другого на расстоянии, как тебе прекрасно известно. И эта привязанность ничуть не научила его понимать меня лучше. Он по-прежнему полагает меня взбалмошной девчонкой, у которой мозгов и здравого смысла не больше, чем у глупой гусыни, и которая постоянно нуждается в наставлениях, порицаниях, запретах и нареканиях со стороны старшего брата. Он считает себя намного умнее, но ты простишь меня, если я скажу, что в этом вопросе он очень сильно ошибается.

Эта пылкая и убедительная речь привела кроткую Амабель в ужас, но она храбро попыталась защитить своего обожаемого супруга от суровой критики сестры.

– Ты несправедлива к нему, милая! Крайне несправедлива! Он вечно рассказывает всем и каждому, какая ты умница – проницательная, как он выражается. Он очень гордится твоим здравым смыслом и твоей красотой, но… он знает – как же ему не знать об этом? – что в житейских ситуациях тебе недостает опыта, и страшится того, что ты можешь увлечься… каким-нибудь проходимцем, каковым, по его мнению, и является мистер Карлетон.

– Хотела бы я знать, отчего бедный Джеффри так невзлюбил мистера Карлетона? – изумленно протянула Эннис. – Рискну предположить, что тот когда-то грубо и безжалостно осадил его. Помню, как Джеффри говорил мне, что он самый грубый человек во всем Лондоне, чему я охотно верю. Он, без сомнения, самый грубый мужчина из всех, которых я когда-либо встречала.

– Эннис, – сказала леди Уичвуд, многозначительно понижая голос, – Джеффри говорил мне, что он развратник и вольнодумец.

– О нет! Неужели он оскорбил твой слух такими выражениями? – воскликнула Эннис. Глаза ее смеялись, а голос подрагивал от сдерживаемых эмоций. – При мне он не рискнул употребить их. Разумеется, именно это он имел в виду, когда назвал мистера Карлетона грубияном и крайне неприятным человеком, которого он ни за что на свете не рискнет представить мне, но когда я поинтересовалась, что он имеет в виду, он в ответ обвинил меня в неделикатности чувств и мыслей. Вот так-то! Мы с тобой, Амабель, стали взрослыми много лет назад, так что давай-ка говорить в открытую. Я очень удивлюсь, если узнаю, что холостяк калибра мистера Карлетона не имел дела с женщинами легкого поведения, но еще больше меня удивляют его очевидные успехи в этой области. Подозреваю, они объясняются его состоятельностью, а никак не обхождением, потому что его он лишен начисто. Хотя с момента первой нашей встречи он пренебрег несколькими возможностями обойтись со мной с непростительной грубостью и даже дал себе труд сообщить, что Мария может не опасаться его попыток соблазнить меня, поскольку он, дескать, не питает подобных намерений.

– Эннис! – ахнула ее светлость. – Ты, должно быть, шутишь! Он не мог сказать тебе ничего столь… гадкого и ужасно грубого!

Подобное свидетельство невоспитанных манер мистера Карлетона явно ужаснуло ее куда больше, чем обвинения в распутстве, выдвинутые сэром Джеффри. В глазах мисс Уичвуд заплясали смешинки, но она ограничилась тем, что сказала:

– Подожди, пока не встретишься с ним сама.

– Надеюсь, что мне никогда не придется встречаться с ним! – заявила Амабель с видом оскорбленной невинности.

– Но тебе обязательно предстоит это знакомство, – резонно возразила Эннис. – Не забывай, что его племянница – и подопечная – поручена моим заботам. Он часто бывает здесь, дабы убедиться в том, что я не поощряю ухаживания за ней со стороны таких охотников за приданым, как Денис Килбрайд, и не нарушаю правил приличия. Если хочешь знать, он считает меня неподходящей кандидатурой для того, чтобы опекать Лусиллу, и не стесняется напоминать мне об этом. Мне говорили, что с бонвиванами такое случается частенько: они становятся строжайшими поборниками нравственности, едва только речь заходит о женщинах из их семейств. Полагаю, это объясняется тем, что пороки и ухищрения соблазнителей им прекрасно известны по собственному опыту. Кроме того, дорогая моя, как ты сможешь уберечь меня от него, если собираешься выбежать из комнаты, едва он войдет в нее?

Леди Уичвуд не нашлась, что ответить, и неуверенно пробормотала, что с самого начала предупреждала сэра Джеффри о том, что из его затеи ничего хорошего не выйдет.

– Абсолютно ничего! – согласилась Эннис. – Но пусть это не тебя не удручает, милая моя. Надеюсь, мне не нужно уверять тебя в том, что я всегда рада видеть тебя в своем доме.

– Милая, милая Эннис! – тронутая до глубины души, пробормотала леди Уичвуд и вытерла свежие слезы с заблестевших глаз. – Ты такая славная! Ты относишься ко мне добрее моих родных сестер! Поверь, одно из главных моих желаний – увидеть тебя счастливой в браке с мужчиной, достойным тебя.

– С Бекенхемом? – осведомилась Эннис. – Не думаю, что знакома с кем-либо более достойным, нежели он.

– Увы, нет! Мне бы очень хотелось, чтобы его чувства к тебе оказались взаимными, но я знаю, что это невозможно, ибо ты считаешь его скучным и надоедливым, но мне иногда кажется… что ты просто не замечаешь его превосходных качеств.

– О нет! Он буквально набит добродетелями, но горькая правда заключается в том, что как бы я ни уважала их, они не внушают мне ни капельки любви к нему. Я или выйду замуж за мужчину, наделенного сплошь одними недостатками, или останусь старой девой – скорее всего, именно такая судьба меня и ожидает. Но давай не будем более говорить о моем будущем. Расскажи мне о себе.

Но леди Уичвуд ответила, что рассказывать ей нечего. Эннис поинтересовалась у нее, намерена ли она пройти курс русских паровых бань. Невестка смущенно захихикала.

– О нет, и я сказала об этом Джеффри.

– Знаешь, а ведь он попросил меня переубедить тебя. Но я ответила ему, что сочту это неуместной дерзостью. Это правда, что ты плохо себя чувствуешь?

– Нет-нет! То есть я действительно немного простудилась, но это были сущие пустяки. Ну а потом, конечно, я переволновалась из-за Тома и, естественно, выглядела усталой и измученной. Пожалуй, именно тогда Джеффри и вбил себе в голову, что я заболела. Быть может, мне стоит попить минеральной воды, чтобы он успокоился? По крайней мере, вреда от этого не будет.

– Если только тебя от нее не стошнит, как случилось со мной, когда я первый и последний раз выпила целый стакан. Скоро мы все узнаем. С тех пор как у меня поселилась Лусилла, я стала бывать в Питьевой галерее почти каждый день, чтобы она могла встречаться со своей новой подругой, которая приходит туда вместе с матерью. Полагаю, ты знакома с миссис Стинчкомб: кажется, она ужинала здесь, когда вы с Джеффри навещали меня в прошлом году?

– О да! Славная женщина! Я помню ее очень хорошо и буду рада возобновить знакомство. Но эта твоя Лусилла… Где она, кстати?

– Ты скоро увидишь ее. Она отправилась на прогулку в парк Сидней-Гарден с Корисандой и Эдит Стинчкомбами. Они с Корисандой буквально неразлучны, чему я рада. Я очень привязалась к ней, но должна признаться, что нахожу крайне утомительным сопровождать ее повсюду. Можешь мне поверить, опекунство совсем не легкая задача!

– Еще бы! Я была в шоке, когда узнала, что ты взялась присматривать за мисс Карлетон. Ты слишком молода для того, чтобы исполнять обязанности дуэньи для любой молодой девушки, кем бы она ни была. Джеффри полагает, что ты должна вернуть ее тетке, и, признаюсь тебе, я считаю, что он прав. Не хочу сказать, что она ужасная девушка с тяжелым характером: Джеффри был приятно удивлен ее манерами, очень милыми, по его словам, но это же такая большая ответственность, дорогая моя! Мне не нравится, что ты взвалила ее на себя.

– Что ж, если бы Лусилла жила со мной постоянно, то я бы тоже была не в восторге, – призналась мисс Уичвуд. – Она славное невинное дитя и никогда не бывала в обществе – на «взрослых» вечеринках, как она выражается, – до своего приезда в Бат, где моментально произвела настоящий фурор. За ней уже увивается не знаю сколько молодых людей, отчего мне приходится не спускать с нее глаз. Но самое печальное состоит в том, что она богатая наследница – лакомая наживка для охотников за приданым. К счастью, у Стинчкомбов есть гувернантка, которую девушки просто обожают, она понравилась и Лусилле, которая прежде ненавидела это племя, так что я имею возможность препоручить Лусиллу ее заботам, когда они отправляются на прогулку или за мелкими покупками в город. Мне бы хотелось еще только одного: чтобы Стинчкомбы жили на Кэмден-Плейс, но увы! У них дом на Лаура-Плейс, так что приходится сопровождать Лусиллу, когда она отправляется к ним в гости. Впрочем, мистер Карлетон разрешил мне нанять для нее горничную, которая, полагаю, теперь сможет подменить меня в случае необходимости.

– Но, Эннис, так ли уж необходимо опекать девушек в Бате? Сестры рассказывают мне, что сейчас даже в Лондоне встретить двух девушек на улице без сопровождения хотя бы лакея самое обычное дело!

– Двух девушек, да! – сказала мисс Уичвуд. – Но, полагаю, не одну девушку. Миссис Стинчкомб – любящая родительница, но я уверена, что она не позволит Корисанде в одиночку отправиться на Кэмден-Плейс. А в случае с Лусиллой – нет, нет и еще раз нет! Это совершенно исключено! Мистер Карлетон, пусть и с большой неохотой, поручил ее моим заботам, пока не найдет ей другого опекуна, и только представь себе, в каком ужасном положении я окажусь, если с ней что-нибудь случится!

– Он не имел никакого права возлагать на тебя такую ответственность.

– А он и не делал этого. У него просто не было другого выхода, кроме как оставить ее со мной, поскольку сам он, по его собственному изящному выражению, не имеет ни малейших склонностей к возне с детьми и не намерен брать Лусиллу под собственную опеку. Следует отдать ему должное: у него достало здравого смысла и чувства долга перед племянницей, чтобы передать ее во временное попечительство… леди с безукоризненной репутацией, каковой, льщу себя надеждой, я и являюсь. Но ему пришлось переступить через себя, чтобы пойти на такой шаг, и я не сомневаюсь, что ничто не доставит ему большего удовлетворения, чем моя неспособность уберечь Лусиллу от опасностей, грозящих неопытной наследнице, едва выпорхнувшей из пансиона.

Эннис умолкла и задумалась на мгновение, после чего сказала:

– Нет! Пожалуй, я к нему несправедлива. Он наверняка испытает удовлетворение, если его сомнения в том, что я способна должным образом позаботиться о Лусилле, оправдаются, но, полагаю, расстроится, если Лусилла при этом пострадает.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты никогда не встречалась с ней, – вздохнула леди Уичвуд.

Но когда тем же вечером Эннис представила ей Лусиллу, она была столь же приятно удивлена, как и давеча ее супруг, мило пообщалась с нею и немного погодя сообщила Эннис, что с трудом верит в то, что такая славная и воспитанная девушка может быть подопечной мужчины с репутацией Карлетона. Ее изрядно удивило присутствие Ниниана за ужином и еще более то, что он был на дружеской ноге с Эннис, ее домашними и слугами. Он вел себя как любимый племянник или, во всяком случае, как мальчишка, который знал Эннис всю свою жизнь и давно стал своим в ее доме, ужиная в нем чаще, чем где-либо еще. Она поинтересовалась, не приходится ли он родственником Лусилле, а когда Эннис рассказала ей о том, кто он такой, она поначалу не поверила, а потом абсурдность ситуации настолько поразила ее, что с леди случился приступ неудержимого веселья.

– Ох, я так не смеялась с тех самых пор, как ветер унес шляпу мистера Престона вместе с его париком, – давясь смехом, проговорила она. – А все кончится тем, что они поженятся.

– Боже упаси! Они же будут жить как кошка с собакой!

– Не знаю, не знаю. Ты говоришь, что они расходятся во мнениях по любому вопросу, но мне так не кажется, особенно, когда я услышала, как они общались за ужином. По-моему, у них много общего. Подожди, пройдет год или два, оба поумнеют, и увидишь, что я была права. Сейчас они просто парочка препирающихся детей, но, став постарше, они будут ссориться не больше, чем я со своими сестрами, хотя, когда мы учились в пансионе, мы скандалили просто отчаянно.

– Не могу представить тебя ссорящейся с кем-либо! – улыбнулась Эннис. – Что же до Лусиллы и Ниниана, то Айверли уже не желают этого брака и, более того, если верить им, будут изо всех сил противодействовать ему. Я не удивлюсь, если мистер Карлетон тоже будет против, поскольку ему не нравится Айверли.

– О, в таком случае все устроится как нельзя лучше! – смеясь, заявила леди Уичвуд. – Сопротивление – вот все, чего им не хватает для полного счастья.

Эннис же подумала о том, что сопротивление мистера Карлетона примет безжалостные формы, противостоять которым будет решительно невозможно, но предпочла оставить свои мысли при себе.

А несколько часов спустя перед ней стала совсем другая проблема. По возвращении из Лаура-Плейс в спальню к Эннис заглянула Лусилла, чтобы поблагодарить за присланный за ней экипаж, который и привез ее домой, и рассказать, как ей понравилось первое посещение парка Сидней-Гарден, с его тенистыми деревьями вдоль аллей, гротами, лабиринтами и водопадами. Глаза девушки сияли, а щеки раскраснелись, когда она рассказала:

– А еще мистер Килбрайд говорит, что летом там зажигают иллюминацию, устраивают праздничные вечера и публичные завтраки. О, дорогая мисс Уичвуд, вы отведете меня на праздничный вечер? Умоляю вас, скажите «да»!

– Да, конечно, отведу, если тебе этого хочется, – ответила мисс Уичвуд. – А мистер Килбрайд рассказал тебе об иллюминации вчера вечером?

– О нет! Это было сегодня днем, когда я сказала ему, что собираюсь исследовать Гарден с Корисандой. Мы столкнулись с ним, я и Брайгем, буквально через две минуты после того как вышли из дома. Он сказал, что собирался навестить вас, но очень любезно согласился повернуть обратно, чтобы сопроводить меня на Лаура-Плейс. Это было мило с его стороны, не так ли, мадам? И он такой забавный! Своими шуточками он заставил меня смеяться до слез. Он очаровательное создание, вы не находите, мадам?

Мисс Уичвуд понадобилась добрая минута, чтобы ответить. Она сделала вид, будто тщательно прикалывает брошку к корсажу своего платья. По правде говоря, она не знала, что сказать. С одной стороны, она считала своим долгом предостеречь Лусиллу от уловок и хитростей, к которым прибегают обаятельные, но нечистоплотные мужчины, выискивающие себе богатую супругу. С другой – ей не хотелось ни разрушать невинность Лусиллы, ни – что было гораздо хуже – пробуждать в ней дух неповиновения, который легко мог подвигнуть ее на то, чтобы бросить вызов авторитету старших и подтолкнуть в объятия Килбрайда.

И Эннис решилась пойти на компромисс. Негромко рассмеявшись, она сказала:

– Располагающие манеры и живой ум Килбрайда – это его основной капитал. Но умоляю тебя, дорогая моя, не льсти его тщеславию, добавляя себя в список его жертв! Он неисправимый донжуан, который не может спокойно пройти мимо симпатичной девушки. Я уже давно потеряла счет глупым гусыням, чахнущим и томящимся из-за него.

Ее слова заставили Лусиллу нахмуриться и, спустя некоторое время, она неуверенно проговорила:

– Быть может, он понял, что никого из них не любил по-настоящему, мадам?

– Или что ни одна из них не оказалась настолько состоятельной, как он предполагал.

Не успели эти язвительные слова сорваться с ее губ, как она уже пожалела о них. Глаза Лусиллы вспыхнули, и она гневно выпалила:

– Как вы можете столь гадко отзываться о нем, мадам? А я думала, что он ваш друг!

Она выбежала из комнаты, оставив мисс Уичвуд горько сожалеть о том, что она не сдержалась и сказала именно то, чего не должна была говорить ни при каких обстоятельствах. Она лишь надеялась, что ничей злонамеренный язык не сообщит мистеру Карлетону о том, что ее подопечную сопровождал в прогулке по городу тот самый мужчина, о котором точно известно, что он является охотником за приданым.

Надежда оказалась напрасной. На следующее утро она отправилась с леди Уичвуд и Лусиллой в Питьевую галерею. Миссис Стинчкомб, которая искала спасения от своего ревматизма, выпивая каждое утро стакан знаменитой воды, была уже там вместе с обеими дочерьми, и Эннис немедленно подвела к ней леди Уичвуд, с удовлетворением отметив, что обе дамы тут же завели оживленный дружеский разговор. Оставив их мирно беседовать, она направилась на другой конец комнаты, чтобы набрать стакан воды из бювета, и уже шла с ним обратно к леди Уичвуд, когда заметила, что к ней целеустремленно пробирается мистер Карлетон. Она внутренне подобралась, но первые его слова не внушили ей особенных опасений.

– Как хорошо, что мы встретились, мисс Уичвуд! – жизнерадостно заявил он. – Должен ли я посочувствовать вам? Вы тоже пали жертвой ревматизма?

– Ничуть не бывало, – беспечно отозвалась она. – Это для моей невестки, а не для меня. А что привело вас сюда с утра пораньше, сэр?

– Надежда застать здесь вас, разумеется. Мне нужно кое-что сказать вам.

У нее упало сердце, но ответила она достаточно сдержанно:

– Что ж, говорите, но сначала я должна отнести этот ужасный напиток своей невестке. Кроме того, я хотела бы представить ей вас. – Сделав два шага, она оказалась рядом с леди Уичвуд и протянула ей стакан воды со словами: – Вот, возьми, дорогая! По-моему, его следует пить горячим, так что наберись мужества и осуши его одним глотком.

Леди Уичвуд с сомнением уставилась на чудодейственное снадобье, но послушно приняла стакан, не опустошив его одним глотком, а осторожно пригубив. Затем она приложилась к нему уже смелее и заявила, что вода и вполовину не так отвратительна, как предсказывала Эннис.

– Ты хочешь сказать, что она не столь отвратительна, как, говорят, вода из Харрогейта[36]. А теперь позволь представить тебе мистера Карлетона – он, как тебе известно, приходится Лусилле дядей.

Мистер Карлетон, обменявшийся короткими приветствиями с миссис Стинчкомб, поклонился и заявил, что счастлив познакомиться с ее светлостью. Но в голосе его не чувствовалось особенного счастья: он звучал, скорее, равнодушно, и леди Уичвуд, холодно ответив на его поклон, уже была склонна предположить, что ее дорогой Джеффри ошибся насчет того, что Эннис грозит опасность пасть жертвой обаяния этого донжуана и повесы. Леди Уичвуд сочла, что он напрочь лишен обаяния: его даже трудно было назвать привлекательным мужчиной. Вспоминая прошлых кавалеров Эннис, которые отличались приятной внешностью и изысканными манерами, она заподозрила, что та решила подшутить над своим братом, что, к сожалению, случалось довольно часто. Она не нашла в мистере Карлетоне ровным счетом ничего, что могло бы прельстить такую разборчивую и требовательную женщину, как Эннис, и в конце концов отбросила чопорность и даже снизошла до того, что сделала ему комплимент по поводу его очаровательной племянницы, заметив, что Лусилла ей очень понравилась.

Он вновь поклонился и сказал:

– Вы слишком добры, сударыня. Вы надолго задержитесь в Бате?

– О нет! То есть я еще не знаю, но, думаю, не больше, чем на неделю-другую. А вы, сэр, сколько времени рассчитываете провести здесь?

– Как и вы, я пока затрудняюсь с ответом. Все зависит от обстоятельств. – Оглядевшись по сторонам, он обратился к Эннис: – Уделите мне минутку своего времени, мисс Уичвуд. Мне нужно посоветоваться с вами насчет Лусиллы.

– Разумеется! Я полностью в вашем распоряжении, – отозвалась Эннис.

Он вежливо, но без улыбки распрощался с двумя другими дамами и отошел в сторону вместе с ней. Как только они оказались вне пределов слышимости ее спутниц, он внезапно резко сказал:

– Как получилось, что вы позволили Килбрайду сопровождать вчера Лусиллу в прогулке через весь город, мадам? Мне казалось, я вполне доступно изложил вам свои пожелания!

– Моего позволения никто не спрашивал, – ледяным тоном отозвалась она. – Мистер Килбрайд встретил Лусиллу и ее горничную, когда они направлялись на Лаура-Плейс, и повернул назад, чтобы составить компанию Лусилле.

– Вряд ли горничную можно счесть подходящей дуэньей.

– Не понимаю, что она, по-вашему, должна была сделать, – раздраженно ответила мисс Уичвуд. – В конце концов, Килбрайда нельзя назвать совершенным незнакомцем. Лусилла с удовольствием приветствовала его, считая моим другом, и я не сомневаюсь, что и Брайгем приняла его в этом качестве.

– У нее были для этого все основания.

Эннис тяжело вздохнула.

– Очень хорошо! Он мой друг, но мне, мистер Карлетон, так же, как и вам, прекрасно известно, что это неподходящая компания для впечатлительной и неопытной девушки, и я постараюсь впредь держать его на почтительном расстоянии. В будущем, если я не смогу сопровождать ее сама, то отправлю ее в экипаже. А если она станет возражать, что непременно случится, я отвечу ей, что всего лишь выполняю ваши распоряжения.

– Но я не давал столь неразумного распоряжения! – запротестовал он. – Собственно, я не давал вообще никаких распоряжений.

– Вы сказали, что полагаете, будто доступно изложили мне свои пожелания, хотя с таким же успехом могли сказать приказы, потому что имели в виду именно это! Вы ведете себя настолько заносчиво и высокомерно, что, очевидно, думаете, будто я должна повиноваться вашим пожеланиям, словно у меня нет своей головы на плечах.

– В том, что касается Лусиллы, полагаю, вы обязаны им повиноваться, – сказал он. – Вспомните, вы сами вызвались присматривать за ней, и это случилось отнюдь не вследствие моих пожеланий! Я говорил тогда и повторяю сейчас, что не считаю вас подходящей особой для того, чтобы опекать ее.

– В таком случае, сэр, предлагаю вам самому принять опеку над девушкой! – язвительно заявила она.

– Мне следовало бы знать, что вы воспользуетесь первой же возможностью войти со мной в клинч, – пробормотал он.

Она не выдержала и рассмеялась.

– Полагаю, это какой-то боксерский сленг, но, пожалуй, я догадываюсь, что вы имеете в виду. Хорошо, если бы вы оказались правы. Впрочем, наверное, бесполезно указывать вам на то, что в разговоре с женщиной употребление жаргонных словечек не приветствуется.

– Абсолютно бесполезно, – учтиво согласился он.

– Нет, вы положительно невыносимы! – сказала она. – И годитесь для того, чтобы опекать Лусиллу, еще меньше меня.

– Вы не представляете, какое облегчение я испытываю оттого, что вы, наконец, осознали сей факт! – сказал он.

Она в деланном отчаянии возвела очи горе.

– Переспорить вас – то же самое, что заполучить луну с неба.

– Вы ошибаетесь. Во время нашей первой встречи вы угостили меня сокрушительной оплеухой, дорогая моя.

– В самом деле? – осведомилась она, наморщив лоб. – Не представляю, как мне это удалось!

– Да. Зато мне, к несчастью, это хорошо известно, – с кривой улыбкой ответил он. – Но сейчас неподходящее место и время для того, чтобы объяснять вам, что я имею в виду.

На щеках у нее выступил жаркий румянец, потому что его слова объяснили ей все. Она поспешно сказала:

– Похоже, мы отклонились от темы, сэр. Мы обсуждали злосчастную встречу Лусиллы с Денисом Килбрайдом. Не стану отрицать, я сожалею об этом, но такое ли уж это серьезное прегрешение, что она позволила ему проводить себя до дома миссис Стинчкомб? Что может быть в этом плохого?

– Больше, чем вы думаете, – ответил он. – Я пробыл в Бате совсем недолго, но достаточно для того, чтобы оценить масштабы сплетен, распространяемых теми, кого вы называете всезнайками. Репутация Килбрайда им хорошо известна, и я считаю недопустимым, чтобы Лусиллу видели в его компании. Досужие языки уже болтают невесть что, и кто знает, у скольких из здешних сплетников есть друзья или родственники в Лондоне, которым они пересказывают местные скандальные новости. Но не думайте, что о случившемся меня предупредил один из них. Это была миссис Мандевилль – я с ней ужинал вчера вечером!

– О Господи! – тяжело вздохнула мисс Уичвуд. – Меньше всего на свете мне бы хотелось, чтобы именно миссис Мандевилль сочла Лусиллу легкомысленной и доступной девушкой.

– Об этом можно не беспокоиться. Она так не думает, хотя и знает не хуже меня, что ничто не способно причинить столько вреда невинному созданию, чем быть замеченной в поощрении таких мужчин, как Килбрайд.

– Вы совершенно правы, ничто! Ничто на свете! – горячо поддержала его мисс Уичвуд. – Уверяю вас, я приложу все усилия к тому, чтобы этого больше не повторилось. – Горькая улыбка коснулась ее губ, когда она с некоторым трудом произнесла: – Боюсь, что ее нельзя назвать невосприимчивой к его обаянию, и я должна признаться вам, что не знаю, как с этим бороться. Думаю… нет, я уверена, что вчера совершила ошибку, когда она рассказывала мне о том, как он проводил ее до Лаура-Плейс и каким добрым и забавным она сочла его: я сказала – шутя, разумеется! – что потеряла счет глупым девчонкам, которые отдали ему свое сердце и теперь сохнут от тоски по нему. Если бы я не сказала более ни слова, это могло заставить ее задуматься, но когда она ответила, что он, наверное, просто не любил ни одну из них, я предположила, что ни одна из них не оказалась настолько состоятельной, как он рассчитывал. И она вспылила, упрекнув меня, что я могу говорить такие гадости о нем, и буквально выбежала из комнаты. Прошу вас, не ругайте меня за столь необдуманные слова! Я сама корю себя за них с того самого момента, как они сорвались у меня с языка.

– В таком случае прекращайте это самоистязание немедленно, – отозвался он. – Меня не тревожит возможность того, что Лусилла влюбится в него: ее возрасту длительная страсть несвойственна, и полученный опыт не повредит ей. Меня волнует лишь одно: чтобы ее обманным путем не заставили совершить какой-либо неблагоразумный поступок.

– Вам не кажется… Мне пришло в голову, что, быть может, вы поговорите с Килбрайдом?

– Моя дорогая девочка, в этом нет совершенно никакой необходимости. Он может флиртовать с нею, но дальше этого не зайдет, поверьте мне! Он не трус, но ему вовсе не хочется иметь дело со мной, как и мне с ним. Будьте уверены: я не стану делать ничего подобного, потому что скандал, который может разразиться из-за этого, окажется поистине губительным для репутации Лусиллы. И перестаньте хмуриться! Это вам не идет. Я вижу, что к вам направляется леди Уичвуд, так что нам лучше расстаться: она явно считает своим долгом встать между нами. Интересно, какой вред, по ее мнению, я способен вам причинить в таком людном месте?

Глава 11

Предполагая, что леди Уичвуд идет к ним, чтобы защитить Эннис, мистер Карлетон ошибался. Она выпила стакан воды, от души поболтала с миссис Стинчкомб и теперь хотела вернуться обратно на Кэмден-Плейс, чтобы погулять с Томом в парке, который в форме полумесяца лежал между улицами Аппер-и Лоуэр-Кэмден-Плейс. Не будучи склонной к нелепым фантазиям, мысль о том, что мистер Карлетон способен причинить Эннис какой-либо вред в Питьевой галерее, даже не пришла ей в голову. Что же касается опасности того, что он мог захотеть снискать ее расположение, дабы погубить ее репутацию, то вероятность этого представлялось ей равным образом абсурдной. Беседуя с миссис Стинчкомб, она уголком глаза поглядывала на Эннис и этого злосчастного бонвивана и вскоре убедилась в том, что ее супруг и повелитель позволил своей братской озабоченности взять верх над здравым смыслом. Она собралась написать ему после обеда письмо, чтобы успокоить, и сказала, когда они с Эннис выходили из Питьевой галереи:

– Хоть убей, не пойму, милая, отчего Джеффри вбил себе в голову, что этот неприятный мужчина намерен сделать тебя объектом своих ухаживаний, если его домогательства можно назвать ухаживанием. Обещаю тебе, я намерена устроить ему суровую выволочку за то, что он полагает, будто ты способна проникнуться нежными чувствами к этому бесцеремонному и непочтительному мужлану.

– У него невыносимо дурные манеры, не правда ли? – подхватила Эннис.

– Ужасные! Я заметила, что он чем-то разозлил тебя до крайности, и буквально дрожала от страха, вдруг ты выйдешь из себя, чему бы я нисколько не удивилась, и это будет чрезвычайно неуместным поступком здесь. Какое несчастье, что ты вынуждена поддерживать с ним отношения! Прости меня, если я скажу, что чем скорее он заберет Лусиллу из твоего дома, тем будет лучше для тебя. Кстати, отчего он сам выглядел таким мрачным?

– Денис Килбрайд, – спокойно ответила мисс Уичвуд, но в глазах у нее вспыхнули странные огоньки.

– Денис Килбрайд? – эхом откликнулась леди Уичвуд, будучи слишком удивленной, чтобы заметить блеск в глазах своей собеседницы или слабую улыбку, в которой дрогнули уголки ее губ. – А он-то здесь при чем?

– При том! – отозвалась мисс Уичвуд и поморщилась. – Боюсь, он вознамерился покорить глупое сердечко Лусиллы, и, хотя эта возможность, похоже, не слишком беспокоит мистера Карлетона, его чрезвычайно заботит – он не преминул мне сообщить об этом – то обстоятельство, что Килбрайд вчера сопровождал Лусиллу через весь город от Кэмден-Плейс до Лаура-Плейс. К несчастью, их видели несколько человек, и если бы ты жила в Бате, Амабель, то знала бы, что это настоящий рассадник сплетен.

– Эннис, но что плохого в том, что джентльмен провожает девушку, да еще и в дневное время и при том, что за ними наверняка следовала горничная Лусиллы, в чем я не сомневаюсь? – с недоумением осведомилась леди Уичвуд. – Это же самое обычное дело, когда джентльмен усаживает молодую девушку в свою коляску, фаэтон или любое другое средство передвижения, которым управляет. Причем без ее горничной!

– Это действительно вполне приемлемо, дорогая моя, но только не тогда, когда этим джентльменом является Денис Килбрайд. В лучшем случае его считают опасным любителем пофлиртовать, а в худшем – прожженным охотником за приданым.

– О боже! – только и смогла сказать шокированная леди Уичвуд. – Я помню, что Джеффри совсем не нравилось, как Килбрайд ухаживал за тобой, когда мы все втроем были в Лондоне. Он еще назвал его повесой без определенного места жительства, а однажды обмолвился, что подозревает его в подыскивании себе богатой супруги. Тогда я не придала этому особого значения, потому что иногда Джеффри говорит то, чего на самом деле не думает, особенно, когда проникается неприязнью к кому-либо, но он никогда не просил меня не принимать его или не приглашать на свои приемы. А когда в прошлом году тот навещал бабушку и заехал в Твинхем, чтобы засвидетельствовать нам свое почтение, Джеффри принял его со всей возможной обходительностью.

– К тому времени Джеффри уже не боялся, что я стану жертвой ухищрений и мошеннических уловок Килбрайда, – с некоторым цинизмом ответила Эннис. – Его принимают везде даже в Бате. Отчасти это объясняется уважением, которое заслужила старая леди Килбрайд, а еще тем, что он слывет забавным болтуном, чье присутствие гарантированно способно оживить даже самый скучный прием. Мне, например, хотя я и с содроганием представляю, каково это – оказаться связанной с ним узами брака, он нравится, и я приглашаю его на свои вечеринки и часто танцую с ним на ассамблеях. Но хотя, по мнению Джеффри, я обращаю слишком мало внимания на условности, все-таки я стараюсь не видеться с ним слишком часто, чтобы не дать повода любому мало-мальски строгому критику заявить, будто я полностью пребываю в его власти и смотрю на него с обожанием. Поскольку я хорошо знала его еще до того, как переехала в Бат, он считается моим старым другом, и посему на его присутствие на моих приемах и наше непринужденное общение смотрят сквозь пальцы. Но, хотя я уже далеко не девочка и давно вышла из того возраста, когда можно подыскивать себе супруга, я подумала бы дважды, прежде чем сесть к нему в экипаж, прокатиться с ним верхом или просто прогуляться по улице. Не потому, что я опасаюсь не справиться с его фамильярностью, а потому как знаю, сколько злонамеренных языков начнут болтать невесть что, если меня увидят с ним наедине. Поэтому, как бы мне этого ни хотелось, я не могу упрекнуть мистера Карлетона в том, что он был чересчур строг со мной.

– Полагаю все-таки, это было чрезвычайно дерзко и неуместно с его стороны, и надеюсь, ты дала ему достойный отпор, – без обиняков заявила леди Уичвуд.

Эннис ничего не ответила, но про себя подумала, что дать достойный отпор мистеру Карлетону – как раз то, чего у нее до сих пор не получалось. Заодно она решила, что не будет обсуждать его характер с невесткой, поскольку сделала для себя обескураживающее открытие: как бы сильно она сама ни критиковала его недостатки, в ней поднималось непреодолимое желание защищать его, когда это делал кто-либо другой. Поэтому она сменила тему разговора, обратив внимание леди Уичвуд на премиленькую шляпку, выставленную в витрине галантерейной лавки. Остаток прогулки был посвящен обсуждению последних веяний моды, пока они не дошли до Аппер-Кэмден-Плейс и леди Уичвуд не увидела своего маленького сына, играющего в мяч в саду с мисс Фарлоу. При виде его она воскликнула:

– О, смотри! Мария привела Тома в сад! Какая же она добрая и славная, Эннис!

– А мне бы хотелось избавиться от нее, – с чувством ответила Эннис.

Леди Уичвуд была шокирована.

– Хочешь избавиться от нее? О нет, милая, как ты можешь так говорить? Я уверена, что не встречала более дружелюбной и покладистой женщины. Ты, наверное, шутишь!

– Ничуть. Она прискучила мне смертельно.

Леди Уичвуд задумалась над ее словами, после чего медленно проговорила:

– Разумеется, она не так начитана и умна, как ты. И я вынуждена признать, она очень много говорит. Джеффри называет ее тараторкой; джентльмены, такое впечатление, вообще недолюбливают разговорчивых женщин, но даже он признает ее многочисленные достоинства.

– Ты хочешь сказать, что не находишь ее утомительной? – не веря своим ушам, пожелала узнать Эннис.

– Нет, конечно! То есть я хочу сказать, она вовсе не кажется мне таковой. Нет, разумеется, иногда она действительно болтает слишком много, но в целом разговор с ней доставляет мне удовольствие, поскольку ее интересуют вещи, которые ничуть не интересны тебе. Всякие мелочи, например, хозяйственные дела, дети и… новые рецепты, и прочее в том же духе. – Поколебавшись, она добавила: – Видишь ли, милая, я тоже не так умна, как ты. Иногда я даже спрашиваю себя, уж не кажусь ли тебе смертельно скучной?

Эннис тут же принялась уверять ее в обратном и была так убедительна, что даже заслужила теплую улыбку леди Уичвуд, но в глубине души вынуждена была признать, что, как бы ни любила она свою невестку, почти все ее разговоры и впрямь представлялись ей скучными и бессодержательными.

– Что мне в ней нравится более всего, – задумчиво продолжала леди Уичвуд, – так это то, что она принимает близко к сердцу все мои заботы и тревоги, чего нельзя ожидать даже от Джеффри, поскольку джентльмены никогда не разделяют наших тревог относительно домашнего хозяйства, крупа, детской крапивницы. А еще она старается помочь в любых возникающих трудностях, даже самых мелких, причем ее не приходится просить об этом, и я надеюсь, что мне никогда не придется делать этого. Не могу передать тебе, как она помогла мне, когда я приехала сюда, а бедный маленький Том буквально с ума сходил от боли! Она отправилась с нами к Уэскотту и держала малыша за руки, на что у меня самой, увы! недостало решимости, пока доктор удалял ему больной зубик.

– Сестра! – торжественным тоном заявила Эннис, в глазах которой плясали лукавые искорки. – Я давно хотела сделать тебе ценный подарок, и теперь ты показала мне, каким он должен быть. Я отдам тебе Марию!

– Как ты можешь говорить такие глупости? – со смехом воскликнула леди Уичвуд. – Я и мечтать не смею, чтобы забрать ее у тебя.

Больше на эту тему они не разговаривали. В это время Том, заметив мать, подбежал к ограде, чтобы поздороваться с ней. Она вошла в сад, а Эннис направилась в дом. Лусилла проводила остаток дня у Стинчкомбов, и, поскольку миссис Стинчкомб пообещала доставить ее домой к ужину, Эннис чувствовала себя свободной от опекунских обязанностей. Она не могла не радоваться этому не только потому, что задача развлекать живую и непосредственную семнадцатилетнюю девушку оказалась куда более тягостной и утомительной, чем она предполагала, но еще и потому, что ей надо было хорошенько обдумать в тишине и покое то, что сказал ей мистер Карлетон. Если только она не ошибается в значении его загадочных слов, он, вне всякого сомнения, намеревается сделать ей предложение руки и сердца. Было бы неправдой утверждать, будто мысль об этом никогда не приходила ей в голову: приходила, но только в виде подозрений, которые она без особого труда прогоняла от себя. Но теперь, когда ее подозрения подтвердились, Эннис почувствовала себя застигнутой врасплох, а осознание того, что она в один миг лишилась хладнокровия, обретя взамен волнение и неуверенность молоденькой девушки, совершающей свой первый выход в свет, изрядно раздражало ее. Она так долго оставалась одна, что у нее вошло в привычку думать о себе, как о женщине, давно миновавшей не только брачный возраст, но и годы, когда можно любить и быть любимой. Открытие, что это не так, стало для нее шоком, вслед за которым пришла злость на саму себя, потому что она, казалось бы, была достаточно умной и взрослой, чтобы разбираться в собственных душевных порывах. Увы, правда заключалась в обратном. Она упрекала себя в том, что ей должно быть ясно, что мистер Карлетон не обладает ни одним из достоинств, за исключением состояния, что ничуть ее не интересовало, которые могли бы сделать его желанным претендентом на руку женщины, за которой ухаживали многие кавалеры, почти все из которых были наделены приятной внешностью, умелым обхождением, безукоризненными манерами и несомненным очарованием. Мистер же Карлетон не мог похвастаться ни одним из этих качеств; она улыбнулась, попробовав приписать ему хотя бы одно из них, и тут ей в голову пришла неожиданная мысль о том, что, пожалуй, именно отсутствие у него общепринятых добродетелей и привлекает ее. Мысль эта показалась ей абсурдной, но нельзя было отрицать, что даже самые обаятельные из ее кавалеров оказались неспособными затронуть струны ее сердца. Она думала, что если бы осталась без средств к существованию, то могла бы принять предложение руки и сердца одного из них, потому что он ей нравился и она была уверена, что из него получился бы вполне достойный супруг, но стоило ему действительно предложить ей выйти за него замуж, как она отказала и не только не сожалела о своем решении, но и была благодарна судьбе за то, что обстоятельства не вынуждали ее принять его. Она жалела его, потому что он был без ума влюблен в нее и отчаянно старался завоевать ее расположение. И ее пренебрежительное отношение к нему лишь заставляло его удваивать усилия, дабы сделать ей приятное. Вспоминая его ухаживания, она подумала, что он был самым верным ее поклонником, и тут же сопоставила знаки внимания, которыми он осыпал ее, с теми, что оказывал ей мистер Карлетон, и невольно рассмеялась. Они были совершенно не похожи друг на друга. Один использовал все известные ему уловки и хитрости для того, чтобы его ухаживание завершилось успешно, другой же не прибегал вообще ни к каким ухищрениям. В сущности, рассудительно сказала себе мисс Уичвуд, складывалось впечатление, что он использовал любую возможность, дабы настроить ее против себя. Он был безжалостно откровенен, резок до неприличия, не отпускал ей комплименты и ничуть не старался приложить хоть капельку усилий, чтобы понравиться. Очень странная манера ухаживать, если только это действительно было ухаживанием; и как ему удалось нарушить ее душевный покой, в чем она вынуждена была признаться себе, – вот вопрос, ответа на который у нее не было. Единственное возможное объяснение заключалось в том, что она по какой-то причине напрочь лишилась здравомыслия, которым так гордилась, и теперь рассудок отказывался повиноваться ей. Мисс Уичвуд даже спросила себя, не придает ли она слишком большого значения тем немногим свидетельствам того, что он влюбился в нее, и не означают ли они лишь то, что он намерен затеять с ней легкую интрижку. Но не успела эта мысль прийти в голову, как она тут же отказалась от нее: он никогда не пытался с ней флиртовать, а присущее ему холодное равнодушие ничуть не свойственно человеку, желающему приударить за кем-либо. Она решила, что для ее же собственного спокойствия будет лучше, если он вернется в Лондон, но тут же поняла, что не хочет, чтобы он так поступил. Оказалось, что она не может решить, хочет ли становиться его женой и что скажет ему, если он действительно сделает ей предложение. Она всегда верила, что если ей повезет встретить мужчину, которому суждено покорить ее сердце, то мгновенно распознает его, но теперь выяснилось, что она или заблуждалась, или же он не был тем самым мужчиной.

Вот в этом состоянии глубокого внутреннего неудовлетворения Эннис присоединилась за легким обедом к леди Уичвуд и мисс Фарлоу. Впрочем, она была слишком хорошо воспитана, чтобы в ее лице или манерах проявились хоть малейшие признаки того, что она совершенно запуталась в своих мыслях и чувствах. Вызвать встревоженные расспросы, отвечать на которые она не имела ни малейшего желания, означало проявить достойный сожаления недостаток самообладания: ни одна уважающая себя леди не станет выставлять свои чувства напоказ или вводить своих гостей в смущение тем, что ведет себя так, будто впала в уныние или страдает от головной боли. Поэтому ни леди Уичвуд, ни мисс Фарлоу ни на мгновение не заподозрили, что она пребывает в дурном расположении духа. Она слушала их пересуды, отвечала на адресованные ей замечания, высказывала вслух свое мнение, проделывая все это с милой улыбкой, которая скрывала от них полное отсутствие интереса к тому, что они обсуждают. Привычка поддерживать скучную и утомительную беседу, думая в этот момент о другом, давно стала ее второй натурой, и, встав из-за стола, она бы затруднилась ответить, о чем только что шла речь, если бы у нее спросили об этом.

Леди Уичвуд, по обыкновению, удалилась к себе в спальню, чтобы прилечь ненадолго после обеда, перед тем как провести следующий час со своим обожаемым отпрыском. Мисс же Фарлоу, по причинам, кои она неизменно долго и нудно объясняла, никогда не отдыхала днем и сейчас принялась самозабвенно живописать те обязанности, которые ей предстояло выполнить. Они были весьма разнообразны: от починки сломанной игрушки Тома до штопки дыры, образовавшейся в оборках одного из своих платьев.

– Хоть убейте, но я не представляю, как умудрилась порвать их! – заявила она. – Не припоминаю, чтобы я зацепилась подолом обо что-либо, а не заметить этого я просто не могла, потому что всегда приподнимаю юбки, когда поднимаюсь по лестнице, чтобы не наступить на них; и если бы это случилось, я бы наверняка упала, что со мной однажды и произошло, когда я была молодой и глупой. И уж это я бы заметила, потому что ушиблась бы. Кстати, раз речь зашла об ушибах, – проникновенно продолжала она, – то меня всегда удивляло, как люди ставят себе синяки и шишки, а потом не могут вспомнить, где и как они их набили! Это представляется мне крайне необычным, потому что после ушиба неизменно возникает боль, но так бывает. Помнится, однажды…

Но мисс Уичвуд так и не узнала того, что вспомнила кузина, поскольку в этот момент выскользнула из комнаты и удалилась в спасительную тишину библиотеки, намереваясь разобраться со счетами. Она и впрямь предприняла такую попытку, но ничего не добилась, поскольку никак не могла сосредоточиться, что изрядно вывело ее из себя. Перед ней то и дело вставало смуглое лицо мистера Карлетона, а в ушах звучал его язвительный голос, так что она постоянно сбивалась со счета и вынуждена была вновь и вновь начинать все с начала. После того как у нее получились три разные суммы, она настолько разозлилась на себя, что употребила выражение, неподобающее настоящей леди, проворчав:

– Дьявол тебя забери! Не думай, что ты мне нравишься. Я тебя ненавижу!

Она вновь склонилась над столбцами цифр, но десять минут спустя к ней опять вторгся мистер Карлетон, на этот раз собственной персоной. В комнату вошел Лимбури, осторожно прикрыл за собой дверь и сообщил, что явился мистер Карлетон и просит ее уделить ему несколько минут. На нее незамедлительно нахлынули противоречивые эмоции: она не хочет его видеть… нет никого, кого бы она хотела увидеть сильнее… Эннис заколебалась, и, увидев это, Лимбури с явным неодобрением произнес:

– Зная, что вы заняты, мисс, я сообщил ему, что сомневаюсь, дома ли вы и если да, то принимаете ли посетителей. Но, к сожалению, мистер Карлетон не из тех, кто понимает намеки, поэтому вместо того чтобы оставить мне свою карточку и уйти, он велел передать вам, что пришел по делу чрезвычайной важности. Я вынужден был согласиться, полагая, что это имеет какое-то отношение к мисс Лусилле.

– Да, должно быть, так оно и есть, – ответила мисс Уичвуд, сохраняя внешнее спокойствие. – Я немедленно выйду к нему.

Лимбури откашлялся и со смущенным видом сообщил ей, что вынужден был оставить мистера Карлетона в холле. Встретив изумленный и негодующий взгляд мисс Уичвуд, он пояснил свою оплошность следующим образом:

– Мисс Эннис, я уже собрался проводить его в гостиную, в чем, надеюсь, вы не сомневаетесь, но он остановил меня и поинтересовался в своей… откровенной манере, не рискует ли он встретиться там с мисс Фарлоу. – Он немного помолчал, и лишь дрогнувшие уголки губ нарушили бесстрастное выражение лица вышколенного слуги, что мисс Уичвуд без труда истолковала как явное сочувствие собрату-мужчине, столкнувшемуся с перспективой встречи с ее словоохотливой кузиной. Затем Лимбури справился с собой и продолжил: – Мне пришлось сказать ему, мисс Эннис, что, по моему мнению, мисс Фарлоу занимается там шитьем. После этого он пожелал, чтобы я передал вам его послание и сказал, что подождет в холле. Что я должен ему ответить, мисс?

– Да, я очень занята, но вы, несомненно, правы в том, что он пришел посоветоваться со мной относительно мисс Лусиллы, – ответила она. – Так что, полагаю, мне лучше увидеться с ним. Прошу вас, пригласите его сюда.

Лимбури, поклонившись, удалился, а спустя минуту ввел в комнату мистера Карлетона. Мисс Уичвуд поднялась из-за стола и двинулась ему навстречу, протягивая руку и вопросительно приподняв брови. Ничто в ее голосе или выражении лица не дало бы повода даже самому внимательному наблюдателю заподозрить, что пульс у нее пугающе участился и вдруг странным образом перехватило дыхание.

– Здравствуйте еще раз, сэр, – с насмешливой улыбкой приветствовала его она. – Вы пришли, чтобы дать мне дальнейшие указания относительно того, как мне следует обращаться с Лусиллой? Или я должна была спросить у вас разрешения, прежде чем позволить ей провести остаток дня у Стинчкомбов? В таком случае покорнейше прошу простить меня, но спешу вас уверить, что миссис Стинчкомб пообещала вернуть ее мне в целости и сохранности.

– Нет, моя милая язва, – парировал он, – дело совсем не в этом. У меня нет желания видеть ее, и мне совершенно все равно, где она в данный момент пребывает, так что умерьте свой пыл, умоляю вас! – С этими словами он пожал ей руку и задержал на мгновение в своей ладони, окидывая девушку проницательным взглядом. Прищурившись, он быстро спросил: – Я причинил вам боль сегодня утром? Это вышло нечаянно. Все мой злосчастный язык; прошу вас, не обращайте на него внимания!

Она отняла у него свою руку и постаралась ответить как можно небрежнее:

– Боже милосердный, нет, конечно! Полагаю, что у меня довольно здравого смысла, чтобы не обижаться на те грубые вещи, что вы мне говорите.

– Я тоже на это надеюсь, – сказал он. – Но если мой язык здесь ни при чем, что же повергло вас в столь мрачное расположение духа?

– Во имя всего святого, что заставляет вас предположить, будто я пребываю в дурном настроении, мистер Карлетон? – спросила она с явным изумлением, усаживаясь на стул и жестом предлагая ему последовать своему примеру.

Он проигнорировал приглашение и остался стоять, хмуро глядя на нее, отчего она почувствовала себя неловко. После недолгой паузы он сказал:

– Этого я сказать не могу. Достаточно того, что я знаю: кто-то или что-то повергло вас в уныние.

– Что ж, вы ошибаетесь, – возразила она. – Я вовсе не пребываю в подавленном расположении духа, хотя и немного раздражена, признаюсь, потому что у меня никак не желают сходиться мои счета.

На губах у него появилась одна из редких улыбок.

– Позвольте мне помочь вам.

– Ни за что! Это будет означать, что я признала свое поражение. А теперь, прошу вас, присядьте и расскажите мне о том, что привело вас сюда.

– Во-первых, я должен сообщить вам, что завтра возвращаюсь в Лондон, – ответил он.

Она быстро взглянула ему в лицо, но тут же опустила глаза. Ей оставалось только надеяться, что он не успел прочесть в них разочарование, которое она почувствовала, и поспешила сказать:

– А, так вы пришли попрощаться с нами! Лусилле будет очень жаль, что она не сможет проводить вас. Если бы вы заранее предупредили нас о том, что собираетесь вернуться в Лондон, она бы наверняка осталась дома, чтобы сказать вам «до свидания».

– В этом нет необходимости. Я не собираюсь покидать Бат надолго.

– Вот как! В таком случае, полагаю, она будет рада.

– Очень в этом сомневаюсь. Однако чувства Лусиллы по этому поводу ничуть меня не интересуют. А вот будете ли рады этому вы?

Ее охватило нечто среднее между паникой и негодованием: паникой, потому что предложение руки и сердца становилось неизбежным, а она так и не решила, что ответит на него, и негодованием, поскольку не привыкла к столь прямолинейной напористости и она ее возмущала. Он был совершенно невыносим, и самым подходящим местом для женщины, которая хотя бы на мгновение задумается над тем, чтобы стать его женой, был бы сумасшедший дом. Негодование позволило ей ответить, сопроводив свои слова небрежным пожатием плеч и постаравшись вложить в голос как можно больше равнодушия:

– Разумеется, мистер Карлетон! Я уверена, что мы обе будем рады видеть вас снова.

– Ради бога! – взорвался он. – При чем тут Лусилла, черт возьми?

Мисс Уичвуд надменно приподняла брови и холодно ответила:

– Полагаю, она тут очень даже при чем.

Очевидно, он сумел взять себя в руки, потому что коротко рассмеялся:

– Нет, ни при чем, но, совершенно определенно, без нее не обойтись. Я еду в Лондон, чтобы попытаться найти кого-либо из моих кузин, кто согласился бы взять на себя ответственность за мою племянницу до ее дебюта в будущем году.

Глаза ее вспыхнули, жаркий румянец залил щеки, и дрожащим голосом Эннис произнесла:

– Понимаю! Разумеется, глупо с моей стороны удивляться этому, поскольку вы неоднократно говорили, что полагаете меня неподходящей особой для того, чтобы опекать Лусиллу. Увы, я льстила себе надеждой, что ваше мнение относительно моей непригодности изменилось к лучшему. Но это, естественно, было еще до того, как вы вышли из себя, узнав, что Денис Килбрайд сопровождал Лусиллу на Лаура-Плейс. Я прекрасно вас понимаю.

– Нет, вы совсем меня не понимаете, и я был бы очень вам благодарен, если бы вы перестали ворошить прежние обиды и швырять их мне в лицо, – раздраженно сказал он. – Мое решение забрать Лусиллу из-под вашей опеки не имеет никакого отношения к тому эпизоду. Не стану отрицать, поначалу я действительно думал, что вы не годитесь для того, чтобы опекать ее. Я так думал и прямо сказал вам об этом, и я до сих пор так думаю, но говорю об этом сейчас по совсем другой причине. Мне невыносима мысль о том, что такая молодая и красивая женщина, как вы, должна исполнять обязанности дуэньи и вести себя при этом, как престарелая вдова, когда вам следует веселиться на балах и ассамблеях, танцуя до утра, а не болтая ночи напролет с настоящими вдовами, присматривая за глупой и вздорной девчонкой, которая всего на несколько лет младше вас самой.

– Лусилла на двенадцать лет моложе меня, и я часто танцую до самого утра…

– Не пытайтесь ввести меня в заблуждение, девочка моя! – прервал он ее. – Я был взрослым уже тогда, когда вы еще вышивали гладью. И мне прекрасно известно, в котором часу заканчиваются танцы в Новом зале собраний. В одиннадцать!

– Только не в Нижнем Зале! – запротестовала она. – Там можно танцевать до полуночи. Кроме того, есть еще частные балы, и пикники, и… прочие развлечения. – По тому, как презрительно искривились его губы, она поняла, что перечень увеселительных мероприятий Бата не произвел на него особого впечатления, и с вызовом заявила: – В любом случае, если я предпочитаю опекать Лусиллу, это мое и только мое решение.

– Напротив! Это решаю я! – заявил он.

– Я признаю, что вы вправе поступать, как считаете наиболее подходяще для блага Лусиллы, но у вас нет права диктовать мне свои условия, сэр! И более того, – гневно добавила она, – не смейте столь высокомерно обращаться со мной и попирать мои чувства!

Ее слова заставили его рассмеяться.

– Я предпочту надрать вам уши.

От необходимости отвечать ее избавило появление на сцене мисс Фарлоу, которая в этот самый момент заглянула в комнату и сказала:

– Вы здесь, дорогая Эннис? Я заглянула к вам, чтобы сообщить, что я должна… О! Я не знала, что у вас посетитель! Надеюсь, я не помешала вам! Если бы у меня возникли хоть малейшие подозрения в том, что вы не одна, я бы и помыслить не посмела о том, чтобы помешать вам, поскольку дело мое не такое уж и важное, просто вдруг оказалось, что мне надо сбегать в город, чтобы купить еще ниток, и я решила заглянуть к вам и узнать, не нужно ли вам чего-нибудь. О, как поживаете, мистер Карлетон? Осмелюсь предположить, вы желаете, чтобы я покинула вас как можно скорее, поэтому я не стану задерживаться! Но перед уходом я обязательно загляну в детскую, дорогая Эннис, потому что я думаю, что у бедной малышки режется новый зубик, и я хотела спросить у дорогой леди Уичвуд, не нужно ли купить порошка для прорезывания зубов, хотя, по моему мнению, у нее обязательно есть свой, а если нет, то можно не сомневаться, что нянечка захватила его с собой из Твинхема. Что ж! Я не должна более надоедать вам своим присутствием, не так ли? Разумеется, я бы не пришла к вам, если бы знала, что вы принимаете у себя мистера Карлетона, который, вне всякого сомнения, пожелал получить ваш совет относительно Лусиллы. Поэтому, если вы совершенно уверены в том, что вам ничего не нужно купить на Гей-стрит… хотя я готова зайти и еще куда-нибудь, в чем, я надеюсь, вы нисколько не сомневаетесь.

Мисс Уичвуд прервала поток ее красноречия, решительно заявив:

– Нет, Мария, мне ничего не нужно, благодарю вас. Мистер Карлетон пришел, чтобы обсудить со мною дела Лусиллы и, боюсь, вы действительно нам мешаете. Поэтому прошу вас, отправляйтесь за покупками.

Когда мисс Фарлоу заглянула в комнату, Эннис пребывала в ярости, но выражение лица мистера Карлетона превратило гнев в веселое изумление. Он выглядел так, словно с превеликим удовольствием свернул бы мисс Фарлоу шею, и это показалось мисс Уичвуд настолько забавным, что она с величайшим трудом удержалась от смеха.

Не успела дверь за мисс Фарлоу закрыться, как он голосом человека, терпение которого на исходе, пожелал узнать:

– У меня в голове не укладывается, как вы терпите рядом с собой такую балаболку?

– Должна признаться, что и у меня тоже, – ответила она, давая наконец волю своему веселью.

– Какого дьявола она ворвалась сюда и принялась нести всякую чушь насчет ниток и порошка для прорезывания зубов, когда она должна была знать, что вы не одна?

– Безудержное любопытство, – ответила она. – Она непременно должна знать во всех подробностях обо всем, что происходит в этом доме.

– Боже милосердный! Ну так выгоните ее к чертовой матери! – безапелляционно заявил он.

– Мне бы очень этого хотелось. Но поскольку весь мир полагает, что я безнадежно уроню себя в его глазах, если не найму респектабельную особу в качестве своей дуэньи, то, боюсь, я не могу этого сделать. Было бы слишком жестоко просто взять и выгнать ее, потому что она хочет как лучше, да и под каким предлогом я могу избавиться от нее?

– Скажите ей, что выходите замуж.

Она уже начала привыкать к его неожиданным репликам, но эта повергла ее в шок. Уставившись на него во все глаза, она едва слышно пролепетала:

– Прошу вас, не говорите глупостей!

– Какие уж тут глупости! Выходите за меня замуж! А я уж постараюсь оградить вас от таких убийственных зануд, как ваша кузина.

– И это, по-вашему, не глупости? – окрепшим голосом провозгласила она. – Выйти за вас замуж только ради того, чтобы избавиться от бедной Марии? В жизни не слышала ничего более нелепого! Должно быть, вы сошли с ума!

– Нет, разве что влюбиться и означает сойти с ума. А я влюблен, видите ли. После стольких лет найти наконец женщину, которой, как мне казалось, не существует на свете… – Заметив, что она в крайнем удивлении смотрит на него, он воскликнул, горько рассмеявшись: – О боже, как же косноязычно я изъясняюсь! Я заслуживаю того, чтобы вы более никогда со мной не разговаривали, верно?

– Да, – откровенно ответила она.

– Я не мастак произносить гладкие и элегантные речи. И очень жалею об этом! Если бы только я мог найти нужные слова и поведать о том, что творится в моем сердце… – Он оборвал себя на полуслове и быстрыми шагами прошелся по комнате.

– Вам всегда трудно даются гладкие речи? – осведомилась она. – Позвольте в этом усомниться, сэр. В свое время вы должны были произносить их во множестве, если только молва не лжет.

– Вы имеет в виду дам полусвета? Но это же совсем другое дело! – нетерпеливо воскликнул он. – Эта ни к чему не обязывающая связь не пробуждает в мужчине тех же чувств, что и долгая привязанность к единственной женщине на свете, которую он хочет назвать своей женой. – Он вдруг резко остановился и недоумевающе уставился на нее, гневно воскликнув: – Мой Бог, неужели вас задевает то, что у меня частенько были на содержании птички высокого полета?

Столь откровенное признание в своем далеко небезупречном поведении вкупе с его уверенностью в том, что она вполне понимает значение тех эвфемизмов, которые он употребил применительно к своим любовницам, не столько шокировали Эннис, сколько доставили ей удовольствие и уж точно не уронили его в ее глазах. Сравнивая его отношение с поведением своего брата, она не могла не признать, что оно поражает ее своей новизной и свежестью, да и нравится ей куда больше. Как ни странно, но Эннис смягчилась и прониклась к нему симпатией. Невыносимый мистер Карлетон не принадлежал к числу льстецов, восхваляющих невинность незамужних женщин, которой, на самом деле, обладали очень немногие из них, и не соблюдал общепринятые правила приличия, предписывающие джентльмену не упоминать в их присутствии вещи, могущие вызвать краску у них на щеках. Ей это нравилось, но она не видела причины, чтобы вслух заявить об этом. Потому она с самым невозмутимым видом произнесла:

– Ни в коем случае, сэр! Ваша прошлая жизнь не касается никого, кроме вас. Но, если я приму ваше чрезвычайно лестное предложение, ваша будущая жизнь будет касаться и меня, и, рискуя оскорбить вас, должна заметить, что не имею намерения выходить замуж за повесу.

Карлетон, похоже, ничуть не обиделся, а лишь изумился и выслушал ее в признательном молчании. Когда же она умолкла, он стал умолять ее не говорить глупостей.

– Это не делает вам чести, любовь моя! Вы не настолько тупы, чтобы полагать, будто я продолжу вести прежний образ жизни, женившись на вас. Да я бы и сам этого не хотел! Ни один мужчина, которому улыбнется удача назвать вас своей женой, никогда не возжелает другую женщину. И если вы этого не понимаете, ничто из того, что я скажу или сделаю, не убедит вас в обратном.

Она почувствовала, как загорелись у нее щеки, и инстинктивно прижала к ним ладони.

– Вы очень любезны, сэр, но, боюсь, вы глубоко заблуждаетесь! – запинаясь, проговорила она. – Я… я знаю, что меня считают довольно красивой, но…

– Никогда не слышал большей ерунды! – перебил он ее. – «Меня считают довольно красивой…» Надо же! Да вас считают бриллиантом чистой воды, девочка моя! И не говорите, что не знаете этого, потому что я не из тех, кого легко ввести в заблуждение, и предупреждаю вас, что вы набьете на языке мозоли, если попробуете это сделать.

Она улыбнулась.

– Охотно верю! Но попробуйте же и вы, в свою очередь, поверить мне, когда я говорю, что не придаю особого значения своей… ну, пусть будет красоте, за неимением более подходящего слова.

– Другого просто нет, – сказал он. – Я видел многих красоток, но за всю свою беспорядочную и растраченную впустую жизнь я не встречал такой красивой женщины, как вы.

Она попыталась рассмеяться:

– Вы явно не в себе! Думаю, вы влюбились в мою внешность, мистер Карлетон.

– О нет! – без колебаний возразил он. – Ни в ваше лицо, ни в точеную фигурку, ни в ваши изысканные манеры, ни в любое другое из ваших многочисленных достоинств. Нет, я ими восхищаюсь, конечно же, но я полюбил вас не за них, как не могу влюбиться в Венеру Боттичелли[37], как бы я ни восхищался ее красотой.

Брови Эннис сошлись над переносицей, и она искренне нахмурилась, недоумевая.

– Но вы же меня совсем не знаете, мистер Карлетон! Как вы можете говорить так после столь кратковременного знакомства?

– Я и сам не знаю, как такое могло случиться: мне известно лишь, что это случилось. Не спрашивайте, за что я полюбил вас, потому что и этого я не знаю. Однако можете быть уверены, что я не считаю вас ценным экспонатом, заслуживающим быть присоединенным к моей коллекции.

Этот язвительный намек на настойчивые ухаживания лорда Бекенхема вызвал у нее улыбку, но она сказала:

– Вы сделали мне столько экстравагантных комплиментов, что я смело могу признаться вам в том, что ваше предложение стало для меня далеко не первым.

– Представляю, сколько вы их получили!

– Не так много, но вполне достаточно. Я ответила отказом на все, поскольку предпочла свою… независимость замужеству. И до сих пор предпочитаю. Я почти уверена в этом.

– Почти, но не совсем?

– Да, не совсем, – с некоторым беспокойством в голосе ответила она. – И когда я спрашиваю себя, что вы можете мне дать взамен свободы, которая мне очень дорога, то… о, я не знаю, не знаю!

– Ничего, кроме своей любви. Я располагаю состоянием, но это не имеет никакого значения. Даже если бы вы были стеснены в средствах, я никогда не попытался бы соблазнить вас своими деньгами. Если вы выйдете за меня замуж, то только потому, что захотите провести рядом со мной всю жизнь, а не по какой-либо иной причине. Я много чего могу дать вам, но не намерен размахивать этим у вас перед носом в надежде подкупить и уговорить выйти за меня замуж. – Глаза его засверкали. – Вы бы в мгновение ока, не колеблясь, послали бы меня куда подальше, если бы я попробовал сделать это, не так ли, моя дорогая оса? И я не стал бы винить вас.

– Да, это и впрямь было бы невежливостью, граничащей с оскорблением, – сказала Эннис, пытаясь свести все к шутке. – Однако нельзя сказать, что вам не удастся подкупить меня, пообещав не щелкать по носу.

Он улыбнулся и покачал головой.

– Я никогда не даю пустых обещаний.

Она вновь не смогла удержаться от смеха, но сказала:

– Какое мрачное предостережение! Я начинаю подозревать, сэр, что вы уже жалеете о том, что сделали мне предложение, и теперь пытаетесь запугать меня, чтобы я отказала вам.

– Вы не настолько глупы, – ответил он. – Да и могу ли я напугать вас? Как легко было бы пообещать никогда не выходить из себя, но я-то хочу, чтобы вы поняли, что я умею держать слово, а характер у меня, по правде говоря, чертовски упрямый и вспыльчивый.

– Да, я это заметила.

– Вряд ли вы могли этого не заметить! – Он поколебался, а потом грубовато добавил: – Я несколько раз причинил вам боль – щелкнул вас по носу, как вы выражаетесь, – но неизменно сожалел об этом впоследствии. Просто, когда я выхожу из себя, резкие и язвительные слова слетают с моего языка раньше, чем я успеваю остановиться.

– Какая самокритика!

– Потрясающе, не так ли? Она дается мне нелегко, но я всегда предпочитаю честную игру и потому не стану пытаться льстивыми речами задурить вам голову, желая навязаться на шею.

Эннис молчала, и после недолгой паузы он спросил:

– Я внушаю вам отвращение? Будьте откровенны со мной, дорогая моя!

– Нет… о нет! – ответила она. – Я тоже люблю играть в открытую и потому буду с вами откровенна. Не знаю, сможете ли вы понять – возможно, решите, что я повредилась рассудком, – но правда заключается в том, что в голове у меня все перепуталось! – Она резко вскочила со стула и прижала ладони к пылающим щекам, потом сказала с неуверенным смешком: – Прошу прощения! Наверное, я кажусь вам глупой и жеманной.

– Думаю, что понимаю вас. Вы убедили себя в том, будто предпочитаете жить одна, что вполне объяснимо, если альтернативой было существование под одной крышей с вашим братом и невесткой. Вы настолько привыкли к одиночеству, что какие-либо перемены представляются вам немыслимыми. Но вы думаете о них! Вот почему запутались в своих чувствах. Если бы вы полагали, что жить одной для вас неизмеримо лучше, чем жить со мной, вы бы отказались выходить за меня замуж без малейшего колебания. Но разве мысли ваши путались, когда Бекенхем делал вам предложение? Нет, конечно! Просто он вам безразличен. Но я – другое дело! Я застал вас врасплох, и мое предложение грозит перевернуть ваш налаженный мир с ног на голову, и вы не знаете, понравится вам это или же вы возненавидите меня.

– Да, – с благодарностью сказала она. – Как хорошо вы меня понимаете! Вы действительно мне небезразличны, но это такой большой и важный шаг, что вы должны дать мне время все хорошенько обдумать, прежде чем дать вам ответ. Пожалуйста… не заставляйте меня отвечать вам прямо сейчас! Прошу вас!

– Конечно, я не стану давить на вас, – ответил он с неожиданной мягкостью, взял ее за руки и улыбнулся, глядя ей в глаза. – Не волнуйтесь вы так, глупое дитя! И не превращайте меня в Синюю Бороду, пока я буду отсутствовать. У меня чертовски вспыльчивый нрав, я не обладаю особыми талантами, не обращаю внимания на условности, но я не чудовище, уверяю вас! – Он крепче сжал ее руки, поднес к своим губам, поцеловал и отпустил, после чего вышел из комнаты, не сказав ни слова.

Глава 12

Прошло много времени, прежде чем к мисс Уичвуд вернулось самообладание и она попыталась разобраться в хаосе собственных мыслей. Еще никогда не приходилось ей задавать себе вопросы относительно своей жизни, на которые она не могла бы с легкостью ответить, и сейчас ее сверх всякой меры раздражало то, что предложение мистера Карлетона нарушило ее душевное равновесие и она не могла обдумать его с рассудительностью и хладнокровием, которыми так гордилась. До сих пор самой нелегкой задачей, с которой она когда-либо сталкивалась, было решение уезжать или нет из Твинхема, дабы начать строить собственную жизнь. Но, вспоминая чувства, охватившие ее в тот момент, она вынуждена была признать, что единственной трудностью, вызывавшей ее нерешительность, было вполне естественное нежелание обидеть брата или его мягкую супругу. Она никогда не сомневалась в собственных чувствах и правильности своего решения. Не мучилась она и угрызениями совести, отклоняя многочисленные предложения руки и сердца, хотя некоторые из них, которые она вспоминала с кокетливой улыбкой, пусть и осуждая себя за это, были очень лестными. Наделенная красотой, будучи безупречного происхождения и весьма состоятельной, она в первый же свой сезон произвела настоящий фурор в обществе и к настоящему времени уже давно могла быть замужем за наследником герцогства, если бы ее интересовало высокое положение, а не взаимная искренняя любовь. Но она не удовлетворилась столь меркантильными соображениями и ни разу не пожалела о том, что ответила отказом молодому маркизу. Джеффри, разумеется, был шокирован и даже предрек, что она закончит свои дни старой девой. Перспектива столь мрачного и зловещего будущего отнюдь не ввергла ее в уныние: учитывая все благоприятные обстоятельства своего нынешнего положения, она нисколько не сомневалась в том, что лучше оставаться одной, нежели выйти замуж за мужчину, к которому не испытывала ничего, кроме легкой симпатии. Она до сих пор была уверена в этом, как, впрочем, сознавала и то, что чувства ее к мистеру Карлетону никак нельзя было назвать легкой симпатией. Еще ни одному мужчине не удавалось пробудить в ней столь противоречивые эмоции: она то ненавидела его всей душой, то восхищалась им безмерно. Понять, почему он часто пробуждал в ней негодование, было достаточно легко, а вот уразуметь, почему, если он уйдет из ее жизни, та станет пресной и скучной, было куда труднее. Пытаясь разрешить эту загадку, она вспомнила, как он просил ее не спрашивать у него, за что полюбил ее, потому что и сам этого не знал. Ей оставалось лишь гадать, не в том ли и состоит любовь; можно влюбиться в красивое лицо, но это чувство наверняка преходяще. Для того чтобы воспылать долгой страстью, требовалось нечто большее, некая мистическая сила, накрепко связывающая две родственных души. Она чувствовала, что такая связь сейчас образовалась, и нисколько не сомневалась в том, что и мистер Карлетон ощущает ее, но почему она между ними возникла, Эннис понять не могла, как ни пыталась. Они неизменно ссорились, а разве могут ссориться родственные души? И расходиться во мнениях они тоже не должны, не так ли? Но стоило ей задать себе этот вопрос, как она тут же ответила на него: «Как скучно было бы!» Она даже рассмеялась, представив, что живет с мистером Карлетоном в полном согласии, и тут ей вдруг пришло в голову, что и он непременно посмеялся бы, если бы не выразился покрепче: «Какая сентиментальная дурь!» и был бы, несомненно, прав.

Она умоляла его не требовать от нее ответа, пока хорошенько не обдумает сложившееся положение. Она заявила ему, что шаг, которого он от нее ожидает, слишком важен, чтобы сделать его поспешно, без должного рассмотрения. Это было правдой, но едва слова эти сорвались с ее губ, как она поняла, что должна взвесить и обдумать не природу своих чувств к нему, а другие, куда более приземленные вопросы, которые встанут перед ней, реши она выйти замуж за мистера Карлетона. Разумеется, их можно было счесть не слишком важными, но определенное значение они все-таки имели. Самым главным из них было сознание того, что ее брат будет решительно возражать против этого брака. Он сделает все, от него зависящее, дабы убедить ее не выходить замуж за человека, которого он не только недолюбливал, но и однозначно не одобрял. Разумеется, он не преуспеет в этом, зато может разорвать все родственные связи между ними, и смириться с такой перспективой ей будет трудно. Она начала самостоятельную жизнь, так как они все время раздражали друг друга, но постаралась сделать это так, чтобы не обидеть его и не позволить ему угадать истинную причину своего решения покинуть Твинхем. Они не могли жить в мире и согласии, но их связывали родственные узы; они могли ослабеть, но, тем не менее, существовали, и она понимала, что ей будет очень больно, если они прервутся совсем. Невозможно с легким сердцем оторвать себя от семьи и родного дома. А если Джеффри отвергнет ее, то это в очередной раз дискредитирует мистера Карлетона, смириться с чем ей будет очень нелегко.

Затем встал вопрос о том, что ей придется отказаться от своей свободы, самым решительным образом изменить свою жизнь и положиться на его рассудительность и здравый смысл, а откуда ей знать, что он не окажется домашним тираном? А ведь он явно обладал диктаторскими замашками. Но потом она вспомнила, как хорошо и как неожиданно он понял ее смятенные мысли и с каким сочувствием воздержался от того, чтобы потребовать от нее немедленного ответа, и решила, что, несмотря на свои диктаторские наклонности, домашним тираном он вряд ли будет.

К этому времени она вынуждена была признаться себе, что любит мистера Карлетона, хотя и не понимала, как это могло случиться. Она с отвращением подумала, что ведет себя, как влюбленная школьница, и что отъезд его случился очень кстати. Скорее всего, окажется, что она прекрасно обходится и без него, а это наверняка будет означать, что она нисколько не любит его, а всего лишь увлеклась им. Поэтому лучшее, что она может сделать, – это выбросить все мысли о нем из головы. Приняв столь мудрое решение, она продолжала думать о нем, пока в комнату не вошла Джарби, суровым тоном заявившая, что до ужина остается всего десять минут и если она немедленно не отправится к себе переодеваться, то непременно опоздает.

– А это совсем на вас не похоже, мисс Эннис! Я жду вас уже добрых полчаса.

Мисс Уичвуд виновато ответила, чтобы была слишком занята, чтобы обращать внимание на время, сунула счета, к которым даже не притронулась, в ящик стола, и покорно отправилась наверх вслед за своей безжалостной горничной. Попытка убедить Джарби не расчесывать ее блестящие локоны и не закалывать их по-новому провалилась.

– У меня есть собственная гордость, мисс, и я никогда не позволю вам сойти вниз в таком виде, словно вы продирались сквозь колючие кусты, – заявила в ответ Джарби.

Поэтому прошло десять минут после того, как прозвенел колокольчик к ужину, когда мисс Уичвуд поспешно вошла в гостиную, где ее терпеливо ожидали гости. Она извинилась, сопроводив свои слова чарующей улыбкой:

– Прощу прошения, Амабель! Как это невежливо с моей стороны – заставить тебя ждать! Я была занята весь день и потому не заметила, как летит время. Я проверяла счета, но они никак не желали сходиться.

– О, а я еще и помешала вам, не так ли, дорогая Эннис? – полным раскаяния голосом воскликнула мисс Фарлоу. – Неудивительно, что у вас не сходятся счета и вы потеряли несколько шиллингов. А вот то, что вы вообще сумели сосчитать их, поистине удивления достойно, потому как у меня этого никогда не получалось. Пожалуй, это развлечет вас, если я расскажу вам о нелепых ошибках, которые делаю при сложении. Хотя, конечно, вам уже и так помешали, когда я впервые ворвалась к вам, чего, как вы понимаете, никогда бы не случилось, если бы я знала, что у вас посетитель.

– Да, ко мне зашел мистер Карлетон, – невозмутимо пояснила мисс Уичвуд. – Добрый вечер, Ниниан!

Молодой мистер Элмор в первый раз надел новые красивые ботфорты, которые сшил для него лучший сапожник Бата, и не смог преодолеть искушения привлечь всеобщее внимание к их сверкающему великолепию, что и сделал, попросив прощения у хозяйки за то, что явился к ней на ужин в сапогах.

– Это, конечно, никуда не годится, но я подумал, что вы извините меня, поскольку сегодня вечером у меня встреча с друзьями, которая не подразумевает парадной одежды. Я имею в виду, там не будет ни женщин, ни танцев – вообще ничего подобного.

– Понятно! – сказала мисс Уичвуд и окинула его лукавым взглядом. – Одни только отборные горячительные напитки. Что ж, смотрите, не попадитесь в руки страже!

Он улыбнулся и покраснел.

– Нет, что вы, ничего подобного! – заверил он ее. – Всего лишь… небольшая пирушка, сударыня.

– А что привело сюда моего дядю? – полюбопытствовала Лусилла. – Мне показалось, что я видела, как вы разговаривали с ним в Питьевой галерее, мадам.

– Да, ты не ошиблась, – ответила мисс Уичвуд. – Завтра ему предстоит уехать в Лондон на несколько дней, он и пришел сообщить нам об этом. Он сожалел о том, что не застал тебя дома, но я пообещала передать ему твои извинения.

От изумления глаза у Лусиллы полезли на лоб.

– Вот это да! – ахнула она. – Никогда бы не подумала, что он может быть таким вежливым! – И добавила, лукаво прищурившись: – Я думаю, все это сплошное вранье – его сожаления о том, что не застал меня дома, поскольку он никогда не изъявлял особого желания повидаться со мной, скорее, дядя приходил для того, чтобы увидеться с вами.

– Ради удовольствия вновь поссориться со мной, вне всякого сомнения! – со смехом парировала мисс Уичвуд. – Быть может, мы все-таки пойдем ужинать, Амабель?

Выслушав дерзкие речи Лусиллы, леди Уичвуд вскинула голову, словно пораженная какой-то внезапной и неприятной мыслью, и Эннис ощутила на себе ее внимательный взгляд. Пожалуй, впервые в жизни она обрадовалась вмешательству мисс Фарлоу, хотя та влезла в разговор просто потому, что не могла упустить возможность осадить Лусиллу. Кузина резко заявила:

– Было бы очень странно, если бы ваш дядя уехал из Бата, не простившись с дорогой мисс Уичвуд, которой он стольким обязан! И я считаю, что нет ничего удивительного в том, что он пожелал встретиться с ней, а не с вами, мисс Карлетон, поскольку джентльмены полагают девушек, только что закончивших пансион, чрезвычайно скучными. В вашем возрасте я и надеяться не смела, что какой-либо джентльмен захочет увидеться со мной.

В глазах Лусиллы сверкнула молния, и она быстро выпалила:

– Какое счастье!

Ниниан поперхнулся смехом и не слишком удачно попытался сделать вид, что закашлялся; леди Уичвуд поднялась на ноги и произнесла с мягким достоинством:

– Да, давай сойдем вниз, дорогая, иначе мы попадем в немилость к твоему повару. Повара имеют свойство обижаться, если гости заставляют себя ждать, когда ужин уже подан, и их нельзя за это винить, поскольку никому не нравится смотреть, как пропадает его труд.

Затем она рассказала забавную историю, случившуюся с поваром-французом, которой одно время работал у нее, и Эннис, испытывая благодарность к невестке, за то что та вовремя заполнила неловкую паузу, рассмеялась и попросила Амабель поведать им еще несколько столь же смешных случаев. Позади них по лестнице спускалась мисс Фарлоу, бормоча что-то себе под нос. До слуха Эннис долетали лишь отдельные слова, но то, что она разобрала: «…наглая девчонка… избалованная до невозможности… отвратительные манеры…», ясно свидетельствовало о том, что еще до окончания вечера ей придется выслушать возмущенные жалобы мисс Фарлоу.

Замыкали шествие Лусилла и Ниниан. Молодой человек прошептал:

– Ты – вздорная маленькая цыганочка! Я едва не подавился от смеха!

Лусилла нетерпеливо дернула плечиком и заявила, что ей нет до этого никакого дела. Но у подножия лестницы она догнала Эннис, которая шагнула в сторону, первой пропуская леди Уичвуд в столовую, и задержала ее, потянув за рукав, а потом и прошептала ей на ухо, когда мисс Фарлоу, повинуясь знаку Эннис, последовала за леди Уичвуд:

– Простите меня! Я не должна была так говорить. Только не говорите мне, что я должна буду попросить у нее прощения, потому что я не стану этого делать.

Эннис улыбнулась и погрозила ей пальцем, пробормотав в ответ:

– Ладно, но смотри, больше так не делай!

Лусилла пристыжено вошла вслед за ней в столовую и бо́льшую часть ужина подавленно молчала. Но когда на стол подали вторую перемену блюд, случайное замечание Ниниана вдруг напомнило ей, что она хотела спросить Эннис кое о чем, и девушка порывисто воскликнула:

– О, мисс Уичвуд, вы отведете меня на бал-маскарад в Нижнем зале в пятницу?

– Без разрешения твоего дяди я не могу этого сделать, дорогая, а я очень сомневаюсь, что он его даст.

– Но ведь его здесь нет! Как же я могу спросить у него, можно ли мне пойти туда? – возразила Лусилла. – Кроме того, даже будь он здесь, все равно бы ответил, что вы – единственная, кто решает, как я должна себя вести.

– О нет, ты ошибаешься! Он присматривает за тобой куда внимательнее, чем ты думаешь.

– Что ж, тогда ему незачем знать об этом, – недовольно надув губы, заявила Лусилла.

– Надеюсь, ты не предлагаешь мне скрыть от него, что я разрешила тебе сделать то, что, по моему твердому убеждению, ему не понравится? – поинтересовалась мисс Уичвуд. – Не забывай, он поручил тебя моим заботам! И мне бы не хотелось оказаться недостойной его доверия. Ты пытаешься впутать меня в неприятности, и я очень прошу тебя не делать этого.

– Нет, но я не понимаю, почему мне нельзя пойти на бал-маскарад! – возразила Лусилла. – Раз я была уже на нескольких частных балах, то почему мне нельзя теперь побывать и на публичном балу?

– Полагаю, тебе и впрямь трудно понять, – сочувственно заметила мисс Уичвуд, – но поверь мне, существует большая разница между теми частными балами, на которых ты побывала, и публичным балом. Твои частные балы – в сущности, лишь неформальные танцульки, а не балы; и устраивались они исключительно для развлечения таких, как ты, девушек, еще не вышедших в свет. И не смотри на меня так! Боюсь, если бы твой дядя спросил меня, можно ли тебе пойти на пятничный бал-маскарад, я была бы вынуждена ответить, что для девушки, дебют которой еще не состоялся, это было бы верхом неприличия.

– Никаких сомнений! – подхватила мисс Фарлоу. – Это было бы крайне недостойное зрелище. Во времена моей молодости…

Мисс Уичвуд метнула предупреждающий взгляд на Лусиллу, а кузину заставила умолкнуть, заявив:

– Вы ведете себя совсем как моя тетя Аугуста, Мария! Именно так она всегда говорила, когда я хотела сделать что-либо, чего она решительно не одобряла. И я подозреваю, что то же самое говорили и ей, да и вам тоже во времена вашей молодости, и это точно казалось вам таким же несправедливым, как и мне.

Мисс Фарлоу уже открыла было рот, чтобы возразить, но тут же закрыла его, встретив уничтожающий взгляд мисс Уичвуд, проигнорировать который не посмела. А вот утихомирить Лусиллу оказалось не так-то легко, и девушка продолжала спорить на эту тему до тех пор, пока мисс Уичвуд не потеряла терпение и не заявила:

– Довольно, дитя мое! Смею предположить, что Гарри Бекенхем будет разочарован, не встретив тебя на балу, но уж никак не удивится этому.

– Нет, удивится, и даже очень! – вспылила Лусилла. – Я сказала ему, что буду там, когда он спросил меня об этом, потому что и представить себе не могла, что вы откажетесь отвести меня туда…

– Слушай, ты уже достала! – не выдержал Ниниан. – Люси, ты превращаешься в безалаберную балаболку!

Покраснев до корней волос, Лусилла приготовилась дать сдачи, но мисс Уичвуд погасила скандал в зародыше, заявив, что если им так хочется поссориться, то они могут сделать это в гостиной, а не за обеденным столом. Ниниан, устыдившись, моментально попросил прощения; а вот Лусилла была слишком зла, чтобы последовать его примеру. Однако она не рискнула продолжить ссору, чем мисс Уичвуд вполне удовлетворилась.

Ниниан откланялся, как только ужин закончился; а Лусилла, сохраняя, как ей казалось, высокомерное молчание, которое на самом деле очень походило на обыкновенную детскую обиду, и обнаружив, что никто не обращает на нее ни малейшего внимания, отправилась к себе еще до того как подали чай.

– Очень достойное поведение, нечего сказать! – заявила мисс Фарлоу и захихикала, чем вызвала у мисс Уичвуд немалое раздражение. – Разумеется, я знала, что так и будет, с того самого момента, как только впервые увидела ее. Я с самого начала говорила…

– Мария, вы уже и так сказали больше чем достаточно! – прервала ее мисс Уичвуд. – В том, что Лусилла вела себя так раздраженно, виноваты исключительно вы, и я ничуть не удивилась, что она вышла из себя и нагрубила вам. Нет, не начинайте сначала, потому что у меня уже не хватает терпения выслушивать вас.

Мисс Фарлоу разрыдалась и, всхлипывая, принялась объяснять, что только искренняя привязанность к дорогой Эннис вынудила ее обидеть девушку.

– А вас я совсем не хотела обижать, но видеть, как она злоупотребляет вашим хорошим к ней отношением, было свыше моих сил.

Видя, что Эннис ничуть не смягчилась, леди Уичвуд сочла нужным вмешаться и принялась успокаивать уязвленное самолюбие мисс Фарлоу, в чем преуспела настолько, что та вскоре перестала плакать, приняла из ее рук чашку чая, согласилась с тем, что у нее болит голова, и позволила убедить себя лечь в постель.

– Ты настоящая волшебница, любовь моя! – заявила Эннис после того, как мисс Фарлоу наконец удалилась. – Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна! Я уже была готова устроить ей такой нагоняй, какого она не получала еще ни разу в жизни.

– Да, я заметила, – ответила леди Уичвуд и улыбнулась. – Разумеется, она не должна была говорить Лусилле того, что сказала, но ее нельзя не пожалеть.

– А мне ее ничуть не жалко.

– Ты говоришь так только потому, что она разозлила тебя до крайности. Бедная Мария! Она ужасно ревнует к Лусилле, полагая, что та заняла ее место, а ведь она из тех, кто требует, чтобы ее любили и обожали, – тогда она будет знать, что ее ценят. А когда она думает, что ты любишь Лусиллу больше, чем ее, то начинает ужасно ревновать и говорит всякие глупости, которых на самом деле не имеет в виду.

– Например, что Лусилла злоупотребляет моим расположением.

– Да. Это глупость чистой воды, конечно: Лусилла всего лишь избалованный ребенок. – Она помолчала, после чего с извиняющимся видом добавила: – Ты рассердишься на меня, если я скажу, что мне и впрямь кажется, что ты слишком много ей позволяешь?

– Нет, что ты! – со вздохом ответила Эннис. – Я и сама это понимаю. Видишь ли, тетка держала ее подле себя, не позволяла бывать на вечеринках, заводить друзей по собственному желанию, никуда не пускала одну без гувернантки, и я решила, что постараюсь сделать все, чтобы она забыла о той серой и унылой жизни, которую влачила после смерти матери. Ты не представляешь, какое удовлетворение я испытала, глядя, как она радуется тому, что другие девушки полагают самыми обычными развлечениями! Полагаю, мне следовало бы догадаться, что это немного вскружит ей голову. Ты скажешь, что я могла бы предвидеть и то, что задача опекунства над живой и очень красивой девушкой окажется совсем нелегкой. И теперь я подозреваю, что мистер Карлетон был прав, когда сказал, что я не гожусь для того, чтобы присматривать за его племянницей.

– С его стороны это крайне невежливо и неблагодарно, но, должна признать, я думаю, что он прав. Мне бы очень хотелось, чтобы заботу о ней он поручил кому-либо еще.

– Что ж, ты можешь быть спокойна на этот счет, поскольку именно это он и собирается сделать. Сегодня он приходил сюда для того, чтобы сообщить мне об этом. Лусилле я, правда, еще ничего не говорила. Боюсь, она будет яростно возражать против того, чтобы ее забрали у меня, поэтому я предоставлю право ее дяде сообщить ей эти новости. Если она убежит, что вполне вероятно – она даже может сбежать с Килбрайдом, чтобы тайно обвенчаться с ним, – то пусть ответственность за это несет мистер Карлетон, а не я.

– О, я надеюсь, она не наделает подобных глупостей! – убежденно сказала леди Уичвуд. – Насколько я понимаю, ты не хочешь расставаться с Лусиллой, но подумай о том, дорогая моя, что тебе все равно придется сказать ей «прощай» следующей весной, когда состоится ее дебют в обществе, так что чем дольше она проживет с тобой, тем труднее тебе будет разлучаться с ней. Прошу тебя, только не впадай в уныние, хорошо?

– Боже милостивый, нет, конечно! Я, разумеется, буду скучать по ней, потому что она очень забавная девушка и я привязалась к ней всей душой. Но, говоря по правде, Амабель, задача присматривать за подростком оказалась куда более утомительной и докучливой, чем я полагала вначале. Если мистер Карлетон найдет среди своих родственниц ту, кто не только согласится взять на себя опеку над ней, но и с кем Лусилла будет готова прожить до момента своего выхода в свет, я с радостью передам девушку ее заботам.

Леди Уичвуд более ничего не сказала и вскоре удалилась к себе, заявив на прощание, что, должно быть, в воздухе Бата есть нечто такое, отчего ее постоянно клонит в сон. Эннис и сама последовала ее примеру, но прошло еще немало времени, прежде чем она сумела добраться до постели. Джарби только-только принялась расчесывать ей волосы на ночь, как стук в дверь возвестил о приходе Лусиллы, которая нерешительно застыла на пороге и, запинаясь, проговорила:

– Я пришла… я хотела вам кое-что сказать… но я зайду попозже.

Она явно плакала и, сколь бы нежеланной ни казалась Эннис очередная сцена сегодня, она не смогла оттолкнуть от себя девушку. Улыбнувшись, она протянула ей руку со словами:

– Нет-нет, не уходи! Джарби уже закончила готовить меня ко сну. Благодарю тебя, Джарби. Ты больше мне не понадобишься, поэтому я желаю тебе спокойной ночи.

Джарби удалилась, на прощание строго-настрого наказав девушке не задерживать мисс Эннис до утра:

– Она измучена до смерти, это видно даже постороннему. И в этом нет ничего удивительного. Так развлекаться до упаду в ее-то возрасте!

– В моем возрасте? – в комическом негодовании воскликнула Эннис. – Джарби, как тебе не стыдно! Я еще не превратилась в дряхлую старуху!

– Вы уже достаточно взрослая, чтобы понимать, чем чревато веселье от рассвета до заката, мисс, – неумолимо ответствовала горничная. – Этак скоро люди начнут говорить, что вы превратились в гуляку, которая не знает удержу.

Мисс Уичвуд звонко расхохоталась, отчего ее суровый критик предпочла поскорее покинуть комнату, ворча себе под нос:

– Попомните мои слова!

– Интересно, какое именно из ее слов я должна попомнить? – все еще смеясь, сказала мисс Уичвуд.

– Она имеет в виду, что вы очень устали, сопровождая меня повсюду, но, дорогая мисс Уичвуд, я совсем этого не хотела! – Лусилла всхлипнула.

– Лусилла, гусыня ты этакая! Как ты можешь говорить такие глупости? Ну-ка, скажи, сколько мне, по-твоему, лет? Но будь осторожна, прежде чем ответить, потому что вы с Джарби ведете себя так, словно я уже стою одной ногой в могиле, и, если кто-нибудь посмеет еще раз сказать мне, что я выгляжу усталой, со мной случится настоящая истерика.

Но все было напрасно. Лусилла, у которой детская обида сменилась горьким раскаянием, разрыдалась и не смогла отказать себе в удовольствии излить душу мисс Уичвуд, которая отнюдь не горела желанием выслушивать ее причитания. Прошло много времени, прежде чем ей удалось убедить девушку в том, что в ее невольном срыве повинна не только она сама, но и мисс Фарлоу. Когда же Лусилла уверилась, что, несмотря на достойное сожаления, но вполне объяснимое нарушение строгих правил приличия, в которых была воспитана, она все-таки заслуживает прощения, то впала в другую крайность. Девушка принялась обвинять себя в том, что оказалась настолько неблагодарной, чтобы забыла обо всем, чем она обязана мисс Уичвуд, посмев потребовать, чтобы ее сопроводили на бал-маскарад, и вела себя при этом так, словно родилась в канаве.

Когда мисс Уичвуд все-таки удалось отправить ее в постель в куда более приподнятом настроении, минул уже час пополуночи и сама она устала настолько, что готова была упасть на кровать, даже не надев ночного чепца. Но допустить этого она, естественно, не могла и уже завязывала тесемки под подбородком, когда в дверь вновь постучали и, не дожидаясь ответа, в комнату ворвалась мисс Фарлоу, также пребывавшая в плаксивом настроении и более обыкновенного страдавшая словоохотливостью. Она пришла, по ее словам, дабы объяснить дорогой кузине, как получилось, что она позволила своим чувствам взять над собой верх. Эннис устало ответила:

– Умоляю вас, избавьте меня от этого, Мария! Я слишком устала, чтобы выслушивать вас, и мечтаю только о том, как бы добраться до кровати. Произошло неприятное недоразумение, но о нем и так было уже сказано слишком много. Давайте забудем о случившемся.

Но мисс Фарлоу заявила, что не может этого сделать. Она ни за что не станет мешать дорогой Эннис пораньше улечься в кровать.

– Я не задержу вас ни на одну лишнюю минуту, – уверяла она. – Но я знаю, что не сомкну глаз, пока не расскажу вам, какие чувства вызвал у меня этот случай.

И она проторчала в спальне добрых двадцать минут, приговаривая фразу «еще одно словечко!» всякий раз, когда Эннис пыталась избавиться от нее. Она, пожалуй, задержалась бы еще дольше, если бы в комнату решительным шагом не вошла Джарби и не заявила, что мисс Фарлоу давно пора отправляться в постель, а не болтать без умолку, вызвав у мисс Энни головную боль. Мисс Фарлоу попробовала было возмутиться, но не ей было тягаться с Джарби, и, попытавшись на прощание убедить Эннис принять несколько капель лауданума, если та обнаружит, что не может заснуть, она пожелала ей спокойной ночи и наконец ушла.

– У этой особы волос на голове больше, чем мозгов, а на языке уже образовались мозоли, – мрачно заявила Джарби. – Хорошо, что я сама не легла спать, чего, впрочем, и не собиралась делать, зная, что она способна заговорить вас до смерти. Мало вам сегодня неприятностей!

– Ох, Джарби, тише! Ты не должна говорить о ней так! – слабым голосом запротестовала Эннис.

– Я не намерена говорить об этом никому, кроме вас, мисс, и хороша бы я была, если бы после стольких лет, что за вами ухаживаю, постеснялась бы высказать все, что думаю. Этак вы сейчас заявите, что и прогонять ее я не имела права.

– Нет, я не стану этого говорить, – вздохнула Эннис. – Я очень благодарна тебе за то, что ты спасла меня. У меня нет особых причин для беспокойства, но почему-то я не нахожу себе места – пожалуй, это из-за того, что мои счета не желают сходиться.

– Для этого есть и еще одна причина, мисс, – сказала Джарби. – Можете считать, что я вам ничего не говорила, да я и не скажу более ни слова, потому что лучше вас в ваших собственных делах никто не разберется. – Горничная поправила одеяло и принялась задергивать полог вокруг кровати. – Но это вовсе не значит, что я не вижу, куда ветер дует, потому что у меня есть голова на плечах. Я живу рядом с вами с тех самых пор, как вы научились ходить самостоятельно, и узнала вас лучше, чем вы думаете, мисс Эннис. А теперь закрывайте глаза и спите.

Мисс Уичвуд осталось только спрашивать себя, кто еще из ее домашних знает, куда ветер дует; заснула же она с мыслью о том, что неплохо было бы узнать об этом и самой.

Утро, вопреки поговорке, не оказалось мудренее вечера, но ночной сон вернул Эннис некое подобие обычного жизнелюбивого расположения духа, и она смогла, с присущей ей невозмутимостью, вынести тот поток красноречия, что оживил или превратил в настоящий кошмар – как посмотреть – завтрак в столовой. Повинны в этом были Лусилла и мисс Фарлоу. Кузина вознамерилась продемонстрировать, что не держит зла на Лусиллу, напропалую болтая с ней, а девушка с деланным оживлением поддерживала разговор, стремясь искупить вину за давешние резкие ответные реплики и изображая живейший интерес к предмету беседы.

В самый разгар очередной истории, которой решила осчастливить собравшихся мисс Фарлоу, Джеймс принес записку для Лусиллы и заявил, что слуга миссис Стинчкомб, доставивший ее, будет ждать ответа. Она была в спешке написана Корисандой, и, едва Лусилла прочла ее, как испустила восторженный вопль и нетерпеливо повернулась к мисс Уичвуд.

– О, мадам, Корисанда приглашает меня прокатиться верхом в Бадминтон! Можно мне поехать? Прошу вас, только не говорите, что нельзя! Я не стану докучать вам просьбами, но мне хочется побывать в Бадминтоне больше всего на свете, и миссис Стинчкомб ничуть не возражает против этого, да и день выдался таким чудесным…

– Стоп, стоп! – со смехом взмолилась мисс Уичвуд. – Кто я такая, чтобы возражать, если миссис Стинчкомб одобрила сие мероприятие? Разумеется, ты можешь поехать, глупышка. А кто еще там будет?

Лусилла вскочила со своего места и обежала стол, чтобы обнять ее.

– Ой, спасибо вам, дорогая, милая мисс Уичвуд! – с восторгом вскричала она. – Вы не могли бы послать кого-нибудь на конюшню, чтобы оттуда немедленно привели мою Душечку? Корисанда пишет, что, если вы разрешите мне отправиться на прогулку, они заедут за мной сюда, потому что это им по дороге. Поездку устраивает мистер Бекенхем, и Корисанда говорит, что нас будет всего шестеро: она сама, я, мисс Тенбери, Ниниан и мистер Хоксбери. Не считая самого мистера Бекенхема, разумеется.

– Превосходно! – с подобающей случаю торжественностью заявила мисс Уичвуд.

– Я так и знала, что вы это скажете! А еще я думаю, что мистер Бекенхем – очень любезный и предупредительный джентльмен. Подумать только, мадам! Он организовал эту поездку только потому, что слышал, как я вчера говорила кому-то в Питьевой галерее – не помню, кто это был, но это не имеет значения, – что еще не бывала в Бадминтоне, но очень надеюсь когда-нибудь съездить туда. А самое главное, говорит Корисанда, – захлебываясь от восторга, продолжала девушка, – что он проведет нас внутрь дома, даже если тот будет закрыт для посетителей, потому что сам частенько останавливался там, будучи другом лорда Вустера.

Затем она умчалась переодеваться в платье для верховой езды, а вскоре на Кэмден-Плейс появился и Ниниан. Поручив своего взятого напрокат жеребца заботам Джеймса, он вошел в дом, дабы засвидетельствовать свое почтение мисс Уичвуд и сообщить ей, что, хотя ему нисколько не хотелось присоединяться к экскурсии, организованной мистером Бекенхемом, но он счел себя обязанным сделать, чтобы убедиться, что с Лусиллой ничего не случится.

– Я подумал, что и вы захотите быть в этом уверенной, мадам! – торжественно провозгласил он.

Трудно было представить, что плохого могло случиться с Лусиллой в столь избранной компании, но мисс Уичвуд тем не менее поблагодарила его, сказав, что теперь будет спокойна и надеется, что он все-таки получит удовольствие от участия в экскурсии. Она прекрасно знала, что он ревнует девушку к Гарри Бекенхему, и догадалась, что забота о безопасности Лусиллы стала для него предлогом принять приглашение, которое было слишком соблазнительным, чтобы от него отказаться. Догадка превратилась в уверенность, когда он, напустив на себя небрежный и скучающий вид, заявил:

– О да! Я тоже на это надеюсь! Признаюсь, мне хочется взглянуть на красоты графства Хейтроп. А поскольку далеко не каждому предоставляется возможность полюбоваться усадьбой в частном порядке, то было бы жаль упустить ее. Полагаю, это стоит того, чтобы взглянуть.

Мисс Уичвуд без тени улыбки согласилась с ним, ничем не выдав изумления, которое вызвала у нее мгновенно возникшая перед ней картина: молодой мистер Элмор поражает свое семейство и знакомых небрежным упоминанием об элегантности и прочих достопримечательностях герцогского родового гнезда, каковое он посетил – частным образом, разумеется, – во время своего пребывания в Бате.

Через несколько минут она проводила кавалькаду в путь, будучи твердо уверена в том, что мистер Карлетон при всем желании не смог бы упрекнуть ее ни в чем. А если он все-таки нашел бы, к чему придраться, то она с превеликим удовольствием напомнила бы ему, как, уходя столь внезапно с ее вечеринки, он заявил, что, поскольку Ниниан и Гарри Бекенхем не оставляют Лусиллу своим вниманием, ему самому нет никакой нужды неустанно присматривать за ней.

Остаток утра прошел без всяких происшествий, но вскоре после того, как леди Уичвуд удалилась к себе, чтобы немного отдохнуть, по своему обыкновению, к мисс Эннис, вновь вступившей в сражение со счетами, прибыла незваная гостья.

– Вас желает видеть леди Айверли, мисс, – доложил Лимбури, протягивая своей госпоже серебряный поднос, на котором лежала визитная карточка. – Насколько я понимаю, она – достопочтенная родительница мистера Элмора, посему я позволил себе пригласить ее в гостиную, полагая, что вы бы не хотели, чтобы я сказал ей, будто вас нет дома.

– Леди Айверли? – воскликнула мисс Уичвуд. – Что, ради всего святого… Нет, разумеется, я не хочу, чтобы вы сказали ей, будто меня нет дома. Я немедленно приду к ней.

Она отложила счета в сторону и, бросив мимолетный взгляд в старинное зеркало, висевшее над камином, убедилась, что прическа ее пребывает в полном порядке, после чего поднялась по лестнице в гостиную.

Там ее встретила стройная леди в облегающем платье из бледно-лилового шелка и шляпке с вуалью. У платья имелся полушлейф, с плеч женщины ниспадала шаль, а с запястья свисал небольшой ридикюль. Страусовые перья на ее шляпке поникли, да и весь ее облик был каким-то понурым и безжизненным.

Мисс Уичвуд подошла к ней с дружелюбной улыбкой.

– Леди Айверли? Как поживаете?

Леди Айверли откинула вуаль, явив хозяйке осунувшееся лицо, носившее следы былой красоты, на котором выделялись огромные, глубоко ввалившиеся глаза.

– Вы и есть мисс Уичвуд? – спросила она, с тревогой глядя на Эннис.

– Да, сударыня, – ответила Эннис. – А вы, полагаю, мама Ниниана. Я очень рада с вами познакомиться.

– Так я и знала! – с надрывом вскричала вдруг женщина. – Увы мне, увы!

– Прошу прощения? – недоуменно осведомилась Эннис.

– Вы так красивы! – пробормотала леди Айверли, закрывая лицо руками в перчатках.

В голову мисс Уичвуд закралось подозрение, что она имеет дело с душевнобольной. Прибегнув к успокаивающему, как она надеялась, тону, она сказала:

– Боюсь, вы немного не в себе, сударыня, почему бы вам не присесть? Я могу чем-нибудь помочь? Стакан воды, быть может… или чашечка чаю?

Леди Айверли подняла голову и распрямила поникшие плечи. Руки ее упали вдоль тела, глаза вспыхнули, и она вдруг с горячностью воскликнула:

– Да, мисс Уичвуд! Вы можете вернуть мне моего сына!

– Вернуть вам вашего сына? – растерянно переспросила мисс Уичвуд.

– Я не требую от вас проникнуться чувствами матери, но вы же не можете быть настолько бессердечной, чтобы остаться глухой к ее мольбам!

Мисс Уичвуд поняла, что перед ней стоит вовсе не душевнобольная, а чрезвычайно экзальтированная женщина с ярко выраженной склонностью к мелодраматическим эффектам. Она никогда не питала особой симпатии к людям, падким на столь дешевые сцены, и сочла леди Айверли не только глупой, но и дурно воспитанной. Впрочем, она попыталась скрыть свое презрение и мягко сказала:

– Мне представляется, вы пребываете в заблуждении, мадам. Позвольте вас уверить, что Ниниан остался в Бате совсем не из-за меня! Неужели вы полагаете, что он влюблен в меня? Господи милосердный, да он относится ко мне как к своей тетке!

– Вы принимаете меня за дуру? – пожелала узнать ее светлость. – Если бы я не видела вас, то, быть может, еще поверила бы вам, но я вижу вас собственными глазами, и для меня совершенно очевидно, что вы обольстили его и завлекли в сети своей роковой красотой.

– Какая чушь! – в негодовании воскликнула мисс Уичвуд, потеряв терпение. – Обольстила его, надо же такое сказать! Я готова сделать скидку на родительскую слепоту, но чем, по-вашему, может быть мне интересен такой зеленый мальчишка, как Ниниан? Что же до того, что он пал жертвой, как вы выразились, моей роковой красоты, то я уверена, что мысль об этом даже не приходила ему в голову. А теперь, прошу вас, присядьте и попытайтесь успокоиться.

Леди Айверли обреченно опустилась в кресло, покачала головой и скорбно произнесла:

– Я не обвиняю вас в том, что вы сознательно и порочно обольстили его. Скорее всего, вы просто не понимаете, какой он впечатлительный.

– Напротив! – со смехом возразила мисс Уичвуд. – Я полагаю его крайне впечатлительным и влюбчивым, но только не в женщин моего возраста! В настоящий момент он, по-моему, увивается за дочерью одной из моих ближайших подруг, но это вовсе не означает, что завтра он не решит, что влюбился в кого-нибудь еще. Думаю, пройдет несколько лет, прежде чем он перерастет свою юношескую влюбчивость, которая сейчас доставляет ему столько удовольствия.

Леди Айверли, судя по ее лицу, не была разубеждена, но спокойный тон, каким были сказаны эти слова, и вложенный в них здравый смысл возымели свое действие. Спустя мгновение она сказала с куда меньшим драматическим надрывом:

– Вы хотите сказать, что он отрекся от своего дома и семьи ради девушки, которой даже не видел до того, как приехал в Бат? Это решительно невозможно!

– Нет, разумеется! Не верю я и в то, что он имел какие-либо намерения отречься от вас. Простите мне мои слова, но, если бы вы и его отец не оскорбили его своими попреками – к тому же крайне несправедливыми, – когда он вернулся, он, скорее всего, и сегодня оставался бы с вами.

Леди Айверли не обратила ни малейшего внимания на ее слова и трагически воскликнула:

– Я бы никогда не поверила, что он способен на такую неблагодарность! Он всегда был славным и ласковым мальчиком, таким заботливым и таким любящим! И у него не было никаких причин бросать нас, потому что отец всегда исполнял малейшие его желания и никогда не попрекнул ни словом, выплачивая его долги! Я убеждена, что он подпал под чье-то дурное влияние.

– Ничего подобного, дорогая мадам! Он всего лишь наслаждается свободой. Он очень привязан к своему отцу и к вам, разумеется, но, похоже, вы слишком долго содержали его в тепличных условиях. – Она улыбнулась. – Мне представляется, что у него с Лусиллой одна и та же причина для недовольства. Слишком пристальная забота и чересчур мало свободы.

– Не упоминайте при мне об этой дрянной девчонке! – с содроганием взмолилась леди Айверли. – Еще никогда и ни в ком я так не обманывалась! И я ничуть не удивлюсь, если это она настроила против нас моего сына. От девушки, которая довела свою бедную тетку чуть ли не до смерти, можно ожидать чего угодно.

– В самом деле? Я и не подозревала, что дела обстоят столь серьезно! – с насмешливой улыбкой заметила мисс Уичвуд.

– Полагаю, вы не знаете, что это такое – иметь вконец расшатанные нервы, мисс Уичвуд.

– Да, к счастью, я не знаю, что это такое. Но будем надеяться, что вред, причиненный нервам миссис Эмбер, не окажется непоправимым. Осмелюсь предположить, что ей станет намного лучше, когда она узнает, что ей более не грозит опасность того, что Лусилла будет возращена ее попечению.

– Как вы можете быть столь бесчувственной? – воскликнула леди Айверли, с упреком глядя на нее. – Неужели у вас нет ни капли сострадания к бедной миссис Эмбер, которая буквально извелась, зная, что племянница, благополучию которой она посвятила всю свою жизнь, бросила ее и поселилась у совершенно чужого человека?

– Боюсь, что нет, мадам. Говоря по правде, я думаю, что если бы миссис Эмбер действительно тревожилась о своей племяннице, то приехала бы в Бат, дабы самой убедиться в том, гожусь я или нет для того, чтобы присматривать за Лусиллой.

– Я вижу, дальнейший наш с вами разговор бесполезен, мисс Уичвуд, – ответила леди Айверли, поднимаясь на ноги. – Я лишь умоляю вас подтвердить свою искренность и вернуть мне Ниниана.

– Прошу прощения, что вынуждена вас разочаровать, – сказала мисс Уичвуд, – но я не намерена делать ничего подобного. С моей стороны это было бы просто непорядочно. Заботы Ниниана меня ничуть не касаются. Могу я предложить, чтобы вы сами поговорили с ним? И, думаю, вы поступите очень мудро, если не скажете ему о своем визите ко мне, потому что иначе он весьма разгневается на вас за то, что вы посмели обсуждать его дела с кем-либо еще помимо его отца.

Глава 13

Путешественники вернулись домой только к шести часам пополудни, и к тому времени мисс Фарлоу уже мрачно предрекала, что мисс Уичвуд должна быть готова к известию о том, что с путниками случилась несчастье, утверждая, что она знала с самого начала, что тем дело и кончится, раз дорогая Эннис отпустила Лусиллу в компании столь бесшабашных молодых людей. Поскольку вместе с ними отправились два грума средних лет, то выбранные ею эпитеты были совершенно неуместными; но, когда леди Уичвуд безмятежно напомнила ей об этом обстоятельстве, мисс Фарлоу решительно затрясла головой и пожелала, чтобы ей сказали, какой может быть толк от грумов. Она не сомневалась, что дорогая Эннис и сама пребывает в страшном волнении, которое умело скрывает.

Мисс Уичвуд же ничуть не волновалась; она даже ничуть не удивилась, поскольку и не рассчитывала, что Лусилла вернется к обещанному сроку. Как только кавалькада скрылась вдали, она сказала своему повару, что ужин сегодня следует подать позже обычного.

– Можете быть уверены, что если Бадминтон действительно покажется им интересным, то они запросто потеряют счет времени, – заявила она.

Разумеется, она оказалась права. В самом начале седьмого в гостиную ворвались Лусилла и Ниниан, рассыпаясь в извинениях и сбивчиво повествуя о прелестях Бадминтона, равно как и о том, сколь чудесно они провели время. Только представьте: им подали великолепный холодный второй завтрак, который специально приготовила для них экономка его светлости. Они еще никогда в жизни не пробовали ничего подобного!

Оказалось, что бесшабашный Гарри Бекенхем приложил недюжинные усилия, дабы обеспечить экспедиции несомненный успех.

– Должен признать, – честно сообщил Ниниан, – я никак не ожидал, что он устроит все таким шикарным образом! Как выяснилось, еще вчера он отправил посыльного в Бадминтон, дабы уведомить экономку о том, что он, скорее всего, привезет с собой нескольких друзей, с которыми посетит усадьбу. Хотя не исключено, что он написал и управляющему, поскольку именно тот водил нас по усадьбе и рассказывал обо всем. Должен заметить, это было потрясающе интересно!

– О, такого удовольствия я не получала еще ни разу в жизни! – с восторженным вздохом призналась Лусилла. – Мы с Корисандой пребывали в таком восхищении, что даже не заметили, как быстро летит время, пока мисс Тенбери не бросила взгляд на часы в одной из гостиных, а потом обратила на них и наше внимание. Только тогда мы в спешке покинули усадьбу, и я очень надеюсь, мадам, что вы на нас не сердитесь.

– Ни капельки! – заверила ее мисс Уичвуд. – Я известна своей предусмотрительностью и потому распорядилась перенести ужин на более поздний срок еще до того, как вы скрылись из виду.

И тут Ниниан признался, что, если только мисс Уичвуд не сочтет его невежливым, принял приглашение Гарри Бекенхема отужинать вместе с ним и мистером Хоксбери в гостинице «Белый олень».

– Да, и еще он просил меня передать вам наилучшие пожелания, мадам, а заодно и объяснить, почему лично не прибыл к вам, дабы попросить прощения за то, что задержал нас так поздно. Видите ли, дело в том, что он должен сопроводить мисс Стинчкомб и мисс Тенбери домой. Он сказал, что знает, вы поймете его.

Мисс Уичвуд ответила, что и впрямь все прекрасно понимает, и добавила, что сочла бы Ниниана полным глупцом, откажись он принять предложение мистера Бекенхема. Но при этом она не сказала ему, что испытала нешуточное облегчение, узнав, что сегодня вечером он не будет ужинать на Кэмден-Плейс. Предусмотрительность, которой она так гордилась, еще несколько часов назад предостерегла ее о том, что может сложиться достаточно неловкая ситуация, если до ушей леди Айверли дойдет известие о том, что Ниниан, по своему обыкновению, ужинает с ней, вместо того чтобы поспешить к любящей родительнице. Вряд ли он зайдет в «Пеликан» перед тем, как отправиться к «Белому оленю», поскольку не захочет сменить костюм для верховой езды на вечерний наряд и даже сочтет это неприличным, поскольку знает, что у его хозяина и обходительного мистера Хоксбери возможности переодеться не будет. Это означало, что, какое бы послание ни оставила ему леди Айверли в «Пеликане», он получит его только поздно вечером, что, конечно, плохо, но не настолько, как если бы леди Айверли смогла обвинить Эннис в том, что из-за нее он немедленно не откликнулся на родительский призыв. Поэтому она пожелала Ниниану доброго пути, попросила Лусиллу поскорее снять костюм для верховой езды и надеть домашнее платье и предоставила проблемам завтрашнего дня самим позаботиться о себе.

На следующее утро Лусилла, горевшая желанием обсудить свои вчерашние впечатления, вызвалась сопроводить леди Уичвуд в Питьевую галерею. Эннис под каким-то предлогом отказалась составить им компанию, потому что была совершенно уверена в том, что ей нанесет визит Ниниан. Она не ошиблась, но уже наступил полдень, когда он появился на пороге, потный и запыхавшийся после быстрого подъема на холм от «Кристофера». Она приняла его в библиотеке, потому что ее невестка и Лусилла должны были вернуться с минуты на минуту; он же, приостановившись в дверях, порывисто выпалил:

– О, как я рад, что застал вас дома, сударыня! Я боялся, что вы могли уйти в Питьевую галерею, где я не смог бы поговорить с вами наедине. А мне это крайне необходимо!

– В таком случае и впрямь хорошо, что сегодня утром я не пошла туда, – ответила она. – Присаживайтесь и расскажите мне, что вас беспокоит.

Он опустился в кресло и вытащил из кармана платок, чтобы утереть пот со лба. Немного отдышавшись, юноша чопорно произнес, стараясь не выдать голосом своих эмоций:

– Я пришел, чтобы попрощаться, сударыня.

– Вы решили вернуться в Чартли? – спросила она. – Нам будет вас не хватать, но я тоже думаю, что вам лучше вернуться домой.

– Полагаю, я должен это сделать, – удрученно заявил он. – Поначалу я думал… но теперь и сам понимаю, что из этого ничего не выйдет. Похоже, мой отец изрядно выбит из колеи, оттого что я со скандалом покинул Чартли, хотя я и написал ему, как вы мне советовали, поэтому не могу понять, отчего он вбил себе в голову, что я не собираюсь возвращаться. Боюсь, он очень расстроен, и… я никогда не прощу себе, если с ним что-нибудь случится. То есть мне ничего не остается, кроме как вернуться. Видите ли, мисс Уичвуд, вчера утром в Бат приехала моя мать. Она остановилась в гостинице «Кристофер».

– Понимаю, – сочувственно сказала она.

– И привезла с собой мою сестру Корделию, – угрюмо добавил он. – Если уж ей понадобилось брать с собой кого-либо из моих сестер, то она могла бы, по крайней мере, прихватить Лавинию, потому что у той имеется хотя бы капелька мозгов и она не плакса и не выводит меня из себя так, как это удается Корделии. Говорю вам, мадам, я буквально взбеленился, когда эта глупая гусыня, обливаясь слезами, бросилась мне на грудь и обхватила руками за шею, прежде чем я успел остановить ее.

– Да… ужасно неловко, – дрогнувшим голосом заявила мисс Уичвуд.

– Так оно и было, и любой мужчина чувствовал бы себя точно так же на моем месте. Я сказал маме – очень вежливо! – что одного этого довольно, чтобы я вскочил на дилижанс до Бристоля и сел на первый же попавшийся корабль, идущий в Америку или куда там еще ходят корабли из Бристоля, потому что я скорее соглашусь жить в Антиподах[38], чем терпеть обнимающую меня за шею Корделию, которая испортила мой шейный платок, а потом принялась называть «любимым братиком», что вообще уже ни в какие ворота не лезет, потому что она любит меня не больше, чем я ее. Ну, а потом Корделия и спрашивает меня, словно актриса в какой-нибудь дурацкой трагедии, хочу ли я свести своих святых родителей в могилу. В общем, у меня все-таки лопнуло терпение, и я заявил ей, что пришел поговорить с мамой, а не выслушивать всякий вздор от нее.

Мисс Уичвуд, получавшая искреннее удовольствие от его рассказа, решила, что старшая мисс Элмор была настоящим утешением для леди Айверли. Она также заключила, что пребывание в Бате принесло Ниниану, на ее взгляд, огромную пользу, и надеялась, что леди Айверли наконец-то поняла, что он перестал быть обожаемым и почтительным сыном и превратился в молодого джентльмена, перешагнувшего порог возмужания и ставшего мужчиной.

Очевидно, так оно и случилось. Во всяком случае, леди Айверли попросила Корделию выйти из комнаты. По словам Ниниана, она поступила так, потому что признала справедливость его упреков; мисс же Уичвуд подумала, что его мать просто испугалась. Впрочем, она не стала говорить об этом вслух, а ограничилась тем, что сказала:

– О боже! Какое печальное окончание замечательного во всех отношениях дня!

– Да, вы совершенно правы! – пылко воскликнул Ниниан. – Разве что это был не конец дня, а самое его начало. Сегодняшнего дня, я имею в виду. Потому что вчера в «Пеликан» я вернулся после полуночи и увидел записку только тогда, когда наносить визит было уже решительно поздно, даже если бы я не был… – Он смутился и умолк.

– Изрядно подшофе? – подсказала мисс Уичвуд.

Он улыбнулся.

– Нет, не изрядно, а самую чуточку, мадам! Немного навеселе. Если вы понимаете, что я имею в виду.

– О, я прекрасно вас понимаю! – заверила она его. – Вы здорово поднабрались, но не настолько, чтобы не сообразить, что представать в таком виде перед своей мамой, пока не проспитесь после попойки, несколько неразумно. Правильно?

Он расхохотался.

– Да, клянусь Юпитером, вы все поняли правильно! Вы умница, сударыня! Словом, я отправился спать, но приказал коридорному разбудить меня не позже восьми утра, что он и сделал. Признаюсь, поначалу я чувствовал себя весьма скверно, но чашечка крепкого кофе более-менее привела меня в чувство, и я отправился в «Кристофер». – Он помолчал, и все следы веселости пропали из его голоса, чело нахмурилось, а губы плотно сжались. Прошла целая минута, прежде чем он заговорил вновь, и то с некоторым трудом. Он сказал: – Вы считаете, что я проявил трусость, поддавшись на уговоры, мисс Уичвуд?

– Ни в коем случае! У вас есть долг перед отцом, не забывайте об этом.

– Да, знаю. Но я уже спрашиваю себя, а так ли он болен, как уверяет меня мама? Или же она просто говорит так, чтобы заставить меня вернуться домой и остаться с ними, потому что она… в общем, привязана ко мне сильнее, чем к моим сестрам?

– Осмелюсь предположить, что она может слегка преувеличивать, но, судя по тому, что вы мне рассказывали, здоровье лорда Айверли изрядно пошатнулось после службы на Полуострове.

– Да, правда, в этом не может быть никаких сомнений! – воскликнул Ниниан. И лицо его просветлело. На мгновение он задумался, а потом продолжил: – Несколько лет тому у него действительно был сердечный приступ. Но… мама, похоже, живет в страхе, что с ним может случиться еще один, который станет роковым, особенно если он разволнуется или кто-нибудь осмелится возразить ему.

– Это вполне естественно, Ниниан.

– Да, но это неправда! Он был вне себя от ярости, когда Люси сбежала, а я помог ей в этом. А потом, когда я вышел из себя и мы поссорились, я сказал, что немедленно возвращаюсь в Бат, так он впал в такую ярость, что буквально дрожал от бешенства и едва мог говорить. Но тогда с ним не случилось никакого сердечного приступа! Более того, он продолжал бушевать, потому что свое гневное письмо написал мне несколько дней спустя, и было бы глупо полагать, что к тому времени он выдохся. Но когда я попытался объяснить это маме, она заявила, что не винит меня за то, а пошел я против своих родителей, потому что попал под дурное влияние! Не представляю, кто мог внушить ей столь безумную идею! Я убил кучу времени, чтобы докопаться до истины, и в конце концов она призналась мне, и знаете, что сказала? Что это было ваше дурное влияние, сударыня! Господи, давно я так не смеялся! Нет, вы когда-нибудь слышали что-либо более нелепое?

– Никогда! – ответила мисс Уичвуд. – Полагаю, вы сумели убедить ее в том, что она ошибается?

– Да, но это было дьявольски трудно! Очевидно, кто-то сказал ей, будто вы – самая красивая женщина в Бате, и достаточно подробно описал вас, потому что она рассуждала о цвете ваших глаз, волос и о вашей фигуре так, словно видела вас. Поэтому я и ответил ей, что да, вы очень красивы и умны вдобавок, и будь я проклят, если она не обвинила меня в том, что я пал жертвой вашей красоты!

– Я буквально слышу, как она говорит эти слова, – с признательностью пробормотала мисс Уичвуд.

– Пожалуй, вы могли бы посмеяться, но мне было не до смеху, хотя саму ситуацию считаю нелепой и абсурдной. Но правда заключается в том, что я ужасно разозлился и заявил маме, что с ее стороны это неслыханная дерзость – так отзываться о леди, которая пользуется всеобщим уважением и которая была добра ко мне, словно я ее родной племянник. А ведь это действительно так, мадам, и я не мог уехать из Бата, не сказав, насколько я благодарен вам за все, что вы сделали, дабы мое пребывание здесь было легким и приятным. Вы позволили мне стать своим в вашем доме, приглашали меня с Лусиллой в театр, познакомили со своими друзьями, о! и все такое прочее!

– Мой дорогой мальчик, прекратите говорить ерунду, – запротестовала мисс Уичвуд. – Это я вам благодарна и признательна. Это ведь я беззастенчиво вас использовала. Даже не знаю, как бы сумела без вас водить Лусиллу повсюду или оберегать ее от неприятностей. И еще одно: перестаньте вести себя так, словно мы с вами расстаемся навсегда. Я надеюсь, вы будете часто наезжать в Бат, и обещаю вам, что вы всегда будете желанным гостем на Кэмден-Плейс.

– Благодарю… благодарю вас, сударыня! – запинаясь, пробормотал молодой человек и покраснел. – Честно вам признаюсь, я намерен стать у вас частым гостем. Я ясно дал понять маме, что вернусь с ней домой только при одном условии: отныне я волен уезжать и возвращаться по своему усмотрению и не обязан спрашивать у папы разрешения, когда мне вздумается сделать что-либо, чего он не одобряет.

– Очень мудро с вашей стороны! – сказала она. – Пожалуй, поначалу это ему не понравится, но можете не сомневаться, вскоре он привыкнет к тому, что его сын уже не мальчик, а взрослый и разумный мужчина.

– Вы действительно так думаете, сударыня? – с сомнением протянул Ниниан.

– Я уверена в этом, – улыбнулась она, вставая. – Вы ведь позавтракаете с нами перед отъездом, не так ли?

– О, благодарю вас, сударыня, но нет! Мне нельзя задерживаться. Моя мать очень спешит вернуться в Чартли сегодня же, потому что опасается, что отец будет волноваться, не случилось ли с ней чего-либо. Что, кстати, весьма вероятно, поскольку она никогда и никуда не выезжала без него. Разумеется, было бы куда лучше, если бы мы отложили свой отъезд до завтрашнего утра, но когда я заикнулся об этом, то сразу понял, что ничего хорошего из этого не выйдет. Не хочу сказать, будто она попыталась… переубедить меня, – собственно, она сказала, что только мне решать, как будет лучше для нас обоих, но я понял, что ночью она не сможет глаз сомкнуть от беспокойства за папу. И даже если мы не доберемся до Чартли до полуночи, все равно будет лучше, если она попадет домой сегодня, чем с ней случится нервный припадок от беспокойства. На самом деле то, что нам придется ехать после наступления темноты, особой роли не играет, потому что полная луна светит ярко и темноты как таковой просто не будет, да и туч на небе я тоже не вижу. – Он с мольбой добавил, словно прочтя мысли мисс Уичвуд по выражению ее лица: – Понимаете, мама не отличается крепким здоровьем, и натура у нее очень нервная, и… я знаю, через какие испытания ей пришлось пройти, и… и…

– Вы ее очень любите, – закончила мисс Уичвуд, погладив его по залитой румянцем щеке и тепло улыбнувшись ему. – Она счастливая женщина! А теперь вы наверняка захотите попрощаться с Лусиллой, так что давайте пройдем в гостиную. Мне показалось, что я слышала, как она вернулась с моей сестрой несколько минут назад.

– Да… полагаю, я должен сделать это, хотя ставлю десять против одного, что она обвинит меня в мягкосердечии и полном отсутствии решительности, – с горечью заметил молодой человек.

Однако Лусилла повела себя с большим достоинством. Когда он сообщил ей, что должен вернуться в Чартли, она воскликнула:

– О нет, Ниниан! Ты и впрямь хочешь это сделать? Прошу тебя, не уезжай! – Но когда он изложил ей все обстоятельства, девушка не стала больше возражать, а задумалась и сказала, что, пожалуй, он прав. И только когда юноша ушел, она, выйдя из глубокой задумчивости, честно призналась мисс Уичвуд: – Я почти рада тому, что я – сирота, мадам!

Леди Уичвуд издала негодующее восклицание и сказала:

– Господи милосердный, дитя мое, что вы имеете в виду?

– То, как Айверли вынуждают Ниниана делать, что им нужно, самым бесчестным и постыдным способом! – пояснила Лусилла. – Леди Айверли взывает к лучшей стороне его натуры, а таковая, к несчастью, у него имеется. Я согласна, что это похвально – иметь лучшую сторону, но это делает его покорным и безропотным.

– О нет! Я бы не назвала его покорным и безропотным, – возразила мисс Уичвуд. – Не забывай, что он очень привязан к своей матери и, полагаю, полностью осведомлен о той полной тревоги жизни, которую она ведет. Я склонна подозревать, что она держится за него…

– Да она вцепилась в него руками и ногами! – не дала ей договорить Лусилла. – Как и Корделия с Лавинией! Меня всегда удивляло, как он это выносит. Я бы так не смогла.

– Да, но у тебя ведь нет лучшей стороны, правда? – заметила мисс Уичвуд, насмешливо глядя на нее.

Лусилла со смехом ответила:

– В самую точку! И слава богу, потому что это чертовски неудобно!

Мисс Уичвуд лишь улыбнулась в ответ, а вот леди Уичвуд осуждающе покачала головой и, оставшись наедине со своей золовкой, заметила, что подобная реплика, на ее взгляд, – горькая иллюстрация пороков, развивающихся в душе ребенка, выросшего без матери.

– Ну, вряд ли они могут быть хуже тех пороков, что развиваются в душе ребенка с такой матерью, как леди Айверли! – язвительно заметила Эннис.

Отсутствие Ниниана породило унылую пустоту в доме мисс Уичвуд, и даже за его пределами на удивление большое количество людей говорили Эннис о том, что им очень жаль, что ему пришлось уехать из Бата, и что они надеются, пройдет совсем немного времени, и он вновь вернется в город. Ниниан, оказывается, обзавелся многочисленными друзьями, каковое обстоятельство заставило Эннис отнестись к нему с еще большим уважением: очень немногие молодые люди согласились бы променять жизненные удовольствия на столь плаксивую и неблагоразумную родительницу, как леди Айверли. Она надеялась, что в Чартли его не замучают до смерти, но боялась, что тамошняя жизнь покажется ему чрезвычайно скучной.

Однако через несколько дней они получили от него письмо (несколько исписанных убористым почерком страниц), из которого следовало, что, хотя он с тоской вспоминает Бат и его обитателей, атмосфера в Чартли существенно улучшилась. У Ниниана состоялся долгий разговор с отцом, в результате которого к нему перешло управление поместьем, так что теперь бо́льшую часть времени он проводит в обществе управляющего, осматривая свои новые владения. Мисс Уичвуд удивилась бы, узнав, сколь многому он успел научиться. Его ссора с лордом Айверли была забыта. Ниниан застал его светлость изможденным и усталым, но с радостью отметил, что тот быстро пошел на поправку и даже заявил, что, если Ниниан хочет пригласить кого-либо из своих друзей в гости, он будет рад видеть их в Чартли.

Мисс Уичвуд заключила, что горький урок пошел его светлости на пользу и о будущем Ниниана можно более не беспокоиться.

Собственно говоря, поводов для беспокойства у нее не было вообще: Лусилла чувствовала себя хорошо, демонстрируя прилежность и послушание; о зубной боли маленького Тома не вспоминал уже никто, кроме его мамы и няни; мисс Фарлоу заслужила одобрение няни и теперь проводила бо́льшую часть дня или в детской, или на прогулке с Томом; а если мистер Карлетон передумал возвращаться в Бат, то и это было к лучшему, потому что они прекрасно обходились и без него.

Но, когда однажды утром Эннис получила от него письмо, сердце ее испуганно затрепетало и она едва заставила себя сломать печать, боясь прочесть, что он действительно передумал.

Страхи ее оказались напрасными. Но, хотя она с облегчением поняла, что он по-прежнему намеревается вернуться в Бат, само письмо вызвало у нее острое ощущение неудовлетворенности. Мистер Карлетон писал его явно в спешке и только для того, дабы уведомить ее о том, что ему придется отложить свое возвращение. Он был крайне занят какими-то неотложными и утомительными делами, которые вынуждали его посетить свои поместья. Он уже готовился отправиться в путь и умолял простить его за то, что посылает ей столь краткую записку, чтобы сообщить о своих ближайших планах. У него нет времени написать что-либо еще, но он остается, как всегда, искренне преданным ей Оливером Карлетоном.

Да, это был явно не лучший образчик эпистолярного жанра и совсем не то письмо, которое мог бы написать влюбленный мужчина, подумала Эннис. Единственная фраза, позволявшая надеться, что он все еще любит ее, содержалась в самом его конце. Но очень может быть, что он все свои письма подписывал: «Искренне ваш», так что вряд ли стоило искать в этих словах тайный смысл, помимо простого дружелюбия.

Она вдруг обнаружила, что пребывает в подавленном расположении духа, и отчаянно попыталась прогнать уныние, не позволяя себе думать о мистере Карлетоне и его письме или о том, как сильно она по нему скучает. Она думала, что даже если ей не удастся претворить в жизнь столь замечательное решение, то, по крайней мере, она сумеет скрыть свое угнетенное состояние от леди Уичвуд, но вскоре обнаружила, что ошибается.

– Быть может, ты скажешь мне, дорогая, что с тобой происходит? – сочувственно обратилась к ней ее светлость.

– Ровным счетом ничего! Я кажусь тебе подавленной? Даже не подозревала об этом, вот разве что мокрые улицы, ветки деревьев, с которых срываются тяжелые капли дождя, зонтики и лужи всегда нагоняют на меня тоску. Ты же знаешь, как я ненавижу сидеть взаперти!

– Да, жаль, конечно, что погода испортилась, но ведь ты никогда не обращала на нее особого внимания. Помнишь, как часто я просила тебя не выходить из дома, когда на улице шел проливной дождь? Но ты просто не слушала меня! Ты говорила, что тебе нравится ощущать капли дождя на лице.

– Ах, это было в деревне, Амабель! А в городе – совсем другое дело, здесь нельзя замотать голову шарфом, надеть прочные туфли и отправиться на прогулку. Ты же не хочешь, чтобы в таком виде меня увидел весь Бат?

– Разумеется, не хочу, – негромко ответила леди Уичвуд и вновь склонилась над распашонкой, которую шила для дочери.

– По правде говоря, мне нужно найти себе какое-нибудь занятие, – неожиданно сказала Эннис. – Вот если бы шитье не казалось мне смертельно скучным, или если бы я обладала талантом Лусиллы к рисованию акварелью – ты видела ее наброски? Они несравненно лучше тех, которыми забавляется большинство молоденьких девушек.

– Знаешь, я почему-то не думаю, что шитье или рисование пошли бы тебе на пользу. Они ведь занимают руки, но оставляют свободной голову, верно? В общем-то, я не совсем уверена насчет рисования, потому что никогда особо им не увлекалась, но, полагаю, оно похоже на шитье, а о последнем я совершенно точно знаю, что оно ничуть не помогает отвлечься, – скорее, наоборот.

– Думаю, мне стоит почитать что-нибудь серьезное, – сказала Эннис, решив во что бы то ни стало сменить тему на менее скользкую и опасную.

– Что ж, дорогая, чтение может тебе помочь, но последние двадцать минут ты сидишь над раскрытой книгой, и я не заметила, чтобы ты перевернула хотя бы одну страницу, – ответила леди Уичвуд. Подняв голову, она улыбнулась Эннис. – Я не намерена докучать тебе своими расспросами и потому умолкаю. Я лишь надеюсь, что ты не сделаешь ничего такого, о чем впоследствии тебе придется сожалеть. Мысль о том, что ты можешь быть несчастлива, мне невыносима. А теперь скажи мне, достаточно ли большой я сделала лиф, чтобы малышке не было тесно в этом платье?

Глава 14

На протяжении следующих нескольких дней погода по-прежнему оставалась неустойчивой, и вскоре стало ясно, что разнообразные увеселения на свежем воздухе, запланированные Корисандой и ее многочисленными друзьями, придется отложить до лучших времен. Естественно, Лусиллу охватило разочарование; спустя очень короткое время даже ангельское терпение леди Уичвуд истощилось до предела и, когда девушка в сотый раз поинтересовалась у нее, не кажется ли ей, что небо проясняется и завтрашний пикник в Сидней-гарден все-таки может состояться, она мягко, но непреклонно упрекнула ее:

– Дитя мое, погода не улучшится оттого, что вы то и дело подбегаете к окну, спрашивая у нас, не расходятся ли тучи. Ни я, ни Эннис не имеем ни малейшего представления о том, какой будет погода завтра, так что какой толк ожидать от нас ответа? Было бы куда лучше, если вы перестали прижиматься носом к стеклу, а занялись бы рисованием или музыкой, например. – Ласково улыбнувшись, она добавила: – Знаете, дорогуша, как бы хорошо к вам ни относились люди, они очень скоро начнут считать вас смертельно скучной особой, если вы без конца будете поминать те вещи, что вызывают ваше недовольство, словно вы не взрослая девушка, а капризный ребенок.

Лусилла покраснела и даже хотела огрызнуться, но после недолгой внутренней борьбы смиренно произнесла:

– Прошу прощения, мадам, – и выбежала из комнаты.

Вскоре стало очевидным, что слова леди Уичвуд возымели свое действие: Лусилла по-прежнему с тоской поглядывала на оконные стекла, по которым гонялись друг за дружкой капли дождя, но уже куда реже выражала недовольство переменчивостью погоды и прилагала недюжинные усилия к тому, чтобы сносить свое разочарование с достойным похвалы терпением.

Но едва погода начала улучшаться, как мисс Фарлоу повергла всех в смятение тем, что слегла с инфлюэнцей[39]. Еле переставляя ноги, она бродила по дому, кутаясь в шаль и уверяя, что немного простудилась, и, лишь когда однажды утром, встав с кровати, она тут же упала в обморок, ее удалось убедить остаться в постели и позволить Эннис послать за доктором. Она заявила, что ничего страшного с ней не случилось, у нее лишь легкое недомогание, но уже очень скоро ей станет лучше, и дорогой Эннис совершенно незачем посылать за доктором Тидмаршем – не то что бы она имела что-либо против него, поскольку не сомневалась в том, что он настоящий джентльмен и отличается исключительной любезностью, просто ее дорогой папочка не верил в докторов; кроме того, будет неуместно с ее стороны заболеть, когда в доме полно гостей, и она должна непременно оставаться на ногах, пусть даже это убьет ее. Однако у нее явно была лихорадка, но, несмотря на нездоровый румянец и постоянные жалобы на то, что ей жарко, ее сотрясал озноб; поэтому Эннис взяла командование на себя и отправила мальчика-слугу с запиской к доктору Тидмаршу. К тому времени как он явился, мисс Фарлоу чувствовала себя уже настолько плохо, что вместо того чтобы прогнать с глаз долой, она приветствовала его как своего спасителя, горько расплакалась и в мельчайших подробностях описала ему все симптомы своей болезни. Закончила она тем, что стала умолять его не говорить, будто у нее скарлатина.

– Нет-нет, мадам, что вы! – поспешил успокоить ее доктор. – Всего лишь легкая форма инфлюэнцы. Я выпишу вам соль салициловой кислоты[40], так что скоро вам станет легче. Завтра я загляну к вам снова, чтобы посмотреть, как у вас дела. А пока вы должны оставаться в постели и во всем слушаться мисс Уичвуд.

После этого он вышел из комнаты, поманив за собой Эннис, и сказал, что ей совершенно не о чем волноваться, оставил необходимые инструкции и, уходя, остро взглянул на нее, заявив:

– Постарайтесь не переутомляться, сударыня! Вы выглядите куда хуже, чем когда мы виделись с вами в последний раз; вы совсем не щадите себя.

Вернувшись в комнату больной, Эннис застала мисс Фарлоу в состоянии слезливого возбуждения: она опасалась, что маленький Том может заразиться от нее инфлюэнцей, чего она никогда-никогда не простит себе.

– Моя дорогая Мария, у вас достанет времени поплакать об этом, если он действительно заболеет, чего почти наверняка не случится, – весело утешила ее Эннис. – Сейчас Бетти принесет вам лимонаду, вы выпьете немножко и заснете.

Но вскоре выяснилось, что мисс Фарлоу очень беспокойная пациентка. Она умоляла мисс Уичвуд не обращать на нее внимания, заниматься своими делами и ни в коем случае не сидеть у ее изголовья, потому что у нее и так есть все, что нужно, а мысль о том, что она доставляет дорогой мисс Эннис столько хлопот, ей невыносима. Но если мисс Уичвуд отсутствовала более получаса, она начинала хандрить, поскольку это показывало, что никому нет дела до того, что с нею сталось, и меньше всех дорогой Эннис.

Леди Уичвуд и Лусилла выразили готовность разделить тяжесть ухода за мисс Фарлоу, но Эннис не разрешила им входить в комнату больной. Услышав столь суровый вердикт, Лусилла испытала явное облегчение, поскольку еще никогда в жизни ни за кем не ухаживала и втайне боялась, что может сделать что-нибудь не так. Леди же Уичвуд, когда ей было сказано, что она должна в первую очередь думать о детях и ради них не подвергать себя опасности заражения, неохотно согласилась держаться подальше от бедной Марии.

– Но ты должна пообещать мне, что будешь осторожна, Эннис! Позволь Джарби помочь тебе, не задерживайся подолгу в комнате и не подходи к Марии слишком близко. Не приведи Господь, ты сама заболеешь!

– Это было бы воистину удивления достойно и столь же невероятно! – возразила Эннис. – Ты же знаешь, что я никогда не болею. Ты наверняка помнишь, сколько раз в Твинхеме с простудой лежали все поголовно, за исключением нянечки и меня. Я буду очень тебе благодарна, если ты станешь присматривать за Лусиллой вместо меня.

Джарби, когда ее спросили, согласна ли она ухаживать за мисс Фарлоу, ответила, что мисс Эннис может с легким сердцем передоверить это дело ей и не забивать им себе голову; но, поскольку она явно была убеждена в том, что мисс Фарлоу подхватила инфлюэнцу специально, чтобы поставить их всех на уши, Эннис старалась оказаться рядом, когда горничная входила в комнату, чтобы дать больной лекарство, умыть ее, помыть ей руки или взбить подушки. Джарби откровенно недолюбливала мисс Фарлоу, считала, что та придуривается, и вообще вела себя, как тюремщик, охраняющий беспокойного заключенного. Напрасно мисс Уичвуд упрекала ее.

– У меня не хватает терпения, мисс, сюсюкать с ней, когда она подняла невероятный шум из-за такого пустяка, как инфлюэнца! Послушать, как она перечисляет свои болячки и хвори, так можно подумать, будто она стоит одной ногой в могиле! Но более всего меня возмущает, мисс Эннис, когда она начинает причитать, что не желает доставлять вам ни малейшего беспокойства и не хочет, чтобы вы сидели рядом с нею, а потом сама же удивляется, что с вами сталось и почему вы не просиживаете у ее изголовья дни и ночи напролет.

– Ох, Джарби, говори потише! – взмолилась мисс Уичвуд. – Я знаю, что она… ведет себя надоедливо, но не забывай о том, что инфлюэнца заставляет людей чувствовать себя очень больными, так что в том, что она… пребывает в дурном настроении, нет ничего удивительного. Но тебе больше не придется терпеть ее придирки: доктор Тидмарш сказал мне, что не видит причин, почему ей завтра нельзя ненадолго встать с постели, и я полагаю, что от этого ее настроение значительно улучшится, потому что она мечтала об этом с самого начала.

Джарби недоверчиво фыркнула и мрачно заявила:

– Это она так говорит, мисс Эннис, но я уверена, что мы не выгоним ее из постели еще целую неделю.

Но это ее пророчество не сбылось. На следующий день мисс Фарлоу разрешили посидеть час-другой в кресле, и она воспрянула духом. Она даже начала перечислять дела, которые вынуждена была бросить недоделанными; во всеуслышание объявила, что уже завтра будет чувствовать себя настолько хорошо, что возобновит выполнение своих обязанностей, так что мисс Уичвуд с трудом отговорила ее от немедленной штопки прохудившейся простыни. К счастью, мисс Фарлоу почувствовала себя слабой после недолгого, но сильного приступа болезни и, с трудом причесавшись, вполне удовлетворилась тем, что мирно устроилась в кресле, накинув на плечи шаль и укутав пледом ноги, не решаясь предаться более утомительному занятию, чем чтение колонки светских новостей в «Морнинг пост».

Однако она определенно пошла на поправку, и мисс Уичвуд, чувствуя себя чрезвычайно измученной, что было ей совсем несвойственно, уже предвкушала, как отдохнет в самые ближайшие дни, когда Джарби, раздвинув на следующее утро полог ее кровати, мрачно сообщила, что нянечка пожелала послать за доктором Тидмаршем, чтобы тот взглянул на мастера Тома.

Разбуженная столь грубым образом, мисс Уичвуд резко села на постели и дрогнувшим голосом произнесла:

– О, Джарби, нет! Только не говори мне, что у него инфлюэнца!

– В этом нет никаких сомнений, мисс, – безжалостно ответила горничная. – Нянечка заподозрила, что он заболел, еще прошлой ночью, и у нее хватило ума перенести кроватку с малышкой в гардеробную, так что можно надеяться, что крошка не подхватит инфекцию от мастера Тома.

– Хорошо, если так, – сказала Эннис, откидывая в сторону одеяла и соскальзывая на пол с кровати. – Помоги мне одеться побыстрее, Джарби. Я должна немедленно послать записку доктору Тидмаршу, а потом предупредить миссис Уордлоу, чтобы она запаслась лимонами, перловой крупой, цыплятами для бульона, и… не знаю, чем еще, но она сама разберется.

– В этом вы можете быть уверены, мисс; а что до доктора, то ее светлость отправила ему записку в ту же минуту, как только нянечка сообщила ей, что мастер Том заболел. Разумеется, – мрачно заявила она, протягивая чулки мисс Уичвуд, – теперь мы услышим, что инфекцию подхватила и ее светлость. И вот тогда начнется веселье!

– Ох, пожалуйста, не говори так, Джарби! – взмолилась мисс Уичвуд.

– Я пренебрегла бы своим долгом перед вами, мисс, если бы не предупредила вас об этом. По собственному опыту мне известна справедливость поговорки: «Пришла беда – отворяй ворота».

В любой другой день мисс Уичвуд лишь посмеялась бы над этими пророческими словами, но сегодня она сошла в столовую, снедаемая самыми дурными предчувствиями. Там она застала леди Уичвуд, которая ела гренки с маслом, держа маленькую дочку на коленях, и Лусиллу, которая наблюдала за этой семейной идиллией со священным трепетом. Мисс Уичвуд, зная, какое беспокойство и тревога одолевали невестку, когда ее детям угрожала какая-либо хворь, с облегчением отметила ее спокойствие. Наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку, она сказала:

– Мне больно слышать, Амабель, что теперь и Том стал жертвой ужасной инфлюэнцы.

– Да, это очень печально, – согласилась ее светлость и тихонько вздохнула. – Но этого следовало ожидать. Я так и думала, что он подхватит инфекцию у Марии, потому что она играла с ним в тот самый день, когда почувствовала недомогание. Но нянечка не считает, что болезнь будет тяжелой, и я вполне доверяю доктору Тидмаршу. Вчера, разговаривая с ним, я лишний раз убедилась в том, что он знающий специалист, что, впрочем, вполне естественно для доктора, практикующего в Бате. Самое же плохое заключается в том, – продолжала она, и глаза ее наполнились слезами, а губы задрожали, – что я не могу ухаживать за Томом сама. Когда он болеет, то всегда зовет свою маму, и я никогда не оставляла его ни на минуту! Однако я прекрасно понимаю, что должна сделать все от меня зависящее, дабы уберечь от инфекции малышку, и шутить такими вещами я не намерена. Я обсудила ситуацию с нянечкой, и мы сошлись на том, что она будет ухаживать за Томом, а я возьму на себя заботу о девочке. Что мне очень нравится, правда, моя сладкая?

Мисс Сюзанна Уичвуд, которая что-то лепетала себе под нос, счастливо улыбаясь при этом, отреагировала на ее слова громким неразборчивым агуканьем, которое ее мама интерпретировала как полное согласие, после чего принялась радостно пускать пузыри.

– Какая она у меня умница! – полным обожания голосом заявила леди Уичвуд.

Прибывший доктор подтвердил диагноз нянечки, предостерег леди Уичвуд, что вряд ли Том поправится так же быстро, как мисс Фарлоу, и предупредил ее, чтобы она не беспокоилась, если к концу недели у него изредка еще будет повышаться температура. Такое часто случается с непослушными и шумными маленькими мальчиками, которых просто невозможно заставить спокойно лежать в кровати. Как только недомогание ослабевает хоть немного, требуются усилия взрослого человека – или даже двух, – чтобы не дать им скакать по кровати и спрыгивать на пол, что непременно случается, стоит хоть на мгновение оставить их без присмотра.

– У меня самого двое маленьких негодников, миледи, – сообщил он ей с плохо скрываемой гордостью. – Такие же шустрые, как и ваш мальчуган, так что можете мне поверить, я знаю, о чем говорю.

Он похвалил ее за то, что она поступила очень мудро, оберегая свою маленькую дочь от риска инфекции, сделал комплимент крепким ручкам и ножкам мисс Сюзанны Уичвуд и ее здоровым легким и удалился, предоставив Амабель восторженно заявить Эннис, что он самый любезный и благожелательный доктор из всех, кого она когда-либо знала.

Известие о том, что Том заболел, вдохнуло новые силы в мисс Фарлоу. Поначалу она, правда, расплакалась и заявила, что уже никогда не осмелится посмотреть в лицо дорогой леди Уичвуд, но этот приступ меланхолии длился недолго. Ей предоставилась возможность доказать, что и от нее может быть реальная польза, и она ухватилась за нее обеими руками. Мисс Фарлоу отбросила в стороны шаль и плед, оделась и нетвердой походкой выступила из спальни, намереваясь разделить с нянечкой нелегкую задачу по удержанию Тома в постели. Нянечка с благодарностью приняла ее помощь.

– Нельзя отрицать, мисс Джарби, – сказала она, – что она трещит как сорока, и язык у нее болтается как помело, но она умеет обращаться с детьми и готова часами сидеть у изголовья, рассказывая им сказки и тому подобное и давая мне возможность передохнуть.

Казалось, мрачные пророчества Джарби не сбудутся, но двумя днями позже Бетти, молоденькая горничная, прислуживавшая мисс Фарлоу во время ее недомогания, тоже слегла с лихорадкой, о чем Джарби не преминула сообщить своей хозяйке с каким-то безжалостным удовлетворением.

– Все говорит о том, что я была права, мисс! – заявила она, распахивая дверцы большого гардероба, в котором висели платья мисс Уичвуд. – Я же говорила вам, что беда одна не ходит, и нам очень повезет, если, кроме Бетти, этой злосчастной инфлюэнцей не заболеет больше никто. Итак, что вы наденете сегодня: платье из голубого льняного батиста или из французского муслина с полосатым спенсером?[41]

– Джарби, – неуверенно произнесла мисс Уичвуд, – боюсь… что я тоже подхватила инфлюэнцу.

Джарби быстро обернулась. Мисс Уичвуд сидела на краешке кровати, по-прежнему одетая в ночную рубашку и, хотя дождливая ночь сменилась жарким, солнечным днем, ее била столь крупная дрожь, что у нее стучали зубы. Джарби метнула на свою госпожу один-единственный взгляд, оставила в покое французский муслин и поспешила к ней, приговаривая:

– Боже, за что мне такое наказание! Так я и знала, что этим все кончится! – Схватив мисс Уичвуд за руки, она силой уложила ее обратно в постель. – И вы будете лежать спокойно, мисс Эннис! – грозным тоном заявила она. – Будем надеяться, что у вас всего лишь инфлюэнца.

– О нет, я так не думаю! – едва слышным голосом отозвалась Эннис. – Мне стало плохо еще ночью. Я проснулась от того, что у меня болит все тело, как будто меня избили палкой, а голова буквально раскалывается. Я понадеялась, что все пройдет, если закрою глаза и постараюсь уснуть, но этого не случилось, и я чувствую себя ужасно больной. Ничего не говори ее светлости.

– Вот только не начинайте понапрасну волноваться и суетиться, мисс Эннис, – приказала Джарби и потрогала ей лоб. – Я должна буду сказать ее светлости, что вы неважно себя чувствуете и проведете сегодняшний день в постели, но в комнату к вам я ее не пущу, обещаю.

– И не позволяй мисс Лусилле навещать меня.

– Единственным, кто войдет к вам в комнату, будет доктор, – мрачно провозгласила Джарби, решительным шагом подходя к окну и задергивая занавески. – А теперь лежите спокойно, пока я не вернусь, и не вздумайте волноваться, наивно полагая, что дом развалится на части только из-за того, что вы слегли после всех хлопот и тревог, выпавших на вашу долю. Лежите смирно и набирайтесь сил, потому что ничего страшного с остальными не случится.

Она побрызгала на подушку лавандовой водой, смочила ею носовой платок и бережно вытерла пылающий лоб мисс Уичвуд, заверив ее, что совсем скоро она опять будет, как новенькая, после чего поспешила прочь. Первым же делом она отправила мальчишку-слугу со срочным посланием для доктора Тидмарша, и тот со всех ног припустил вниз по холму, а сама поднялась к леди Уичвуд, которая еще не выходила из своей спальни, дабы уведомить ее о том, что мисс Эннис слегла и что она послала за доктором.

– Я совершенно уверена, что это всего лишь инфлюэнца, миледи, но у нее очень сильный жар, – без обиняков заявила она.

Леди Уичвуд немедленно вскочила на ноги.

– Я сейчас же иду к ней! – заявила она.

– Нет, вы никуда не пойдете, миледи, – отрезала Джарби, вставая в дверях и загораживая ей проход. – Вы ничем не сможете ей помочь, а вам нужно думать о малышке. Мисс Эннис поручила мне позаботиться о том, чтобы ни вы, ни мисс Лусилла не приближались к ней ни на шаг. Она очень беспокоится, что вы вздумаете настоять на своем и заразитесь от нее. Если вы не хотите, в чем я уверена, чтобы у мисс Эннис был нервный обморок, вы сделаете так, как она просит.

– Увы, я должна! – в отчаянии промолвила леди Уичвуд. – Почему, ну почему я не отправила детей домой в тот же день, как заболела мисс Фарлоу? Почему я не уговорила Эннис лечь в постель еще вчера и немедленно не послала за доктором Тидмаршем? Я же видела, что ей нездоровится, но и представить себе не могла, что она заболеет, потому что с ней это случается крайне редко! Но я должна была догадаться. Какая же я глупая!

– Не думаю, миледи, будто что-либо изменилось бы, если бы доктор пришел к ней еще вчера, потому что если она действительно подхватила инфлюэнцу, то ни он, ни кто-либо другой уже все равно не смог бы предотвратить болезнь. Что же касается того, что вы ни о чем не догадывались, то и здесь вам не в чем себя упрекнуть, потому что и я ничего не заподозрила, а ведь – прошу прощения у вашей светлости за свои слова! – никто не знает ее лучше меня. Я видела, что она неважно себя чувствует, но думала, что это все от усталости и перевозбуждения, поскольку ей пришлось ухаживать за мисс Фарлоу помимо всего… – Она спохватилась и закончила предложение явно не так, как намеревалась изначально: – …всего остального.

Они посмотрели друг на друга, и после паузы леди Уичвуд сказала просто:

– Я знаю. – Она отвернулась, чтобы взять с туалетного столика свои кольца, и сказала, надевая их на пальцы: – Передайте ей мои наилучшие пожелания, Джарби, и скажите, чтобы она не беспокоилась насчет дома и мисс Лусиллы. Она знает, что может положиться на меня в том, что все будет идти так, как надо. И еще скажите, что я не стану заходить к ней до тех пор, пока не разрешит доктор Тидмарш.

– Благодарю вас, миледи! Можете не сомневаться – я передам ей все, до последнего словечка. Ей наверняка станет легче, когда она поймет, что может не волноваться хотя бы об этом, – с искренней благодарностью сказала Джарби. Сделав вид, будто поднимает с пола булавку, она задержалась. – Позволю себе заметить, миледи, что, будучи личной горничной мисс Эннис с тех самых пор, как она научилась ходить, я очень надеюсь, что мистер Карлетон сделает иные приготовления относительно мисс Лусиллы. Не то что бы я имела что-либо против нее, напротив, я считаю ее славной и хорошо воспитанной юной леди, но я всегда полагала, что мисс Эннис взвалила на себя слишком большую ответственность, когда удочерила ее, если можно так выразиться. Особенно теперь, когда мисс Эннис больна и в течение следующих нескольких недель должна будет поберечь себя. Полагаю, вам неизвестно, когда мистер Карлетон намерен вернуться в Бат? Или же он уехал отсюда навсегда?

– Нет, – ответила леди Уичвуд. – Боюсь, что не знаю этого, Джарби.

Они более не обменялись ни словом, но прекрасно поняли друг друга.

Доктор Тидмарш, прибывший менее чем через час, оставался у постели мисс Уичвуд гораздо дольше, чем счел необходимым задержаться для осмотра мисс Фарлоу или Тома, и, вновь сойдя вниз, заявил леди Уичвуд, что, хотя у мисс Уичвуд тоже инфлюэнца, на сей раз болезнь протекает очень тяжело. Он обнаружил у нее учащенное сердцебиение и сильный жар и, хотя он не сомневается в том, что лекарство, которое ей прописал, быстро собьет температуру, предупреждает ее светлость, что существует возможность – к сожалению, даже вероятность – того, что днем у мисс Уичвуд может начаться бред.

– Я говорю вам это, миледи, потому что не хочу, чтобы вы встревожились, если разум ее слегка затуманится. Уверяю вас, повода для тревоги нет. Я надеюсь, она уснет, но, если начнет проявлять беспокойство, дайте ей несколько капель лауданума. Или, точнее говоря, пусть это сделает ее служанка, а вы тем временем и дальше придерживайтесь мудрого решения не подходить к ней близко, чтобы не заразиться. Должен добавить, что мысль о том, что вы и мисс Карлетон могли подхватить от нее инфекцию, не дает ей покоя, что очень нежелательно в ее состоянии и, надеюсь, вы это понимаете. Короче говоря, ей нужен полный покой. Чем меньше людей будут входить к ней в комнату, тем лучше для ее состояния, особенно пока у нее такой сильный жар.

– Никто не войдет к мисс Эннис без вашего разрешения, доктор, – пообещала ему леди Уичвуд.

Она была приятно удивлена тем, что, передавая слова доктора Лусилле, заметила на лице девушки острое сожаление, поскольку была склонна думать, что, несмотря на свое воспитание и обаятельные манеры, той недостает милосердия. И она никак не ожидала увидеть в глазах Лусиллы слезы, когда ей сказали, что она не должна входить в комнату мисс Уичвуд, пока не минует опасность заражения, и была очень тронута, когда девушка потерянным голосом прошептала:

– И ухаживать за нею мне тоже нельзя, мадам?

– Нет, моя дорогая, боюсь, что нельзя. Ухаживать будет Джарби.

– О да, но я ведь могла бы помогать ей, правда? Обещаю, что буду делать только то, что она мне скажет! И даже если она считает меня недостаточно взрослой, чтобы ухаживать за кем-либо, я могу просто посидеть с мисс Уичвуд, пока Джарби отдыхает или ужинает, не так ли? Мне больно думать, что я не сделаю для нее ничего, потому что очень люблю ее и она делает для меня все!

Леди Уичвуд была настолько тронута, что обняла девушку за плечи и прижала к себе.

– Я знаю, что тебе нелегко это вынести, дитя мое, – с сочувствием заметила она. – Знаешь, я ведь оказалась в точно таком же положении. Я бы отдала все, что угодно, только бы ухаживать за своей сестрой, но мне тоже не разрешают.

– Но у вас есть малышка, о которой надо заботиться, мадам, а это уже совсем другое дело! – пылко воскликнула Лусилла. – А у меня нет ребенка, нет вообще никого, кому станет хоть капельку хуже, если я подхвачу инфлюэнцу.

– Я могу назвать тебе по меньшей мере одного человека, которому точно станет хуже, – это моя сестра, – сказала леди Уичвуд. – Джарби сказала мне, что Эннис очень переживает за всех нас и даже заставила Джарби пообещать, что та не позволит никому из нас и близко подойти к ней. Я знаю, тебе не хотелось бы расстраивать ее, и, говоря откровенно, думаю, что она слишком слаба и слишком плохо себя чувствует, чтобы хотеть видеть кого-либо, кроме Джарби. Подожди, пока ей станет лучше. Как только доктор Тидмарш скажет нам, что опасность заразиться миновала, я не стану запрещать тебе входить к ней в комнату. Что же касается того, чтобы сидеть с нею, то, видишь ли, она не настолько больна, чтобы там постоянно должен был находиться кто-либо. Насколько я ее знаю, она сочла бы крайне утомительным и докучливым, если бы ее ни на минуту не оставляли одну.

Лусилла подавила страдальческий вздох, но смирилась, застенчиво заметив, что не хочет показаться докучливой. И тут леди Уичвуд пришла в голову замечательная идея. Она предложила девушке составить компанию миссис Уордлоу, которой предстояло сделать кое-какие покупки и приобрести букет цветов, чтобы поставить в комнате мисс Уичвуд. Предложение было принято с восторгом. Личико Лусиллы просветлело, и она воскликнула:

– О, конечно! Я с удовольствием сделаю это, мадам! Большое вам спасибо!

И когда леди Уичвуд заодно предложила ей написать записку Корисанде и пригласить ее на верховую прогулку завтра утром, Лусилла решительно покачала головой и заявила, что ничто не заставит ее развлекаться, пока мисс Уичвуд больна.

Вряд ли можно было ожидать, что с такой же покорностью вердикту доктора подчинится и мисс Фарлоу, и так оно и вышло. Не успела Лусилла выйти за порог вместе с экономкой, как кузина подвергла леди Уичвуд настоящей осаде, которая длилась добрых полчаса. Все это время мисс Фарлоу многословно и страстно жаловалась на высокомерие Джарби, которая посмела не пустить ее в комнату Эннис; заявила о своем намерении самой ухаживать за Эннис, что бы там ни говорил доктор, бессвязно уверяя, что является единственной особой, способной ухаживать за больными; умоляла леди Уичвуд согласиться с тем, что кто бы там что ни говорил, но родная кровь не вода, и закончила тем, что с торжеством заявила, что ее светлости нет никакой нужды пугать ее опасностью инфекции, потому что сама она уже, дескать, переболела инфлюэнцей.

Прошло много времени, прежде чем леди Уичвуд удалось воззвать к голосу ее разума, для чего понадобилось проявить такт и обходительность, но в конце концов ей это удалось, при этом не ранив чувств кузины. Она сказала, что не знает, как они с нянечкой справятся с детьми, если мисс Фарлоу целиком и полностью посвятит себя Эннис. Этого оказалось достаточно. Мисс Фарлоу в порыве искреннего великодушия заявила, что готова сделать что угодно, только бы облегчить ношу, которую, как ей прекрасно известно, влачит на своих хрупких плечах дорогая и обожаемая леди Уичвуд, после чего удалилась в счастливом сознании того, что ее услуги остаются незаменимыми.

В отличие от Тома и мисс Фарлоу, мисс Уичвуд оказалась примерной пациенткой. Она выполняла все указания доктора, безропотно глотая даже самые горькие лекарства; ничего не требовала и ни на что не жаловалась и решительно воздерживалась от бесплодных, как она прекрасно понимала, попыток беспрестанно вертеться в постели, пытаясь устроиться поудобнее. Как и предсказывал доктор Тидмарш, лихорадка у нее усилилась и, хотя было бы преувеличением сказать, что у нее начался бред, разум у нее действительно помутился. Очнувшись после тяжелого забытья, она полным боли и отчаяния голосом воскликнула:

– О, ну почему же он не едет? – но почти сразу же пришла в себя и, уставившись в смущении на лицо Джарби, пробормотала: – А, это ты, Джарби. А я подумала… наверное, мне приснился сон.

Джарби не сочла нужным рассказывать об этом случае леди Уичвуд.

На второй день жар начал спадать, но температура по-прежнему оставалась достаточно высокой, так что доктор Тидмарш озабоченно покачивал головой; только на третьи сутки лихорадка ушла окончательно и более не возвращалась. После такого сокрушительного приступа мисс Уичвуд чувствовала себя настолько разбитой и утомленной, что на протяжении следующих двадцати четырех часов могла лишь с усилием глотать жидкую кашу и проявлять слабый интерес к тому, что происходит вокруг. Бо́льшую часть дня она просто спала, ощущая неимоверное блаженство от того, что кости не ноют и огненное колесо[42] не крутится у нее в голове, превращая ее жизнь в ад.

На четвертый день на Кэмден-Плейс прибыл сэр Джеффри. Он, с присущим ему хладнокровием, спокойно перенес известие, которое передала ему почтительная супруга, что мисс Фарлоу слегла в постель с инфлюэнцей; второе письмо, уведомлявшее его об инфекции, которую подхватил Томи, несколько встревожило его, но не настолько, чтобы он пренебрег уверениями Амабель, что ему совершенно не о чем беспокоиться; но третье послание, хотя она по-прежнему умоляла его не приезжать в Бат, из которого он узнал, что очередной жертвой разразившейся эпидемии стала Эннис, заставило его пуститься в путь через час после его получения. Он не мог припомнить, когда бы Эннис болела чем-нибудь более серьезным, нежели обычная простуда, и ему казалось, что если уж она заболела, то и его Амабель тоже может слечь в любую минуту.

Леди Уичвуд приняла его со смешанными чувствами. С одной стороны, она была безумно рада вновь ощутить объятие его крепких рук; с другой – она не могла не понимать, что его присутствие станет дополнительной обузой для дома, уже и так отягощенного тремя заболевшими, одной из которых стала вторая горничная. Она была любящей женой, но сознавала, что в деле ухода за больными от него нет никакого толку. Собственно, он был, скорее, помехой, нежели помощником, поскольку обладал отменным здоровьем и почти ничего не знал о болезнях. Он либо вызывал у пациента рецидив, разговаривая с ним чрезмерно бодрым тоном, либо, если его предупреждали, что больной очень слаб, входил в комнату на цыпочках, обращался к нему испуганным шепотом и вообще имел вид человека, пришедшего сказать последнее «прости» тому, кто уже готовился перейти в мир иной.

Сэр Джеффри испытал огромное облегчение, обнаружив, что его Амабель, вместо того чтобы лежать на одре болезни, выглядит замечательно, но ему очень не понравилось, что она прикована к малышке с тех самых пор, как Том подхватил инфлюэнцу. Он счел невероятным, что во всем доме не нашлось никого, кто мог бы присмотреть за грудным ребенком, и никак не соглашался поверить в то, что Амабель не испытывает ни усталости, ни скуки. Она же лишь посмеялась над ним и сказала:

– Нет-нет, разумеется, я чувствую себя превосходно! Неужели ты не понимаешь, любовь моя, что сейчас, впервые за все время, моя дочь принадлежит мне и только мне одной? Если не считать того, что я не могу пойти к Тому и очень тревожусь об Эннис, я наслаждаюсь каждой минутой и с тоской думаю о том, что завтра вновь передам ее заботам нянечки. Доктор Тидмарш полагает, что опасность миновала, но я решила оставить малышку у себя еще на одну ночь, потому что у нее режется очередной зубик и она ведет себя очень беспокойно, а я хочу, чтобы нянечка хорошенько отдохнула, перед тем как снова взять заботу о ней на себя. А Тома ты скоро увидишь – сейчас он прилег отдохнуть. Скажи доброе слово Марии, хорошо? Она очень помогла нам, ухаживая за Томом.

– Да, хорошо, но расскажи мне об Эннис. Еще ни разу в жизни я не был так шокирован, когда прочел, что она свалилась с инфлюэнцей. Я едва мог поверить своим глазам, потому что раньше она никогда не болела. Наверное, все было серьезно?

В этот момент их прервала мисс Сюзанна Уичвуд, которая до этого мирно спала на софе в задней части гостиной, но теперь проснулась и раздражительно потребовала к себе внимания. Леди Уичвуд поспешно прошла в дальнюю часть комнаты, уже готовясь взять дочку на руки, как вдруг к ним ворвалась мисс Фарлоу и потребовала, чтобы малютку передали ей.

– Я видела, как подъехал сэр Джеффри, и, разумеется, поняла, что он захочет поговорить с вами, и потому постоянно прислушивалась, будучи уверенной в том, что девочка проснется… О, как поживаете, сэр Джеффри? Какое счастье, что вы снова с нами, хотя, боюсь, вы встревожитесь, когда увидите нашу дорогую Эннис, если только Джарби позволит вам увидеться с нею! – Она пронзительно захихикала. – Полагаю, вы очень удивитесь, когда узнаете, что Джарби стала королевой Кэмден-Плейс: никто из нас не осмеливается и шагу ступить без ее позволения. Даже мне до сегодняшнего дня не разрешалось увидеть дорогую Эннис. Честное слово, я изрядно позабавилась, но не могла не пожалеть бедную Эннис, которая вынуждена довольствоваться услугами своей горничной, хотя рядом находится ее кровная родственница. Но я не жалуюсь, потому как знаю, что, несмотря на ее натуру тирана, я могу положиться на Джарби в том, что она будет ухаживать за своей хозяйкой почти столь же умело, как это сделала бы я; кроме того, следовало подумать и о дорогой леди Уичвуд, которой тоже изрядно досталось, и это заставило меня понять, что она нуждается во мне куда больше Эннис.

Она принялась баюкать малышку на руках, и сэр Джеффри, который слушал ее с растущим неудовольствием, попятился прочь из комнаты, едва ли не силой увлекая супругу за собой. Когда они стали подниматься по лестнице, он сказал:

– Клянусь честью, Амабель, я уже начинаю жалеть, что навязал Эннис эту женщину! Но я не помню, чтобы она болтала такие глупости, когда они с Эннис навещали нас.

– Да, дорогой, но ведь дома ты очень редко виделся с нею. Кстати, именно это мне больше всего и не нравится в городских особняках: какими бы просторными и удобными они ни были, там невозможно укрыться от остальных людей, которые в них живут. У бедной Марии доброе сердце, и она стремится угодить всем, но мне часто приходится запираться в своей спальне, чтобы отдохнуть от нее. Пожалуй, – задумчиво прибавила она, – если она когда-нибудь поселится в Твинхеме, я выделю ей собственную гостиную.

– Поселится в Твинхеме? – недоуменно переспросил он. – Ты хочешь сказать, что Эннис намерена выгнать ее?

– О нет! Но кто может знать заранее, как сложатся обстоятельства, которые могут сделать ее опекунство ненужным? Например, Эннис может выйти замуж.

Он лишь рассмеялся в ответ на ее слова и со спокойной уверенностью заявил:

– Только не она! Не забывай, ей уже двадцать девять – она уже стала законченной старой девой!

Миледи ничего не ответила, но он, очевидно, все-таки задумался над ее словами, потому что поинтересовался спустя несколько минут, по-прежнему ли остается в Бате этот тип Карлетон.

– Он уехал в Лондон дней десять тому, – ответила она. – А вот его племянница по-прежнему живет здесь, так что, полагаю, он намерен вернуться.

– Ах да, ты писала мне, что она все еще здесь, но я от всего сердца желаю, чтобы ее здесь не было. Имей в виду, она обаятельная малышка и я не хочу сказать о ней ничего дурного, но поведение Эннис в этом деле мне никогда не нравилось, и я своего мнения менять не намерен.

– Мистеру Карлетону оно тоже не нравится. Он говорит, что Эннис не годится для того, чтобы опекать Лусиллу.

– Чертов нахал! – проворчал сэр Джеффри. – Хотя, конечно, эта работа не для нее, о чем я твержу ей с самого начала!

– Да, ты прав, я тоже так думаю, – согласилась она. – Но, как мне представляется… то есть я совершенно уверена, что мистер Карлетон твердо вознамерился забрать девушку из-под опеки Эннис. Поэтому, кстати, он и уехал в Лондон. Только не упоминай об этом вслух, Джеффри, потому что Лусилла ничего не знает, да и Эннис призналась мне в этом по секрету.

– В своем первом письме, что ты прислала мне после того, как я оставил тебя здесь, ты писала, что не думаешь, будто существует опасность того, что Эннис влюбится в него. Одному Богу известно, чем он притягивает к себе женщин, потому как я еще не встречал столь высокомерного грубияна, как он.

– Признаюсь, он мне тоже не нравится, но, думаю, он вполне способен быть очень милым и любезным по отношению к тому, кого хочет очаровать.

– Господи Иисусе, ты хочешь сказать мне, что он подбивает клинья к Эннис? – с ужасом воскликнул он.

– Тебе это не понравится, но я не знаю, Джеффри. Он не флиртует с ней, он говорит ей гадости, но если при этом не пытается произвести на нее впечатление, то я не знаю, почему он остается в Бате так долго.

– А он нравится ей? – пожелал узнать сэр Джеффри.

– И этого я тоже не знаю, – призналась она. – Глядя со стороны, так не скажешь, потому что они грызутся как кошка с собакой, при каждой встрече; но в последнее время мне все чаще кажется, что Эннис не настолько равнодушна к нему, как хочет показать.

– Ты наверняка ошибаешься! Уж кто-кто, а Эннис просто не может питать нежных чувств к такому типу, как Карлетон. Недаром же его называют самым грубым человеком в Лондоне. Но я ничуть не удивлен, что он пытается очаровать ее: своими похождениями он снискал себе дурную славу, и, как только я узнал, что Лусилла его племянница, меня сразу же охватили дурные предчувствия, поскольку он должен был появиться здесь, а ведь Эннис дьявольски красивая женщина! Но то, что она в него влюблена… нет, Амабель, ты наверняка ошибаешься.

– Не исключено, так оно и есть, дорогой. Но если я не… если она примет его предложение, нам придется полюбить его.

– Полюбить его? – не веря своим ушам, эхом откликнулся сэр Джеффри. – Вот что я тебе скажу, Амабель: ничто на свете не заставит меня дать согласие на этот брак.

– Но, Джеффри! – запротестовала она. – Твоего согласия не требуется! Эннис уже давно совершеннолетняя! И если она решит выйти замуж за мистера Карлетона, она так и сделает, а тебе придется смириться и принять его, если только ты не захочешь порвать с ней все отношения, чего, я уверена, ты не желаешь ни в коем случае.

Он пришел в замешательство, но все-таки упрямо заявил:

– Если она предпочтет выйти замуж за Карлетона, ей придется взять на себя всю ответственность за возможные последствия. Но я уж постараюсь убедить ее в том, что они могут оказаться куда тяжелее, чем она предполагает.

– Ты поступишь так, как считаешь нужным, дорогой, но пообещай мне, что не станешь заговаривать с ней об этом, пока она сама не затронет эту тему. Не забывай, что пока все это лишь наши домыслы! И ты ни в коем случае не должен говорить ничего, что может расстроить ее. Но ты и сам этого не захочешь, когда увидишь ее.

Однако увидеться с сестрой он смог лишь на следующий день, поскольку визит мисс Фарлоу вызвал у той настолько сильную головную боль, что она отказалась принимать еще кого-либо. Не успел доктор заикнуться о том, что опасность инфекции миновала, как леди Уичвуд поняла, что не может запретить мисс Фарлоу навестить Эннис, поскольку та пожелала увидеть Лусиллу, а мисс Фарлоу, к несчастью, встретила девушку как раз в тот момент, когда та выходила из спальни Эннис. Последовала неловкая сцена, поскольку Лусилла, обвиненная в том, что обманом пробралась в комнату Эннис, когда Джарби отвернулась на минутку, с негодованием заявила, что не делала ничего подобного: мисс Уичвуд сама пригласила ее, а что же касается того, будто Джарби отвернулась, то она как была в комнате, так и до сих пор остается там. Получив такую отповедь, мисс Фарлоу немедленно кинулась на поиски леди Уичвуд, в истерике требуя, чтобы ей сказали, почему Лусилле было позволено повидать мисс Уичвуд, тогда как ее, кузину, не пустили даже на порог. Закончилось все тем, что леди Уичвуд, признавая, что обморок, которым пригрозила мисс Фарлоу, может быть, в некотором смысле, оправдан, ответила, что никто не пытается преградить ей доступ в комнату Эннис – разумеется, она может навестить ее! Миледи добавила, что может положиться на мисс Фарлоу в том, что та не станет слишком долго докучать Эннис своим присутствием, как и утомлять ее разговорами. Мисс Фарлоу, все еще прерывисто всхлипывая, заявила, что не настолько глупа, чтобы вести долгие разговоры с человеком, чье здоровье пребывает в столь хрупком состоянии, как у дорогой мисс Эннис. Миледи тоже надеялась на это, хотя ее и одолевали сомнения, и она положила конец визиту через двадцать минут, после того как мисс Фарлоу вошла в комнату, и к этому времени Эннис выглядела так, словно ей грозил рецидив.

– Боюсь, что должна попросить вас удалиться, Мария, – с ласковой улыбкой произнесла леди Уичвуд. – Доктор сказал: не дольше четверти часа.

– О да, конечно! Он совершенно прав! Бедная Эннис очень слаба! Я была просто шокирована, когда обнаружила ее такой бледной и совершенно не похожей на себя прежнюю, но я ей сказала, что совсем скоро она выздоровеет. А теперь я покидаю ее, а она должна постараться заснуть, не правда ли? Вот только перед уходом я задерну занавески на окне, потому что ничто так не раздражает больного, как яркий солнечный свет. Хотя, разумеется, вновь увидеть солнышко после стольких серых и унылых дней очень приятно, да и полезно, как говорят, хотя сама я склонна в этом усомниться. Я помню, как моя дорогая мама говорила, что солнечные лучи губительны для женщины, и она никогда не выходила на открытый воздух без вуали на лице. Что ж, сейчас я должна вас покинуть, дорогая Эннис, но можете быть уверены, что я буду частенько заглядывать к вам, чтобы узнать, как у вас идут дела.

– Амабель, – слабым голосом сказала мисс Уичвуд, когда мисс Фарлоу наконец убралась восвояси, – если ты меня любишь, убей нашу дорогую кузину! Первое, что она сказала, переступив порог, – это что не будет разговаривать со мной, и с того самого момента рот у нее не закрывался.

– Мне очень жаль, милая, но ее нельзя было не пустить к тебе, не нанеся смертельной обиды, – ответила леди Уичвуд, вновь раздвигая на окне занавески. – Но сегодня я больше не разрешу ей войти сюда, так что можешь быть спокойна.

За обеденным столом мисс Фарлоу вполне преуспела, доведя сэра Джеффри до белого каления сначала тем, что изрекала совершенно дурацкие замечания, а потом еще и попытками спорить с леди Уичвуд. Когда обед подошел к концу, она вскочила на ноги со словами:

– А теперь вы должны извинить меня. Я намерена посидеть немножко с нашей бедной больной.

– Нет, Мария, – твердо сказала леди Уичвуд. – Эннис чрезвычайно утомлена, и никакие посетители не должны ее сегодня больше беспокоить.

– Вот как? – рассерженно заявила мисс Фарлоу. – Я не считаю себя посетителем, леди Уичвуд! Вы уже несколько раз входили в комнату Эннис, хотя кое-кто может подумать, что у меня на это больше прав, поскольку я – ее кровная родственница. Я вовсе не хочу сказать, будто вы нежеланный посетитель, поскольку уверена в том, что она всегда рада видеть вас.

Сэр Джеффри счел своим долгом оскорбиться и резко заявил, что леди Уичвуд единственная, кто достоин решать, кому можно, а кому нельзя навещать Эннис; и добавил для вящей убедительности, что если миледи прислушается к его совету, то не позволит кузине ни на шаг подойти к Эннис, поскольку именно ее бесконечная болтовня и утомила его сестру.

Сообразив, что зашла слишком далеко, мисс Фарлоу поспешила уверить его, что не имела намерения проявить ни малейшего неуважения к леди Уичвуд, но не смогла преодолеть искушения и добавила со своим раздражающим сюсюканьем:

– Что же до того, будто это мой визит утомил дорогую Эннис, смею предположить, что во всем виновата Лусилла. Если мне будет позволено высказать свое мнение, то вы сделали большую ошибку, позволив ей навестить…

– Быть может, мы перейдем в гостиную? – голосом, исполненным негромкой властности, перебила ее леди Уичвуд. – Полагаю, вы и сами устали, Мария. Пожалуй, вам лучше прилечь. Мы не должны забывать о том, что прошло всего несколько дней после того, как вы сами были больны.

Признав поражение, мисс Фарлоу наконец удалилась, но сделала это столь неохотно и неторопливо, что все еще пребывала в пределах слышимости, когда сэр Джеффри сказал:

– Отличная работа, Амабель! Бог ты мой, какая пустомеля! Даже хуже! И у нее еще достало наглости заявить, будто это Лусилла утомила Эннис! Давненько я не сталкивался с такой недоброжелательностью. Скорее всего, ваш визит пошел моей сестре на пользу, дорогая.

– Разумеется, – согласилась леди Уичвуд. – Не переживай и не хмурься, дорогой. Ты не должен забывать о том, что бедная Мария с ума сходит от ревности. Кроме того, нужно сделать скидку на то, что она совсем недавно оправилась от инфлюэнцы, а эта болезнь делает людей сварливыми и раздражительными. Но давайте не будем более говорить о ней. Я как раз хотела предложить тебе сыграть в триктрак[43], пока Лимбури не принес нам чай.

Но едва они разложили доску, как ее пришлось вновь убрать, потому что к ним пожаловал новый посетитель в лице лорда Бекенхема. Он явился справиться о здоровье мисс Уичвуд. Он-де только сегодня прослышал о том, что она занедужила, поскольку ему пришлось уехать в начале недели в метрополию. Лорд принялся нудно объяснять, что остановился в «Шипе» пообедать, перед тем как продолжить путешествие, перечислил причины, подтолкнувшие его к этому шагу, подробно изложил, как услышал печальные новости и как не стал дожидаться следующего дня, чтобы узнать, как чувствует себя мисс Уичвуд. Он даже боится представить, что думают о нем она и ее светлость из-за того, что он не навестил их еще несколько дней тому.

Лорд остался у них на чай и к тому времени, когда наконец покинул их, успел надоесть сэру Джеффри до тошноты. Выпроводив гостя за порог, он сообщил супруге, что, если сегодня ему придется выслушивать еще чью-либо болтовню, он предпочтет сразу же отправиться в постель.

Глава 15

На следующее утро мисс Уичвуд заявила, что чувствует себя намного лучше. Джарби позволила себе не согласиться, поскольку, на ее взгляд, хозяйка выглядела просто ужасно, и отчаянно воспротивилась ее желанию встать с постели.

– Я должна это сделать! – раздраженно возразила мисс Уичвуд. – Как я могу вновь стать самой собой, если ты намерена держать меня в постели, что мне уже смертельно прискучило? Кроме того, сегодня утром навестить меня придет брат, и я не позволю ему застать себя изнемогающей в кровати, словно уже лежу на смертном одре.

– Посмотрим, что скажет доктор, – заявила Джарби.

Но когда доктор Тидмарш пришел осмотреть свою пациентку, причем в тот самый момент, когда от нее уносили почти нетронутый завтрак, он вызвал нешуточное раздражение Джарби тем, что сказал, что мисс Уичвуд вполне может на часок-другой покинуть постель, перебравшись на софу, и что это пойдет ей на пользу.

– Не думаю, что ей стоит наряжаться по такому случаю, но пульс у нее нормальный еще со вчерашнего дня, так что не будет вреда, если она накинет пеньюар и немного посидит.

– Да благословит вас Господь, доктор! – провозгласила мисс Уичвуд.

– Ага, вот это уже больше похоже на вас, сударыня! – смеясь, ответил тот.

– Прошу прощения, сэр, – возразила Джарби. – Мисс Уичвуд ничуть не похожа на себя. И я считаю своим долгом сообщить вам, что вчера за ужином она проглотила всего три ложки свиного холодца, а сегодня на завтрак выпила только чай с гренкой.

– Что ж, в таком случае мы должны раздразнить ее аппетит, правильно? Я не стану возражать, если она съест кусочек курицы или кусочек вареной баранины, если захочет.

– Но мне совершенно ничего не хочется, – призналась Эннис. – Я полностью потеряла аппетит. Но кусочек курицы я съесть все-таки попытаюсь, обещаю вам.

– Вот это правильно! – одобрительно отозвался он. – Я слышу голос разумной женщины, коей всегда вас полагал, сударыня.

Мисс Уичвуд могла быть разумной женщиной, но болезнь заставила ее почувствовать себя одной из тех глупых, плаксивых созданий, коих она презирала всей душой. Они постоянно валялись на диванах, сжимая в ослабевших ладонях флакончики с нюхательными солями, и вечно нуждались в какой-нибудь сильной натуре, которая давала бы им советы и наставляла их. Она слышала, что инфлюэнца часто повергает своих жертв в глубокое уныние, и теперь она знала, что это правда. Еще никогда она не погружалась в депрессию, сожалея о том, что вообще родилась на свет, и не имела сил стряхнуть с себя черную меланхолию. Она говорила себе, что это гнетущее состояние вызвано болезнью и что, лежа в постели и жалея себя, она лишь дает пищу своему унынию. Поэтому она решила не поддаваться соблазну остаться в кровати, заставила себя встать и обнаружила, что ноги странным образом не держат ее. «Словно из них вынули кости», как сказала она Джарби, пытаясь скрыть за неловким смехом страх, и с благодарностью оперлась на сильную руку горничной, неверной походкой направляясь к туалетному столику. Взгляд, брошенный ею в зеркало, отнюдь не улучшил ее настроения.

– Господи помилуй, Джарби! – ахнула она. – На кого я похожа! Пожалуй, надо срочно посылать тебя за баночкой румян.

– Я не стану покупать для вас ничего подобного, мисс Эннис. И ни на кого вы не похожи. Просто осунулись, чего вполне следовало ожидать после тех злоключений, что выпали на вашу долю. Когда я вас хорошенько расчешу и заколю волосы под тем кружевным чепчиком, который вы купили на прошлой неделе, вы сами себя не узнаете.

– Я и сейчас себя не узнаю, – отозвалась мисс Уичвуд. – Ну хорошо! Не думаю, что мой вид имеет какое-либо значение. Сэр Джеффри никогда не замечает, как выглядят женщины – хорошо или плохо, но я жалею о том, что не попросила тебя накрутить мне волосы на папильотки вчера вечером.

– Знаете, мисс, то, как выглядят ваши волосы, тоже не имеет значения, потому что я все равно заправлю их под чепец, – ответила ее бессердечная горничная. – Сейчас так тепло, что вы вполне можете облачиться в тот пеньюар, что сшили сами и который надевали всего два или три раза, – тот самый, атласный, расшитый голубыми цветами и кружевными оборками. В нем вы будете чувствовать себя прежней, не правда ли?

– Очень на это надеюсь, но сильно сомневаюсь, – откликнулась мисс Уичвуд.

Однако, надев дорогой пеньюар и завязав под подбородком ленты чепчика, она вынуждена была признать, что выглядит не так уж и плохо.

Сэра Джеффри допустили к ней вскоре после того, как часы пробили одиннадцать пополудни, и он не только отметил, что выглядит сестра далеко не лучшим образом, но и был настолько шокирован ее бледностью и темными кругами под глазами, что позабыл все данные ему предписания и воскликнул:

– Боже милосердный, Эннис! Будь я проклят, если когда-нибудь видел тебя такой утомленной и измученной! Бедная ты моя старушка, как же нелегко тебе пришлось! А когда я думаю о том, что во всем виновата эта несносная балаболка, то готов собственными руками… Ну да ладно, не будем об этом! – добавил он, с опозданием вспомнив о полученных наставлениях. – Не стоит заводиться из-за этого. А теперь послушай, чего мы с Амабель более всего хотим от тебя: ты должна приехать в Твинхем сразу же, как только сможешь перенести дорогу, и пожить у нас хотя бы некоторое время. Как ты на это смотришь?

– Положительно. Большое спасибо вам обоим! Но скажи мне, что ты думаешь о Томе?

Брата никогда не нужно было упрашивать, когда речь заходила о его детях, и остаток визита прошел в безобидных разговорах. Поднявшись, чтобы уйти, сэр Джеффри поцеловал ее в щеку, ободряюще похлопал по плечу и сказал:

– Ну вот, никто не сможет обвинить меня в том, что я проторчал у тебя слишком долго или заговорил до смерти, верно?

– Нет, конечно! Мне очень приятно, что я смогла поболтать с тобой, и надеюсь, что попозже ты еще заглянешь ко мне.

– Да, можешь не сомневаться. А, это вы, Джарби? Пришли выпроводить меня вон, не так ли? Прямо как настоящий цербер! Ну, Эннис, будь хорошей девочкой и постарайся побыстрее выздороветь. А сейчас я, пожалуй, приглашу Амабель подышать свежим воздухом: мы пройдемся немного, а потом, по возвращении, я еще раз загляну к тебе.

С этими словами он удалился, а Джарби забрала одну из подушек, на которые опиралась ее госпожа, и посоветовала немного вздремнуть, перед тем как ей подадут полдник.

Леди Уичвуд, с большой неохотой передавшая дочку на руки нянечке, пребывала как раз в том расположении духа, что требуется для неспешной прогулки с сэром Джеффри, поэтому ничуть не расстроилась, когда Лусилла отказалась составить им компанию. Они медленно направились в сторону Лондон-роуд, и Амабель, опираясь на руку супруга, сказала:

– Как хорошо, что мы снова вместе, дорогой! Теперь мы можем спокойно поболтать и побыть вдвоем, не боясь, что нам помешает бедная Мария.

– Да, я тоже об этом подумал, когда приглашал тебя немного пройтись, – согласился он. – Это было чертовски умно с моей стороны, ты не находишь?

Но он, пожалуй, в корне изменил бы мнение о собственной находчивости, если бы знал о том, что через десять минут после их ухода на пороге дома мисс Уичвуд появился мистер Карлетон.

Лимбури, открывший ему дверь, заявил, что мисс Уичвуд никого не принимает. По его словам, хозяйке нездоровится и она еще не выходила из своей комнаты.

– Да, мне уже сообщили об этом, – сказал мистер Карлетон. – Передайте ей мою визитку, будьте любезны.

Лимбури принял у него визитную карточку и с поклоном сказал:

– Я распоряжусь, чтобы ее отнесли в комнату мисс Уичвуд, сэр.

– Ну так не заставляйте меня торчать на пороге! – нетерпеливо бросил мистер Карлетон.

Лимбури, прекрасный дворецкий, растерялся, поскольку ему еще никогда не доводилось иметь дело с утренними визитерами калибра мистера Карлетона. Он не умел управляться с вульгарными особами: никто из друзей мисс Уичвуд не потребовал бы впустить его в дом, если бы ему сказали, что хозяйка никого не принимает; а сэр Джеффри, которому, как прекрасно знал Лимбури, очень не нравился мистер Карлетон, наверняка пожелал бы, чтобы его вообще не пускали на порог.

– Сожалею, сэр, но вы не можете увидеться с мисс Уичвуд. Сегодня первый день, когда она почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы посидеть часок-другой, и ее горничная говорила мне, что у нее едва достало сил пройти от кровати до софы. Поэтому я не сомневаюсь, что вы понимаете, почему вам нельзя увидеться с ней сейчас.

– Нет, не понимаю, – сказал мистер Карлетон, грубо отталкивая его в сторону и входя в холл. – Закройте дверь! А теперь немедленно отнесите мою карточку своей хозяйке и передайте ей, что я хочу ее видеть!

Лимбури был до глубины души возмущен бесцеремонным вторжением мистера Карлетона и выполнять столь безапелляционные распоряжения не собирался. Он уже вознамерился дать незваному гостю достойный отпор, когда в голову ему закралось подозрение, которое позже он описывал его миссис Уордлоу как «внезапное озарение», что имеет дело с безумно влюбленным мужчиной. Джентльмену в таком состоянии многое можно простить, и посему он обратился к мистеру Карлетону тем же отеческим тоном, с каким разговаривал с мастером Томом:

– Вы же понимаете, что я не могу этого сделать, сэр! Я передам мисс Уичвуд, что вы заходили, но не рассчитываете же вы увидеться с нею, когда она только-только встала с кровати!

– Я не только рассчитываю, но и непременно увижусь с нею, – ответил мистер Карлетон.

К счастью для Лимбури, неловкая ситуация разрешилась с появлением Джарби, которая спустилась по лестнице, присела в намеке на реверанс и осведомилась:

– Вы желаете видеть мисс Уичвуд, сэр?

– Не только желаю, но и намереваюсь! Вы ее горничная?

– Да, сэр, именно так.

– Отлично! Я слышал от нее о вас и думаю, что зовут вас Джарби и вы прожили с мисс Уичвуд много лет. Я прав?

– Я служу ей еще с тех пор, как она была ребенком, сэр.

– Отлично! Значит, вы должны хорошо ее знать и можете сказать мне, повредит ли ей встреча со мной.

– Не думаю, что повредит, сэр, но я не могу взять на себя ответственность и заявить, что она согласится принять вас.

– Так спросите у нее!

Она несколько мгновений бесстрастно разглядывала его, после чего ответила:

– Безусловно, сэр. Если вы соблаговолите подождать в гостиной, я непременно сделаю это.

Она повернулась и величественно поднялась по ступенькам, а Лимбури, оправившись от шока, вызванного тем, что самая неумолимая из домочадцев беспрекословно повиновалась возмутительному распоряжению мистера Карлетона, сопроводил того в гостиную. Столь беспрецедентная ситуация чрезвычайно его заинтересовала, и он наслаждался ею, уже не опасаясь гнева сэра Джеффри, потому что теперь, если тот все-таки рассердится на него, он сможет свалить вину за вторжение мистера Карлетона на Джарби.

Мистеру Карлетону не пришлось ждать долго. В гостиную вернулась Джарби и сообщила:

– Мисс Эннис будет счастлива видеть вас, сэр. Прошу вас следовать за мной.

Она провела его на второй этаж, остановилась на лестничной площадке и сказала:

– Должна предупредить вас, сэр, что мисс Эннис по-прежнему чувствует себя неважно. Лихорадка утомила ее, как вы сами увидите, и я надеюсь, что вы не станете волновать ее.

– Я тоже надеюсь на это, – ответил он.

Похоже, она удовлетворилась его ответом, поскольку распахнула дверь в спальню мисс Уичвуд и пригласила его войти, сообщив голосом, лишенным каких бы то ни было эмоций:

– Мистер Карлетон, мисс.

Она задержалась на мгновение, держа дверь открытой нараспашку, поскольку всего несколько минут назад, когда она доложила своей хозяйке о приходе мистера Карлетона, мисс Уичвуд пришла в чрезвычайное волнение и, кажется, не могла решить, хочет она его видеть или нет. Она полулежала на софе, а тут попыталась вскочить на ноги, растерянно бормоча:

– Мистер Карлетон? О нет, я не могу… Джарби, ты, должно быть, шутишь надо мной? Он и в самом деле здесь? О, ну почему он вернулся в тот момент, когда я измучена и выгляжу как не знаю кто? Я не приму его! Он невыносимый… О, что же мне делать?

– Что ж, мисс, если вы желаете, чтобы я отослала его прочь, я попробую сделать это, но, судя по его виду, уж скорее это он велит мне не путаться под ногами и взбежит по лестнице. Не успеете вы опомниться, как он постучит в вашу дверь, если вообще не войдет без стука, что меня ничуть не удивит.

Мисс Уичвуд неуверенно рассмеялась.

– Невозможный человек! Забери сейчас же эту ужасную шаль! Если уж я должна принять его, то, по крайней мере, не лежа на софе, как умирающая.

Итак, когда мистер Карлетон вошел, он увидел мисс Уичвуд сидящей на софе. Шлейф платья мягкими складками лежал у ее ног, а роскошные золотистые волосы были убраны под кружевной чепчик. Ей достало самообладания произнести недрогнувшим голосом:

– Как поживаете? Вы должны простить меня за то, что я принимаю вас в таком виде: полагаю, Джарби сообщила вам, что мне нездоровилось и что мне еще не разрешается выходить из своей комнаты.

С этими словами она попыталась было встать, но колени у нее дрожали так сильно, что ей пришлось ухватиться за подлокотник софы, чтобы не упасть. Пока она сражалась с собой, мистер Карлетон, в два шага пересекший комнату, подхватил ее на руки, прижал к себе и страстно поцеловал.

– О! – ахнула мисс Уичвуд, предпринимая слабую попытку оттолкнуть его. – Как вы смеете? Отпустите меня немедленно!

– Вы упадете, если я это сделаю, – ответил он и вновь поцеловал ее.

– Нет-нет, прекратите немедленно! О, вы просто невыносимы! Лучше бы я никогда не встречала вас! – заявила мисс Уичвуд, оставив бесплодные попытки освободиться, и покорно прижалась к его груди, оросив ее слезами.

В это мгновение Джарби, мрачно улыбнувшись, вышла из комнаты, сочтя, очевидно, что мистер Карлетон вполне способен справиться с мисс Уичвуд и без ее помощи.

– Не плачьте, моя милая гусыня! – сказал мистер Карлетон, в третий раз целуя мисс Уичвуд, на сей раз в шею – единственное доступное ему место, поскольку она по-прежнему прятала лицо у него на груди.

Сдавленный смешок подсказал, что чувство юмора мисс Уичвуд пережило даже приступ инфлюэнцы.

– Я не гусыня!

– Я этому не поверю, пока вы не перестанете лить слезы, – строго заявил он. Он подхватил ее на руки и усадил на софу, сам присел рядом, взял ее руки в свои и поцеловал в розовые ладошки. – Бедная моя! – сказал он. – Вам пришлось нелегко, не правда ли?

– Да, и с вашей стороны очень невежливо называть меня «бедной»! – сказала она, вновь пытаясь обрести насмешливый тон. – Вы сейчас дали мне понять, что я превратилась в свою противоположность. Совсем недавно зеркало уже показало мне, что я сама на себя не похожа, так что ваши слова не стали для меня потрясением.

– Ваше зеркало лжет. Я не заметил в вас никаких перемен, разве что вы выглядите чуточку бледнее, что мне не очень-то нравится, и носите чепчик, чего я за вами ранее не замечал. – Он окинул ее критическим взором и с одобрением сказал: – Он вам очень идет! Но я предпочитаю видеть ваши золотистые кудри. Вы сочтете обязательным носить чепчик, когда мы поженимся?

– Но… разве мы собираемся пожениться? – осведомилась она.

– Разумеется, собираемся! Неужели вы полагаете, что я готов предложить вам carte blanche?[44]

Она рассмеялась.

– Я бы ничуть не удивилась, потому что вы положительно невыносимы, вы знаете об этом?

– Ничуть не удивились бы? – повторил он.

Она опустила глаза и, встретившись с его жестким взглядом, заметила:

– Не надо столь гневно смотреть на меня! Я всего лишь пошутила. Разумеется, я бы удивилась, и даже очень.

– Это совсем не смешно! Или вы боитесь, что я буду вам неверен? И поэтому вы спросили: «Разве мы собираемся пожениться?», словно до сих пор сомневаетесь в этом?

– Нет, этого я не боюсь. В конце концов, если вы вдруг продемонстрируете неверность, винить в этом я должна буду только себя, не так ли?

Выражение его глаз смягчилось, и он улыбнулся.

– Не думаю, что найдется много людей, которые согласятся с тем, что в моих грехах повинны вы.

– Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, согласится со мной, потому что, если вы обзаведетесь любовницей, это будет означать, что я вам прискучила.

– Что ж, в таком случае нам не о чем беспокоиться. Но все-таки сомнения у вас еще остаются, верно?

– Только не тогда, когда вы рядом со мной, – застенчиво призналась она. – А вот когда я остаюсь одна и думаю обо всех сложностях – о том, какой это будет большой и важный шаг и как это не понравится моему брату, я спрашиваю себя, не будет ли замужество за вами ошибкой. Но потом я думаю, что еще большей ошибкой будет не выйти за вас замуж, и все заканчивается тем, что я не знаю, чего хочу. Мистер Карлетон, вы уверены, что хотите жениться на мне и что я… не очередное ваше мимолетное увлечение?

– Вы хотите спросить у меня, уверен ли я в том, что мы будем счастливы?

– Да, пожалуй, именно это я и имею в виду, – вздохнула она.

– Мне нечего вам ответить. Как я могу быть уверенным в том, что мы будем счастливы, когда ни у кого из нас нет опыта семейной жизни? Я могу лишь сказать, что совершенно уверен в своем желании жениться на вас и не сомневаюсь в том, что вы не «очередное мимолетное увлечение»… и вообще, что за дурацкие вопросы вы мне задаете? Если бы я оказался настолько тупым, что предложил одной из своих пассий выйти за меня замуж, то сейчас я уже не был бы холостяком. Есть и еще кое-что, в чем я совершенно уверен. Ни одна из тех милашек, с кем сводила меня судьба, не вызывала у меня таких чувств, какие вызываете вы, и никогда в жизни я ничего так не хотел, как того, чтобы вы стали моей, дабы любить, преклоняться и оберегать вас. Эннис, черт возьми, ну как мне убедить вас в том, что я люблю вас всей душой? – Он вдруг умолк и резко поинтересовался: – Что я сказал такого, что вы плачете? Отвечайте!

– Ничего! Я сама не знаю, отчего плачу. Должно быть, это потому, что я так счастлива, а до этого чувствовала себя совершенно несчастной, – ответила она, вытирая слезы и пытаясь улыбнуться.

Мистер Карлетон вновь заключил ее в свои объятия.

– Ты совсем запуталась, родная моя. Черт бы побрал эту дамочку, которая заразила тебя инфлюэнцей! Поцелуй меня.

– Ни за что! – ответила мисс Уичвуд, улыбаясь сквозь слезы. – С моей стороны это был бы крайне неприличный поступок, а ты не имеешь никакого права приказывать мне, словно я одна из твоих пассией, и я не потерплю, чтобы со мной обращались столь бесцеремонно.

– Оса! – пробормотал мистер Карлетон и положил конец дальнейшей дискуссии, прильнув к ее губам.

Ни один из прежних ее кавалеров не осмеливался даже обнять ее за талию, потому что, хотя она и не отказывалась от легкого флирта, никогда не давала повода своим ухажерам надеяться на более близкие отношения. Себе она говорила, что, наверное, такова ее натура – холодная и целомудренная, поскольку одна только мысль о том, что ее может поцеловать и, по ее выражению, неумело терзать какой-либо джентльмен, приводила ее в содрогание. Однажды она призналась в этом Амабель, после чего втайне сочла реакцию невестки на свои слова глупой, сентиментальной и не заслуживающей ни малейшего внимания. Амабель сказала ей:

– Когда ты полюбишь, дорогая, то это отнюдь не покажется тебе отвратительным, обещаю.

И милая, но глупая Амабель оказалась права! Когда мистер Карлетон сжал мисс Уичвуд в объятиях и безжалостно поцеловал, это вовсе не показалось ей отвратительным, а когда он повторил свою попытку, то она сочла вполне естественным ответить на его ласку. Он ощутил дрожь возбуждения, пробежавшую по ее телу, и крепче прижал ее к себе, но в это мгновение раздался стук в дверь. Мисс Уичвуд поспешно отпрянула от него, воскликнув:

– Осторожнее! Это вполне может быть моя сестра или Мария.

Она ошиблась. Вошла самая юная из трех служанок, держа в руках поднос, на котором стояли кувшин и стакан. Увидев мистера Карлетона, девушка замерла на пороге и уставилась на него, как кролик на удава.

– Какого дьявола вам нужно? – пожелал узнать мистер Карлетон, раздраженный сверх всякой меры, что, впрочем, было вполне простительно.

– Прошу прощения, сэр, но мне ничего не нужно! – пролепетала служанка, дрожа от страха. – Я не знала, что мисс принимает посетителя. Миссис Уордлоу велела мне отнести мисс свежий ячменный отвар, поскольку Бетти больна.

– Ячменный отвар? – с отвращением переспросил мистер Карлетон. – Боже милосердный! Неудивительно, что ты пребываешь в столь подавленном расположении духа, если они пичкают тебя такой гадостью!

– Он с лимоном, сэр, – поспешила заверить его служанка.

– Тем хуже! Унесите его и скажите Лимбури, чтобы прислал бургундского. Это я приказываю!

– Да, сэр, н-но что мне сказать миссис Уордлоу, п-прошу прощения?

Мисс Уичвуд почла за благо вмешаться.

– Тебе не нужно ничего ей говорить, Лиззи. Просто поставь ячменный отвар на стол, а Лимбури передай, чтобы он прислал бутылку бургундского для мистера Карлетона. А когда его принесут, пить его ты будешь сам, – заявила она своему гостю, после того как Лиззи поспешно выскочила за дверь. – Мне оно не нужно!

– Ты можешь думать, как тебе угодно, но вино – именно то, что тебе сейчас требуется, – парировал он. – Этак они в следующий раз принесут тебе тарелку жидкой овсяной каши.

– О нет! – с наигранной серьезностью отозвалась мисс Уичвуд. – Доктор Тидмарш сказал, что теперь, раз мне стало лучше, я могу съесть немного курятины. Или даже кусочек вареной баранины.

– Какой соблазн! – с сарказмом заметил он.

Она улыбнулась.

– Говоря по правде, у меня совершенно нет аппетита, так что какая разница, что мне принесут?

– О, как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас оказалась под моей крышей!

– Чтобы вы силой заставили меня съесть ужин, мистер Карлетон? Это мне совсем не нравится, – заявила она, качая головой.

– Если ты не прекратишь величать меня «мистером Карлетоном», мы поссоримся!

– Ой, как страшно! Пожалуй, лучше послушаться… Оливер! Если мы поругаемся, это будет просто отвратительно!

Он улыбнулся и поднес ее руку к своим губам.

– И впрямь отвратительно. Небывалый случай!

– Это очень мило с твоей стороны – целовать мне руку, – строго заявила мисс Уичвуд, – но ты должен пообещать, что больше никогда не будешь ссориться со мной. Но поскольку после знакомства с тобой я уже успела убедиться, что ты не имеешь ни малейшего понятия о том, как следует вести себя с женщиной, то, полагаю, с моей стороны было бы глупо ожидать этого от тебя.

– Еще как! Я никогда не обещаю того, что не в состоянии исполнить.

– Ты невыносим!

Он широко улыбнулся.

– А что, я бы не был таким, если бы осыпал тебя лживыми обещаниями? Разумеется, мы будем ссориться, потому что у меня отвратительный характер, а ты, слава богу, не из тех покорных женщин, которые на все отвечают «да» и «аминь»! Вот, кстати, хорошо, что вспомнил: я решил проблему с Лусиллой и очень надеюсь, что ты ответишь «да» и «аминь».

– Но когда мы поженимся, она, естественно, будет жить с нами!

– О нет, не будет! – сказал он. – Если ты полагаешь, любимая, что я готов смиренно стоять в сторонке, пока моя супруга самозабвенно отдает всю себя моей племяннице, то можешь забыть об этой идиотской идее. Ты только подумай! Неужели ты действительно хочешь, что в нашем доме оказался третий лишний, причем особа, которую непременно надо сопровождать всюду, куда бы она ни направилась? А если ты этого все-таки хочешь, то я категорически против! Мне нужна жена, а не дуэнья для племянницы! – Он бережно взял ее руки в свои. – Товарищ и спутник, Эннис! Тот, кто сможет сказать, когда я предложу съездить в Париж, что не имеет ни малейшего намерения ехать туда, а не ответит: «Но как же я могу оставить Лусиллу одну?» Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Разумеется, понимаю, дорогой мой! Мне тоже не хочется, чтобы рядом с нами появился кто-то третий, и я должна признать, что, как бы ни нравилась мне Лусилла, задача опекать ее оказалась куда тяжелее, чем я полагала изначально. Но как это будет жестоко – отправить ее жить к кому-то постороннему, причем только потому что ее присутствие доставляет нам неудобства. Другое дело, если бы она знала и любила кого-либо из своих теток или кузин, но чего нет, того нет, а благодаря этой ее злосчастной миссис Эмбер у бедной девочки есть только те друзья, которыми она обзавелась здесь, в Бате.

– Да, именно так. Что ты скажешь насчет того, чтобы передать ее под опеку миссис Стинчкомб, пока ей не придет время совершить свой первый выход в свет?

Мисс Уичвуд едва не подпрыгнула от неожиданности.

– Оливер! Разумеется, это то, что надо для нее, и я уверена, что она будет в восторге. Но вот согласится ли миссис Стинчкомб взять ее к себе?

– Согласится, и с радостью! Собственно говоря, сегодня утром мы договорились с ней обо всем. Я пришел к тебе прямо с Лаура-Плейс. Это ведь миссис Стинчкомб сообщила мне, что ты больна и… о господи, что еще на этот раз?

Робкий стук в дверь возвестил о повторном появлении Лиззи; девушка вошла в комнату с серебряным подносом, на котором стоял графин, два лучших фужера уотерфодского стекла[45] из коллекции мисс Уичвуд и деревянная корзинка для печенья с серебряной крышкой. Мистер Карлетон, заметив, что графину грозит неминуемое падение, поскольку тот уже заскользил по подносу, быстро поднялся на ноги и забрал у служанки ее ношу, заметив:

– Вот хорошая девочка! А теперь беги.

– Да, сэр! Благодарю вас, сэр! – пролепетала Лиззи и выскользнула из комнаты с такой поспешностью, словно спасалась бегством из клетки с тигром.

Мисс Уичвуд, с некоторым удивлением глядя на драгоценные фужеры уотерфордского стекла, сказала:

– Хотела бы я знать, с чего это Лимбури решил прислать мои лучшие бокалы? Я достаю их только для вечеринок. Полагаю, ты напугал его до полусмерти, точно так же, как бедную Лиззи.

– Ничего подобного! – отозвался мистер Карлетон, наливая бургундское в один из бокалов. – Лимбури очень верно оценил положение. Хорошие дворецкие нюхом чуют, когда речь заходит о сватовстве. Держи, любовь моя, и посмотрим, подбодрит ли тебя мое лекарство.

Мисс Уичвуд взяла фужер, но не стала пить вино, подождав, пока к ней присоединится мистер Карлетон. Поэтому он наполнил свой фужер и уже поднял его, готовясь произнести тост, когда в комнату в страшном волнении ворвалась мисс Фарлоу, замерла на пороге как вкопанная и воскликнула:

– Ага!

От неожиданности мисс Уичвуд расплескала вино. Поставив фужер на стол, она попыталась носовым платком оттереть пятна с подола своего платья, сердито заметив при этом:

– Мария, что за новости? Смотрите, что вы наделали! Что вам нужно?

– Я здесь для того, Эннис, чтобы уберечь вас от последствий вашего собственного безрассудства! – заявила мисс Фарлоу. – Как вы можете принимать мужчину в своей спальне, да еще в пеньюаре?! Сэр, я вынуждена просить вас немедленно удалиться!

– Вы хотите сказать мне, что это пеньюар? – перебил ее мистер Карлетон, в глазах которого засверкали опасные огоньки. – Что ж, в таком случае он самый элегантный из всех, что мне выпало счастье лицезреть, хотя, должен признать, я повидал их немало, а заплатил за них еще больше.

– Ради всего святого, Оливер! – умоляюще прошептала мисс Уичвуд.

Дрожа от возмущения при виде столь вопиющего пренебрежения приличиями, мисс Фарлоу заклеймила позором манеры мистера Карлетона, его нравственные устои и игнорирование им правил хорошего тона, коими должен руководствоваться мужчина, притязающий на то, чтобы называть себя джентльменом. С губ мистера Карлетона уже готов был сорваться язвительный ответ, но он сдержался, заметив, что мисс Уичвуд не получает ни малейшего удовольствия от стычки, и ограничился тем, что сказал:

– Что ж, мадам, теперь, когда вы убедили меня в том, что я пал настолько низко, что не заслуживаю снисхождения, могу я предложить вам удалиться из этого гнезда порока?

– Ничто, – провозгласила мисс Фарлоу, – не заставит меня покинуть эту комнату, пока вы остаетесь в ней, сэр! Уж не знаю, каким способом вы сумели сюда ворваться…

– Мария, ради бога, перестаньте нести эту несусветную чушь и уходите! – взмолилась мисс Уичвуд. – Мистер Карлетон не врывался в мою комнату. Он пришел по моему приглашению, и если мне придется и дальше выслушивать ваши напыщенные вопли, у меня будет нервный срыв.

– Сэр Джеффри поручил вас моему попечению, Эннис, и никто не посмеет упрекнуть меня в том, что я обманула его доверие! Поскольку Джарби пренебрегла своими обязанностями, что меня ничуть не удивляет, поскольку я всегда полагала, что вы предоставили ей слишком большую свободу, так что она возомнила о себе невесть что…

– Ох, да замолчите же вы, женщина! – сказал мистер Карлетон, подходя к двери и распахивая ее настежь. – Мисс Уичвуд попросила вас удалиться, и я имею намерение проследить, чтобы вы выполнили ее просьбу. Не заставляйте меня ждать!

– И оставить свою дорогую подопечную без защиты? Никогда! – героически провозгласила мисс Фарлоу.

– Ох, ради бога! – вспылил мистер Карлетон, потеряв всяческое терпение. – Что, по-вашему, я могу сделать с нею, черт бы вас побрал? Изнасиловать ее? Я даю вам тридцать секунд, чтобы убраться из этой комнаты, и если по истечении этого времени вы не окажетесь по другую сторону двери, я выставлю вас силой!

– Мужлан! – заверещала мисс Фарлоу и разрыдалась. – Угрожаете насилием беззащитной женщине! Ну подождите, об этом узнает сэр Джеффри!

Он не обращал на ее вопли внимания, многозначительно глядя на часы. Мисс Фарлоу заколебалась, разрываясь между страхом и геройскими намерениями. Он защелкнул крышку часов, опустил их в карман и решительно шагнул к ней. Мужество изменило мисс Фарлоу. Пронзительно взвизгнув, женщина выбежала из комнаты.

Мистер Карлетон закрыл за ней дверь и посвятил себя куда более благодарной задаче, принявшись успокаивать расшатанные нервы мисс Уичвуд, в чем и преуспел настолько, что вскоре ее учащенный пульс вернулся к нормальному ритму и она не только допила бургундское, что еще оставалось в ее фужере, но и отщипнула кусочек печенья.

Состояние же мисс Фарлоу было куда менее благостным. Джарби, топтавшаяся на лестничной площадке, сообщила ей, что мисс Уичвуд принимает посетителя и не желает, чтобы ее беспокоили, и это пробудило в кузине жгучую ревность. Она заявила Джарби, что та не имела никакого права пускать визитера в комнату мисс Уичвуд, и неблагоразумно добавила:

– Прежде чем сделать это, вам следовало спросить разрешения у меня или ее светлости. Кто этот посетитель?

– Тот, кто принесет ей куда больше пользы, чем вы, мисс! – злорадно ответствовала Джарби. – Это мистер Карлетон!

Поначалу мисс Фарлоу не поверила своим ушам, а потом ужаснулась до глубины души. По ее целомудренному разумению, каждый мужчина, за исключением, разумеется, докторов, отцов и братьев, нес в себе потенциальную угрозу девичьей добродетели. Даже если бы лорд Бекенхем заперся с мисс Уичвуд в ее комнате, она сочла бы своим святым долгом указать ему на неуместность посещения леди в ее спальне, да еще когда та одета лишь в пеньюар поверх ночной рубашки. Но лорд Бекенхем – истинный джентльмен! – никогда бы не позволил себе скомпрометировать женщину столь скандальным образом. Что до Эннис, которая не только терпела, но и поощряла мистера Карлетона в его нечестивом поведении, то можно было лишь предположить, что ее бедная кузина лишилась рассудка. Поскольку ей, беззащитной женщине, не удалось заставить этого мужлана покинуть комнату мисс Уичвуд, то у нее оставался только один выход: немедленно довести всю эту прискорбную историю до сведения сэра Джеффри, как только он вернется с прогулки вместе с леди Уичвуд. С этим намерением она и устремилась вниз по лестнице, мысленно репетируя свою роль в предстоящей драме и доводя себя до истерического исступления. Она накинулась на сэра Джеффри в тот момент, когда тот собирался войти в гостиную.

Несколькими минутами ранее он вернулся с прогулки с леди Уичвуд. К счастью для его супруги, она немедленно удалилась в детскую, дабы удостовериться, что Том ничуть не пострадал во время своей первой после болезни экскурсии в сад, и была избавлена от необходимости выслушивать ужасные новости, которые с нетерпением готова была пересказать ей мисс Фарлоу.

А вот сэру Джеффри повезло куда меньше. Освежившись бокалом шерри, он поднялся по лестнице на второй этаж, где его тут же атаковала мисс Фарлоу, которая нетвердой походкой спустилась по лестнице и с надрывом возопила:

– Кузен Джеффри! О, кузен Джеффри! Слава богу, вы пришли!

Сэр Джеффри с неудовольствием уставился на нее. Он как-то не привык иметь дело с женщинами, чье душевное здоровье пребывало в состоянии расстройства, и уже успел проникнуться стойкой неприязнью к мисс Фарлоу. Не скрывая раздражения, он проворчал:

– Что, черт возьми, с вами происходит, Мария?

– О, ничего, ровным счетом ничего, если не считать того, что еще никогда в жизни я не была настолько шокирована! Это Эннис! Вы должны немедленно подняться к ней в комнату!

– Вот как? – удивленно пробормотал сэр Джеффри. – Эннис? А что с ней стряслось?

– Не знаю, как и сказать вам об этом! Если бы я не считала это своим священным долгом, то не смогла бы заставить себя рассказать вам о том, отчего у вас волосы встанут дыбом! – выпалила мисс Фарлоу, наслаждаясь каждым мгновением разворачивающейся драмы.

Терпение у сэра Джеффри наконец лопнуло, и он вспылил:

– Ради бога, Мария, прекратите вести себя так, словно разыгрываете дешевую роль в челтенхемской трагедии, и скажите мне, что привело вас в такое возбуждение! Волосы встанут дыбом – надо же такое придумать! А теперь не разводите истерику и отвечайте. Что случилось с моей сестрой?

– Все! – коротко заявила мисс Фарлоу, не желая расставаться с самой главной ролью в своей жизни.

– Вздор! – заявил сэр Джеффри. – У меня складывается впечатление, будто у вас не все в порядке с головой, Мария! И оставьте в покое мои волосы! Что стряслось с моей сестрой?

– Этот мужчина, – разоблачительным тоном начала мисс Фарлоу, – заперся с нею с тех самых пор, как вы и дорогая леди Уичвуд ушли из дома! И он по-прежнему там! Знай я о том, что он ворвется в дом и что Джарби настолько забудет о своих обязанностях, что пропустит его в спальню Эннис – нет сомнения, он подкупил ее! – я призвала бы на помощь Джеймса, чтобы он вышвырнул его за порог! Но я была с Томом в саду и ничего не знала до тех пор, пока не вернулась домой, и уже собралась заглянуть в спальню Эннис, когда Джарби остановила меня, заявив, что Эннис занята. «Занята?» – спросила я. «У нее посетитель, и она не желает, чтобы ее беспокоили», – ответила Джарби. Можете не сомневаться, что я тут же настояла на том, чтобы она сказала мне, кто этот визитер, что посмел навестить Эннис, не испросив у вас позволения. И тогда Джарби сказала мне, что это тот мужчина!

– Какой мужчина? – пожелал узнать сэр Джеффри.

– Мистер Карлетон! – с содроганием ответила мисс Фарлоу.

– Карлетон? Какого дьявола он делает в комнате моей сестры?

– Бражничает! – выпалила мисс Фарлоу, желая поразить сэра Джеффри в самое сердце.

И ничего не случилось. Сэр Джеффри раздраженно заявил:

– Перестаньте молоть чушь, Мария! Не то вы заявите, что и моя сестра предается пьянству!

– Увы, так оно и есть!

– Мне почему-то кажется, что это вы хватили лишнего, – сурово заявил сэр Джеффри. – Вам лучше пойти к себе и проспаться.

С этими словами он стал подниматься по лестнице на третий этаж, не обращая внимания на ее протесты и уверения, что она никогда не прикасалась к крепкому алкоголю, равно как и обращенные к нему пламенные призывы выслушать ее.

Он без всяких церемоний вошел в комнату мисс Уичвуд, и глазам его предстала немая сцена: его сестра сидела на софе рядом с мистером Карлетоном, опираясь на его руку и положив голову ему на плечо.

– Клянусь честью! – голосом, не предвещающим ничего доброго, воскликнул сэр Джеффри. – Что, черт меня побери, все это значит?

– О, прошу тебя, не кричи! – сказала мисс Уичвуд и выпрямилась.

Мистер Карлетон поднялся на ноги.

– Как поживаете, Уичвуд? Я ждал вас. Полагаю, вы знаете, что здесь, черт побери, происходит, но, прежде чем мы начнем говорить об этом, я хочу знать, для чего вы подсунули эту отвратительную и вздорную особу своей сестре? Еще никогда в жизни я не встречал никого, кто нес бы столь откровенную чушь, не имея при этом ни малейшего представления о том, как нужно ухаживать за больными! Она ворвалась сюда в тот самый момент, когда я уговорил Эннис выпить бокал бургундского, которое, да будет мне позволено заметить, принесет ей куда больше пользы, нежели ячменный отвар. Кстати, позаботьтесь о том, чтобы она и на ужин выпила бокал, хорошо? Эта особа имела наглость заявить, что ничто на свете не заставит ее покинуть комнату, пока в ней остаюсь я! Я могу лишь предполагать, что она думала, будто Эннис грозит опасность быть изнасилованной. Если бы я не пригрозил вышвырнуть ее вон, она бы торчала тут до сих пор, расстраивая Эннис своей безумной болтовней и причитаниями, но я не позволю ей или кому-либо еще причинить Эннис вред.

Сэр Джеффри откровенно недолюбливал Карлетона, но тут вдруг обнаружил, что проникся к нему таким сочувствием, что, вместо того чтобы с холодным достоинством попросить его покинуть дом, как он намеревался сделать изначально, сказал:

– Я не подсовывал ее Эннис! Я всего лишь высказал Эннис предположение, что она может стать для нее подходящей компаньонкой.

– Подходящей?! – с нескрываемым презрением осведомился мистер Карлетон.

Сэр Джеффри в ярости уставился на него, но, будучи человеком справедливым, счел себя обязанным отметить:

– Нет, разумеется, она не подходит Эннис по всем статьям, но ведь тогда я не знал, что она бестолковая балаболка, а вплоть до сегодняшнего дня не подозревал и о том, что у нее не все дома. Я непременно позабочусь о том, чтобы она не приближалась к Эннис ни на шаг, хотя какое право вмешиваться в это дело есть у вас, я совершенно не понимаю! Более того, я полагаю, что вы должны предоставить мне позаботиться о своей сестре!

– Что, – заявил мистер Карлетон, – возвращает нас к началу нашего разговора. Ваша сестра, Уичвуд, оказала мне честь принять мое предложение руки и сердца. Вот что все это значит, а заодно и объясняет, по какому праву я забочусь о ее благополучии.

– Я этого не допущу! – заявил сэр Джеффри. – Я решительно отказываюсь дать согласие на брак, который не одобряю категорически!

– Ох, Джеффри, перестань! Прошу тебя, не будем ссориться! – взмолилась мисс Уичвуд, прижимая пальцы к пульсирующим от боли вискам. – Из-за вас обоих у меня опять разболелась голова! Мне очень не хочется разочаровывать тебя, Джеффри, но я уже давно не глупая выпускница пансиона, и я решила выйти замуж за Оливера осознанно, а не повинуясь минутному порыву. Что до твоего согласия, то оно вовсе не требуется. Я уже совершеннолетняя, а не твоя подопечная, коей никогда и не была, так что ты не сможешь помешать моему браку с Оливером.

– Это мы еще посмотрим! – с угрозой процедил он. – Позволь мне объяснить тебе кое-что…

– Не нужно этого делать! – вмешался мистер Карлетон. – Она слишком утомлена, чтобы вести долгие разговоры. Лучше объясните все мне. Давайте пройдем с вами в библиотеку и там обсудим этот вопрос в приватном порядке. Без вмешательства женщин сделать это будет гораздо легче, не правда ли?

Его слова заставили мисс Уичвуд поднять голову и, оторвав пальцы от висков, она с негодованием заявила:

– Это не имеет никакого отношения к Джеффри! А если ты думаешь, что я покорно останусь здесь, пока вы там будете…

– Тише, тише! – сказал мистер Карлетон. – Где же твоя благопристойность? Твой брат, как того требуют правила приличия, желает узнать, каковы мои обстоятельства и какие условия брачного соглашения я намерен тебе предложить…

– Ничего подобного! – гневно прервал его сэр Джеффри. – Всем известно, что вы буквально купаетесь в деньгах, и брачное соглашение тут совершенно ни при чем, потому что, если мое слово хоть что-нибудь значит, никакого брака не будет!

– Твое мнение ничего не значит, Джеффри, и у тебя нет никакого права вмешиваться в мои дела.

– Нет, это зашло слишком далеко! – сказал мистер Карлетон. – Может, у него и нет права вмешиваться, зато он имеет полное право попытаться разубедить тебя не совершать, по его мнению, роковой ошибки и не выходить за меня замуж. Что же он за брат, если не предпримет подобной попытки!

Сбитый с толку, сэр Джеффри, растерянно моргая, уставился на него.

– Что ж… я рад уже хотя бы тому, что вы понимаете это, – запинаясь, пробормотал он.

– Зато я ничего не понимаю! – вставила мисс Уичвуд.

– Ну разумеется! – успокаивающе сказал мистер Карлетон. – Сейчас ты скажешь, что твое замужество не касается и меня, моя любимая гусыня! Поэтому давайте отложим этот разговор до завтра. О нет! Не смотри на меня так! Я никогда не спорю и не ссорюсь с женщинами, которые настолько плохо себя чувствуют, что не могут составить мне конкуренцию.

Мисс Уичвуд поперхнулась смехом.

– Нет, ты положительно невыносим! – вздохнула она.

– Вот это уже больше похоже на тебя, – одобрительно заметил мистер Карлетон. Склонившись над ней, он поцеловал ее. – Ты устала, и тебе лучше прилечь, моя сладкая. Пообещай мне, что не встанешь с постели до завтра!

– Сомневаюсь, что способна на это, даже если очень захочу, – с горечью призналась она. – Но если вы с Джеффри намерены повздорить из-за меня…

– Для ссоры нужны двое участников. Не могу говорить за Уичвуда, но у меня нет намерения ссориться с ним, так что ты можешь быть спокойна на этот счет.

– Спокойна? Когда ты всю свою жизнь ссоришься и оскорбляешь людей без всяких на то причин?! Я просто не могу успокоиться!

– Оса! – пробормотал он и вышел из комнаты, подталкивая перед собой сэра Джеффри. – Я не очень высокого мнения о вашей стратегии, Уичвуд, – сказал он, когда они стали спускаться по лестнице. – Оскорбляя меня, вы ничего не добьетесь – она лишь разозлится на вас.

Сэр Джеффри чопорно ответил:

– Считаю своим долгом заявить вам, Карлетон: сама мысль о том, что моя сестра намерена выйти замуж за человека вашего пошиба… вызывает у меня отвращение!

– Вы уже говорили об этом.

– Я не хочу оскорблять вас, но не считаю вас подходящим мужем для своей сестры.

– О, вы меня ничуть не оскорбляете! Я очень вам сочувствую, и на вашем месте я испытывал бы те же самые чувства.

– Нет, клянусь честью! – ахнул сэр Джеффри. – Вы самый необычный малый из всех, что я встречал в своей жизни!

– В самом деле? – ответствовал мистер Карлетон, с улыбкой глядя на него. – Только потому, что я согласен с вами?

– Если вы согласны со мной, то меня удивляет, почему вы сделали предложение Эннис.

– А-а, но это же совсем другое дело!

– Что ж, считаю своим долгом предостеречь вас, хотя полагаю неприятным говорить на эту тему с женщинами тонкой душевной организации, что намерен сообщить Эннис, почему я полагаю вас неподходящим кандидатом на роль ее супруга.

Мистер Карлетон коротко рассмеялся.

– Господи, Уичвуд, не будьте идиотом! – сказал он. – Ей прекрасно известна моя репутация! Говорите ей все, что хотите, только не сегодня, договорились? Я не хочу, чтобы она расстраивалась, а это случится непременно, если вы начнете надоедать ей своими разговорами. Прощайте! Мои наилучшие пожелания леди Уичвуд!

Кивнув на прощание, он исчез, оставив сэра Джеффри теряться в догадках относительно того, что же он все-таки за человек. В подавленном настроении тот направился в гостиную и, когда немного погодя к нему присоединилась леди Уичвуд, сообщил ей, что она оказалась права в своих предсказаниях, с тяжелым вздохом добавив, что не знает, как помешать этому союзу.

– Боюсь, что здесь уже ничего нельзя сделать, дорогой. Я понимаю, что тебе это не нравится. И это совсем не то, чего хотела бы для нее я, но я же вижу произошедшие в ней перемены! Я только что была у нее, и она, хотя очень устала, выглядит намного лучше. Она так счастлива, что я поняла: бесполезно и даже неправильно убеждать ее отказаться от этого брака. Поэтому мы должны смириться и надеться на то, что Карлетон не будет продолжать… вести свой нынешний образ жизни.

Сэр Джеффри покачал головой.

– Мужчина не меняет так легко своих привычек, – сказал он. – Я не верю в исправившихся ловеласов, Амабель.

– Я не намерена противопоставлять свое мнение твоему, потому что ты, разумеется, разбираешься в этом лучше меня, но тебе никогда не приходило в голову, дорогой, что, хотя мы много слышали о его любовницах и о том, как он выставляет их напоказ и осыпает деньгами, мы никогда не слышали, чтобы он испытывал привязанность к какой-либо достойной леди? Знаешь, я думаю, что Эннис – единственная, кому он сделал предложение руки и сердца, хотя поймать его в свои сети пытались многие, потому что даже самые ярые поборники нравственности полагают, что ради его состояния ему можно простить многое, если не все. Поэтому не кажется ли тебе, Джеффри, что, быть может, он никого по-настоящему не любил, пока не встретил Эннис? А это заставляет меня думать, что они созданы друг для друга, потому что и с ней происходит то же самое. То есть не буквально то же самое, но вспомни, какие предложения она получала и от каких отказывалась! А ведь среди них были и поистине блестящие! И она никого не любила, пока не встретила мистера Карлетона. Даже лорда Седжели, хотя со стороны казалось, что он – именно тот, кто ей нужен! Можешь называть меня фантазеркой, но мне представляется, будто… будто оба они долгие годы ждали друг друга, а когда встретились, то… полюбили, словно это было предначертано свыше!

Сэр Джеффри в угрюмом молчании выслушал ее речь, которая произвела на него большое впечатление. Но, не желая признаваться в этом даже самому себе, он ограничился тем, что сказал:

– Что ж, быть может, ты и права, любовь моя, но я и впрямь считаю тебя большой выдумщицей. И вот что я тебе скажу: если ты права, то я от всей души сожалею о том, что они встретились.

– Это вполне естественно с твоей стороны, – заявила его верная супруга. – Но давай не будем больше говорить об этом до тех пор, пока ты все хорошенько не обдумаешь. Миссис Уордлоу спрашивала меня сегодня утром, не следует ли ей распорядиться, чтобы повар приготовил яичницу на полдник, и, зная, как ты ее любишь, я ответила, что это то, что надо. Так что идем-ка в столовую, пока яичница не остыла.

Сэр Джеффри поднялся на ноги и направился к двери, но, не дойдя до нее нескольких шагов, вдруг замер как вкопанный и сказал:

– Мария там? Потому что если это так, то ничто на свете не заставит меня…

– Нет-нет, дорогой! – поспешила уверить его леди Уичвуд. – Мы с миссис Уордлоу уложили ее в постель, и я заставила ее выпить лауданума с водой, чтобы она успокоилась, как ты понимаешь. С нею случился обморок, когда ты поднялся наверх, к Эннис, и я не представляю, что ты ей сказал, чтобы вызвать такую реакцию. Но ты же не мог обвинить ее в том, что она навеселе, хотя именно это она и утверждает. К сожалению, когда с Марией случается истерика, ни в коем случае нельзя полагаться на то, что она говорит. Она, например, заявила, что мистер Карлетон угрожал ей насилием!

– Да неужели? – воскликнул сэр Джеффри, настроение которого стремительно улучшалось. – Черт возьми, да он, похоже, и вполовину не так страшен, как его малюют! Но имей в виду, Амабель! Быть может, и не в моей власти помешать ему жениться на моей сестре, но если он рассчитывает спихнуть на нас Марию, то очень скоро поймет, как сильно ошибается. Я так и скажу ему!

– Да, дорогой, – покорно согласилась леди Уичвуд, ловко подталкивая его к двери. – Ты, разумеется, поступишь так, как считаешь нужным, но, умоляю тебя, идем поскорее, пока твоя яичница не остыла.

Примечания

1

Главный город графства Сомерсет на реке Эйвон в Англии. С античности знаменит как бальнеологический курорт (собственно, само название переводится с английского как «баня»). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Фетр, в который иногда добавлялся бобриный или козий пух. (Примеч. ред.)

3

В Великобритании это титул детей пэров и некоторых сановников.

4

Ниниан имеет в виду, что это не верховая лошадь, у нее нет седла и ходить она может только в упряжке.

5

Портниха; хозяйка магазина платьев или шляп.

6

Еще в XIV веке, по приглашению короля Эдварда III, в Норвиче стали селиться умелые и богатые фламандские ткачи. И легендарные «норвичские шали» из шелка вплоть до XX века пользовались неизменным спросом у модниц не только Лондона, но и других столиц Европы.

7

Корунна (Ла-Корунья, Испания) – место сражения 16 января 1809 года между отрядами англичан под командованием сэра Джона Мура и войсками армии Наполеона под командованием маршала Сульта.

8

Одна из известнейших и старейших британских публичных школ для мальчиков, расположенная ныне лондонском районе Хэрроу.

9

Имеется в виду Пиренейский полуостров периода наполеоновских войн.

10

Внесенное в список Всемирного наследия каменное мегалитическое сооружение (расставленные в определенном порядке гигантские каменные глыбы) в графстве Уилтшир. Находится примерно в 130 км к юго-западу от Лондона, в 3,2 км к западу от Эймсбери и в 13 км к северу от Солсбери.

11

Место расположения и одноименное название долговой тюрьмы (разрушена в 1902 году).

12

Верховая лошадь, рожденная от чистокровного верхового жеребца и упряжной кобылы. В Англии и Ирландии издавна использовалась в конной охоте, где от лошади требуется большая сила, выносливость и способность преодолевать различные естественные и искусственные препятствия.

13

Альберт Якобс Кёйп (1620–1691) – голландский живописец, график и гравер эпохи барокко; известен своими пейзажами. Его именем назван старинный уличный рынок в Амстердаме.

14

На свежем воздухе (итал.).

15

Помещение на курорте, где пьют минеральную воду.

16

Здесь: крайняя слабость, изнеможение.

17

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения, чье имя, по оценке «Британники», старейшей Британской энциклопедии, стало в англоязычном мире синонимом второй половины XVIII века.

18

Форма острого ларингита, сопровождающаяся приступами удушья по ночам.

19

Старинная английская игра. Игрок должен бросить свою фишку/монету так, чтобы она оказалась как можно ближе к фишке соперника и он мог бы дотянуться до нее мизинцем, прижав свою фишку большим пальцем руки.

20

Популярный клуб для встреч и приемов в Лондоне, который существовал с 1765 по 1871 год и был первым заведением, обеспечившим равный доступ мужчинам и женщинам.

21

Мясной гусь в возрасте 10–15 недель.

22

Головорез, громила, бандит, согласно «Словарю воровского сленга» 1737 года.

23

До свидания (фр.).

24

Дамские перчатки без пальцев.

25

Лондонский аукцион чистокровных лошадей и специально отведенное место на ипподроме, где принимают ставки при игре на скачках. Названо в честь основателя аукциона лошадей в Лондоне Р. Таттерсолла (1724–1795).

26

Карт-бланш, свобода действий (фр.).

27

Мисс Уичвуд имеет в виду битву при Лэндсдауне 5 июля 1643 года во время гражданской войны в Англии, когда роялисты разбили сторонников парламентской республики.

28

Пригород Бата, расположенный на одноименном холме.

29

Родиться в рубашке; быть везунчиком, счастливчиком.

30

Мистер Килбрайд имеет в виду общепринятый порядок вызова на дуэль, когда противники называют друг другу имена своих секундантов, в роли которых обычно выступали близкие друзья.

31

Вальс (от нем. Walzen – кружиться) появился в Англии в начале XIX века, был принят обществом в штыки и слыл «бунтарским и непристойным немецким танцем». (Примеч. ред.)

32

Колкость или меткое замечание как последний, убийственный аргумент в споре.

33

Наперсник, доверенное лицо; задушевный друг.

34

Воюющая сторона, участник боевых действий.

35

Настойка опия.

36

Престижный спа-курорт, расположенный в южной части графства Северный Йоркшир, ставший популярным благодаря открытым в 1571 году минеральным источникам, богатым железом, серой и солями.

37

Сандро Боттичелли (1445–1510) – великий итальянский живописец, представитель флорентийской школы живописи. «Рождение Венеры» (1485) – одно из самых известных его полотен.

38

Острова в Новой Зеландии; расхожее название самой Австралии и Новой Зеландии в целом.

39

Устаревшее название гриппа.

40

В XVII–XVIII веках очень распространенное средство для борьбы с температурой и простудой. Ее получали завариванием ивовой коры в белом вине, и она являла собой тогдашний аналог всем известного ныне аспирина.

41

Короткий шерстяной жакет до талии или корсаж.

42

Вид фейерверка.

43

Старинная французская игра, происхождением из Персии. Другое ее название – нарды.

44

Здесь: непристойное предложение стать любовницей. (Примеч. ред.)

45

Хрусталь компании «Уотерфорд», которая была основана в 1783 году в городе Уотерфорд. Посуда, канделябры, вазы имели красивый декор и очень высокое качество, так как в составе стекла было 33 % свинца.

Content

Джорджетт Хейер
Знатная леди

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания