Китайская пейзажная лирика III-XIV вв. (Стихи, поэмы, романсы, арии)

Китайская пейзажная лирика III-XIV вв. (Стихи, поэмы, романсы, арии)

Под общей редакцией проф. В.И. Семанова

Составители: проф. В.И. Семанов и Л.Е. Бежин

Вступительная статья и комментарии докт. филол. наук И.С. Лисевича

Издательство Московского университета, 1984

OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru

О ТОМ, ЧТО ОСТАЕТСЯ ЗА СТРОКОЙ

Произведение традиционной восточной литературы вмещает в себя мир, незнакомый нам и далекий, живущий по собственным, зачастую не очень ясным для нас законам. Переводчику всегда трудно найти близкие оригиналу слова, которые передали бы мысль и чувство автора неповрежденными, но еще труднее явить мир лирического героя во всей его полноте - ведь многое в искусстве не говорится, а только подразумевается. Потому-то, наверное, и уместны здесь скупые страницы предисловия, которые должны дополнить стих, сказать хотя бы немного о необычном для нас мировосприятии старых китайских поэтов. То, что мы называем "пейзажной лирикой", в старом Китае было известно как "поэзия гор и вод" или "поэзия садов и полей". Понятия лирики там еще не существовало, да в нем и не было смысла: поэтическая эпика практически отсутствовала. Поэзия всегда должна была звучать как голос сердца; китаец просто не мог себе представить отстраненное поэтическое повествование, которое было бы для него синонимом "непоэзии". Вместе с тем "голос сердца" не сводился к привычному для нас поэтическому "я", творческой индивидуальности поэта - стихотворец мыслился китайцу как бы медиумом, свое могущество и вдохновение он черпал извне, из сокровенных бездн мироздания, куда были отверсты врата его духа. Средоточием сокровенного китайцу представлялось Небытие, пустота, безмолвное Ничто. Именно здесь была обитель Великого Дао - Пути Вселенной, источника всего сущего, который как бы проявлял образы вещей в зримом мире, вырывая их из черной пустоты. Рождаются прекрасные цветы, исторгаются стихи из сердца поэта, но начало у них одно. Все во Вселенной равно движется в пространстве и времени, повинуясь ритму Великого Дао. В извивах прихотливо струящихся рек, в застывших на тысячелетнее мгновение волнах гор этот ритм проявляется с особой зримостью, и, любуясь ими, проникая духовным взором в их скрытую сущность, поэт обретает кратчайший путь приобщения к Абсолюту. Очищается дух, просветляется зрение - и вот уже найдены единственно точные слова, выражающие не личное, не сиюминутное, но нечто вечное, одинаково значимое для всех. В любовании картинами природы китаец всегда видел один из основных источников литературного вдохновения. "Я иду за временами года и тогда вздыхаю: ах, уходят! Я взираю в тьму, тьму тем природы, и я думаю тогда: о, сколько их! Я скорблю по опавшей листве в мощную осень; любуюсь на нежные ветви; весной... И в сердце колотит удар за ударом, когда я прочувствую иней холодный", - пишет знаменитый поэт Лу Цзи, живший в том III веке, с которого начинается наша антология. Контакт с природой для него и его собратьев всегда был импульсом, который приоткрывал врата сердца - дальнейшее проникновение в окружающий мир шло, как казалось им, уже на ином, внечувственном, уровне. "И вот когда начинается это во мне, - продолжает Лу Цзи, описывая процесс творческого озарения, - я всегда собираю свой взор и вбираю свой слух; погружаюсь в себя, отовсюду ищу. Недрами духа взлетаю за восемь пределов; земли; сердцем блуждаю в высотах за тысячи сажен вверх.... И вот, в глубине зародясь, слова там в душе моей где-то идут, как будто плывущая рыба, во рту у которой крючок, когда ее тащат наверх из самых глубоких глубин" {См.: Алексеев В.М. Китайская литература. М., 1978, с. 260.}. Возникая из небытия, строки стихов ложатся на бумагу таинственным узором вэнь - это слово может обозначать и литературное; произведение, и культурное начало в человеке, и Узор Мировой, создаваемый работой Дао в россыпи созвездий, в причудливом чередовании гор и вод. Творение высокого духа и изящного слога как бы сродни Мировому Узору, ибо у них один источник. Потому-то еще так необходимо поэту общение с природой, лицезрение ее явленной красоты, через которое он приближается к сокровенному. Поднимаясь в горы, поэт поднимался над миром, над мирской суетой. Созерцая открывшиеся взору извивы рек, открывал свое сердце ритмам Вселенной, воды которой "подобны Дао"; оставшись наедине с одиноким деревом, сливался с ним мыслью. Поэт не чувствовал себя отделенным от окружающего мира непереходимой гранью: и сиротливое, на глазах меняющее свои очертания облако, гряда тяжелых, кажущихся такими незыблемыми, гор, и он сам - слабое, недолговечное существо - равно виделись ему капельками вечно волнующегося, изменчивого океана бытия. Они были его частями и потому как бы частями друг друга; поэт не оставался сторонним наблюдателем: прикоснувшись к истоку всех вещей, он видел их как бы изнутри; ощутив себя частицей целого, он мог разговаривать со всей природой на равных. "Я вместе со стихиями Инь и Ян в их потоке, созвучный первозданности изначального эфира", - мог бы сказать он словами Чжуанцзы из оды Чжан Хэна (77-139 гг.) {См.: Лисевич И. С. Литературная мысль Китая. М., 1979, с. 37.}. Он становился подобен тому "совершенному мужу", который, по словам Чжуанцзы, "мог парить в облачном эфире и, оседлав солнце и луну, лететь за четыре моря". Само созерцание движущихся вод, волнистой поверхности гор в чем-то было аналогично действию музыки, танца, ритму повторяющегося заклинания - мантры; оно вырывало человека из-под власти реальности, погружало в состояние транса. Пусть нам сейчас трудно представить себе это, но в китайском средневековье восприятие мира в какой-то степени было медитативным - в том смысле, что оно постоянно существовало рядом с созерцательными упражнениями и формировалось под их влиянием. Потому-то описание волшебного полета над Поднебесной, куда-нибудь далеко-далеко, к священным горам, нередкое в поэзии древности и раннего средневековья, не было просто художественным приемом для того, чтобы воспеть красоту мира, - для поэта подобный полет подчас являлся такой же реальностью, как и восхождение в мир духов для прорицателя. Об этом вспоминаешь, когда читаешь некоторые стихи Ли Бо, "стихи о путешествиях к небожителям" цзяньаньских поэтов (II-III вв. н. э.) и даже знаменитую поэму Цюй Юаня (IV-III вв. до н. э.) "Скорбь изгнанника". К сожалению, слишком многое в средневековом искусстве мы расцениваем только как условность, как образ, часто забывая, что искусство это строилось совершенно на иных началах и видело мир иным. Странные нити кажущегося сходства порой объединяют старый Китай и Европу, но чаще это все-таки видимость, ибо различны и восприятие окружающего, и отклик на него. Мы идем в горы, чтобы покорить вершину, ступить туда, куда не ступала нога другого человека, оставить знак своего присутствия - вымпел, флаг. Человек Востока шел прежде всего, чтобы получить, приобщиться к чудесному току духовного начала, который был разлит, в природе тем больше, чем выше и дальше поднимался странник от суетного мира страстей, бурлящего в населенных людьми долинах. Ему никогда бы не пришла мысль покорять из боязни загрязнить и разрушить, он никогда бы не решился метить вершину знаком своего "я" - всего лишь ничтожной частицы вечно меняющегося мироздания. Это как с компасом: при взгляде на компас в китайском музее - причудливый железный ковшик на четырехугольном основании - нам прежде всего приходит мысль о путешествиях. Это привычно, но, увы, компас был создан не для них. Стрелка современного прибора показывает на север - обычный ориентир, ручка же компаса-ковша указывала на юг-источник благодатной силы Ян, дарующей человеку жизнь и творческое горение, приносящей в мир весну и живительный свет. От наполненности окружающего силой Ян зависело все: здоровье, благоденствие семьи, удачливость карьеры, процветание потомков. Все в мире было взаимосвязано между собой, и, сопровождаемые почтительными взглядами жителей, многомудрые геоманты бережно несли перед собой железный ковшик на четырехугольнике - символе двухмерной земли, - выбирая место для жилища или могилы. В открывающихся взгляду картинах природы средневековому китайцу виделись сложные знаки и символы, исполненные глубокого смысла. Там, где воображение угадывало нечто вроде очертаний змееподобного существа - дракона, который отождествлялся с идеей полета в бескрайних просторах, обосноваться считалось благоприятней всего. Вообще же место, относительно возвышавшееся над соседними, сулило приближение к току силы Ян, восходившему к небу, и соответственно - здоровье и счастье. В месте же низменном скорее всего должны были подстерегать беды, например наводнения, и болезни: простуды, ревматизм и лихорадка. Китайцу казалось, что все возвышенное охвачено гигантским потоком живительного эфира, несущегося над миром. Даже через могилу в горах этот поток мог влиться в тело клана, продолжающегося в длинной череде поколений. Неважно, что человек уже отошел в тень смерти - незримыми узами он оставался неразрывно связан со всеми своими потомками: живыми и еще неродившимися. Клан - единый организм, и то, что хорошо для одного из его членов, хорошо и для остальных. Но особенно благотворен, конечно, светлый эфир для ныне живущего, и потому-то, поднимаясь в горы, китаец чувствовал прилив творческого вдохновения, испытывал чувство духовного очищения, слияния собственной личности с вечным мирозданием. Поэтический восторг от увиденного мог излиться в стихе и мог выплеснуться на тот же свиток белого шелка в виде картины. Живопись и поэзия были близки во всем: в объекте изображения, в мировосприятии, даже в материале, которым пользовались поэт и художник. Кисть, тушь и шелк служили и поэту и живописцу, да и сам иероглиф зачастую все еще оставался пиктограммой - картинкой-символом. Рубежом двух этих искусств: литературы и живописи - было третье - каллиграфия, которая смогла достичь удивительных высот именно благодаря живописности китайского иероглифа. Литература и живопись как бы смыкались на каллиграфии, и зачастую художник был одновременно поэтом, или, наоборот, поэт становился живописцем. Достаточно вспомнить, что картины писали такие корифеи поэзии, как Ван Вэй, Ду Фу, Су Ши, Ван Аньши, Ли Цинчжао. "В его стихах - картины, в его живописи - поэзия". Это высказывание поэта Су Ши о своем предшественнике Ван Вэе вошло во все хрестоматии. Другое его изречение менее известно, но не менее примечательно: "Строки Ду Фу - не обретшие тела картины, краски Ханьганя - безмолвная поэзия". Не обретшие плоти картины, не видимая глазами, но поражающая наш духовный взор живопись - такова китайская пейзажная лирика в оригинале. Многое в самом строе китайского языка, в китайской письменности способствует усилению этого впечатления. Достаточно взглянуть на ту строфу поэмы Сыкун Ту (837-908 гг.), где он пишет о погружающемся в бездны бытия и всплывающем вновь из сокровенных глубин духовном "я" поэта, - она, как печатью, отмечена знаком воды, повторяющимся при множестве иероглифов, и, еще не вчитавшись, читатель должен был ощутить объятия зыбкой, бездонной и вечно колеблющейся водной стихии. Язык старой китайской поэзии еще более лаконичен, емок и дискретен, чем штрих китайской картины, где "одна линия передает мысль, а две - передают настроение". Почти нет личных местоимений, нет указаний времени и числа, одно и то же слово может быть глаголом, прилагательным или существительным - все здесь зыбко, тонко и чувствительно к словесному окружению. Каждая строка - отдельная капля, она не сомкнута, не сливается с другими: только незримая сила внутреннего созвучия стягивает их в единое ожерелье, где достаточно вынуть одно звено, чтобы ожерелье рассыпалось, перестало существовать. Связь строк и образов возникает не на грамматическом и даже не на логическом уровне - она ассоциативна, подсознательна. "Образ вне зримого, вкус вне ощущаемого", - вот что, по мнению того же Сыкун Ту, самое ценное. Намек, ассоциация, реминисценция, второй и третий планы играют в классической китайской поэзии огромную роль. Китаец благоговел перед изящным словом именно потому, что воспринимал его как доступный человеческому слуху отзвук Великого Дао, зримое проявление сокровенного. Но зримым не исчерпывалась суть, словом не исчерпывался смысл. Берущий свое начало от древней "Книги перемен" китайский эталон художественности: "уже исчерпаны слова, а мысль - в избытке" - есть нечто совсем иное, нежели внешне похожее на него некрасовское пожелание: "чтоб словам было тесно, а мыслям просторно". Китайское изречение традиционно воспринималось как противопоставление слова и образа, который словом лишь пробуждается, но живет вне его, по собственным законам. Отзвучали слова, но роятся образы - подчас иные, нежели те, что названы словом. За образами птиц на речном берегу угадываются фигуры любящих и добродетельных супругов, соблюдающих законы предков и заботящихся о "малых сих"; за стаей саранчи видится многочисленный богатый род, со множеством детей и внуков, целая благоденствующая и счастливая страна; вид драгоценного нефритового камня рождает мысли о девушке - чистой, прекрасной, стыдливой и целомудренной... Для китайца в произведении истинной поэзии почти всегда есть подтекст, поэзия не может говорить прямо; образы должны воссоздаваться не в произведении, а в самом сердце читателя, повинуясь закону созвучия подобного; только тогда они не останутся чем-то внешним, посторонним для читателя, только тогда будут для него истинно живыми. Приемы скрытой ассоциации, внутреннего параллелизма всегда почитались наивысшей ступенью поэтичности, и материалом для них всегда служили образы природы. Чаще всего эти образы напоминали о неумолчном биении времени, приобщая читателя к его вечному движению, объединяя человека и мироздание. Бурное половодье и буйное цветенье трав - приметы радостной весны, холодная краса хризантемы и стаи тянущихся к югу диких гусей - привычные приметы тоскливой осени. Однако же осенние думы - это очень часто и горькие раздумья человека в конце своего жизненного пути, когда многочисленные символы "заката года" словно бы подводят итог. И тогда старое дерево с поникшими сухими плетьми ветвей, горбатый мост с заходящим над ним солнцем, усталые конь и путник, "стоящие на краю земного предела", встречаясь в одной коротенькой зарисовке, звучат неизбывной печалью. Смена времен года не только вокруг, она - в самом человеке, который весь во власти времени. Это естественно, и китаец относился к этому философски, ибо так устроен мир. Горечь увядания рождала печаль, но никогда - трагедию. Печалью же отмечены многие строки, ибо, действительно, срок жизни человеку отпущен небольшой, и природа не давала ему забыть об этом. Жизнь человеческая непрочна - она "не из металла и не из камня", ее мимолетность вызывает в памяти недолгий "отдых пташки перелетной на ветке сухой". Отсюда в поэзии постоянные образы путника, странника. И когда поэт пишет о белых росах, которые станут инеем к утру, - это тоже о быстротечности жизни, ибо со времен глубокой древности жизнь человеческую сравнивали с росинкой, тающей от луча солнца, а белый иней - аллегория седины. Потому-то в коротеньком стихотворении, рисующем на первый взгляд только заснеженный дворик, слова о наполовину убеленной зеленой вершине звучали для китайца по крайней мере двузначно - они напоминали о склоне лет, близящейся старости. Образ быстротекущего времени то зримо и грозно, то едва обозначаясь в виде уходящего потока, уплывающих облаков или хмельного напитка, который нельзя испить до конца, постоянно возникает в строках пейзажных стихов. Иногда же речь идет о "времени" всего народа, страны, и тогда поэт грустит о благодатной древности, обратившейся в прах. Древность для китайского поэта всегда источник благородных дум и устремлений; мысленно общаясь с ушедшими (которые лучше нынешних!), он как, бы испытывает духовное просветление и делится этой просветленностью с читателем. Прошлое уходит в своей грубо-зримой форме: нет тех людей, и рассыпались камни дворцов, но остается "чистый аромат"; впитывая его своим сердцем, поэт как бы восстанавливает прерванную связь времен. Вообще в строки старых китайских мастеров надо вслушиваться очень внимательно - время неумолчно пульсирует в них, пусть и едва слышимое порой за кажущейся безмятежностью и даже идилличностью стиха. Думы о бренности всего земного будили в китайском поэте стремление отрешиться от мирской суеты, приобщиться к вечному, особенно, если он исповедовал учение Будды, и опять-таки уйти в горы, к чистой воде, где сам он обретет чистоту, покой, избавление от страстей. Образ отшельника, оставшегося "один на один" с "Великой Глыбой" мироздания, читатель не раз встретит в строках пейзажных стихов, и это не просто дань "моде", привычный литературный персонаж. Многие из старых поэтов в какой-то период своей жизни действительно порывали с почти обязательной для образованного человека китайского средневековья чиновничьей карьерой и посвящали себя отшельничеству и поискам истины. Конфуцианство с его официозностью и рационализмом и даосизм с его взлетом духовности нередко попеременно брали верх в душевных устремлениях поэтов. Но свои лучшие произведения, особенно то, что мы называем "пейзажной лирикой", они создавали благодаря второму, благодаря своему слиянию с природой, освобождению от каждодневных пут конфуцианских установлений, мертвящих душу "церемоний". Впрочем, даже оставаясь в плену чиновного бытия, поэт подчас мог позволить себе некоторую свободу. Оправданием этому служила так называемая концепция "фэн лю" - "ветра и потока". Изображаемые на китайском пейзаже ветер и поток мыслились не только в своей "вещной", зримой ипостаси - в мироощущении китайского художника, выражая его артистическое кредо, они становились уже категориями чисто духовными. Впрочем, ветер в старом Китае всегда представлялся проявлением глубинных сил космоса, в котором материальное и духовное переплеталось исконно и нерасторжимо. Ветер, рожденный бореньем силы Ян с силой Инь, несся над миром, не ведая преград - он крушил на своем пути камень и давал жизнь цветку, пагубный или целительный, вторгался в человека и через него, как всплеск океана светлой духовности, ложился тушью на свиток - живописный или литературный - все равно. А поток был подобием Дао - вечно движущегося и, однако же, недвижимого, остающегося всегда здесь, на месте. Ветер и поток являлись наиболее совершенным воплощением начал Ян и Инь, от коих, как думали, происходит все неисчислимое многообразие вещей нашего мира. Художник должен был уподобиться им и открыть им путь в свое сердце, дабы слиться с мирозданием, обрести гармонию внутреннего и внешнего. Следовать концепции "фэн лю" - это значит прежде всего быть естественным, и, хотя сама концепция за тысячелетия изменялась, естественность оставалась непременным условием жизни истинного художника. В старом Китае предпочитали как можно меньше пользоваться абстракциями, разрушающими действительность. Китайские учителя мудрости всегда полагались на силу примера, аналогии, способной, не покидая сферы живого, подвести жаждущего знания к сути явления. Все, кто говорит о принципе "фэн лю", приводят обычно рассказ о Ван Цзыю - не будем и мы нарушать эту традицию. "Как-то ночью пошел сильный снег. Ван проснулся, открыл дверь и велел принести себе вина. Посмотрел - кругом все белым-бело. Тогда он встал и пошел бродить. На память ему пришли стихи Цзо Сы "Приглашение к отшельнику", и тут он вспомнил о Дай Аньдао. А Дай в это время жил у горы Яньшань. И вот Ван ночью сел в лодку и поехал к нему. Приехал он туда только утром. Подошел уже к самым дверям, да не вошел, а повернул назад. Его потом спросили: почему? Цзы ответил: "Я поехал под влиянием чувства, а чувство прошло - к чему мне было видеться с ним?" (пер. Л. Егоровой) {Классическая проза Дальнего Востока (серия БВЛ, т. 18). М., 1975, с. 54.}. Таким должно оставаться поведение художника во всем, и прежде всего в его творчестве. Предельное раскрепощение, следование бессознательному, которое проникает в человека из глубин мироздания, чуткость к голосу сердца, отверстого в океан духа, - вот что обеспечивало постоянный приток творческого вдохновения и созвучность с окружающим миром. Рожденный даосизмом принцип "фэн лю" впоследствии органически вошел и в творческий метод литераторов буддийской школы "чань" (яп. "дзэн"). Буддизм в Китае вообще немало взял от даосизма - порою грань между двумя учениями становилась едва различимой. Художнику-буддисту было столь же свойственно видеть в явлениях, доступных нашим чувствам, лишь путь к внутреннему, существенному, потаенному. Однако, будучи для него лишь "майей", иллюзией, феноменальный мир творился прежде всего человеческим сердцем. Потому-то мысль, чувство, благородное устремление в старом Китае всегда представлялись такой же реальностью (или, если угодно, нереальностью), как и весь окружающий мир, а слово, - быть может, даже более значимым, чем дело. Поэт писал о горах и водах, он вкладывал в стих свое живое чувство, находившее отклик в чужом сердце, и тем самым, по всеобщему убеждению, он изменял и сердце и мир. Мысли о быстротечности жизни подчас рождали в поэзии мотивы, близкие к анакреонтическим. Тоскливая бесконечная ночь или приближение "вечера года" будили в груди поэта желание продлить подольше сияние дня при свете светильников и свечей, предаться веселью, развеять печаль вином. Тема вина, хмельной радости в китайской лирике зачастую неотделима от картин Природы, ибо, по мысли поэта, вино раскрепощает человека, помогает ему сделаться естественным и, слившись с природой, стать вровень с Небом и Землей. Такой поворот мысли - чисто даосский, так как буддизм бражников осуждал, а конфуцианство всячески старалось поставить человека общественного в строгие рамки "церемонии". Поэтому у тех, кто воспевал винную чашу, нетрудно заметить и элементы эпатажа - в известной степени это был вызов обществу в той же мере, как и стремление покинуть его, удалившись в пустынные горы. Однако рядом с недолгой хмельной бравадой всегда соседствует печаль, да и сам хмель неглубок - он только средство, путь к естественности, к сердцу друга, способ приобщения к окружающей красоте. Конечно, привычное нам определение "анакреонтическая" приложимо к классической китайской поэзии лишь с известными оговорками. И не только потому, что наслаждение вином здесь путь к чему-то неизмеримо более глубокому и возвышенному. За темой вина в китайской лирике редко когда последует мысль о "юных девах, любивших нас", и картины природы не призваны оттенять любовное чувство мужчины к женщине. Описания "гор и вод" могут быть пронизаны воспоминаниями о разлуке с другом, с прошлым, с родными и милыми сердцу местами, но в них, как правило, нет места думам о любимой. Чувство мужчины к женщине вообще не было желанной темой для китайской поэзии, да и для "изящного слова" вообще. Любовь обычно мыслилась только как супружеская, и здесь тоскующей, любящей всегда выступала женщина - одинокая, покинутая и несчастная. Сама жизнь давала мало места иной любви, ведь женщина порой с малых лет поселялась в доме будущего мужа и редко видела кого-то из чужих, мужчина же смотрел на нее прежде всего как на источник продолжения рода, средство законного наслаждения и еще, быть может, как на необходимый атрибут достижения мировой гармонии через слияние сил Инь и Ян. Женщина не могла быть приравнена к мужчине хотя бы потому, что они принадлежали к разным мировым началам, и все творческое, заметим, ассоциировалось с мужским началом - Ян. Более свободными в выражении любовного чувства были народные песни, городской романс и подражания им - такая раскованность слышится, например, в цы, романсах эпохи Сун, и саньцюй - ариях эпохи Юань, которые читатель найдет в нашем сборнике. Склонные же к иносказаниям конфуцианские комментаторы даже безыскусную любовную лирику древней "Книги песен" ("Шицзин") старались истолковать как выражение чувств подданного к правителю или как ропот благородного мужа, не снискавшего монаршей милости.

Такие толкования, ставшие каноническими, породили определенную литературную традицию, в силу которой, например, обращение к "прекрасной" мыслилось как завуалированное обращение к другу, к человеку благородной души, а жалобы женщины, сетующей на несчастливую судьбу у порога старости, можно было понять и как выражение скорби не признанного обществом и государем таланта, человека возвышенных устремлений, не нашедшего применения своим способностям в делах управления государством. Однако вряд ли наш читатель захочет искать в любовных стихах скрытый смысл и, конечно же, будет прав, ибо, во-первых, этот смысл присутствует в них далеко не всегда, а главное - поэзия для каждого времени звучит по-своему, и мы вольны выбрать тот план стиха, который созвучен нашей собственной душе.

Читая о мировосприятии китайцев, столь не похожем на наше, не следует, однако, думать, что в китайской поэзии все сводится только к этой исключительности. Здесь мы специально говорили о том, что оставалось как бы за строкой, но есть и другое, очевидное. И если специфическое мировосприятие китайцев окрашивало их поэзию в непривычные для нас, несколько экзотические тона, истоки свои она так же, как и всякая поэзия, брала прежде всего из жизни. А жизнь редко текла мирно и спокойно: бесконечные войны и нашествия, дворцовые интриги и наветы врагов, моровые поветрия, стихийные бедствия и просто случайные несчастья могли в любой момент оборвать существование певца - мало кто доживал тогда до глубокой старости. "Жизнь человеческая - неполных сто лет, - берет самый оптимистический вариант безымянный автор одного из "древних стихотворений", - но вмещает скорбь тысячелетнюю".

Что ж, это действительно так. Однако обильная опасностями и не слишком богатая радостями жизнь рождала поэзию удивительной внутренней силы и строгой классической красоты. Прекрасные стихи "о горах и водах", "о садах и полях" создавались даже в самые трагические периоды китайской истории именно потому, что они не были простым пейзажем, а несли в себе дух неспокойного времени, мысли и чувства страдающего человека. Что же до экзотики, то и она сама зачастую шла от действительности - просто мы такую действительность недостаточно знаем. В конце концов поражающая при первом знакомстве розово-голубая палитра Рериха взята у закатов и сумерек Алтая и Гималаев, странные позы, в которых мы видим самураев на картинах японских художников, заимствованы из повседневно практиковавшегося искусства борьбы. Удивительные столбообразные горы, выходящие из клубящихся облаков, и причудливо изогнутые сосны, останавливающие взгляд в классическом китайском пейзаже, действительно существовали и существуют в Китае. Экзотика рождена реальностью, а реальность формировала восприятие художника точно так же, как это восприятие формировало потом идеальную реальность... Наш небольшой сборник охватывает более чем тысячу лет истории Китайской поэзии. Если забыть об ограничительном термине "пейзажная лирика", то перед нами поэзия всего средневековья V том смысле, что древность уже умерла, а голоса нового времени еще не было слышно. Самый ранний поэт сборника, Лю Чжэнь (170(?) -217 гг.), жил и творил еще в последние годы ханьской империи, когда-то бывшей по своему "многолюдью" и могуществу равной империи Римской. Позднее его собратья "по кисти" уже стали свидетелями эпохи безвременья, именовавшейся периодом Шести династий, когда раздробленный Китай подпадал под власть чужеземцев, а население его порой сокращалось во много раз. Безвременье сменилось расцветом при династиях Тан (VII-IX вв.) и Сун (X-XII вв.), а расцвет - все усиливающимся натиском северных кочевых племен, постепенно оттеснявших китайскую империю на юг, периодом войн и потрясений. Завершают наш сборник авторы арий-саньцюй, жившие уже при монгольском, владычестве, в империи, созданной грозным Чингисханом (ок. 1155-1227 гг.) и его внуком Хубилаем (1215-1294 гг.). Итак, на протяжении этих одиннадцати веков падения и взлеты в истории китайского государства сменяли друг друга, но жизнь поэзии никогда не прекращалась. Она была исполнена силы и страдания во времена Троецарствия, блистала россыпью бесчисленных талантов при "Южных" и "Северных" династиях, достигла удивительной глубины и выразительности в эпохи Тан и Сун и, быть может, лишь немного потускнела в период монгольского владычества, обретя, однако, новые оттенки. Что очень важно при этом - нить традиции в китайской поэзии, да и в культуре вообще, никогда не прерывалась. На Западе эти одиннадцать столетий ознаменовались великим переселением народов и победой христианства над язычеством, выходом на историческую арену и распространением ислама. В ближайшем будущем Европе предстояло пережить инквизицию, Реформацию, открытие целого Нового света... В Китае же буддизм, проникший туда еще в I веке, достаточно мирно сосуществовал с двумя исконно китайскими учениями: конфуцианством и даосизмом, подчас создавая с последним удивительный по своей синкретичности сплав. Ни одна другая из проникавших в Китай чужеродных религий - манихейство, несторианство, мусульманство - не оказала заметного влияния на его духовную жизнь. Сравнительно малочисленные завоеватели-кочевники, которым время от времени покорялся Китай, обескровленные собственными победами, довольно быстро переплавлялись в его мощном этническом котле, а их китаизированные потомки воспринимали более высокую культуру побежденных. Конечно, и в китайской поэзии совершались медленные перемены, одни качества и свойства отходили как бы на задний план и заслонялись долгими. Однако никогда не рушилась основная система ценностей; ничто не уничтожалось совершенно, и очень мало что терялось - китайский поэт всегда ощущал себя наследником всех прежних поколений, и при безусловном наличии собственных вкусов и пристрастий это обстоятельство позволяло ему чувствовать некую опору в вечно меняющемся мире, где поэзия оставалась непреходящей ценностью. Впрочем, и сами перемены, потрясавшие средневековый Китай, не затрагивали основ человеческого бытия - события могли быть великими и ужасными, но мир оставался незыблемым и в своей изменчивости, ибо практически не менялся взгляд на него и очень медленно менялись сами люди. Четыре большие эпохи представлены в книге, и каждая из них - целой плеядой славных имен. Нет ни возможности, ни необходимости говорить о каждом поэте - лучше всего скажут их собственные стихи. Однако тот, кто снискал особое место в памяти потомков, заслуживает здесь хотя бы нескольких слов. Среди поэтов так называемой эпохи Шести династий (III-VI вв.) - это, безусловно, Се Линъюнь (385-433 гг.) и Бао Чжао (ок. 414-466 гг.), современники, прожившие разную жизнь, но вставшие рядом в истории китайской поэзии. Стихи Се Линъюня - образец экспрессивного, порой достаточно усложненного стиля. Его яркая личность все время как бы пробивается сквозь средневековую этикетность. Представитель одной из могущественных аристократических и одновременно литературных фамилий, он отдал политической борьбе немалую часть жизни и в конце концов пал ее жертвой. Его стихи полны завуалированных намеков на бурные события тех лет. Но в них же звучит голос человека, дважды покидавшего службу ради "садов и полей", голос художника, расписывавшего монастырские стены и увлекавшегося каллиграфией, взыскующего истины в беседах с буддийскими монахами и тяготеющего к даосскому "недеянию". Се Линъюнь подолгу путешествовал в горах Юга и воспел их дикую красу во многих стихотворениях. Напротив, Бао Чжао не отличался знатным происхождением и в службе не преуспел; литературная слава пришла к нему только через два столетия после смерти - уже в эпоху Тан. Он оказался слишком демократичным для своего времени, когда ценили более "изысканные" стихи. Бао, подражая народным песням юэфу, сетовал на царящую в мире несправедливость, сочувствовал людям простым и небогатым. Умер он, правда, так же трагично, как Се Линъюнь, - кровавая эпоха междоусобных распрей равняла многих. Танская эпоха, ставшая временем расцвета страны и золотым веком китайской поэзии, подарила Китаю подлинных гениев, среди которых Ли Бо и Ду Фу. Первый уже своим современникам представлялся совершенно необычной личностью, человеком не похожим на других. Судьба оказалась благосклонной к поэту: она дала ему могучий талант, восторженных почитателей, богатство, высокое положение при дворе. И вместе с тем жизнь его оказалась свободной от духовных жертв; поэт жил в полной гармонии с самим собой, с удивлявшей окружающих легкостью отказываясь от всего, что стесняло его душевные устремления. Дважды он надолго поселялся в горах, очищая себя общением с природой. Стихам Ли Бо присущи тонкий лиризм, простота, человечность, совершенство формы, свободный полет фантазии - недаром Ли Бо называют "вулканом поэзии". Раскованность и естественность, минимум этикетности стали отличительными чертами его стихов. Судьба Ду Фу сложилась иначе: горе, болезни и нищета были его уделом всю жизнь. Воспитанный в отличие от своего старшего друга в типично конфуцианском духе, он так и не сумел осуществить идеал "благородного мужа": благотворно повлиять на управление страной. Его служебная карьера, начавшаяся слишком поздно, полна неудач и разочарований. Ду Фу много скитался по стране и под конец жизни жил в лодке, не имея другого пристанища. Как никто до него в Китае, он воплотил в слове страдания простого народа, ибо и сам познал бедность, голод и гибель близких. В его поэзии - привкус горечи, отзвук внутренней напряженности. Однако до последних дней жизни его сердце оставалось открытым красоте мира, и он пишет стихи о ветре, о дожде, о прекрасных речных пейзажах. Внутреннее родство с поэзией Ду Фу можно заметить в творчестве одного из корифеев сунской литературы - Су Ши (1036-1101 гг.). Видный государственный деятель, представитель аристократической фамилии, сын и брат крупнейших литераторов своей эпохи Су Сюня (1009-1066 гг.) и Су Чэ (1039-1112 гг.), он почти двадцать лет провел в ссылке, где увидел и пережил многое. Литературное наследие Су Ши огромно - он оставил потомкам несколько тысяч стихотворений и эссе самых различных жанров и тем. Многие из них стали в Китае поистине хрестоматийными - и в их числе "Фу о Красных скалах", вошедшая в нашу подборку. Су Ши жил во времена духовного обновления конфуцианства, решительных административных реформ, в канун грозных испытаний для страны - нашествия чжурчжэней. В его пейзажных стихах подчас слышится резонерство конфуцианца, но с ним соседствуют неподдельная тревога за будущую судьбу страны, сочувствие простым людям. Патриотическая тема, характерная для творчества Су Ши, с особой силой зазвучит позднее у Лу Ю (1125-1210 гг.) и Синь Цицзи (1140-1207 гг.); их время станет роковым для Китая, и поэты разделят страдания народа, преданного своими правителями. Все чаще теперь в традиционных стихах, рисующих картины природы, слышится тема Родины, звучат обличительные мотивы. Быть может, самым тяжелым оказалось бремя, выпавшее на долю Ли Цинчжао (1081-1145), ведь она была лишь слабой женщиной, воспитанной так, чтобы украшать жизнь мужчины, а жить ей пришлось в эпоху крушения Поднебесной. Ни два непохожих периода делится жизнь этой, вероятно, самой знаменитой поэтессы Китая: вначале счастливая и безмятежная, полная поэзии, живописи и красоты, общения с тонко чувствующими поэтическое слово людьми, а после горестная, исполненная лишений, отягощенная смертью любимого мужа и скитаниями на чужбине. Как Ду Фу, она порой жила в джонке, как многие другие, уходила от мира. Рухнуло, исчезло все, что было дорого, но остались поэзия и чистота природы. Стихи Ли Цинчжао лишь малая капля по сравнению с тысячами поэтических произведений Су Ши, Лу Ю, Синь Цицзи и других современников, но они филигранны и удивительны. Как и большинство поэтов сунской эпохи, Ли в основном писала в жанре романса - "цы", создавая текст на уже известную мелодию. Позднее, во времена владычества монголов (XIII-XIV вв.), популярным стал жанр "саньцюй", пришедший в литературу из глубин городских кварталов. Ария, "саньцюй", тоже писалась на какой-то полюбившийся всем мотив, но это была следующая ступень в эволюции стиха: здесь протест против регламентации и общение с простонародной литературой достигали той черты, когда поэтическое произведение уже переставало считаться "изящным словом", литературой в прежнем высоком смысле, манифестацией Великого Дао в мире людей. Стихи "саньцюй" трактовались как "вульгарные", для них не были уже действительны строгие каноны классической литературы - зато в них влилась свежая кровь жизни. По сути дела, это было нечто совсем новое. По словам известного китайского историка литературы Чжэн Чжэньдо, "среди затихшей безжизненной поэзии вдруг появились обновляющие силы, засверкавшие сотнями искр, словно после долгой тьмы вырвался из-за туч золотистый луч солнца, словно после суровой зимы пронесся восточный ветер, принеся первые побеги" {Чжэн Чжэньдо. Иллюстрированная история китайской литературы ("Чатубэнь чжунго вэньсюэ ши"). Пекин, 1957, с. 727.}. Читатель даже в переводе ощутит своеобразие "саньцюй", с их естественностью, простотой языка, свежими образами и сравнениями, настойчиво возникающей темой любви.

Надо сказать, что многие авторы "саньцюй" XIII-XIV вв. - Гуань Ханьцин и Ма Чжиюань, Бо Пу и Цяо Цзи - прославили свое имя прежде всего в театре, который в эту эпоху испытал бурный подъем. Именно в театре вынуждены были искать тогда приложение своим талантам конфуцианские "интеллектуалы", вытесненные чужеземцами с прежних позиций в обществе. В театре они находили средства к существованию, обилие новых литературных возможностей и относительную независимость от властей. В тесной связи с театром развивалась и поэзия "цюй". Ведь драматург, как правило, был одновременно и поэтом. Но пусть сами драматурги расстались с прежним снобизмом - традиция и история смотрели на "низменные" жанры литературы презрительно. По причине привычного пренебрежения до нас дошло сравнительно немного стихов подобного рода. Так что небольшую подборку их в нашем сборнике можно считать довольно представительной.

Если говорить о выборе, то сделать его среди тысяч поэтов, которые писали о природе за эти одиннадцать веков и чьи творения сохранило для нас время, совсем непросто. В чем-то такой выбор всегда субъективен, ибо, несомненно, найдутся имена, имеющие не меньшее право на наше внимание, чем уже отобранные нами. Однако не только пристрастие переводчиков, но и многовековая традиция стоит за нашим списком авторов. Все они - бесспорные представители своего времени, голос которого звучит в их стихах. Своеобразие мелодики каждого нелегко уловить даже в оригинале, ибо главным оставалось все-таки общее, связывающее традиционную поэзию в единое целое, а любое новшество проявляло себя лишь в канве традиции. И все-таки есть нечто неповторимое, что не позволит ценителю поэзии спутать Ли Бо и Се Линъюня, Ли Бо и Ду Фу...

Задача переводчиков оказалась необычайно сложной, ибо нужно было и передать своеобразие творческой манеры поэта, и создать какие-то соответствия между поэтическими системами, в корне различными. "Регулярный" китайский стих, преимущественно представленный в сборнике, основан не на привычном нам чередовании ударных и неударных слогов, но на чередовании музыкальных тонов, разнящихся по высоте и продолжительности. Эти тона, служащие также словоразличителями, сообщают стиху своеобразную, трудноуловимую для русского уха мелодическую ритмику. И не количество ударных слогов определяет строку, а количество слов, ибо слово было, как правило, односложным. Рифма, которая обычно была сквозной, кажется нам бедной и невыразительной, однако окончания строк все же оставались созвучными, и это делает несколько уязвимой позицию тех, кто старается переводить китайскую поэзию белым стихом". Многочисленные несоответствия между современным русским и традиционным китайским стихом неизбежно диктуют поиск, стремление найти эстетически приемлемое решение опытным путем. Главным для переводчиков, участвующих в сборнике, была попытка создать полноценный русский стих, вместивший содержание, настроение и образы оригинала. Насколько это удалось, кому и в какой мере, судить уже читателю, однако, как думается, чтение доставит ему удовольствие уже потому, что позволит прикоснуться к замечательным творениям старых мастеров слова - мастеров в высоком смысле, ибо само слово было для выражением сокровенных глубин бытия.

Когда-то Лу Цзи так говорил о вечной значимости истинной литературы: "Она тысячелетья пройдет и проложит связующий брод... Она приобщит благодать, в ней сочащуюся, к облакам и дождям" {См.: Алексеев В.М. Китайская литература, с. 265.}, дабы напоить жаждущих. Ныне мир изменился, и мы по-иному смотрим на него, однако есть ценности, которые, кажется, не подвластны времени. В наш стремительный век мы с благодарностью листаем страницы китайских поэтов, мысливших себя едиными с природой, воспринимавших ее не отстраненно, а как бы изнутри и, быть может, именно поэтому так остро ощущавших ее красоту.

И. Лисевич

1 ИЗ ПОЭЗИИ III-VI ВВ. Период Шести династий

ЛЮ ЧЖЭНЬ

Из цикла "ПРЕПОДНОШУ ДВОЮРОДНОМУ БРАТУ"

Одиноко склонилась

сосна на макушке бугра* {*},

А внизу по лощине

холодные свищут ветра.

До чего же суров

урагана пронзительный вой,

Как безжалостно он

расправляется с этой сосной!

А наступит зима -

как жестоки и иней и лед,

Только эта сосна

остается прямою весь год.

Почему же в суровую стужу

не гнется она?

Видно, духом особым

крепки кипарис и сосна.

{* Здесь и далее звездочкой * обозначены слова и понятия, которые комментируются в конце книги.}

ЦЗО СЫ

НАВЕЩАЮ ОТШЕЛЬНИКА

К отшельнику в горы

отправился с посохом я.

Пустынной тропою

к вершинам взбираюсь один.

В скалистых ущельях

не видно людского жилья,

Лишь пение лютни

доносится с горных вершин.

На северных склонах,

белея, лежат облака,

На южных отрогах

алеет кустарник лесной.

По яшмовой гальке

рассыпала брызги река,

Резвится рыбешка,

взлетая над мелкой водой.

К чему мне свирели

и цитры в далеком пути:

Прекрасней и чище

есть музыка в этом краю.

Среди музыкантов искусных

таких не найти,

Чтоб пели, как ветер,

печальную песню свою.

На дне моей чаши

лесной хризантемы цветы*,

Я весь в орхидеях,

цветущих в безмолвии гор.

О, как я хотел бы

бежать от мирской суеты,

Навеки забросив

чиновничий жалкий убор!

СТИХИ О ВСЯКОЙ ВСЯЧИНЕ

Ветер осенний,

все холодней на ветру -

Белые росы*

инеем станут к утру.

Слабые ветви

вечером стужа скует,

Падают листья

ночи и дни напролет...

Там, над горами,

всходит луна в облаках,

Воздух прозрачный

в лунных струится лучах.

Утром, подняв занавеску,

выгляну в сад -

Дикие гуси

в утреннем небе кричат.

К дальним просторам

дух устремляется мой -

Дни коротаю

в комнатке этой пустой.

Долго ль еще скитаться

в чужой стороне?

Сумерки года...

боль и досада во мне.

СЕ АНЬ

ПАВИЛЬОН ОРХИДЕЙ

x x x

Как в былые лета

древним мудрецам,

Погулять весною

захотелось нам.

Мы собрались вместе,

за руки взялись,

Устремились сердцем

к рощам и холмам.

Высятся деревья

в сумраке лесном,

Голая равнина

стелется кругом*,

Небо затянуло

дымкой облаков,

Ручеек весенний

ожил подо льдом.

x x x

Радуясь приходу

благодатных дней,

Мы бок о бок сели,

сдвинулись тесней.

Все вокруг накрыли

сетью облака,

Подхватили лодку

крылья ветерка.

В павильоне каждый

радостен и пьян,

Как Фу Си мудрейший

и почтенный Тан*.

В мире все единой

связаны судьбой -

И ребенок малый,

и старик седой.

СЕ ВАНЬ

ПАВИЛЬОН ОРХИДЕЙ

x x x

Свое полотнище свернул

глубокий мрак ночной,

И вдалеке уже рассвет

повесил свиток свой.

Волшебной влагою дождя

напоена земля,

И теплый ветер всколыхнул

цветущие поля.

Деревья яшмою горят

в синеющих лесах,

Краснеют чашечки цветов

на тонких стебельках.

Мелькают птицы в вышине,

взмывая в облака,

И рыба плещется на дне

лесного ручейка.

x x x

Смотрю на пик

крутой скалы,

Передо мной

высокий бор.

Зеленый плющ

одел хребты,

Бамбук скрывает

гребни гор.

В долине слышен

плеск ручья,

Бьет монастырский

барабан.

Из темных недр

курится дым,

Во мгле сгущается

туман.

СЕ ХУНЬ

ПРОГУЛКА К ЗАПАДНОМУ ОЗЕРУ

Поодаль я слышу

немолкнущий стрекот сверчка,

Вблизи раздается

протяжная песнь рыбака.

Недуги и хвори

давно обступили меня,

Но я все равно

без прогулки не мыслю и дня.

Вот стены и крыши

вдали уже скрыл поворот,

А я неустанно

шагаю вперед и вперед.

Взбегает тропинка,

змеясь, на крутую скалу,

С высокой террасы

смотрю на летящую мглу.

Под ласковым ветром

цветущий колышется сад,

И белые тучи

на горных отрогах лежат.

Поющие птицы

встречают полуденный зной,

Прибрежные травы

омыты прозрачной водой.

Цветы орхидеи

покрыли озерную гладь -

Сумею ль из лодки

душистые стебли сорвать?!

В разлуке с друзьями

и годы, и луны спешат, -

Я снова встречаю один

опоздавший закат.

Но в мыслях я с теми,

что сердцу так дорог и мил,

Как в книге "Чжуанцзы"

об этом Наньжун* говорил.

СЕ ДАОЮНЬ

ПОДРАЖАЮ СТИХАМ ЦЗИ КАНА*, ВОСПЕВАЮЩИМ СОСНУ

Вдали различаю

сосну на высокой горе -

Пышна ее зелень

жестокой морозной зимой.

В мечтах устремляюсь

к дарующим негу ветвям,

Любуюсь безмерной

и грозной ее высотой.

Карабкаюсь в гору -

вершины ее не достичь.

Придет ли на помощь Ван Цяо* -

отшельник святой?!

Со мною в разладе

теперешний суетный век,

Гонима, как ветром холодным,

суровой судьбой.

ПОДНИМАЮСЬ В ГОРЫ

Хребет восточный

грозен и велик,

Пронзает небо

заостренный пик!

На горных кручах -

одинокий скит,

И все вокруг

безмолвие хранит.

Нет, мастера

искусная рука

Не вылепит

такие облака!

И запахи и воздух

этих гор

Меня влекут

в заоблачный простор!

Отныне я

даю себе зарок

В горах дожить

мне небом данный срок.

ГУ КАЙЧЖИ

ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА

Весенней водою

озера полны,

Причудлива в летних

горах тишина.

Струится сиянье

осенней луны,

Свежа в одиночестве

зимнем - сосна...

СЕ ЛИНЪЮНЬ

В ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ ДЕВЯТОГО МЕСЯЦА В СВИТЕ СУНСКОГО ГОСУДАРЯ* ПИРУЮ НА БАШНЕ РЕЗВЯЩИХСЯ СКАКУНОВ. ПРОВОЖАЕМ КУН ЦЗИНА*

Пограничный район

по-осеннему дик и суров,

Собираются в путь

журавли накануне снегов.

Холода наступают -

в полях замерзает трава.

На застывших озерах

блестит подо льдом синева...

В этот радостный час

государю я предан душой,

Расписные знамена

осенней окутаны мглой.

Голосами свирелей

наполнился красный дворец,

Орхидеевый кубок

берет просвещенный мудрец.

Благородством и славой

обилен сегодняшний пир,

И такого веселья

вовеки не видывал мир.

В Поднебесной отныне

царят тишина и покой,

Всякий с радостью вторит

звучанью Свирели земной*.

Вы вернетесь туда,

где морской распахнулся простор.

Сняв чиновничью шапку,

забудете службу и двор.

Ваши весла опустятся

в воду прозрачных лагун,

Только солнце погаснет

и смолкнет звучание струн.

Вас кипящие волны

поднимут на гребни свои,

И лихая упряжка

уже не свернет с колеи.

О покое прибрежном

и во мне пробудились мечты,

И стыжусь я того,

что я пленник мирской суеты.

Вас холмы и сады

красотою своею влекут,

Только я не сумею

от тяжких избавиться пут.

МОИ ЧУВСТВА В ПЭНЧЭНСКОМ ДВОРЦЕ ПО ПОВОДУ ТОГО, ЧТО ГОД БЛИЗИТСЯ К ЗАКАТУ

Я грущу оттого,

что природа меняет свой лик,

Я жалею о том,

что так скоро кончается год.

Песня княжества Чу

отзывается грустью в душе,

Песня княжества У*

мне о доме забыть не дает.

На плечах исхудавших

просторное платье висит,

В волосах у меня

пробивается прядь седины.

На вечерней заре

я сижу в одинокой тоске,

Белохвостая цапля

кричит на исходе весны.

СОСЕДИ ПРОВОЖАЮТ МЕНЯ ДО ПРИСТАНИ КВАДРАТНАЯ ГОРА

Я получил приказ,

покинув град столичный,

От дома вдалеке

найти себе приют.

Я лодку отвязал,

ее волна колышет,

Но думы о друзьях

отчалить не дают.

...Я слышу шум ветвей

дряхлеющего леса,

К сияющей луне

свой поднимаю взгляд,

Но красота небес

и эта даль лесная

От одиноких дум

меня не исцелят.

Мне, хворому, сейчас

не до мирской заботы, -

Мне больше ничего

не надо от людей.

Я покидаю их,

отныне я свободен

И поселюсь навек

в обители моей.

Пусть каждый новый день

и вправду будет новым,

И вы меня, друзья,

утешьте добрым словом.

ВЕЧЕРОМ ВЫХОЖУ ИЗ ЗАЛА СИШЭ*

Вдоль ограды пройдя,

выхожу я из западных врат

И на запад смотрю,

на вершины скалистых громад.

Как вздымаются круто хребты -

над грядою гряда,

Исчезает во мгле

бирюзовая даль без следа!

Утром иней белеет

на красной кленовой листве,

Вечерами туман

проплывает в густой синеве.

Вот и осень прошла, -

мне до боли ушедшего жаль.

В растревоженном сердце

глубокая зреет печаль.

О супруге своем

перепелка тоскует в силках,

Птица, сбившись с пути,

о покинутых помнит лесах.

Как умеют они

об утратах скорбеть... и любить!

Что ж тогда обо мне,

потерявшем друзей, говорить!

В отраженье зеркал

поседевшие пряди блестят,

Все просторнее кажется мне

мой привычный халат.

Я не верю тому,

кто зовет примириться с судьбой -

Только лютня одна

в одиночестве дарит покой.

НАХОДЯСЬ В ОБЛАСТИ ЮНЦЗЯ, С ВОСТОЧНОЙ ГОРЫ СМОТРЮ НА МОРСКИЕ ВОЛНЫ

Вешними днями

вновь начинается год,

Белое солнце

в облачной дымке встает.

Здесь, на вершине,

радостно мне и легко,

Тяжкие думы

так далеко-далеко.

Быстрые кони

топчут в низине цветы

Иль отдыхают

возле крутой высоты.

Рву орхидеи

я на широком лугу,

Дикие травы

рву на речном берегу,

В чаще белеют

ранних цветов лепестки,

В зарослях плещут

волны весенней реки.

Только недолгой

в сердце была тишина;

Грустью внезапной

снова душа смятена,

Не исцелиться

даже волшебной травой -

Только отшельник

ведает высший покой.

ПОДНИМАЮСЬ НА ОДИНОКИЙ УТЕС ПОСРЕДИ РЕКИ

Я на береге южном

устал от бушующих вод,

Снова северный берег

меня красотою зовет.

Все здесь кажется новым,

речные потоки кружат.

Жаль, вечернее солнце

Так быстро пошло на закат.

Гладь вскипела речная,

волна накатила на плес -

Предо мною в сиянье

возник Одинокий Утес.

Облака заиграли

в сиянье лучей заревых,

Успокоились волны,

и ветер над заводью стих.

В мире тайное тайных

сокрыто от взора людей.

Сокровенная мудрость...

кому мне поведать о ней!

Мне пригрезилась та,

что на гребне Куньлуня живет*,

Я в мечтах отрешился

от суетных дел и забот.

Постигаю душой

долгожителя Аня* завет,

Чтоб дойти до предела

судьбою отпущенных лет.

ОСМАТРИВАЯ КРЕСТЬЯНСКИЕ ПОЛЯ В ХАЙКОУ, ПОДНИМАЮСЬ НА ГОРУ КАМЕННАЯ ТАРЕЛКА

В бесконечных скитаньях

никто не утешит меня.

Над морскими просторами

реет воздушный поток.

И не знает никто,

где предел для вскипающих волн,

Что в безбрежную даль

на неведомый мчатся восток.

Где-то слышится песня -

поют собиратели трав,

Чую смутную горечь,

вздыхаю с неясной тоской.

Отправляюсь бродить

на песчаный нефритовый плес

И на красную гору

взбираюсь отвесной тропой.

ВОЗВРАЩАЮСЬ ИЗ СОКРОВЕННОЙ ОБИТЕЛИ В МЕСТЕЧКЕ КАМЕННЫЕ СТЕНЫ, ПИШУ ПОСЕРЕДИНЕ ОЗЕРА

Чем ближе к рассвету,

тем небо ясней становилось,

И вот засияли

и горный ручей и отроги.

И это сиянье

такую вселяло отраду,

Что путник счастливый

забыл об обратной дороге.

Покинув долину

еще предрассветной порою,

Я к лодке спустился -

и сумерки пали на кручи.

Леса над обрывом

окутало мглою тумана,

В неясном дыму

набежали вечерние тучи...

Головки кувшинок

над тихой водою застыли,

Густых тростников

предо мною возникла преграда.

И вот в камышах

я ступаю тропинкою южной,

Чтоб отдых найти

за калиткой восточного сада.

Спокойно на сердце,

заботы меня не тревожат.

В согласии с истиной мудрой

пребуду и впредь я.

Я эти стихи

посвящаю отшельникам здешним:

Быть может, они принесут

мудрецам долголетье.

НОЧУЮ НА ГОРЕ КАМЕННЫЕ ВОРОТА

Я на ранней заре

орхидеи срываю в саду,

Боюсь, что их иней

погубит морозной порою.

Опускается тьма.

Я устроил ночлег в облаках,

Любуясь мерцаньем камней,

освещенных луною.

Доносится гомон

гнездящихся в зарослях птиц.

Качнуло деревья -

прохладой из леса пахнуло.

Ночные неясные звуки

послышались мне,

Потом эти звуки смешались

до слитного гула!

Но кто возликует

от радости вместе со мной!

Вина ароматного

не с кем отведать из чаши!

Мой старый приятель

опять не пришел погостить,

Надеяться тщетно -

не сбудутся чаянья наши...

ИДУ ПО ЛОЩИНЕ, ГДЕ РУБЯТ БАМБУК, ПЕРЕСЕКАЮ ГОРЫ И РУЧЕЙ

Обезьяны кричат.

Час рассвета уже недалек,

Но в безмолвных долинах

еще не рассеялся мрак.

У подошвы горы

собирается легкий дымок,

А цветы полевые в росе

не заблещут никак.

Над обрывом кружит

и змеится тропинка моя,

Возносясь по отвесным уступам

на горный отрог,

Вброд иду по ручью,

поднимая одежды края,

Поднимаюсь все выше

по шатким настилам дорог.

Острова на реке...

то накатит волна, то уйдет.

Я отдамся потоку,

беспечно играя веслом.

По глубоким затонам

озерная ряска растет,

Мелководье речное

покрыто густым камышом.

Подставляю пригоршни

под струи летящей воды

И к лицу нагибаю

весеннюю ветку с листвой.

Возле каменных стен

вижу горного старца следы:

Весь в плюще и лианах

он словно стоит предо мной...

Орхидею срывая,

припомню далеких друзей,

Конопляные стебли

в безмолвной тоске обниму -

Вся природа открыта

душе восхищенной моей!

Как чудесно вокруг,

но зачем это мне одному!

Я на горы смотрю,

забывая о мире людском.

И в прозренье глубоком

не помню уже ни о чем...

НА ГОРЕ КАМЕННЫЙ ДОМ

Я утром прозрачным

брожу в заповедных краях.

Отвязана лодка.

Все дальше плыву по реке.

Проносятся мимо

затоны в цветах орхидей.

Высокие горы, покрытые мхом, -

вдалеке.

Над ними, как шапка лесистая, -

Каменный Дом.

С вершины могучей

срывается вниз водопад.

Пустынные воды -

им многие тысячи лет!

Скалистые пики

здесь целую вечность стоят!

Далеких селений

не слышен здесь суетный шум,

Сюда в непогоду

не сможет дойти дровосек.

Без близкого друга

не мог я отправиться в путь,

Как тот небожитель*,

сокрывшийся в горы навек.

В краю заповедном

отшельников много живет,

Мечтаю о счастье я -

с ними сродниться душой.

Нездешнюю радость

не выразить бедным словам.

Душистые ветки

срываю морозной порой.

НОЧЬЮ ПОКИДАЕМ БЕСЕДКУ КАМЕННАЯ ЗАСТАВА

Я множество троп исходил

между гор и камней,

Десятую ночь

провожу я в лодчонке своей.

Летящие птицы

спускаются мне на весло,

От звезд замерцавших

становится всюду светло.

Восходит, восходит луна,

окруженная тьмой,

Сверкают, сверкают росинки

под ясной луной.

ВХОДИМ В ОЗЕРО ПЭНЛИ*

День и ночь на воде...

Я от долгих скитаний устал.

Красота набегающих волн

неподвластна словам.

Острова на воде...

Мы несемся, петляя меж скал.

Крутизна берегов

преградила дорогу волнам.

Голоса обезьян

так печально звучат под луной!

Выпадает роса

на душистых цветах полевых.

Хорошо зеленеют поля

этой поздней весной,

Собираются белые тучи

на скалах крутых.

Дни и ночи мои

бесконечных раздумий полны,

От зари до зари

на душе десять тысяч скорбей.

На Зеркальном Утесе

смотрю, как блестят валуны,

У Сосновых Ворот

раздвигаю сплетенье ветвей.

Не узнает никто,

что здесь было, в долине Трех Рек,

Ни о чем в Девяти Родниках

не расскажет вода.

В этом мире от нас

все чудесное скрыто навек,

И отшельник-даос

свою тайну унес навсегда.

Огоньки чудодейственных трав -

их нигде не найти,

И волшебную яшму свою

затаила река.

Для чего я внимаю

напеву о дальнем пути?

Только лютня замолкнет,

и сразу приходит тоска...

ЗАКАТ ГОДА

Я тоскою охвачен,

никак не усну.

Да и сон не избавит

от горестных дум!

Лунный свет озаряет

снегов пелену,

Дует северный ветер,

и дик и угрюм.

Быстротечное время

проходит - не ждет,

И я чувствую:

старость меня стережет...

ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЬ И ВХОДИМ В НАНЬЧЭН*

Не устану веслом

брызги волн поднимать.

Как же мне красотой этой

взор утолить!

И хотя не увижу

заоблачных гор,

Что за счастье - на лодке

по заводям плыть!

БАО ЧЖАО

В ТРЕТЬЮ НОЧЬ ТРЕТЬЕГО МЕСЯЦА ГУЛЯЮ В ЮЖНОМ САДУ

Кувшинки собираю

под яркою луной,

Душистый ветер манит

в заоблачный простор.

Травою непролазной

опутан редкий лес,

Сияющее солнце

играет в складках гор.

Над озером прозрачным

густеет синий дым,

Цветочные узоры,

как на шелку, блестят.

Вина с тобою выпьем

вечернею порой,

Пучком травы душистой

украсим наш халат.

В ЗАКАТНУЮ ПОРУ СМОТРЮ НА ЯНЦЗЫ*. ПРЕПОДНОШУ МИНИСТРУ СЮНЮ

В пути так мало

радостных минут!

В закатный час

охвачен я тоской.

Садится солнце.

В тучах гребни гор.

И вот смотрю

во мрак реки ночной...

Речной поток

раздвинул берега,

В густой туман

оделся статный лес.

Лесная даль

без края, без конца.

Грядою туч

сокрыт предел небес.

Все кружит птица,

с другом разлучась,

Зовет его

с небесной высоты.

Постигни душу

птицы в вышине,

И грусть мою понять

сумеешь ты...

Мой господин -

столичный домосед,

Пиры он задает там

каждый день

И все печально

сетует, что я

Живу в глуши

убогих деревень.

ОТВЕЧАЮ ОТШЕЛЬНИКУ СЮ

Из грубого риса

готовят вино в деревнях.

Цветы хризантемы

затеряны в травах густых.

И все же при этом

они благородства полны!

А ну-ка, хозяин,

отведаем прелести их!

Не нужно в нефритовой чаше

вина подавать -

Нам радость приносит

осеннего солнца тепло.

Роскошной посуды

тяжелое злато и кость

Тебе не помогут,

когда на душе тяжело.

ДАРЮ НА ПРОЩАНИЕ ГОСПОДИНУ ФУ

Легкокрылая лебедь

парит над озерной водой,

Одинокому гусю

пристанищем станет река.

Суждено расставание

любящим душам друзей,

И на сердце у каждого

только печаль и тоска.

На восток и на запад

разлетятся в ненастье они,

И на землю опустятся

в дальней чужой стороне,

Чтобы там вспоминать

о покинутых гнездах своих,

Слышать голос друг друга

и видеть друг друга во сне.

Надвигается солнце

на волны холодной реки,

Сиротливые тучи

по мутному небу скользят.

Ослабевшие крылья

расправят и лебедь и гусь,

Промаячат в тумане

и вновь возвратятся назад.

Из цикла "ПОДРАЖАНИЕ ДРЕВНЕМУ"

x x x

Еще не желтеет

речная трава у излук,

А дикие гуси

уже потянулись на юг.

Звенит и стрекочет

осенний сверчок у дверей,

Склоняются женщины

ночью над пряжей своей.

От воинов - тех,

что недавно вернулись домой,

Услышала я о тебе,

мой супруг дорогой.

Как раз далеко на границе

сражение шло,

И я на восток посмотрела,

вздохнув тяжело.

Мой пояс становится мне

непривычно велик,

Гляжу, что ни утро, -

тускнеет мой яшмовый лик.

Воистину участь моя

тяжела и горька, -

Чем ночи длинней,

тем сильнее на сердце тоска.

В шкатулке без дела

пылятся мои зеркала,

Нефритовый цинь*

паутина давно оплела...

x x x

Есть в ханьских владеньях

гряда удивительных гор.

Смотрю на вершины -

возносятся к тучам они.

На склонах тенистых

и летом не тают снега,

В цветущих долинах

прекрасны осенние дни.

Под утро, под утро

видны в вышине облака,

А ночью, а ночью

слышны голоса обезьян.

Тоскую в дороге -

печали терзают меня,

На сердце у путника

боль незалеченных ран.

В дорожной беседке

пускай мне вина подадут,

За винною чашей

мне снова припомнишься ты...

Ах, если бы духом

мы были, как камень, тверды,

А нравом, как шелк деревенский,

мягки и просты.

Из цикла "УЧУСЬ МАНЕРЕ ЛЮ ЧЖЭНЯ"

x x x

Распустились лотосы

на речной воде -

Будто бы по циркулю

рассадили их.

Ветер набегающий

гонит легкий дым.

Жемчугами светится

зелень рек лесных.

Отливает золотом

блеск озерных вод,

Яшма драгоценная -

синева ручья.

Не боюсь, что почестей

я не заслужу,

А грущу, что молодость

пролетит моя.

ПЕЧАЛЮСЬ ОТТОГО, ЧТО ИДЕТ ДОЖДЬ

Потемневшее небо

затянуло сплошной пеленой,

И потоками хлынул

нескончаемый дождь проливной.

В облаках на вечернем закате

и проблеска нет,

В моросящих потоках

по утрам утопает рассвет.

На тропинках лесных

даже зверь не оставит следа,

И замерзшая птица

без нужды не покинет гнезда.

Поднимаются клубы тумана

над горной рекой,

Набежавшие тучи

садятся на берег крутой.

В непогоду приюта

у бездомного нет воробья,

Сиротливые куры

разбрелись у пустого жилья.

От сплошного ненастья

разлилась под мостками река, -

Я подумал о друге:

как дорога его далека!

Я напрасно стараюсь

утолить мою горечь вином,

Даже звонкая лютня

не утешит в печали о нем.

СМОТРЮ НА ОДИНОКИЙ КАМЕНЬ

В благодатной долине

на юг от великой Янцзы

Склон утеса холодный

деревьями густо порос.

На проталинах снежных

краснеют бутоны цветов,

Распустившимся веткам

не страшен жестокий мороз.

Драгоценных ракушек

струится изменчивый блеск,

Лучезарных камней

разливается радужный свет.

Напоенные влагою тучи

идут без конца,

Набегают кипящие волны -

предела им нет!

Допою свою песню

под капли часов водяных,

И тревожные звуки

погаснут рассветной порой.

Быстротечная жизнь...

сколько лет нам осталось еще?

Ах, наполни-ка чарку,

и радость пребудет с тобой!

ПОЮ О ВЕСНЕ

Расставаться с зимою

и осенью, право же, жаль,

Но ничто не сравнится

со светлыми днями весны.

Благодатные ветры

еще не приносят жары,

А последние заморозки

будто и не холодны.

ОПАДАЮТ ЦВЕТЫ СЛИВЫ МЭЙ*

Мой двор окружили

деревья высокой стеной,

Но тяжко вздыхаю

я лишь перед сливой одной.

Ты спросишь меня,

в чем причина печали моей:

Под снегом цветы ее

кажутся яшмы нежней,

Плодам ее спелым

роса не бывает страшна,

Колышутся ветви ее,

когда наступает весна.

Но эти же ветви

поникнут в морозные дни:

Цветы их прекрасны,

но недолговечны они...

Из цикла "ПОДРАЖАЮ "ДОРОЖНЫМ ТЯГОТАМ"*

x x x

Господин мой, видел берег

в зелени речной?

Травы, что мертвы зимою,

расцветут весной.

Господин мой, солнце видел

с городской стены?

Небеса, едва погаснув,

будут вновь озарены.

Но совсем иная доля

суждена на свете мне -

И меня Источник Желтый*

скоро спрячет в глубине,

Путь людской - мгновенье счастья

и страданий череда.

Благодатными бывают

только ранние года.

Я хочу, чтоб было больше

встреч нам суждено,

Чтоб водились под подушкой

деньги на вино.

Для чего мне после смерти

слава и успех?

Жизнью, бедностью, богатством

Небо ведает за всех.

x x x

Господин мой, видел иней

на морозном льду?

Как там холодно и мрачно,

подо льдом в пруду!

Пусть под утро потеплеет

солнечной порой,

Только долго ли продлится

утренний покой?

Наша жизнь на этом свете

пронесется вмиг,

Кто из нас причины смерти

глубоко постиг?

Год ушел, наступит новый -

ход времен неумолим,

Не нужны уже заколки

волосам седым...

x x x

Господин мой, ты не видел

птиц весенний перелет?

В эту пору зеленеют

сотни трав и луг цветет!

Но холодный зимний ветер

вдруг нагрянет из-за туч,

И весеннего сиянья

ускользнет неверный луч.

Вслед за солнцем воссияет

на небе луна,

А душа моя печалью

доверху полна...

ЛУ КАЙ

СТИХИ, ПОДАРЕННЫЕ ФАНЬ Е

Цветущую ветку

вручаю почтовым гонцам -

Далекому другу

пусть вестью послужит она.

Наверно, в Цзяннани*

он к поздним привык холодам,

А с этою веткой

у друга наступит весна...

ШЭНЬ ЮЭ

РЫБНАЯ ЛОВЛЯ

В лодке узорной

с милой подругой вдвоем

Вдаль заплывем мы,

снова назад повернем...

Леска зацепит

стебель кувшинки речной,

Легкие весла

уток пугают порой.

Вот и настала

ночь незаметно для нас, -

В позднюю пору

выпал нам радости час.

ВОЗВРАЩАЮСЬ НА ВОСТОЧНЫЕ ГОРЫ К ОТШЕЛЬНИКУ ЛЮ

Неприступные скалы

стоят бесконечной грядой,

Собирается сумрак

в неясной дали голубой.

На бескрайних просторах,

где ветер порывист и крут,

Придорожные травы

осенней порою растут.

Не успел я вернуться -

и сразу кончается год,

И от этого душу

унылая тяжесть гнетет.

Индевеющий воздух

прохладнее день ото дня.

Но роса на одежде

в пути не задержит меня.

И когда эти горы

покроет весенней листвой,

Я лесную калитку

навеки запру за собой...

В ДРЕВНЕМ ДУХЕ

Спускаюсь с террасы -

старинная лютня в руках,

Брожу одиноко,

томима любовью своей.

У края дороги

стою в заходящих лучах,

И все безутешней на сердце,

и все тяжелей.

Душистую мальву

я рву на росистом лугу,

Гуляю вдоль речки,

подол приподняв от росы.

Парчой одеяла

согреться никак не могу,

В шелках драгоценных -

не вижу их прежней красы.

Равнина вокруг

засияла под яркой луной,

Не знает луна,

что творится сегодня со мной...

УЧУСЬ РАЗГОНЯТЬ ТОСКУ ТЕМ, ЧТО ВАЛЯЮСЬ В ПОСТЕЛИ

Осенние ветры

шумят над широкой дорогой,

Доносится песня

до комнаты южной моей.

Печальный затворник,

лежу в павильоне закрытом

И слышу сквозь дрему,

как хлопают створки дверей.

Пустое жилище

прозрачной наполнено тьмою,

В тиши моей кельи

сгущается призрачный дым.

Высокие окна

завешены сеткой от мошек,

Вечерние птицы

летают над домом моим.

Хотя я привык

к дорогому чиновному платью,

Моря и озера

в делах позабыл навсегда,

Но помню, на склонах

есть роща коричных деревьев,

В закатную пору

мечтаю вернуться туда...

ЧТО БЫЛО У МЕНЯ НА ДУШЕ В СВОБОДНОЕ ОТ ДЕЛ ВРЕМЯ

На свете, говорят,

десятки тысяч гор,

Но холмиком одним

не налюбуюсь я.

Здесь у крыльца есть все

для счастья моего,

И не влечет меня

в далекие края.

Стою на берегу

во влажной духоте,

Разглядываю сад

в открытое окно.

Как изменились в нем

и птицы и листва,

Осенних орхидей

вокруг полным-полно.

Я вижу из окна

ветвистый старый сук

И выхожу к ручью,

что опоясал сад.

Под мертвой чешуей

бамбук зазеленел,

И крылья белых птиц

среди ветвей блестят.

Осеннею листвой

покрылся южный пруд,

И лотосы у башни

северной видны.

Круг солнца за нее

вот-вот уйти готов,

Воздушный полог мой

в сиянии луны...

Пусть разожгут очаг,

нарежут зелень с гряд, -

И молодым вином

я угощу друзей.

Ведь если станем мы

от дружбы уставать,

Порадует ли нас

тепло осенних дней!

ВОСПЕВАЮ ОЗЕРНЫХ ГУСЕЙ

Весенней белою водою

полны затоны и пруды,

Над ними караван гусиный

кружит в небесной вышине...

Выщипывают клювом гуси

речную ряску из воды,

И, снова в воздух поднимаясь,

уносят иней на спине.

Поток бушующий подбросит

их стаю легкою волной,

И вот они уж сиротливо

на одинокий свет летят -

Повиснут в пустоте небесной,

расставшись с вешнею землей,

И машут крыльями своими,

никак не выстроятся в ряд...

Почистят перья торопливо,

и снова их несет вода,

И мнится им, что очень скоро

достигнут старого гнезда.

БАМБУК У СТРЕХИ

Лопнули почки,

ветки топорщит бамбук,

Кажется, весь он

зазеленеет вот-вот,

Пышная крона

сверху накроет стволы,

Зелень побегов

снизу к стволам подойдет.

Ветер подует -

скатится с веток роса,

Выглянет месяц -

тень упадет от ростков:

Выбрали место

возле окна твоего,

Не захотели

жить у речных берегов...

ВОСПЕВАЮ ИЗБЫТОК СНЕГА

Дворик тенистый

белыми убран цветами,

Возле ступеней

вьюга траву замела.

С яшмовой башни

падают белые хлопья,

Зелень вершины

наполовину бела...

ДУМАЮ О МОЕМ СОСЕДЕ, А ОН НЕ ПРИХОДИТ

Вечерние тени

легли от ущербной луны,

Повеяло ветром ночным

на цветущем лугу.

Я знаю наверно,

что друг мой уже не придет.

Хочу улыбнуться,

но слезы сдержать не могу.

У РУЧЬЯ ШИТАН СЛУШАЮ ОБЕЗЬЯН

Как печально звучат

по ночам голоса обезьян,

А к утру над рекой

собирается белый туман...

Голоса обезьян

то с одной, то с другой стороны,

Надо мною с хребтов

нависают вокруг валуны...

Только песнь обезьян

долетит от восточных камней,

Как другие утесы

ответствуют с запада ей...

ВЕСЕННИЕ ЧУВСТВА

Травы несмелые ростки

еще желты наполовину,

И для раскинутых ветвей

еще убор зеленый нов.

Благоухающий наряд

покрыл озерную плотину,

Резной окутан павильон

душистой дымкою цветов.

И даже прошлогодний мох

весною оживает тоже,

Проснулся и ожил ручей

под зимней коркой ледяной,

И стали ранние цветы

на слитки золота похожи,

Сверкая выпавшей к утру

прозрачной яшмовой росой.

КУН ЧЖИГУЙ

x x x

Крутая скала

вознеслась до небесных высот,

Густыми ветвями

путь яркому солнцу закрыт.

На склонах суровых

весной ничего не цветет,

А снег на вершинах

и летом, не тая, лежит...

ФАНЬ ЮНЬ

СТИХИ НА ПРОЩАНИЕ

На восток и на запад

ты уже отправлялся не раз,

И мы снова расстались -

с той поры миновал целый век.

Мы прощались с тобою,

и снег был похож на цветы,

Ты сегодня вернулся,

а цветы так похожи на снег.

САДОВЫЕ МАНДАРИНЫ

Душистые ветки

окутал морозный дымок,

Плоды их округлые

иней убрал белизной.

Зачем им ютиться

по берегу чуской реки?* -

Растут мандарины

за нашей садовой стеной.

СЕ ТЯО

ПЕСНЯ О ТРОСТНИКАХ

Камыши окружили

широкие наши пруды,

Тростниковые стебли

стоят у просторной воды.

Их весною покроет

целебная влага росы,

А по осени иней

коснется их нежной красы.

Тростники эти в бурю

встречают речную волну

И боятся навеки

утратить свою прямизну.

Так все сущее в мире

судьба отмечает сама,

Но особенным знаком -

упорство души и ума!

Я отныне мечтаю

подняться на облаке ввысь,

В бесконечное небо

на крыльях его унестись.

ГУЛЯЮ В ГОРАХ ЦЗИНТИН*

Грядою утесы

уходят в бескрайнюю даль,

Зубцами скалистыми

тянутся вверх к облакам.

Ты только доверься

безмолвию горных вершин,

И в мире чудесном

и странном окажешься там.

Вверху заслоняют громады их

солнечный свет.

Внизу опоясал уступы

прозрачный ручей.

Густые лианы

опутали сумрачный лес,

Деревья сплелись

от макушек до самых корней.

Журавль одинокий

на ранней заре протрубит,

Крик дикого зверя

раздастся во мраке ночном.

Тяжелые тучи

окутают весь горизонт,

Вечерняя изморось

выпадет мелким дождем.

Не зря по тропинке

я долго кружил и плутал:

Откроется мне

одиночество горных громад.

Уйду вдоль ручья,

что манит и манит без конца,

И в далях бескрайних

забуду дорогу назад.

Хочу полюбить

этот странный неведомый мир,

По красным ступеням

дойти до небесной страны.

Любовью своею

оставил меня государь,

Но горные кручи

мне будут вовеки верны.

ДОСАДА У ЯШМОВЫХ СТУПЕНЕЙ*

Во дворце наступит вечер,

опущу жемчужный полог.

Светляков кружится стая -

притаилась, вновь взлетела.

В эти сумерки над пряжей

буду долго я трудиться,

Оттого лишь, что у мыслей

о любимом нет предела...

ПУТЕШЕСТВУЮЩИЙ ПРИНЦ

Уже луга зазеленели

узорным шелковым нарядом,

Уже садовые деревья

покрылись красными цветами.

О том, что милый не вернулся,

ни слова говорить не надо,

Ведь к возвращению его

увянет все убранство сада.

ПРОВОЖАЮ СОВЕТНИКА ВАН СЭНЖУ

Приближается лето.

Прозрачные дни холодны.

Уходящей весной

городские предместья полны.

И цветы и деревья

с узорною схожи парчой,

И озера и месяц

сияют, как шелк расписной.

Почему нам одним

в эти вешние дни суждено

Говорить о разлуке

и пить на прощанье вино!

Провожают тебя берега,

что травой заросли,

Уходящая лодка твоя

исчезает вдали.

Нет, во мне не иссякла

к далекому другу любовь:

Оттого я в тоске,

что уже не увидимся вновь.

В ОЖИДАНИИ ДРУГА

Речные затоны

душистой травой заросли -

Вот будет подарок

для радостной встречи с тобой!

Смотрю и смотрю

на далекий речной горизонт,

Когда же мы встретимся снова,

мой друг дорогой!

Дорога сюда

хотя и не очень длинна,

Но и горы и реки

преградой встают на пути.

С тех пор как уехал,

минули и месяц и год,

А доброму другу

никак до меня не дойти.

Прозрачные ветры

колышут мой полог ночной,

Луна одиноко

стоит у пустого окна.

Когда же я снова

смогу тебя за руки взять,

Прочесть тебе оду

и выпить с тобою вина?

НА ЗАКАТЕ ЗИМНЕГО ДНЯ СИЖУ БЕЗ ДЕЛА

В бесконечных бумагах

наконец-то просвет наступил,

И я смог, распрямившись,

взглянуть на деревья и луг.

Шелестя лепестками,

заполнили лотосы пруд,

И разросся-разросся

окно затенивший бамбук.

Не залатаны щели -

повсюду течет с потолка.

За закрытыми окнами

тишь в комнатенке моей.

В бирюзовом тумане

холодные горы видны,

Вдалеке открывается взору

равнина полей.

Я почувствовал с грустью:

душа моя рвется домой,

И бескрайние дали

мой снова заполнили взор.

И ветра и морозы

свирепствуют ночью и днем,

Разнотравье степное

теряет душистый убор.

Для чего нам звучанье

дворцовых свирелей и флейт!

В тишине все сильнее

усталость от дальних дорог.

Я сойду незаметно

со старой повозки моей,

Над осенним затоном

сорву хризантемы цветок.

УСТРАИВАЮСЬ В ЖИЛИЩЕ

Мой дом в переулке

скрывает вечерняя тень,

На голую пустошь

выходит дырявый забор.

Вдали чуть виднеются

южной реки берега,

В неясном тумане -

подножие западных гор.

Я двери открою

и ветер осенний вдохну,

Увижу из окон

холодный рассвет вдалеке.

Под ветром

колышутся лотосы в старом пруду.

Дрожат от мороза

бутоны их в южной реке.

В Восточной столице*

я б счета не знал серебру,

Но лучше с восточного поля

ячмень соберу...

ЛЮБУЮСЬ ВИДОМ ТРЕХ ОЗЕР

Над бескрайними водами

в дымке горит закат:

Поднимаюсь на пагоду.

Птицы летят домой.

Предо мной расстилается

ровный степной простор,

И с рекою сливается

быстрый ручей лесной.

Все опутано зеленью

в первые дни весны,

Пожелтевшими травами

осенью лес одет.

На закате мерцающем

ранит меня печаль,

А просторам распахнутым

словно предела нет...

СИЖУ И НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЮ

Леса омыло

грозовой капелью,

Душистой влагой

затопило луг.

Лежу, стихи

слагая от безделья, -

А как больному

скоротать досуг!

Редеет в небе

туча дождевая,

Поникли травы

в сумраке лесном.

Я на циновках

аромат вдыхаю:

Как все вокруг

напоено дождем!

Подсолнечник

в окне передо мною,

Раскрылся лотос

в заводи речной.

Калитку инчуаньскую

закрою*

И в Хуайнани*

обрету покой.

Смеркается.

И ветер все сильнее.

Наутро солнце

скроют облака.

Зачем ты, путник,

ищешь орхидею:

Недолговечна

красота цветка.

ЦЮ ЧИ

НА РАССВЕТЕ ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЬ С БЕРЕГА РЫБАЦКОЙ ЗАВОДИ

Рыбацкая Заводь

окутана мглою тумана,

Над Красной Беседкою

ветры уже поднялись.

Задумчивый лодочник

песню поет над рекою,

И птичьими криками

вторит ей горная высь.

Мальчишки, заслышав нас,

вмиг выбегают на берег,

А рядом их матери

молча стоят над водой.

Причудливо сгрудились

острые горные камни,

И в небе теряется

гребень вершины крутой.

Леса и леса -

протянулись рядами деревья.

Речные пески

засверкали сквозь водную гладь.

Лианы нависшие

к берегу нас не пускают,

Скалистые отмели

лодке мешают пристать.

Поистине это

обитель отшельников вечных:

Благое прозренье

даруется нам не на миг,

Пусть с детства я не был

даосскому свисту* обучен -

Даосскую мудрость

отныне я сердцем постиг.

ПРЕПОДНОШУ ХЭ СЮНЮ

На вечерней заре

поднимается ветер осенний,

Деревенские лошади

бродят в дорожной пыли.

Одинокая грусть

оплела меня тысячью нитей.

Неужели, мой друг,

вы ко мне с утешеньем пришли!

С обветшавшей стрехи

наземь падают желтые листья,

И ступени крыльца

все зеленым опутаны мхом.

Глубину моих чувств

не вмещает ни винная чарка,

Ни прекрасная даль,

что видна за осенним окном.

ВЕСЕННИЕ ТРАВЫ У НЕФРИТОВЫХ СТУПЕНЕЙ

Едва пробудились

озерные воды весной,

Как возле ступеней

покрылось все первой травой.

Слабы ее стебли,

цикадам не спрятаться в ней,

И в ней не сумеет

укрыться от глаз воробей.

Но тянется к солнцу,

мешая нефрит с бирюзой,

Зеленое с желтым,

застенчивость с пышной красой...

ЖЭНЬ ФАН

ПЕРЕПРАВЛЯЮСЬ ЧЕРЕЗ ЧЖЭЦЗЯН*

Предутренний ветер

наполнил мои паруса,

Озера и реки

открылись вдали предо мной.

Недавно мы в путь провожали

речную волну,

А ныне умчался

я сам за кипящей волной.

Прибрежные камни

не дарят отрады глазам,

Далекие горы

печалят меня все сильней.

Листва молодая

покрыла редеющий лес,

Багровые скалы -

на месте знакомых полей...

СТРАДАЮ ИЗ-ЗА ЖАРЫ

Предрассветный туман

разошелся от первых лучей,

Сразу стало тепло

на восточной террасе моей.

Сразу стали повсюду

засохшие травы видны,

Раскаленное солнце

у западной встало стены.

Покоробились листья,

платан перед домом засох,

И подсолнечник никнет,

и вянет под солнцем горох.

За двойной занавеской

все тот же томительный зной,

Раскаленные камни

как будто бы дышат жарой.

Словно жемчуг на нитке,

испарины капли на лбу,

От досады вздыхаю,

кляну громогласно судьбу

ХЭ СЮНЬ

СПУСКАЮСЬ С КВАДРАТНОЙ ГОРЫ

Замерзшие птицы

кричат в глухомани лесной,

Осенние звезды

летят над далекой рекой.

Сверкающий иней

узорами белыми лег,

В рассветном тумане

темнеет угрюмый поток.

Беспечная рыба

взлетает над тихой водой,

Бегущие волны

лодчонку торопят домой.

Я в сторону дома

смотрю в нетерпенье опять:

То, кажется, близок он,

то ничего не видать.

Сумеет ли странник,

с тоской озирающий даль,

Развеять на сердце

бездонную эту печаль?..

РАННИМ ВЕСЕННИМ ВЕЧЕРОМ ПРИЧАЛИВАЕМ К БЕРЕГУ. ПОДРАЖАЮ СТИХАМ ЛЮ ЦЗЫИ "НА ЗАКАТЕ СМОТРЮ НА РЕКУ"

Странник вздыхает:

грусть и усталость томит,

Лодку причалил

к берегу вешней реки...

Солнце садится.

Ветер над заводью стих.

Вдаль уплывая,

песню поют рыбаки.

Травы сверкают

там, у предела небес,

Клубы тумана

движутся в зеркале вод.

Вижу, как лодки -

одна не успеет пристать,

Тотчас другая

прочь одиноко плывет.

Мальчик печальный

удочку держит в руках,

Грустная девушка

молча сжимает весло.

В сердце скитальца

тоже печали и грусть, -

Чем он поможет,

раз самому тяжело!

НОЧЬЮ МНЕ ПРИСНИЛСЯ ДРУГ

Чей невидимый образ

тревожит мне душу во сне?

Это друг мой далекий,

и думает он обо мне.

За оконным проемом

колышется водная гладь,

Серебрится бамбук,

озаряя пустую кровать.

Над озерным затоном

ущербная светит луна,

Песня долгого ветра

опять за рекою слышна.

День осенней девятки*

еще не успел промелькнуть,

А душа твоя долгий и трудный

проделала путь.

Неподвижен я, словно

в дремучем лесу сухостой,

Как былинку по полю,

несет тебя ветер степной.

Не найдут тебя письма в дороге -

пиши, не пиши,

Но сердечные чувства

хранятся в глубинах души...

ОТВЕЧАЮ УЧЕНОМУ ГАО

У северных окон

повеяло летней прохладой,

За хижиной тихой

зацвел зеленеющий луг.

Летящие бабочки

дружат с ночными цветами,

Над чистою заводью

редкий склонился бамбук.

Любимых друзей

соберу на хмельную пирушку,

Чтоб длилось веселье

и радости пыл не утих.

Когда же друзьям

надоест наслаждаться застольем,

Быть может, сумею

стихами порадовать их.

ДЕРЕВЕНСКИЙ ВЕЧЕР. ОТВЕЧАЮ ГОСПОДИНУ СУНЮ

Расщелины гор

наполняются дымом прозрачным,

На склонах холмов

выпадают туман и роса.

В ночной темноте

показались за облаком звезды,

Кричат воробьи,

в глухоманные прячась леса.

В покоях пустых

не осталось гостей и приезжих,

Из комнат затихших

веселье ушло навсегда.

Все думы о вас, -

глубина их не знает предела,

Они бесконечны,

как будто речная вода...

НА РАССВЕТЕ ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЬ

Лишь в прозрачной дымке

заиграл рассвет,

Дунул чистый ветер

и туман исчез.

Я в реке заметил

тени облаков

И увидел рощу

у черты небес.

Погляжу, как плещет

по камням ручей,

И перед глазами

вновь речная гладь.

Наконец здоровым

я с постели встал:

Не могу словами

радость передать!

СМОТРЮ НА НОВОРОЖДЕННЫЙ МЕСЯЦ. ПОКАЗЫВАЮ СТИХИ ПОПУТЧИКУ

Едва на ночлег

нас река Хуайхэ* приютила,

Расколотым зеркалом

в небе луна замерцала.

Сегодняшним вечером

путь мы проделали долгий,

Вспорхнувшие бабочки

встретили нас у причала.

Стоим не дыша

на затихшем песчаном откосе,

Вздымает волну

перед нами пучина речная.

О доме скорблю,

и природа охвачена скорбью:

Не мне одному,

видно, выпала участь такая...

В САДУ

Ворота садовые

хлопают множеством створок,

Калитки укромные

всюду скрипят без умолку.

С террасы доносится

стук башмачков драгоценных,

В бамбуковых зарослях

блещут одежды из шелка.

ВОСПЕВАЮ ВЕСЕННИЙ ВЕТЕР

Его все слышат,

но никто не видит,

То он - ненастный вихрь,

то - легкий ветер.

У зеркала

он пудру опрокинет

И тронет лютню,

и она ответит...

СЯО ЦЗЫФАНЬ

ЛЕТНЯЯ НОЧЬ. СИЖУ В ОДИНОЧЕСТВЕ

Срок наступил -

жара пошла на убыль,

Начало новой

близится поры.

Встав у окна,

дышу ночной прохладой.

Как все устало

в доме от жары!

Затихший сад

глядит в пустые окна,

В прозрачной тьме

колышется бамбук.

Поют цикады*

у ступеней мшистых,

Рой светляков*

проносится вокруг.

Ущербный месяц

светит в занавески,

Доносит ветер

терпкий аромат.

Вздыхаю я

о годах быстротечных,

О той волне,

что не вернешь назад...

ДОБРАВШИСЬ ДО ВОСТОЧНОЙ БЕСЕДКИ, ЛЮБУЮСЬ ОКРЕСТНОСТЯМИ

Вечерние воды

потоком стремятся к востоку,

Закатное солнце

торопит приход темноты.

Прибрежные чайки

взлетают с добычею в клювах,

Озерные лодки

колышут ночные цветы.

Стена городская

в безбрежной дали исчезает

Глухие деревни

прижались к равнинам полей.

Пойду я с друзьями

искать ароматные травы,

Ведь я не ищу,

что сегодня в цене у людей.

СМОТРЮ НА ОСЕННЮЮ ЛУНУ

Был Млечный Путь

ночным окутан мраком,

Но свет его

пронзил покровы туч.

Каймой узорной

лег на одеяло

И цитру осветил

прозрачный луч.

Грустит в саду холодном

орхидея,

Под ветром стонет

старый мандарин.

И человек

вздыхает от печали.

Горит свеча.

Он в комнате один.

В ЗАДНИХ ПОКОЯХ ДОМА* СЛУШАЮ ЦИКАД

Лишь только налетит

прозрачный ветер,

Они с листвою

над землей летят.

Взлетают ввысь,

от птиц голодных прячась,

Поит росою

их цветущий сад.

То застрекочут вдруг

в ботве гороха,

То павильон мой

песней огласят.

Наверное, никто

на этом свете

Не сможет спеть

печальнее цикад.

ЛЮ СЯОЧО

НОЧЬЮ НЕ МОГУ ЗАСНУТЬ

Тянется ночь.

Мою душу тоска охватила.

Грустные думы

прогнать я сегодня не в силах.

Ворот распахнут,

сижу в одинокой печали,

Встану в дверях,

озирая окрестные дали.

Ветру звучащему

глушь отвечает лесная,

Всходит луна,

в проплывающих тучах сверкая.

Листья скользят,

прижимаясь к окошку ночному.

Близится осень.

Цветы распустились у дома.

Ночи длиннее,

- дни быстротечнее стали,

Вот почему

и на сердце так много печали.

СЕ ВЭЙ

ПЕРЕПРАВЛЯЕМСЯ ЧЕРЕЗ ХУАНХЭ. СОЧИНЯЮ СТИХИ ПО ПРИКАЗУ СВЫШЕ

Вечерней мглой

простор равнин объят,

Холодный ветер.

Пасмурный закат.

Простились днем

С Долиной Золотой

И вот стоим

над Желтою рекой*.

Там заяц затерялся

средь равнин,

Остался синий

селезень - один...

Рыданий в горле

застревает ком,

Печальных слез

не вытрешь рукавом.

Мой государь

неласков стал со мной

Вздыхаю тяжко

о судьбе такой.

СЕ ЦЗЮЙ

БАШНЯ, ВОЗНЕСШАЯСЯ К ОБЛАКАМ

Черепичная крыша

блестит меж узорных стропил,

Одинокую башню

макушками лес окружил.

Высотою поспорит

с Колодцем из яшмы* она,

Открывается взору

вдали Золотая волна*.

Мне почудилось, будто

прохладой повеяло вдруг.

В эту раннюю осень

торопятся гуси на юг.

Здесь рождаются строки

о друге, которого нет,

Озирая просторы,

слагает напевы поэт.

Вдохновение дарят

просторы бескрайних лугов,

Постигаю значенье

летящих во мгле облаков...

ИНЬ КЭН

В ЗЕЛЕНИ ТРАВ ПЕРЕПРАВЛЯЮСЬ ЧЕРЕЗ ОЗЕРО

Границы озерные

вешней водою полны,

На ласковых волнах

узорные лодки скользят.

Юаньская заводь*

в цветах абрикоса стоит,

Над водами Сяна*

весенний плывет аромат.

Темнеют пещеры

вблизи Камышовой Горы*,

Сливаются реки

в Ущелье, Где Бродит Шаман*.

Окутаны дымкой

прозрачные дали небес,

Пронизанный солнцем,

сверкает плывущий туман.

Торопится лодка

к далекому лесу пристать,

Озерные птицы

на мачтах высоких сидят.

Никто не измерит

бездонной речной глубины.

Высокие травы

не выпустят лодку назад...

СМОТРЮ, КАК УДЯТ РЫБУ

На прозрачной реке

затихают вечерние волны,

И на веслах проносится

легкий рыбацкий челнок.

Нитка шелковой лески

уходит в глубины речные,

Над крючком и насадкой

колышется темный поток.

Запоют рыбаки -

их напевы летят над водою,

Отражения весел

в воде возникают порой.

Обращаюсь я к тем,

кто забросил чиновничью службу:

Пусть волна голубая

откроет вам берег речной...

СЮЙ ЛИН

БРОЖУ ПО САДУ ВНУТРЕННЕГО ДВОРИКА В ПОИСКАХ ПРОХЛАДЫ

Бывал я когда-то

на севере северных гор,

А ныне я выбрал

Восточного моря восток.

Вдыхаю прохладу

под сенью высоких садов,

Смотрю, как цветы

осыпаются дружно у ног.

На узких тропинках

ничьих не осталось следов!

Шалаш камышовый

давно не встречает гостей.

Сыграю на цитре -

услышит бамбуковый лес,

И чарку за здравье

платановых выпью аллей.

2 СТИХИ И РОМАНСЫ VII-X ВВ. Период Тан и Пяти династий

ПОДНОШЕНИЕ ВАН ЛУНЮ

Ли Бо ступил на борт челна.

Вот и попутная волна.

Вдруг - песня... донеслась она

под топот скакуна.

Глубины персиковых вод*

хоть в десять тысяч чи!*

Ван Луня дружеское сердце

не знает вовсе дна.

ЛИ БО

{* Подстрочные переводы стихотворений Ли Бо подготовлены И. Лисевичем.}

ОДИНОКИЙ ГУСЬ

Гусь одинокий*,

мучимый жаждой великой,

Летит и роняет

стаю зовущие крики.

Кто посочувствует

тени этой летучей?

Потеряли друг друга

в нескончаемой туче.

Взор обрывается -

всюду мерещится что-то,

Больше отчаянье -

явственней шелест полета!

Вон в поле вороны...

не связаны мыслью одною,

Только кричат, суетятся

беспутной толпою.

РАССВЕТ И ЗАКАТ*

Солнце встает

из восточных змеиных тенет,

Словно восходит

с самого дна земного.

Небо измерит - и снова

просит приюта у западных вод.

Где ж, наконец, стены крова,

где шестерка драконов* ночлег обретет?

Солнцу дано,

раз возникнув, не прекращаться.

А человек - не эфир изначальный*,

где уж ему уходить - возвращаться!

Ветру весны за свой рост

не благодарна трава.

За листопад на небеса

не станут роптать дерева.

Кто подстегнет

четыре времени года бичом?

Для тысяч вещей

положен приход и уход.

Си Хэ!

Си Хэ!

Ради чего ищешь свой кров

в пучине времен - пустыне отверженных вод?!

Как велика сила духа

Лу Яна!

Остановившего миг

ударом копья!*

И не избегнут

ни лжи, ни обмана,

Если противятся Небу,

не следуют Дао - Пути Бытия.

Эй, по Великую Глыбу*

раздайся, сума.

Сам ведь не знаю предела,

как беспредельность сама.

НОЧЛЕГ С ДРУЗЬЯМИ

Вековую скорбь долой -

избываем свои беды!

Выпиваем чередой

сто кувшинчиков вина.

Глубока, прозрачна ночь,

и чиста река беседы.*

Ослепительна луна...

мы не спим или она?

С хмелю в горы забредем

и возляжем, где попало,

Изголовье - мир земной,

небо - чем не одеяло!

ВОПРОС И ОТВЕТ В ГОРАХ

Пытали однажды:

мол, что за нужда -

В нефритовых скалах

гнездо себе вью?

В ответ улыбнулся

и промолчал,

А сердце запело:

свободу люблю...

Стремнина

персиковых лепестков,

Летящих с обрыва

в ущелье теней.

Лишь здесь - небеса,

и земля - только здесь,

А не среди

людей!

СЛУШАЮ, КАК ЦЗЮНЬ, МОНАХ ИЗ ШУ*, ИГРАЕТ НА ЦИНЕ

Монах из Шу берет

зеленую с узором*...

На западе под ним

утес Бровей Крутых.

Едва коснулся струн -

подхватывают хором

Сосновые леса

в ущелинах земных.

Врачуя гостя дух,

уже поют потоки,

В заиндевелых

звон стоит колоколах*...

Подкравшийся закат

позолотил отроги.

И вновь в который раз

смеркается в горах.

ПЕСНЬ ЛУНЕ ЭМЭЙШАНЬСКИХ ГОР*

Луна Эмэйшаньских гор,

полумесяц осенний!*

В реке Усмиренных Цянов*

купаются тени...

От Чистых Ручьев плыву

по дороге к Трем Безднам.

Тоскую... к Юйчжоу*

спускаюсь вниз по теченью.

В ОДИНОЧЕСТВЕ СИЖУ НА ГОРЕ ЦЗИНТИНШАНЬ

Растаяла стая,

изведав предел восхожденья.

Одно только облачко

праздно плывет в отдаленье.

Глядим друг на друга -

и наглядеться не можем...

Воистину это

Беседка Благоговенья*.

ИЗ ГОРОДА ПЕСЧАНЫЕ ХОЛМЫ* - К ДУ ФУ

Как попал сюда -

или с прихоти какой? -

Прямо с облаков

в град Песчаные Холмы.

Слышно за стеной -

древо, что древнее тьмы,

День и ночь шумит,

вечный мне сулит покой.

Луское вино*...

пью, но не пьянит оно.

Песни царства Ци...

равнодушен к ним давно.

Думы - волны Вэнь...

все о Вас, о Вас, мой друг,

Полою водой

устремляются на юг.*

ПЕСНИ ОСЕННЕЙ СТАРИЦЫ*

Старицы по осени

с осень долготой.

Свист ветвей наводит

на душу тоску.

Путник ищет брода,

ходит сам не свой...

К Терему Великому*

скорбь свою влеку.

Был сей миг на западе

в Вечной Тишине*,

А теперь внимаю

шумной быстрине.

Грусть свою вверяю

трепетной волне.

Может быть, и ты

тоскуешь обо мне?

Горьких слез пригоршню

воды унесут -

Пусть хотя бы слезы

Славный Край* найдут.

ПЕСНЯ О СЕВЕРНОМ ВЕТРЕ

Дракон-Свеча

у Двери Стужи обитает,

Чуть приподымет веки -

на весь свет - рассвет...*

Неужто солнцу и луне

сюда дороги нет?!

Лишь ветра северного шквал

с разгневанных небес слетает.

Огромные, с циновку,

цветы метели с Ласточкиных гор*

За слоем слой

ложатся на террасу Сюаньюаня*.

Ючжоу... На исходе года...

Женщины печальный взор...

Умолкла песня,

брови-бабочки сломались... Ожиданье.

К воротам прислонясь,

прохожих озирает лики.

И мужа вспоминает.

Сполна хлебнул он лиха -

И глад и хлад у врат Стены Великой*.

Как жаль его, прожившего толику!

Простившись с ней, он меч воздел -

Ворвался враг в родной предел...

Остался ей колчан

с тигровым золотым узором,

В котором пара

с белым опереньем стрел,

Где паутину свил паук

и пыль легла густым убором.

Жизнь этих стрел вотще прошла:

Возврата нет тому,

кого могила ратная взяла.

И было видеть их -

невыносимо!

Спалила все -

и вот они - зола...

Так - если воды Хуанхэ

плотиною остановимы,

То ветер северный и снег -

вовек неодолимы.

В СЮАНЬЧЖОУ, В БАШНЕ СЕ ТЯО* ПИРУЮ НА ПРОЩАНЬЕ С ГОСПОДИНОМ ШУ ЮАНЕМ

Тот, кто покинул меня и ушел

солнце вчерашнего дня не вернет.

Тот, кто смутил мое сердце,

с солнцем сего дня найдет тьму забот.

Ветер протяжный на тысячи ли*

вдаль провожает гусей.

К ветру лицом - все нипочем -

в башне кутить веселей.

В сердце Пэнлая* пылает века

кости цзяньаньской строка*.

Ей не уступит Се Малого стих*,

чист, как струя родника.

Вновь пробуждаются образы в нас,

мысли, как птицы, вольны,

В небо ночное взлетают они

глянуть в зерцало луны.

Меч обнажив, рассекаю реку -

так же бурлива река.

Ковш осушив, пресекаю тоску -

так же тосклива тоска.

Жизнь человека в юдоли земной...

это меж строк опущу!

Волосы завтра с зарей распущу,

на воду лодку спущу*.

УДАЛИВШЕМУСЯ ОТ МИРА ПОЧТЕННОМУ НАСТАВНИКУ, ИЩУЩЕМУ ГАРМОНИЮ

Гол_у_бит небеса

вершин лазурных стая.

Годам потерян счет,

даль без конца и края.

Отшельник ищет Путь

и тучу понукает*,

У древа бытия

в язык ручья вникает.

Там нежные цветы,

там черный буйвол дремлет

Высоких сосен шум -

им белый аист внемлет.

Пока искал слова -

на воду солнце село.

Спускаюсь в дым сует

из горного предела.

ПОЮ О РАССТАВАНИИ С ГОРОЙ МАТЕРЬ НЕБЕС*, ПО КОТОРОЙ ГУЛЯЛ ВО СНЕ

О далеком острове Инчжоу*

рассказал моряк.

Прячут его волны-исполины,

сокрывает мрак,

не дойти никак.

Молвил и о Матери Небесной

некто из Юэ*,

Что из пены горней возникает

в радужном огне,

в яви и во сне,

И уходит в небо - как дорога,

словно столп, стройна,

Пять Вершин* - как выдернула с корнем,

вовсе не видна

Красная Стена*,

Даже и Небесная Терраса* -

в сорок восемь тысяч чжан* -

И она покорно голову склонила

пред владычицей небесных стран.

Молвленным путем от Матери Небесной

перейти бы вброд, доверясь сну,

Озера Зеркального луну*

и попасть в Юэ и У.

Вот луна озерная пронзает

тень мою насквозь,

До Точащего* сопровождает,

где и довелось

Князю Се заночевать когда-то...*

Незабвенный миг.

Здесь и ныне голубые реки,

заводей прозрачных лик,

обезьяний крик.

Горные сандальи

князя Се надел,

По ступеням туч ненастных

во плоти взлетел.

Средостенье...

вижу, всходит солнечный из моря круг.

В выси горней -

слышу - зорю бьет Заоблачный Петух*

Бездорожье... тысячи извивов,

поворотов тьма,

Одурманенный цветами, пал на камень,

как сошел с ума,

навалилась тьма.

Рев медведей, стон драконов, грохот скал"

звон родников.

Оторопь берет при встрече

с духами лесов,

с трещинами ледников.

Тучи, полные дождя,

ах, черны-черны.

Реки, дымкою дымя,

ах, мутны-мутны.

Раскололось небо, разломалось:

грянул гром впотьмах.

Пики, скалы, горы и пригорки -

разлетелись в прах!

Отворились Каменные Двери,

отгремела падь.

Вот он Путь в Небесные Пещеры* -

жить - не умирать!

Затопила темень все пределы,

и не видно дна.

Золотые пагоды, террасы

озаряют солнце и луна...

Радуга нарядов, ах,

ветер - конь земли.

Облаков владыки, ах,

наземь толпами сошли.

Феникс тянет колесницу,

тигр по струнам бьет - внемли!

А бессмертных сколько, ах,

сколько конопли...

Вдруг коснулся страх души нетленной,

дрожь в душе земной,

Дикий вихрь испуга,

долгий стон немой.

И - все то же: валик и циновка...

оборвался сон,

Распростился с тем туманом,

той зари лишен.

Вот бы так и в мире преходящем:

радость на весь срок...

Испокон веков текут заботы -

воды на Восток...

Разлучен с Владыками... вернусь ли?

примут ли в бессмертный хор?

Что же, пестуй Белого оленя*

среди черных гор

И для встречи с Матерью Небесной

выйди на простор.

Или что - ломать в угоду брови,

спину гнуть в кольцо?!

Скажут ли тогда "открытый сердцем",

поглядев в лицо?

ДУ ФУ

{* Подстрочные переводы стихотворений Ду Фу подготовлены И. Лисевичем.}

ДЕНЬ ЧЕЛОВЕКА

С самого первого дня

и до дня человека*

Не было часа без облака

в небе от века.

Град и снега...

вот и иволги не появились.

Стужей встречает весна,

и цветы не раскрылись.

За водопадами вслед

осыпаются тучи,

Ветер в печаль повергает

лиловые кручи.

Пряди всклокочены -

путы индийской полыни -

Толку что - с нитями шелка*

их сравнивать ныне!

БЕЛЫЕ РОСЫ

В белых росах на заре

мандарины-корольки.

Конный одиночный след

у светающей реки...

Расцветают "камнедержцы"*

в пробудившемся саду.

В лодке ширь переплываю,

по течению иду.

Через борт склонясь, любуюсь:

счастью рыбок нет границ.

Оглянувшись, плетью взгляда

с веток спугиваю птиц.

Шаг за шагом постигаю

красоту осенних дней!

На пути уединенном

опасаюсь тьмы путей...

НА РЕКЕ

Дождь на реке

льет, изо дня в день, сил набирая.

Свищет-свистит

осень Тернового Края*.

Листья с дерев

ветер уносит с собою.

Вечная ночь

кутает в шубу соболью...

Слава, почет...

в зеркало зри поминутно!

Все, что обрел, -

сирая в лодке - каюта.

Страшно порой:

взыщет вдруг плату хозяин.

Старость, уход...

сроки назначить нельзя им.

РЕЧНАЯ ЛУНА

Луна обгоняет

медлительных волн череду.

На башне высокой,

терзаемый мыслями, жду.

По краю небес

скитаюсь немыслимый срок.

Давно уж послал

окропленный слезами платок*.

В хрустальной росе

даже тени и те скруглены.

В Серебряной Речке*

на дне половинка луны.

Кто весть принесет,

письменами вышив парчу?*

Нахмуривши брови,

гашу, наконец-то, свечу...

ДОЖДЬ

Тысячи деревьев... тучи,

влажный мрак.

А над цепью горной

день дождем набряк.

Двери ветра настежь -

не закрыть никак.

Птиц речных в укрытье

возвращает страх.

Вот в акульем доме

застучал станок*,

Лодки дровосеков.

Лес валить не срок!

Чистотой, прохладой

яд тлетворный смыт...

Помыслы ветшают*...

Ввысь, на Башню, в скит!

В СНЕГОПАД

Стенают в битвах

сонмы отлетевших душ.

Их отпевают

только плакальщики-старцы*

Над полосой заката

сплотились толпы туч.

Неудержимый снег

кружит в метельном танце.

В углу горлянка-тыква...

нет з_е_лена вина*.

В печурке тлеют угли...

да греет ли она?

Давно вдали от мира,

и нет вестей совсем,

Тоскую за письмом...

кому пишу, зачем?

ПЕРЕПРАВА У БЕЛЫХ ПЕСКОВ

Тропка узкая

над берегом петляет.

Переправа

тропку прыткую глотает.

В челн вхожу,

качаясь и кляня помеху.

Ухожу далеко

в Облачную реку*.

Холод неба

за пределами пустыни.

Час заката...

мы же только посредине.

Конь храпит мой,

тянет в северные страны.

Жадно пьют,

перекликаясь, обезьяны.

В ясных водах

дно усеяно камнями.

Отмель белыми

усыпана песками.

Возвращенье

от печалей избавляет*,

От недугов тяжких

разом исцеляет...

Держат скалы

смертоносные откосы.

Волны рушатся

в объятия хаоса.

На ветру стою один.

Пора обратно.

Сжав поводья,

вновь вздыхаю троекратно.

ВОСЕМЬ СТАНСОВ ОБ ОСЕНИ

I

В жемчуге рос вянет листва,

клены, вся роща редеет.

Горы Ушань, ущелье Усянь -

духом уныния веет.

Волны на стрежне встают в полный рост,

в небе самом волненье.

Тучи над крепостью ветер сплотил,

слил их с земною тенью.

Лес хризантем снова в цвету...

слезы иных дней жизни.

Челн одинокий в вечном плену...

сердце в садах отчизны.

Всюду в ходу нож и аршин:

шьются на зиму платья.

Белый Владыка высью пленен...

грохот вальков на закате.*

II

Одинокая крепость Куйфу*,

солнца косые лучи.

В стороне, где Северный Ковш*,

блеск столицы в ночи.

Обезьяны вопят... слезы душа

при третьем их крике льет.*

Еду посланцем, может быть, зря...

восьмой луны плот.*

Зала скрижалей, курильниц дым

не витает уже в головах.

Башни белеющий парапет,

тоскует свирель впотьмах.

Ты посмотри! Как прежде была

в плюще и на скалах луна,

Так и сейчас озаряет тростник

и мискантов цветы она.

III

Тысяча домов под защитой гор...

утра зоревой покой.

День за днем сижу в башне над рекой,

в легкой дымке голубой.

На воде ночной дремлют рыбаки,

на волнах тщеты своей.

Ласковая осень... ласточки-птенцы:

в воздухе "фей-фей", "фей-фей".

Куан Хэн* радел, с докладами входил -

к славе не обрел пути.

Книгам* посвятил жизнь свою Лю Сян* -

дело сердца не в чести.

Сверстники мои, соученики...

все без малого в чинах.

На Пяти Холмах* в дорогих мехах...

на откормленных конях.

IV

В Чанъани бьются, говорят,

как в шахматной баталии.

Событий хватит на сто лет...

не превозмочь печали.

Вельмож усадьбы и дворцы

не в тех руках, что прежде.

Одежды те же и убор -

но не на тех, что прежде.

На северных заставах гром*,

бьют гонги раз за разом.

На запад колесницы мчат

переные указы.*

И рыбы и драконы спят*,

студеная водица.

Страна родная... мирный кров...

к вам мысль моя стремится.

V

Обитель горняя - дворец Пэнлай* -

к Наньшань* вратами обращен.

Злащеный столп Чэнлу*...

там, где Небесная река и дождь времен.

На западе пруд Яшмовый - в него

царица-матерь Запада вошла.

С востока фиолетовая мгла

уже заставу Хань обволокла.*

Два облака - фазаньих два хвоста,

два опахала овевают трон.

В короне солнечной дракона чешуя,

лик государя озарен.

Один лежу на берегу реки...

стремительны вечерние года.

Давно ли у лазоревой цепи

влачил на перекличке цепь стыда?*

VI

Горло ущелья Страх За Спиной*,

корень излуки Речки Кривой.

Тысячи ли... осенней порой

скрадены белой мглой.

Венчик Цветка, двойная стена*

духом величия напоена.

Лотосовый запущенный сад...

правит в нем скорбь одна.

Полог жемчужный, резные столбы,

желтых цапель парад.

Вожжи парчовые, бивни мачт,

белые чайки парят.

Сил нет смотреть: жаль эту даль...

пляски минувших дней.

Самое сердце Циньской земли...

вотчина древних царей.

VII

Озерная гладь Куньмин...*

воистину подвиг в веках!

Штандарты, стяги Уди*

прямо стоят в глазах.

Ткачиха надежду ткет*...

луна как сама тщета.

Ветер вздымает хвост

каменного кита.*

Колышется рис в волнах,

уходит на дно во мрак.

Роса холодит лотоса скит,

пыльцы пурпурный прах.

Застава у горных врат,

дорога о двух крылах.

Не счесть здесь озер и рек...

один лишь старик-рыбак*.

VIII

Куньу*, Юйсу... сами собой

вьются дороги, змеятся пути.

Башни Лиловой северный склон

катится в зыбь Мэйпи.*

Красные рисинки... видимо, их

порастерял второпях попугай.

Ветви павлонии... прячут гнездо

фениксов* - птиц, прилетавших в наш край.

Зелень с красавицами собирал...

на языке все секреты весной.

С сянями плыли* в лодке одной,

затемно переносились домой.

В прошлом с природой спорила кисть.

Слово творила, а не слова.

Белый, как лунь... пою эту даль...

клонится долу моя голова.

ДАЙ ШУЛУНЬ

x x x

Трава на заставе,

Трава на заставе -

Всюду трава на заставе.

Годы солдата старят.

На север от гор

И на юг от гор

В сумерках белый снег.

На тысячу ли

И на тысячи ли

Месяца яркий свет.

Яркий свет,

Яркий свет...

Звуки хуского рога* -

От них мне покоя нет.

ВЭЙ ИНУ

x x x

Млечный Путь,

Млечный Путь

Льет в предрассветную пору

Свет на осенний город.

В печали наверх поднимаюсь

И вдаль

Смотрю с мечтой о тебе.

В разные стороны

Нас развести

Угодно было судьбе.

Нас развести,

Нас развести...

Есть Млечный Путь на небе,

А нам нет друг к другу пути!

ВАН ЦЗЯНЬ

x x x

Ива ты, ива,

Ива ты, ива,

На отмели у причала

Под блекнущими лучами!

Лодка уходит

В безбрежный простор,

Прочь от родной земли.

Расстался с любимой

Торговый гость,

Сердце его болит.

Сердце болит,

Сердце болит...

Фазан, потеряв подругу,

Стонет в ночной дали.

ЛЮ ЮЙСИ

x x x

Весна ушла,

С лоянцами* простясь.

Ей на ветру

Ветвями машет ива.

Сверкнет

На листьях орхидей роса,

И кажется, -

Стоят они в слезах...

И грустно на душе,

И сиротливо.

x x x

Видны повсюду персика цветы,

От них вершина горная красна.

И Шу-река стремится с высоты,

И бьет о берег вешняя волна.

Любовь твоя - как персиковый цвет,

Что отцветет, едва лишь расцветет.

Тоске ж девичьей и предела нет,

Как нет преграды для весенний вод.

ВЭНЬ ТИНЪЮНЬ

x x x

Я причесалась

И спешу скорей

Окинуть взглядом с башни

Даль речную.

Там всюду лодки,

Только нет одной...

Косой луч солнца

Гаснет над волной,

И отмель погрузилась

В тьму ночную.

x x x

Встрепенулся в испуге

Гусь на отмели южной.

А на тысячу ли в округе

Посвист вьюжный.

Повод яшмовый,

Удила,

С острием золоченым

Стрела.

Что ни год -

То поход.

Скорбь разлуки разлита

В разрисованной башне,

Где за ширмой расшитой

Одиноко и страшно...

Полыхая, в саду

Абрикосы цветут.

x x x

Луна бледнеет, звезд почти что нет.

И колокол за шторой прозвенел,

И возвестила иволга рассвет.

На орхидее щедрая роса,

Полощет ива ветви на ветру,

В цветах опавших утопает сад.

Как в том году, гляжу с балкона вдаль.

Здесь, в тереме забытом, я одна,

Все та же на душе моей печаль.

Весна уходит, все грустнее мне,

И радость прошлого - как в смутном сне.

ВЭЙ ЧЖУАН

x x x

Инея блеск. А может,

Это луны мерцанье.

Где-то за горизонтом

Крики гусей весь вечер.

Под вышитым одеялом

Тепло мне, и нет желания

Встать с обогретой постели,

Зажечь погасшие свечи.

Вокруг

Тишина разлита,

Лишь слышу

Листвы трепетанье.

Едва я засну, как снова

Тебя в сновиденьях встречу.

ЛИ ЮЙ

x x x

С рассветом

Луна заходит.

Свой ночлег покидая,

Куда-то плывут облака.

Откинувшись на полушки,

Одна в молчанье мечтаю,

Грежу о травах душистых,

Зеленые вижу луга...

Крик одинокого гуся

Донесся издалека.

Иволга прочь улетела,

И лепестки, опадая,

Мечутся на ветру.

И во дворе и в доме

Стоит тишина глухая,

Цветов запоздалых не трону,

Пусть ярче алеют вокруг -

С пирушки долой возвращаясь,

Заметит их нежный друг.

x x x

Маленький сад опустел,

Царит во дворе тишина.

Лишь не смолкает валек,

И ветер с ним заодно.

Мне теперь не заснуть,

А ночь бесконечно длинна.

Звуки и лунный свет

Льются в мое окно.

x x x

Опали цветы, сменился

Красный наряд зеленым.

Быстро весна промчалась -

Даже и не заметил!

Что сделаешь, если утро

Встречает дождем студеным,

И вечер в свой час приходит,

И с ним непогожий ветер!

Блестят на румянах слезы,

И на душе смятенье.

Радость короткой встречи

Когда еще повторится?

Так повелось, что людям

Грусть суждена от рожденья.

Она - как поток бескрайний.

Что на восток стремится!

x x x

Один на Западной башне

Стою, погруженный в думы.

Месяц - словно на небо

Кто-то крючок забросил.

Страшась тишину нарушить,

Не шелохнутся утуны*.

Там, на дворе, притаилась

Тихая, ясная осень.

Ножницами не обрежешь

Злую тоску разлуки.

Чем больше я сокрушаюсь,

Тем больше смятеньем охвачен.

А может, что-то другое -

Причиной душевной муки,

Что в самых своих глубинах

Сердце давно уж прячет?..

x x x

Гор гряда,

И еще гряда,

Высокое небо над ними.

В дымке прозрачной стынет поток,

Лодка, как будто кленовый листок,

В чужой стороне гонимый.

Цвели хризантемы

И отцвели.

Вижу я: гусь крылатый

Вернуться с заставы спешит дотемна.

Ветер за шторою. Всходит луна.

И мне только нет возврата.

x x x

Безмерна скорбь.

Приснилось ночью мне,

Что я в дворцовом парке,

Как бывало...

Драконы-кони,

Колесниц поток,

Кругом цветы,

И в небе

Лунный рог -

Весной дышало все

И ликовало.

x x x

Мечты меня

Уносят далеко.

Теперь весна на юге.

Дни цветенья.

И лодок живописный хоровод

Под музыку скользит

По глади вод.

Над городом -

Цветущих ив пыльца

И белый пух...

И толпам нет конца -

Все на цветы

Взирают с наслажденьем.

x x x

Мечты меня

Уносят далеко.

Теперь на юге

Наступила осень.

И на просторах

В десять тысяч ли

Повсюду

Краски осени легли.

Забытый челн

Снесло в камыш волной,

И с башни,

Что белеет под луной,

Свирели голос

Ветерком доносит.

x x x

Год и полгода еще в разлуке!

Так печально вокруг и уныло.

С мэйхуа белоснежною стаей.

Лепестки на ступени слетают.

Подметешь их, и все как было.

Нет, не верю залетному гусю.

В край родной не вернуться мне снова.

Вдаль уходит, теряясь, дорога...

И растет и растет тревога,

Как трава на лугах весною.

3 СТИХИ, РОМАНСЫ, ПОЭМЫ X-XIII вв. Период Сун

ОУЯН СЮ

СТИХИ В ДРЕВНЕМ СТИЛЕ* МЕЛОДИЯ ЦИТРЫ В ДУХЕ ПОЭЗИИ ЦЗЯ ДАО*

Нам древних лицезреть

Не суждено людей,

Но цитра тех времен

И в наши дни жива.

Когда она поет,

Как будто вторя ей,

Доносятся до нас

Забытые слова...

Так вот: я слышу звук.

Когда струна дрожит, -

Но тайну скрытых слов

Сумею ль разгадать?

У изголовья мне

Не лучше ль положить

Старинный инструмент

И до рассвета спать?

Мне снится: славный муж*

Пришел из тьмы времен.

И был величествен

И строг его наряд.

Чуть на постель присев,

Взял эту цитру он,

И тут же зазвучал

Романс на южный лад*.

Аккорд, еще аккорд -

И дождь, и ветра вой.

Еще аккорд, еще -

Взметнулись тучи ввысь.

Все твари, птицы все

В один смешались рой,

Деревья, трапы все

Так буйно разрослись!..

Казалось мне: близка

Седая старина.

Увы, вернулся в явь,

Хоть древность и постиг!

...А цитра все поет

Из прерванного сна.

И сердце говорит,

Но онемел язык...

Когда я осознал,

Что гость мой не со мной,

В слезах я с ложа встал

Среди поры ночной...

СВЕЖИЙ ИНЕЙ

На небе облака, в душе тоска.

Густые осень разбросала тени.

Лежу и слышу - ветер о карниз

Ударился и воет в исступленье.

И разом он пресек покой и тишь,

И взмыли, испугавшись, в небо птицы.

А ночью иней выпал в первый раз

И на ветвях деревьев серебрится.

Когда-то поражали красотой

Гор Южных ослепительные выси*,

А ровных скал громады в сотни жэнь*

Неведомый, казалось, скульптор высек.

...Зачахли горы, высох древний лес,

Их красота совсем поблекла ныне,

И думаю, такой печальный вид

Невольно повергает нас в унынье!

Увяла красота, но есть вино -

Пусть силу обретут душа и тело!

А коли вправду хочешь опьянеть,

Не сетуй, что вино-де помутнело.

Приречный ярок хризантемы куст -

Торжественно и пышно расцветает,

Не долго греет солнце, но в мороз

В цветах сверкает, искрится и тает!

У дерева, у камня нет души,

Но есть конец и их немому веку,

А если есть вино - так эта жизнь

Неужто не отрада человеку?

ВОЗВРАТИВШИСЬ К ПОЛЯМ, ИЗ ЧЕТЫРЕХ ВРЕМЕН ГОДА БОЛЬШЕ ВСЕГО РАДУЮСЬ ВЕСНЕ И ЛЕТУ

1

При второй и при третьей луне

Свежий ветер весною дышит.

В поле весь деревенский люд -

Усидишь ли сейчас под крышей!

Солнце новое - свет, тепло! -

Кровь застывшую разогревает.

Воды полые - ширь, размах! -

Серебристый свет излучают.

Голос звонкий - гуа-гуа -

Это горлица с крыши запела.

С криком целая стая бугу*

С веток тута наземь слетела.

Бирюзовые горы вдали.

Слышу запах горных пионов.

Травы сочные, сон в тепле -

Будет жирным желтый теленок!

Все ли знают, что жизнь крестьян

Нашей жизни сейчас веселее?

Я-то знаю о том давно,

Но, увы, живу не в селе я!

Правда, поле уже купил

У циньинского старожила*,

А когда туда поплыву,

Надо удочку взять и грузило...

2

С тех пор как южный ветер зашумел

И, в травы жизнь вдохнув, весна подкралась,

В тех буйных травах, в гуще темных рощ

Совсем моя лачужка потерялась...

Довольны старики: "Хороший год!"

Другие говорят: "Куда уж лучше!"

И женщины спокойно могут спать -

В такое время что их может мучить?

В заброшенной кумирне с веток груш

Доносятся вечерней птицы трели.

И вот в камнях, среди бутонов роз

Все птахи гор защелкали, запели...

Так кто же знает, что судьба крестьян

Порой бывает нашей веселее?

То знаю я и жить хочу в селе,

Но до сих пор пока что не в селе я.

А плоть моя тревожит и зовет -

Ведь мало для здоровья дней осталось!

Немудрено и вовсе опоздать,

И не заметишь, как настигнет старость!..

В ИЧУАНЕ* ПЛЫЛ В ЛОДКЕ, КОГДА НАЧАЛОСЬ ПОЛОВОДЬЕ

Весенняя река

Так оживилась вдруг!

Я повернул ладью -

Лишь всплески волн вокруг.

Убежище найду

На берегу, где птицы,

Плыву туда, где лес,

Чтоб тихим был досуг...

РЕКА В ЛАНЪЕ*

Там, где горы пусты, снег растаял -

Переполнился горный поток.

В нем беснуются корни деревьев,

Еле-еле его пересек.

Как узнать - далеко или близко

Животворной стихии исток?

Вижу только: плывет по теченью

Где-то сорванный горный цветок*...

ГОРНАЯ ТРОПА В ШИБИНЕ*

Возвышается местность Шибин

Над кочующими облаками.

На тропе ни души, ни следа,

Заросла, одичала она.

Эх, возьму-ка я кубок вина,

И напьюсь, и возлягу на камни,

И узрю, до чего же светла

Над вершинами пиков луна*!

ВЕСЕЛЯЩЕЕ ПРЕДМЕСТЬЕ

Посвящаю Лю Юаньфу. Под "предместьем" надо

понимать Восточный сад

окружного города Юньчжоу*

Все радуются саду с давних пор.

Таких немало - просветленных душ!

А почему? Да потому, что здесь

Гуляет часто Благородный Муж!

И если этот Благородный Муж

Хотя б дня на три где-то пропадет,

Уже обеспокоены сердца,

Уже объят печалью наш народ.

Но лишь Его тележка зашумит,

Лишь ржаньем кони воздух огласят -

Толпою, словно в небе облака,

Все шествуют сюда, в Восточный сад.

Спросил я одного из горожан:

"Дела-то не заброшены у вас?"

И он ответил: "Подождут дела.

Пожертвую на отдых этот час!"

Но что еще прекрасного в саду?

И радость возбудить он может чем,

Когда народу Благородный Муж

Своих стихов не дарит и поэм?

Тот сад прекрасен горною грядой -

Когда идешь дорогой на восток,

И - то извилист, то внезапно прям -

Прохладою влечет речной поток.

Есть чудо-башня: с высоты ее

Весь мир открыт - широк и величав.

Есть озеро. А берега его -

Излюбленное место для забав.

Я головой верчу - туда, сюда...

Где верх? Где низ? Ищу - и не найду!

На алое подобие смотрю

Перил, что отражаются в пруду...

А травы и деревья! Сколько их!

И в каждый из сезонов каждый год

Не в одноцветье скучное одет -

То красным, то лазурным сад цветет!

Опав, листва становится трухой,

И в мусор превращаются цветы,

Но собранный заботливой рукой,

И мусор сей - частица красоты!

Так чем же славен Веселящий сад?

В чем прелести и радости секрет?

Быть может, что основою всему

Здесь - Древо. И другой причины нет.

...Нам дороги деянья мудрецов,

Наследие давно ушедших дней.

Их, найденный случайно, древний след

Уж не сотрется в памяти людей!

Но где ж в Юньчжоу Благородный Муж?

И почему он долго не идет?

А если безвозвратно он ушел,

То в чем найдет опору наш народ? -

В беседке этой. Благородный Муж

Сюда, в беседку, часто приходил.

И в дереве развесистом. Под ним

Он, утомившись, отдыхать любил...

Я думаю, коль в памяти людской

Вам сотни лет истлеть не суждено, -

Порочно ль - на один хотя бы день

Предаться чарке, если есть вино?

ВТОРЯ ШЭНЪЮЮ, ПИШУ О ЧУВСТВАХ* ПРИ ВИДЕ ЦВЕТУЩИХ СЛИВ

Вчера, цветы в саду срывая,

Впервые персик я заметил.

Сегодня, выйдя за цветами,

Заметил сливу по пути.

Они друг друга жить торопят,

Спешат расцвесть при нежном свете,

Но век их кажется коротким -

Не много дней дано цвести!

Хотя не стар - уже недужу,

Иссякли силы, сердце сдало.

Вина отпив, хочу в деревню,

Но все тяну, тоской объят.

Нет, с вами не сравниться мне,

Цветущие у дома травы -

Ведь в воздухе любой весной

Ваш вновь струится аромат!

ДАЛЕКИЕ ГОРЫ

Вдали, вблизи ли горы?

Нет меры расстоянья!

Навстречу им иду -

А все - передо мной!

Чуть поверну - и горы

Меняют очертанья.

А я, скиталец сирый,

Пред ними кто такой?

УТОМЛЕННЫЙ, ОСТАНОВИЛСЯ НА ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ

Одинокая лодка

Плывет, огибая пороги.

Вот и берег открылся,

И ленточка ровной дороги.

Лодку я привязал

К обнаженному корню ствола.

А луна над утесом

Плыла - и кругла и светла...

Вижу несколько хижин

И дым над землею холодной,

Вижу поля полоску

Средь равнины сухой и бесплодной.

Свет луны одинокой

Рассеял скитальца печаль,

Но прибрежные птицы

Вспорхнули, тревожно крича...

ОСЕННЕЕ БЕСПОКОЙСТВО

Осенняя тоска

Ужели так черна?

Чем осени убранство

Не пригоже?

Дает мне ветер западный

Вина,

А небо - хризантеме

Добрый дождик...

Печалюсь: седина

Ползет к вискам.

Мечтать лишь о богатстве -

Очень стыдно.

Всегда тележкой

Управлял я сам -

И вот умчусь к полям,

К долине Ина!*

ПРОЕЗЖАЯ ЧЖУНДУ*

1

В Чжунду, за мостом - дамбы, дамбы.

На многие десятки ли.

Но чахнет от мороза ива,

Склонилась слива до земли...

За башней ветры год от года

Все реже радуют весной,

Кто вовремя здесь любовался

Цветов прозрачной желтизной?

2

Пора в дорогу, но вздыхаю:

Никак собраться не могу.

И время среди ив плакучих

Тяну в Чжунду, на берегу.

А в день, когда сюда я прибыл

И мост впервые пересек,

Я помню: лед и снег кромсая,

Бурлил безудержный поток!

ШУТЯ ДАРЮ СУДЕЙСКОМУ ЧИНОВНИКУ ДИНУ

Я ветвь холодной сливы - мэйхуа

Сорвал в Силине*, около реки.

И путнику настойчиво твердил:

"Уже пора нам выпить - кубок ждет!"

Поверьте, ветры, что несут весну,

Хоть задержались, но не далеки,

И вскоре всюду расцветут цветы,

И в их сплетеньях лодка поплывет!

ГОРА ПЕЧАЛЬНОГО ВОЛА

Мне молвил старожил: "Страшись

Горы Печального Вола".

Но не один же вол грустит -

И у меня на сердце мгла...

Я обошел вокруг горы

Сто раз, а то и больше ста, -

Но взгляд вершины не достиг:

Необозрима высота!

В СЕРЕДИНУ ОСЕНИ* СПРАШИВАЮ ГОСТЯ: "ПОЧЕМУ НЕ ВИДНО ЛУНЫ?"

Не от холода ль в эту ночь

Черепаха* с луны пропала?

Отчего огоньки серебра

Там и сям мерцают в испуге?

И коричное дерево* где,

Что на лунном диске сверкало?

Может быть, его поискать

Здесь, за ширмой, в моей лачуге?..

СТРОФЫ ОБ ОЗЕРЕ СИХУ

Герой древности Ван Цзыю так любил бамбук, что, едва завидев его, устремлялся в сад, не спрашиваясь у хозяина. А Тао Юаньмин, почуяв запах вина, останавливал на дороге свой паланкин.* Пейзаж озера Силу пользуется широкой славой. И оттого что он красив, а погода стоит великолепная, сюда часто съезжается на гулянье цвет общества. И тот, кто свободен от дел, может наслаждаться прохладным ветром и светлой луной. Совершаю прогулки вместе с приятелями, а иногда, если того пожелаю, выезжаю один, чтобы послушать, кок перекликаются лягушки. И надо ли спрашивать, в чьем владении эти места: государства или частных лиц? Пью вино или слагаю стихи, любуясь извилистым потоком. Мне радостно оттого, что понятен смысл встречи и никто нам не докучает. И я предпочитаю очутиться здесь случайно, без какой-либо цели. Сказанное выше полностью достоверно. И хотя все окружающее меня принадлежит не мне, я получаю здесь истинное наслаждение. Переделывая свои старые песни на новый лад, я осмеливаюсь показать вам свое убогое мастерство, чтобы в какой-то мере содействовать вашему увеселению.

1

Хорош Сиху, когда над ним

Трав нежный аромат,

И лодка легкая скользит,

Послушная веслу.

Змеится голубой поток,

Меж дамбами зажат,

И песнею издалека

Свирель ласкает слух.

Плывет бесшумно легкий челн -

Ни волн, ни ветерка.

Лишь пробегает за кормой

Зыбь по глазури вод,

И птица, поднятая мной

С прибрежного песка,

Порхает на моем пути

И за собой зовет.

2

Прекрасно озеро Сиху

И позднею весной,

Когда цветы после дождя

Цветут во всей красе.

Над ними бабочки пестрят

И пчел звенящий рой,

И солнце щедрое теплом

Одаривает всех.

Благоухая, все в цветах,

Уходят лодки вдаль,

Как будто феи там и тут,

Взлетая над волной,

Глядятся в зеркало воды...

И так широк простор!

И звуки музыки плывут

По ветру надо мной.

3

Хорош Сиху, когда вокруг

С запасами вина

Под трели флейт и рокот струн

Даль бороздят челны;

Из яшмы чарки там звенят,

И каждый пьет до дна -

И позже с хмеля клонит в сон

Под мирный плеск волны.

Плывут по небу облака,

Плывут и за кормой.

Прозрачность и голубизна

И в небе и в воде.

И смотришь вверх, и смотришь вниз

И не манит домой.

Свой на Сиху, особый мир,

Какого нет нигде.

4

Хорош Сиху, когда цветы

С деревьев опадут

И средь листвы сойдет на нет

Их розовый разлив;

Когда, с ветвей срываясь, пух

Кружится там и тут

И над балконом ветерок

Колышет ветки ив.

Когда замолкнет песни звук

И музыка замрет,

Все разойдутся и весна

Предстанет сиротой,

Приспустят шторы, и тогда

Лишь ласточки полет

Увидеть можно из окна

В сети дождя густой.

5

Кто красоту Сиху познал

И радость в ней искал?

А он не вечен - дивный вид:

Возник - потом исчез.

Чтоб осушить среди цветов

Нефритовый бокал -

Лишь с этим помыслом сюда

Спешит толпа повес.

Заметит разве кто из них,

Как я стою один,

Гляжу с балкона на закат,

Любуюсь на цветы.

Туман клубится над водой,

И мыса синий клин,

И цапля белая кружит

До самой темноты.

6

Прекрасно озеро Сиху

В день праздника Цинмин*,

Когда так пышно все цветет

И каждый так счастлив.

Я слышу - спорят меж собой:

"Кто этот господин?"

"Чей там сверкает экипаж

В тени зеленых ив?"

Но час заката наступил

И повалил народ.

Кто трезв, кто пьян - вернуться все

Спешат до темноты.

По дамбе к городской стене

Дорога их ведет,

А по обочинам ее

Красуются цветы.

7

Когда же лотос расцветет,

Сиху стократ хорош.

Вино мы взяли, а флажки

Нам вовсе ни к чему.

Алеют яркие цветы,

Куда ни забредешь,

И весело глядят на вас

Сквозь листьев бахрому.

Вино в бокалах золотых

Струит свой аромат,

И лодку лотос обступил,

Тесня со всех сторон.

Вдруг мелкий дождь заморосил,

И хмель туманит взгляд,

И в путь обратный мы плывем

Под струн веселый звон.

8

Хорош Сиху! Вновь на него

Я устремляю взгляд.

Опять и небо и вода

По-новому видны.

И цапли с чайками опять

На озере гостят -

Должно быть, любо слушать им

Трель флейты, звон струны.

Когда же свежим ветерком

Повеет в час ночной

И месяц разливает свет

Средь яшмовых полей,

Тогда и к феям зависть мне

Покажется смешной -

Плывущий в лодке в этот миг

Счастливей всяких фей!

9

Хорош Сиху, когда закат

Расплещет в нем зарю.

Где был причал, теперь цветы

И ряски островок,

И гладь зеркальная воды,

Куда ни посмотрю,

И на безлюдном берегу

Заброшенный челнок.

На юго-западе луна

Над озером встает,

И вот рассеялись уже

Скопленья туч седых.

И лотос мне через балкон

Свой нежный запах шлет,

И я трезвею в этот миг

От ветерка с воды.

10

Всю жизнь любил тебя, Сиху,

Теперь люблю вдвойне.

Из-за тебя лишь прибыл я

Чиновником сюда.

Богатство, знатность для меня -

Что дымка в вышине.

В разлуке долгих двадцать лет

Промчались без следа!

Как ляодунский аист, я *,

Закончив перелет,

Вернулся и дивлюсь всему,

И вот - не узнаю

И этот город, и людей...

Да разве кто поймет,

Что здесь когда-то я провел

Всю молодость мою?

ЛЮ ЮН

x x x

Гляжу, как на водной глади

Дождик вздымает брызги.

Скоро умытая осень

В иней оденется белый.

Ветер завоет тоскливо

И до костей пронижет.

Солнце лучом прощальным

Быстро скользнет по башне -

И на реке переправа

Сразу осиротеет.

Поникнут зеленые травы,

Погаснут цветов огни,

Сном беспробудным природа

Спать будет в зимние дни.

Лишь, на судьбу не сетуя,

Твой, Янцзыцзян, поток

Будет катить свои волны

Без устали на восток.

Нет, не пойду я в горы

Дали окинуть взглядом -

Родину, сердцу милую,

Я все равно не увижу!

Думами и мечтами

Душу лишь растревожу,

Горестно я вздыхаю:

Годы брожу на чужбине...

Что за судьба лихая

Мне повелела скитаться?

И мнится, что в этот вечер

Вы смотрите с башни вдаль...

Напрасно, не ждите встречи -

Вам парус не увидать.

Вам догадаться едва ли,

Что с башни, забыв покой,

Привет посылаю вам свой -

Привет любви и печали.

x x x

Дождь отзвенел, и догорел закат,

Беседка в сумерках объята тишиной,

Лишь крик продрогших под дождем цикад.

У стен столицы молча пьем вино,

Настало время расставаться нам -

И лодка у причала ждет давно.

Рука в руке, и слез не удержать,

Друг другу много мы должны сказать!..

За сотни ли, в край Чуский я плыву,

Туда, где в дымке тонет горизонт

И вечер разливает синеву.

Так издавна судьбой заведено:

Нежнее сердце - горше дни разлук,

И во сто крат ранимее оно.

А с наступлением осенних дней -

Разлуку пережить еще трудней.

Сегодня в ночь какие будут сны,

И где проснусь я, хмель когда пройдет? -

В прибрежных ивах, под рожком луны?

Так промелькнут в пути за годом год.

И, может, будут радостные дни,

И снова чувство в сердце расцветет...

Что пользы в том! Все это ни к чему.

Бьет чувств родник - но их излить кому?

x x x

Погода хмурая,

Льдом отливают тучи,

Отчалил с отмели

Мой утлый челн

И, как листок,

В водоворот кипучий

Упал и затерялся

Среди волн.

Так много круч

И падей миновал я,

И реки, и ручьи

Пересекал...

Вдруг ветер с гор повеял,

Тише стало,

И на реке

Смирился грозный вал.

И слышу, спорят

Странники с торговцем,

Взметнулись ввысь

На джонках паруса,

Как будто птицы

В оперенье пестром

Снуют на переправе

Без конца.

Трактиры

С ярко-красными флажками*,

Дома друг к другу

В сизой дымке льнут.

Ряды деревьев

В инее сверкают,

В лучах заката

Лодки с рыбаками

Под шум трещоток

К берегу плывут.

Увядший лотос

Лепестки роняет,

От дряхлой ивы

Распростерлась тень.

На берегу

Гуляют, моют пряжу

Подружки

Из соседних деревень.

Завидев путника,

Они о нем судачат

И в рукава, смутясь,

Улыбки прячут.

Все это

Будит рой воспоминаний...

Как я легко

Оставил терем твой

И, неприкаянный,

Дни провожу в скитаньях,

Подобно ряске,

Сорванной волной,

Вздыхаю я:

Что может быть порукой

Той встречи,

Что условлена была?

И сетую,

Терзаемый разлукой.

Год минул,

Как расстались мы с подругой,

А встретиться судьба не привела.

Мои глаза

Слезами застилает...

Неведом путь к тебе,

Священный град...

Издалека

Крик лебединой стаи,

В безбрежном небе

Гаснущий закат.

x x x

Убрал я парус. И челнок,

Листком, сорвавшимся с куста,

На время в Чу обрел приют,

На южном берегу реки.

Рог месяца вдали повис,

И городок - как сирота,

И флейты неродной напев*,

И сердце, полное тоски.

Бескрайняя речная ширь,

На отмели косяк гусей

Рассыпался и вверх взлетел,

Я слышу в крике их испуг.

Сгустился над водой туман,

Ряды деревьев все тесней,

Как будто шелковый экран

Открылся предо мною вдруг.

На горизонте пики гор.

Они - все меньше, все черней,

Как будто тушью кто нанес

Разлет бровей в один мазок.

Как отказался я легко

От радостей минувших дней!

И вот чиновником теперь

Приехал в этот городок.

Нет, нелегко на склоне лет

Пускаться людям в дальний путь!

Иные здесь леса, поля,

И села, виденные мной.

И глушь такая!.. Но стерпеть

Все это надо как-нибудь.

Зачем еще себя терзать

Печалью по земле родной?

Как далеки вы от меня,

Столица и веселый дом!

Травой дороги заросли,

И к вам вернуться нелегко.

А от любимой нет вестей...

И вот я с думою о том

Гляжу на гаснущий закат,

На стаю сизых облаков.

x x x

Ветер острей лезви_я_,

Наземь снежинки легли,

Словно из яшмы цветы

Брошены с высоты,

В вихре над храмом кружат,

Над павильоном вдали.

Слоем покрылись густым

Вогнутых крыш хребты.

Как же он счастлив - рыбак,

Что предо мной на челне,

Кутаясь в плащ травяной,

К дому спешит, к очагу!

Если б я мог передать

В красках на полотне

Этот закат над рекой!..

Слов не найду, не могу!

Падает белый снег,

Скрылся Чанъань в снегу.

В лавках теперь все равно

Подорожает вино.

Призрачный мир вокруг.

Я не грущу ни о чем.

Или свернуть мне с пути,

К верному другу зайти?

Или вниз по ручью

Утлый направить челн,

Плыть по теченью вперед,

Не зная тревог и забот?

Свежесть и белизну

Отнял у аиста снег,

Белый фазан теперь

Вовсе не так уж бел.

Снег на тысячу ли,

Только холодный снег

Запорошил поля,

В белое их одел.

Знаю: умолкнет едва

"Песенка орхидей"

И, провожая закат,

Скроются облака -

Сразу возникнет из мглы

Яшмовый свод террас

И над водой заблестит

Белой беседки нефрит.

В небе луна пускай,

Не затухая, горит.

Диск ее круглый и снег

Сияют всю ночь, до зари!

x x x

Земли Юго-Востока

Так несказанно прекрасны!

Огромны и многолюдны

Здесь, в Цзянъу*, города.

С давних времен не меркнет

Добрая слава Цяньтана*,

Роскошью и богатством

Славился он всегда*.

Ивы в прозрачной дымке,

Арки мостов ажурных,

Ветер, вздымая шторы,

Проносится по садам.

Столько разных строений,

Крошечных и громадных,

Столько людей повсюду

Я еще не видал.

В пышноветвистых деревьях

Тонет песчаная дамба,

Движутся к берегу с ревом

Волн белопенных стада.

До самого горизонта

Тянутся рвы и каналы,

Вокруг - куда ни посмотришь -

В солнечных бликах вода.

Что ни двор - то в избытке

Разных шелковых тканей,

Жемчуг, какой захочешь,

Купишь в торговых рядах.

Моты здесь и транжиры

Бахвалятся друг перед другом,

Дни проводя в забавах, -

Какая в этом беда!

Цепью озер прозрачных

Город перепоясан,

А над ними в тумане

Гор голубая гряда.

Здесь гуйхуа* всю осень

Нежно благоухают,

Лотосы полыхают.

Так и манит сюда!

С рассвета до поздней ночи

Музыка не стихает,

Песни поют, веселятся

Плывущие на судах.

Лотосы обрывая,

Девушки шутят, смеются,

И рыбаки, балагуря,

Забрасывают невода.

Всадники показались -

Стяги над головами.

В такт барабану и флейте

Быстрая их езда.

Стихи, захмелев, слагаю,

Облаком сизым любуюсь...

Будет время, все это

На полотне воссоздам.

И, во дворец вернувшись,

С поклоном на суд отдам.

СУ ШИ

ПИЛ ВИНО НА БЕРЕГУ ОЗЕРА СИХУ

Прояснилась на миг

Полноводного озера ширь.

Тут же дождь... В пустоте

Горы дальние еле видны.

Я пейзажи Сиху

Уподоблю прекрасной Си Ши*:

Без помады, без пудры -

А как неподдельно нежны!

С ЛОДКИ СМОТРЮ НА ГОРЫ

Если с лодки смотреть -

Горы - словно фигуры коней.

Растянулся табун:

Сто коней - сто летящих хребтов.

Впереди их ряды

То нестройны, то чуть поровней.

Позади эти кони

Словно рвутся на зелень лугов.

Вверх смотрю, на тропу,

Что петляет по склону, как нить.

Где-то там человек

Ввысь бредет - только скалы вокруг.

Я рукой помахал,

Рот открыл, чтобы с ним говорить,

А мой парус летит

Перелетною птицей на юг!

ТОЛЬКО ЧТО ОТПЛЫЛИ ИЗ ЦЗЯЧЖОУ*

Утром отплыли -

Звучит барабан - "там-там".

Западный ветер

Колышет на мачте флажок.

Крыша родная

Где-то в тумане, там...

Мчимся и мчимся -

Все шире речной поток.

Русло Цзиньшуя*

Скрылось уже из глаз.

Воды Маньцзяна* -

Прозрачность и чистота.

Каменный Будда

Глядит со скалы на нас*,

А за долинами -

Ширь-простор - пустота...

Тихий поселок.

Старый монах на мостках.

Рыбу он удит

И провожает закат.

Машем руками,

Кивает в ответ монах,

Смотрит вослед нам,

А волны - "чань-чань" - журчат.

КОРОТКИЙ СТИХ

Лишь добрался до этого края -

Ветер дунул и дождь закапал.

Одинокий скиталец, найду ли

Я пристанище в мире большом?

Мне достать бы облако с неба

И надеть бы его, как шляпу,

Мне б землею себя укутать,

Как простым дорожным плащом!

НАДПИСЬ НА СТЕНЕ ХРАМА ЗАПАДНОГО ЛЕСА*

Взгляни в лицо горе - тупа вершина.

А сбоку погляди - гора остра.

Пойдешь навстречу - и она все выше,

Пойдешь назад - и ниже та гора...

О нет, гора свой облик не меняет,

Она одна и та же - в этом суть.

А превращенья от того зависят,

С какого места на нее взглянуть.*

БЕГОНИИ

Вея-дыша весной,

Ветер подул восточный,

Луна скользит по окошку,

В воздухе - аромат.

Боюсь, что в саду бегонии

Заснули глубокой ночью.

Фонарь зажег и любуюсь:

Как ярок у них наряд!

В ЦЗИНЧЖОУ*

В дымке даль расплылась,

Ветер взвихрил прибрежный песок.

Плыли тихо - и вдруг

Суетливый и радостный гам.

Словно птичий базар,

Перед нами предстал городок,

И послушная лодка

Подплыла уже к берегам.

Там гадалка в толпе

Нам предскажет, что в будущем ждет.

Барабан-черепаха

Открыться любому готов.

Догорает закат,

И с рекою слился небосвод,

И не слышно нигде

Царства Чуского горестных слов!*

В ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ ОДИННАДЦАТОЙ ЛУНЫ РАСПРОЩАЛСЯ С ЦЗЫЮ У ЗАПАДНЫХ ВОРОТ ЧЖЭНЬЧЖОУ.* В ПУТИ НАПИСАЛ И ПОСЛАЛ ЕМУ ЭТИ СТРОКИ

Голову туманит не вино,

И не от него моя печаль.

Хорошо бы повернуть коня

И галопом поскакать назад.

Он один остался из мужчин

В доме за порядок отвечать.

...Как же одиночество твое

Скрасить я могу, мой младший брат?

Поглядел с вершины - цепи гор!

Нет ни троп на склонах, ни дорог...

Ты еще заметен вдалеке,

И, увидев шапки силуэт,

Я подумал: "Худо ты одет

И, наверно, на ветру продрог..."

А мой конь бредет - и на горе

Словно топчет бледный лунный свет.

Гости постоялого двора

Веселы и радостно поют,

Удивился паренек-слуга:

Отчего я мрачен-удручен?

Знаю, без разлук не проживешь,

Чередой они сквозь жизнь идут,

Но неужто век скитаться мне

Далеко от дома, где рожден?

И сейчас, при тусклом фонаре,

Вспоминаю юные года.

Брат и я - мы в этот дождь ночной

Словно вместе, не разлучены...

В детстве так решили* - чтобы впредь

Не нарушить слова никогда,

И не поколеблют наш союз

Ни почет, ни важные чины!

ВЕСЕННЯЯ НОЧЬ

Тысяч слитков золота достойно

Лишь одно мгновенье в час ночной.

В воздухе - цветов благоуханье,

Наземь пали тени под луной.

Из покоев плавно-плавно льется

Ласковой свирели нежный звук,

А во глубине палаты дальней

Ночь накрыла тьмою все вокруг.

ПРОЕЗЖАЮ ХРАМ ЗОЛОТОЙ ГОРЫ*

За тем селом, где я рожден,

Берет начало Янцзыцзян.

Я стал чиновником - и вот

Доплыл до устья в челноке.

Мне говорили, что в прилив

Здесь волны высотою в чжан,

В холодный день следы от них

Узором стынут на песке.

Есть посреди реки скала,

Что извивается змеей.

Едва исчезнув, вновь она

Встает волнам наперекор.

И я, взобравшись на нее,

Хочу увидеть край родной,

Гляжу на север и на юг,

А вижу только цепи гор!

О доме вечером грущу,

Но к возвращенью - "нет весла".

И все смотрю, как вдалеке

Уходит солнце на покой...

Чуть дунул ветер - и кругом

Река как будто расцвела.

Заря, как рыба, - красный хвост

И тело с яркой чешуей...

Но вот уж над рекой луна,

И лунный свет вокруг меня.

А во вторую стражу* тьма,

В безлунье - черный небосклон.

Вдруг со скалы, среди реки,

К горам взметнулся столб огня,

И огласились берега

Тревожным карканьем ворон.

Когда же воцарилась тишь,

В тревоге я не мог понять,

То демон или человек?

Чей это след? И кто тут был?

От той скалы среди реки,

До гор прибрежных не достать,

Не ведал я - и бог реки

Меня, скитальца, вразумил...

Тебе спасибо, бог реки!

Я понял: в суете мирской

От берега я отделен,

Как та скала, большой рекой!

У ОКНА

У соседей восточных в саду

Много белых растет тополей.

Ночью дождь начался - при дожде

Шум листвы все сильней и сильней.

Мне не спится, сижу у окна,

И совсем бы я был одинок,

Если б стайки ночных мотыльков

Не летели на мой огонек...

В ДЕНЬ ЗИМНЕГО СОЛНЦЕСТОЯНИЯ ГУЛЯЮ ОКОЛО ХРАМА СЧАСТЛИВЫХ ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЙ*

На дне колодца - маленькое солнце:

То спрячется, то тут же вновь блеснет.

Шумит холодный дождик - "сао-сао"

И влагой напитался огород.

Кто из людей подобен господину,

Которого зовут Учитель Су?*

К природе первым он идет навстречу,

Когда еще природа не цветет!

ВТОРЮ СТИХОТВОРЕНИЮ ХЭ ЧЖАНГУАНЯ

Так внезапно и чистый ветер

Заиграл на земле-свирели,

И луна украсила небо

Нарисованной ею рекой.

Если беден, то как для гостя

Я устроить смогу веселье?

А вот так: ухвачусь за ветер

И луну поглажу рукой!

СЕВЕРНЫЙ ПАВИЛЬОН

Стеною дом

От сада отделен,

Неужто сад -

Источник суеты!

Когда бы

Не открытый павильон,

Благоухали б

Для кого цветы?

ИЗ СТИХОВ, НАПИСАННЫХ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ВМЕСТЕ С ВАН ШИ, КУН ЧЖУНОМ И СТАРШИМ СЫНОМ МАЕМ ОБОШЛИ ГОРОДСКУЮ СТЕНУ, ЛЮБУЯСЬ ЦВЕТАМИ, ЗАТЕМ ПОДНЯЛИСЬ НА ГОРУ К БЕСЕДКЕ, А ВЕЧЕРОМ ПРИШЛИ В ХРАМ ОПАДАЮЩИХ ЦВЕТОВ

1

Пели дождь и ручей всю ночь

Заунывную песнь одну,

А под утро ветер подул

И, наверно, спугнул луну.

Как печален-печален мир,

Словно осень - моя тоска,

Мне бы чистой воды испить

Из прозрачного родника...

Я вокруг стены обошел,

Это путь в три десятка ли,

И увидел: везде-везде -

Краски яркие отцвели.

Только заросли тростника

Разлились, как море, кругом,

Я плыву на лодке - она

Малым кажется лепестком...

В тростнике густом рыбака

Еле-еле шляпа видна,

Да заметна из-под нее

Белых-белых волос копна.

Я хочу поближе подплыть,

Поздороваться с ним - да как?

Только чаек зря напугал -

Седовласый исчез рыбак...

2

Ветер жизнь в природу вдохнул

И во все, что в природе есть,

И во все, что дано любить, -

А всего нам, увы, не счесть!

Как присущи честным мужам

Добродетельные черты,

Так и в дереве, и в траве -

Всюду музыка красоты.

Я в пути, и нет у меня

Никаких тревог и забот,

Одиноко лодка моя,

Разрезая волну, плывет,

На стремнине, среди реки,

То взлетит, то падает вниз -

Будто вправду ветер с ладьей

На единой стезе сошлись!

Поднимаю кубок - кругом

Даль безбрежная - ширь-размах,

Льется песня горных стихий,

Отражаясь в наших сердцах!

Я ушел, а ветер с ладьей

Продолжали спор вдалеке,

Отражение облаков

Растворилось в бурной реке...

НОЧНАЯ ДУМА

Ветер что-то шепчет в тростнике,

Этот шепот - та же тишина.

Дверь открыл и вижу: под дождем

В озере купается луна.

Спит рыбак, и чайка тоже спит, -

Может быть, у них похожи сны?

Вынырнула рыба из воды -

Словно демон в проблеске луны.

Ночь все глубже, и людей пути

Не пересекаются сейчас,

Только тень, когда иду один,

Следует за мною, веселясь...

То нахлынет на песок волна,

То, следы оставив, отойдет,

В ивняке луна, собрав лучи,

Паутину тонкую плетет...

Наша жизнь стремительна, быстра,

Соткана тревогой и тоской,

А отдохновенье - только миг,

Незаметный в суете мирской.

Вот пропел петух, а вслед за ним -

Колокольный звон и птичий гам.

Барабан вещает, что пора

Паруса расправить рыбакам!

ПОДНИМАЮСЬ НА ГОРУ ЗАОБЛАЧНОГО ДРАКОНА

Пьяный, лезу по склону,

В желтых травах плетусь еле-еле.

Принял груду камней

За баранов, бегущих гурьбой.

На вершине упал,

Полагая, что я на постели,

А вверху - облака

И бескрайний простор голубой.

Песне дальней долины

В горах отзывается эхо,

Тут на юго-восток

Оглянулся прохожий один

И руками всплеснул,

А потом захлебнулся от смеха,

И, смеясь, говорит:

"Загулял, загулял, господин!.."

ХРАМ ЖЕЛТОГО ВОЛА*

Среди реки - высокая скала,

Еще не найден на вершину путь.

А на скале стоит священный вол,

Не знающий, что значит плуг тянуть.

Паломники у храма собрались,

Упали ниц с надеждой и мольбой,

Приносят в жертву белую овцу

Под звуки флейт и барабанный бой.

А в поле, чуть поодаль, вол живой,

О камни спотыкаясь, тянет плуг...

Обветрены и ступлены рога,

И стесаны копыта - сколько мук!

А ведь ему лишь полпучка травы

Дают, чтоб голод вечный утолить.

Поистине: чем быть волом живым -

Куда как лучше изваяньем быть!

ПРОВОЖАЮ ЧЖУ ШОУЧАНА, ОТПРАВЛЯЮЩЕГОСЯ В КРАЙ ШУ

1

Все плывут и плывут

Облака, бороздя небосвод,

И, красуясь-светясь,

Бровь луны между ними плывет.

Вслед за мной облака

Устремятся на северо-запад,

Освещая меня,

Луч луны никогда не умрет.

2

Если я затеряюсь,

Окутанный пылью земной,

Облака в небесах

Путь подскажут, проплыв надо мной.

А потом окажусь

Среди рек и озер полноводных,

Вся одежда моя

Пропитается светлой луной.

3

Над горами - квадрат:

Это неба кусок в вышине.

И уж нет облаков,

И луна от меня в стороне.

Распрощавшись со мной,

Ты ушел и в горах чуть заметен,

Но смотреть вслед друг другу

Ни тебе не наскучит, ни мне...

ПОКИДАЯ ЦЗИНКОУ

Тонкий слой облаков,

В них укрылась луна.

Где-то в стражу вторую,

Протрезвев, я оставил причал.

За кормою все дальше уходит стена,

И во мгле городок все трудней различать.

Дни веселья с друзьями

Я в сердце храню,

А раздумья о жизни в разлуке

Гоню.

С головы моей

Набок повязка сползла.

Веер выпал,

Беззвучно скользнул на кровать.

Я заснул. И во сне

Жизнь иная была,

А проснулся -

И некому рассказать.

И когда, наконец, я не буду в пути,

Словно вихрем подхвачен,

Вдали от родных!..

Юго-Запад

Их, к счастью, давно приютил,

Я - на Юго-Востоке

Скитаюсь без них.

x x x

Прошлый год расстались

Мы у стен Юйханя.

Словно пухом ивы

Снег замел твой след.

Вскоре за зимою

И весна промчалась.

Ива сыплет снегом,

А тебя все нет.

Я бокал наполнил

И, откинув штору,

В гости приглашаю

Ясную луну.

И холодным ветром,

И росой холодной

Полночь подступила

К моему окну.

А луна сияет

И лучом хрустальным

Прямо по карнизу

Провела черту.

Завистью терзаясь,

Кажется, стремится

Здесь Чан Э* увидеть

Ласточек чету.

НА ОЗЕРЕ СЛАГАЮ СТИХИ В СТИЛЕ ЧЖАН СЯНЯ*

Дождь прозвенел у подножия Феникса*,

Снова и свет и прозрачность царят.

Воды хрустальные,

Ласковый ветер

И лучезарный закат.

И, распускаясь, красуются лотосы,

Нежный и свежий струя аромат.

Две белоснежные цапли откуда-то

Вдруг прилетели, поодаль кружат.

Видно, по нраву

Пришлось это место,

Коль улететь не спешат.

А над рекой раздается мелодия -

Струны неведомой цитры звенят.

Только кому

О печали глубокой

Струны поведать хотят?..

Тает туман, облака собираются,

Будто бы феи бесшумно парят.

Кто там на цитре играет, узнать бы мне,

Звукам я внемлю, волненьем объят.

Но - ни единой души...

Распростерся

Гор зеленеющих ряд.

НАПИСАНО В ПРАЗДНИК СЕРЕДИНЫ ОСЕНИ

В голубизне растворилось

Облако на закате.

Сковано все прохладой,

Всюду прозрачность такая!

По небу скользит неслышно

Круглый сосуд из яшмы,

Перемещаясь к востоку,

Млечный Путь рассекая.

В жизни моей, как вспомню,

Редко когда выдавались

Радостные мгновенья

В этот праздничный вечер.

В далях какого края

Новое полнолунье

В новом году грядущем,

Так же скитаясь, встречу?

x x x

Недавно в Хуанчжоу* весенней ночью я ехал вдоль речки Циншуй. Забрел по пути в трактир, изрядно выпил. Сияла луна. Я доехал до моста над речкой, расседлал коня и едва заснул, подложив руку под голову, как уже наступил рассвет. И я проснулся. Вокруг в беспорядке толпились горы и бурлил поток. Казалось, меня окружал какой-то неземной мир, и под впечатлением всего этого я написал строки на столбике моста.

Степь, залитая лунным светом,

На речке зыбь от ветерка.

И в небе, за луною следом,

Плывут, редея, облака.

Я спешился. Но конь мой серый

В ночную рвется синеву.

А сам я, выпивший не в меру,

Готов свалиться на траву.

Такое над рекой сиянье

И тишь такая над рекой,

Что в сердце лишь одно желанье -

Не потревожить бы покой.

Расседлан конь. И я под ивой

На мостике заснул. Но вот

Уже кукушка торопливо,

Рассвет вещая, в путь зовет.

x x x

Когда мне было семь лет, я повстречался в Мэйчжоу со старой монахиней по фамилии Чжу. А по имени ее не припомню. Было ей тогда девяносто лет. По ее словам, она в свое время, следуя за настоятельницей, прибыла во дворец правителя княжества Шу. Однажды стояла сильная жара, правитель вместе со своей супругой Хуажуй ночью пошли к пруду Мохэ, чтобы насладиться прохладой. Там он сложил цы*, и монахиня Чжу сумела запомнить его. Но прошло сорок, лет. Монахини Чжу давно нет в живых, и никто не знает это цы. Мне все же врезались в память первые две строки. На досуге я все ломал голову над тем, не написано ли цы на мотив "Песнь пещерного духа". И я решил дополнить те строки.

Изваяна словно

Из яшмы и льда,

Что в зной

И прохладу и свежесть дарят,..

Порыв ветерка во дворец у пруда

Едва уловимый донес аромат.

Он полог расшитый на миг приоткрыл,

И месяц успел

Этот миг подстеречь.

На ложе дремала она до поры,

И пряди волос ее падали с плеч.

Вдруг вся встрепенулась.

Я руку ей дал.

Ни звука нигде

На притихшем дворе.

Лишь в бездне небесной

Возникла звезда,

Прошла Млечный Путь

И исчезла, сгорев.

"Который час ночи теперь?" -

Я спросил.

"Три стражи минуло", -

Услышал в ответ.

Ковш звездный*

Над самой землею висит,

И месяц бледнеет,

И близок рассвет.

Не сплю и все думаю: скоро черед

Холодным ветрам наступает опять...

Как он незаметно прошел, этот год, -

Я этого, право, не в силах понять!

НОЧЬЮ ВОЗВРАЩАЮСЬ В ЛИНЬГАО*

В Дунпо* изрядно выпил этой ночью,

А протрезвев, еще себя уважил.

Когда пришел домой - не помню точно,

Но было это, верно, в третью стражу.

Мальчонка спит, посвистывая носом,

И стук мой в дверь остался без ответа.

Стою, внимаю, опершись на посох,

Как Янцзыцзян шумит перед рассветом.

Я оттого

Судьбою недоволен,

Что жил, принадлежать себе не смея.

Когда же обрету я снова волю

И суету сует забыть сумею?

Ночь на исходе.

Затихает ветер.

Зыбь на воде, где свет и тени в споре...

Возьму мой челн, места покину эти,

Остаток дней отдам реке и морю!

ЭТО СТИХОТВОРЕНИЕ НАПИСАНО В ДИНХУЭЙЮАНЕ, ЧТО В ХУАНЧЖОУ

Ущербный месяц. Редкие утуны.

Часы звенеть капелью перестали.

Все спит. Лишь кто-то,

Погруженный в думы,

Бредет один

Видением угрюмым...

Как лебедь,

Оторвавшийся от стаи.

Вдруг встрепенулся, повернулся круто,

Во взоре скорбь, но кто о ней узнает!

Все ветви оглядел

И почему-то

Себе под ними

Не нашел приюта...

Студеная Уцзян*.

И клен листву роняет.

В СЮЙМЫНЕ, У ОЗЕРА ШИТАНЬ, ПОСЛЕ БЛАГОДАРСТВЕННОГО МОЛЕНИЯ О ДОЖДЕ НАПИСАЛ ПЯТЬ СТРОФ

Озеро находится в двадцати ли на восток от города. Вода в озере прибывает и убывает одновременно с водой в реке Сышуй, то мутной, то прозрачной.

1

Еще тепло. Пылающий закат.

Сверкают рыбки, словно серебро.

Сады темней, тесней строений ряд.

Кружат вороны, выбирая кров.

И юноши, и те, кто жизнь прожил, -

Сошлись сюда. Бесхитростный народ!

Известно всем: олень людей бежит

И приручить себя им не дает.

Вот обезьян я в том не укорю -

Сбегутся вмиг, лишь в барабан забей.

Я девушкам об этом говорю,

Лист тутовый срывающим с ветвей.*

2

Вот несколько разряженных подруг,

Лишь только заприметили меня,

Как, прихорашиваясь, встали в круг,

Лукавые, притихли у плетня.

Переминаясь, сдвинулись плотней,

В нарядах ярких господина ждут,

А юноши с отцами наравне

Поспевшую пшеницу в поле жнут.

Час жертвоприношения в селе -

Ворон и коршунов истошный крик.

А у дороги в предвечерней мгле

Валяется подвыпивший старик.

3

Здесь конопли густая бахрома,

Вся в бликах солнца, клонится к земле,

А над деревней пряный аромат

От коконов, распаренных в котле.

Мотают шелк подружки за плетнем,

Их задушевный слышу разговор...

Седой старик плетется с костылем

И про себя бормочет пьяный вздор.

Он колосок сорвал и в пальцах мнет -

Зерном полакомиться захотел,

И у людей зачем-то узнает:

"Бобовый лист еще не пожелтел?"

4

Цвет финика кружит над головой,

К повязке льнет, ложится на халат.

И над землей возвысив голос свой,

Колеса прялок по дворам жужжат.

В одежде из простого полотна

Торговец огурцами в сени ив.

Был долгим путь! Сомлевший от вина,

В своих желаньях я неприхотлив.

Поспать и чаем жажду утолить -

Об этом только думаю теперь.

В зените солнце. Как оно палит!

И я стучусь скорее в чью-то дверь.

5

Ковром пушистым стелется лужок,

Равнина освежилась под дождем!

Беззвучно осыпается песок,

И не пылит дорога под конем.

Стена из тутов, море конопли,

И солнце щедро льет свое тепло.

Когда ж по зову первому земли

Мне с плугом отправляться за село?!

Полыни горьковатый аромат,

И ветерок порхает надо мной...

Сановника во мне здесь, верно, чтят,

А я простолюдином стал давно.

x x x

Лес расступился. Горы просветлели.

В тени бамбука прячется ограда.

Трава от зноя у пруда поникла;

Все заглушая, верещат цикады.

Маячит птица в белом оперенье,

То прилетит, то скроется куда-то.

Водою отраженный, алый лотос

И воздух, напоенный ароматом.

За старою стеною,

За деревней,

Поодаль

От ее дворов и хижин,

Бреду один, на палку опираясь,

А солнце опускается все ниже.

Вчерашней ночью, где-то в третью стражу,

Пролился дождик - лучшего не надо!

И выдался в моей нелегкой жизни

Желанный день живительной прохлады.

НОЧЬЮ ВОЗВРАЩАЮСЬ ПО ОЗЕРУ СИХУ

Дождь над Сиху перестал.

Озерная даль светла.

За осень на полшеста

Прибавилось здесь воды.

Свесившись за борт, гляжусь

В холодные зеркала,

В них старое вижу лицо

И пряди волос седых.

С хмельной моей головы

Ветер повязку рвет,

Гонит волну за волной -

И в них ныряет луна.

Я правлю в обратный путь

Один, не зная забот...

Пускай же мой утлый челн

Укачивает волна!

x x x

Сад отцвел. Лишь краснеют еще

Абрикоса цветы кое-где.

Возвращаются ласточки в дом,

Отраженный в зеленой воде.

Ветер с каждым порывом сильней -

Ивы пух он уносит с собой.

В рост пошла молодая трава,

Все покрылось душистой травой.

За стеною - с качелями двор,

Здесь дорога у самой стены,

И доносится до меня

Смех красавиц с той стороны.

Но стихают их голоса,

Отдаляется смех озорной...

Я расчувствовался совсем,

Только им не все ли равно?

ФУ О КРАСНЫХ СКАЛАХ* (сказ первый)

Так случилось, что осенью года жэньсюй*,

Когда уж седьмая луна на ущербе была,

С гостем плыли мы в лодке

Между двух Красных Скал...

Чуть прохладой дышал ветерок,

Не тревожили волны реку.

Гостю я предложил, поднимая свой кубок с вином,

Вместе строки припомнить о Светлой луне,

Спеть о Деве Прекрасной стихи.

Вскоре

Над восточной горой появилась луна,

Поплыла-поплыла между звезд.

Засверкала река,

Словно капли росы ниспадали на водную рябь,

И смешались в одно небеса и вода.

Как велик этот водный простор!

Эта - в тысячу цинов* вокруг - необъятная ширь!

В колеснице-ладье мы по ветру летим и летим

В пустоту и безбрежность, не ведая, есть ли предел.

Кружим в вечности, кружим, от мира сего отрешась,

И как будто на крыльях - взлетаем в обитель святых.

...Так мы пили вино, и веселью, казалось, не будет конца,

А потом, на борта опираясь, мы начали петь.

Пели так:

"...Из корицы ладья - о-о-си! -

Из орхидеи весло*.

В пустоте-чистоте - о-о-си -

Мы стремимся туда, где светло.

Постигаю простор - о-о-си -

Но, увы, лишь в мечтах.

Где же Дева Прекрасная - о-о-си -

В небесах?.."

Гость мой флейтой отменно владел:

Вторя песне,

Звучала мелодия грустно-протяжно в ночи,

В ней и слезы и жалобы слышались,

Скорбь и печаль.

Эта музыка вдаль уплывала, тянулась, как нить.

Может, даже драконы проснулись в пещерах в тот миг

И слезу уронила вдова в одинокой ладье...

Вот, халат подобрав,

Сел учитель по имени Су перед гостем

И, объятый тоскою, спросил:

"Что ж ты песню прервал?"

"Посветлела луна, звезды стали редеть*,

Ворон к югу летит," - мне ответствовал гость.

"Эти строки, - сказал он, - начертаны Цао Мэндэ"*.

"Посмотрите на запад, - мой гость продолжал, -

Там Сякоу* вдали.

Обернитесь к востоку - на востоке Учан*.

Русла рек, цепи гор меж собою сплелись,

И леса разрослись - зелены-зелены...

Это здесь Чжоу Лан проучил так жестоко Мэндэ!*

Под Цзинчжоу врага разгромив,

По теченью спустившись в Цзянлин,

Плыл Мэндэ на восток...

Путь проделали в тысячу ли тупоносые судна его,

Неба синь затмевали полотнища флагов-знамен.

По прибытьи в Цзянлин, разливал он хмельное вино

И с копьем, на коне восседая, сочинил эти строки,

Что ныне припомнились мне...

Был героем он в жизни своей.

А теперь - где обитель его?"

"Я и вы, мой учитель, рыбачили, хворост сбирали

На острове, что посредине реки, -

С каждой рыбкой, креветкой знакомы,

С каждым лосем, оленем дружны.

Лодку - лотоса лист - направляя вперед,

Пили вместе вино.

Мы казались себе мотыльками

Между ширью небес и, землей

Или зернами риса в безбрежной стихии морской..."

И изрек он, мой гость:

"Опечален я: жизнь - это миг!

Полон зависти я: бесконечно теченье Чанцзян*!

Если б вечно лететь мне, подобно небесным святым!

Если б яркость луны я был в силах навечно объять!

Знаю, мало мгновенья, чтоб это постичь,

Потому-то и тонут мелодии музыки в скорбных ветрах..

Я сказал ему так:

"А доподлинно знает ли гость,

Что такое - вода, что такое - луна?

Все идет чередой, как вода, как теченье реки,

Все идет чередой, но ничто никогда не уйдет.

И луна - то кругла, то ущербна, но вечно - луна,

И не в силах никто увеличить-уменьшить ее,

Ибо если изменчивость ставить началом начал,

В миг единый не в силах мы вечность постичь.

Если ж будем считать постоянство за первоисток,

То и я, и мой гость, да и все, что мы видим вокруг, -

Вечно все!

Так разумно ль завидовать, гость мой, Чанцзян?

Между тем в небесах и на этой земле

Всякой твари и вещи свое назначенье дано.

...Если есть что-то в мире, чем я обладать не могу,

То и йоты того не посмею присвоить себе.

Но ведь ветер, что чист в небесах,

Не запретен для наших ушей.

А луна, что светла среди звезд,

Не боится взглянуть нам в глаза.

Мы возьмем их себе - и не будет препятствий тому,

Ибо Высшим Создателем нам во владение дан

Этот вечный источник живой красоты,

Мы им можем владеть как хотим!"

И от радости тут засмеялся мой гость,

Засмеялся и кубок наполнил вином.

А потом, после трапезы,

Кубки и плошки вокруг разбросав,

Мы лежали на дне нашей лодки вдвоем

И не знали, объятые сном, что восток побелел...

ФУ О ТАЙФУНЕ*

В летописи "Наньюэ"* указывается, что в

местности Сиань* часто поднимаются

тайфуны. Ураганный ветер дует с четырех

сторон. Тайфуны чаще всего бушуют в пятом

и шестом месяцах. Накануне не лают

собаки, не поют петухи. В "Удивительной

хронике горных вершин"* говорится также,

что между летом и осенью на небе

появляется ореол вокруг луны, похожий на

радугу, называемый "матерью ураганах. Он

предвещает неизбежный тайфун.

В Середину осеннюю* ночью

Путник в дверь постучался ко мне.

Он промолвил, на тучи рукой указав:

"Как свиреп дух морской!

Это доброе знаменье или худое - неведомо нам,

Только радуга с неба упала, из моря воды напилась

И на север ушла;

Только красные тучи, сжимая осеннее солнце,

Устремились на юг.

Значит - скоро тайфун!

Приготовьтесь к нему, господин!"

Человек досказать не успел этих слов,

Вижу - дом цепенеет,

Слышу - листья зловеще шуршат.

Птицы в небе тревожно галдят,

Как безумные, в разные стороны звери бегут.

И... взметнулся табун лошадей,

И помчался - быстрей и быстрей,

И вдогонку за ним

Шесть могучих орлов понеслись.

Тут ударил по дамбе неистовый шквал,

В каждой щелке и в каждой норе -

Ветра свист!..

Вышел из дому, сел

И свой длинный халат подобрал,

Изменившись, наверно, в лице.

Человек же сказал:

"Нет еще...

Настоящий тайфун не пришел, этот ветер - предвестник его".

А потом

Ветер дверь распахнул, ставни с окон сорвал,

Черепицу разбил, все жилище растряс...

Катит множество каменных глыб по земле,

Гнет, затем вырывает с корнями деревьев стволы,

Хочет выплеснуть воду из устья реки

И земную, мне кажется, ось расшатать!

Может быть, повелитель ветров, всемогущий Бин И,

В этот час во владенья Ян Хоу проник, повелителя вод,

Чтоб расправиться с ним?

Высоки - в целых тысячу чи - поднимаются к небу валы,

Устремляются воды в просторы бескрайних долин.

Ветер грязь и песок захватил в свой огромный кулак

И бросает, бросает их яростно,

Рушит стены утесов и скал!

Десять тысяч коней ветер вихрем несет,

И не менее тысячи вслед им летит колесниц!

Леопарды и тигры от ужаса смолкли,

Уплыли в глубины киты...

То ль не бой при Цзюйлу,

Что всю землю потряс?

То не сеча ль куньминская,

Обратившая в прах сотни тысяч людей?

...Я от страха дрожал,

Дыбом волосы встали на моей голове,

И дыхание сперло, и ноги свело.

Ночью, сжавшись на ложе в комок,

Девять раз просыпался и менял положенье свое.

Днем три раза молил черепаху предвестие доброе дать...*

Через день и два дня

Утром стих ураган.

...Старики приходили, выражая сочувствие мне.

Приказал я вина принести, чтобы должное слугам воздать.

Страх прошел. И уже лишь о том наша речь,

Как деревьям и травам в беде их помочь,

Как поправить стропила и балки на доме моем,

Как на крышу опять уложить тростниковый настил, чтоб она не текла,

Как отстроить разрушенный ветром участок ограды-стены...

Тихо-тихо кругом.

Не шелохнутся леса,

Ни волны не блеснет на просторе морском.

Буря кончилась.

Гром отшумел.

По небесному своду

Одинокая светлая-светлая проплывает луна...

Тут невольно вздохнул я, как будто очнувшись от сна,

И не понял никто, почему я вздохнул.

О, увы и увы!

Что мало по размеру, а что велико -

Мы привыкли судить из сравнения форм.

Радость что вызывает и что вызывает печаль -

Мы привыкли решать в столкновеньях сторон бытия.

Что ж касается ветра -

Как измерить нам силу его?

Дует тысячу раз

И по-разному мощь проявляет свою!

Ветер для муравья:

Нам достаточно только подуть -

И повергнем его.

Ветер для комаров:

Мы рукою махнем - разлетятся они, кто куда.

Эти ветры не могут природу саму потрясти,

Но таким существам - комарам, муравьям -

Эти ветры страшны.

А с другой стороны:

Птица Пэн* ударяет крылом по воде

И, взлетев на три тысячи ли,

В чистом небе паря, так спокойно глядит на тайфун

Со своей высоты!

И, наверное, смотрит с презреньем, как я, недостойный, дрожу...

И, конечно, она, как и я, понимает,

Что тайфун- это ветра большое дыханье, не вздох,

Но опять-таки спорно: огромно ль, ничтожно ль оно?

Ибо зренье и слух не объемлют всего,

А в природе - увы! - так изменчиво все!

Десять тысяч существ,

Лишь поднимутся к жизни - и снова развеются в прах,

Блеском лишь на мгновенье ослепляя наш взор

И лишь отзвуком слабым до нас доносясь.

Вот увидите в небе

Вдруг вспыхнувший молнии луч -

И скажите тогда: это ложь или правда -

Представленье мое о причинах, вселяющих страх...

Жаль, что сам я о них слишком поздно узнал!

ХУАН ТИНЦЗЯНЬ

x x x

Куда же весна исчезла?

Нет ни следа, ни вести.

Коль встретите - не спугните,

Скорее ко мне верните,

И будем мы снова вместе.

Исчезла весна, исчезла!

Куда - кто знает про это!

Осталось иволгу только

Спросить, но она умолкла

И в розах пропала где-то.

ЦИН ГУАНЬ

x x x

Верно, ночь никогда не пройдет,

Двор почтовый, как омут реки.

Ветер мечется у ворот,

Но засовы на них крепки.

Я проснулся. Лампада горит.

Рядом мышь - глаз не сводит с огня.

Выпал иней, предвестник зари,

Холодком охватило меня.

Мне теперь

Не заснуть все равно,

Все равно

Ни за что не заснуть...

Кони фыркают за стеной,

Я ночлег покидаю - и в путь!

x x x

Захмелев, я грести перестал.

Пусть относит мой челн волною

Вдаль, к зовущим меня цветам.

Но житейская суета,

Что с природою не в ладу,

Мне не даст задержаться там.

Крылья белый туман распластал,

И на тысячи ли над водою

Полыхает огнем закат.

Всюду горы в этих местах.

Словно розовый дождь с высоты,

Осыпаясь, летят цветы,

И мой челн затерялся в цветах.

ЛИ ЦИНЧЖАО

x x x

Вижу снова простор голубой,

Над беседкою тихий закат.

Мы совсем захмелели с тобой,

Мы забыли дорогу назад.

Было счастье - и кончилось вдруг!

В путь обратный пора нам грести,

Только лотос разросся вокруг,

Всюду лотос на нашем пути.

Мы на весла

Дружней налегли,

Мы гребем,

Выбиваясь из сил.

...И в смятении чайки вдали

Улетают с песчаной косы.

x x x

Ночь сегодня ненастной была,

Дождь и ветер стучали в окно.

И под шум их я крепко спала,

Только хмель не прошел все равно.

Звук шагов. Шорох шелковых штор.

И разлился по комнате свет...

Я спросила: "С бегонией что?

Или за ночь осыпался цвет?

Неужели она -

Как была,

Неужели

Не отцвела?"

"Нет. Но красного меньше на ней,

Она стала еще зеленей".

x x x

Весна заметней, ярче с каждым днем.

Уютный дворик. Тихое окно.

Еще не поднят занавес на нем,

Но пали тени синие давно.

В молчанье с башни устремляю взгляд,

И струны цитры яшмовой молчат.

Над горною вершиной облака -

Они торопят сумерек приход.

Зыбь по траве прошла от ветерка,

Кропит дождем померкший небосвод.

Цветущей груше холода страшны,

Боюсь, цветам не пережить весны.

x x x

Весна тревожней стала и грустней,

И День поминовенья* недалек...

Курильница из яшмы. А над ней,

Редея, извивается дымок.

Не в силах встать - лежу во власти грез,

И не нужны заколки для волос.

Прошла пора цветенья нежных слив,

Речные склоны поросли травой.

И пух летит с ветвей плакучих ив,

А ласточка все не летит домой.

И сумерки. И дождик без конца.

И мокрые качели у крыльца.

x x x

Куда ни обращу я с башни взор -

Лазурь небес и дали синева,

До горизонта выткала ковер

Душистая зеленая трава.

Мне лучше бы на башню не всходить,

Чтоб старых ран в душе не бередить.

Давно ль пробились первые ростки?

Теперь бамбук у храма - в полный рос.

Сошли цветы, опали лепестки,

Смешались с глиной ласточкиных гнезд.

Гляжу на лес и всей душой скорблю,

И крик кукушки из лесу ловлю.

x x x

Бескрайняя весенняя тоска,

И волосы убрать желанья нет.

Вдруг ветер налетел издалека,

На землю слива уронила цвет.

Бледны в холодном небе облака,

Плывущие за месяцем вослед.

А я опять наедине с собой

Вдыхаю ароматных трав дымок.

За пологом с жемчужной бахромой,

Как вишня, красный светит огонек.

А вдруг наступит холод, как зимой?

Поможет ли тогда волшебный рог?..

x x x

Слабый луч. Ветерок несмелый -

То вступает весна на порог.

Я весеннее платье надела,

На душе ни забот, ни тревог.

Я с постели только что встала,

Охватил меня холодок.

В волосах запутался алый

Мэйхуа опавший цветок.

Где же край мой, навеки милый?

Нам в разлуке жить суждено.

Нет, забыть я его не в силах,

Не поможет мне и вино!

Свет курильницы тускло мерцает,

Словно омут, манит постель...

Догорает свеча и тает,

Но еще не проходит хмель.

x x x

Крик залетного гуся слышу,

Вижу яшмовой тучи следы.

Снова снег осыпает крыши,

Из курильницы тянется дым.

Птица феникс - заколка резная,

И на ней отраженье свечи.

Отчего - я сама не знаю -

Радость в сердце мое стучит.

Где-то звуки рожка на рассвете

Ускоряют утра приход.

Ковш с Тельцом в поднебесье встретить

На востоке заря встает.

Ни цветочка нигде не видно,

Только знаю: весна в пути.

Ветер западный - так обидно! -

Холодам не дает уйти.

x x x

С веток осыпав цветы,

Ветер пронесся и стих.

Из лепестков за окном

Алый сугроб намело.

Знаю, как только начнут

Бегонии дружно цвести,

Значит, расстаться с весной

Время уже пришло.

Чаши из яшмы пусты,

Песни умолкли давно,

Свет фонаря то горит,

То исчезает на миг.

Даже во сне совладать

С грустью не суждено!..

Где-то далеко в ночи -

Птицы пронзительный крик.

x x x

Падал снег. А в саду мэйхуа,

Как всегда, в эту пору цвела.

Помню, веточку алых цветов,

Захмелев, я в прическу вплела.

Но осыпались эти цветы

И моих не украсят волос.

Неуемные слезы бегут,

Стала мокрой одежда от слез.

И теперь в чужедальнем краю

Новый год я встречаю одна.

Непонятно, когда же могла

Побелить мне виски седина!..

Вечереет. И ветер подул.

И за окнами стало темно.

И не стоит искать мэйхуа -

Не увидишь ее все равно.

УТУНЫ

Гор молчаливые толпы

Вижу я с башни высокой.

И на бездонной равнине

Стелется дымка седая,

Стелется дымка седая...

Угомонились вороны -

Спят, прилетев издалека.

Ярким закатом любуюсь,

Голосу рога внимая.

Свечи давно не курятся,

И опустели бокалы.

Грустно мне так и тревожно,

А отчего - я не знаю.

А отчего - я не знаю.

Не оттого ль, что с утунов

Листьев так много опало...

Осень, глубокая осень,

Тихая и глухая.

ХРИЗАНТЕМА

Твоя листва - из яшмы бахрома -

Свисает над землей за слоем слой,

Десятки тысяч лепестков твоих,

Как золото чеканное, горят...

О, хризантема, осени цветок,

Твой гордый дух, вид необычный твой

О совершенствах доблестных мужей

Мне говорят.

Пусть утопает мэйхуа в цветах,

И все же слишком прост ее наряд.

Цветами пусть усыпана сирень -

И ей с тобою спорить не легко...

Ты не щадишь нисколечко меня! -

Так щедро разливаешь аромат,

Рождая мысли грустные о том,

Кто далеко.

БАНАНОВАЯ ПАЛЬМА

Не знаю, кем посажена та пальма,

Что разрослась с годами под окном.

Она весь двор

Закрыла черной тенью.

Она весь двор

Закрыла черной тенью.

Листы ее

При каждом дуновенье

Все шепчутся,

Все шепчут о своем.

Печальная, лежу в своей постели,

До третьей стражи - дождик за стеной,

За каплей капля

Проникает в душу,

За каплей капля

Проникает в душу.

Мне больше не по силам

Шум их слушать

И ночь в разлуке

Коротать одной.

x x x

Стих ветер наконец-то. И вокруг

В пыли цветы душистые лежат.

Мне не поднять к прическе слабых рук,

Гляжу с тоской на гаснущий закат.

Мир неизменен. Но тебя в нем нет.

В чем жизни смысл - мне это не понять.

Мешают говорить и видеть свет

Потоки слез, а их нельзя унять.

Как хорошо на Шуанси* весной -

О том уже я слышала не раз.

Так, может быть, с попутною волной

По Шуанси отправиться сейчас?..

Но лодке утлой не под силу груз

Меня не покидающей тоски.

От берега отчалю - и, боюсь,

Тотчас же окажусь на дне реки.

x x x

Прозрачной дымкой, тучею кудлатой

Уходит долгий

Непогожий день.

Девятый день грядет луны девятой*,

Свеча курится пряным ароматом,

Пугливую отбрасывая тень.

К полуночи

Повеяло прохладой,

Под полог проникает ветерок,

И будет одиночеству наградой

Лишь яшмовый подушки холодок.

Припомнилось мне: в тихий час заката

Мы за плетнем восточным

Пьем вино...

Еще поныне в рукавах халата

Таится запах сорванных когда-то

Цветов, которых нет уже давно.

Какой измерить мерою страданье!

А ветер западный

Рвет шторы полотно.

Ты желтой хризантемы увяданье

Увидеть мог бы, заглянув в окно.

x x x

Млечный Путь направленье меняет.

Всюду тихо. Завешаны окна.

Веет холодом от циновки,

Изголовье от слез намокло.

Я одежды дневные снимаю,

Ночь пришла иль прошла - не знаю.

Будто лотоса плод изумрудный -

Для волос украшенье простое.

И на платье разбросаны листья -

По атласу шитье золотое.

Небо, вещи вокруг меня - те же,

Только радость приходит все реже.

x x x

Гладь зеркальную расколов,

Ветер волны нагнал без числа.

И едва уловим

Запах редких цветов -

Это поздняя осень пришла.

Блеск воды, дальних гор синева

По душе мне в осенние дни.

Чтобы их описать,

Не найти мне слова!

Так отрадны для взора они!

Листья желтые и плоды -

Лотос там, за песчаной косой.

И на ряске

Прозрачные капли воды,

И трава под жемчужной росой.

А на отмели цапля стоит,

С нею день провели мы вдвоем,

Отвернулась,

Наверно, обиду таит,

Что я вдруг покидаю ее.

ГУЙХУА

В своем неярком полевом уборе

Ты - кроткое и нежное созданье.

Пускай ты держишься в тени, но всюду

Разносится твое благоуханье.

Зачем тебе цвет голубого неба

И в час цветенья роскошь ярких красок!

Среди цветов, растущих в Поднебесной,

Считаешься ты первой не напрасно.

Ревнует мэйхуа,

И хризантема

Вздыхает, недовольная судьбою,

Когда в беседке

В Праздник полнолунья

Все восхищаются одной тобою.

Наверное, не очень понимали

И чувствовали красоту поэты,

Раз незамеченною ты осталась

И не была до сей поры воспета.

x x x

Весна по Чанмыню идет:

Нежна молодая трава,

И почки набухли давно

На сливе цзяннаньской в саду.

Одни - развернулись в цветы,

Другие раскрылись едва.

Проснулась я за полночь вдруг,

Лежу ни жива ни мертва -

Из вазы, что подле меня,

В глаза мои смотрит весна.

А в небе, роняя лазурь,

Вращаются туч жернова.

Вот брошена на пол луной

Оконной завесы канва,

Вот с улицы тень от цветов

Проникла в открытую дверь.

О, миг, когда близок рассвет

И утро вступает в права!

Два года! И третий пошел,

Как я лишь надеждой жива...

О, ветер весенний, молю,

Вернись поскорее ко мне!

Мы сделаем эту весну

Весной моего торжества.

x x x

Не радует лотос увядший -

В нем осени знак примечаю.

Помедлив,

Одежды снимаю,

Ночь в лодке

Одна я встречаю.

Свет лунный над западной башней

И туч поредевшая стая.

Не гусь ли доставит

Письмо мне?

Кричит он,

В ночи пролетая...

Цветы, облетевшие с веток,

Уносит куда-то волною.

И пусть развело нас

Судьбою,

Но в мыслях -

Мы вместе с тобою.

Тоска на мгновение даже

Оставить меня не желает,

С бровей прогоню ее -

Злая,

Шипы свои

В сердце вонзает.

x x x

Там, где слились воедино

Тучи с озерным простором,

Где предрассветная дымка

Тает над сонной волной, -

Тысячи парусных лодок

В танце закружатся скоро.

Небо бледнеет, и гаснут

Звезды одна за одной.

Сон необычный мне снился,

Будто бы в небо я взмыла,

Голос из бездны небесной

Вдруг обратился ко мне.

Ласково и с участьем

Небо меня спросило:

Куда свой путь направляю

В этой земной стороне?

Горькое небу признанье

Было моим ответом:

"Солнце клонится к закату,

Путь же, как прежде, далек.

Вся моя жизнь - постиженье

Трудного дела поэта,

Но совершенных так мало

Мною написано строк!.."

Ветер поднялся в округе,

Ветер от края до края.

Гордо парит надо мною

В выси подоблачной гриф*...

Мчи на Саньшань* меня, ветер,

Лодку волной подгоняя,

Пусть ни на миг не ослабнет

Твой дерзновенный порыв!

x x x

В пору, когда еще тихо

Дремлет природа под снегом,

Вести приходят из сада,

Первые вести весны.

Там мэйхуа пробудилась:

Там по воскресшим побегам -

Россыпи розовой яшмы

С солнечной стороны.

Полураскрыты, воздушны,

Нежно цветы засияли,

Тонкий, едва уловимый,

Льется вокруг аромат.

Словно красавица вышла -

Нет ни забот, ни печали -

Тут же, в саду, примеряет

Новый весенний наряд.

Нет, не напрасно природой

Создано это творенье,

Смысл и глубокий и тайный

В нем несомненно сокрыт.

Не потому ли сегодня

В радостном возбужденье,

Свет разливая над садом,

Месяц так ярко горит?

Чаши янтарные дружно

Сдвинем, любуясь цветами,

И до капли последней

Выпьем хмельное вино

За мэйхуа, что, красуясь,

Благоухает над нами!

С ней совершенством сравниться

Прочим цветам не дано.

x x x

Все, кто слагает стиха о мэйхуа, не могут

избежать пошлости, едва лишь возьмутся за

кисть. Я тоже попробовала о ней писать и

убедилась, что сказанное выше не лишено

оснований.

На ложе из тэна* за пологом тонким,

Проснувшись, встречаю рождение дня.

Да разве возможно поведать словами

О том, что терзает и мучит меня!

Из яшмы курильница за ночь остыла,

Дымок ароматный исчез без следа.

Так чувства мои, что бурлили когда-то,

Теперь словно в заводи тихой вода.

Вдруг флейты раздался призыв троекратный,

И вздрогнула мэй, все бутоны раскрыв,

Во всем этом много сокрытого смысла

И смутных предчувствий весенней поры.

Подул ветерок. Первый дождик закапал,

И вскоре все в гуле над садом слилось.

И то, что на сердце давно наболело,

В мгновенье пролилось потоками слез.

Ушел он, кто только что пробовал флейту,

Зияет покинутой башни пролет.

И страшно подумать, что вместе со мною

На верх этой башни никто не взойдет.

Душистую веточку мэй сорвала я -

Хотела послать ее милому в дар.

Но нет никого на земле и на небе,

Увы, никого, кто б ему передал.

x x x

Грусть в сердце и смятенье дум,

Тревожит каждый звук.

Холодный мир вокруг угрюм,

И пусто все вокруг.

Луч обласкал - и вновь темно,

И холодно опять.

С ненастным ветром и вино

Не может совладать.

Печальный голос слышен мне:

"Наш старый друг, прощай!"

То гуси где-то в вышине

Летят в далекий край.

Здесь было много хризантем,

Цвели - и отцвели.

О них не вспомнят... и зачем?

Валяются в пыли.

Я у окна чего-то жду,

И скорбь меня гнетет,

А тут еще, как на беду,

Дождь льет, и льет, и льет.

Утун, промокший до корней,

И сумеречный свет.

И в небе, как в душе моей,

Просвета нет и нет.

x x x

Ни души, ни души на дворе.

Дует ветер, и дождь моросит.

Дверь циновкой закрою плотней.

Слышу, шепчутся с ивой цветы:

"Приближается праздник Цинмин,

А за ним - непогожие дни,

Много, много мучительных дней!"

Трудный цы завершен, наконец,

Опьянение за ночь прошло,

И теперь я могу отдохнуть.

Где-то гусь пролетел в вышине -

Догоняет он стаю свою.

Мне бы весточку с ним передать,

Но далек и тяжел его путь.

А вкруг башни последние дни

С холодами не сладит весна.

Я давно не касаюсь перил

И на сад из окна не смотрю.

Свет погас. Остывает постель,

Но никак не могу я заснуть;

Если в сердце закралась печаль,

Лучше выйти и встретить зарю.

Поправляю прическу, а взгляд

Ловит чистые капли росы -

Я любуюсь на тунг молодой

И тянусь всей душою к нему.

В небе солнце стоит высоко,

И туман исчезает в лучах...

Ясный выдастся день или нет -

Я еще и сама не пойму.

x x x

Расплавленное золото заката

И яшма лучезарных облаков...

Не вместе ты со мною, как когда-то, -

Ты в этот вечер где-то далеко.

Дымятся ветки опушенной ивы,

И звуки флейты грустные слышны,

Поет она про увяданье сливы -

О, таинства извечные весны!

Удался Юаньсяо*, тих и светел,

Принес он радость первого тепла.

Но разве не подует снова ветер

И не нависнет дождевая мгла?..

Друзья по песням и вину гурьбою

Пришли за мной. Коляска ждет давно.

Хочу я быть

Наедине с собою,

Мне не нужны

Ни песни, ни вино.

А в мыслях - процветающий Чжунчжоу*,

Чреда ничем не омраченных дней.

И праздники весны под отчим кровом

С годами все дороже, все родней.

Усыпанные жемчугом уборы,

И камни изумрудные в косе,

И золотые на шелках узоры,

И состязанье в блеске и красе.

Но все прошло. И вот краса увяла.

От бури жизни - иней на висках.

И я теперь не жажду, как бывало,

В ночных прогулках радости искать.

Мне лучше в стороне,

Вдали от всех, -

За занавеской слышать

Чей-то смех!"

x x x

В маленький терем проникла

И притаилась Весна.

В окна сквозь занавески

Заглядывают лучи.

А в отдаленных покоях

Царствует тишина.

Струйка душистого дыма

Над догоревшей свечой.

Солнце уходит. И следом -

Луч ускользает с окна.

Мэй, что посажена мною,

Выросла над рекой,

Но любоваться с башни

Ею не буду одна.

В этом уединенье

Я никого не дождусь.

Словно Хэ Сунь из Янчжоу*

В давние времена...

Тайнами рифм и созвучий

Я овладела давно,

Но и теперь не постигну

Лепет невнятный дождя,

И примириться мне с ветром,

Видно, не суждено!

Где-то, но где - я не знаю,

Горько рыдает свирель.

Голос ее то затихнет,

То донесется в окно.

Дым от курений растает,

Не вечен из яшмы сосуд.

Что горевать об этом -

Мне уже все равно!

Жизнь в бесконечном движенье,

Все исчезает в веках.

Лишь вдохновенье не будет

Временем сметено!

Ночь несказанно прекрасна:

Свет неяркий луны...

Ткут без устали тени

Воздушное полотно.

ЧЖУ ДУНЬЖУ

СТРОФЫ о РЫБАКЕ

От суеты мирской

Ушел, не страшась молвы.

То трезвый, то пьяный он -

Случается когда как.

В бамбуковой шляпе своей,

В зеленом плаще из травы,

В снег, в ненастье привык

В путь отправляться рыбак.

Ветер утихнет - сидит

Вечером с удочкой он.

И наверху и внизу -

Месяца волшебство.

И небо над ним и река -

Весь мир в синеву погружен,

Разве что гусь порой

Возникнет - и нет его!

Легкий рыбацкий челн

С быстрым коротким веслом.

Вечер на зелень вод

Стелет туман голубой.

Гуси и чайки летят

С заставы своим путем.

Небу они и реке

Осень несут с собой.

Бьется, сверкая в садке,

Рыба, одна к одной,

Хватит ее как раз,

Чтобы вина купить.

Поднят парус. И челн

С ветром попутным домой

Мчится - попробуй его

Кто-то остановить!

x x x

Из объятий садов

Убежав на простор,

Здесь, над звонким ручьем,

Мэйхуа расцвела...

И ее не страшит

Холод в горной глуши,

Ей как будто бы встреча

С весной не мила.

Кто узнает, о чем

Загрустила она,

Сокровенные с ней

Кто разделит мечты?

Ароматная, нежная

И - одна!

Разве месяц взойдет,

Чтоб взглянуть с высоты.

x x x

Перелетных гусей

К югу тянется клин.

Вдруг и ветер и дождь

Разметали гусей.

Изнуренный, голодный,

Отбился один

И крылами поник

На песчаной косе.

Белым цаплям и чайкам

Он здесь не родня.

Он боится стрелы,

В его взгляде тоска...

Крику, полному горечи,

Некому внять.

Этот гусь никогда

Не взлетит в облака.

x x x

Я поднимаюсь на башню,

Высокую башню Цзиньлина.

Осень меня обступила

Светом и тишиною.

Холодным огнем пылают

Земля и реки лавина -

Багровый разлив заката

На тысячу ли предо мною.

А на Центральной равнине -

Хаос и разрушенье,

Чиновники разбежались...

Вернутся ли в час тяжелый?

Осталось просить мне ветер,

Чтоб он своим дуновеньем

Сорвал с очей моих слезы

И в милый отнес Янчжоу.

ЛУ Ю

ПЬЮ ВИНО В ОДИНОЧЕСТВЕ ОКОЛО ЗАПАДНОГО ОКНА

Подмел я двор, ворота на ночь запер...

И мой он тоже недалек закат!

Не возвратит согбенный старец силы,

Когда недуг в нем с головы до пят,

Всю жизнь свою чему-то я учился,

И сам не знаю, есть ли в этом толк?

Найдется ль человек в мирах грядущих,

Который в это сердце бросит взгляд?

Вода скрепила высохшую ряску -

Из крошек драгоценный камень стал!

И незаметно иней пал на землю

И в киновари листьев засверкал.

Вина простого чарку поднимаю

И размышляю около окна:

Когда б, заслуг особых не имея,

Я до Ковша Небесного достал!

НА РЕКЕ

Дождик стучит весенний

О тростниковую мачту,

Поднят соломенный парус,

В дымке закат погас...

Рыбы купить бы надо,

Лодку ищу рыбачью,

На огонек к соседям

Мне бы подплыть сейчас.

Пьяный, дремлю, - но ветер

Даже хмельного будит,

Чуть набежав на отмель,

Волны спешат назад.

Тянут по берегу баржу

Подневольные люди,

Сил своих не жалея,

Натягивают канат.

ВХОЖУ В УЩЕЛЬЕ ЦЮЙТАН И ПОДНИМАЮСЬ К ХРАМУ БЕЛОГО ИМПЕРАТОРА*

В Дацикоу вхожу,

Предрассветный туман.

Здесь ворота

В ущелье Цюйтан.

Днем и ночью

Стремительно воды несет

Беспокойная

Янцзыцзян...

Две высоких горы

Друг пред другом стоят,

Словно мериться

Силой хотят.

Не взберешься на них,

Неприступны, круты,

Не достигнет вершины их

Взгляд...

Подвиг Юя* велик, -

Юй поток одолел,

Вижу след

Его славных дел.

Если б он не раздвинул

Громады гор,

Был печален бы

Наш удел.

Середины зимы

Ожидая приход,

Пусть река

В берега войдет,

Виден будет Яньюй*,

Разом встанет скала

На сто чи

Из пучины вод.

По тропинке крутой

Поднимаюсь в храм,

Прах Гунсуня

Покоится там.

Живописцу спасибо,

Что лик храбреца

Дал увидеть потомкам -

Нам...

Если воин не сдался,

Но был сражен,

Разве скажешь,

Что он побежден?

Я б такому герою

Воздвиг монумент,

Да прославится

В одах он!

Я бы спел, как Гунсунь

Умирал от меча,

Я бы гуннских царей

Обличал,

Благодарностью павшим

Звучал бы мой стих -

И печален,

И величав.

Пусть приносят дары,

Все, чем каждый богат.

Пусть вспомянет

Солдата солдат,

Эта песня - для них,

Все сегодня для них -

И вино

И цветов аромат!

НОЧЛЕГ В ХРАМЕ ФЭНЦЯО*

В храме Фэнцяо

Семь лет не пришлось бывать.

Гонга удары

В полночь звучат опять.

Месяц и ветер

Не остудят жара в груди,

Бошань* перешел,

Тысячи гор впереди...

В ПРАЗДНИК ЧУНЪЯН

Белым инеем скованный лес

Осветило косыми лучами.

Лепестки этих желтых цветов

Не развеют моей печали.

Как не выпить скорбную чашу

У высокой башни Сияо?

Ведь сегодня на берегу,

Одинокий, Чунъян встречаю...

ВЗДЫХАЮ

Вздыхаю, вздыхаю

И белому свету не рад.

Бесцельны скитанья -

Они ничего не сулят.

Морозные дни -

Это года конец наступает,

И звери и птицы кричат,

Провожая закат...

На старый трактир

Опадает густая листва,

До родины тысячи ли,

И бела голова.

Доносятся всплески,

Полощут белье за деревней.

Я прибыл в края,

Где жилища пантеры и льва.

Здесь трупы гниют

Возле старой засохшей межи,

Здесь травы в крови

Тех, кто голову честно сложил. -

...Увы, оказался

Вдали от родимых полей,

И мне ль говорить

О скорбящей отчизне моей.

Уж многие годы

Страдает страна от раздоров,

И слезы простительны

Даже у сильных людей...

О нет! Не глядите,

Что книга в руках у меня,

Я в бой бы пошел,

Оседлав боевого коня!

ПОДЪЕЗЖАЮ К ГОРАМ ЦЗЯНМЭНЬ*. НАКРАПЫВАЕТ ДОЖДЬ

Халат в харчевне залил я вином,

В пути забрызгал грязью придорожной.

Скитаюсь долго, но забыть печаль

И в странствиях, должно быть, невозможно

Ужели ты действительно поэт? -

Себя с тревогой сам я вопрошаю.

Осел бредет к Цзяньмэньскому хребту,

Прохладный дождь долины орошает...

ПОЮ, ЗАХМЕЛЕВ

С кубком стою на каменной башне,

Что высится над рекой.

Взгляд устремляя в синее небо,

Глажу перила рукой...

Передо мной - небольшой "кораблик",

Это - винный сосуд.

К светлым чертогам небесного храма

Мысли меня несут.

Мне показалось, когда свой кубок

До самого дна осушил,

Что горы и реки бы уместились

В глубинах моей души,

Что сердце мое - утес огромный -

Выше высоких гор.

Но снова в радужных переливах

Тонет поэта взор.

За то, что сердце в миг отрезвленья

Хочет еще вина,

Те, кто не ведал большой печали,

Боюсь, обвинят меня.

О, велики вы, земли просторы,

И всюду люди живут,

Только один не находит места,

Не обретет приют.

Как я хочу в этот миг услышать

Феникса крик вдали,

Чтобы на крыльях священной птицы

Умчаться за тысячи ли...

ЗАХМЕЛЕВ, ПОЮ В БАШНЕ

Я скитался по свету,

Но цели своей не достиг.

Притворившись веселым,

Только с тыквой вернулся в Чэнду.

Но в той тыкве лекарства*,

И болящим поможет старик,

Силы им возвратит -

И смягчит у страдальцев недуг.

Вот уж тыква пуста,

В час вечерний я в башне пою,

Кубок свой поднимаю

И полог срываю с окна.

Пусть вино в этот вечер

Развеет тревогу мою,

Пусть заглянет в окошко

Плывущая в небе луна.

Вынул меч, захмелев, -

Как блестит он при свете луны!

Вновь пою и танцую,

И падают слезы в вино...

Если сгладить Цзюньшань,

Были б воды Сянцзяна видны!*

Если ветви срубить,

То луна бы пробилась в окно!*

Был я сильным, но силы

Народу не все отдавал,

Не прославил себя,

А теперь уж седа голова!

В СИЛЬНЫЙ ВЕТЕР ПОДНИМАЮСЬ НА БАШНЮ ГОРОДСКОЙ СТЕНЫ

Опять подули северные ветры,

На белом свете нет для них преграды.

Они летят вдоль опустевших улиц,

И мерзнет лошадь, и продрог прохожий.

Уж полдень, а у западных соседей

Не облачилась барышня в наряды.

Высокий полог. Красная жаровня.

Зачем вставать? Тепло на мягком ложе.

Восточные соседи веселятся.

В хоромах гости. Пир идет до ночи.

По струнам бьют нефритовые пальцы,

Прельщая слух торжественным мотивом.

Там с четырех сторон парча свисает

И кажется сплошной стеною прочной,

Тепло, спокойно, ветер не колеблет

Струю дымка пред Буддой молчаливым.

А я иду на стену городскую

Взглянуть на омраченные просторы,

Хотел бы для отчизны успокоить

Долины Хуанхэ и Хуаншуя,

Но я не одарен такою силой,

И как не счесть мои стремленья вздором!

И все соседи надо мной смеются,

Им невдомек, о чем теперь грущу я!

ПРОЕЗЖАЮ МИМО ТРЕХ УТЕСОВ ЛИНШАНЬСКИХ ГОР*

К причудливым горам верхом подъехал

Старик Фанвэн*, дряхлеющий поэт.

Да! В землях Шу и У таких высоких,

Таких великих гор, пожалуй, нет!

На много жэнь в лазурь небес взметнулись

И подпирают, как колонны, их.

Боюсь того лишь, что к земле принизит

Линшаньские вершины краткий стих...

ОКОЛО ЧУСКОЙ СТЕНЫ*

У реки - развалины стены.

Птиц и обезьян тоскливы крики.

И стоит чуть дале древний храм,

Где бывал когда-то Муж Великий*.

Век за веком чередою шли,

Заросла стена и одичала.

Но журчит у ног моих река

Так же, как у ног Его журчала!

ПИШУ В ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ ШЕСТОГО МЕСЯЦА, ОСТАНОВИВШИСЬ ОКОЛО ХРАМА ВОСТОЧНЫХ ЛЕСОВ*

Смотрю на озеро издалека -

Холмам подобна в этот час волна.

Сегодня у меня легко на сердце,

Сижу один, мечтаю дотемна.

Шутя маню взошедшую луну

И вспоминаю склоны гор Сисай*,

Звон колокольный слушают у храма -

И я и все восточные леса.

Никто, конечно, не гадал, не ждал,

Что я опять приду на склоны гор.

Монах, с которым прежде подружился,

Не позабыл поэта до сих пор.

Ничто сегодня не нарушит сна,

Прохладный ветерок открыл окно.

На крупорушке завтра спозаранку

Один я буду очищать зерно.

ВЫПАЛ СНЕГ И СТАЛО ХОЛОДНО. НА ПУТИ К УЕЗДАМ ШАО И ФУ* ПИШУ О СВОИХ ЧУВСТВАХ

Вечерний мрачен небосвод.

У дома снег глубок.

И ветер северный свистит,

И так мороз жесток!

От стужи леденеет кровь,

Хотя тепло одет.

Не зарумянится лицо -

Вина ни капли нет.

Застыли пальцы у меня,

Их разогнуть невмочь,

Я прячу руки в рукава

И мерзну день и ночь.

Так много-много тысяч ли

Прошел за десять лет.

И где ж я горя не видал?

Где не встречал я бед?

Чуть-чуть погреюсь у костра -

И снова в дальний путь!

Но прежде чем поводья взять;

Мне хочется вздохнуть.

Не оттого моя печаль,

Что муки зря терплю,

А оттого, что не был я

У Юйских стен в бою.*

СЛЫШУ КРИК ГУСЕЙ

Вся слива в цвету,

Опьяняет ее аромат.

Жаровня остыла.

Надел я весенний наряд.

Но в Ханьском лесу ни души.

Тишина в Циньгуане*.

Гусей провожаю.

Их стаи на север летят...

НОЧЬЮ НА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ ДЕНЬ СЕДЬМОГО МЕСЯЦА ВНЕЗАПНО ПОШЕЛ ДОЖДЬ; ОСЕННЯЯ ЗАСУХА МИНОВАЛА; ВОСПРЯНУВ ДУХОМ, ПИШУ КОРОТКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Спалило солнце молодые всходы,

А сорняки вовсю зазеленели.

Хотел забыть об этом и не смог,

Всю ночь грустил, ворочаясь в постели.

И вдруг услышал музыку небес, -

То снизошел к нам легендарный Шунь!

Дождь застучал о высохший карниз*, -

О, как ласкает ухо этот шум!

СОЧИНИЛ ЭТИ СТИХИ В ТРЕТИЙ ДЕНЬ ДЕВЯТОГО МЕСЯЦА, КОГДА ПЛЫЛ В ЛОДКЕ ПО ОЗЕРУ

Я слышу детишек

Насмешливый крик:

"Смотрите,

Каков старик!

Он к озеру вышел

И в лодке крестьянской

Плывет не спеша -

Напрямик!"

Здесь трудятся

Дотемна рыбаки,

Но дни теперь

Коротки.

Покроются вскоре

У хризантемы

Инеем

Лепестки...

Леса покраснеют

В праздник Чунъян,

Окутает горы

Туман,

На жертвенных столиках

Добрые вина

Будут

В домах крестьян.

Я знаю,

В тот день захмелеет сосед,

Но в этом

Порока нет,

Ведь так отмечают

Чунъян в деревне

Вот уже

Десять лет!

МАЛЕНЬКИЙ САД

Тесно травам в маленьком саду,

Норовят прорваться сквозь плетень.

Темный тут склоняется к земле,

Под его листвой густая тень.

С томом Тао Цяня* я лежу,

Дочитаю книгу до конца -

И пойду вскопаю огород -

Не пройдет впустую этот день.

В НОЧЬ НА ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ ДЕНЬ ТРЕТЬЕГО МЕСЯЦА НЕ МОГ ЗАСНУТЬ ДО ВОСХОДА СОЛНЦА

В постель не ложусь,

Не унять мне печаль и муку.

Стар я и болен,

До самой зари не спится.

Сяо-сяо -

Колышется ветка бамбука.

И - чжэ-чжэ -

Поют за окошком птицы.

Военный налог

Собирали дубиной и плетью;

Но пленников дальних

Освободить не сумели.*

Так разве могу

О себе лишь одном скорбеть я?

О времени горьком

Слезы лью у постели...

ПИШУ ВО ВРЕМЯ СИЛЬНОГО ДОЖДЯ И ВЕТРА

Ветер словно задумал

Встряхнуть, опрокинуть горы,

Ливень как будто хочет

Воду из рек расплескать.

Ветхая крыша промокла,

Боюсь, обрушится скоро,

Слышу шум за окошком -

В сердце - тоска, тоска...

Петух перестал кукарекать,

Не слышно собачьего лая,

Мертвые ворон и коршун

Камнем упали вдруг,

Стар я и тяжко болен,

Где мой покой - не знаю,

Встаю с постели, вздыхаю,

Сердце сковал недуг.

Три года по воле неба

Поля урожай давали.

Злосчастное утро сгубило

Плоды человеческих рук.

Слова не помогут горю -

Что толку в моей печали?

Не лучше ль опять, согнувшись,

Налечь на привычный плуг?

Соседи забыли песни,

Тяжко стало в деревне,

Дети, женщины плачут,

Мир этот им не мил!

Достану я с полки книги,

Прочту заклинанья древних:

Пусть упорядочит небо

Сферы стихийных сил!

ВЕСНОЙ СМОТРЮ ВДАЛЬ

На земле и в небесах

Снова музыка весны,

С наших гор и с наших рек

Тень унынья сметена.

Солнце бросило лучи

В пену радужной волны,

Ива тянется к земле -

И густа и зелена.

Но соленою слезой

Оросил я свой халат,

К пленникам, что смерти ждут,

Сердце птицею парит.

Да помочь не в силах им,

И, печалями объят,

Я вздыхаю вновь и вновь -

От зари и до зари...

В НОЧЬ НА ТРЕТИЙ ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТОГО МЕСЯЦА ВООБРАЗИЛ, ЧТО Я В ЧЭНЬЮАНЕ, ОКОЛО БЕСЕДКИ, ГДЕ РАСПРОЩАЛСЯ С ТАН ШИ*

У южной стены стою на тропинке,

Глядя тревожно вдаль.

Здесь, в Чэньюане, возле беседки

Осталась моя печаль.

Цветы мэйхуа опьяняют пришельца.

Что мне сулит весна?

В прошлом вода в Лучжэньском бассейне*

Тоже была зелена...

ПАСТУШОК

Опечален ли тем пастушок,

Что глубокое дно в реке?

Не страшна пастушку глубина,

Он плывет верхом на быке.

На спине у большого быка,

Словно в лодке, плывет пастушок,

Словно в лодке, верхом на быке

Он реку пересек...

Далеко до горы идти,

Хлынул дождик с черных небес,

Пустыри окутала мгла,

В дымке серой теряется лес,

Вышел внука старик встречать,

Лишь услышал звуки рожка,

Скоро в теплый загонит хлев

Пастушок своего быка.

ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЬ

В день девятый весеннюю мглу

Вдруг рассеяло солнце, сверкая.

Я про старость забыл и недуг,

Здесь, в местах безмятежных, гуляя.

Вся в багровой росе, так свежа

Увлажненная груша морская*.

Дамба в зелени мокрой травы,

Блещет озеро, взор ослепляя.

Ветви ивы, простое вино,

Захмелев, неподвижно лежу

И на жирную землю смотрю,

На родившую всходы межу.

Не считайте, что горный старик

Бесполезен для жизни мирской -

Говорю, просветлев и бодрясь:

Да пребудет Великий Покой!

x x x

То с удочкой

Под ветром и луной,

То в травяном плаще

Под непроглядной мглою

Дни провожу. А рядом - домик мой,

На запад от причала, над водою.

Случится рыбу продавать - боюсь

И приближаться к городским воротам,

Я к почестям и славе не стремлюсь,

О них мне думать даже нет охоты!

Поднимется волна -

Чиню весло.

Спадет -

Я лодку привяжу канатом,

Иль разрезаю синих вод стекло

И возвращаюсь с песнею обратно.

Здесь все меня, с кем только я знаком,

Считают по ошибке Янь Гуанем*,

А я себя считаю рыбаком

Обыкновенным, без чинов и званий!

СЛАВЛЮ МЭЙХУА

Где ветхий мостик за двором почтовым,

Ты расцвела в глухом уединение.

Вот снова вечер

В зареве багровом,

Одна ты

Со своей печалью снова,

Да шум дождя,

Да ветра дуновенье.

К чему тебе с весенними цветами

О первенстве вести пустые споры!

Терзаясь завистью,

Пускай их спорят сами!

Увянет все,

И жалким прахом станет...

Лишь запах нежный

Не исчезнет скоро!

СИНЬ ЦИЦЗИ

x x x

Слагаю стихи по дороге в Лэйян* и посвящаю

их судье Чжан Чуфу

Перед горой свет тусклый фонарей -

Ждать сумерек недолго в эту пору.

И облака бродячие скорей

Спешат улечься засветло на гору.

Кричит кукушка где-то в стороне,

Вдали стоят лачуги, тесным кругом...

Здесь, в Сяосяне, и случилось мне

С моим старинным повстречаться другом.

И вспомнились

Минувшие дела!

В заветной шапочке

И с веером пред войском

Провел я юность,*

Не сходя с седла,

В походах ратных,

В подвигах геройских.

А нынче в сердце горечь лишь и мгла,

Себе я "Чжаохунь"* пишу заране...

О, шапочка, ты в жизнь мою внесла

Так много бед, лишений и терзаний!

НА ПУТИ В ХУАНША

Стихи слагаю о весеннем ветре,

Крою и режу терпеливо строки,

А предо мною, словно на картине,

Стремнины гор и бурные потоки.

Кружится чайка легкая поодаль

Над лодкою, что кажется безлюдной.

Бродячий пес на пустыре. Крестьянка

Спешит домой, день кончив многотрудный.

Бамбук и сосны

В зелени нарядной,

С последним снегом

В царственном уборе...

И снегу этому они так рады,

Хотят красою с мэйхуа поспорить!

Воронам же, гнездящимся на ветках,

Все нипочем! Нахохлились сердито

И крыльями без жалости сбивают

На землю гроздья белого нефрита.

НЕ ВИЖУ МЭЙХУА В ЮАНЬСИ

С горы отвесной струи ледяные

Несутся вниз с громоподобным ревом.

Дверями на ручей глядят лачуги

Под камышовым почерневшим кровом.

Дым очага под облаком косматым

Ввысь устремился и в пути растаял,

А на стекле затопленного поля

Теней и бликов трепетная стая.

Бреду тропинкой,

Огибаю гору,

И вдаль смотрю я

Взглядом изумленным:

Кто посадил там, на востоке, рощу,

Что вытянулась поясом зеленым?

Густой бамбук волнуется под ветром.

Не спорю, он по-своему прекрасен.

Но жаль, что мэйхуа нигде не видно, -

Она могла бы рощу так украсить!..

СОВЕРШАЮ ПРОГУЛКУ НА ОЗЕРО ЭХУ И, ВЫПИВ ВИНА, ПИШУ СТИХИ НА СТЕНЕ ТРАКТИРА

Весна осела прочно на равнине -

Пастушья сумка всюду зацветает.

На борозды распаханного поля

Ворон крикливых опустилась стая.

Я стар и сед, а в сердце чувства бродят.

Кому и как их изольешь весною?

В лучах заката вывеска трактира.

Там, верно, отпускают в долг хмельное.

Живу в тиши,

Природой наслаждаясь,

И в праздности

Проходят дни за днями.

Вот скотный двор. Кунжут и шелковица

У западной стены сплелись ветвями.

В зеленой юбке, в кофте белоснежной

Выходит незнакомка за ограду.

Она спешит родителей проведать

Теперь, когда окрепли шелкопряды.

x x x

Высоко в небе громоздятся скалы,

Над ними облаков крылатых стая,

А здесь, внизу, петляя меж домами,

Шумит ручей, все звуки заглушая.

Холодные дожди отморосили,

Цветы поблекли и опали вскоре.

И мне по нраву - этот теплый ветер,

Под ним лугов взволнованное море.

Бокал из яшмы

Припасен на случай,

И наготове

Жертвенные травы.

Неутомимые в труде крестьяне

Теперь решили погулять на славу.

На посох опираясь, незаметно

Хочу я обойти их стороною.

И вдруг на мост спускаюсь,

К ним навстречу,

Увидев, что они пришли за мною.

ПИШУ РАДИ ЗАБАВЫ НА СТЕНЕ ДЕРЕВЕНСКОЙ ХИЖИНЫ

Уже темнеет. Но еще в деревне

Повсюду кур и уток гомон слышен.

Как разрослись тутовник с коноплею! -

Их ветки простираются над крышей.

Тот счастлив, кто довольствуется малым,

Такому я завидую невольно.

В конце концов что требовать от жизни?

Наелся, сыт - и этим будь доволен.

Я вижу

Молодую поросль ивы,

И отмели -

Не те, что прежде были.

Вот здесь когда-то ручеек струился,

Теперь его теченье изменили.

Когда на свет рождается ребенок,

Здесь чуда от него не ждут большого

И говорят: "Вот и невеста Юям!"

Или: "А вот и зять для дома Чжоу!"

НА ПРОВОДЫ ОУЯН ГОЖУЯ*, ОТЪЕЗЖАЮЩЕГО В ОБЛАСТЬ У*

Пускай весною небо смотрит хмуро -

Ты все равно готовь коня в дорогу.

Весна всегда с ненастьем неразлучна,

И ясных дней дарит она немного.

Лишь путь проделав трудный и опасный,

Познает странник горе и страданье.

И люди лишь тогда и познаются,

Когда влачишь ты дни свои в изгнанье.

Как снег,

Бутоны мэйхуа цветущей.

Как шелковые кисти,

Ветви ивы...

Спою тебе я песню на прощанье,

Чтобы печаль развеять в день дождливый.

Ты уплывешь под крышею сампана*,

И мне с тобой не разделить обеда...

Сунцзян, Сунцзян*, не будь тебя на свете,

Поэт бы вдохновения не ведал!

СТИХИ О СНЕГЕ НА РИФМЫ ФУ СЯНЧЖИ, ПОМОЩНИКА ПРАВИТЕЛЯ ОБЛАСТИ

Я у ручья живу в уединенье

И коротаю время за стихами.

Нетронутого снега Вы светлее!

Я так взволнован этой встречей с Вами!

Вы здесь - и стае чаек белокрылых

Отныне не гордиться белизною.

Я удивляюсь, как посмели крабы

Шуршать в песке за вашею спиною.

А воздух свеж,

И дышится легко мне.

И грезится мне подвиг,

Жизнь иная!

Вот почему я, глядя на снежинки,

О доблестном Чэнь Пине* вспоминаю.

Одно досадно: воробьи в испуге

Вспорхнули и исчезли в чаще леса.

И перед башней с дерева упала,

Белей нефрита, снежная завеса.

x x x

Вот растаял туман. На пшенице роса.

И заброшенный пруд рядом прячется в ивах.

Все умыто дождем,

В небесах бирюза,

Все умыто дождем,

В небесах бирюза,

Тот же ветер весны,

Зелень вся в переливах.

Где-то, вторя друг другу, тиху и току

Протрубили сигнал* к моему возвращенью,

Вызвав в сердце моем

И печаль и тоску,

Вызвав в сердце моем

И печаль и тоску.

Скорбны их голоса,

Заунывно их пенье.

НА РИФМЫ ПИСЬМОВОДИТЕЛЯ ЧЭНЯ ИЗ УЕЗДА ЦЯНЬШАНЬ

Под горой Эхушань небольшой павильон

Сиротливо ютится у края дороги.

Ярким светом луны

Небосклон озарен,

Ярким светом луны

Небосклон озарен,

Ветер листья сухие

Бросает под ноги.

Кто поймет, что в стихе, ныне сложенном мной,

Словно скованы стужей поэта дерзанья?

Тушь застыла. И кисть

В пелене ледяной.

Тушь застыла. И кисть

В пелене ледяной.

Ей теперь лишь и петь

Про печаль расставанья!

СЛАВЛЮ ЧАЙНУЮ РОЗУ

Пробудились цветы,

Все в слезинках росы.

В это раннее утро

Цветам не до сна,

Тихо шепчут о чем-то

И ропщут они,

Недовольные тем,

Что уходит весна.

И неведомо им,

Что на том же дворе,

В гуще зелени - роза,

Юна и нежна.

Ею были похищены

Чары весны,

И в тени до поры

Притаилась она.

Нет, не в ярком наряде

Вся прелесть ее,

Чистота, непорочность

Сильней красоты.

Даже ивовый пух

Не притронется к ней,

Опадая, ее

Не коснутся цветы.

Как из матовой яшмы,

Ее лепестки,

И росинки на них

Ровным светом горят,

Словно после купания

Вышла Ян Фэй*

И с собой принесла

Теплых струй аромат.

ПИШУ В СТИЛЕ "ХУАЦЗЯНЬ"*

Один плыву я

На своем челне.

На сотни ли

Разливы вешних вод.

Под плеск волны

Я задремал, и мне

Приснилось, что Си Ши

Со мной плывет.

Когда проснулся -

Никого. Закат.

Дома деревни

В сумерках видны,

И абрикосов

Розовый наряд

Кострами

Полыхает у стены.

И облако

Вечернее плывет,

Пять - десять капель

Падает вокруг...

Что там за девушка

Цветы на поле рвет?

Но где она,

Куда исчезла вдруг?

Вот наважденье!

Там - никого.

Там - ветер.

Он, без сомненья,

Пух ивы

Развеял

Своим дуновеньем.

x x x

Лазурные взмывают в небо горы,

На их вершинах - отблески заката,

Холодный ветер западных просторов

Над берегом проносится куда-то.

Листвы густой волнуется поток,

И в нем затерян розовый цветок.

И нежной красоте его не надо

Ни почестей,

Ни славы,

Ни награды.

Красавица печальная в молчанье

На подоконник уронила руки.

Вдруг в тишине послышалось рыданье -

Стон сердца, истомленного в разлуке.

Так далеко отсюда до Хэньяна!

Он все не едет к ней, ее желанный.

Гусей завидев, просит их с мольбой

Для милого взять весточку с собой.

ПИШУ РАДИ ЗАБАВЫ О ТОЛЬКО ЧТО ВЫРЫТОМ ПРУДЕ

В халате нараспашку, непричесан,

Брожу и созерцаю здесь природу.

И сладкое к вину себе готовлю,

Арбуз поглубже погружаю в воду.

Стекая со ступеньки на ступеньку,

Звенит о камень струйка дождевая.

Я вырыл пруд, водой его наполнил

И в нем луну умыться приглашаю.

Узорами расписанная балка

Двоится, преломленная волною.

И отраженьем повторенный лотос

Алеет предо мной и подо мною.

А над водой красавица склонилась,

Помадой щеки нежные румянит...

Ей только бы собою любоваться:

Нет зеркала - так в пруд она заглянет!

ОДИН ПРОВЕЛ НОЧЬ В ГОРАХ

Ничтожны века моего свершенья,

Все - от начала до конца - ничтожны.

Вокруг надолго осень утвердилась,

И тишиною насладиться можно.

Не спится мне. И слух мой жадно ловит

Все шорохи и звуки поздней ночи.

Бурлит, шумит ручей неугомонный -

На что он вечно сердится и ропщет?

Серп месяца, и бледный и холодный,

Навеял грусть. И грусти нет предела.

Далеко где-то петухи проснулись -

Ко мне их перекличка долетела.

Здесь мир иной. Здесь слава и нажива

Еще собой не заслонили света.

Но почему так рано встали люди

И трудятся задолго до рассвета?

ПО ДОРОГЕ В ЧАНЬШАНЬ

На склоне северном горы давно

Брожу один меж рисовых полей,

Не раз уже испробовал зерно

На полосе, где медленный ручей.

Здесь, за стеной, вина себе купил,

Сварил рыбешку с мелкой чешуей...

С горы внезапно холод подступил.

Похоже, дождь ударит проливной.

Все небо затянулось тучей вдруг,

И не осталось тени ни одной.

По улице, где высится бамбук,

Торговец дынями проходит стороной.

НОЧЬЮ НА ПУТИ В ХУАНША

На каждой ветке яркий свет луны.

Сороки потревоженной полет,

И ветра вздох. И в мире тишины

Цикада-полуночница поет.

Благоуханье рисовых цветов

Несет богатый урожай с собой.

И не о том ли мне из-за кустов

Лягушек сонм галдит наперебой?

Неярких звезд светильники зажглись

На небосклоне где-то далеко.

Вдруг капли дождевые сорвались

Перед горой с бегущих облаков.

Там, где дороги резкий поворот

И через речку мостик навесной,

Как прежде, неожиданно встает

Двор постоялый в зелени лесной.

В ГОД ИЮ* БРОДИЛ В ГОРАХ И СЛАГАЛ СТИХИ О ТОМ, ЧТО ВИДЕЛ

На холм, под сосны, удалялся в зной,

В дождь прятался в беседке тростниковой,

В часы досуга этой стороной

Я проходил и возвращался снова.

Здесь пил вино, глядел на водопад,

Обняв рукой причудливые скалы.

И здесь опять, как день тому назад,

Пора проснуться для меня настала.

Сегодня

Сына женит мой сосед,

А у другого -

Замуж дочь выходит.

Всю ночь у них не меркнет яркий свет,

Гудит толпа, от дома к дому бродит.

Как много надо ветру и росе

Потратить сил и приложить старанья,

Чтоб рис весной зацвел на полосе,

Благоухая утреннею ранью.

СТРОФЫ О ПОИСКАХ ВЕСНЫ

Продрогший, в сетке листьев бирюзовых,

Бамбук вознесся над глухой тропой.

Река и горы

В отблесках багровых,

В лучах заката

Он стоит, суровый,

Один,

С бескрайнею своей тоской.

Вверяя думы мэйхуа прекрасной,

За паутиной он не мчится вслед,

Он ждет весну -

Вседневно, ежечасно,

Не расточает

Аромат напрасно,

Его души

Не распознать вам, нет!

НЕИЗВЕСТНЫЙ ПОЭТ

x x x

Стихнет над дальними мачтами скоро

Ветер - все реже его дуновенье.

Парус поднял я, отплыть собираюсь,

Легкая лодка приходит в движенье.

Шест не беру и не трогаю весел -

Сильное нас подхватило теченье.

Волны повсюду, гонимые ветром,

Бликов игра, голубое свеченье.

Кажется, горы плывут мне навстречу

Ими любуюсь я в эти мгновенья.

Нет, как и прежде, они неподвижны,

Движется лодка сама по теченью.

ФАНЬ ЧЭНДА

В ДЕНЬ ХОЛОДНОЙ ПИЩИ ПИШУ О ТОМ, ЧТО ВИДЕЛ НА ПРОГУЛКЕ ЗА ГОРОДОМ

Трактир дорожный на краю села,

И тополей густых ряды вокруг.

Кумирня обветшалая в тени,

Где горько-сочный шепчется бамбук.

Подсматривает цапля с высоты,

Как ставит кто-то вершу в тростники.

Вороны подлетевшие клюют

Бумажных денег белые листки.*

...Идут старухи-свахи впереди*

Нарядных и сияющих невест.

И юноша учтиво старика,

Немного захмелевшего, ведет.

Сегодня добрый праздник на селе

И веселы крестьяне здешних мест!

А торжествует потому народ,

Что урожайным был прошедший год!

НАЧАЛО ЛЕТА

1

Свежим утром на башню взошел...

На просторе широком

Ни следа от весны -

Значит, время расстаться с весной.

Листья тута в росе,

Созревает стареющий кокон,

Не к цветам, а к плодам

Манит бабочек утренних рой.

2

Когда бы паутины в сотни чи

Весеннее сиянье задержали!

...У стоязычки* голосок пропал,

А ласточки туда-сюда снуют.

Над верхом крыши не проходит день*,

Под ясенем густыми тени стали,

Разносит ветер тонкий аромат

С полей, где злаки добрые цветут.

В БЕСЕДКЕ БЕЛОЙ ЦАПЛИ

Я, уставший скиталец,

На дворе постоялом скучаю.

День за днем у перил

Все гляжу я на воды реки.

Ветра с запада нет,

Мне дождя не дождаться - я знаю:

От двуречья Чанцзян

Слишком горы Хуай далеки!*

В ДЕНЬ СТАНОВЛЕНИЯ ВЕСНЫ ПРОГУЛИВАЮСЬ ЗА ГОРОДОМ

Старый мост бамбуком укреплен.

Всходы на холмах зазеленели.

Там, где изваяние вола,

Слышится мелодия свирели.

Низко-низко ветви опустив,

Над водою выстроились ивы.

Нежною блестя голубизной,

В речке волны плещутся игриво.

У ворот управы городской

В час вечерний многолюдно стало,

В устье, где с утра царил покой,

Паруса торопятся к причалу.

День весны немыслим без вина,

И без песен, без стихов заветных,

Без картинок ярких на шелках,

Без флажков на шапках разноцветных.*

НА ЗАКАТЕ ВЕСНЫ ХОЖУ ОКОЛО ПЛОТИНЫ

Нет ни дымка в харчевнях и трактирах,

Похолодели речки и ручьи.

Прошли драконьих лодок состязанья*,

Развеян хмель и барабан молчит.

В Шимэне украшает ветка ивы

Прически женщин зеленью листвы.

В Дункоу помнят Персика источник,

Когда справляют проводы весны.*

Весне конец, конец цветенью ивы,

И мы к закату дней своих идем.

Завидев в небе облако, мечтаю

Под старость возвратиться в отчий дом.

С утра в Чанъани праздник и веселье*,

В столичном блеске солнца не видать.

Мне ж, рыбаку, отшельнику, скитальцу,

Осталась тихой грусти благодать!

НА КРЫШЕ ГОЛУБАЯ ЧЕРЕПИЦА

На крыше голубая черепица,

Закрыты окна шторой расписной.

На поручни моста облокотившись,

Любуюсь зеленеющей рекой.

Здесь ветра нет, но небо все усеял

Пух ивовый, поднявшись с берегов.

Здесь нет дождя, но с грушевых деревьев

Опали наземь лепестки цветов...

ДУМАЯ О ПУТИ В ХАНЧЖОУ

И на мели, и в глубине

Опавшие цветы красны.

Весь день несется парус мой

По шелку радужной волны.

Где листья тута со зрачок -

Там, значит, не было дождей,

А где колосья полегли, -

Там дул, наверно, суховей.

Лишь для волов и для овец

Есть путь в нагроможденье скал.

Я слышу лай собак в селе,

Да еле тропку отыскал...

И вот живу под сенью ив, -

Что в мире лучше, чем покой?

Зачем к чинам стремиться мне,

Блуждая в суете мирской?

ЭКСПРОМТ В БЕСЕДКЕ ЧЖУНХУ, НАПИСАННЫЙ ШЕСТНАДЦАТОГО ЧИСЛА ЧЕТВЕРТОГО МЕСЯЦА

Уже за полдень. Петухи кричат.

И солнца круг застыл над головой.

В чжан высотой беседка вобрала

Всю пустоту, охваченную светом,

А я в тени. Когда же дождь пойдет,

Окутаюсь густою чернотой

И стану думать: скоро ль запах трав

На крыльях принесет весенний ветер?

В ДЕНЬ ПРИХОДА ЗИМЫ ГУЛЯЮ В СЕВЕРНЫХ ГОРАХ БЛИЗ ХАНЧЖОУ

Вечер года настал,

Одноцветны застывшие горы.

Неподвижны озерная гладь

И туманная даль.

Тучи холод несут,

Снег пойдет и, я думаю, скоро.

В этот праздничный день

На душе почему-то печаль...

Кипарисы, бамбук -

На морозе как будто продрогли,

Одряхлевший камыш

Словно спит - неприветлив и дик.

Я с бамбуковой палкой

Шагаю по горной дороге,

А без палки, конечно,

Я б Северных гор не достиг...

ПОД КУДРАНИЕЙ

Вдыхаю утром запах свежий

Сосновой и еловой хвои.

И под кудранией и тутом

В тени спасаюсь днем от зноя.

Рис пожелтел, к земле метелки

Невидимая сила тянет,

А у кустарника цветы

Красны и все еще не вянут.

Осенней иволги наряд

Изящен и красив на диво,

Порхают бабочки в саду -

Непринужденно и игриво.

Собаки поднимают пыль,

Повозки догоняют с лаем,

И петухи поют вовсю,

С насестов во дворы слетая.

Купца я встретил и спросил:

"Почтенный, удостой ответом, -

Ты сколько тапочек сносил,

С товаром странствуя по свету?"

"Что думать о ногах, мой друг,

Коль рот порой наполнить нечем?

Котомка, видишь, тяжела,

До боли натирает плечи...

А коли плошка для еды

Давно сухая и пустая,

Что о богатстве говорить,

Торговлей мелкой промышляя?"

"Я был чиновником, - в ответ

Сказал торговцу я с почтеньем, -

Но вот уж более трех лет

Живу от мира в отдаленье.

Твоя судьба с моей судьбой,

Пожалуй, в чем-то очень схожа,

Твои печали и мои, -

По сути, друг, одно и то же!"

ВТОРЯ ЛИ ЦЗЫЮНУ*, ПИШУ ДЛИННЫМИ СТРОКАМИ ВО ВРЕМЯ СНЕГОПАДА

Заката желтизна, и все сильней мороз.

Не видно даже на дворе ворон.

Бросает ветер камни и песок,

Жестоко дуя с четырех сторон.

Халат мой затвердел, хожу в броне,

Зато жидка подкладка - как вода,

Я о восточном ветре возмечтал* -

Тогда уже минуют холода!

Но право, на земле ив небесах

Есть место самым странным чудесам:

Смотрю - бумага светится в окне,

Смотрю, не верю собственным глазам!

Он, Будда, хлопка драгоценный пух

Бросает* и земли меняет вид.

Сам Дух Зимы бросает с высоты

За горстью горсть рассыпчатый нефрит!..

На посох опершись, открыл я дверь,

И - рябь в глазах... Безбрежна белизна.

Мир в пустоте размешан... Пустота!

В ней нет опор и без границ она!

Я годы молодые вспомнил вдруг -

Была разгульна жизнь и весела.

Сквозь рощи яшмы, изумруда лес,

Меня туда тропинка привела...

Собаки резвы и горды орлы,

Стремителен коня лихого бег.

Нет, до норы не добежит лиса,

Ее сейчас настигнет человек!

Хухайский богатырь* - где он теперь?

Я сам себя узнать могу едва,

Но вспоминаю прежний звук стрелы,

Так голосит голодная сова.

...У северных соседей жизнь бедна,

Ничем я не могу утешить их,

Но по душе им то, как я в мороз

Пишу, затем читаю новый стих.

Да что поделать? Холод руки свел,

И кисть в руке застыла в тот же миг.

Тушь замерзает, и под мой халат

Морозный воздух струями проник...

4 АРИИ XIII-XIV ВВ. Период Юань

ЮАНЬ ХАОВЭНЬ

ПИР ВЕСНЫ

Вся буйная зелень

на блюде весны,

и ласточки -

шпильки

в уборе весны.

Весенним брожением

опьянены,

ждем пира весны,

ликованьем весенним полны.

x x x

Опали

пахучие мэй лепестки,

на ивовых ветках

закрыты глазки.

Но полнится персик

дыханьем весны -

мы ветви сорвем,

ликованьем весенним полны.

x x x

Пахучие мэй

из сугробов видны,

ждут почки на иве

дыханья весны.

Согреемся

чаркою с добрым вином

и тихо споем,

ликованьем весенним полны.

x x x

Как круглая яшма*,

луна в ночи,

чисты, как хрусталь,

дерева на заре.

Пируют

в чертоге своем богачи

в шелк_о_вых одеждах

на ярком ковре.

А на задворках -

цветы да луна.

Сегодняшней ночью повсюду

весна!

ВАН ХЭЦИН

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

Ветви ив

в подпалинах заката,

зыби вод -

смарагд зеленоватый,

ткут завесу

дождевые струи.

Дивный сон весны

грядет,

меня чаруя.

ВЗДЫХАЮ

Были утра весны,

будут осени дни -

никому не прервать

нескончаемой их череды.

Как уходит весна,

так цветы увядают,

бледны,

и слабеют лучи

на исходе ущербной луны.

Угасает луна...

Опадают цветы...

ТАЙНЫЕ ЧУВСТВА

Прокричал петух,

луч луны потух.

Ах,

тревожно мне стало вдруг,

милый друг.

Как любили мы,

знают все о том.

Кто про нас прознал,

шепоток пустил?..

Вся горю стыдом.

ВЕСЕННИЕ ЗАМОРОЗКИ

В благовонных покоях*

гуляет весенний сквозняк,

закрывает

раскрытые почки ивняк,

у тропинки

морозцем прихваченная бирюза

не свежа, не душиста,

ароматы застыли,

певуний молчат голоса,

жухнут краски в лесах.

Где ты, ласточка?

Прилети!

Страшно яблоньке стылой

одной расцвести.

БО ПУ

ВЕСНА

Солнце

пригрело весенний склон,

ветер ласкает резной балкон,

меж тополей

затаились качели,

иволги в ивах

запели,

и лепестки

плывут под мостком.

ЛЕТО

Прервался дождь,

уходят облака.

Остуженная дыня так сладка!

Навис над домом

ивовый шатер,

и, расстелив под пологом ковер,

снимает дева

тонкие шелка.

ОСЕНЬ

Упали

осколки вечерней зари

на село,

на ветке, подернутой дымкой,

нахохлился ворон,

последняя лебедь

отчаянно машет крылом,

желтеют цветы,

пламенеют листы,

вода зеленеет, -

чернеют недвижные горы.

ЗИМА

Прозвучал рожок

где-то за окном,

тонкий серпик смотрит

на затихший дом.

Речку, склоны горные

снегом замело.

Частокол бамбуковый

да дымок над кровлями -

притулилось к берегу

дальнее село.

ВЕСНА

Удлиняются дни,

ветры мягко-тихи.

Растрепались вихры,

и огонь на щеках -

я резвлюсь,

как ребенок,

с кувшином в руках.

Что за дивное место

в горах!

Ах, подольше бы длились

весны золотые деньки...

ЛЕТО

Тонкие бамбуки

тянут ветви к просини,

тополя тенистые

копят злато к осени,

под ветвями ясеня

скрылся двор в тени.

Ветер южный, ласковый,

ты развей

печаль мою,

кручину отгони.

ОСЕНЬ

Листья старой чинары

летят не спеша,

разбросал белый лотос

цветы по воде.

В этот час

у поэта тревожна душа.

Ветвь прощания.

Иней.

Стихи

на летящем по ветру багряном листе*.

ЗИМА

За дверями

пала белая пороша.

Все забудется

за чаркою хорошей.

От Восточного Владыки

станем ждать вестей.*

Только раньше нас, людей,

их услышит из-под снега

ветка мэй.

ИГРА НА ФЛЕЙТЕ

Тучу пронзила,

скалу - на куски! -

голосом яшмы прозрачным

волшебная флейта,

иней с небес

пал на пески,

мечутся птицы под ветром,

сбиваясь с полета,

облачко скрыться

спешит на балкон Фэнхуан*,

в сумерках кажутся снегом

цветы мэйхуа.

Вдруг -

тишина...

Флейта затихла.

Над теремом всходит луна.

ИГРА НА ЦИНЕ

Циня струна,

словно лед, холодна,

пальцы искусны -

песня тепла и нежна.

Слышу,

как иволга вылетела из леска,

ветер шумит,

ниспадают дожди.

Ночь глубока,

лодка цветистая

скрылась среди тростника.

Слез не унять,

на душе затаилась тоска,

песня грустна...

Сянжу ушел,

и Вэньцзюнь остается одна*.

ПЕСНЯ

"Снежинки солнечной весной"...

Мелодия томит,

и сердце бьется,

цветам не спится под луной.

Иль это снова голос Ду Вэйнян*

чарует мир,

и песня ее льется

над звездною Серебряной рекой*,

над теремом,

где облака летят сквозь мрак ночной?..

РЫБАК

Желтый тростник

над недвижной болотной водой,

ивы зеленые

свесились с дамбы крутой.

Здесь не услышишь

клятвы пустой.

Цапля да чайка

кружат над рекой -

эти друзья неразлучны с тобой.

Счастлив и горд,

как всесильный владетельный князь, -

темный старик

над рекой восседает с удой.

x x x

Я пленен не вином,

я стихами пленен,

обращаюсь к стихам,

когда зол и хмелен.

Что мне люди! -

Свободу

дарует луна.

Дар небесный -

мелодия,

песня

и чарка вина.

x x x

Травы лечат печаль,

смех даруют цветы.

Сбрось чиновничью шапку*,

уйди от мирской суеты!

Был могуч Чжан Хуа* -

но его затерялись следы,

был разумен Цзыя* -

но его затерялись следы,

краснословен Лу Цзя* -

и его затерялись следы...

Всю премудрость ушедших веков

ты услышишь

в словах рыбаков.

ВЕСНА

Удлинился денек,

потеплел ветерок.

С домочадцами, весел,

гуляет удельный князек.

Рукава у халата

влажны от вина.

Из прически растрепанной

выпал цветок.

ЛЕТО

Жарко-знойные дни!

Зацветает гранат,

издалека доносится

лотосов аромат.

Неподвижны,

привязаны к ивам ладьи...

Поищу-ка беседку,

раскину подстилку

да сброшу одежды в тени.

ОСЕНЬ

Тихо ропщет сверчок,

стали росы уже холодны.

И срывает листы

ветер западный,

зол и силен,

и озябшие гуси

с бескрайней кричат вышины.

За восточным плетнем

старый Тао,

конечно, хмелен*.

ЗИМА

Туч тяжелый ковер

лег к последней луне,

уже можно для чая

снежок растопить на огне.

И вино, и барашек

всегда дорожают зимой...

Пусть скорее цветут мэйхуа!

Не полить ли их

теплой водой?

x x x

Солнце красное село,

небо завечерело,

и озябших ворон

стая к сохлому древу слетела.

Я сегодня напрасно

румяна клала на лицо -

вестник-гусь не несет

долгожданное мне письмецо.

x x x

Багровое солнце

ушло на закат,

осеннее небо сомкнулось с осенней водою.

За дальними тучами

дикие гуси кричат.

Быть может,

они, наконец, принесут письмецо дорогое?..

MA ЧЖИЮАНЬ

ОСЕННИЕ ДУМЫ

Черный ворон,

и старое древо с сухими плетьми.

Мост

вознес над потоком горбатое тело.

Конь усталый.

И западный ветер на древнем пути.

И светило на запад готово сойти.

И с надорванным сердцем

стоит человек

у земного предела.

ДВЕНАДЦАТЬ ЛУН

НАЧАЛЬНАЯ ЛУНА

Все волшебно! -

Весна,

город, мрак,

мост

из звезд.

Все деревья - в огнях, как в цветах.

Припорхнула прелестная песенка -

Он!

Это он,

чье жилище таится в ветвях

под Горой Черепах.

ВТОРАЯ ЛУНА

Мэйхуа за деревней цветет,

в грушах, персиках

буйная бродит весна.

Вереница карет

чуть за пылью видна,

и дорога спешащих прохожих полна

день Цинмина грядет.

ТРЕТЬЯ ЛУНА

Предстоит омовение нам.

Дивный день!

Столько дев на зеленых брегах!

Одурманен,

блуждаю в пурпурной пыльце

средь цветов,

словно выросших в царских садах...

Так уходит весна.

ЧЕТВЕРТАЯ ЛУНА

Дуновенья вечерние н_е_жны,

прогоняют весну

соловьиные всхлипы.

Выпив браги из слив,

мы свалились в канаву,

ждут нас в доме

на свитках прелестные лики.

Как стихи безмятежны!..

ПЯТАЯ ЛУНА

Улыбается мальва,

смеется гранат:

декламирует сяньшэн поэму "Лисао"*,

хмельной.

Наблюдаю,

как ласточки строят гнездо под стрехой.

Чу, призывные гонги -

"Излом орхидей"* за рекой!

Дружно лодки спешат.

ШЕСТАЯ ЛУНА

Небо - ширь,

зал - нефрит,

кубок - лед!

Так

от чань не беги*,

как бегут духоты.

Был у нас уговор:

чуть раскроется лотос,

захмелеем вдвоем

мы со старцем святым

во дворце без забот.

СЕДЬМАЯ ЛУНА

Позлащенный платан облетит...

В одиночестве

чудной любуюсь луной,

и с экрана луны

юный лик неотрывно глядит...

К двум далеким звездам,

разделенным

Небесной рекой,

нет, увы, мне пути*.

ВОСЬМАЯ ЛУНА

Пуст дырявый сосуд для вина.

Как посланец Чан Э,

дух коричный летит*,

небо чисто,

и башня осенней луной пронзена -

нестерпима краса,

что когда-то

цзянчжоуским Юем была создана.

ДЕВЯТАЯ ЛУНА

Помню лодку на хладной реке,

хризантемы

и парус под самым окном.

Это словно следы

на покинутой сцене.

Обещал

из Дайьяна* прислать человека с письмом.

И живу я в тоске!

ДЕСЯТАЯ ЛУНА

Сюань Мин* нас весною поманит -

и ударит морозцем по нежным бутонам!

Снова

снежные тучи нависнут над домом.

Но согреюсь

под пологом девы парчовым -

и на рифмы потянет.

ОДИННАДЦАТАЯ ЛУНА

Вы когда-то меня полюбили,

в моем склепе,

владыка,

весной навещали.

Не открыли души -

одаряли вещами.

Отзвучали те песни,

что нас услаждали...

Вы игрушку забыли.

ДВЕНАДЦАТАЯ ЛУНА

Пробирает мороз,

дует северный ветр,

наше страдное лето

еще далеко,

под снегами

цветам мэйхуа нелегко.

Но подбавь-ка, Владыка Востока,

немного снежку -

урожай будет щедр!

x x x

В чайник

вина нацедил,

свеженькой рыбки купил

и на просторе

любуюсь на дальние тучи и горы.

Здесь и родятся стихи -

на ветру, под луной...

Мысли мои

от рождения слишком легки,

быть мне чиновником не с руки.

Уйду-ка домой!

У РЕКИ СЮНЬЯН*

Проводила гостей до реки,

уже осень,

вода холодна.

Где-то плачет пипа*,

обнажая сердечные раны, -

Сянжу слышит, конечно,

и грустью душа смущена...

Посветлела луна,

я уже не хмельна,

да и гости не пьяны.

КУМИРНЯ НА ГОРЕ УШАНЬ

Вечером

дождик встречай,

тучку с зарей провожай.

Только и дождик, и тучка

покинут тебя без следа... -

Так нам поведал Сянван*

этот сон,

что его посетил на Янтай*.

Тучка истает -

ты снова один,

дождик иссякнет -

и снова один.

Тяжко

нависли двенадцать вершин.

ОСЕНЬ

За лазурной кисеею

дева дремлет беззаботно.

Я гляжу -

и лоб покрылся влажным потом.

После позднего застолья

терем, к счастью, опустел.

Долго с лестницы замшелой

я на Млечный Путь глядел,

и чулок намок...

У колодца лист платана,

светлячки роятся,

и перила

под луною серебрятся.

ВЗДЫХАЮ О МИРЕ

Восточный плетень, что полвека стоял,

покосился в кустах,

беседка в бамбуках пуста,

навес

чуть заметно провис у моста,

дамба лежит у пруда.

Рыбацкую флейту я, трезвый, люблю,

рыбацкие песни пою во хмелю.

Насмешки своей

Янь Цзылин* от меня не скрывает,

и все же я буду учиться у Мэн Гуантая!*

Смеются - и пусть!

От бурь и волнений

к озерам и рекам навек удалюсь.

x x x

Плачут птицы горные

утром у окна,

будят старца горного

ото сна.

"Возвращайся!" -

слышится с ветки мне.

"Не дойдешь!" -

разносится в вышине.

Не найти ль пристанище -

отдохнуть

в тепле,

в тишине?..

ПРОСТАЯ РАДОСТЬ

1

В лесной глуши живу,

от всех далек,

лишь только свежий ветерок

порою залетит

в мой скит.

Мы с ним забыли о мирских делах -

богатстве,

славе,

прочих пустяках.

2

В деревне дни беспечны и длинны.

Цикады дальние слышны,

раскрывшиеся лотосы нежны,

жужжат над ними медуницы.

И я, как бабочка, лечу... -

Такие снятся сны.

ПРОЗРАЧНЫЙ ГОРНЫЙ ПИК

К закату

от села в цветах,

от лавки с крышей травяной

уходят тучи,

дождь утих,

сияет небо чистотой,

и догорающей зари

на горных склонах - полоса,

и на шелку весенних трав

мазками -

бирюза.

ВЕЧЕРНИЕ СНЕЖИНКИ НАД РЕКОЙ

Догорает закат,

и кружится снежок -

то ли мэй лепестки,

то ли ивы пушок.

Живописная ночь

опустилась над стихшей рекой.

Свой улов собирает рыбак

и уходит домой.

ПАРУСА ВОЗВРАЩАЮТСЯ К ДАЛЬНЕМУ БЕРЕГУ

Солнце закатилось,

винный флаг спустили,

лодки запоздавшие

к дому заспешили.

Аромат за хижиной -

облетает куст.

У моста горбатого

рыбный рынок

пуст.

ГУСИ САДЯТСЯ НА ГЛАДКИЙ ПЕСОК

Шлю письма на север,

шлю письма на юг,

средь трав и деревьев прибрежных

теперь притулился.

Так нежные утки,

отставши от стаи,

теряют подруг...

Я много бродил,

мой домишко

давно покосился.

ХРАМОВЫЙ ГОНГ В ВЕЧЕРНЕЙ ДЫМКЕ

Прозрачен древний храм

за дымкою сырой.

Благословен

покой души

вечернею порой,

неспешный мерный гонг

несется в западных ветрах,

и в созерцанье

погружается старик-монах.

ВЕЧЕРНИЙ СВЕТ НАД РЫБАЦКОЙ ДЕРЕВНЕЙ

Вот и ветви затихли

под лучами зари,

лишь на дамбе за ивами

все поют и поют рыбари,

пока сети не высохнут,

поразвешенные на ветру,

все гадают,

как сызнова

порыбачат они поутру.

x x x

На закате весна,

увядают цветы,

опадают цветы,

когда тихо уходит весна.

Нас покинет весна -

и такая придет тишина!

Оттого-то улинцы * грустят,

когда нас покидает

весна.

x x x

Уснули в домах,

рассиялась луна,

и тени прекрасных цветов

заиграли на шторе окна.

Качаются ветви -

людская тоска им смешна.

Сокрылась луна,

и опять

я осталась одна.

x x x

То ветра порывы,

то дождь проливной.

Цветы опадают,

пух ивы летит над землей.

Тоскую за шторой...

Чу! - слышу кукушку,

она

кукует-рыдает:

вернись к нам обратно, весна.

x x x

Ах, розанчик у реки,

щечки - персик наливной.

Вот отрада для руки!

Словно яблонька,

прелестна и легка,

Я поглажу эту крошку -

золотую лотос-ножку,

обниму осинку-талию -

до чего ж она тонка!

x x x

На лотосах

капли дождя,

росинки на розах у стен,

висит над двором аромат

заинеенных хризантем.

Как тень одинока!

По веточкам сливы

луна опускается ниже...

Четыре часа прождала я напрасно.

Жестокий,

тебя ненавижу!

x x x

Я не жгу фимиама,

к цинь не тянет мня.

О весне размечталась,

хоть давно уже с нами она.

Солнце встало высоко,

а я сплю у окна,

лишь цветочника голос за шторой

пробудит ото сна.

x x x

Сижу над рекой

и слежу за волной:

взметнется, плеснет

и проносится мимо.

А горы на западе

неколебимы.

Спускаюсь к воде я с простою удой -

и в душу нисходит покой.

x x x

Я стою на вершине,

распустивши власы.

Тени сосен

распластаны солнцем по склону горы,

пруд Тайе затихает

в чарах лунной красы,

облачка набегают,

не слыхать детворы.

И закат угасает...

Так проходят хмельные часы.

ЦЯО ЦЗИ

БЛАЖЕНСТВО

Осень

в ртутном котле выплавляет зарю.

Тает в чане для чая

снежок на огне.

На плывущие мимо беседки опавшие листья

смотрю,

мнится -

ветер в Улине задул по весне.

Где вы, Цяо и Цин?*

Над сосной облака.

Скоро пальмовый ковш опустеет, быть может,

и, как сянь, от росы захмелевший,

вздремну я на каменном ложе.

Ветви тихо дрожат,

обезьяны кричат,

но уже чуть заметно бледнеет луна,

пробуждается сяньшэн

от пьяного сна.

x x x

Неистовствует река,

в волнах расплескалась луна,

гора в отдаленье видна.

Кто в силах сдержать

уходящий поток,

уплывающие облака?

Гора остается одна.

На зорьке вечерней студеной

парчою искрится волна,

расплавленным золотом

море

окрасил осенний закат...

Вот погреб,

он полон вина,

но кто его выпьет до дна?

Лишь чайка одна мне верна.

x x x

Случайные чаек штрихи,

не зашелестят тростники,

осенние воды тихи.

Но только

над озером вьются

кострищ отдаленных дымки,

нарушив покой этих мест,

и небо, и землю -

все, все растревожив окрест,

безветрие дали безоблачной,

гладь озерка...

Настойка крепка,

к нам песня доносится издалека,

и месяц блестящий

на гору залез.

УЖУ ОДИН НА ХОЛОДНОЙ РЕКЕ

Кто холодной зимой,

когда блещут снега,

мне составит компанию?

Ждет мэйхуа.

Челн привязанный спит

на банке пустой,

буйный ветер свистит

над жухлой травой.

Где тут клев отыскать?

Бреду с удой.

Ветер -

с ног валит, кружит.

И потрескались руки от стужи.

НА СТЕНЕ В ДОМЕ СУНЯ РИСУЮ БАМБУК

Тени туч улетают к востоку.

Осколок луны.

Поздней осени вид -

в половину стены.

Колос желт,

феникс робок,

и ветви нежны.

Звоны яшмы слышны...

Не ищи на закате

звучавшие утром слова,

дни в долине пустой холодны,

не приходят к красавице сны.

Только ветер

поглаживает рукава.

x x x

Весенних иволг в ивах

переливы,

волшебных ласточек

волнующий полет,

созвучия ветров,

шуршащих в сливах, -

так все чарующе-красиво,

что странник

равнодушно не пройдет.

ПРОГУЛКА К ГРОТУ БЕССМЕРТНОГО

Веками таится

грот старца укромный,

на каменный столб

опирается небо,

как зубья горы Хуашань*,

верхушки бамбуков неровны.

Вздремну на Небесной террасе*,

пьян.

Листья шуршат от вечернего ветерка,

недвижны лазурные облака,

на лотосы пал

аромат румян.

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

Я склонилась к изгибу перил.

Бледный месяц сквозь грушу глядит.

Мох пропитан вечерней росой,

и шелк_о_вый чулок

холодит.

Что же он не идет?

Сердце стонет-кричит.

Для него

благовонья курятся в ночи...

НАДПИСЬ В ДРЕВНЕМ ДУХЕ НА ВЕЕРЕ

Лес тысячедревый

засох,

невозвратно погиб,

орлы не взлетают

на тысячи пиков крутых,

на заячьих тропах -

ни зги,

и стерты людские следы.

Как облаком легким окутан,

челнок - сиротливый листок,

в бамбуковой шляпе, в плаще травяном,

снежком убелен старичок -

замерзший удильщик

на речке застывшей совсем одинок.

ВОТ ПЕЙЗАЖ

С ив свисает

миллионом нитей бирюза,

страсти стихли,

безмятежная, молчу.

Жаль весну,

и слез полны глаза.

Но поток весенний унесет печаль -

ночью

выпал дождь из красных лепестков,

плывущих по ручью.

ИЩУ ЦВЕТЫ МЭЙХУА

В зимний день

я брожу далеко за селом,

вдоль ручья

ветки мэй прихватило ледком.

Сквозь деревья просвечивает гора,

аромат

принесли ветра.

Мир укрыт белым шелковым полотном.

Был хмелен я -

теперь отрезвлен холодком.

Ранит сердце напевом весна,

в облаках

побледнела луна.

ЛОДКА В ХРИЗАНТЕМАХ

Под дождем моросящим

озябли цветы,

дым над лодкой стоит,

опадают листы,

ветви заиндевели,

в них - серпик луны,

духом осени

весла полны,

и цветы по воде все плывут и плывут...

Или я -

среди звезд на плоту?

В чарке

"Стебель злаченый" искрится.

Словно Тао почтенный,

я - вольная птица.

В ЗАПАДНОМ КАБИНЕТЕ* ДИН ЧАОЦИНА, ПОЛУСКРЫТОМ В ТУЧЕ

Когда осень в окне -

яшмы чудится звон,

а весна закипит -

ароматы плывут.

Опускается грушевым облаком сон,

будто я на Ушань вознесен

или дух Хаожаня* сюда возвращен!

И, от скверны спасен,

в нежном мареве жду,

когда нас унесет в поднебесье

дракон.

ОСЕННИЙ ВЗГЛЯД

Обнажая скалу,

облетают листы.

Безотрадна душа...

Как ступени круты!

И хорош теремок мой,

да я в нем одна,

только ивами окружена,

и осеннего взгляда не скрыть,

хоть и брови густы.

ОСЕННИЕ ДУМЫ

На листьях у груши

осенний румянец,

на ветках

застывшего инея глянец,

трепещут заката шелка,

дожди

поливают с утра до утра,

и с запада дуют ветра.

Но ниточка чувства крепка,

без милой

такая напала тоска!

Что слышал о ней ты,

о, путник,

приехавший издалека?

Сокрыли гусей облака,

и карпа не шлет мне река*,

и кисть не рождает стиха...

В ЮЭ ВСПОМИНАЮ СТАРИНУ

Тучи,

тучи над Пэнлаем,

травы закустились,

лисы расплодились*,

древние строенья

в камни обратились,

всюду пыль густая.

Кто б сегодня мог с Юцзюнем

доблестью сравниться?*

И красавице Си Ши

снова не родиться.

Ночи пахнут морем,

плача птиц полны.

В мире нет весны.

ЧЖАН КЭЦЗЮ

ОСЕННИМ ДНЕМ НА ОЗЕРЕ

Перед домиком Су*

тополя все еще зелены,

песни флейты далекой слышны.

И к усладе брегов,

скрытых сенью листов,

поспешают челны.

Посох свой отложил.

Среди грустных могил -

шепот вечной сосны...

Обезьянья тоска*.

Надо мной облака.

Осень.

Листья красны.

ВЕСЕННИЙ ВЕЧЕР

Густо пахнет трава,

и клубятся, летят облака.

Предзакатная грусть...

Ах, весна!

Была чарка вина,

была лодка легка,

было ржанье коня...

Птица плачет-кричит,

ливень бьется в ночи.

Персик

в ветре восточном

свой наряд растерял.

Ах, взглянула бы милая

двор наш

розовым стал.

В УМЭНЬ ВСПОМИНАЮ СТАРИНУ

Словно тигр в горах,

спрятан храм в облаках.

Я вернулся опять на Дунтин:

ветви мэй на брегах,

окуньки на столах,

и цветет мандарин.

Здесь когда-то жил Бо,

Уский князь мог бродить.

Как стихи Су Дунпо,

мне Дунтин не забыть.

Плачут птицы в тиши -

будто ропщет Си Ши.

ОСЕННИЕ ДУМЫ

Только гуси что-то пишут

на холодных облаках,

словно феникс сиротливый.

отражаюсь в зеркалах.

Ветер осени

ночами навевает мне тоску,

потому что Вас увидеть не могу.

Одинокая,

возьму бокал вина.

Свечка тает.

Я одна,

я хмельна...

Рассветает.

ВЕСЕННИЙ ВЕЧЕР

Сизая дымка дождя

спрятала холм ввечеру,

ярко раскрашенный челн

качается на ветру.

Воды текут,

тучи плывут...

Тщетно любить!

Чувства ушедшего

сердце не в силах забыть!

Ах, все осталось на прежних местах:

дрозд на ветвях,

козодой в цветах*,

качель - в тополях...

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

Плачет турач*

в розовом ливне цветов на горе,

мечется ласточка

над тополями на нашем дворе,

уточки спят,

на пруду тиха вода, зелена.

Медлит,

никак не уходит весна.

К вечеру бабочки-брови подкрашу тайком:

вдруг да во сне

милый вернется ко мне,

влекомый парчовым стихом.

НА ОЗЕРЕ

Здесь в могиле изгнанник лежит...

Меркнет прелесть Си Ши.

О, великий Су Ши,

ароматы весны,

среди блеска волны

веют яркие сны.

Гонг над древним дворцом

в вечереющей мгле,

старой пагоды тень

растворилась в тумане,

лепестки на земле...

Словно все это в Таоюане*,

в тихом ветре весны.

ОСЕННЯЯ НОЧЬ НА СИХУ

Сосна - в девять ли,

горы

в тучи ушли,

храм за облаком скрыт,

только гонга удары

до нас долетают.

Конский топот в цветах,

смех веселый в кустах,

и повсюду поют

о Пэнлае.

Вижу,

в сумрак вечерний оделась гора,

Это значит - домой возвращаться пора.

Между зубьями гор

обод дивной луны,

дух коричный летит с вышины,

где, одна,

дева в лунный чертог

заточена.

ОСЕННИЕ ДУМЫ

Любимый далеко -

за Яшмовой заставой*.

Луч серебрится.

Тишь.

Я вся дрожу.

Мороз свернуться лотосы заставил

и на платане жемчуга оставил.

Гусь-вестник

не летит.

...Я вновь тебе пишу.

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

1

На ветках, окутанных дымкой,

кукушка всю ночь куковала.

И ветер утих,

и дождить перестало,

над грушей расцветшею -

серпик луны,

сережки на иве -

средина весны.

Тревожны и коротки сны!

А ночи еще ведь длинны...

2

Вышивать я устала,

иголки в руках не держу,

растеряла все шпильки

и праздно лежу.

Уж соловушка в ивах

оплакал весну,

танец начали ласточки за занавеской.

Вешний ветер силен -

все опять пристрастились к вину.

В ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ ДЕВЯТОЙ ЛУНЫ НА ОЗЕРЕ

Дует западный ветер,

колышет над озером ивы.

Я в красивых одеждах,

и челн мой - красивый.

Чайка

дремлет на глади нетронутых вод,

мотыльки

окружают пожухлый цветок...

Пью вино -

лишь затем, чтоб не знать ни забот, ни тревог.

ВЕСЕННИЙ ВЕЧЕР

Как уйти, свернув циновку, милый друг? -

Суетится парочка пичуг,

выпал дождь

из тучки одинокой,

лепестков осыпавшихся много.

Здесь была весна,

она ушла далеко.

ОСЕННИЙ СОН

Западный ветер

летит из родимой земли,

там меня ждут,

за тысячи ли.

Небо краснеет,

как осенью лист,

гуси кричат,

мысли хмельны.

Пальмы, дожди,

осенние долгие сны.

НОЧЬ НА ЗЕРКАЛЬНОМ ОЗЕРЕ

Над гладью Зеркального озера

ширь облаков,

укутала осень парчой берега,

под ветром, хмельные,

колышутся тени цветов.

А ночь так тиха...

Над западным лесом

призыв мой несется с челна -

очнись

от волшебного сна!

Вовсю рассиялась луна.

Летит на луане -

Она*!

НОЧЬ ВЕСНЫ

Стрижи летят -

Пьянящая пора.

Пион цветет -

к стихам влечет весна.

Дождило нынче с самого утра,

легла луна

среди двора.

Растопит лед моя игра,

и скрасит ночь кувшин вина.

ЗЕРКАЛЬНОЕ ОЗЕРО

Унылые склоны,

с ветвей опадают листы...

Стихи сочиняем,

как ветер свободны, вольны.

На челн безмятежная тучка

с небесной глядит пустоты,

вода холодна и чиста поутру,

туманен нефритовый обод луны.

Мы тянем вино,

как святые в миру.*

НА ОЗЕРЕ

Средь тополей, один,

танцую и кружусь,

горлянку подниму -

и снова приложусь.

А протрезвев,

покину мир цветов,

в травинках, лепестках весь ворочусь -

в мой яшмовый сосуд подлить еще вина.

Дождь грушевых цветов:

пришла весна.

НА РЕКЕ

С тихим клекотом

гуси летят на прибрежный песок,

одинокая утка

к закатному свету спешит.

У воды

пара хижин да редкий лесок,

будто кисти мазок,

чуть заметный челнок -

это с песней негромкой

заходит рыбак в камыши.

СТИХИ, НАВЕЯННЫЕ ОЗЕРОМ

Разбежались по озеру

тени пахучих ветвей,

легкий дождик стучит,

и светло,

как в романсах Су Ши.

От цветов мэйхуа

берега снова стали красны -

так бывает всегда

в дни весны.

В эту пору Сиху

обольстительнее Си Ши.

НОЧЬ ВЕСНЫ

Не развеять свече

эту вечную вешнюю муку,

не поются стихи,

я одна

и грустна.

Средь ветвей абрикоса

застряла луна,

и журчит ручеек под корнями бамбука.

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

Суетятся стрижи

в предвечерней прохладе весны.

Опадают цветы -

под мостом уже воды красны*.

Через стену повесы игриво глядят*,

за ветвями зелеными ржут скакуны.

ВЕСЕННИМ ДНЕМ НА ОЗЕРЕ

Во мне бурлит весна -

пора испить вина.

Как на картинном свитке,

тень ивы зелена.

Лик девы на качелях

сильней цветка влечет.

Я подниму свой парус -

уйдем в безбрежье вод.

ВЕСНА КОНЧАЕТСЯ

И соловушка сник,

и у ласточки грусть -

ах, уходит весна,

и прекрасный осунется лик.

Всех к вину пристрастил нас

могучий Владыка Востока,

и под ветром весенним

жужуб оробевший* затих.

НАДПИСЬ К МАЛЕНЬКОМУ ПЕЙЗАЖУ НА ВЕЕРЕ

Где ты теперь, любимый?

Нет от тебя вестей.

Уже уходит осень,

и в небе - крик гусей.

Луна светла.

Но грустью

полны глаза,

и на застывшем лотосе -

слеза-роса.

С РЕКИ ШЛЮ ПИСЬМО ДРУГУ В ЮЭ

Словно тушью черта,

вьется тропка, черна,

я не знаю цветов,

что несчетно растут у реки.

Ах, как трудно писать мне -

разлукой

душа смущена!

...Опадают цветы,

и плывут по воде* лепестки.

ВЕСЕННИЙ ДЕНЬ

На Сиху

мы сегодня хмельны,

наслаждаемся ветром весны.

Словно яшмовый конь в удилах золотых,

ускользает весна,

опадают цветы.

Одеяло украшено утками*...

Дева душиста, нежна...

Но когда я очнулся от сладкого сна

и взглянул из окна,

стало жутко!

Как же я не заметил?!

Миновала весна...

ЧУВСТВО РАЗЛУКИ

До свиданья, цветы!

Снято

платье весны,

над беседкой блаженства

деревья

тенисто-густы.

Склоны дальних холмов

скрыла цепь облаков.

Приютите прохожего,

ивы,

пока зелены.

Не забыть мне вовек

этот дивный пейзаж.

Экипаж,

чуть замедли свой бег!

О, прощай...

И ушел человек.

ВЕСЕННИМ ДНЕМ ЗА ГОРОДОМ

Гусь в пустых небесах,

ворон в сохлых ветвях,

грусть разлуки -

туман на песках:

то ли свиток Ван Вэя

в размытых штрихах*,

то ли хижина Тао

среди тополей,

то ли клумбы Улина

в весенних цветах...

Где гулякам стреножить коней?

ВЕЧЕРНЕЕ ВДОХНОВЕНИЕ НА ОЗЕРЕ

Я опять во хмелю,

лихо песня летит.

Под луной

ледяная волна

лижет брошенного скакуна.

Занавеска с цветами

струится,

как пушинка, легка,

чаровница

на меня шаловливо глядит.

ВЕСНА КОНЧАЕТСЯ

Где же он?

Опадают, красны,

лепестки уходящей весны.

Как ступени у башни круты,

высоки!

Напеваю

и тихие слезы роняю...

Х_о_лмы.

Берег реки.

И заката лучи

догорают.

ОСЕННИЙ ВЗГЛЯД

Тополя,

тополя у воды на песке,

чуть доносятся звуки пипа с челнока.

Улетели в Хэнъян мои гуси,

устремилась туда и река...

Дева-яшма*

печальна в своем теремке.

Сник осенний хрисанф*,

и застыла на листьях багряных

роса.

ПРОСТИВШИСЬ

Мне остались лишь сны

на холодной постели,

и посланья,

что по небу гуси несут,

и осенние лотосы,

заполонившие пруд.

Я одна.

Отложила убор золотой.

Улетел

феникс мой,

над террасой пустой

праздно

светит луна.

ГОЩУ НА ГОРЕ ЦЗИНЬХУА

Дождь красных лепестков

над мшистою тропой,

и тополиный пух,

и вешний ветр в ветвях.

Жаль, в этот раз Цинмин

я проводил в гостях

и не слыхал,

как ночью плакал козодой.

НОЧЬ ВЕСНЫ

Дождь

тучи унесли,

посеребрился свод,

любуюсь я луной,

и сам пригож собой.

Я к дому подхожу,

где милая живет,

мне хорошо,

цветы

смеются за восточною стеной.

ВЕСНА

Флейты громко поют,

барабаны большие ревут.

В этом чудном саду

так тепло

на весеннем ветру.

Ах, как деньги летят -

все скупают

цветенье весны.

Мы уходим за город гулять,

на Сиху до утра пировать,

пьем за чаркою чарку

до дна,

веселы и хмельны.

ЛЕТО

По чистейшей лазурной воде

прокатилась волна.

Зелены абрикосы,

но брага из них так хмельна!

Остудили арбузы -

они, словно лед, холодны.

На циновках под тюлем лежим,

в чарки свежая бражка бежит.

Отхлебнем -

и тихонько поем,

веселы и хмельны.

ОСЕНЬ

Ржет оседланный конь,

туч раскинут шатер,

как парчовая ширма,

гряда этих Западных гор.

Слава, почесть -

что дым иль туман,

дуновением унесены...

Юаньмин* в сад родимый ушел:

за восточным плетнем

хорошо!

Мы по милым тропинкам идем,

веселы и хмельны.

ЗИМА

Завывают ветра,

и клубятся, летят облака,

из небесных глубин

ниспадают

густые снега.

А в шатре золотистом

тепло,

наши девы нежны,

спущен войлочный полог,

и чаши душистого зелья полны.

Пьем еще и еще,

веселы и хмельны,

веселы и хмельны.

УХОДЯЩАЯ ВЕСНА

К засыхающей сливе

от горы сиротливой

спрыгнул радуги светлый мосток.

Грусть пипа,

чуть заметен челнок,

козодоя печальный звучит голосок,

на кусте чайной розы

застыл аромат,

как на свитке художника,

яркие холмы стоят,

и прохожий спешит к винной лавке

под синий флажок.

На закате краснеют слегка

легковейные облака,

тополя

и опавший цветок.

В ОДИНОЧЕСТВЕ ПЬЮ ВИНО

В песне флейты яшмовой

горечь неизбывная слышна,

облетают мэйхуа -

блекнет красота.

Ручеек студеный -

что за чистота!

Опустились сумерки,

и луна ясна,

выпью в одиночестве

чарочку душистого вина.

ВСПОМИНАЮ СТАРИНУ

На мосточке под ивами

золотые

бледны письмена.

Изумрудные горы,

и поросшая мохом стена.

Под лучами закатными

я ужу, опустив рукава,

опадают в колодцы цветы,

ароматы идут от воды...

Вспоминаю волшебные

старых песен

слова.

СНЕЖНАЯ НОЧЬ НА ОДИНОКОЙ ВЕРШИНЕ

На вершине Лофу*, на снегу,

я в смятенье, одна.

Над Сиху опускается ночь

и восходит луна.

В быстром танце

взмывают атласные рукава*,

опершись о перила,

ищу я слова...

На вершине со мной -

лишь засохшие дерева.

НАДВИГАЕТСЯ ВЕЧЕР

Читает стихи

старик

на краю земли,

весны на пороге не слышит -

он двери закрыл,

чиновное платье давно уж на кисть сменил.

В тихой дали на картине -

мост,

и под снегом

кусты мэйхуа зацвели.

ВЕСНА ВЕЧЕРНЯЯ

Дует ветер восточный

на просторах Сиху.

о утрам

над цветами да ивами дымка влажна.

Плакать хочется иволге,

танцевать - мотыльку.

Ведь, пока я качаюсь,

незаметно уходит весна.

НОЧНОЙ ПЕЙЗАЖ НА СИХУ

Крик ночной обезьяны

преисполнен тоски,

одинокие путники -

словно кисти мазки,

гонг сокрытого храма

прозвучал в тишине,

повлажневшая зелень

поднялась по стене,

ветерка дуновение

пронеслось по сосне,

лунно-льдистые блики

по утуну скользят...

Это - осень душистая

во дворце на холодной луне.*

ОСЕННИЙ ВЗГЛЯД

Бесконечная прядь седины,

расписной теремок

и балкон вдоль стены.

Торопливые чайки да цапли

снуют суетливой гурьбой

под горой,

над леском -

чуть заметные облака,

тростником заросли берега,

и приткнулись пустые челны.

ТОСКА В ГИНЕКЕЕ* ВЕСЕННИМ ВЕЧЕРОМ

Вот уже тополя зацвели,

и холмы развиднелись вдали,

и прогрелась река в глубине...

Соловьи за зеленым окном,

расскажите же мне, -

где Владыка весны?

Мы тоскою весенней больны,

незаметно уязвлены...

Близок праздник Цинмин,

только заперт мой дом,

и стучится

лишь дождик один.

ОСЕННИЕ ДУМЫ

Тучи скрыли луну.

В одиночестве

сны так пугливы!

И светильник угас.

Зябко мне,

сиротливо.

Весь в росе,

как в слезах,

одинокий цветок,

на осеннем ветру

стонет,

мечется ива...

Ах, влетел дикий гусь -

он принес мне письмо в теремок!

УХОДЯЩАЯ ВЕСНА

Над холмами

закатные тучи неспешно плывут,

сохранила весна

благовоние

на лепестках.

Закручинившись,

милую громко зову -

не мелькнет ли зеленая юбка

в цветах?..

КАРТИНКА ЯСНОГО ВЕЧЕРА

Золотистую иволгу

скрыла густая листва,

под волшебными пальцами

цитра

чиста и ясна.

Дождь весенних цветов

ввечеру перестал,

над моим теремком

засияла луна.

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

Разбилось зеркальце на два куска,

порвались струны лютни драгоценной.

Была любовь,

теперь - одна тоска,

все жду я гуся в облаках,

цветы увяли в волосах,

и спрятан веер мой с четой священной*.

Вернется ласточка весной,

а я

вся изойду тоской.

К могилам предков

перед храмом припаду,

на челн взойду -

в реке

увижу лик свой, раненный весной.

ВЕСЕННЯЯ ПЕЧАЛЬ

Улетают утром сны,

щеки без румян бледны.

Мысли,

князь мой,

горечью полны:

десять лет

я жду от Вас вестей.

На речных брегах

в бирюзе весны

абрикосы на ветвях красны.

ПАВИЛЬОН НА ПРУДУ В ДОМЕ МАО

То черные тучи,

то синь небес.

Угрюмо

вздымается лес.

По лотосам нежным,

по глади озерных вод

дождь бьет и бьет.

ГУАНЬ ХАНЬЦИН

ОСЕНЬ

Так ветер свистит,

так ливень стучит,

что даже сонливый Чэнь Бо*

встревожен,

не спит.

В раздумьях печальных

душа безотрадна,

и слезы струятся,

и дрожь...

Стрекочет озябший сверчок,

но смолкла, замерзнув,

цикада,

и мерными каплями

бьет по бананам

дождь.

ЗИМА

Заснежила вьюга,

врата замела.

В душистых покоях

я невесела:

увянуть

назначено прелести роз,

взлелеянных здесь,

над водою Цинцзяна* бурливой.

Кто ласковым взглядом

согреет печальную?

В спальне мороз

и пусто...

Склонясь на перила,

стою сиротливо.

ВЕСНА

Кричит козодой:

"Возвращайся домой!"

Весна-то вернется.

Вернешься ли ты, дорогой?

Пушинки от ивы летят над рекой,

тоскою

душа истомилась моя.

Пришлешь ли мне весточку-птицу

однажды весной?

Как ласточкам, строящим гнезда,

завидую я!..

x x x

Над берегом - ивы.

Мой челн расписной,

подхваченный ветром,

летит по воде торопливо.

Держу на звезду я -

веселый, хмельной,

забыв о настенных стихах на Горе Золотой*.

Когда ж протрезвею -

исчезнут красотки,

что были со мной,

и будет возвратный мой путь

озарен лишь холодной луной.

x x x

Снежинки, танцуя,

как сливовые лепестки,

сокрыли деревню,

где редкие вились дымки,

красивой густой пеленой.

Из леса

доносится карканье птицы ночной.

Смотрю на засохший тростник,

отраженный рекой,

на челн,

что оставили осенью здесь рыбаки.

x x x

Неужто уходит весна?

Сережки летят с тополей.

В покоях моих тишина,

но утром -

поет соловей.

Увы, бесполезна парчовая нынче строка,

лишь только во сне

вернуться возлюбленный может.

Одежда на мне широка,

а талия,

хоть и тонка, -

я в доме одна.

И день ото дня

морщины

тоска моя множит.

x x x

Взяла я цинь на колени,

душа печали полна,

струится прозрачная песня -

разлукой она рождена.

Луна

за узорным окошком ясна,

порывы ночного зефира тихи.

Пальцы легки,

скорбная песня людям слышна.

Внемлю

чистой мелодии,

павшей на спящую землю.

x x x

Пою эту осень в стихах!

Кленовые листья в ручьях.

Укутала тропку сосновая тень,

прикрыли хрисанфы

восточный плетень.*

Чиновный халат свой

на белое платье сменивший давно*,

подносит мне Тао

бокал с ароматным вином.

Снимаю

чиновный венец!

Все рано иль поздно имеет конец.

Домой ворочусь!

Подобно великому Тао, -

напьюсь!

x x x

Что сравнится

с роскошной весной?

Опьяняет,

как чаша вина.

На земле

цветистый ковер,

в чистых водах -

голубизна.

x x x

Я стреножил коня

в цветах

и от ивы челн отвязал.

Как сказочный конь Хуалю*,

по воде он меня помчал.

x x x

Плачут

птицы в тенистых ветвях,

милый -

за белой стеной.

Нас застигло

чувство весеннее...

Его смоет

осенней волной.

ЧУВСТВО РАЗЛУКИ

Безотрадна душа.

Сколько дней и ночей

мне томиться осталось

в любовной тоске?

Как снежинки,

пушинки летят с тополей.

За холмом,

за ручьем

ты исчез вдалеке...

БЕЗМЯТЕЖНОСТЬ

Когда захочу -

брожу,

а то в холодке посижу,

голоден - ем и пью,

песни пою во хмелю,

устану - лягу,

ковер из трав подстелю.

Бескрайня земля,

чиста,

не угасает звезда...

Будь беззаботен всегда!

x x x

Как норовистый конь,

сердце рвется куда-то...

Прочь! -

От злобных ветров,

от назойливой пыли мирской!

Сон под кроной густой...

Не тревожьте меня,

не надо.

Я покину ристалище славы,

найду свою радость

в пещере глухой.

СЮЙ ЦЗАЙСЫ

У ХРАМА ГАНЬЛУ ВСПОМИНАЮ СТАРИНУ*

Храм ушедших веков

притаился

в ветвях у воды,

Циньхуай* пронзена красотою осенней.

Меж руинами травы густы,

вдоль стены

опадают листы

на поросшие мохом ступени.

Мой любимый на юге, далек,

убегает поток на восток*,

солнце

к западу хочет уйти,

лишь магнолия -

передо мной.

Но ответствуй мне,

старец святой:

для кого же

теперь ей цвести?

ЦВЕТЫ ОПАДАЮТ

Солнце взошло,

ароматы летят.

Принесите кувшинчик вина!

Сердце трепещет

в Долине Златой,

куропатка печальна, грустна,

плачет кукушка,

цветы осыпаются,

нас покидает весна.

Вся красота -

то ли смыта дождем,

то ли ветром неистовым унесена.

ВЕСЕННИЕ ЧУВСТВА

Выдала бровь

нетерпенье дождя -

заподозрила чуткая мать,

выдали очи

влечение тучки* -

и люди сумели узнать,

выдали губы,

а ветер разнес -

всполошилась родня...

Так мы расстались -

то ли тебя в том винить,

то ли меня?

ВЕСНА

Ласточки вьются у старой стены,

уткам на отмели

видятся сны,

ивы,

к которым привязаны кони,

уже зелены.

Вижу -

в лавку идет он,

все ближе, ближе...

Лучше с качелей сойду,

спрячусь

среди абрикосов в саду.

СНЕГ

К чистым горным источникам

белые цапли летят,

а по склону горы

растянулся нефритовый змей.

Все кругом, словно красная яшма,

радует взгляд.

Ив пушинки-снежинки

сдувают ветра,

затаилась луна

среди веточек мэй,

журавля

убаюкала

молчаливая эта гора.

У ДАОСОВ

Тропка вьется в бамбуках,

тучки белой мазок,

в пол-окна

светлый месяц,

и сосновый лесок...

Ах, блаженства Пэнлая

в суете не обрящешь мирской:

тот сидит обезьянкой -

и орех за щекой,

этот внемлет желудку,

словно черный дракон, -

в созерцание таинств

даос погружен.

Из цикла "ВОСЕМЬ ПЕЙЗАЖЕЙ РЕКИ УЦЗЯН" ВЕЧЕРНИЙ СВЕТ В ЗАПАДНЫХ ГОРАХ

Ввечеру

разошлись облака,

и светило ушло на закат.

Зелены листья кленов,

сверкает река,

шелестят камыши,

обрамляя брега,

цапли с чайками рядышком спят,

и покинули овцы луга.

Мириадами бликов искрясь,

убегают

волна за волной,

как хрустальный дворец,

холодны,

покидают угаснувший день.

Даль закатная

дымкою скрыта густой,

древо сохлое

высвечено зарей,

и чернеет

вороны вечерняя тень.

x x x

Жил один старичок,

беззаботный и странный такой:

он любил посидеть

над заснеженной речкой с удой

и поплавать в реке,

освещенной луной.

Феникс вспомнил о нем

и призвал в высочайший покой,

но и там

думал он лишь про отмель свою -

как прицепит к крючкам по большому червю,

порыбалит в реке под Фучуньской горой.*

ВЕЧЕРОМ ПРИЧАЛИВАЮ К ПАВИЛЬОНУ ХУАНТИН

На запад, на восток

ручьи

бегут, журчат,

а над горою

облака летят.

С осенним ветром

борется мой челн.

И берег в дымку облачен,

и чуть заметен

хижин редкий ряд.

ВЕСЕННИЕ ЧУВСТВА

Застыли румяна.

За персиком скрылась луна,

над ивами -

легкий, как яшма, порыв ветерка.

За ширмою - дева.

По ширме плывут облака.

Никак не встряхнусь

от вина,

напевами флейты

душа пронзена.

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

С похмелья глаза мои -

в зеркальце вижу -

досадой полны.

Хлопочут стрижи,

ароматы угасли весны.

Луна на перилах -

пятнами средь темноты.

Я накрепко дверь заперла.

Спускается ночь.

Опадают цветы.

x x x

Ветер смолк,

тишина.

Рассиялась луна.

Уже пали вечерние росы,

дремлют

бабочки, пчелы и осы.

Распаляет все страсти

весна,

и соловушка сладкоголосый

не заметил,

что груша цветущая сна лишена.

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

Снятся травам

южные равнины,

мнятся тучам

Чуские вершины,

жаждут реки

встреч, как Сян и Сяо*.

Парочками

беззаботно вьются птицы,

парой фениксов

заколка золотится,

пара нежных уток

на атласном одеяле

выткана искусной мастерицей.

Всем

весною что-то

грезится

иль снится.

ИЩУ ЦВЕТЫ МЭЙХУА

Был густой снегопад над деревней

вчера поутру,

а сегодня

за тучкой желтеет луна ввечеру.

Ветви мэй встрепенулись -

весны услыхали шаги,

розоватых цветков

очертились круги:

словно

старый изгнанник

опять нам читает стихи.*

ВЕСЕННИЕ ЧУВСТВА

Пара с парой танцуют -

убор жемчугами искрится,

то ли вешней красой околдованы,

то ли вином.

Но позвольте спросить вас,

гуляки и чаровницы:

распустились цветы на хайтане давно*,

а когда же нам весть о цветении

вышлет пион?

ПЛЫВУ ПО РЕКЕ

Сотни сотен излучин,

и чайки на всех берегах,

три-четыре строенья,

сокрытые в сизых дымках.

Вверх плывем по реке -

за косою коса,

за горою гора,

и хаос в облаках.

ВЕСЕННЯЯ ТОСКА

И прежде весны

мне приносили тоску,

тоску и нынче

день весенний принес.

Где же скрыться

я от тоски смогу?

Весна не хочет

ответить на мой вопрос.

НА ОЗЕРЕ СИХУ ИЩЕМ ВЕСНУ

Цинмин.

На Сиху -

вся краса цветоносной весны:

разрезали воду челны,

гуляки по тропкам пошли,

ковром распростерлись цветы,

тенистые ивы густы,

и травы - на долгие ли.

Не надо нам яств,

пусть закуски просты,

лишь были бы чарки с вином не пусты:

чем больше мы выпьем вина,

тем ближе к нам будет весна,

украсят прически цветы,

и путь озарит нам луна.

НОЧЬ ВЕСНЫ

Песня яшмовой флейты

из тучи слышна,

кто-то внемлет,

к перилам склонясь.

Занавески дрожит бирюза,

на платане застыла роса,

бьются тени цветов,

и луна -

в пол-окна.

x x x

В сердце полный покой.

Небосвод голубой,

вешний ветер швыряет сережки

в окошко ко мне,

белый грушевый дождь,

видно, выпадет к третьей луне.

Строят ласточки гнезда -

пора уходить весне!

ДУМАЮ О ДАЛЬНЕМ

Как увидеть мне гуся? -

Одни облака, облака.

Как заметить мне карпа? -

Река широка, глубока.

За два года разлуки -

хотя бы одна строка!

Поднимаюсь на башню,

она высока,

но вдали - ничего,

кроме туч да холмов,

и никто не приходит ко мне

от родных очагов.

ОЗЕРО СИХУ

За водоемом водоем...

над озером

весенний гром.

Как живописны эти воды,

как все тут яшмою звенит,

и к кисти и вину манит

и в дождь,

и в ясную погоду

злаченый озера котел!

Здесь Су Дунпо,

былой, изгнанник,

под ивами приют нашел.

ВОТ ПЕЙЗАЖ

Попугаев коса,

юаньян островок,

под бамбуками утлый челнок,

над ветвями дымок,

за горой теремок,

сел баклан на песок -

встреча Сяо и Сян

здесь, на веере, -

осени поздней краса.

СТАРИК РЫБАК

Я ушел

от себя.

Укрываюсь дождем и туманом,

дровосеков напевы

и песнь пастуха постигаю.

Вместе с ясной луной,

и ветром живым, неустанным

трое нас,

безмятежных, свободных и странных.

Грани между "вчера" и "сегодня"

мы вместе стираем.

ПРОЩАЮСЬ С ВЫСОКОЙ ВЕРШИНОЙ

Святая вершина Тяньтай -

в отдаленье,

свершают

неспешное тучи движенье,

устал я в пути,

и Цзяннань позади.

Прекрасно Сиху,

да бессильны стихи.

О, куст мэйхуа,

я вернусь,

погоди!

x x x

О, синее небо,

не хочешь ли выпить со мной?

За мраком

приходит рассвет,

грядет за разрухой - расцвет.

Зимует рыбешка на дне,

журавль на вершине пустой,

встревожены птицы с утра...

Как тень тополей

на стене расходилась!

А кто-то под грушей

играет на флейте,

напевы - белее снегов,

чище ветров,

светлее луны -

из давних веков.

ТЕНИ МЭЙХУА

Ветви мэй

над водой,

на снегу

лепестки.

Потускнела краса в зеркалах

рядом с яркой весной.

Белой тучей мелькнув,

не развеяла греза тоски.

И луна - в пол-окна

среди глади ночной...

НОЧНОЙ ДОЖДЬ

С платана срывается лист

невесом,

тоскливо

капель по банану стучит,

лишь с третьею стражей

приходит сон

в мерцании слабой свечи.

Луг

вновь зацветет...

Но сейчас я одна

и долго лежу без сна.

В Цзяннани бескрайняя тьма,

и грустью душа полна.

x x x

В бирюзовое окошко

смотрят красные цветы,

нависают опахалом

изумрудные листы.

Яркий шелк долин весенних,

серебро хмельных напитков,

девы - нежные певуньи,

песни звучные просты...

Нам не станет сил подняться,

мы без чарки будем пьяны,

нет преграды для веселья,

если рядом друг желанный.

КОММЕНТАРИИ

Сосна на макушке бугра... Образы сосны и кипариса постоянно встречаются в китайской поэзии, символизируя духовную стойкость, неизменность устремлений, жизненную силу, долголетие. Образы эти пришли из фольклора и встречаются еще в "Шицзине" ("Книге песен", XI-VII вв. до н. э.). В конфуцианской канонической "Книге установлений", определяющей нормы взаимоотношений между людьми, говорится об идеальном человеке, чье сердце подобно сердцевине сосны и кипариса. Деревья эти не меняют свое убранство, и столь же неизменным, постоянным в своих убеждениях и поступках остается "благородный муж". "Сосна и кипарис - лучшие из деревьев", - писал знаменитый историограф древности Сыма Цянь (ок. 145-86 гг. до н. э.), которого китайская традиция считает образцом именно такого постоянства и принципиальности.

Кажущаяся неподвластность времени вечнозеленых сосны и кипариса связывала эти образы в воображении людей средневековья с идеей долголетия и бессмертия. Недаром одного из самых ранних китайских бессмертных, якобы жившего во времена Шэнь Нуна ("Святого пахаря") звали Чи Сунцзы - "Учитель красной сосны". Для продления жизни даосские маги пользовались смолой и семенами сосны и кипариса: в "Жизнеописании Чжао Цюя", составленном в III в., утверждается, например, что, употребляя их внутрь, он не только вылечился от проказы, когда состояние его казалось совсем безнадежным, но и обрел "жизнь вечную". Однако когда в качестве "символа вечности" сосну и кипарис стали сажать на кладбищах, их образы стали вызывать и другие ассоциации: печальные думы о смерти, грустные мысли о быстротечности жизни и непрочности человеческого существования. В безымянных "древних стихах" (I в.) мы читаем:

Вечно зелен растет

кипарис на склоне горы.

. . . . . . . . . . . . . . . .

А живет человек

Между небом и этой землей

Так непрочно, как будто

Он странник и в дальнем пути.

(Пер. Л. Эйдлина)

На дне моей чаши лесной хризантемы цветы... - В старом Китае иногда пили вино с лепестками хризантемы, горечь которых как бы напоминала о приходе печальной осени.

Белые росы - см. предисловие. Наиболее ранний случай употребления образа росы в качестве символа быстротечности жизни мы встречаем в народной песне юэфу эпохи Хань (II в. до н. э.):

Роса на диком луке

Так быстро высыхает,

Но, высохши теперь,

Назавтра утром

Опять падет...

А человек умрет,

Уйдет однажды -

Когда он воротится?!

(Пер. И. Лисевича)

Высятся деревья [...] Голая равнина стелется кругом. - В этой антитезе можно усмотреть завуалированное противопоставление людей высоких устремлений, "благородных мужей" и "людей ничтожных", чиновной "черни", погрязшей в суете мира.

Как Фу Си мудрейший и почтенный Тан. Фу Си - мифический культурный герой, приобщивший китайцев к начаткам цивилизации. Он обычно входит в число "Трех владык" глубочайшей древности, среди которых могут быть названы и богиня Нюйва, создавшая людей и починившая небосвод, прохудившийся во времена потопа, и Суйжэнь, научивший людей добывать огонь, и Шэнь Нун, обучивший их землепашеству. По преданию, Фу Си научил предков китайцев варить пищу, ловить рыбу сетями, дал им брачные установления, открыл законы музыкальной гармонии и изобрел лютню (цинь) и цитру (сэ). Однако наиболее важным считается введение Фу Си иероглифического письма взамен прежнего, узелкового. Ему приписывается создание "восьми триграмм", которые легли затем в основу знаменитой "Книги перемен" ("Ицзин").

Чэн Тан - легендарный основатель китайской династии Шан Инь (правил ок. 1728-1698 гг. до н. э.). При нем, как утверждает легенда, началась добыча и обработка меди. Конфуцианская традиция ставит ему в заслугу возвращение к древним законам, старинной простоте и добродетели. Известна притча о том, как Тан обрезал у птицелова три стороны сети, оставив ему только одну, и, обратясь к пташкам небесным, изрек: "Днесь можете летать, куда хощете, прямо, направо и налево; но если явитеся вредны человекам, остается еще одна сторона сети к переловлению вас" (безым. пер. XVIII в.). Эта притча считается аллегорией, рисующей образец поведения милостивого государя. Во время страшной семилетней засухи, поразившей страну, Тан вознамерился принести себя в жертву, считая, что он единственный виновник гнева небес, однако хлынувший после его публичной покаянной речи ливень предотвратил жертвоприношение. Традиционные образы Фу Си и Чэн Тана, которые почитались конфуцианцами за введение мудрых установлений, вырвавших людей из состояния дикости, мало похожи на трактовку поэта.

Наньжун - имеется в виду Наньжун Чжу (Карлик Прославленный на Юге), один из персонажей знаменитой даосской книги "Чжуанцзы". В гл. 23-й этой книги рассказывается, как Гэнсан Чу выступил перед народом со словом поучения.

"Тут Карлик Прославленный на Юге выпрямился и взволнованно спросил:

- Какое же учение Вы вручите вместе с этими словами такому старому, как я, Карлик?

- Сохраняй в целости свою телесную форму, заботься о своей жизни, не допускай суеты в мыслях и думах и через три года сумеешь постичь эти слова, - ответил Гэнсан Чу".

Поскольку Карлика не удовлетворили его объяснения, он отправился к самому Лаоцзы - патриарху даосизма. Один за другим задавал он вопросы мудрецу, и тот как бы по ступеням вводил его в святая святых учения о Дао. Лаоцзы говорил о необходимости отринуть от себя все искусственное, диктуемое мнением других или соображениями выгоды, отказаться от чувства стадности и "искать только самого себя", отказаться от целенаправленной деятельности и в конце концов обрести состояние младенца, который находится в полной гармонии с природой. "Ходить не ведая куда; останавливаться не ведая зачем, сжиматься и разжиматься вместе со всеми вещами, плыть с ними на одной волне" (здесь и выше, перевод Л. Д. Позднеевой).

Цзи Кан (223-262 гг.) - поэт и философ, испытавший сильное влияние даосизма. Сын крупного сановника, он не пошел служить, писал стихи и философские трактаты, занимался физическим трудом. Снискавший ненависть придворной клики Сыма Чжао - фактического владыки империи, - он вместе со своим другом был обвинен в "непочтительности к старшим" и казнен на городской площади. Сочинения историков донесли до нас рассказы о том, что в день расправы над Цзи Каном сотни людей собрались у дворца, прося помиловать поэта и дать его в наставники молодежи, и о том, как он потребовал лютню и пел на эшафоте... Сохранились его сочинения о музыке, о продлении жизни и др.; к сожалению, стихов Цзи Кана дошло до нас немного; образец, которому подражал Се Даоюнь, неизвестен.

Ван Цяо (Ванцзы Цяо, царевич Цяо) - один из святых раннего даосского пантеона. Согласно легенде был наследником владыки Китая Линвана (571-544 гг. до н. э.), однако государственным делам предпочитал игру на свирели и скитания по стране. В конце концов он удалился на священную гору Суншань, где святой наставник помог ему овладеть тайнами даосского учения и уготовить себе бессмертие. Цяо мог совершать удивительные превращения: легенда рассказывает, как он однажды напугал жаждущего поучения, обратившись сначала в цикаду, затем - в туфлю и, наконец, в птицу. После многих лет отшельничества он сообщил домашним, что покажется им на вершине горы Коушишань, и прилетел туда на белом журавле. Именно этот последний эпизод, видимо, и имеет в виду автор стихотворения. Возможно также, образ навеян народной песней эпохи Хань (II в. до н. э. - II в н. э.) "Царевич Цяо", где святой изображен летающим в облаках на белом олене, с легкостью достигающим пяти священных гор Китая и священной горы Пэнлай - обители бессмертных.

...сунского государя... - имеется в виду полководец Лю Юй, известный феодал эпохи Шести династий, сюзерен Се Линъюня. Провел ряд победоносных походов против вождей гуннских племен, захвативших север Китая и создавших там свои царства. В 420 г. принудил последнего императора китайской династии Цзинь отказаться от престола в свою пользу. Стихотворение создано за два года до этого события во время осеннего праздника Чунъян, когда Лю Юй устроил большое пиршество для своих приближенных на древней башне близ своей ставки в Пэнчэне (совр. пров. Цзянсу).

Провожаем Кун Цзина. - На пиршестве у Лю Юя (см. выше) поэты читали написанные "к случаю" стихи, и Се Линъюнь посвятил свои добровольной отставке Кун Цзина, старого соратника своего сюзерена, который пожелал оставить службу и вернуться "к садам и полям".

...звучанью Свирели земной. Земная Свирель - традиционный поэтический образ, встречающийся еще в древнекитайском философском трактате "Чжуанцзы".

Песня княжества Чу [...] песня княжества У... - Царство Чу, занимавшее огромные территории на юге древнего Китая, - родина великого поэта Цюй Юаня - славилось своими песнями. Столицей Чу в последние годы существования царства был г. Пэнчэн, где Се Линъюнь жил при дворе Лю Юя. Родовые же владения поэта находились на востоке, где когда-то располагалось царство У. В оригинале приводится название этой "песни из У", которая воспевала красоты родного края поэта.

Сишэ - название загородного дворца.

...та, что на гребне Куньлуня живет... Куньлунь - горный хребет на западных окраинах средневекового Китая. По преданию, там находилась обитель бессмертной феи Сиванму - Матери-владычицы Запада, на пути к которой нужно было преодолеть огнедышащие горы, "слабую воду", не способную держать на себе ни судно, ни пловца и т. д. В садах Сиванму росло персиковое дерево, плодоносящее раз в несколько тысяч лет. Отведавший его плодов обретал бессмертие.

...долгожителя Аня... - имеется в виду легендарный Ань Цишэн, проживший тысячу лет и всегда остававшийся молодым.

Как тот небожитель... - имеется в виду Ванцзы Цяо. См. о нем прим. к с. 28.

Пэнли - древнее название озера Поянху, расположенного в нынешней провинции Цзянси, в Восточном Китае.

Наньчэн - название средневекового уезда на территории нынешней провинции Шаньдун.

Янцзы (Янцзыцзян) - крупнейшая река Китая, в бассейне которой была расположена почти вся империя Сун (420-476 гг.).

...нефритовый цинь... Цинь - древний щипковый музыкальный инструмент типа лютни, обычно с пятью или семью струнами. При игре ставился в горизонтальное положение. Верхняя поверхность, на которой натягивались струны, была выпуклой; сторона, обращенная к играющему, - расширенной. Деревянный цинь часто украшали, например инкрустировали нефритом, отсюда слова "нефритовый цинь". В древности и средние века цинь был одним из самых популярных инструментов в Китае: на нем играли еще Конфуций (VI в. до н. э.) и знаменитый полководец Чжугэ Лян (III в. н. э.). Оды циню написали поэты Фу Сюань (217-278 гг.) и Цзи Кан (223-262 гг.), была широко известна притча о древнем музыканте Юй Боя, который разбил свой цинь после смерти друга, ибо не осталось больше в мире людей, "понимающих звук". Примечательно, что в большинстве своем на цине играли женщины.

...цветы сливы мэй... (мэйхуа) - белые, красные или розовые цветы с пятью округлыми короткими лепестками; они постоянно присутствуют в китайской поэзии, являясь символом весны, молодости, красоты. Стихотворение Бао Чжао написано в подражание одноименной народной песне, текст которой нам неизвестен. В "Своде стихов юэфу", составленном Го Маоцянем (ок. 1050-1126 гг.), собраны произведения еще девяти поэтов, развивавших после Бао Чжао ту же тему и писавших свои стихи на ту же музыку, которая в XI в. еще не была утрачена. Подражания народным песням юэфу были чрезвычайно распространены в III-VIII вв. и широко представлены в нашем сборнике. Позднее их сменили подражания городскому "романсу" - цы.

"Дорожные тяготы" - название народной песни юэфу, текст которой не сохранился.

...Источник Желтый... - метафора загробного мира, могилы. Одновременно этот образ - символ будущей встречи за гробом. В таком значении он встречается еще в глубокой древности, например в летописи "Цзочжуань" (IV-III вв. до н. э.).

...в Цзяннани... Цзяннань - в широком смысле - области, лежащие к югу от реки Янцзы. Из контекста стихотворения можно предполагать, что "далекий друг" поэта, Фань Е, которому тот посылает свой подарок, находится в это время где-то на севере; цветущая ветвь из родных мест принесет ему весну и напомнит Родину.

...по берегу чуской реки?.. - Имеется в виду река в царстве Чу. См. о нем прим к с. 31.

... в горах Цзинтин. - Имеются в виду горы на юго-востоке Китая в нынешней провинции Аньхуэй. Славятся своими красивыми видами. После того как Се Тяо воспел их красоту, любуясь ими из Павильона Благоговения, горы стали называть Цзинтин шань - Горы Павильона Благоговения.

"Досада у яшмовых ступеней". - В стихотворении развивается традиционная тема тоскующей в одиночестве женщины. "Яшмовые ступени" всегда указывают на дворец, что же до китайского слова "юань", присутствующего в китайском названии стиха, то его переводят по-разному: "досада", "обида", "ропот", но это всегда сетование на свою судьбу, которое чуждо гневу или возмущению, - женщина могла лишь жаловаться, но не восставать. Традиция подобных произведений идет от поэтессы Бань (I в. до н. э.), от ее "Песни о моей обиде", написанной, повидимому, в подражание народной юэфу. "Песня..." начинается словами о прекрасном веере из белоснежного шелка. Он, словно полная сияющая луна, то появляется из рукава халата, то снова скрывается в нем, но всегда приносит с собой благодетельный освежающий ветерок. То же и женщина - она приносит любимому радость, утешает в печали. Вечный страх мучает ее - ведь когда наступает осень, ненужный в холодное время веер бросают в сундук и забывают там. Так случается и с ней, когда проходят годы и иссякает любовь, - ее отдаляют и покидают. Сохранились десятки текстов подобных песен о покинутой женщине, которые обычно писали на мелодии южного царства Чу - "южная" песня всегда, более чем "северная", тяготела к теме любви. Впрочем, как уже говорилось во вступительной статье, образ покинутой любимой мог при желании рассматриваться и как аллегория благородного мужа, не понятого его государем.

Известно три стихотворения под названием "Досада у яшмовых ступеней" - Се Тяо принадлежит самое раннее из них; одноименное произведение есть и у Ли Бо.

В Восточной столице... - Восточной столицей обычно называли город Лоян.

Калитку инчуаньскую закрою... Инчуань - название реки и древнего округа (в нынешней провинции Хэнань).

...в Хуайнани... Хуайнань - область к югу от реки Хуай (в нынешней провинции Хубэй).

...даосскому свисту... Даосский свист - один из способов контроля за дыханием, практиковавшегося в среде даосских отшельников.

Чжэцзян - река на юго-востоке Китая (в современной провинции Чжэцзян).

День осенней девятки (или "день двойной девятки") - девятый день девятого месяца по лунному календарю; время празднования осеннего праздника Чунъян.

...река Хуайхэ - то же, что река Хуай. См. прим. к с. 66.

...Поют цикады [...] рой светляков... - Китайцы традиционно восхищались мелодичностью пения цикад, любители носили их при себе в изящных резных кувшинчиках. Однако их пение, так же как и появление светлячков, - приметы того, что лето идет на убыль и близится осень. Потому-то все это наводит автора стихотворения на печальные думы "о годах быстротечных".

В задних покоях дома... Задние покои дома - обычно женская половина.

...над Желтою рекой. Желтая река - река Хуанхэ.

...с Колодцем из яшмы... - имеется в виду небольшое созвездие из четырех звезд, входившее в зодиакальное созвездие Шэнь.

...Золотая волна. - Согласно китайской концепции круговращения пяти первоэлементов в природе, осени соответствует элемент металла (в том числе золота). Движение мирового эфира осенней порой - это движение стихии металла, воплощенное в разном обличье: волны, ветра или человеческих чувств. Металлическая (или золотая) волна - поэтический синоним, осенних вод, точно так же как встречающееся в китайской поэзии выражение "золотой ветер" относится к осенним ветрам.

...Юаньская заводь... - Речь идет о реке Юаньшуй, протекающей к югу от р. Янцзы, по территории современной провинции Хунань, и впадающей в крупнейшее озеро Китая - Дунтин.

Над водами Сяна... Сян (Сяншуй) - одна из крупнейших рек Южного Китая, также протекающая по провинции Хунань и впадающая в озеро Дунтин. Она многократно воспета в китайской поэзии, начиная с Цюй Юаня, создавшего гимны Владыке и Владычице реки Сян. "Река Мило", в которую, По легенде, он бросился, изверившись в торжестве справедливости, по-видимому, и есть сама Сян. Другой великий поэт древности Цзя И, проезжая через эти места, написал "Плач по Цюй Юаню":

..Здесь Цюй Юань свой путь

преславный

Окончил в глубине речной.

Тебе, река Сяншуй, вверяю

Мой горестный, мой гневный стих.

Мудрец попал в коварства сети

И умер, задохнувшись в них.

(Пер. А. Ахматовой)

...Вблизи Камышовой Горы... Камышовая Гора (Маошань) (близ озера Дунтин) - была овеяна множеством легенд.

...Ущелье, Где Бродит Шаман - находится на границе нынешних провинций Сычуань и Хубэй, где самая большая река Китая Янцзы прорывается на восток сквозь знаменитые Шамановы Горы (Ушань). Они-то и дали ущелью его название. Горы всегда славились своей красотой. Красивейшей из их двенадцати вершин считалась Вершина Божественной Девы, где стоял посвященный ей храм. Сама дева стала героиней оды одного из крупнейших поэтов Древнего Китая Сун Юя (290-223 гг. до н. э.) "Горы высокие Тан", где воспевалась чудесная встреча чуского царя с этой неземной красавицей феей. С тех пор название гор Ушань стало в китайской литературе привычной метафорой места встречи влюбленных. До нас дошла также народная песня юэфу той же эпохи ("Высоки горы Ушань"), живописующая чувства странника, тоскующего по родному дому в гибельных чужих местах:

Домой хочу вернуться я,

Устал в пути,

Но ни весла нет, ни шеста,

Река бурна.

Схожу к воде - и на восток

Смотрю в тоске.

Одежда вымокла от слез,

Беззвучен плач.

Всем сердцем в дальний путь спешу

К родным местам.

Напрасно мысленно зову

Тех, кто вдали.

(Пер. Б. Бахтина)

Впоследствии эти места были воспеты множеством поэтов; особенно известна ода Су Чэ (брата Су Ши, чьи произведения широко представлены в нашем сборнике).

Гусь одинокий - символ человека, оторванного от близких людей и родных мест, символ бесприютного скитальца. Одновременно это и образ вестника (см, прим. к с. 225). Ему противопоставлен образ вороньей стаи - духовной "черни", "толпы". Они разнятся между собой во всем - гусь летит высоко, вороны же кружатся над самым полем; у первого есть далекая прекрасная цель - вторые суетятся бестолково и бесцельно; однако первый одинок в гордых высях и тщетно ищет себе подобных, а вторые наслаждаются обществом равных и не чувствуют одиночества, ибо чернь многочисленна.

"Рассвет и закат". - Произведение написано на мотив древнего храмового песнопения того же названия. Слова этого гимна воспевали величие Солнца, говорили о бренности человека:

Восходит солнце и заходит оно -

где этому будет предел?!

Время его и век

не тот же, что у людей!

Потому-то весна -

не моя весна

И лето тоже -

оно не мое

И осень тоже -

она не моя

И зима тоже -

она не моя...

(Пер. И. Лисевича)

Шестерка драконов, или коней-драконов, была, согласно древнему мифу, впряжена в колесницу Солнца, которой правила Си Хэ. По другой версии, Си Хэ являлась матерью Солнца (десяти солнц!) и супругой божества Востока. Древнее песнопение, на мотив которого писал Ли Бо, заканчивалось восторженным восклицанием человека, приобщившегося к величию божества:

Я познал радость -

В одиночку наслаждаться шестеркой

драконов!

Шестерки драконов согласный бег

Делает таким же мое сердце.

"Шестеркой драконов" именовался также выезд китайского императора, поскольку он мыслился средоточием силы Ян на земле, в то время как на небе таким средоточием было Солнце.

...эфир изначальный... - Здесь подразумевается некая неуничтожимая материально-духовная субстанция, из которой в процессе осуществления Пути Вселенной - Великого Дао образовался наш мир. Субстанция этого мира постоянно как бы пульсирует в великом пределе, где попеременно преобладают то Инь, то Ян, но человек проходит свой путь только однажды.

...сила духа Лу Яна [...] ударом копья! Лу Ян - герой древней легенды, сюжет которой сходен с библейским сказанием об Иисусе Навине. Своим копьем он погнал заходящее солнце обратно на небосвод, чтобы иметь возможность закончить битву при свете дня.

...по Великую Глыбу... Великая глыба - выражение взято из даосской книги "Чжуанцзы". Комментаторы вкладывают в него различный смысл: творящее все сущее Небытие, Первоначальный эфир, Первозданный хаос, Земля, Вселенная. Наиболее вероятны два последних.

...Глубины персиковых вод... Персиковые воды - метафорический образ весеннего разлива реки Хуанхэ. "Персиковыми" ее воды поэт называет потому, что разлив приходился на время цветения персиковых деревьев (обычно во второй месяц по лунному календарю), когда вся вода была покрыта розовыми лепестками.

...в десять тысяч чи! Чи - китайская мера длины, в разные эпохи колебавшаяся от 24 до 32 см; "десять тысяч..." - поэтическая гипербола.

...чиста река беседы. - Имеется в виду, что друзья ведут так называемую "чистую", или "прозрачную", беседу ("цин тань"). Подобная беседа являлась частым атрибутом прогулки в горах для образованных людей эпохи Шести династий. Темой ее могли быть какие-то возвышенные предметы, заимствованные, к примеру, из известного сочинения; ее предлагал "председатель беседы" после того, как все рассаживались в удобных непринужденных по- зах. Часто говорили о "величии гор и вод", открывавшихся взору. Высказывались по очереди все присутствующие, иногда же блистали своим искусством слова только два наиболее признанных оратора, а остальные оставались в роли ценителей. Участники "чистых бесед" часто прицепляли к поясу веничек из оленьих хвостов как знак своего желания отряхнуть с себя "мирскую пыль" и идти по пути бессмертных небожителей (считалось, что те ездили на белых оленях - см. об этом прим. к с. 90)

...Цзюнь, монах из Шу... Шу - одно из трех царств, на которые разделился Китай во II-III вв.; впоследствии это название по традиции сохранялось за обширной областью, расположенной на территории нынешней провинции Сычуань и соседних провинций; область славилась дикой, почти нетронутой природой, красотой своих "гор и вод". Ли Бо жил в области Шу с пятилетнего возраста, и формирование его эстетического взгляда на природу складывалось под влиянием пейзажей этого удивительного, полуварварского для тогдашнего Китая края. В молодости Ли Бо провел несколько лет здесь, в горах Миньшань, вместе с даосским отшельником, постигая таинство его учения. После недолгого перерыва, вызванного службой, Ли Бо вновь отправляется странствовать по родному краю, где его особенно привлекают Горы Бровей Крутых - Эмэйшань. "В царстве Шу немало гор, где обитают бессмертные, но с таинственными Крутыми Бровями ни одна не сравнится", - писал он в стихотворении "Поднимаюсь на Эмэйшань". Цзюнь был одним из буддийских монахов, с которыми встретился там поэт.

...зеленую с узором... - так называл когда-то свою лютню (цинь), видимо, обтянутую зеленым шелком, великий поэт китайской древности Сыма Сянжу. Известно, что Ли Бо очень любил музыку, песни, танец, сам прекрасно играл на цине и пел. "Конфуциеву лютню" подарил ему его друг Цуй Цзунчжи, и часто в минуты особенной душевной раскрепощенности, которую приносило вино или любование природой, Ли Бо брался за струны, стараясь довести найденную с окружающим миром гармонию до совершенства. "Положив перед собою лютню, прислонился к высокой сосне и смотрю на далекие горы, поднявши чашу с вином", - эти строки из стихотворения "В одиночестве пью весенним днем" очень типичны для Ли Бо.

В заиндевелых звон стоит колоколах... - По преданию, лютня великого музыканта древности Юй Боя заставляла звучать даже колокола в горах, и Ли Бо, слушая монаха, вспоминает об этом. Согласно другой легенде, на горе Фэншань было девять колоколов, которые сами начинали звенеть, когда на них садился иней.

"Песнь луне Эмэйшаньских гор" - одно из самых известных стихотворений Ли Бо. Горы Эмэйшань он воспел в целом ряде произведений, "однако особенно глубокое впечатление, - пишет автор книги о Ли Бо, профессор Ван Яо, - произвела на него в Эмэйшаньских горах луна". В одном более позднем стихотворении поэт говорит: "Когда я жил на востоке области Ба, у Трех Ущелий, видя на западе ясную луну, я вспоминал Горы Крутых Бровей. Луна выходила из-за Крутых Бровей, озаряя Лазурное море, и я долго странствовал с теми, от кого был за тысячу верст". Луна в китайской поэзии, начиная с народных песен "Шицзина" и юэфу, всегда была одним из любимейших образов. Луна есть квинтэссенция Инь, а с Инь начинается в этом мире все сущее, и поэтому луна бередит душу, будит воспоминания, влечет за собой длинную цепь ассоциаций.

У самой моей постели

Легла от луны дорожка.

А может быть, это иней? -

Я сам хорошо не знаю.

Я голову поднимаю -

Гляжу на луну в окошко.

Я голову опускаю -

И родину вспоминаю.

(Пер. А. Гитовича)

Так пишет Ли Бо в знаменитом четверостишии "Думы тихой ночью" Луна была в Китае источником постоянного эстетического наслаждения, объектом поэтического поклонения. У людей возвышенного склада было принято в одиночку или вместе с друзьями гулять тихой ночью, любуясь при этом ясной луной и озаренным ею пейзажем. Музыка, вино, изысканные беседы, лотос, белеющий первозданной чистотой при лунном свете, или какие-то другие цветы считались желанными атрибутами утонченного времяпрепровождения.

...полумесяц осенний! - В китайском тексте буквально: "осень половины колеса" или "половинка колеса осени". В атом метафорическом образе луна становится символом идеи времени, а лунный диск ассоциируется с воображаемой мой колесницей осени, влекущей природу и человека к закату года.

В реке Усмиренных Цянов... Цяны - тибетские племена, постоянно враждовавшие с китайцами и совершавшие на них набеги.

Юйчжоу - область на территории нынешней провинции Сычуань, на востоке от Эмэйшаньских гор. Характерной особенностью "Песни луне Эмэйшаньских гор" является то, что из двадцати восьми иероглифов ее текста двенадцать выражают географические названия, однако последние настолько поэтичны и так органически входят в стих, что читатель этого обычно даже не замечает. Стремясь, в свою очередь, не перегрузить стих, переводчики представили почти все эти названия в "декодированном" виде.

...Беседка Благоговенья. - См. прим к с. 60.

Песчаные Холмы (Шацю) - город на полуострове Шаньдун. Свое название получил от песчаных дюн, намытых рекой Вэньхэ (букв. "Грязная", "Мутная"), которая протекала через город.

Луское вино [...] устремляются на юг. - Говоря о том, что луское вино "не пьянит", а песни царства Ци оставляют его равнодушным, Ли Бо хочет сказать, что ничто не радует его в городе Песчаные Холмы (Лу и Ци - древние царства, находившиеся в свое время на том же полуострове Шаньдун).

Всем своим сердцем поэт стремится вслед за водами реки Вэньхэ ("волны Вэнь") на юг, туда, где живет Ду Фу.

"Песни Осенней Старицы". - Осенняя Старица (Цюпу) - название одного из многочисленных озер, образовавшихся в пойме реки Янцзы (современная провинция Аньхуй). Эта местность в средние века была густо населена, поскольку рядом находился г. Цзянькан (ныне - Нанкян), бывший столицей нескольких династий. Ли Бо "немало ездил по землям к востоку от Янцзы и больше всего написал стихов об этом округе", - замечает через несколько веков в своем путевом дневнике поэт Лу Ю.

К Терему Великому... Великий Терем (Далоу) - название горы, напоминавшей своими причудливыми очертаниями дворцовое строение.

...в Вечной Тишине... Вечная Тишина - имеется в виду г. Чанъань (букв, "вечное спокойствие", "вечная умиротворенность" и т. п.), древняя столица Китая, вновь отстроенная в VI в. В названии города выразилось желание владык Китая видеть свою власть незыблемой, а установленный порядок - нерушимым, но действительность была далека от этого. Уже через несколько лет, после того как были написаны эти строки, в 756 г., Чанъань был захвачен кочевниками, которыми командовал мятежный генерал Ань Лушань. Здесь победители, как и "в каждом завоеванном городе, захватывали одежду, ценности и женщин, сильных мужчин использовали как носильщиков, а слабых, старых и малых рубили секирами". Впрочем, и до мятежа вряд ли можно было говорить о "вечной тишине" или "вечном спокойствии" - танская Чанъань была настоящим Вавилоном, смешением народов и религий, гигантским торговым и административным центром, поражавшим своим многолюдством.

...Славный Край... - имеются в виду лежащие вблизи устья р. Янцзы область и город Янчжоу, славившиеся своими буддийскими монастырями.

Дракон-Свеча [...] рассвет... Дракон-Свеча - мифический страж Севера, гигантское пресмыкающееся, без ног, с человеческим лицом. Живет у мифической горы "Врата стужи", куда не доходит свет солнца. Во рту у него вместо зубов - свечи, и когда он открывает глаза и пасть, весь мир озаряется ярким светом.

Ласточкины горы (Яньшань) - горы на севере Китая (в нынешней провинции Хэбэй).

Терраса Сюаньюаня - по преданию, была построена мифическим Желтым Владыкой (Хуанди, другое имя - Сюаньюань), "культурным героем", с именем которого связаны многочисленные мифы и легенды. В иллюстрированной средневековой энциклопедии "Собрание картин, относящихся до Неба, Земли и Человека" ("Саньцай тухуй") сохранилось изображение этого строения, представлявшего собой гигантскую усеченную пирамиду с обширной площадкой наверху и лестницей, шедшей к ней по одной из боковых граней. Ко времени Ли Бо пирамида превратилась в развалины, но все еще поражала путников своими размерами.

...у врат Стены Великой... Великая стена, построенная в III в. до и. э. императором Цинь Шихуаном, стала в китайской поэзии символом народных бедствий, так как здесь сначала при ее строительстве, а потом в постоянных битвах гибли сотни тысяч людей. Еще в III в. до н. э. создатели народных юэфу пели о Великой стене как о месте, где "кости погибших друг другу упасть не дают". Позднее эту тему развивало множество поэтов, и в их числе немало современников Ли Бо. Древнюю легенду о бедном крестьянине, которого замуровали в стену, и его верной жене, от слез которой обрушилась эта стена, использовал, например, в своем стихотворении "Жена Ци Ляна" известный танский поэт, буддийский монах Гуань Сю. Другие поэты подражали ханьской юэфу "Напоил коня из родника у Великой стены", где рисуется безысходное горе разлученных супругов, еще влачащих свое земное существование. Произведение Ли Бо также написано в стиле народных песен, и поэт заимствовал из них некоторые традиционные детали.

В Сюаньчжоу, в башне Се Тяо... - Поэт Се Тяо построил эту башню, когда был здесь правителем округа. Ли - первоначально "переход", расстояние между двумя селениями, в которых делались остановки. Впоследствии стандартная мера длины, величина которой колебалась в разные эпохи; в среднем - 0,4 км.

В сердце Пэнлая... Пэнлай - мифический остров-гора, затерянный где-то в Восточном море, обитель бессмертных.

...кости цзяньаньской строка... Цзяньань (установление спокойствия) - девиз 196-220 годов в правление последнего императора династии Хань, Сюаньди. Именно на эти годы фактического крушения империи в Китае приходится первый взлет индивидуальной поэзии, породивший плеяду славных имен (поэты семьи Цао и "семь цзяньаньских мужей"). "У этих семи мужей в учености нет упущений, в словах нет заимствований, - писал о них современник, поэт Цао Пи. - Все они чувствуют себя несравненными скакунами, пролетающими тысячу верст, и, запрокинув головы, несутся галопом, нога в ногу..." Их творчество, родившееся в смутное время, было поэзией страдания и печали, "однако кость их была крепка". Это выражение следует понимать, памятуя, что старая китайская критика усматривала в произведении - подобии живого существа - три слоя: пребывающий в движении жизненный эфир, т. е. дух, а затем костяк и плоть. Плоть поэзии составлял ее, так сказать, "явленный элемент" - слова, тропы, образы, костяком же были их внутренние связи - мысли, идеи, чувства.

Се Малого стих... Се Малый - прозвище поэта Се Тяо, в отличие от Великого Се, его родича, поэта Се Линъюня.

Волосы завтра с зарей распушу [...] лодку спущу. - Регламентация прически была частью "китайских церемоний": распустить волосы мог лишь человек, ставший отшельником или соблюдающий траур по кому-то близкому.

И распущенные волосы и лодка, которую хочет раздобыть герой стихотворения, служат знаком того, что Ли Бо жаждет уйти из суетного мира. В то же время эти образы - символ печали и расставания.

...и тучу понукает... - Считалось, что человек, достигший высокой степени духовного очищения, даосский бессмертный, мог летать в поднебесье на тучах, понукая и погоняя их плетью. Бессмертные летали также на белых журавлях (или аистах), а Лаоцзы отправился в свое последнее путешествие на запад верхом на быке.

...с горой Матерь Небес... - имеется в виду знаменитая гора на юге Китая.

Инчжоу - мифический остров в Тихом океане, обитель бессмертных.

Юэ - первоначально название древнего царства; впоследствии в широком смысле так назывался юг Китая место распространения диалекта юэ в узком смысле обозначение двух южных провинций Гуандун и Гуанси. Пять Вершин - пять священных гор Китая, расположенных соответственно по четырем сторонам света (плюс центр) и являвшихся как бы опорами небосвода.

Красная Стена - см. о ней поэму ("фу") Су Ши, опубликованную в нашей книге.

Небесная Терраса - гора, расположенная на северо-западе от Матери Небес.

Чжан - китайская мера длины, более 3 м. Высота горы явно преувеличена.

...Озера Зеркального луну... Зеркальное озеро находилось в уезде Шаосин (территория современной провинции Чжэцзян); славилось своей красотой. Однако уже в эпоху владычества монголов озеро начало зарастать и впоследствии исчезло совсем.

До Точащего... Точащий - название источника.

...князю Се заночевать когда-то... - Имеется в виду поэт Се Линъюнь, который, как известно, увлекался горными прогулками и даже изобрел для них нечто вроде альпинистских ботинок на деревянной подошве с шипами (см. далее в стихотворении: "Горные сандальи князя Се...").

...Заоблачный петух... Небесный петух, согласно мифу, жил на гигантском дереве у Восточного моря и каждое утро возвещал зарю, а ему откликались все петухи Поднебесной.

Небесные пещеры - жилище бессмертных.

...пестуй Белого оленя... Белый олень чудесным образом переносил по земле даосских бессмертных и магов, близких к достижению бессмертия. Являлся как бы формой материализации их духа, стремления "странствовать По беспредельности". "Пестовать Белого оленя" - значит пестовать свой дух, чтобы стать вровень с бессмертными небожителями, теми, кто явился воображению поэта.

...и до дня человека... - Дни праздничной новогодней недели в старом Китае носили имена домашних животных - курицы, собаки, свиньи, овцы, коровы и лошади; завершал этот своеобразный семидневный цикл день человека.

...с нитями шелка... Нити белого шелка - обычная метафора для седых волос.

Расцветают "камнедержцы"... - "Камнедержцы" (кит. "лянь ши шу") - букв. "деревья, связующие камни".

...осень Тернового Края. Терновый Край - так переводчик расшифровывает название средневековой области Цзинчжоу.

...окропленный слезами платок... - Речь идет о головном или шейном платке. В посылке такого платка, видимо, был определенный знак - символ. В Серебряной Речке... Серебряная река (также Небесная Река) - Млечный Путь.

...письменами вышив парчу? - В этих словах звучит отголосок древней легенды о тоскующей в разлуке жене, которая, не будучи в состоянии иначе рассказать о себе, искусно вплела письмена в орнамент на парче.

...в акульем доме застучал станок... - В китайской литературе сохранились лишь отрывки легенды о женщине-акуле. Известно, что она "ткет шелк в родниковых покоях", что она "построила свое жилище у висячих потоков". В других источниках говорится, что ее жилище находится в южных морях, что она беспрестанно ткет, а когда роняет слезы, - они превращаются в жемчужины. Здесь шум дождя напомнил поэту этот образ.

Помыслы ветшают... - Стихотворение написано больным поэтом за четыре года до смерти, когда он не имел иного пристанища, кроме утлой джонки.

...только плакальщики-старцы... - В этих словах звучит намек на то, что цвет нации гибнет в междоусобных битвах и не осталось в Китае никого, кроме женщин и стариков.

...нет зелена вина... - Здесь налицо неожиданное совпадение эпитетов в двух далеких друг от друга языках: русском и древнекитайском. В китайском тексте действительно сказано: "зеленое".

...в Облачную реку... Облачная река - одно из названий Млечного Пути. Здесь игра слов: поэт плывет по реальной реке, но упоминание Облачной реки переводит все в иной план - стираются зримые грани земли и неба, и Ду Фу держит путь уже как бы по небесному своду.

Конь храпит [...] возвращенье от печалей избавляет... Все стихотворение пронизано ассоциациями: конь храпит и тянет на север, ибо там родина его хозяина, вынужденного сейчас спасаться на чужбине. Крик обезьян привычно созвучен печали скитальца-северянина, попавшего на юг, ибо эти звуки, напоминающие человеческие вопли, "ранят сердце". Говоря о возвращении, Ду Фу имеет в виду целительное для себя возвращение в родные края, но нельзя забывать, что под "возвращением" нередко понималась также смерть.

Белый Владыка [...] грохот вальков на закате. Белый Владыка - один из пяти Мировых Владык, правитель Запада. Его именем была названа крепость Води. Именно о ней здесь и идет речь. Обычно у городских стен, где протекала река или был ров с водой, стирали одежду. В старой китайской поэзии стук валька о каменную плиту на берегу реки - привычный знак осени, ибо тогда, прежде чем сложить летнее платье в сундуки, устраивали большую стирку. Упоминанием об осенней стирке заканчивается в стихотворении перечисление примет осени.

Куйфу (Куйчжоу) - небольшой город-крепость в верхнем течении р. Янцзы, в горах провинции Сычуань. Здесь Ду Фу прожил два года (766-767 гг.), спасаясь от бедствий "смутного времени". Все стихотворение пронизано воспоминаниями о прошлом, о родных местах.

Северный Ковш - созвездие Большой Медведицы.

Обезьяны вопят... слезы душа при третьем их крике льет. - Эта строка заимствована из старинной охотничьей песни, приведенной в "Книге вод" при описании ущелий провинции Сычуань. В ней сказано: "Кричат обезьяны. И при третьем их крике слезы уже льются у меня на одежду".

...восьмой луны плот. - Существует старинная китайская легенда о том, что некто "в восьмой луне", что приблизительно соответствует сентябрю, увидел на берегу моря выстроенный плот, отправился на нем в путешествие и достиг самого Млечного Пути. В стихотворении речь идет тоже об осени, но поэт сомневается, что ему в его странствиях удастся чего-то достигнуть.

Куан Хэн - советник императора Юаньди (48-33 гг. до н. э.), известный своей мудростью.

Книгам... - В китайском тексте стоит "цзин", что в буквальном смысле означает "основу ткани", а в переносном - "основу учения", "канон". Этим словом обозначались, в частности, памятники конфуцианского канона: "Шицзин" - "Книга песен", "Ицзин" - "Книга перемен" и др.

Лю Сян (77-6 гг. до н. э.) - член императорского клана Лю, крупнейший эрудит своего времени; посвятил всю жизнь собиранию и упорядочению литературного наследия древности, и в первую очередь конфуцианских книг.

На Пяти Холмах... Пять Холмов (Улин) - район в столице, где жила знать.

На северных заставах гром [...] переные указы. - В средневековом Китае в знак срочности в дощечки, между которыми лежало послание, втыкались птичьи перья. В стихотворении отправка таких указов на запад и гром сигнальных барабанов, доносящийся с севера, говорят о том, что кочевники идут в наступление со всех сторон.

...драконы спят... - По поверьям китайцев, осенью водяные драконы опускаются на дно и погружаются в спячку; одновременно дракон - символ вельможи, императора (см. след. стихотворение).

...дворец Пэнлай... Пэнлай - обитель бессмертных небожителей (см. прим. к с. 88). Однако здесь скорее всего имеется в виду загородный императорский дворец Дамингун. Планы реальный и сказочный тесно переплетены в стихотворении - тем более что построение самой императорской резиденции тщательно копировало мифические "заоблачные чертоги". Например, во дворце, как и у мифической владычицы Запада Сиванму, был "яшмовый пруд" (Яочи), только купалась в нем фаворитка императора Ян Гуйфэй.

Наньшань (Чжуннаньшань) - букв. "Южные горы" - были расположены к югу от дворца Дамингун.

Злащеный столп Чэнлу... Столп Чэнлу (принимающий росу) представлял собой стоявшее перед императорским дворцом медное изваяние небожителя с чашей в руке. В чаше собиралась утренняя роса - божественное питье, дающее здоровье и долголетие. Ко времени Ду Фу столпа давно уже не существовало.

...фиолетовая мгла уже заставу Хань обволокла. - Имеется в виду видимая дымка, в которой как бы концентрируется животворящий эфир "янци", окружающий бессмертного. По преданию, когда Лаоцзы, решив уйти на запад, приблизился к пограничной заставе Хань, начальник заставы узнал совершенномудрого человека по этой дымке.

...у лазоревой цепи влачил на перекличке цепь стыда? - Лазоревая цепь была нарисована на воротах дворцового квартала. Здесь по утрам, прежде чем впустить чиновников внутрь, им устраивали перекличку.

Страх За Спиной (Цзюйтан) - прославленное своей дикой красотой ущелье, через которое пробивается река Янцзы.

Венчик Цветка, двойная стена... - Венчиком цветка (Хуаэ) называлась одна из башен императорского дворца; от нее шла массивная стена с прогулочной дорожкой, обнесенная высоким парапетом. Призрачные видения далекой столицы возникают у Ду Фу на фоне картин окружающей его дикой природы.

Озерная гладь Куньмин [...] стяги Уди... Озеро Куньмин в окрестностях столицы было создано по приказу "Воинственного государя" императора Уди (140-86 гг. до н. э.), прославившегося своими завоеваниями. Перед нами снова стихотворение-воспоминание, где за реальными картинами столицы возникают видения далекого и славного прошлого страны.

Ткачиха надежду ткет... - намек на широкоизвестную легенду о Пастухе и Ткачихе, до сих пор бытующую в Китае. Дочь Небесного Владыки (звезда в созвездии Лиры) была искусной ткачихой, ткавшей бесконечную облачную парчу в небесах. Когда же отец выдал ее за Пастуха (звезда в созвездии Орла), она, охваченная любовью, совсем забыла о своей обязанности, и разгневанный Небесный Владыка разлучил супругов. Им было разрешено встречаться только раз в году - в седьмой день седьмого лунного месяца; тогда они переправлялись через разделявшую их Небесную Реку (Млечный Путь) по волшебному мосту из сорочьих хвостов. Легенда созвучна с судьбой самого Ду Фу, оторванного от родных мест, семьи и друзей.

...хвост каменного кита. - Каменный кит некогда находился посредине озера Куньмин.

...старик-рыбак - образ мудрого в своей простоте старца, заимствованный у Цюй Юаня; Ду Фу прилагает его к себе.

Куньу [...] Мэйпи. Куньу - живописная местность, Юйсу - горная речка, Лиловая башня - горный пик; Мэйпи - высокогорное озеро. Все эти географические реалии (Куньу, Юйсу, Лиловая башня, Мэйпи) находились к югу от столицы, в огромном императорском парке. Поэт вспоминает столицу, сопоставляя печальное настоящее и идеализируемое им прошлое.

...гнездо фениксов... Феникс (фэнхуан) - мифическая птица, сочетающая в своем облике черты разных животных (куриная голова, змеиная шея, спина, как у черепахи, чешуйчатое тело дракона и т. п.; изображения ее более всего напоминают павлина). Присутствие феникса считалось признаком процветания страны и благоденствия народа, ибо в золотой век древности "фениксы кормились близ городских стен". Конфуций с горечью говорит о том, что в его век "феникс не прилетает". Ду Фу не случайно упоминает о фениксах в прошлом как о птицах, "прилетавших в наш край", подчеркивая, что время расцвета страны миновало.

С сянями плыли... Сянь - даосский бессмертный. В эту категорию входят очень разные по характеру персонажи, но чаще всего это добродетельный человек, который благодаря непорочной жизни и приему волшебного эликсира бессмертия обретает "жизнь вечную". Сяни могли быть "земными", удалившимися от мира, и "небесными", вознесшимися на облаке жизненного эфира или на белом журавле к небесам. Все они обладали сверхъестественными способностями. Иногда это слово иносказательно прилагалось к тем, кто презрел условности и бежал "мирской скверны".

Звуки хуского рога... Xу - общее название кочевых племен, живших на северных и северо-западных границах Китая и совершавших набеги на китайские земли.

... с лоянцами... - имеются в виду жители второй после Чанъани столицы Китая, города Лоян.

Утуны - широколистные деревья из семейства платановых.

"Стихи в древнем стиле". - Обращение к древности было традиционно в китайской поэзии. Древность всегда мыслилась недостижимым идеалом, на который, однако же, следовало равняться. Если люди нашего времени ориентированы на настоящее и будущее, то взгляды китайцев были принципиально обращены к прошлому. В мифическом прошлом "золотого века" видели царство справедливости и всеобщего благоденствия, в творениях предшественников - нескудеющий источник возвышенных мыслей и чувств. Начиная с эпохи Шести династий появляется новая конкретная форма обращения к древности - подражания созданным в I в. - безымянным "древним стихам" с их темами: кратковременность жизни, непрочность человеческого существования и т. п. Этот "жанр" мы найдем в творчестве множества поэтов. Позднее, когда в эпоху Тан в поэзии окончательно утвердился "регулярный" стих строго регламентированной формы, од ним из путей обращения к древности стало создание "стихов в древнем стиле" - несколько архаичных, но в то же время более свободных и раскованных, не связанных слишком строгими правилами чередования тонов.

...в духе поэзии Цзя Дао. Цзя Дао (VIII - IX вв.) был буддийским монахом. Знаменитый Хань Юй (768-824 гг.), императорский министр и один из вдохновителей литературного "движения за возврат к древности", восхищался талантом Цзя Дао и уговаривал того вернуться "в мир", дабы употребить свои способности на благо государства. Однако чиновничьих экзаменов тот поначалу выдержать не сумел и получил государственную должность много позже, уже после смерти Хань Юя. Писал стихи в подражание народным песням юэфу и др.

Мне снится: славный муж [...] на южный лад. - Не совсем ясно, кого подразумевает под "славным мужем" Оуян Сю. Быть может, это древний мудрец Конфуций, к образу которого вполне приложимы слова стихотворения: "пришел из тьмы времен"; он тоже любил играть на цине, хотя и не одобрял песен "на южный лад". Быть может, это Цзя Дао, которому поэт подражает.

Когда-то поражали красотой Гор Южных ослепительные выси... - У подножья Южных Гор (Наньшань) некогда проводил на лоне природы свои дни великий китайский поэт Тао Юаньмин (см. о нем прим. к с. 117), и эти горы не раз упоминаются в его стихах. Многие мотивы в стихах Оуян Сю (вина, хризантемы, возвращения к "полям и садам") - своеобразная перекличка с Тао Юаньмином. В этом и последующих пейзажных стихотворениях Оуян Сю не без влияния своего предшественника рисует некую идеализированную картину жизни крестьян, противопоставляя ей "мирскую суету" города. Стихи написаны после ухода Оуян Сю с поста первого министра (цзайсяна), во время вынужденного пребывания вдали от столицы.

Жэнь - китайская мера длины, около 2,5 м.

Бугу - небольшая птица; по народным поверьям, предвестница богатого урожая

... у циньинского старожила... Циньин - одна из местностей, где Оуян Сю жил в изгнании.

Ичуань - местность, расположенная в бассейне реки И (ныне провинция Цзянсу), где одно время жил поэт. Ланъе - эту местность поэт посетил, путешествуя по Центральной равнине (Чжунъюани).

Где-то сорванный горный цветок... Упоминание о цветке здесь символизирует уверенность в стойкости друзей. Смысл в том, что хотя из-за происков высокопоставленных бюрократов (Ли Дин, Шу Дань, Хуэй Цин, Чжан Чунь и др.) единомышленники поэта ныне разобщены, однако они не сломлены духом и их правое дело по-прежнему животворно.

... в Шибине. Шибин - горная местность в районе среднего течения Янцзы, где одно время жил поэт.

...Над вершинами пиков луна! - Как уже говорилось выше, луна - традиционный образ китайской поэзии. Здесь луна олицетворяет добрые воспоминания о близких и родных людях.

Посвящаю Лю Юаньфу. [...] Юньчжоу. Лю Юаньфу был правителем округа. Оуян Сю рассчитывал на покровительство Лю Юаньфу, которого и прославляет в своем стихотворении под именем Благородного Мужа.

Вторя Шэнъюю, пишу о чувствах... Шэнъюй - второе имя Мэй Яочэня (1002-1060), одного из крупнейших поэтов эпохи Сун, близкого друга Оуян Сю. Примечательно, что Мэй Яочэнь прославился не столько романсами, очень популярными в его эпоху, сколько стихами более строгой и чисто литературной формы - ши. Однако в этой традиционной форме он тяготел к новаторству. "Прекрасны те стихи, где мысль нова, слова искусны и есть нечто, еще не сказанное предшественниками", - писал он. Мэй Яочэнь известен также как историк.

... к долине Ина! - Эти стихи скорее всего были навеяны благородным образом великого Цюй Юаня; этот образ влечет воображение поэта "к долине Ина" - реки, где стояла одноименная столица древнего царства Чу и где жил когда-то сам Цюй Юань (этому городу посвящены его скорбные стихи "Плачу по столице Ину").

Чжунду ("Срединная Переправа") - название горной реки. Стихотворение проникнуто грустью из-за вынужденного бездействия, невозможности вернуться к активной общественной жизни.

... в Силине... Силинь ("Западный Лес") - местность на берегу Хуанхэ.

В Середину осени... Середина осени (Чжунцю) - народный праздник, отмечаемый в Китае и поныне. Приходится на пятнадцатый день восьмого месяца по лунному календарю; связан с окончанием сбора урожая.

Черепаха [...] коричное дерево... - в такие образы претворялись в сознании китайцев древности и средневековья темные пятна на луне. Эти образы были также символами долголетия.

Герой древности Ван Цзыю [...] Тао Юаньмин [...] останавливал [...] свой паланкин. Ван Цзыю (IV в.) - сын знаменитого китайского художника и каллиграфа Ван Сичжи; был известен своим пренебрежением к условностям и стремлением к "естественности". Отрывок из средневекового рассказа о том, как Ван Цзыю следовал "ветру и потоку" своих душевных движений, цитируется во вступительной статье.

Тао Юаньмин, или Тао Цянь (365-427 гг.), - великий поэт эпохи Шести династий. Он оставил карьеру чиновника ради простой жизни на лоне природы и, как сам говорил, "возвратился к садам и полям". Его поэзия возвышенна, благородна и вместе с тем безыскусна, она как бы сошла с котурн старинной вычурности. Академик В. М. Алексеев писал в свое время о Тао, что тот "первым освободил поэзию от придворных связей и общественно-исповедных кастовых обязательств, наложенных веками на китайского ученого поэта". Не всегда считался Тао Юаньмин с этими "кастовыми обязательствами" и в своем собственном поведении.

Слова о том, что, "почуяв запах вина, он останавливал в дороге свой паланкин", говорят не столько о его пристрастии к вину, сколько о подчеркнутом пренебрежении "правилами хорошего тона" - знаменитыми "китайскими церемониями". Как и Ван Цзыю, Тао следовал велению собственных чувств.

...в день праздника Цинмин... Цинмин (прозрачная ясность) - пятый из двадцати четырех сезонов сельскохозяйственных работ по китайскому календарю. Праздник Цинмин отмечается в пятый и шестой дни четвертого месяца и знаменует начало весенних полевых работ. Поскольку в этот день приносились жертвы предкам, он постепенно стал днем поминовения умерших.

Как ляодунский аист, я... - Полуостров Ляодун находился на далекой окраине тогдашнего Китая; упоминание о нем как бы подчеркивает тот огромный жизненный путь, который был пройден поэтом.

Трактиры с ярко-красными флажками... - В Китае с древних времен было принято вывешивать перед питейными заведениями на длинном шесте яркий флаг с иероглифом "вино".

И флейты неродной напев... - Царство Чу считалось в Древнем Китае в известной степени варварским, из-за населявших его некитайских народностей. Присутствие некитайского этнического элемента продолжало ощущаться здесь и в средние века. Вот почему поэт говорит о "неродном напеве".

Цзянъу - часть земель древнекитайского царства У, расположенных в нижнем течении реки Янцзыцзян, на юге нынешней провинции Цзянсу и на севере и востоке провинции Чжэцзян.

...добрая слава Цяньтана... Цяньтан - старое название города Ханчжоу, "жемчужины" Китая, и протекавшей там реки. Город, окруженный цепью живописных озер, прорезанный судоходными каналами, славился своими прекрасными пейзажами и историческими достопримечательностями. "На небе - рай, на земле - Ханчжоу!" - гласит китайская пословица, выражавшая восхищение этим удивительным по красоте местом. Многие поэты воспевали в своих стихах Ханчжоу и озеро (или можно сказать, озера) Сиху - несколько таких произведений включено в наш сборник (Оуян Сю, Су Ши (Су Дунпо) и др.).

...славился он всегда. - Существует легенда, согласно которой повелитель империи Цзинь, созданной захватчиками-чжурчжэнями, прочитав это стихотворение, воспылал желанием скорее перейти Янцзы и овладеть городом Ханчжоу.

Гуйхуа - цветы коричного дерева; популярный образ китайской поэзии.

Си Ши - легендарная красавица (V в. до н. э.), жившая в царстве Юэ. Когда царь Юэ потерпел поражение в войне с царем У, он подарил ее победителю и та погубила его, заставив позабыть о государственных делах. Одержав, наконец, победу над своим давним соперником, царь Юэ утопил Си Ши в озере, так как считал ее слишком опасным приобретением. Си Ши считалась олицетворением женской красоты.

Цзячжоу - старое название современного города Цзядин в провинции Сычуань. Стихотворение написано в 1059 г., когда Су Ши вместе со своим отцом, знаменитым литератором Су Сюнем, и младшим братом Су Цзыю (это имя еще будет встречаться в стихах Су Ши) путешествовали по р. Янцзы.

Русло Цзиньшуя [...] Воды Маньцзяна... Цзиньшуй, Маньцзян - притоки р. Янцзы; ныне называются соответственно Минцзян и Цинъицзян.

Каменный Будда глядит со скалы на нас... - согласно записи в путевом дневнике Су Ши, это изваяние было воздвигнуто в месте слияния реки Маньцзян и Янцзы; его создатели изобразили "Будду будущего", бодисатву Майтрейю, который должен прийти, чтобы избавить человечество от зла и несчастий; изваяния Майтрейи встречались по всему Китаю; его обычно изображали с большим животом и лучезарной улыбкой, полувозлежащим в свободной позе, олицетворяющим собой довольство и счастье.

"Надпись на стене Храма Западного Леса". - Писать свои стихи на стенах придорожных храмов и харчевен было в средние века у китайских поэтов традицией.

...на нее взглянуть. - Содержание стихотворения созвучно тому месту, где поэт его начертал. В нем явственно проводится буддийская идея об иллюзорности окружающего мира. Речь идет о том, что наши органы чувств не в состоянии проникнуть в суть вещей и по-разному представляют нам одну и ту же вещь в зависимости от места и времени.

Цзинчжоу - город на берегу р. Янцзы, центр одноименного округа Сунской империи (ныне город Цзянлин). Здесь семья Су Ши закончила свой путь по реке и далее следовала в столицу - город Бяньцзин (Кайфэн) - уже по суше.

...и не слышно нигде царства Чуского горестных слов! - Имеются в виду стихи уроженца этих мест великого поэта Цюй Юаня, в которых говорилось о несправедливости жизни и коварстве людей.

...распрощался с Цзыю у западных ворот Чжэньчжоу. - Стихотворение написано в 1061 г., когда Су Ши получил должность судейского чиновника и должен был покинуть родные места. Проводить его до ближайшего города Чжэньчжоу отправился младший брат Су Цзыю.

В детстве так решили... - Су Ши и Цзыю дали в детстве друг другу слово, что будут всегда вспоминать друг друга каждую дождливую ночь у Храм Золотой Горы находился на горе посреди реки Янцзы, близ современного города Чжэньцзяна (провинция Цзянсу). С этой горой были связаны различные легенды. "Золотой" гору назвали потому, что когда-то здесь добывали золото.

А во вторую стражу... По старинному обычаю, ночное время в Китае делилось на пять отрезков по два часа каждый. В городах и селах в эти часы сменялись стражники, а также отбивалось время.

... Храма Счастливых Предзнаменований. - Этот храм во времена Су Ши славился своими несравненными по красоте пионами.

Кто из людей подобен господину, которого зовут Учитель Су? - Здесь Су Ши шутливо говорит о себе.

Храм Желтого Вола (Хуанню мяо) - был расположен в живописном месте на горе у р. Янцзы, там, где ее путь преграждали опасные пороги. Считалось, что бык помог мифическому императору Юю усмирить воды всемирного потопа. Спускаясь или поднимаясь по Янцзы, путники в течение долгого времени видели гору и храм; многие поэты посвятили Храму Желтого Вола свои стихи, каждый интерпретируя тему по-своему. Для Ли Бо, например, встреча с Храмом Желтого Вола послужила отправной точкой для раздумий о быстротечности жизни:

Три дня поднимаюсь вверх по реке

от Хуанню.

Три ночи плыву слишком медленно.

Всего лишь три дня и три ночи,

А не почувствовал, как волосы на

висках поредели.

(Здесь и ниже пер. Е. Серебрякова)

Оуян Сю писал о таинственной силе Желтого Быка, как бы притягивавшего к себе путешественников и не дававшего им уйти:

Каждый день и каждую ночь

видим храм Хуанню.

И потому путники, проплывая это место,

грустят.

Гора высока и далека - глядишь

и все видишь ее вдали.

Не сам ли Хуанню старается

удержать лодку скитальца?

У Чжан Вэньчжуна храм и гора ассоциировались с могучим повелителем речной стихии:

О могущественный Желтый Бык!

Ты обладаешь могучей божественной

силой.

Собрал громаднейшие камни,

Сотни, тысячи, десятки тысяч, миллион!

Мечами, копьями, зубьями

Высятся они над рекой,

Загромоздили поток, и несутся водные

валы.

Размеров опасности нельзя и

представить,

Ужас охватывает лодочников,

В страхе бледнеют лица.

Лодочники колют баранов, цедят вино,

Уж тысячи лет приносят в храме

жертвы тебе.

Поэт Лу Ю описывает этот храм в своем путевом дневнике и приводит народную поговорку: "Утром и вечером видишь Желтого Вола. День сменяет ночь, а Желтый Вол все еще перед тобой". В стихотворении Су Ши традиционная тема приобретает новый оттенок. Су Ши задумывается о судьбе тех, чья жизнь исполнена тяжелого труда и заботы.

Чан Э... - имеется в виду фея луны. См. прим. к с. 213.

Чжан Сянь (XI в.) - поэт современник Су Ши.

Феникс - здесь название горы.

Хуанчжоу - название старинного округа на территории нынешней провинции Хубэй.

Цы - традиционный поэтический жанр, название которого обычно переводится как "романс". Возник в VIII в. на основе творчества городских певиц и певцов. Стихи цы первоначально создавались как тексты песен на определенную мелодию - ею определялся размер строки и строфы. Особую популярность этот жанр приобрел уже при династии Сун, став доминирующим в поэзии того времени.

Ковш звездный... - имеется в виду так называемый Северный Ковш, т. е. созвездие Большой Медведицы.

Линьгао - название усадьбы, принадлежавшей Су Ши в горах Хуанган (на территории нынешней провинции Хубэй).

Дунпо (букв. "восточный склон") - название небольшого имения, купленного поэтом в округе Хуанчжоу (на территории нынешней провинции Хубэй). Это название он взял себе в качестве литературного псевдонима (Су Дунпо - "Су из Дунпо"). В имении Дунпо Су Ши (Су Дунпо) прожил несколько лет, будучи "не у дел" и отдавая свой досуг поэзии и природе. В путевом дневнике поэта Лу Ю есть следующее описание этого места: "С утра отправился в усадьбу, носящую название Дунпо. За городскими воротами на восток то возвышаются, то опускаются холмы, а при подходе к Дунпо - ровное необозримое поле. Но на востоке находится довольно высокий холм. Сохранился домик из трех комнат. На голове каменной черепахи написано: "Беседка отшельника". Вниз от беседки на юг - весьма внушительный павильон. На всех четырех стенах нарисован снег. В зале находится скульптурное изображение господина Су: на нем черная шапка, коричневый халат на меху, в руках посох. Это и есть Сюэтан ("Снежный зал"). На восток от павильона растет большая ива. По преданию, ее посадил сам господин Су. Прямо на юг - мостик... Обычно под ним нет воды, и только после дождя течет ручеек. Когда-то через ручей был поло- жен плоский камень..." (пер. Е. Серебрякова).

Уцзян - река в провинции Хубэй.

Я девушкам об этом говорю, лист тутовый срывающим с ветвей. - Сбор тутового листа для выкармливания шелкопрядов был традиционным женским занятием. Здесь, в тутовых рощах, обычно возле дорог и тропинок, вдали от бдительного ока старших членов семьи, молодые женщины и девушки получали редкую возможность обменяться взглядом, перекинуться словом с посторонним мужчиной. Со времен глубокой древности выражение "встреча в тутах" стало синонимом любовного свидания.

"Фу о Красных Скалах". - Фу обычно переводится на русский язык словом "ода" или "поэма". Для произведений Су Ши и его современников больше подходит второе, ибо в их фу уже отсутствуют витиеватость и пышность слога, нарочитая гиперболизация образов, возвышенность стиля, характерные для древних од (например, Сун Юя или Сыма Сянжу). Фу Су Ши - это небольшие поэмы философского содержания, отклик поэта на политические события его времени. От древних фу он наследует прежде всего более или менее свободную организацию стиха. Красные Скалы (Чиби - букв, "красные стены") - название ущелья недалеко от Ханькоу в нынешней провинции Хубэй. Оно известно в китайской истории как место кровавой битвы, происшедшей здесь в 209 г. См. об этом прим. к с. 150

Год жэньсюй - пятьдесят девятый год китайского шестидесятилетнего цикла; в данном случае соответствует 1082 г. европейского летосчисления.

...в тысячу цинов... Цин - мера площади, около 6,67 га.

...Из корицы ладья - о-о-си! - Из орхидеи весло... - По китайским поверьям, существа "не от мира сего" - бессмертные небожители, феи, духи - могли плавать по воде, превращая в лодку любой листок или травинку. Известен рассказ о плавании одного из восьми сяней - Ли Тегуая - на листе бамбука. У автора VI в. Лю Ицина есть рассказ о том, как некто Люй Цю встретил на озере, заросшем тростником, оборотня: "Видит - какая-то юная дева плавает в челноке, собирает водяные орехи, а платье на ней из листьев лотоса. Он спросил:

- Если ты, девушка, не бес скажи, где раздобыла такую одежду?

Девушка, несколько смутившись, ответила:

- Разве господин не слыхал стихов:

Из лотоса платье - о-о-си! -

пояс из орхидей,

Является вдруг - о-о-си! -

пропадает внезапно?...

Все еще сохраняя смущенный вид, она развернула челнок, поправила весло и, немного помешкав, поплыла прочь. Люй Цю пустил стрелу из лука ей вслед, видит: подбил выдру. Челнок же, на котором она плыла, оказался сплетен из листочков ряски и водорослей".

Посветлела луна, звезды стали редеть... - эти строки заимствованы из произведения Цао Цао (второе имя - Мэндэ).

Цао Мэндэ (Цао Цао) - один из трех военных гегемонов, поделивших между собой Китай в III в. ("эпоха Троецарствия"), Цао Мэндэ (впоследствии - основатель династии Вэй) был в числе крупнейших поэтов своего времени. Стихи Цао Мэндэ, о которых идет речь, написаны на мотив народной "Отрывистой песни" ("Дуаньгэ син").

Сякоу - место встречи армий царств Шу и У перед битвой у Красных Скал в 209 г.

Учан - город на р. Янцзы (в современной провинции Хубэй).

Это здесь Чжоу Лан проучил так жестоко Мэндэ! - Речь идет о знаменитой битве на реке Янцзы, в которой достигший к этому времени огромного могущества Цао Мэндэ потерпел поражение. По инициативе полководца Чжоу Лана (Чжоу Юя, 174-218 гг.), здесь огромному флоту Цао Мэндэ противостояли объединенные силы двух других царств - Шу и У. По наущению подосланного лазутчика, предсказавшего бурю, суда Цао Мэндэ были скреплены между собой цепями. Затем к ним пришвартовались прибывшие якобы для капитуляции, груженные сухим тростником корабли Чжоу Лана, флот Цао был подожжен и сгорел дотла, множество воинов погибло, а он сам вынужден был на время отказаться от своих честолюбивых планов.

Чанцзян ("Великая река") - другое название р. Янцзы.

"Фу о тайфуне". - Примечательно, что слово "тайфун" китайского происхождения (букв. "очень большой ветер", "ураган"). Поэма о тайфуне написана Су Ши незадолго до смерти, на севере полудикого тогда о. Хайнань. Она полна скорбных мыслей о бренности человеческого существования, о быстротечности жизни, подобной блеску молнии.

Наньюэ - древнее царство на территории современных южнокитайских провинций Гуандун и Гуанси; одноименная летопись "Наньюэ" описывает исторические события, связанные с югом Китая.

Сиань - местность на юге современной китайской провинции Гуандун. "Удивительная хроника горных вершин" ("Линбяо лун") - составлена Лю Сюнем в эпоху Тан; представляет собой географическое описание юга Китая.

В Середину осеннюю... - имеется в виду праздник Середины осени. См. прим. к с. 117.

... молил черепаху предвестие доброе дать... - В древности, а также в средние века в Китае существовал обычай гадания по панцирю черепахи. В панцире делалось небольшое углубление, которое затем прижигалось, направление получившихся трещин давало альтернативное значение доброго или дурного предзнаменования.

Птица Пэн - образ, которым открывается даосская книга "Чжуанцзы": "Есть в северных пучинах рыба, имя ей - Гунь. Велика Гунь, неведомо, сколько в ней тысяч ли. Превращается Гунь в птицу, имя которой - Пэн. Неведомо, сколько тысяч ли длиной ее спина. В гневе взлетает она, и крылья ее словно нависшие в небе тучи. Вот какова эта птица! Сделав круг над океаном, устремляется в южное море, южное же море - это водоем неба... Когда Пэн устремляется в южное море, волны бьют на три тысячи ли. Обопрется о вихрь и взмывает на девяносто тысяч ли вверх, а, улетевши, шесть лун потом отдыхает" (Пер. И. Лисевича).

День поминовенья - имеется в виду День холодной пищи, накануне праздника весны (китайского Нового года). По традиции, в эти дни запрещалось разжигать очаг и употреблять горячую пищу. По мнению ученых, этот обычай возник в отдаленные времена, когда китайские племена чжоусцев только переходили к оседлости: каждый раз с приходом весны, уходя со старого места, они гасили огни и зажигали их уже только на новом месте, выжигая лес для хлебопашества. Однако китайская легенда предлагает нам более живописный вариант происхождения Дня холодной пищи.

В период междоусобной борьбы в Китае, в VI в. до н. э., один из князей с немногочисленными слугами вынужден был бежать от своих врагов в пустынную местность. Здесь их настиг голод. Когда князь был уже на пороге гибели, его верный оруженосец Цзе Цзытуй, отрезав кусок мяса от собственной ноги, сварил его для господина и тем спас его от голодной смерти. Князь же оказался неблагодарным. Избегнув гибели и одержав победу, он позабыл верного слугу. А когда вспомнил и почувствовал раскаяние, оказалось, что тот ушел от мира и живет отшельником в горном лесу. Ни просьбы князя, ни подарки, ни обещания не смогли вернуть пустынника обратно на княжескую службу. Гордый князь хотел во что бы то ни стало добиться своего - он приказал поджечь лес, в котором скрывался бывший слуга, чтобы выгнать его оттуда, как зверя. Но тот предпочел погибнуть в огне, нежели служить человеку недостойному. Потрясенный этим поступком, князь приказал, чтобы впредь в этот день в память о гибели Цзе Цзытуя ни в одном доме не зажигали огня.

Шуанси - река на юге Китая (в современной провинции Чжэцзян).

Девятый день грядет луны девятой... - имеется в виду осенний праздник Чунъян, когда было принято устраивать веселые прогулки, пикники в горах, пить вино, настоенное на лепестках осеннего цветка - хризантемы. Приближение этого праздника пробуждает у Ли Цинчжао горькие воспоминания о прежних счастливых днях.

...в выси подоблачной гриф... - имеется в виду гигантская птица Пэн (см. прим. к с. 153). Здесь этот образ является символом высоких устремлений благородного человека.

Саньшань (Три горы) - горные обители бессмертных: Пэнлай, Инчжоу и Фанчжан. Всем образным строем стихотворения Ли Цинчжао хочет сказать, что годы лишений не сломили ее и она по-прежнему верна высокому поэтическому призванию, которое сродни судьбе небожителя.

На ложе из тэна... Тэн - ползучее растение, из которого плетут циновки.

Юаньсяо - пятнадцатый день первого месяца по лунному календарю; окончание весенних празднеств.

Чжунчжоу - столичный округ, где находился центр сунской империи - город Бяньцзин (ныне Кайфэн). За год до того как были написаны эти строки, в 1127 г., армия чжурчжэней захватила Бяньцзин; родина поэтессы оказалась во власти врагов. Столица империи была перенесена на юг, в г. Цзиньлин (ныне Нанкин), куда переехала Ли Цинчжао. Здесь, в новой столице, поэтесса вспоминает любимого мужа, счастливое прошлое. Слова о Чжунчжоу - это не только выражение собственного горя, но и напоминание о судьбах родины, о бедствиях народа.

...Хэ Сунь из Янчжоу... Xэ Сунь - поэт IV в. Янчжоу - округ в нижнем течении реки Янцзы.

...к Храму Белого Императора. Храм Белого Императора (Боди мяо) был воздвигнут в память правителя царства Шу, Гунсуня Шу. Он не покорился первому императору новой Восточно-Ханьской династии - Гуан Уди и повел свою армию на битву с превосходящими силами противника, потерпел поражение и сам пал в битве.

Подвиг Юя... Юй (иногда - Великий Юй) - основатель легендарной династии Ся, якобы живший в конце III тысячелетия до н. э. Мифы рисуют его усмирителем потопа, с которым не удавалось справиться его предшественникам. Юй прорыл каналы по всему Китаю и спустил воды в океан, вернул людей, ютившихся на вершинах гор, на прежние плодородные земли, разогнал змей и драконов, установил порядок и благоденствие. Юй обычно изображался прилежным тружеником, с загрубевшими руками, забывшим о радостях семейного очага. Его подвиг - это подвиг труда.

Яньюй - так называлась подводная скала вблизи ущелья Цюйтан; она обнажалась зимой, когда уровень Янцзы был низок.

Фэнцяо - древний храм в г. Сучжоу (современная провинция Цзянсу, на востоке Китая).

Бошань - горы, располагавшиеся на юго-западной окраине средневекового Китая (территория современных провинций Шэньси и Сычуань).

...к горам Цзянмэнь. Горы Цзянмэнь располагаются на территории современной провинции Сычуань.

Но в той тыкве лекарства... - В старом Китае было принято носить лекарства в высушенной пустой тыкве-горлянке. С такой тыквой обычно изображается один из восьми даосских сяней-бессмертных Ли Тегуай.

Если сгладить Цзюньшань, были б воды Сянцзяна видны! - реминисценция из стихотворения Ли Бо "Охмелев от вина, вместе с Ланьшу гуляем по берегу Дунтинху". Горы Цзюньшань были расположены неподалеку от этого озера, а о реке Сян говорилось выше, прим. к с 79.

Если ветви срубить, то луна бы пробилась в окно! - Лу Ю перефразировал слова Ду Фу из его стихотворения "Ночью в шестой день первого месяца посвящаю луне...", где сказано: "Если дерево коричное сможешь срубить топором, то увидишь сияние ясной полночной луны" (по китайским представлениям, на луне тоже росло такое дерево). Здесь с помощью литературных реминисценций Лу Ю хочет сказать о том, что бесполезно теперь для него строить планы, ибо они неосуществимы - слишком велики преграды, а время ушло.

...мимо трех утесов Линшаньских гор. Линшань - горы, находившиеся на территории современной провинции Чжэцзян.

Фанвэн - литературный псевдоним Лу Ю.

"Около Чуской стены". - Имеется в виду оборонительная стена древнего южнокитайского царства Чу, построенная вдоль берега р. Янцзы. Вероятно, именно это место описывал позднее в прозе Лу Ю: "Мы дошли до храма Цыцзиюань селения Бошаши. Познакомились с настоятелем Чжи Цзянем и спросили его, почему местность называется Чэнся ("У стены"). Он ответил, что за храмом до сих пор стоит древняя стена времен царства Чу. После его пояснения я пошел на нее посмотреть. Стена находится на холме, отгороженный ею участок очень маленький. На юге и севере - ворота, первые выходят к реке напротив ущелья Желтого Быка" (Пер. Е. Серебрякова).

...Муж Великий. Под "Великим Мужем" подразумевается поэт Цюй Юань, образец благородства и непреклонности.

...около Храма Восточных Лесов. Храм Восточных Лесов находился недалеко от р. Цзюцзян (современная провинция Цзянси).

... склоны гор Сисай... Местоположение гор Сисай - на территории современной провинции Хубэй.

Шао и Фу - уезды, находившиеся на территории современной провинции Цзянси.

... у Юйских стен в бою. - Имеется в виду пограничная крепость Юйгуань (Яшмовая застава).

...в Ханьском лесу ни души. Тишина в Циньгуане. Ханьский лес (Ханьлинь), Циньгуань - владения императоров ханьской династии (II в. до н. э. - II в. н. э.), считавшиеся "исконными землями" китайской империи. Во времена Лу Ю эти земли были захвачены чужеземцами-чжурчжэнями. Говоря о том, что ныне на этих землях "ни души" и царит тишина, поэт хочет сказать, что север страны, к которому устремлены все его помыслы, опустошен и обезлюдел.

...то снизошел к нам легендарный Шунь. Дождь застучал о высохший карниз... Шунь (ок. 2179-2140 гг. до н. э.) - легендарный правитель Китая. Время его царствования конфуцианцы почитали золотым веком, а его самого - образцовым, "совершенномудрым" государем. По поверьям, бытовавшим на юге Китая, урожайный год или своевременный дождь объяснялись заботой Шуня, превратившегося в божество.

С томом Тао Цяня... - речь идет о великом китайском поэте Тао Юаньмине. См. о нем прим. к с. 117.,

... пленников дальних освободить не смели... Тема воинов и вообще соотечественников, страдающих в чужеземном плену, получает в сунской поэзии особенное развитие. Сунские императоры, изнурявшие своих подданных бесконечными поборами на военные нужды, оказались неспособными склонить военное счастье на свою сторону и освободить утраченные земли. Постоянно повторяющийся мотив пленников - один из аспектов темы бедствий народных.

... в Чэньюане [...] где распрощался с Тан Ши. Чэньюань - живописный лесопарк, существовавший некогда в уезде Шаосин (территория нынешней провинции Чжэцзян), где поэт встречался со своей женой Тан Ши. Лу Ю горячо любил ее, однако должен был с ней разлучиться по воле своей матери. Такая жизненная ситуация была достаточно распространенной в старом Китае, где первой обязанностью невестки считалось услужение свекру и свекрови, а почтительный сын обязан был подчиняться приказу матери. Впервые подобная драма была описана в народной поэме "Стихи о жене Цзяо Чжунцина", созданной еще на рубеже нашей эры, - там герой и героиня кончают с собой, чтобы соединиться за гробом, а жестокая мать наказана одиночеством. С 1165 по 1206 г. Лу Ю написал целый цикл стихотворений, посвященных Тан Ши; стихотворение, приведенное в нашем сборнике, создано после того, как супруги навсегда расстались.

...в Лучжэньском бассейне... Лучжэньский бассейн находился в Чэньюане возле буддийского храма Лучжэнь сы.

... увлажненная груша морская. - Речь идет о колючем кустарнике, который цветет весной яркими красно-белыми цветами.

...считают [...] Янь Гуанем... Янь Гуань - друг юности прославленного "воинственного императора" ханьской династии Уди (140-86 гг. до н. э.). Взойдя на престол, новый государь пожелал возвысить своего старого друга, однако тот предпочел удалиться в деревню и жить простой сельской жизнью, занимаясь рыбной ловлей и хлебопашеством. Лу Ю хочет сказать, что он не так знатен, как полагают его новые знакомцы в далекой провинции.

...по дороге в Лэйян... Лэйян - местность на территории современной провинции Хунань.

В заветной шапочке и с веером пред войском провел я юность... - Поэт хочет сравнить себя с прославленным стратегом эпохи Троецарствия Чжугэ Ляном. Тот всем видом и поведением всегда подчеркивал свой "невоинственный" характер. В отличие от других полководцев носил в сражениях шапочку ученого и не расставался с веером. Чжугэ Лян - популярный герой китайского театра и народных сказов о Троецарствии.

"Чжаохунь" ("Призывание души") - обрядовое песнопение, исполнявшееся над умирающим, с целью попытаться вернуть его душу на землю. Формой подобного песнопения воспользовался некогда Цюй Юаньу чтобы выразить свое отчаяние в канун самоубийства.

На проводы Оуян Гожуя... Оуян Гожуй - друг поэта. О нем основоположник неоконфуцианства Чжу Си (1130-1200 гг.) сказал, что человеку с таким именем ("Гожуй" - "Слава государства") должно быть суждено великое будущее.

...в область У. - Имеются в виду земли древнего царства У, которые находились на территории нынешних провинций Цзянсу, Чжэцзян и др.

Ты уплывешь под крышею сампана... Сампан (букв. "три доски") - утлое суденышко, которое до сих пор в ходу у китайских рыбаков, особенно на юге страны.

Сунцзян - река, вытекающая из оз. Тайху, близ г. Сучжоу в провинции Цзянсу.

...о доблестном Чэнь Пине... Чэнь Пин (II в. до н. э.) - государственный деятель. Родившись в бедной, незнатной семье, добился высокого положения исключительно благодаря личным талантам. Несмотря на интриги соперников, снискал доверие основателя ханьской династии Дю Бана и стал его первым советником, а затем - и первым министром. Известен тем, что шесть раз представлял Лю Бану планы борьбы с врагами и все они имели неизменный успех. Поэт, напоминая о Чэнь Пине, как бы хочет сказать, что и его собственные планы, которые он неоднократно представлял южносунскому двору, возможно, тоже обеспечили бы победу, но они остались лежать втуне.

...тиху и току протрубили сигнал... Тиху и току - старинные названия птиц, не поддающиеся идентификации.

...вышла Ян Фэй... Ян Фэй (Ян Гуйфэй) - знаменитая красавица, фаворитка императора Сюань Цзуна (712-756 гг.). Нежная привязанность императора к ней длилась почти двадцать лет. Постепенно император все больше пренебрегал государственными делами, а бразды правления забирали в свои руки алчные родственники и ставленники фаворитки. Строительство роскошных загородных дворцов, пышные пиры и т. д. опустошали казну. Специально были построены шестнадцать прекрасных мраморных бассейнов, чтобы император с Ян Гуйфэй, а также другие придворные, могли купаться при лунном свете и предаваться утонченным удовольствиям (купание Ян Гуйфэй, о котором говорит здесь поэт, не раз служило темой классической поэзии и живописи). Страна была поставлена на грань краха, мятежники во главе с полководцем Ань Лушанем разгромили столицу и началась пора безвременья (скитания Ду Фу, о которых мы читаем в его стихах, были вызваны этими событиями). Взбунтовавшиеся солдаты императора потребовали смерти Ян Гуйфэй, и престарелый монарх, спасая собственную жизнь, повелел любимой удавиться, однако все последующие годы не мог ее забыть. Трагическая судьба Ян Гуйфэй послужила темой множества художественных произведений; особенно известна "Поэма о вечной печали" Бо Цзюйи (772-846 гг.).

"Пишу в стиле "Хуацзянь". - Xуацзянь ("Среди цветов") - так называлось первое собрание стихотворений в жанре цы, составленное в середине X в. из произведений Вэнь Тинъюня, Вэй Чжуана и еще шестнадцати авторов.

...год Ию - сорок шестой год китайского шестидесятилетнего цикла; в дан ном случае соответствует 1149 г. европейского летосчисления.

Вороны подлетевшие клюют бумажных денег белые листки. В День холодной пищи было принято посещать могилы предков и жечь около них специально приготовленные для ритуала "бумажные деньги", которые, согласно представлениям китайцев, шли на нужды усопшим в загробном мире.

... Идут старухи свахи впереди... - Поэт рисует начало праздника Середины осени.

Стоязычка - вид воробья.

Над верхом крыши не проходит день... - Изогнутые коньки крыш зачастую были покрыты глазурованной черепицей, в которой с раннего утра до позднего вечера блестело летнее солнце.

...от двуречья Чанцзян слишком горы Хуай далеки! - Эти строки написаны в разлуке с родными местами. Поэт долгое время был пленником чжурчжэней и жил в государстве Цзинь (нынешний Северо-Восток Китая).

У ворот управы городской [...] без картинок ярких на шелках, без флажков на шапках разноцветных. - Здесь описывается атмосфера праздника, когда подданные шли к губернатору округа с преподношениями и благодарили его за "гуманное правление". В этот весенний день люди надевали праздничное платье с традиционными украшениями ("картинки на шелках", "разноцветные флажки").

Прошли драконьих лодок состязанья... - имеется в виду обряд поминовения Цюй Юаня, великого китайского поэта IV-III вв. до н. э., в 5-й день 5-го месяца (праздник Дуаньу). В данном случае поэт выражает печаль по поводу ухода весны.

В Шимэне [...] проводы весны. Шимэнь, Дункоу - названия сельских местностей в Центральном Китае (Чжунъюань).

...украшает ветка ивы... - Это украшение олицетворяло приход лета

... помнят Персика источник... - Здесь имеется в виду старинная легенда о счастливой стране, где живут люди далекого прошлого, существуя как бы в параллельном измерении по отношению к остальному миру. Они "полны какой-то безыскусственной веселости", живут мирной сельской жизнью, и время для них остановилось. Вход в этот "затерянный мир" находится в горной пещере, перед которой без конца и края простираются цветущие персиковые деревья, окружившие чистый источник. Эта легенда, дошедшая до нас прежде всего в изложении Тао Юаньмина, дала жизнь множеству произведений - в поэзии, прозе, живописи. "Пришла весна, воды персиковых цветов разлились повсюду, и не знаешь, где искать чудесный источник", - писал, например, Ван Вэй. Из числа авторов нашего сборника эту тему специально развивал Су Ши. В данном стихотворении упоминание страны Персикового источника в связи с проводами весны выражает надежды жителей Дункоу на счастливый год и богатый урожай.

С утра в Чанъани праздник и веселье... Чанъань - столица танского Китая, в китайской поэзии - символ блеска, роскоши и беззаботной жизни. Именно потому и названа она здесь вместо сунской столицы - Бяньцзина, о которой в действительности идет речь.

Вторя Ли Цзыюну... Ли Цзыюн - китайский поэт XII в.

Я о восточном ветре возмечтал... - т. е. о приходе праздника Весны, Нового года по лунному календарю.

Он, Будда, хлопка драгоценный пух бросает... - Сильный снегопад в новогодние праздники считался предвестником счастливого предстоящего года, даром Будды.

Хухайский богатырь - легендарный образ могучего и храброго воина. Здесь - молодой, полный сил и энергии человек. Как круглая яшма... - имеется в виду полированное кольцо ("би") из светло-зеленого нефрита, имевшее сакральное значение. Кольцо делалось плоским и тонким, чтобы нефрит просвечивал, т. е. "выявлял свою внутреннюю сущность", а ширина кольца была равна отверстию посередине. "Би" символизировало небо, его бесконечность и даруемую им власть.

В благовонных покоях... - имеется в виду "задняя", женская половина дома, где разнообразные благовония и курения употреблялись особенно щедро.

... Стихи на летящем по ветру багряном листе. - Этот образ является символом любви. См. новеллу "Красный лист" а кн.: Нефритовая Гуаньинь. Новеллы и повести эпохи Сун. (X-XIII вв.). М., 1972, с. 41-45.

От Восточного Владыки станем ждать вестей. Восточный Владыка (Дунцзюнь) - древнее божество солнца, которое в средние века чаще всего выступает в роли божества весны. Первое поэтическое описание Восточного Владыки дает Цюй Юань, рисуя его в халате из синих облаков, с луком и стрелами - лучами в руках. Ждать вестей от него - значит ждать прихода весны.

... на балкон Фэнхуан... Пагода Фэнхуан, т. е. пагода фениксов, находилась к югу от Южной столицы, г. Нанкина. В своем стихотворении "Башня фениксов" ("Фэнхуан тай") Ли Бо за много веков до Бо Пу писал: "На Башне Фениксов фениксы резвятся, самец, покинув башню, в реке пустынной плывет по воле волн".

Сянжу ушел, и Вэньцзюнь остается одна... - намек на историю любви одного из великих поэтов прошлого Сыма Сянжу (179-118 гг. до н. э.), которая дошла до нас благодаря "жизнеописанию", составленному Сыма Цянем (145-86 гг. до н. э.). Горячо любя друг друга, Сыма Сянжу и Чжо Вэньцзюнь презрели важнейшие условности своего времени: обязательное заключение брака только с согласия родителей и родственников, запрет вдове вторично выходить замуж ("добродетельная" жена должна была хранить верность супругу и после его смерти). Сбежав тайком, молодые супруги открыли винную лавочку и жили счастливо, не гнушаясь никакой работой. Но затем чувство Сыма Сянжу, достишего высоких должностей при императорском дворе, стало остывать, и он пожелал взять наложницу. Согласно конфуцианским нормам, жена не должна была ревновать, но Чжо Вэньцзюнь воспротивилась. В своей горестной песне - "Плач о седой голове" - она напоминает мужу о прежней любви и обнажает перед ним всю свою душевную боль. Эффект был таков, что Сянжу отказался от своего намерения. Этот сюжет хорошо известен в китайской литературе, а тему Чжо Вэньцзюнь развивали и варьировали такие великие поэты, как Бао Чжао, Ли Бо, Юань Чжэнь, Бо Цзюйи и другие.

...голос Ду Вэйнян... Ду Вэйнян - знаменитая певица эпохи Тан. На ее мелодии писали впоследствии свои стихи многие известные поэты.

...над звездною Серебряной рекой... - Серебряная река - одно из названий Млечного Пути.

Сбрось чиновничью шапку... - имеется в виду головной убор чиновника, служивший одним из главных знаков его общественного положения. Примечательно, что в одной из древних на- родных песен вельможи характеризуются как "псы, надевшие чиновные шапки", - без этих шапок они были бы просто зверями. Головные уборы чиновников различались по форме, по венчающему их драгоценному навершию и пр. "Сбросить чиновничью шапку" - значит уйти в отставку, "уйти от суеты".

Чжан Хуа (232-300 гг.) - талантливый полководец; завоевал для династии Цзинь царство У и другие земли на юге Китая. Был известен также своими обширными знаниями. Сочинения Чжан Хуа состояли из десяти свитков; до нас дошли "Описание вещей" ("Бо у чжи") и 32 стихотворения.

...был разумен Цзыя... Цзян Цзыя - легендарный наставник основателя чжоуской династии Взньвана ("Царя Просвещенного", XI в. до н. э.); известен под разными именами. С ним связан целый ряд красочных легенд. В среде ученого сословия особой популярностью пользовался рассказ о том, как, проезжая по берегу реки Вэй, царь встретил простого старика, рыбака Цзян Цзыя, который настолько поразил царя своей мудростью, что тот сделал его своим первым советником. Многих утешало то, что великому Цзян Цзыя (Цзян Тайгуну) пришлось ждать своего часа до глубокой старости, однако "истинный талант" не затерялся. Другие писали в своих стихах, что "Тайгун все еще не повстречал Царя Просвещенного", прозрачно намекая, что их собственный талант пока не оценен по достоинству. В народной же мифологии Цзян Цзыя превратился в могущественного мага, хранящего от злых духов.

...краснословен Лу Цзя... Лу Цзя (ок. 216-172 гг. до н. э.) - литератор и дипломат, приближенный основателя ханьской династии Лю Бана. Лу Цзя славился своим красноречием и литературным слогом. Будучи идеологом вновь создаваемой империи, он мастерски полемизировал с приверженцами старины. Чтение его основного произведения - "Новых речей", - по свидетельству историков, сопровождалось восторженными криками слушателей: "Здравствуй десять тысяч лет!"

За восточным плетнем старый Тао, конечно, хмелен... - намек на строки Тао Юаньмина из его цикла "За вином".

...декламирует сяньшэн поэму "Лисао"... Поэма "Лисао" ("Скорбь отрешенного") - величайшее творение поэта Цюй Юаня (340-278 гг. до н. э.) и самое крупное поэтическое произведение древнего Китая, какое мы знаем. Слово "сяньшэн" (букв. "преждерожденный") означало начетчика-книжника, человека образованного и уважаемого, быть может - учителя. Ученый сяньшэн не случайно декламирует в майский день поэму Цюй Юаня. Ведь "день двойной пятерки" (пятого числа пятого месяца по лунному календарю), известный как "праздник лодок-драконов", был днем памяти Цюй Юаня. Хотя конфуцианцы, следуя примеру основателя учения, с пренебрежением относились к суевериям простого народа, но, коль речь шла о человеке, считавшемся образцом "благородного мужа", ученый сяньшэн делал для него исключение, обращаясь в день поминовения поэта к его главному произведению. Простые люди устраивали красочные лодочные гонки, на которых не обходилось без полуритуальных жертв (пускали по воде рис, завернутый в куски шелка, - дар душе Цюй Юаня).

"Излом орхидей" - название пьесы. Весной в китайских деревнях часто устраивались обрядовые театральные представления в честь духов - покровителей данной местности. Для этой цели несколько соседних деревень сообща нанимали труппу бродячих актеров, которые играли под открытым небом подряд несколько дней. Зрители очень часто смотрели представление прямо из своих лодок; они приезжали, уезжали, перед сценой разбивался небольшой базарчик, и это не мешало представлению, так как характер грима, пантомимы и музыкального сопровождения в традиционном театре был приспособлен именно для представления на площади. Очень лиричное описание подобного весеннего представления, виденного в детстве, оставил Лу Синь ("Деревенское представление").

Так от чань не беги... Чань (яп. дзэн) - китайская разновидность буддизма, испытавшего значительное влияние даосизма; школа "внезапного просветления". Здесь, однако, под словом "чань", скорее всего, подразумевается не определенное вероучение, а "созерцание" вообще, "углубление" в себя и в окружающий мир, медитация.

К двум далеким звездам, разделенным Небесной рекой, нет, увы, мне пути... - намек на легенду о Пастухе и Ткачихе (см. прим. к с. 97). Поэт вспоминает о ней в стихотворении, посвященном седьмому лунному месяцу, поскольку именно в седьмой день седьмой луны ("праздник двойной семерки") якобы происходило ежегодное свидание этих разлученных супругов. В эту ночь небо обычно бывало покрыто облаками, "чтобы люди не видели, как влюбленные переходят Небесную реку". Поэт с горечью дает понять, что для него самого подобная встреча уже невозможна.

Как посланец Чан Э, дух коричный летит... Чан Э (или Хэн Э) - богиня луны. На луну она вознеслась, похитив у своего мужа, мифического стрелка И, дарованный тому эликсир бессмертия. В средние века ее изображали в виде красавицы-феи. О "коричном духе" говорится потому, что согласно верованиям на луне якобы росло дерево корицы и лунный заяц толок в ступе его кору, приготовляя для Чан Э эликсир бессмертия.

...из Даньяна... Даньян - название уезда, располагавшегося на территории современной провинции Цзянсу. Сюань Мин - древнее божество вод и зимы; считалось, что оно насылает морозы.

Сюньян - название реки Янцзы в ее нижнем течении, там где она протекает по территории современной провинции Цзянси и частично Хубэй и Аньхуй.

Пип_а_ - старинный щипковый инструмент типа лютни, с длинным причудливо изогнутым грифом. Пипа имела четыре струны и небольшие прорези-резонаторы; с противоположной стороны ее корпус был округлым. По-видимому, в Китае появилась где-то на рубеже нашей эры (из Центральной Азии) и вскоре приобрела очень большую популярность. Еще в начале эпохи Шести династий известный поэт Фу Сюань (217-278 гг.) создал свою "Оду к пипа", в которой воспел достоинства и изложил легендарную историю этого инструмента. Более известна поэма танского поэта Бо Цзюйи (772-846 гг.), названная "Пипа" и рассказывающая о грустной доле состарившейся певицы:

Колки подвернула, рукой до струн

дотронулась, дав звучанье.

Еще и напева-то, собственно, нет,

а чувства уже возникли.

Пока еще глухо струны поют,

в их каждом звуке раздумье,

Так, словно пойдет о жизни рассказ,

в которой счастья не будет.

(Пер. Л. Эйдлина)

Сянван (651-618 гг. до н. э.) - царь, волшебное свидание которого с небесной феей было описано древним поэтом Сун Юем в его оде "Горы высокие Тан".

Янтай ("Солнечная терраса") - название одной из двенадцати вершин гор Ушань (на границе нынешних провинций Сычуань и Хубэй), где царь Сянван, по преданию, встретился с прекрасной феей. Упоминание этой горы (так же, как и гор Тан или Ушань) стало эвфемизмом, обозначающим любовное свидание.

... Янь Цзылин [...] у Мэн Гуантая! Янь Цзылин, Мэн Гуантай - известные музыканты того времени.

Оттого-то улинцы грустят... Улинцы - жители Улина, города и округа на территории нынешней провинции Хунань.

Где вы Цяо и Цин? - О небожителе царевиче Цяо см. выше (прим. к с. 28). О Цияе в "Жизнеописании Пэнцзу" сказано следующее: "В Даваньских горах есть некто Учитель Темной Эманации (Цин цзин сяньшэн). Говорят, что ему тысяча лет, однако же видом он словно отрок. Отправится пешком - и за день одолеет пятьсот ли. Может весь год не есть, а может в день трапезничать по девять раз" и т. д. Затем поясняется, что он не бессмертный, а всего лишь человек, познавший Дао и живущий в согласии с ним.

Хуашань - одна из пяти священных гор Китая. Каждая из них соответствует определенной стороне света, являясь как бы опорой неба; Хуашань соответствует западу (находится в современной провинции Шаньси).

...на Небесной террасе - см. прим. к с. 89. В западном кабинете... - В старом Китае постижение традиционных наук, заучивание конфуцианского канона требовали колоссальных усилий. И так как от этого зависела служебная карьера и благосостояние всей семьи, в среде чиновничества было принято, чтобы глава семьи или молодой барич имели свои "кабинеты" для ученых и литературных занятий. Обычно это были живописные павильоны где-то в саду, на отшибе, вдали от шума большого дома, с его многочисленными слугами и домочадцами.

...дух Хаожаня... Мэн Хаожань (689-740 гг.) - один из крупнейших представителей так называемой "танской" поэзии периода ее расцвета. Он жил во времена мирного благоденствия страны, и потому его поэзия спокойна, его не тревожат жизненные бури, вторгавшиеся в судьбы других танских поэтов. Мэн Хаожань практически не служил и сам себя называл "лумэньским отшельником". Его стихи точны, прозрачны, он ценил естественность, и, может быть, имея это в виду, Цяо Цзи и говорит о его "духе" в своем стихотворении.

Сокрыли гусей облака, и карпа не шлет мне река... - поэтический намек на то, что от любимого человека нет вестей. В "Жизнеописании Су У" рассказывается о том, как этот полководец, попав в плен к гуннам, провел у них без малого двадцать лет. Когда, наконец, был заключен мир и ко двору гуннского шаньюя (хана) приехал посол, он узнал о Су У и спас его с помощью хитрости. Посол сказал шаньюю, что китайский император якобы подстрелил на охоте перелетного гуся, прилетевшего с севера. К его лапке было привязано написанное на шелку письмо, поведавшее о том, что Су У с товарищами жив и находится на отдаленном озере. Шаньюю ничего не оставалось, как отпустить пленников. Эта история породила в китайском фольклоре и поэзии образ гуся-вестника.

Образ вестника-карпа обязан своим происхождением фигурной форме дощечек, в которые в древности вкладывали послание на шелковом свитке. В древней народной песне юэфу, где поется о разлуке супругов - муж послан на строительство Великой Стены, - есть такие строки:

Входят люди - у каждого много забот,

И никто не несет ей письма!..

Вот и путник приехал из дальних краев -

Ей он карпов резных подает.

Сыновей она кличет пакет развязать,

В нем на шелке письмо для нее.

(Пер. Б. Бахтина)

... лисы расплодились... Обилие лис и зайцев (в оригинале упомянуты и те и другие) говорит об отсутствии человека, дикой, не тронутой им природе. Но поскольку считалось, что лисы-оборотни особенно любят селиться в заброшенных могилах и развалинах древних строений, этот образ привносит особый элемент минорности, напоминает читателю о безвозвратной утрате прекрасной древности, для которой уже не может быть новой весны.

Кто б сегодня мог с Юцзюнем доблестью сравниться?.. Юцзюнь (букв. "командующий правого крыла армии") - титул, под которым иногда фигурирует в литературе знаменитый каллиграф эпохи Шести династий Ван Сичжи (IV в.), один из идеологов философии "ветра и потока". Вокруг него группировались сорок литераторов и художников; собираясь вместе в "Павильоне орхидей", они проводили время в "чистых беседах" на лоне прекрасной природы. Ван Сичжи увлекался "Книгой перемен", считал, что судьба человека определяется небесным законом и мудрость состоит в том, чтобы насладиться отпущенным тебе судьбой. Однажды он обменял один из своих шедевров на простого журавля, ибо хотел, постоянно наблюдая его, перенести грацию движений птицы в линии своей кисти. Будучи человеком искусства, одновременно прославился своей воинской доблестью.

Перед домиком Су... - скорее всего имеется в виду Су Ши.

Обезьянья тоска... - поэт имеет в виду тоскливые крики обезьян, напоминающие вопли ребенка, которые будили в душе тягостные мысли. См. также прим. к с. 95.

...козодой в цветах... Крик козодоя ассоциировался у китайца со словами "вернись назад", звучание которых он напоминал. Популярный образ поэзии позднего средневековья, пришедший из народной песни, на ассоциативном уровне вводил в произведение мотив разлуки.

...плачет турач... Турач - птица, представляющая одну из разновидностей куропатки.

...в Таоюане... Таоюань - то же, что "Персиковый источник" (см. прим. к с. 195).

...за Яшмовой заставой... Яшмовая застава ("Юйгуань", или "Юймэньгуань") - самая далекая пограничная застава древнего Китая (располагавшаяся в нынешней провинции Ганьсу, на запад от Дуньхуана). За ней уже начинались бесплодные степи и пустыни, в которых обитали воинственные варвары-кочевники. Через "Яшмовую заставу" проходил Великий шелковый путь, связывающий Китай со Средней Азией, Индией и странами Средиземноморья.

Летит на луане - Она!... Луань - чудесная мифическая птица, образ которой перекликается с образом феникса (фэнхуан), а подчас и сливается с ним. Луаню приписывали яркое оперенье и мелодичный голос: он олицетворял мир и процветание, уносил избранных в бескрайние просторы.

...тянем вино, как святые в миру. - Имеются в виду не святые в нашем понимании, а даосские бессмертные маги - сяни (см. прим. к с. 97). Употребление же вина не только не возбранялось даосизмом, а, напротив, считалось способствующим духовному освобождению.

...под мостом уже воды красны... - признак весны, когда воды несут лепестки цветов сливы, персика и др. Отсюда название известной мелодии "Мань цзян хун" (букв. "Вся река красна"), на которую написано множество поэтических текстов.

Через стену повесы игриво глядят... Окна старого китайского дома, как правило, выходили во внутренний дворик, со всех сторон огражденный глухими стенами. Чтобы увидеть девушку, очень редко покидавшую родительский кров, подчас нужно было заглянуть через эту невысокую земляную стену, что, конечно, считалось неприличным.

...жужуб оробевший... Жужуб - дерево из семейства финиковых.

Одеяло украшено утками... - имеется в виду вышивка, изображающая маленьких уточек (юаньян), очень живописных по цвету и форме. Образ уточек юаньян популярен в китайской поэзии, особенно народной, как символ нерушимой любви. В таком значении мы впервые встречаем упоминание о них в концовке знаменитой "Песни о жене Цзяо Чжунцина" (II в.). В "Песне..." говорится о том, что в ветвях деревьев, выросших на могилах несчастных влюбленных, "неразлучные птицы летают, что сами себя "юаньян" называют" - они символизируют их посмертную встречу и единение. В одной из новелл Пу Сунлина мы читаем о паре золотых уточек-неразлучниц, которую распутный княжич дарит соблазненной им женщине как залог будущего супружества. Одеяло с вышитыми на нем юаньян - символ брачных утех.

...свиток Ван Вэя в размытых штрихах... Ван Вэй (701-761 гг.) - один из великих поэтов танской эпохи; одновременно прославился как художник и музыкант. Подлинники его картин не сохранились, однако влияние Ван Вэя на последующее развитие китайской живописи было огромным. Именно он заложил основы одной из школ китайского пейзажа, отвергнувшей краски и стремящейся мазками черной туши на белом шелке передать главное и существенное. Чистый шелк живописного свитка - символ небытия или, точнее, инобытия, - играл здесь не меньшую роль, чем рождающийся на его фоне образ, "проявляющийся" в белизне чуть размытый штрих. Ван Вэй считал, что именно такая манера позволяет художнику лучше всего проникнуть в суть вещей. В своем трактате "Тайны живописи" Ван писал: "Средь путей живописи тушь простая выше всего. Она раскроет природу природы, она закончит деянье творца". И дальше о "размытости": "Далекий холм сольется с ликом туч, а горизонт небес свой свет с водой соединит... Картина дали дымкою накрыта, утес глубокий - в туче как в замке..." (здесь и выше пер. В. М. Алексеева).

Схожи с живописью Ван Вэя и его стихи. В них нет поражающего глаз разноцветья, словесные контуры строги и лаконичны, а каждая строка - как бы отдельный мазок, лежащий несколько поодаль от другого. Свою завершенность строки обретают уже в сознании читателя, а зримые образы являются лишь средством проникновения в сокровенное. Большое влияние на мировосприятие Ван Вэя оказал буддизм.

Дева-яшма - популярный образ китайской поэзии, восходящий еще к "Книге песен" ("Шицзин", III, II, 9). Сравнение девушки с яшмой, чаще с нефритом, говорило о ее чистоте, ибо как к нефриту не пристанет никакая грязь, так не пристанет она к целомудренной женщине. Однако в данном стихотворении это сравнение только подчеркивает идею быстротекущего времени, говорит о неоцененных достоинствах: уже вянут последние цветы, краснеют осенние листья, холодная роса превращается в иней, а никто так и не оценил девичьей чистоты (быть может, талантов автора?), не воздал ей привязанностью и любовью, а жаркие летние дни уже ушли безвозвратно.

...осенний хрисанф... Хрисанф - хризантема.

...Юаньмин - Тао Юаньмин (см. прим. к с. 117).

На вершине Лофу... Лофу (шань) - чудесная гора (или две горы) на юге, которую некоторые источники отождествляют с Пэнлаем (см. прим. к с. 88). По преданию, она вздымается до самого неба на три тысячи чжанов (ок. десяти километров); в ней есть гигантская пещера, протянувшаяся на сотни ли, с каменными строениями, чудесными реками и озерами, волшебными растениями и т. д.; там собираются небожители. Путь на вершину Лофу труден и под силу только праведному; злых людей, осмелившихся прийти сюда, чудовище, которое охраняет обитель бессмертных, сталкивает в пропасть.

В быстром танце взмывают атласные рукава... - Длинные, расширяющиеся к запястью рукава были характерной частью старинной китайской одежды; в танце они становились существенным элементом, создавали особый рисунок. "В одежде с длинными рукавами хорошо плясать", - утверждает народная поговорка, приводимая философом Хань Фэйцзы (III в. до н. э.).

...осень душистая во дворце на холодной луне. - Автор сравнивает увиденный им пейзаж со сказочным миром луны, где чудесный дворец феи Чан Э напоен ароматом корицы.

...в гинекее... Гинекей - женская половина дома.

...веер мой с четой священной... - т. е. с украшением в виде двух фениксов.

...сонливый Чэнь Бо... Чэнь Бо - знаменитый отшельник, живший в смутное время Пяти династий (X в.). Удалившись на священную гору Хуашань, совершенствовался в постижении Дао и в дыхательных упражнениях. Был известен тем, что однажды провел в состоянии медитативного транса более ста дней.

...водою Цинцзяна... Цинцзян (букв. "Прозрачная река") - это на звание носит несколько рек. Здесь, скорее всего, имеется в виду река, протекавшая по территории нынешней провинции Цзянси.

...забыв о настенных стихах на Горе Золотой... На Золотой Горе (Цзиньшань - территория современной провинции Цзянсу) находился старинный буддийский монастырь Цзинтянь сы. Известно, что в средние века там собиралось множество монахов, приходивших из самых отдаленных мест. Вполне вероятно поэтому, что стихотворные надписи, украшавшие его стены, имели религиозно-назидательное содержание и были чем-то вроде заповедей добродетельного поведения, хорошо известных всем.

...прикрыли хрисанфы восточный плетень. - Здесь и далее мы видим ряд реминисценций из Тао Юаньмина, вполне естественных в стихотворении, которое рисует воображаемую встречу автора с великим поэтом далекого прошлого. Эти реминисценции и некоторые детали портрета Тао говорят прежде всего о его отшельничестве, уходе от суетного мира, чему хочет последовать лирический герой стихотворения.

Чиновный халат свой на белое платье сменивший давно... Официальное китайское платье всегда было настолько строго регламентировано, что по сути дела представляло собой мундир, правда, очень красочный и для европейца совершенно необычный. Поэтому, когда в эпоху маньчжурской династии чиновник в платье с вышитой белой цаплей встречал другого с вышитым белым журавлем (для непосвященного почти одно и то же!), первый застывал в почтительном поклоне, ибо белый журавль, на котором летали небожители, обозначал самый высокий чин, в то время как цапля - лишь чиновника шестого класса. Обладатели же цапли и тигренка были ровней, с той только разницей, что первый служил в одном из гражданских ведомств, в второй - в военном. Варьировались стилизованная орнаментация, символы, форма, - и все это вместе взятое совершенно точно определяло место данного человека в обществе, и более того - в китайском космосе. Цвет, имевший свою символику, также играл важную роль - в одном из произведений древней "Книги песен" ("Шицзин", I, II.I, 2, "Одежда зеленого цвета") мы встретим сетование на неподобающую перемену цветов одежды, которая символизирует ломку "правильных" человеческих взаимоотношений.

В отличие от этой красочной "цветной" одежды "белое платье" не несло в себе никакой информации; таким образом, его владелец как бы выпадал из сословной иерархии. Одеть белое платье для образованного человека китайского средневековья означало покинуть государственную службу и удалиться от мира честолюбия.

...сказочный конь Хуалю... - один из восьми чудесных коней-драконов, на которых, по преданию, совершил свои легендарные путешествия царь My (реальный My правил Китаем в X в. до н. э.).

Книга "Лецзы" сообщает нам, что в царствование My "из страны на крайнем западе" в Китай явился чародей, поразивший своим искусством воображение царя. Под его влиянием царь загорелся мыслью посетить отдаленные страны, полные чудес. На склонах горы Хуафушань (современная провинция Хэнань), где когда-то предок царя My, завоевавший Китай, отпустил на волю после победы своих боевых коней, для царя отловили восемь коней-драконов - одичавших и чудесно трансформировавшихся потомков этих благородных животных. Хуалю (Рыжий Черногривый) скакал правым коренным в первой квадриге царя. Его называли еще "порвавшим с землею", ибо он как будто парил над нею, почти не касаясь земли ногами. Восьмерку чудесных коней содержали на острове посреди озера и кормили волшебной "драконовой травой", которая позволяла им, подобно драконам, не скакать, а лететь, покрывая в каждый день по тысяче ли (более четырехсот километров). В двух квадригах, влекомых чудесными конями, царь и его спутники посетили многие страны, побывали на вершинах Куэньлуня в гостях у феи - царицы Запада Сиванму. Из своих странствий царь вывез немало чудесного: меч, который рассекал камень, и нефритовый кубок, который собирал живительную росу и светился среди ночи. Но главной цели - бессмертия - ему достичь так и не удалось, ибо он слишком любил наслаждения.

У храма Ганьлу вспоминаю старину... Храм Ганьлу (Храм Сладкой Росы) находился на востоке Китая на горе Бэйгушань (в современной провинции Цзянсу). Он был сооружен в III в. в смутную эпоху борьбы Трех Царств. Как сообщает один из источников, во время строительства храма в округе выпала сладкая роса, отчего храм и получил свое название. "Сладкая роса" являлась чем-то реальным, хотя и не вполне обычным. Она была не только сладкой на вкус, но и "густой, как жир". Ее появление неоднократно отмечается древними и средневековыми историографами, и всякий раз цари и императоры изменяли в честь этого события девизы годов правления, стараясь включить жизнь своей страны в поток благоприятных перемен. Как считалось, этим знамением небо возвещало мир и благоденствие на земле (сладкая роса именовалась также "небесным вином"). "Годы сладкой росы" в истории царства У, на территории которого строился храм, приходятся на 265-266 гг. н. э., когда царство фактически почти потеряло свою былую самостоятельность, так что знамение не оправдалось.

Циньхуай - название реки, протекавшей по территории современной провинции Цзянси.

Воды ее доходили до города Нанкина и впадали в р. Янцзы. Там по обоим ее берегам стояли "веселые дома", а сама река была забита множеством ярко разукрашенных лодок, где ожидали "гостей". Циньхуай славилась своей красотой.

...убегает поток на восток... Все стихотворение наполнено множеством символов быстротекущего времени (старый храм, поросшие мхом и густыми травами руины, опадающая листва, заходящее солнце). Вид разрушающегося творения человеческих рук и исполненной изменений природы заставляет поэта задуматься над смыслом жизни - отсюда его обращенный далее к буддийскому отшельнику скорбный вопрос.

Выдала бровь нетерпенье дождя [...] выдали очи влечение тучки... Согласно традиционным китайским представлениям небо являлось воплощением "мужского" начала Ян, а земля - "женского" начала Инь, дождь же - их совокуплением, оплодотворением земли квинтэссенцией Ян. Поэтому образы дождя, тучи могут иметь в китайской поэзии, как, например, в данном стихотворении, ярко выраженную любовно- плотскую окраску - ведь человек был подобием макрокосма. В свою очередь, и человеческое соитие, по принципу взаимовлияния микро- и макрокосма, могло вызывать дождь.

...под Фучуньской горой. Фучуньская гора (Гора Благодатной Весны) находилась на юго-востоке Китая, на территории современной провинции Чжэцзян, у реки Чжэцзян, которая в этом месте именовалась Фучунь (китайские реки на протяжении своего течения порой несколько раз меняли названия). Место отшельничества Янь Гуаня (I в. н. э.), презревшего высокое положение и богатство ради простой и естественной жизни на лоне природы (см. прим. к с. 182), - именно о нем идет речь в стихотворении Сюй Цзайсы.

...Сян и Сяо... О реке Сян см. прим. к с. 79. Сяо - ее приток, протекавший по территории нынешней провинции Хуань. В литературе стало традицией упоминать их рядом.

...словно старый изгнанник опять нам читает стихи. - Можно предположить, что поэт имеет здесь в виду Су Ши.

...распустились цветы на хайтане давно... Xайтан - букв. "морская груша". См. прим. к с. 181.

Content

Китайская пейзажная лирика III-XIV вв. (Стихи, поэмы, романсы, арии)

О ТОМ, ЧТО ОСТАЕТСЯ ЗА СТРОКОЙ

1 ИЗ ПОЭЗИИ III-VI ВВ. Период Шести династий

ЛЮ ЧЖЭНЬ

Из цикла "ПРЕПОДНОШУ ДВОЮРОДНОМУ БРАТУ"

ЦЗО СЫ

НАВЕЩАЮ ОТШЕЛЬНИКА

СТИХИ О ВСЯКОЙ ВСЯЧИНЕ

СЕ АНЬ

ПАВИЛЬОН ОРХИДЕЙ

x x x

x x x

СЕ ВАНЬ

ПАВИЛЬОН ОРХИДЕЙ

x x x

x x x

СЕ ХУНЬ

ПРОГУЛКА К ЗАПАДНОМУ ОЗЕРУ

СЕ ДАОЮНЬ

ПОДРАЖАЮ СТИХАМ ЦЗИ КАНА*, ВОСПЕВАЮЩИМ СОСНУ

ПОДНИМАЮСЬ В ГОРЫ

ГУ КАЙЧЖИ

ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА

СЕ ЛИНЪЮНЬ

В ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ ДЕВЯТОГО МЕСЯЦА В СВИТЕ СУНСКОГО ГОСУДАРЯ* ПИРУЮ НА БАШНЕ РЕЗВЯЩИХСЯ СКАКУНОВ. ПРОВОЖАЕМ КУН ЦЗИНА*

МОИ ЧУВСТВА В ПЭНЧЭНСКОМ ДВОРЦЕ ПО ПОВОДУ ТОГО, ЧТО ГОД БЛИЗИТСЯ К ЗАКАТУ

СОСЕДИ ПРОВОЖАЮТ МЕНЯ ДО ПРИСТАНИ КВАДРАТНАЯ ГОРА

ВЕЧЕРОМ ВЫХОЖУ ИЗ ЗАЛА СИШЭ*

НАХОДЯСЬ В ОБЛАСТИ ЮНЦЗЯ, С ВОСТОЧНОЙ ГОРЫ СМОТРЮ НА МОРСКИЕ ВОЛНЫ

ПОДНИМАЮСЬ НА ОДИНОКИЙ УТЕС ПОСРЕДИ РЕКИ

ОСМАТРИВАЯ КРЕСТЬЯНСКИЕ ПОЛЯ В ХАЙКОУ, ПОДНИМАЮСЬ НА ГОРУ КАМЕННАЯ ТАРЕЛКА

ВОЗВРАЩАЮСЬ ИЗ СОКРОВЕННОЙ ОБИТЕЛИ В МЕСТЕЧКЕ КАМЕННЫЕ СТЕНЫ, ПИШУ ПОСЕРЕДИНЕ ОЗЕРА

НОЧУЮ НА ГОРЕ КАМЕННЫЕ ВОРОТА

ИДУ ПО ЛОЩИНЕ, ГДЕ РУБЯТ БАМБУК, ПЕРЕСЕКАЮ ГОРЫ И РУЧЕЙ

НА ГОРЕ КАМЕННЫЙ ДОМ

НОЧЬЮ ПОКИДАЕМ БЕСЕДКУ КАМЕННАЯ ЗАСТАВА

ВХОДИМ В ОЗЕРО ПЭНЛИ*

ЗАКАТ ГОДА

ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЬ И ВХОДИМ В НАНЬЧЭН*

БАО ЧЖАО

В ТРЕТЬЮ НОЧЬ ТРЕТЬЕГО МЕСЯЦА ГУЛЯЮ В ЮЖНОМ САДУ

В ЗАКАТНУЮ ПОРУ СМОТРЮ НА ЯНЦЗЫ*. ПРЕПОДНОШУ МИНИСТРУ СЮНЮ

ОТВЕЧАЮ ОТШЕЛЬНИКУ СЮ

ДАРЮ НА ПРОЩАНИЕ ГОСПОДИНУ ФУ

Из цикла "ПОДРАЖАНИЕ ДРЕВНЕМУ"

x x x

x x x

Из цикла "УЧУСЬ МАНЕРЕ ЛЮ ЧЖЭНЯ"

x x x

ПЕЧАЛЮСЬ ОТТОГО, ЧТО ИДЕТ ДОЖДЬ

СМОТРЮ НА ОДИНОКИЙ КАМЕНЬ

ПОЮ О ВЕСНЕ

ОПАДАЮТ ЦВЕТЫ СЛИВЫ МЭЙ*

Из цикла "ПОДРАЖАЮ "ДОРОЖНЫМ ТЯГОТАМ"*

x x x

x x x

x x x

ЛУ КАЙ

СТИХИ, ПОДАРЕННЫЕ ФАНЬ Е

ШЭНЬ ЮЭ

РЫБНАЯ ЛОВЛЯ

ВОЗВРАЩАЮСЬ НА ВОСТОЧНЫЕ ГОРЫ К ОТШЕЛЬНИКУ ЛЮ

В ДРЕВНЕМ ДУХЕ

УЧУСЬ РАЗГОНЯТЬ ТОСКУ ТЕМ, ЧТО ВАЛЯЮСЬ В ПОСТЕЛИ

ЧТО БЫЛО У МЕНЯ НА ДУШЕ В СВОБОДНОЕ ОТ ДЕЛ ВРЕМЯ

ВОСПЕВАЮ ОЗЕРНЫХ ГУСЕЙ

БАМБУК У СТРЕХИ

ВОСПЕВАЮ ИЗБЫТОК СНЕГА

ДУМАЮ О МОЕМ СОСЕДЕ, А ОН НЕ ПРИХОДИТ

У РУЧЬЯ ШИТАН СЛУШАЮ ОБЕЗЬЯН

ВЕСЕННИЕ ЧУВСТВА

КУН ЧЖИГУЙ

x x x

ФАНЬ ЮНЬ

СТИХИ НА ПРОЩАНИЕ

САДОВЫЕ МАНДАРИНЫ

СЕ ТЯО

ПЕСНЯ О ТРОСТНИКАХ

ГУЛЯЮ В ГОРАХ ЦЗИНТИН*

ДОСАДА У ЯШМОВЫХ СТУПЕНЕЙ*

ПУТЕШЕСТВУЮЩИЙ ПРИНЦ

ПРОВОЖАЮ СОВЕТНИКА ВАН СЭНЖУ

В ОЖИДАНИИ ДРУГА

НА ЗАКАТЕ ЗИМНЕГО ДНЯ СИЖУ БЕЗ ДЕЛА

УСТРАИВАЮСЬ В ЖИЛИЩЕ

ЛЮБУЮСЬ ВИДОМ ТРЕХ ОЗЕР

СИЖУ И НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЮ

ЦЮ ЧИ

НА РАССВЕТЕ ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЬ С БЕРЕГА РЫБАЦКОЙ ЗАВОДИ

ПРЕПОДНОШУ ХЭ СЮНЮ

ВЕСЕННИЕ ТРАВЫ У НЕФРИТОВЫХ СТУПЕНЕЙ

ЖЭНЬ ФАН

ПЕРЕПРАВЛЯЮСЬ ЧЕРЕЗ ЧЖЭЦЗЯН*

СТРАДАЮ ИЗ-ЗА ЖАРЫ

ХЭ СЮНЬ

СПУСКАЮСЬ С КВАДРАТНОЙ ГОРЫ

РАННИМ ВЕСЕННИМ ВЕЧЕРОМ ПРИЧАЛИВАЕМ К БЕРЕГУ. ПОДРАЖАЮ СТИХАМ ЛЮ ЦЗЫИ "НА ЗАКАТЕ СМОТРЮ НА РЕКУ"

НОЧЬЮ МНЕ ПРИСНИЛСЯ ДРУГ

ОТВЕЧАЮ УЧЕНОМУ ГАО

ДЕРЕВЕНСКИЙ ВЕЧЕР. ОТВЕЧАЮ ГОСПОДИНУ СУНЮ

НА РАССВЕТЕ ОТПРАВЛЯЕМСЯ В ПУТЬ

СМОТРЮ НА НОВОРОЖДЕННЫЙ МЕСЯЦ. ПОКАЗЫВАЮ СТИХИ ПОПУТЧИКУ

В САДУ

ВОСПЕВАЮ ВЕСЕННИЙ ВЕТЕР

СЯО ЦЗЫФАНЬ

ЛЕТНЯЯ НОЧЬ. СИЖУ В ОДИНОЧЕСТВЕ

ДОБРАВШИСЬ ДО ВОСТОЧНОЙ БЕСЕДКИ, ЛЮБУЮСЬ ОКРЕСТНОСТЯМИ

СМОТРЮ НА ОСЕННЮЮ ЛУНУ

В ЗАДНИХ ПОКОЯХ ДОМА* СЛУШАЮ ЦИКАД

ЛЮ СЯОЧО

НОЧЬЮ НЕ МОГУ ЗАСНУТЬ

СЕ ВЭЙ

ПЕРЕПРАВЛЯЕМСЯ ЧЕРЕЗ ХУАНХЭ. СОЧИНЯЮ СТИХИ ПО ПРИКАЗУ СВЫШЕ

СЕ ЦЗЮЙ

БАШНЯ, ВОЗНЕСШАЯСЯ К ОБЛАКАМ

ИНЬ КЭН

В ЗЕЛЕНИ ТРАВ ПЕРЕПРАВЛЯЮСЬ ЧЕРЕЗ ОЗЕРО

СМОТРЮ, КАК УДЯТ РЫБУ

СЮЙ ЛИН

БРОЖУ ПО САДУ ВНУТРЕННЕГО ДВОРИКА В ПОИСКАХ ПРОХЛАДЫ

2 СТИХИ И РОМАНСЫ VII-X ВВ. Период Тан и Пяти династий

ПОДНОШЕНИЕ ВАН ЛУНЮ

ЛИ БО

ОДИНОКИЙ ГУСЬ

РАССВЕТ И ЗАКАТ*

НОЧЛЕГ С ДРУЗЬЯМИ

ВОПРОС И ОТВЕТ В ГОРАХ

СЛУШАЮ, КАК ЦЗЮНЬ, МОНАХ ИЗ ШУ*, ИГРАЕТ НА ЦИНЕ

ПЕСНЬ ЛУНЕ ЭМЭЙШАНЬСКИХ ГОР*

В ОДИНОЧЕСТВЕ СИЖУ НА ГОРЕ ЦЗИНТИНШАНЬ

ИЗ ГОРОДА ПЕСЧАНЫЕ ХОЛМЫ* - К ДУ ФУ

ПЕСНИ ОСЕННЕЙ СТАРИЦЫ*

ПЕСНЯ О СЕВЕРНОМ ВЕТРЕ

В СЮАНЬЧЖОУ, В БАШНЕ СЕ ТЯО* ПИРУЮ НА ПРОЩАНЬЕ С ГОСПОДИНОМ ШУ ЮАНЕМ

УДАЛИВШЕМУСЯ ОТ МИРА ПОЧТЕННОМУ НАСТАВНИКУ, ИЩУЩЕМУ ГАРМОНИЮ

ПОЮ О РАССТАВАНИИ С ГОРОЙ МАТЕРЬ НЕБЕС*, ПО КОТОРОЙ ГУЛЯЛ ВО СНЕ

ДУ ФУ

ДЕНЬ ЧЕЛОВЕКА

БЕЛЫЕ РОСЫ

НА РЕКЕ

РЕЧНАЯ ЛУНА

ДОЖДЬ

В СНЕГОПАД

ПЕРЕПРАВА У БЕЛЫХ ПЕСКОВ

ВОСЕМЬ СТАНСОВ ОБ ОСЕНИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ДАЙ ШУЛУНЬ

x x x

ВЭЙ ИНУ

x x x

ВАН ЦЗЯНЬ

x x x

ЛЮ ЮЙСИ

x x x

x x x

ВЭНЬ ТИНЪЮНЬ

x x x

x x x

x x x

ВЭЙ ЧЖУАН

x x x

ЛИ ЮЙ

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

3 СТИХИ, РОМАНСЫ, ПОЭМЫ X-XIII вв. Период Сун

ОУЯН СЮ

СТИХИ В ДРЕВНЕМ СТИЛЕ* МЕЛОДИЯ ЦИТРЫ В ДУХЕ ПОЭЗИИ ЦЗЯ ДАО*

СВЕЖИЙ ИНЕЙ

ВОЗВРАТИВШИСЬ К ПОЛЯМ, ИЗ ЧЕТЫРЕХ ВРЕМЕН ГОДА БОЛЬШЕ ВСЕГО РАДУЮСЬ ВЕСНЕ И ЛЕТУ

1

2

В ИЧУАНЕ* ПЛЫЛ В ЛОДКЕ, КОГДА НАЧАЛОСЬ ПОЛОВОДЬЕ

РЕКА В ЛАНЪЕ*

ГОРНАЯ ТРОПА В ШИБИНЕ*

ВЕСЕЛЯЩЕЕ ПРЕДМЕСТЬЕ

ВТОРЯ ШЭНЪЮЮ, ПИШУ О ЧУВСТВАХ* ПРИ ВИДЕ ЦВЕТУЩИХ СЛИВ

ДАЛЕКИЕ ГОРЫ

УТОМЛЕННЫЙ, ОСТАНОВИЛСЯ НА ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ

ОСЕННЕЕ БЕСПОКОЙСТВО

ПРОЕЗЖАЯ ЧЖУНДУ*

1

2

ШУТЯ ДАРЮ СУДЕЙСКОМУ ЧИНОВНИКУ ДИНУ

ГОРА ПЕЧАЛЬНОГО ВОЛА

В СЕРЕДИНУ ОСЕНИ* СПРАШИВАЮ ГОСТЯ: "ПОЧЕМУ НЕ ВИДНО ЛУНЫ?"

СТРОФЫ ОБ ОЗЕРЕ СИХУ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЛЮ ЮН

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

СУ ШИ

ПИЛ ВИНО НА БЕРЕГУ ОЗЕРА СИХУ

С ЛОДКИ СМОТРЮ НА ГОРЫ

ТОЛЬКО ЧТО ОТПЛЫЛИ ИЗ ЦЗЯЧЖОУ*

КОРОТКИЙ СТИХ

НАДПИСЬ НА СТЕНЕ ХРАМА ЗАПАДНОГО ЛЕСА*

БЕГОНИИ

В ЦЗИНЧЖОУ*

В ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ ОДИННАДЦАТОЙ ЛУНЫ РАСПРОЩАЛСЯ С ЦЗЫЮ У ЗАПАДНЫХ ВОРОТ ЧЖЭНЬЧЖОУ.* В ПУТИ НАПИСАЛ И ПОСЛАЛ ЕМУ ЭТИ СТРОКИ

ВЕСЕННЯЯ НОЧЬ

ПРОЕЗЖАЮ ХРАМ ЗОЛОТОЙ ГОРЫ*

У ОКНА

В ДЕНЬ ЗИМНЕГО СОЛНЦЕСТОЯНИЯ ГУЛЯЮ ОКОЛО ХРАМА СЧАСТЛИВЫХ ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЙ*

ВТОРЮ СТИХОТВОРЕНИЮ ХЭ ЧЖАНГУАНЯ

СЕВЕРНЫЙ ПАВИЛЬОН

ИЗ СТИХОВ, НАПИСАННЫХ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ВМЕСТЕ С ВАН ШИ, КУН ЧЖУНОМ И СТАРШИМ СЫНОМ МАЕМ ОБОШЛИ ГОРОДСКУЮ СТЕНУ, ЛЮБУЯСЬ ЦВЕТАМИ, ЗАТЕМ ПОДНЯЛИСЬ НА ГОРУ К БЕСЕДКЕ, А ВЕЧЕРОМ ПРИШЛИ В ХРАМ ОПАДАЮЩИХ ЦВЕТОВ

1

2

НОЧНАЯ ДУМА

ПОДНИМАЮСЬ НА ГОРУ ЗАОБЛАЧНОГО ДРАКОНА

ХРАМ ЖЕЛТОГО ВОЛА*

ПРОВОЖАЮ ЧЖУ ШОУЧАНА, ОТПРАВЛЯЮЩЕГОСЯ В КРАЙ ШУ

1

2

3

ПОКИДАЯ ЦЗИНКОУ

x x x

НА ОЗЕРЕ СЛАГАЮ СТИХИ В СТИЛЕ ЧЖАН СЯНЯ*

НАПИСАНО В ПРАЗДНИК СЕРЕДИНЫ ОСЕНИ

x x x

x x x

НОЧЬЮ ВОЗВРАЩАЮСЬ В ЛИНЬГАО*

ЭТО СТИХОТВОРЕНИЕ НАПИСАНО В ДИНХУЭЙЮАНЕ, ЧТО В ХУАНЧЖОУ

В СЮЙМЫНЕ, У ОЗЕРА ШИТАНЬ, ПОСЛЕ БЛАГОДАРСТВЕННОГО МОЛЕНИЯ О ДОЖДЕ НАПИСАЛ ПЯТЬ СТРОФ

1

2

3

4

5

x x x

НОЧЬЮ ВОЗВРАЩАЮСЬ ПО ОЗЕРУ СИХУ

x x x

ФУ О КРАСНЫХ СКАЛАХ* (сказ первый)

ФУ О ТАЙФУНЕ*

ХУАН ТИНЦЗЯНЬ

x x x

ЦИН ГУАНЬ

x x x

x x x

ЛИ ЦИНЧЖАО

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

УТУНЫ

ХРИЗАНТЕМА

БАНАНОВАЯ ПАЛЬМА

x x x

x x x

x x x

x x x

ГУЙХУА

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

ЧЖУ ДУНЬЖУ

СТРОФЫ о РЫБАКЕ

x x x

x x x

x x x

ЛУ Ю

ПЬЮ ВИНО В ОДИНОЧЕСТВЕ ОКОЛО ЗАПАДНОГО ОКНА

НА РЕКЕ

ВХОЖУ В УЩЕЛЬЕ ЦЮЙТАН И ПОДНИМАЮСЬ К ХРАМУ БЕЛОГО ИМПЕРАТОРА*

НОЧЛЕГ В ХРАМЕ ФЭНЦЯО*

В ПРАЗДНИК ЧУНЪЯН

ВЗДЫХАЮ

ПОДЪЕЗЖАЮ К ГОРАМ ЦЗЯНМЭНЬ*. НАКРАПЫВАЕТ ДОЖДЬ

ПОЮ, ЗАХМЕЛЕВ

ЗАХМЕЛЕВ, ПОЮ В БАШНЕ

В СИЛЬНЫЙ ВЕТЕР ПОДНИМАЮСЬ НА БАШНЮ ГОРОДСКОЙ СТЕНЫ

ПРОЕЗЖАЮ МИМО ТРЕХ УТЕСОВ ЛИНШАНЬСКИХ ГОР*

ОКОЛО ЧУСКОЙ СТЕНЫ*

ПИШУ В ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ ШЕСТОГО МЕСЯЦА, ОСТАНОВИВШИСЬ ОКОЛО ХРАМА ВОСТОЧНЫХ ЛЕСОВ*

ВЫПАЛ СНЕГ И СТАЛО ХОЛОДНО. НА ПУТИ К УЕЗДАМ ШАО И ФУ* ПИШУ О СВОИХ ЧУВСТВАХ

СЛЫШУ КРИК ГУСЕЙ

НОЧЬЮ НА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ ДЕНЬ СЕДЬМОГО МЕСЯЦА ВНЕЗАПНО ПОШЕЛ ДОЖДЬ; ОСЕННЯЯ ЗАСУХА МИНОВАЛА; ВОСПРЯНУВ ДУХОМ, ПИШУ КОРОТКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

СОЧИНИЛ ЭТИ СТИХИ В ТРЕТИЙ ДЕНЬ ДЕВЯТОГО МЕСЯЦА, КОГДА ПЛЫЛ В ЛОДКЕ ПО ОЗЕРУ

МАЛЕНЬКИЙ САД

В НОЧЬ НА ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ ДЕНЬ ТРЕТЬЕГО МЕСЯЦА НЕ МОГ ЗАСНУТЬ ДО ВОСХОДА СОЛНЦА

ПИШУ ВО ВРЕМЯ СИЛЬНОГО ДОЖДЯ И ВЕТРА

ВЕСНОЙ СМОТРЮ ВДАЛЬ

В НОЧЬ НА ТРЕТИЙ ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТОГО МЕСЯЦА ВООБРАЗИЛ, ЧТО Я В ЧЭНЬЮАНЕ, ОКОЛО БЕСЕДКИ, ГДЕ РАСПРОЩАЛСЯ С ТАН ШИ*

ПАСТУШОК

ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЬ

x x x

СЛАВЛЮ МЭЙХУА

СИНЬ ЦИЦЗИ

x x x

НА ПУТИ В ХУАНША

НЕ ВИЖУ МЭЙХУА В ЮАНЬСИ

СОВЕРШАЮ ПРОГУЛКУ НА ОЗЕРО ЭХУ И, ВЫПИВ ВИНА, ПИШУ СТИХИ НА СТЕНЕ ТРАКТИРА

x x x

ПИШУ РАДИ ЗАБАВЫ НА СТЕНЕ ДЕРЕВЕНСКОЙ ХИЖИНЫ

НА ПРОВОДЫ ОУЯН ГОЖУЯ*, ОТЪЕЗЖАЮЩЕГО В ОБЛАСТЬ У*

СТИХИ О СНЕГЕ НА РИФМЫ ФУ СЯНЧЖИ, ПОМОЩНИКА ПРАВИТЕЛЯ ОБЛАСТИ

x x x

НА РИФМЫ ПИСЬМОВОДИТЕЛЯ ЧЭНЯ ИЗ УЕЗДА ЦЯНЬШАНЬ

СЛАВЛЮ ЧАЙНУЮ РОЗУ

ПИШУ В СТИЛЕ "ХУАЦЗЯНЬ"*

x x x

ПИШУ РАДИ ЗАБАВЫ О ТОЛЬКО ЧТО ВЫРЫТОМ ПРУДЕ

ОДИН ПРОВЕЛ НОЧЬ В ГОРАХ

ПО ДОРОГЕ В ЧАНЬШАНЬ

НОЧЬЮ НА ПУТИ В ХУАНША

В ГОД ИЮ* БРОДИЛ В ГОРАХ И СЛАГАЛ СТИХИ О ТОМ, ЧТО ВИДЕЛ

СТРОФЫ О ПОИСКАХ ВЕСНЫ

НЕИЗВЕСТНЫЙ ПОЭТ

x x x

ФАНЬ ЧЭНДА

В ДЕНЬ ХОЛОДНОЙ ПИЩИ ПИШУ О ТОМ, ЧТО ВИДЕЛ НА ПРОГУЛКЕ ЗА ГОРОДОМ

НАЧАЛО ЛЕТА

1

2

В БЕСЕДКЕ БЕЛОЙ ЦАПЛИ

В ДЕНЬ СТАНОВЛЕНИЯ ВЕСНЫ ПРОГУЛИВАЮСЬ ЗА ГОРОДОМ

НА ЗАКАТЕ ВЕСНЫ ХОЖУ ОКОЛО ПЛОТИНЫ

НА КРЫШЕ ГОЛУБАЯ ЧЕРЕПИЦА

ДУМАЯ О ПУТИ В ХАНЧЖОУ

ЭКСПРОМТ В БЕСЕДКЕ ЧЖУНХУ, НАПИСАННЫЙ ШЕСТНАДЦАТОГО ЧИСЛА ЧЕТВЕРТОГО МЕСЯЦА

В ДЕНЬ ПРИХОДА ЗИМЫ ГУЛЯЮ В СЕВЕРНЫХ ГОРАХ БЛИЗ ХАНЧЖОУ

ПОД КУДРАНИЕЙ

ВТОРЯ ЛИ ЦЗЫЮНУ*, ПИШУ ДЛИННЫМИ СТРОКАМИ ВО ВРЕМЯ СНЕГОПАДА

4 АРИИ XIII-XIV ВВ. Период Юань

ЮАНЬ ХАОВЭНЬ

ПИР ВЕСНЫ

x x x

x x x

x x x

ВАН ХЭЦИН

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

ВЗДЫХАЮ

ТАЙНЫЕ ЧУВСТВА

ВЕСЕННИЕ ЗАМОРОЗКИ

БО ПУ

ВЕСНА

ЛЕТО

ОСЕНЬ

ЗИМА

ВЕСНА

ЛЕТО

ОСЕНЬ

ЗИМА

ИГРА НА ФЛЕЙТЕ

ИГРА НА ЦИНЕ

ПЕСНЯ

РЫБАК

x x x

x x x

ВЕСНА

ЛЕТО

ОСЕНЬ

ЗИМА

x x x

x x x

MA ЧЖИЮАНЬ

ОСЕННИЕ ДУМЫ

ДВЕНАДЦАТЬ ЛУН

НАЧАЛЬНАЯ ЛУНА

ВТОРАЯ ЛУНА

ТРЕТЬЯ ЛУНА

ЧЕТВЕРТАЯ ЛУНА

ПЯТАЯ ЛУНА

ШЕСТАЯ ЛУНА

СЕДЬМАЯ ЛУНА

ВОСЬМАЯ ЛУНА

ДЕВЯТАЯ ЛУНА

ДЕСЯТАЯ ЛУНА

ОДИННАДЦАТАЯ ЛУНА

ДВЕНАДЦАТАЯ ЛУНА

x x x

У РЕКИ СЮНЬЯН*

КУМИРНЯ НА ГОРЕ УШАНЬ

ОСЕНЬ

ВЗДЫХАЮ О МИРЕ

x x x

ПРОСТАЯ РАДОСТЬ

1

2

ПРОЗРАЧНЫЙ ГОРНЫЙ ПИК

ВЕЧЕРНИЕ СНЕЖИНКИ НАД РЕКОЙ

ПАРУСА ВОЗВРАЩАЮТСЯ К ДАЛЬНЕМУ БЕРЕГУ

ГУСИ САДЯТСЯ НА ГЛАДКИЙ ПЕСОК

ХРАМОВЫЙ ГОНГ В ВЕЧЕРНЕЙ ДЫМКЕ

ВЕЧЕРНИЙ СВЕТ НАД РЫБАЦКОЙ ДЕРЕВНЕЙ

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

ЦЯО ЦЗИ

БЛАЖЕНСТВО

x x x

x x x

УЖУ ОДИН НА ХОЛОДНОЙ РЕКЕ

НА СТЕНЕ В ДОМЕ СУНЯ РИСУЮ БАМБУК

x x x

ПРОГУЛКА К ГРОТУ БЕССМЕРТНОГО

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

НАДПИСЬ В ДРЕВНЕМ ДУХЕ НА ВЕЕРЕ

ВОТ ПЕЙЗАЖ

ИЩУ ЦВЕТЫ МЭЙХУА

ЛОДКА В ХРИЗАНТЕМАХ

В ЗАПАДНОМ КАБИНЕТЕ* ДИН ЧАОЦИНА, ПОЛУСКРЫТОМ В ТУЧЕ

ОСЕННИЙ ВЗГЛЯД

ОСЕННИЕ ДУМЫ

В ЮЭ ВСПОМИНАЮ СТАРИНУ

ЧЖАН КЭЦЗЮ

ОСЕННИМ ДНЕМ НА ОЗЕРЕ

ВЕСЕННИЙ ВЕЧЕР

В УМЭНЬ ВСПОМИНАЮ СТАРИНУ

ОСЕННИЕ ДУМЫ

ВЕСЕННИЙ ВЕЧЕР

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

НА ОЗЕРЕ

ОСЕННЯЯ НОЧЬ НА СИХУ

ОСЕННИЕ ДУМЫ

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

1

2

В ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ ДЕВЯТОЙ ЛУНЫ НА ОЗЕРЕ

ВЕСЕННИЙ ВЕЧЕР

ОСЕННИЙ СОН

НОЧЬ НА ЗЕРКАЛЬНОМ ОЗЕРЕ

НОЧЬ ВЕСНЫ

ЗЕРКАЛЬНОЕ ОЗЕРО

НА ОЗЕРЕ

НА РЕКЕ

СТИХИ, НАВЕЯННЫЕ ОЗЕРОМ

НОЧЬ ВЕСНЫ

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

ВЕСЕННИМ ДНЕМ НА ОЗЕРЕ

ВЕСНА КОНЧАЕТСЯ

НАДПИСЬ К МАЛЕНЬКОМУ ПЕЙЗАЖУ НА ВЕЕРЕ

С РЕКИ ШЛЮ ПИСЬМО ДРУГУ В ЮЭ

ВЕСЕННИЙ ДЕНЬ

ЧУВСТВО РАЗЛУКИ

ВЕСЕННИМ ДНЕМ ЗА ГОРОДОМ

ВЕЧЕРНЕЕ ВДОХНОВЕНИЕ НА ОЗЕРЕ

ВЕСНА КОНЧАЕТСЯ

ОСЕННИЙ ВЗГЛЯД

ПРОСТИВШИСЬ

ГОЩУ НА ГОРЕ ЦЗИНЬХУА

НОЧЬ ВЕСНЫ

ВЕСНА

ЛЕТО

ОСЕНЬ

ЗИМА

УХОДЯЩАЯ ВЕСНА

В ОДИНОЧЕСТВЕ ПЬЮ ВИНО

ВСПОМИНАЮ СТАРИНУ

СНЕЖНАЯ НОЧЬ НА ОДИНОКОЙ ВЕРШИНЕ

НАДВИГАЕТСЯ ВЕЧЕР

ВЕСНА ВЕЧЕРНЯЯ

НОЧНОЙ ПЕЙЗАЖ НА СИХУ

ОСЕННИЙ ВЗГЛЯД

ТОСКА В ГИНЕКЕЕ* ВЕСЕННИМ ВЕЧЕРОМ

ОСЕННИЕ ДУМЫ

УХОДЯЩАЯ ВЕСНА

КАРТИНКА ЯСНОГО ВЕЧЕРА

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

ВЕСЕННЯЯ ПЕЧАЛЬ

ПАВИЛЬОН НА ПРУДУ В ДОМЕ МАО

ГУАНЬ ХАНЬЦИН

ОСЕНЬ

ЗИМА

ВЕСНА

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

x x x

ЧУВСТВО РАЗЛУКИ

БЕЗМЯТЕЖНОСТЬ

x x x

СЮЙ ЦЗАЙСЫ

У ХРАМА ГАНЬЛУ ВСПОМИНАЮ СТАРИНУ*

ЦВЕТЫ ОПАДАЮТ

ВЕСЕННИЕ ЧУВСТВА

ВЕСНА

СНЕГ

У ДАОСОВ

Из цикла "ВОСЕМЬ ПЕЙЗАЖЕЙ РЕКИ УЦЗЯН" ВЕЧЕРНИЙ СВЕТ В ЗАПАДНЫХ ГОРАХ

x x x

ВЕЧЕРОМ ПРИЧАЛИВАЮ К ПАВИЛЬОНУ ХУАНТИН

ВЕСЕННИЕ ЧУВСТВА

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

x x x

ВЕСЕННИЕ ДУМЫ

ИЩУ ЦВЕТЫ МЭЙХУА

ВЕСЕННИЕ ЧУВСТВА

ПЛЫВУ ПО РЕКЕ

ВЕСЕННЯЯ ТОСКА

НА ОЗЕРЕ СИХУ ИЩЕМ ВЕСНУ

НОЧЬ ВЕСНЫ

x x x

ДУМАЮ О ДАЛЬНЕМ

ОЗЕРО СИХУ

ВОТ ПЕЙЗАЖ

СТАРИК РЫБАК

ПРОЩАЮСЬ С ВЫСОКОЙ ВЕРШИНОЙ

x x x

ТЕНИ МЭЙХУА

НОЧНОЙ ДОЖДЬ

x x x

КОММЕНТАРИИ