День Литературы Газета

Газета День Литературы # 168 (2010 8)

Владимир ГАРМАТЮК СЛУЖИТЬ БЫ РАД...

"Служить бы рад – прислуживаться тошно!" Это – слова известного русского писателя, поэта Александра Сергеевича Грибоедова, произнесённые почти двести лет назад. Но они актуальны и сегодня, в начале XXI века.

Что означает эта поразительная современность? Она значит, что двести предыдущих лет совершенствования отношений между государством и личностью, передовыми умами России: Грибоедовым, Пушкиным, Лермонтовым, Чернышевским, Чеховым, Толстым, другими нашими классиками и мыслителями, – "пошли прахом". Спросите себя – кого из вышеназванных вы бы могли увидеть в нынешней правящей партии "Единая Россия". – И тогда, получите ответ, кто находится там и кто управляет страной.

Разве нынешнее поколение не поумнело, не прибавило в своём нравственном развитии? – Либо по малодушию предало своих предшественников, записав себя в рабы ущербно-убогой системы?

Да, в нынешнем обществе в полной мере присутствует и холуйство, и глупость, и отвратительная рабская жестокость по отношению к бедным.

Где, укажите нам, отечества отцы,

которых мы должны принять за образцы?

Не эти ли – грабительством богаты?

Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве.

Великолепные соорудив палаты,

где разливаются в пирах и мотовстве.

Кому в Москве не зажимали рты?

Скажите, насколько современно звучит это произведение А.С. Грибоедова, как оно трагикомично сегодня в XXI веке?

Что поддерживает сегодня наше чиновничество? – Интересы монополий и олигархов. С другой стороны – безжалостное отношение к несогласным с политикой власти. И материальное подавление репрессивной государственной машиной – бедноты.

В чём выражается правительственное покровительство монополиям и олигархии?

– В "справедливо-равном" у олигархов с нищим населением 13% уровнем налогов на доходы. Равно для покупки яхты и буханки чёрного хлеба. – Разве в этом заключается социальная "справедливость"!

– Потворство монополиям в ограблении энерготарифами страны и населения. Только, вдумайтесь! – В нищей России, по уши залитой нефтью, бензин дороже, чем в экспортирующей нефть Америке. И цены на топливо всё продолжают расти, расти и расти. – До каких пор? – До предела вашего терпения.

В 2009 кризисном году почти в два раза в России выросло количество долларовых миллиардеров, а 15-20% населения, чьими рублями они стали богаче, опустилось в крайнюю нищету на прожиточный уровень 50-100 рублей в день (2-4 доллара).

В чём выражается безжалостность по отношению к беднейшей части населения? – Как сообщили в средствах массовой информации, средний прожиточный минимум в России составляет 5.518 рублей, а минимальная зарплата, которую получают граждане, – 4.430 рублей. Не задумываясь, росчерком пера правительственного чиновника легко поднимаются цены на энергоносители. Отсюда – растёт квартплата, цены на продукты питания, потребительскую продукцию. Просто изымаются у народа средства, но нет механизма пополнения изымаемых ресурсов. Идёт планомерное ограбление народа.

Богатые становятся ещё богаче, а бедные ещё беднее. – В этом и вся политика.

Сколько нищих людей? – Статистикой такой не хвалятся, но по отдельным косвенным цифрам – до 15-20% работающего населения, плюс безработные, которые и того не получают, плюс инвалиды, пенсионеры. По просочившейся в СМИ информации из Пенсионного фонда РФ – 17% работающего населения имеют официальную зарплату менее 1.000 рублей в месяц.

Из скудных доходов населения государство руками энергомонополий выжимает последние средства в виде оплаты за жильё. Квартиры, которые были бесплатно получены во времена Советского Союза, стали для их собственников петлёй-удавкой, которая всё туже и туже закручивается. С приватизацией люди попались "на крючок", словно рыба на наживку. В сёлах, малых городах квартиры не продать – нет покупателя, нет денег. Люди уезжают, а жильё бросают. Квартплата практически стала равна минимальной зарплате. У нищего населения выбор – или голод, платя за жильё, или иди умирай на улицу.

Сотни тысяч семей по стране имеют просроченную задолженность по оплате жилья.

Чем же в этом случае занимается государственная служба? Думаете, они озабочены, как увеличить доходы народа, снизить квартплату или уменьшить энерготарифы? – Нет.

Они описывают имущество бедноты, перекрывают им подачу газа, электричества в квартиры и думают, куда выселять бедных, после того, как у них отберут жильё. – Может быть, вам сделать концлагеря и крематории для бедноты? Так, во всяком случае, было бы "гуманно" (чтобы не мучились) и безопаснее для роскоши власти. Ведь живые люди, голодные и лишённые жилья, могут в конце-концов поселиться во дворцах самих олигархов и тех высоких чиновников, которые сегодня их ежедневно грабят ценами.

Известно, что история, развиваясь по спирали, имеет свойство повторяться…

В городе Вологде открылся магазин по продаже конфискованного имущества. Вы полагаете, там яхты, коттеджи, дорогие автомобили, рестораны, дачи, имущество коррупционеров? Ничего подобного. Там старые бытовые вещи тех, на кого направлена репрессивная государственная машина – на слабых. С ними же проще расправляться. Отнимая у них последнее старьё, вы – власть, этим самым – моральным унижением – уничтожаете их и физически. От безысходности и страданий люди пьют, принимают наркотики, деградируют, болеют; от инсультов, инфарктов преждевременно умирают.

На сегодня во многих регионах Сибири и европейской части России население сократилось до 10%. Нищета и постоянные проблемы, которые "партия реальных дел" создает народу, – как чума косит людей, как вешняя высокая вода подмывает и осыпает берега, обваливая всё новые и новые пласты общества.

По прогнозам некоторых аналитиков через пятьдесят лет русский народ уменьшится втрое. И этот факт – похоже, не вызывает беспокойства. Более того, ценовое давление на народ продолжается. Кто позаботится о бесправном и вымирающем населении России?

В Конституции России, принятой всенародным голосованием 12.12.1993 года (основном законе государства), записано:

Ст. 2. Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина – обязанность государства.

Ст. 7. Российская Федерация – социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека.

Так ли на самом деле? Соблюдается ли Конституция – основной Закон?

Чтобы соблюдать закон – его нужно знать! Вероятно, о том, что высшей ценностью является Человек, многие из власти – не знают. Не знают, не желают знать, что сами они живут на средства народа и обязаны народу в его интересах служить. Служить – значит, помогать, не давить ценами и налогами, и не вязать в правах незаконными "законами".

Выплачивая минимальную зарплату в четыре тысячи (ниже прожиточной черты), из этих денег грабят население постоянно растущей высокой квартплатой, ценами на продукты, да арестовывает бытовые пожитки.

Председатель правительства В.Путин, от которого прямо исходит внутрироссийская политика, отвечает: "Мы не можем брать с богатых прогрессивный налог". – Как не можете? Прессовать народ сил хватает, а контролировать доходы богатых – нет?

Власть обязана обеспечить гражданам неприкасаемый прожиточный минимум. В противном случае такое государство – машина по уничтожению народа. Если не можете обеспечить социальную справедливость – спросите, как это сделать. Не можете сохранить высшую ценность – народ? – Тогда, освободите место, для тех, кто может!

В США, в Европе способны взыскивать с олигархов прогрессивный налог, почему там могут защищать население от грабежа монополий, платить достаточный для жизни доход, а у нас, нет? Что, наши правоохранительные органы глупее, не способны контролировать? – Могут! Могут, и очень желают навести в стране порядок и справедливость, и в первую очередь, в верхах. Только им этого делать верхи и не дают. Более того, запрещают высказывать публично и своё мнение, отличное от официаль- ного.

Не тошно ли, господа хорошие, прислуживать на вымирание народа? Кто по Конституции имел право запретить избирателям голосовать – "против партий"? – Никто. Свободные выборы – есть высшая власть. И никто не имеет права ограничивать выборы чем бы ни было, наблюдая, как бесправный народ лишён возможности выдвигать своих представителей – депутатов, и не вправе проголосовать против навязанной обществу системы (против – нельзя!). – За обманутый и редеющий российский народ скорбно. С отменой нижнего порога явки на выборы этим самым отменён и нижний уровень признания легитимности власти. Власть взяла себе право – самоизбираться.

Народом нельзя управлять одним "кнутом", он должен быть крайним средством и только в справедливой руке.

Необходимо установить за исполнительной властью текущий контроль законодателей. Законодательную же депутатскую власть комплектовать не партийным вождям, под себя – а по Конституции на свободных независимых выборах.

…Не служа народу по чести, уйти должно по совести. Судимы же будете за бесчестье. Как вы – так и вам. Какой мерой мерите, такой и вам будет отмерено.

г. Вологда

Вячеслав ЛЮТЫЙ КОГДА СПЯЩИЙ ПРОСНЁТСЯ

Художественная правда в романе Евгения Чебалина "СТАТУС-КВОта"

Роман самарского писателя Евгения Чебалина "СТАТУС-КВОта" для современного литературного процесса вещь необычная. Более того, это произведение словно бы находится вне течения сегодняшней литературы. Но одновременно книга касается таких воспалённых до предела сторон русской жизни, что кажется: литература отходит в сторону, смотрит с опаской и завистью – и, в то же время, свысока – на этого "анфан террибля" и тайком учится у него панорамному взгляду на жизнь, нравственной стойкости и верности своему роду, своей земле…

Некие общие правила, в том числе и правила стиля, которые всё-таки существуют и теперь, во времена распада форм и падения эстетических критериев, мешают нашей традиционной прозе поднять вопросы, которые составляют смысловое ядро "СТАТУС-КВОты".

Стиль в романе Чебалина в достаточной мере неопрятный, невыдержанный, однако именно такая стилевая "взлохмаченность" даёт автору возможность жёстко входить в соприкосновение не только с реальностью, но и историей, и над-реальностью. Скажем, "мифологические" страницы книги включают в себя фрагменты ритмизованной прозы, которая несколько "приподнимает" повествование над привычным прозаическим рассказом и незаметно переводит события в сферу эпического, напоминая собой отголоски древних сказаний.

У Чебалина нет однозначно чёткого языкового стиля, но есть интонационный – экспрессионистский, что очень хорошо отвечает образной задаче автора: дать текст магматического жара, дабы среди читателей не осталось ни одного равнодушного человека, будь то доброжелатель или идейный ненавистник.

Но о чём же, собственно, книга?

О мистической и рациональной истории человечества; о горькой и стоической судьбе России; о противостоянии сил зла, приспособленчества, лжи – вере, верности своему долгу и любви, неистребимой силе русской родовой жизни.

Во многом это – конспирологический роман, поскольку в нём прослеживается идущая издревле нить тайного заговора против Руси, которая в своих лучших чертах воплощает мистическую Правду на земле.

С другой стороны, перед нами произведение фантастическое, соединяющее в круге действующих лиц древних богов различных эпосов, дающее картину борьбы мифологических персонажей с применением некоей цивилизационной, технологической оснастки в виде различных приборов и устройств.

Параллельно идёт рассказ о событиях двадцатого века – мятежах, войнах, ядерном взрыве – на фоне схватки мирного времени за утверждение безотвальной вспашки русских полей, что дало бы народу достаток и чувство хозяина на своей земле.

Жёсткие отношения между ГРУ и КГБ в начале 1960-х; сверхъестественные способности главного героя повествования Евгена Чукалина; скрытая от посторонних глаз судьба маршала Жукова – это уже приметы остросюжетной литературы.

И, наконец, история еврейского народа, ведомого то силами добра, воплощенного в боге Энки, – то силами зла, олицетворённого в боге Энлиле.

Божественный баланс во взаимодействии света и тьмы – поддерживаемый Энки Статус-кво – подменяется Энлилем и его последователями на Статус-квоту. То есть квоту на пересмотр равновесия в свою, дисгармоничную пользу – в силу некоего, будто бы изначального, преимущества чёрной бездны над солнечным светилом.

Умение отличать Добро от Зла пронизывает практически все великие культуры. В романе боги, исторически отдельно существующие в разных религиозных традициях, объединяются в общий пантеон или сквозным образом перемещаются под иными именами из культуры в культуру. Но главными мистическими иерархиями для автора остаются фигуры шумерских и древнеславянских богов. И линией раздела между этими надмирными существами является духовная граница между Добром и Злом.

Её не ощущает первый человек Адам, и в этом он истинный наследник своего геномо-донора, бога Энлиля. Тогда как совестливый Ной оказывается нравственным наследником бога Энки. Так внутри еврейского племени, невидимо для посторонних глаз, существуют и борются друг с другом два взаимоисключающих принципа, которые были в незапамятные времена переняты у богов, посланцев планеты Нибиру…

Христианство несёт в себе отголосок этой борьбы, упоминая о последних временах, когда иудеи примут крещение и уверуют. Впрочем, для современного читателя подобные сопряжения – почти схоластика. Однако на страницах "СТАТУС-КВОты" возникают образы предметные и узнаваемые. С одной стороны, психоаналитик КГБ Лев Дан, вросший в русскую культуру и сохранивший ей верность даже ценой собственной жизни. И, напротив, подросток Миша Аронсон, говорящий на дворцовой площади 9 января 1905 года умирающему казаку: "Вам никогда не одолеть нас. Мы верх возьмём, и всё ваше станет нашим. Знаешь почему? Вы, дураки, жалеете чужих. А надо жалеть и спасать только своих".

А ведь Дан тоже спас "чужого" – русского Евгена Чукалина, не донёс на спецназовца Кострова, пожалел "не своих" жителей городского квартала, которых хотели подвергнуть психотронному облучению…

Вообще для Чебалина характерно очень тёплое отношение к союзникам славян. Это и армянин Григорян, и еврей генерал ГРУ Сахаровский. Одновременно автор приводит положение из древнего арийского кодекса, которое гласит: свой родич, преступивший внутренний лад, страшнее врага, потому что враг может лишь убить, а предатель – разрушить равновесие рода.

Таких, как говорит Чебалин, "социальных приматов" на страницах книги достаточно. Не будь их столь много, любая тайная война против России была бы обречена на поражение. И никогда не случилось бы то, о чем сегодня с горечью думают многие: "Самое главное, что нам удалось – встроить в ваш народ ген страха, зависти и неуверенности в себе". Вот почему наиважнейшей приметой романа становится нетерпимость к русскому предательству.

Ненавистники России стремятся разделить русских по идеологическому принципу, всячески выделяя линии раскола национального самосознания – "Ведизм" и "Православие", "Европеизм-западничество" и "Славянофильство". Именно здесь русские предатели перекликаются с дураками и неистовыми ревнителями идеи, которые забыли о любви к ближнему и родному. Забыли о близости по крови, по сердечной привязанности, по чести, по состраданию к униженному и оболганному отечеству.

Книга Евгения Чебалина многому учит, и в первую очередь – пониманию того, что же произошло с Россией в минувшие столетия, в двадцатом веке, и что происходит с ней сейчас. Этот горький и содержательный урок преподнесён читателю на языке художественных образов, стилистически небезупречных, но обжигающих своей, интуитивно чувствуемой, правдой.

Кто-то может сказать, что все исторические построения в романе – не более чем продукт воспалённого авторского воображения. Однако известно: наибольшая уловка сатаны состоит в том, чтобы убедить человека, что дьявола не существует.

"Мне надо знать, – говорит главный герой романа Евген Чукалин, – зачем в двадцать втором лучших крестьян расстреливали и угоняли на смерть в болота Сибири?

Кто и зачем поочерёдно подкармливал Германию и СССР во время войны, пока мы друг другу глотки грызли?

Зачем у нас столько денег идёт на ракеты и бомбы, которыми можно двенадцать раз угробить весь земной шар, а моя мать не в состоянии на зарплату отца купить себе новое пальто, а сестрёнке зимние сапоги?

Почему мы почти задаром гоним за бугор нашу нефть и газ, обкрадываем будущие поколения, но встречаем штрафами и партийным лаем любую высокую технологию?

Я хочу знать, кто людоедски держит мою страну в клетке нищеты и пофигизма, кто гробит в ней здравый смысл?"

Эти резкие, гневные вопросы лежат в реальном основании книги. Они пронизывают толщу народную, их невозможно игнорировать или закрыть грубоватой остротой. Глухой ропот, идущий от поверхности земли, достигает, кажется, до неба. Однако земные цари не научились различать добро и зло.

Впрочем, книга Чебалина не для них. Её задача – разбудить спящую волю русского человека и вернуть ему родовое чувство. И тогда дитя, зачатое в любви, не отринет отчую землю, а по праву сочтёт её своей…

Чебалин Е.В. СТАТУС-КВОта. Роман. М., 2010. Изд-во “Голос-Пресс”.

Книга продаётся в киоске на Комсомольском, 13.

Тел. 8-499-246-11-87.

Илья КИРИЛЛОВ «ЧУДЕН ДНЕПР...»

Исторический роман как энциклопедия современной жизни

Издательство "Терра" выпустило в свет роман Виталия Амутных "Русалия", и сразу по прочтении трудно найти слова, которые позволили бы прикоснуться к сущности книги. Но можно определённо утверждать, что после прохановского "Господина Гексогена" ни одно из современных произведений, написанных на русском языке, не производило впечатление столь разительное.

Я читал ранние книги Амутных: "Дни на излёте безумия" и "Овское царство" – в прилежном ученичестве невозможно было распознать грядущего большого художника. Качественный скачок Амутных, мощный, никак не чаянный, повергает в замешательство и затрудняет разбор книги. Мы имеем случай, пожалуй, столь же непредвиденный, столь же необъяснимый, как, скажем, появление поэмы Венедикта Ерофеева "Москва – Петушки".

Всё ли исчерпывалось совершенствованием мастерства? Или напряженнейшая внутренняя работа предшествовала рождению "Русалии"? Или художественный дар развивается по неведомым законам, которые мы никогда не постигнем?

Обратимся тогда к обстоятельствам, доступным нашему зрению.

"Русалия" – исторический роман, охватывающий обширную эпоху Древней Руси. Действие начинается незадолго до гибели князя Игоря и завершается победой над Хазарским кага- натом возмужавшего Святослава.

Редкий исторический роман представляет столь зримо обычаи, бытовой уклад, нравственный закон и человеческие характеры, неизменные, конечно, но с теми особыми "поправками", которые вносит в них та или иная эпоха. Можно указать на богатейший язык романа, включающий несметную россыпь славянизмов, но живой, органичный, лишённый каких бы то ни было стилизаций. Можно указать на совершенство композиции… И всё-таки это обстоятельства, призванные выткать лишь внешнюю оболочку художественного произведения.

Какие усилия прилагают порой авторы, стремясь оживить своих героев: тщательнейшим образом описывают поступки, рисуют красочные портреты, конструируют многословные диалоги, – и не достигают искомого результата. Перо Амутных обладает счастливым свойством: судьбы его героев, обозначенные даже скупо, начинают жить в читательском сознании в соответствии с внутренней логикой произведения. Человек, однажды встреченный, заслонённый потом вереницей новых событий и образов, никогда не забывается, – и судьба его через десятки страниц, через долгие годы, если принять во внимание сжатость времени в историческом произведении, не перестаёт волновать. Когда в очередной раз он возникает в повествовании, воспринимаешь его как человека давно знакомого, чей характер и душу сберегла память сердца.

Различнейшие чувства вызывают герои книги: восхищение и брезгливость, сочувствие и злорадство, солидарность и презрение, – никогда безразличие. "Русалия" – не расчётливая и находчивая конструкция, а мир, воскрешённый через столетия художником безоглядным и бескорыстным в своём расточительстве душевных и физических сил. (Как критик, я не могу удержаться от сравнения: какие ничтожные, фальшивые именно в силу энергосбережения исторические повествования поставляют на книжный рынок Вл. Сорокин, Л.Юзефович, Б.Васильев, эти "скупые нищие жизни".)

Тем не менее было бы противоречием сущности книги ограничиться славословием её художественных достоинств, было бы непростительным подлогом уклониться от рассмотрения её морально-исторической составляющей. Пером Амутных движет в первую очередь моральная страсть. Это коренным образом отличает его от тех многочисленных авторов, кто обращается к истории ради поиска загадочных сюжетов, кто совершает бегство в прошлое от беспощадных вызовов современности. Амутных углубляется в прошлое, ни на минуту не забывая о настоящем, более того – ради настоящего, чтобы проследить истоки, обнажить сегодняшнее положение дел.

Вместе с княгиней Ольгой он отправляется в Константинополь.

Ольгу подтолкнули к этой поездке, используя её властолюбие, ввели в заблуждение, будто отношения византийского императора Константина и его супруги безнадежны и будто к ней, вдовой княгине русов, Константин неравнодушен. Однако, сразу по прибытии умная, зоркая, но мало склонная к лицемерию Ольга сталкивается с дипломатическими каверзами, придворными интригами, прикровенным глумлением. В глубине души негодуя и всё-таки надеясь на личную встречу с императором, она терпеливо сносит унижения. Снисходительно-насмешливый приём уязвляет русскую княгиню в самое сердце. Не исключено, что именно этот смертельно-тяжёлый урок уберёг Русь от дальнейшего распространения секты христопоборников, по крайней мере, даже если принять точку зрения о личном крещении Ольги, то Святослава, сына-подростка, она отдала на воспитание русскому волхву.

Для автора путь в Константинополь – это возможность самым пристальным образом вглядеться в жизненный и духовный уклад визан- тийцев, лукаво и настойчиво навязывающих свою веру Киеву. Всюду поклонение Христу и – роскоши, ставшей фальшивым мерилом духовного величия. Всюду лицедейство, прикровенная жестокость и открытое угодничество – метастазы коварной, неизбывной моральной коррупции, пронизавшие организм империи.

Знаток и ценитель античности, автор пытается разглядеть в греках византийского периода ту удивительную гармонию духа и тела, которая породила неповторимую культуру Древней Эллады. Но греки выродились: тучными, преющими сделались их тела и столь же тяжёлым, одышливым стал их дух. Чужая религия не обогатила души, а сделала изворотливыми, склонными к самоинсценировке.

Вместе с императором, которого окружение обрекло на тайное медленное убиение, от чего он не в силах уже защищаться, автор отправляется в прославленный монастырь имени страстотерпца Афиногена.

Константин оказывается среди служителей религии, которой всегда укрывался, избегая вмешательства даже там, где зло торжествовало, надеется найти успокоение и оправдание своей клонящейся к закату жизни. Но в монастыре царит та же лживая, льстивая атмосфера. Монахи присягают аскезе, и, действительно, на столе постные яства, однако их обилие, самое их приготовление обнаруживают такую изобретательность, такую кулинарную изощрённость, что соблазнился бы и самый прихотливый эпикуреец.

Монахи клянутся, что евангельское смирение – это последняя истина, а возникает какое-либо подобие философического спора, за благообразной полемикой то и дело брызжет желчь и нетерпимость, и никто, особенно в присутствии императорской свиты, не уступит, не признает свою неправоту. Но главное, как беспредметен диспут, как далек он от искания истины – религиозной или какой бы то ни было, – и автор находит для него уничтожающее определение: суемудрие.

Константину кажется, что он во сне, липком и нескончаемом… Вдруг возгласы несогласия стихают, за столом устанавливается подозрительное единение – и это заставляет василевса очнуться. Монахи говорят о бывшем собрате, решившим служить богу не в благоустроенном монастыре, опутанном человеческими страстями, а в далёком холодном гроте, подобном укрывищу зверя. И будто в насмешку над "не суди, да не судим будешь", единодушно упрекают его в гордыне, бесноватости, отпадении от церкви, приводят в свою пользу изречения апостолов. Константин, уже в объятиях мягкой, снисходительной смерти, кратко задерживается на мысли, какие безбрежные возможности для фарисейства таятся в Евангелии, сурово фарисейство осуждающем. Он желает добраться до монаха-отшельника, его настойчиво отговаривают. Императору стоит немалых усилий настоять на своём. Его дальнейшее восхождение и его предсмертное, полуреальное-полуфантастическое общение с отшельником – одна из лучших страниц в современной литературе.

Всё вышесказанное не должно ввести нас в заблуждение. Это лишь эпизод книги, и "Русалия" ни в коей мере не исчерпывается полемикой с христианством. Рискну утверждать, что, в сущности, этой полемики не существует. Достаточно вспомнить имя Розанова, чтобы прояснить, о чём идет речь. Как известно, он всю жизнь вёл острую, запальчивую тяжбу с христианством, – и оказался незаметно втянутым в орбиту христианских идей и образов. Можно обратиться к другим примерам: к литературе раннего соцреализма. За внешним, подчас ожесточённым отвержением таилась внутренняя христианская мотивация. Неслучайно возник в литературоведении своеобразный термин "жития красных святых".

В "Комментариях" Георгия Адамовича среди прочих точных наблюдений записано следующее: "У нас, в нашей культуре, да и вообще на Западе, – есть только две большие темы: христианская и эллинская".

Но легко говорить об "эллинстве", трудно творить. Удивителен факт, что через тысячу лет после "днепровской купели", после сотни поколений, чей взор и слух (архитектура храмов, звон колоколов), и самое сознание подвергались поистине тоталитарному воздействию, – удивительно, что в русской среде возникают явления, вполне свободные от увечий духовного плена. Амутных создаёт произведение, внутренний мир которого не связан сомнительными ценностями.

Автор родился и живёт в Днепропетровске. И есть нечто символичное в том, что на Днепре, где совершилось безотчётно-насильственное крещение Руси, родилась иная весть – ясное и уверенное убеждение в пагубности чужой веры, развенчание предательства исконных святынь.

Христианство – искуснейшая выдумка иудеев, соблазнившая всемирное плебейство с его обидами и страхами заявленной жалостью, милосердием, обещанием бессмертия… Специфическое родство христианства тревожило Отцов церкви (Иоанн Златоуст, "Против иудеев"); предпринимались попытки то размежевать жестоковыйный "Закон" и милосердную "Благодать", то установить удобоваримую взаимосвязь между ними. Самая мысль, крадучись отверженными тропами мировой культуры, постоянно сопровождала христианство, пока не обрела достаточного заряда для ослепительной вспышки под пером Фридриха Ницше. "Христианство можно понять единственно в связи с той почвой, на которой оно выросло, – оно не есть движение, враждебное иудейскому инстинкту, оно есть его последовательное развитие, силлогизм в его логической цепи, внушающей ужас".

Ницше, конечно, присутствует в романе, как присутствует он во всей новой культуре мира. Словно стремительная ночная гроза, столь многое осветившая во мраке, столь многое омывшая, так что отчётливее сделались и дневные очертания, изменившая самый состав атмосферы. Но подчеркнём важнейшее обстоятельство: не будь в истории мира Ницше, эта книга, пожалуй, оказалась бы слабее, но и только. Её рождение, как рождение органического явления, неизбежное, помимо pro et contra человеческой воли. Всё, что отрицают христопоклонники, – здоровье, удачливость, физическую красоту и силу, гордость, военную доблесть, чувство власти, – всё находит ликующее торжество на страницах романа в образе Святослава и его воинства.

Это дивные страницы романа – яростный светлый мир, слишком благородный, чтобы распознать в полной мере опасность надвигающейся эпидемии, принесшей морально-психический слом народной души.

Воцарение христианства помимо прочих многочисленных подлогов породило ещё и величайшую ложь о так называемом "язычестве". Автор делает на этот счёт едкое и умное замечание: "Язычество… это клеймо выдумали глобалисты своего времени".

Русские боги оболганы, память затоптана, в лучшем случае они кажутся нам персонажами из какой-то далёкой сказки. О духовной, ведической религии предков мы знаем лишь понаслышке. Амутных включает в роман обширнейшую картину религиозно-духовных представлений, существовавших среди славян, решаясь воскресить Рода, Перуна, Велеса. Вслушиваясь в многочисленные заклинания и молитвы, чувствуешь огромную поэтическую силу, задевают описания обрядов, в частности, погребального обряда воинов, павших на поле битвы. Конечно, веру, желанную Амутных, над этими страницами не обретаешь, но душа, вместившая в себя всё, что "чудь начудила, да меря намеряла", запеленутая во мглу христианства, всё-таки отзывается какой-то неясной родственной дрожью.

Отдельного слова заслуживает описание Амутных Итиля, вонзившегося в поистине неразумных хазар, как клещ, парализовавший их волю. Под хитроумным управлением иудейской верхушки, питающей себя не только золотом купцов, но прежде всего жизненными соками основного этноса (об этом без обиняков писал, в частности, в "Зигзаге истории" талантливейший и пристрастный историк Лев Гумилёв, сын расстрелянного поэта, оказавшегося неуместным при зарождении нового каганата).

Итиль преисполнен роскоши и всё равно ненасытен в ней, пронизан изощрённой и всё равно неутолимой похотью. Ещё прежде, чем Святослав возносит над Итилем карающий меч, Амутных обрушивается на город-паразит всей мощью своего художественного таланта – с глумом почти гоголевским, с собственным обостренным психологизмом.

У Амутных редкое качество вести свою мысль к последним выводам, не останавливаясь в нерешительности.

Отвергающий христианство, уязвлённый рабовладельческой, тоталитарной сущностью иудейского каганата, автор ставит под сомнение общепринятое представление о богоизбранности евреев. И здесь обнаруживается его великолепное знание Библии, ибо никакой другой источник не содержит столько разоблачительных замечаний о евреях, как их собственный эпос.

На первый взгляд, бесстрашие Амутных может показаться наивным: бороться с мифом, взращённым гордыней и расчётом, не имевших аналогов в мировой истории, тысячелетиями лукаво и ожесточённо оберегаемым. Но разве существуют области, запретные для художественной воли?

Помимо религиозного аспекта, я думаю, здесь имеет место столкновение различных типов психо-физиологического восприятия жизни: еврейского – плотоядного, чувственного, и славянского – идеалистического, мечтательного. Из этого столкновения, из этого неприятия одного жизненного стиля другим и проистекает тот длительный конфликт в отечественной литературе, который никогда не разрешится к взаимному удовольствию. Помимо различий в эстетике, помимо серьёзных отличий в этических оценках тяжба идёт за подчинение русского слова одному из двух несовместимых мировосприятий, и, кажется, обе стороны не склонны строить иллюзий насчёт примирения.

В подзаголовке к рецензии я сказал об "историческом романе как энциклопедии современной жизни". В кроваво-жирном Итиле, в описаниях бесчеловечных механизмов его обогащения разве не вспомнит читатель о "Черкизоне" и о "городе золотых унитазов" в целом? Дотошно воссозданная атмосфера сребролюбия и уюта, одерживающая верх над воинской доблестью, личной отвагой, честью, т.е. в конечном счёте над сущностью аристократических ценностей, – разве не почувствует читатель родство той эпохи эпохе нынешней?

Ни одной книге в истории человечества не удалось встать вровень с жизнью, никакому искусству не дано отразить жизнь во всей её полноте. Но возникают изредка такие счастливые исключения, когда книга по многообразию и естественности как бы максимально уподобляется жизни, и тогда в произведении свободно и органично уживаются хладнокровно-эпическое повествование и язвительная сатира, перо кристаллизует знания о высшем, духовном, и по головокружительной траектории возвращается к злободневности, к тому, что мучит и забавляет, по слову Блока.

Такова "Русалия" Амутных, воистину roman-fleuve. И это всего толика открытий, намёков, заблуждений, загадок, которые таятся в этом глубоком, неохватном, как Днепр, романе, – одном из редких, чудесных явлений русской словесности.

ХРОНИКА ПИСАТЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ

II ЛИТЕРАТУРНЫЙ ХОД

Группа российских писателей из Нижнего Новгорода, Москвы, Санкт-Петербурга побывала недавно в Сарове. Визит состоялся в рамках II Большого литературного хода Нижегородской области.

В программе Литературного хода – встреча с работниками культуры Сарова, с руководством города и депутатами. Писатели приняли участие в церемонии открытия памятной доски, посвященной жизни в Балыкове известного русского писателя Бориса Зайцева, которая будет установлена на камне возле часовни в Балыкове. Кстати, участники I Большого литературного хода в Сарове принимали участие в закладке этой часовни в 2006 году, а теперь они увидят уже действующий храм.

А вечером российские писатели встретились с любителями литературы на вечере в Доме учёных. Во встрече приняли участие один из старейших русских писателей Семён Шуртаков, прозаик Николай Коняев из Санкт-Петербурга, поэт Анатолий Парпара из Москвы, секретарь Союза писателей России, главный редактор журнала "Новая русская книга" Сергей Котькало, главный редактор нижегородского журнала "Вертикаль" Валерий Сдобняков и другие.

Кроме того в Арзамасе состоялся областной литературный семинар для начинающих поэтов, прозаиков и публицистов из Арзамаса, Кстова, Сарова и других городов и поселков Нижегородчины.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПРЕМИИ

В небольшом районном городке Бежецке Тверской области в День города прошло вручение сразу двух литературных премий – имени Вячеслава Яковлевича Шишкова ( Бежецк – родина романиста) и имени Николая Гумилёва (под Бежецком было имение матери поэта, здесь похоронены и мать и дед и прадед его, здесь им написаны некоторые стихи).

Первая премия вручена прозаику, чья творческая жизнь связана с Сибирью, Валерию Мурзакову, за книгу "Полина. Повести о любви". Вторая – тверскому литературоведу, доктору филологических наук, многолетнему организатору Гумилёвских чтений в Тверской области Валерию Редькину.

Если премия Шишкова вручалась уже шестой раз, то Гумилёвская – впервые.

В Бежецке в Центральной библиотеке имени В.Я. Шишкова прошёл творческий вечер Валерия Мурзакова.

ШУКШИНСКИЕ ДНИ

25 июля в Алтайском крае завершился Всероссийский фестиваль "Шукшинские дни на Алтае". В этом году основные мероприятия фестиваля проходили под знаком нескольких юбилеев – 65-летия Победы, 35-летия фильма "Они сражались за Родину" и Года учителя.

По традиции Шукшинские дни на Алтае, получившие всероссийский размах, включали в себя самые разножанровые мероприятия.

Поговорить о литературном таланте Василия Макаровича можно было с известными писателями в краевой библиотеке им. В.Я. Шишкова. Здесь на "литературном перекрёстке" участники встречи вспоминали произведения Шукшина, рассуждали, чем дорог наш земляк и его творчество для России. В этом году на Алтай приехали лауреат национальной литературной премии "Большая книга" Владимир Костин из Томска и обладатель Большой литературной премии России Анатолий Байбородин из Иркутска.

Поклонники Шукшина-киноактёра побывали на творческих встречах со звёздами театра и кино: народной артисткой России Ларисой Малёванной, народным артистом России Алексеем Петренко, заслуженным артистом Республики Казахстан Владимиром Толоконниковым, заслуженным артистом России Андреем Ташковым, режиссерами Константином Одеговым и Юрием Шиллером. В течение трёх дней в Барнауле и Бийске показывали фильмы-участники кинофестиваля.

Не менее насыщенная программа была подготовлена в Сростках. Открылся Шукшинский праздник в родном селе Василия Макаровича персональной выставкой художника Владимира Раменского во Всероссийском музее-заповеднике В.М. Шукшина. В экспозицию вошло более 80 работ художника, как из собственного архива автора, так и из фондов художественного музея Алтайского края, из фондов музея-заповедника В.М. Шукшина. Центральное место в экспозиции займёт иллюстративный материал, выполненный мастером к сборникам рассказов Шукшина, графические рисунки к подарочному изданию рассказа "Далёкие зимние вечера", собрание сочинений В.М. Шукшина в 8-ми томах. Большой раздел выставки посвящён "Алтайским сказкам", основой которых стал литературный материал. Также представлено несколько работ художника по мотивам повести Валентина Распутина "Живи и помни", серия графических рисунков, созданных во время творческих экспедиций по стране.

Начальник управления Алтайского края по культуре и архивному делу Анатолий Ломакин назвал выставку большим событием шукшинского праздника. "Я должен сказать, что художников у нас, на Алтае, много, а тех, кто отдаёт себя любимому делу в книгоиздании – единицы. И во главе этого дела стоит, конечно же, Владимир Александрович Раменский. Самая глобальная работа выполнена им в прошлом году, когда впервые за всю мировую историю издания шукшиниады мы выпустили 8-томное собрание сочинений, приближённое к академическому полному собранию. Это уникальный труд. И сегодняшняя выставка уникальна и потому, что прослеживает историю оформления книг. Это очень важная и нужная работа, потому что от неё зависит восприятие книги читателем", – подчеркнул Анатолий Ломакин.

Затем на стадионе села Сростки открылся песенный фестиваль "В гостях у Шукшина". В нём приняло участие около 30 коллективов и исполнителей из Алтайского края, Кемеровской, Новосибирской областей, других регионов России, а также из Республики Казахстан. Также в этот день в Сростках состоялся фестиваль самодеятельных театральных коллективов и чтецов "Театральная околица", а в мемориальной модельной библиотеке им. В.М. Шукшина – встреча с писателями.

Заключительное мероприятие фестиваля – художественно-публицистическая программа "Уроки Шукшина" – состоялось 25 июля на горе Пикет. По предварительным данным, в этот день мероприятие посетило около 6 тысяч человек. С самого утра в Сростки начали съезжаться гости из Алтайского края и близлежащих регионов Сибири. И даже погода, почувствовав праздничную атмосферу, подарила всем собравшимся на Пикете солнечный и яркий день.

Художественная публицистическая программа была построена в форме уроков: культуры, литературы, истории и кино, а завершающим стал урок Нравственности и Правды.

Открыл программу губернатор Алтайского края Александр Карлин. "В 34 раз благословенная сростинская земля собирает здесь на горе Пикет, тех, кто помнит, знает и чтит память нашего великого земляка – писателя, сценариста, актера, кинорежиссера Василия Макаровича Шукшина. Сегодня, 25 июля, Василию Макаровичу исполняется 81 год. Я намеренно говорю "исполняется", потому что мы рассматриваем его как человека, живущего среди нас, рядом с нами, разделяющего с нами все наши заботы и тревоги, надежды. Мы рассматриваем его как нашего современника, который заставляет нас ставить перед собой амбициозные задачи, связанные с развитием Алтайского края и всей великой России", – отметил Александр Карлин.

Писатель из Казахстана Александр Егоров считает, что все произведения Шукшина наполнены великим смыслом и содержанием. "Многим известным писателям в разных городах установлены памятники, но то, что происходит в Сростках, это удивительно. Памятником Василию Макаровичу, по сути, является всё село Сростки, и гора Пикет, и река Катунь. Такого в мире ещё не было…" – отметил Александр Егоров.

По традиции на горе Пикет были объявлены имена призёров XII Всероссийского Шукшинского кинофестиваля. Главную награду кинофестиваля получил фильм "Воробей" режиссёра Юрия Шиллера.

Дипломы XII Всероссийского Шукшинского кинофестиваля также были вручены: народному артисту России Алексею Петренко – за верность традициям русской национальной культуры, народной артистке России Ларисе Малёванной – за воплощение ярких женских образов, заслуженному артисту Республики Казахстан Владимиру Толоконникову – за самобытный актёрский талант, режиссеру Константину Одегову – за утверждение нравственных ценностей в современном кинематографе, актрисе Янине Лакоба – за успешный актерский дебют. Дипломами кинофестиваля также отмечены фильмы "Поп" (по роману В.Сегеня) и "Видримасгор или история моего космоса".

НА КИНБУРНСКОЙ КОСЕ

Николаевская земля стала местом слёта представителей детско-юношеского Ушаковского движения – с 15 по 25 июля здесь по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла прошли II Международные "Ушаковские сборы", приуроченные 265-летию со дня рождения Святого праведного воина Фёдора Ушакова – непобедимого адмирала флота.

Такие дружеские встречи стали уже традиционными – год назад Сборы впервые прошли в республике Мордовии, в местах, где провёл последние годы жизни и упокоился прославленный флотоводец. В этот раз эстафету воодушевлённо подхватил Николаев – город корабелов, чья история всегда была неразрывно связана с морем, флотом, великими адмиралами, среди которых особое место занимает Фёдор Фёдорович Ушаков.

Принять участие в Сборах съехались ушаковцы из Волгограда, Москвы, Николаева и Николаевской области. Первый день ребята провели в Николаеве – побывали на обзорной экскурсии по городу, посетили Музей судостроения и флота, Музей адмирала С.О. Макарова и Национальный университет кораблестроения, их тепло принимали в Заводском доме детского и юношеского творчества. Ароматными персиками и ухой на берегу реки встретили гостей в приветливом Радсаде, а затем все ушаковцы, по благословению митрополита Николаевского и Вознесенского Питирима, отправились в православный лагерь имени Ф.Ф. Ушакова на Кинбурнской косе, где их ожидала не менее насыщенная программа.

На Кинбурне, который помнит победы Ушакова и Суворова, состоялось торжественное посвящение ребят в юных ушаковцев с принятием присяги и вручением настоящих морских гюйсов. Ребят благословил руководитель православного лагеря игумен Елевферий, поприветствовали председатель Союза писателей России, председатель Центра Фёдора Ушакова Валерий Николаевич Ганичев, главный редактор журнала "Новая книга России" Сергей Иванович Котькало, главный редактор детского журнала "О Русская земля!" Марина Валерьевна Ганичева, председатель Николаевского духов- но-просветительского центра им. Ф.Ф. Ушакова Галина Васильевна Бушуева.

Впереди у ушаковцев – конкурсы художественного творчества, викторины по истории флота, духовные беседы, отдых на берегу Чёрного моря… Надеемся, что всем участникам "Ушаковских сборов" понравится гостеприимный Кинбурн, и эта встреча послужит делу укрепления дружбы братских славянских народов.

РУССКИЙ МИР НЕ ОЗНАЧАЕТ "РОССИЙСКИЙ"

15 июля 2010 года состоялась беседа Предстоятеля Русской Православной Церкви с представителями средств массовой информации Украины. В преддверии визита на Украину Святейший Патриарх Кирилл ответил на вопросы журналистов.

(Материал дан в сокращении)

– В качестве вводных слов я бы хотел сказать о своих впечатлениях после первого визита – настолько я был тронут всем тем, что я увидел и прочувствовал на Украине.

Меня поразило, что, несмотря на сложный политический контекст, на противоречия, которые существуют в украинском обществе, абсолютное большинство народа хранит православную веру и духовные ценности, которые эта вера и определяет. Это те же самые ценности, которые хранят в России, Белоруссии, Молдове и в других местах. Это те ценности, которые и очерчивают параметры очень важного культурного и цивилизационного понятия, которое я бы сформулировал как Русский мир.

Для украинцев хочу подчеркнуть, что Русский мир не означает "российский". Тем более это не мир Российской Федерации. Это тот самый мир, который вышел из нашей общей купели – Киевской купели Крещения. Это тот самый мир, который существует на уровне веры, интеллекта, духовности и культуры. От того, что кто-то отрицает этот мир, ничего не меняется: этот мир существует, это объективная реальность. Я прикоснулся к этой реальности и почувствовал всю силу того удивительного духовного и культурного явления, которое порождено Православной Церковью. Вот это самый сильный опыт переживания.

Я с радостью снова еду на Украину. ...И хотел бы, пользуясь случаем, сказать, что Украина очень близка моему сердцу по многим причинам. Но самая главная причина – это сила веры, это сила религиозного чувства, это чистота и естественность проявления этого чувства. Дай Бог сохранить людям эту веру, а вместе с ней и замечательную духовную традицию Киевской Руси.

– (Телеканал "Интер") Ваше Святейшество, не секрет, что на Украине и в России имеют место так называемые социальные болезни. Какова роль Церкви сейчас? Может ли эта роль быть гораздо более сильной, для того чтобы бороться с гордыней, со стяжательством, с жадностью?

– В этом-то и заключается, в первую очередь, социальная роль Церкви. Мы сегодня не ограничиваем себя только работой с личностями, и мы не ограничиваем проповедь Церкви только проповедью индивидуальной нравственности. А почему? А потому, что история показала: если мы работаем только с человеком, но не занимаемся социальным измерением, то мы упускаем из вида, из пастырского внимания главное – как внутренний мир человека реализует себя в социуме. Конечно, из сердца, как говорит Писание, исходят злые помыслы. Жадность, гордыня, злоба, раздражительность, ревность, зависть – огромное количество проблем душевных – возникают там, в сердце, но выплёскиваются-то они наружу. Мы их можем наблюдать в масштабах страны, в масштабах общества – как, допустим, проблемы в экономике, когда вдруг криминал начинает разрушать, как раковая опухоль, здоровую ткань экономической жизни, разрушать общество. В политике – когда политики занимаются не тем, чтобы объединять людей и служить им, а разделяют людей во имя своих узких политических интересов. А что в результате? А в результате вздыбливается национальная жизнь, ломаются судьбы, разрушаются семьи – ведь когда наступает острый политический кризис, он проходит по человеческим судьбам…

Отчего все это? От внутреннего состояния. Человек, воспитанный в ответственности пред Богом, не сможет своё внутреннее зло проецировать на общественную, политическую, экономическую жизнь, на законодательную область – ведь как тесно она связана с нравственностью.

Вот почему сегодня Церковь говорит, что она идёт по миру, держа в руках крест Господень. А что такое крест? Это пересечение вертикального и горизонтального измерений. Вертикальное измерение – это внутреннее измерение человека: человек и Бог. А горизонтальное – это участие человека в общественной жизни. Поэтому ни в коем случае нельзя входить в индивидуалистический морализм и говорить: "Всё, что касается общества, нас не интересует – мы только человеком занимаемся"; как нельзя говорить и другое, что сегодня нередко присутствует в мировом христианстве: "Мы занимаемся общественными проблемами, а личная жизнь – это личная жизнь человека; там его свобода, там он сам все определяет". Православная Церковь ни в коем случае не выступает против свободы личности, но призывает человека к такому развитию, когда свобода реализовывалась бы в рамках нравственной ответственности человека пред Богом.

– (Первый национальный телеканал) Наше современное общество называют обществом потребителей. Что Церковь делает для того, чтобы духовные ценности возобладали в человеке над материальными?

– Вы очень правильно сформулировали вопрос – почти так, что мне и отвечать нечего. Потому что, с одной стороны, материальное потребление – это естественное стремление человека: если человек не будет заботиться о материальном потреблении, он погибнет. Эта потребность заложена в наших инстинктах – мы должны есть, пить, одеваться, заботиться о продолжении человеческого рода. Это все связано с выживанием человека, и ни в коем случае Церковь не может занять некую отстраненную, морализаторскую позицию: "знаете, не думайте обо всём этом". Особенно сегодня, когда ещё так много в наших обществах людей бедных, когда речь идёт порой о том, что люди недоедают, когда у них не хватает денег на самое основное. Я уж не говорю о полноценном образовании, медицинском обслуживании, полноценном отдыхе, о культурной жизни... И поэтому Церковь не может сегодня говорить: "Знаете, это все плохо". А вот против чего Церковь выступала, выступает и будет выступать? Она выступает против того, что святые отцы называли "похотью плоти" – это когда доминантой человеческой жизни становится потребление. Вот тогда похоть (а похоть – это болезнь, это нарушение внутреннего баланса) становится господствующей в человеке. Такой человек заботится только о материальном, духовное измерение уходит. Очень важно, чтобы человек, особенно современный, помнил удивительные слова Спасителя: Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душу свою погубит? Нужно золотыми буквами написать и повесить эти слова в каждой комнате, особенно в гардеробных комнатах некоторых богатых людей. Ведь какая польза человеку – весь мир приобретать, а душу свою погубить?...

– (Первый национальный телеканал) Является ли, на Ваш взгляд, массовая культура, поп-культура угрозой нравственности нашего современного общества? Что сделать, чтобы молодёжь оставить нравственной и привить духовность, которая сегодня так зыбка и так легко утрачивается?

– Мы используем слово "массовая культура", часто не задумываясь о том, что это означает. Нам кажется, что массовая культура – это культура масс. Это совсем не так – культура масс называется "народная культура". Термин "массовая культура" возник в то же самое время, когда появился термин "средства массовой информации". Почему? Потому, что массовая культура – это та культура, которая тиражируется средствами массовой информации и коммуникации, которая в основном живёт за их счёт. Возьмите любое направление массовой культуры: если вы средства массовой информации уберёте – и явления нет.

Поэтому очень важно помнить, в первую очередь средствам массовой информации, что не всякое проявление так называемой культурной жизни человека достойно того, чтобы к этому проявлению приобщать десятки и сотни миллионов людей. Культура – я об этом много раз уже говорил – призвана взращивать человека, культивировать человеческую личность. Откуда происходит слово "культура"... Религиозная культура – то, что взращивает, и то, что связывает человека с Богом; отсюда и слово "культ". Так вот, что очень важно понимать? Если культура разрушает человеческую личность, это не культура, а антикультура, это бесовщина. И если средства массовой информации превращают это явление в массовое явление, то это беда. Поэтому здесь требуется огромное внимание тех, кто влияет на средства массовой информации, тех, кто их поддерживает, но, в первую очередь, самих ответственных работников средств массовой информации – для того чтобы уметь различать духов, чтобы греха на душу не брать.

Конечно, сейчас мы живём в информационно едином мире: можно не брать грех на душу на Украине, это произойдёт в другой европейской стране, но все это во мгновение станет известно и на Украине, и в России. И здесь нельзя поставить никаких преград, и ставить не нужно, но я думаю, что мы должны через средства массовой информации воспитывать людей в понимании того, что опасно для их духовной жизни, а что полезно.

Это конечно, в первую очередь, роль Церкви. Но если Церковь будет опираться на средства массовой информации, то и её слово тоже станет массовой культурой.

– (ТРК "Украина") Ваше Святейшество, в свое время Вы, говоря об украинской политике, говорили, что любая вдумчивая политика в Украине невозможна без гармонизации интересов украинского общества в системе базовых ценностей. Скажите, пожалуйста, какие именно базовые ценности Вы имели в виду и каким образом, по-Вашему, возможна эта самая гармонизация Украины?

– Что касается базовых ценностей, это те ценности, которые рождены нашей верой, потому что в духовной основе создания древнерусского государства, от которого произошли уже современные суверенные государства, в том числе и Украина, лежали религиозные ценности. Это матрица, которая сформировала мировоззрение людей, их мироощущение, систему ценностей; причем это та матрица, которая существует 1000 лет. Какие усилия предпринимались для того, чтобы её разрушить, особенно в постреволюционное время! Да и не только в постреволюционное, но и в дореволюционное…

И когда я говорю о необходимости сохранения базисных ценностей, я, в первую очередь, говорю о том, что нельзя разрушать эту матрицу народной жизни. Потому что если мы разрушим её, то перестанем быть русскими... украинцами, белорусами… Мы станем другими, у нас останется только название – Украина, Россия, Белоруссия, но мы станем другими. Это будет огромная цивилизационная катастрофа – как и в случае, если другие народы потеряют свою идентичность. Мир станет унифицированным и страшным, мир станет легко манипулируемым. Почему? Потому, что эта духовная культура, традиционная для большинства людей, является главным критерием для различения добра и зла.

Так вот, когда мы говорим о современной Украине и о современной России, мы должны понимать, что существует огромное количество вызовов этим ценностям. Часто они связаны с политической ориентацией, с культурной ориентацией, с влиянием других культур на национальную жизнь. Для того чтобы сохранить в единстве народ (в данном случае мы говорим об Украине), важно сохранить базисные ценности и на основе этих базисных ценностей гармонизировать те слои общества, которые впитали в себя более поздние культурные влияния и которые, во-первых, иногда настаивают на этих культурных различиях, а, во-вторых, хотят эти культурные различия распространить на другую часть украинского общества.

Для того чтобы страна сохранилась в единстве, царство не должно разделиться само в себе (см. Мк. 3, 24). При всём многообразии взглядов и предпочтений, в чём оно не должно разделиться? Именно в этих базисных ценностях. Тогда плюрализм не страшен: кому чай с молоком, кому с сахаром – выбирайте, что хотите.

Мы сохраняем единство как народ. Мы входим в семью других европейских народов не как ведомые, которые смотрят в рот другому, более сильному партнёру – мы входим как равноправные партнёры, носители собственного исторического и культурного кода…

– (ТРК "Украина") Ваше Святейшество, сейчас в Италии запрещают вешать кресты в школах, во Франции мусульманки уже не могут ходить в хиджабах в госучреждениях, в то время как в России, наоборот, вводят уроки основ православной культуры. Скажите, пожалуйста, какова с Вашей точки зрения идеальная модель сосуществования Церкви и государства?

– Сегодня европейские страны, в том числе Россия и Украина, провозгласили себя странами секулярными, где Церковь отделена от государства. Мы должны мыслить в этом конституционном поле. Есть люди, которые критически относятся к теме отделения Церкви от государства, и есть люди, которые относятся к этому весьма положительно. Но вне зависимости от частных мнений фактом является то, что современные европейские страны – страны секулярные. Мне кажется, что сейчас происходит очень опасное злоупотребление и термином, и понятием.

Что означает секуляризм и как он возник? Он возник как политическое явление в Западной Европе. Это был ответ общества на клерикализацию политики, когда в целом ряде западноевро- пейских государств светскими правителями были епископы, представители духовенства, включая Римского Папу. Эти церковные правители осуществляли, конечно, соответствующим образом свою политику, в том числе отталкиваясь от своего понимания, как это всё должно быть устроено, что не всегда находило понимание в обществе, в народе – недаром возник такой термин, как тирания. Против тирании выступила Французская революция – не будем сейчас входить в определения и в анализ, правильно это было или неправильно; но борьба была, в том числе и с клерикализмом.

А что было предложено взамен?

Вместо участия духовенства в управлении государством был провозглашен принцип невмешательства Церкви в государственное управление, как и невмешательство государства в управление Церковью. Вот и всё. Это и есть отделение Церкви от государства. А что сейчас происходит? Сейчас, прикрываясь этим термином, создают ложное его толкование, которое предполагает вытеснение религии из обществен- ного пространства. То, что мы сейчас наблюдали в Италии, – это и есть попытка вытеснить религиозную традицию из общественного сознания.

...Мы наблюдаем сейчас активную попытку вытеснять – особенно христианскую культуру, христианскую веру из жизни Европы. Но как замечательно, что на поддержку Италии встали такие православные страны, как Россия, Греция, Кипр, католические Литва, Польша и многие другие. Поэтому мы должны ясно говорить нашим оппонентам о том, что не готовы принять секуляризацию как синоним безбожного, нерелигиозного мира. Тогда это не секуляризация – тогда это победа одной из идеологий, тогда это победа атеизма; мы же с вами уже жили в атеистическом в обществе и знаем, что это такое.

Что касается преподавания основ православной культуры в России, то, конечно, это не идёт вразрез с принципом отделения Церкви от государства, потому что преподаются не только православная культура, но и исламская, иудейская, буддийская, а также, по предложению Православной Церкви, преподается и светская этика, светская культурная и нравственная традиция. Сейчас многие выбирают этот курс, и в этом я не вижу ничего плохого. Но важно, чтобы все эти курсы были сконцентрированы на достижение одной цели – формирование высокой нравственности у подрастающего поколения. И все это, по моим наблюдениям, никак не противоречит принципу отделения Церкви от государства.

– (ТРК "Украина") Как, по Вашему мнению, побудить христианские Церкви, вместо соперничества, которое, как Вы знаете, иногда приобретает ужасные формы, объединить усилия для расширения влияния христианства в мире – если это, конечно же, нужно?

– Это очень нужно. Для того чтобы не было соперничества среди близких по духу христиан, важно исключить влияние политического фактора на религиозную жизнь. В истории всегда так бывало, что политика внедрялась в церковную жизнь и последствия были страшны.

...Но есть еще одна проблема, если говорить о всем христианском мире, а именно то, что часть этого христианского мира сегодня живет по иным законам – по законам светского общества... христиане впускают в свой внутренний мир греховные стихии мира и оправдывают эти стихии, если они предлагаются светским обществом. Вот такие явления мы сегодня встречаем в современном протестантизме...

Именно так возникла тема женского "священства".

...Вторая аналогичная проблема – это отношение к гомосексуализму. Здесь в угоду светскому либеральному стандарту искажается уже Слово Божие. Чёрным по белому написано, что это грех. И что же вы думаете? Наши братья говорят: "Ну нет, это не так нужно понимать; это вовсе не грех, это, знаете, просто культурный контекст того времени, когда писал апостол Павел". Получается, в угоду либеральному стандарту можно даже отказаться от источника своей веры.

Материалы подготовлены пресс-центром СПР

Георгий АБСАВА АНТИ ЛЕРМОНТОВЕДЕНИЕ

Прошедший 2009 год – год 195-летия со дня рождения великого поэта России М.Ю. Лермонтова – был отмечен многими мероприятиями в честь этой даты. Проведены региональные лермонтовские конференции и чтения, праздники поэзии, концерты, теле- и радиопередачи, вышел в свет ряд переизданий произведений поэта, научные труды литературоведческого и биографического характера. Однако не может не вызывать тревогу и опасения тот факт, что наряду с серьёзными исследованиями, внесшими значительный вклад в лермонтоведение, с подозрительной регулярностью всплывают псевдонаучные скандальные опусы, порочащие имя поэта

Клевета преследовала Михаила Юрьевича в течение всей его короткой жизни, и даже после смерти не выпустила из своих цепких объятий. Тайна гибели поэта до сих пор не разгадана, но анализ подлинных документов заставляет с полным основанием полагать предательское убийство Лермонтова под прикрытием экстремальных обстоятельств поединка. "Дуэли не было – было убийство", – говорил его боевой друг Р.И. Дорохов писателю А.В. Дружинину. В этом зловещем преступлении замешаны не только Н.С. Мартынов, секунданты князь А.И. Васильчиков, корнет М.П. Глебов, но и родственники Мишеля А.А. Столыпин (Монго) и князь С.В. Трубецкой. Этим людям было что скрывать, для них составляло жизненную необходимость оправдаться любой ценой, в том числе и опорочив имя своей жертвы. Вот откуда тянутся клеветнические инсинуации, окутавшие ядовитым туманом память М.Ю. Лермонтова, Напор клеветы не ослабевает: и в наше время ползут порочащие поэта невероятные толки и измышления. Его обвиняют в пороках и аморальных поступках, он уже был сыном какого-то тарханского кучера, теперь в его происхождении нашли "чеченский след".

Отпор клевете организовал московский филиал "Лермонтовского общества" при поддержке газеты "Культура", опубликовавшей в 2007 году статью "Открытое письмо В.А. Захарову" (тому самому, с чьей "лёгкой руки" пошла ковылять по миру байка о незаконном происхождении поэта). В 2008 году она, а также и другие лживые инсинуации, была подвергнута острой критике и в "Лермонтовском сборнике". Однако фальсификаторы не унимаются.

С какой целью, например, состряпан роман "Мишель" Е.Хаецкой? Там писательница, отбросив сомнения в грехопадении матери поэта, производит на свет двух братьев Лермонтовых – Юрия и Михаила. Первый – лихой гусар, храбрый вояка и заурядный виршеплёт. Второй – желчный насмешник, уродливый трус, но при том – гениальный поэт. Доказательства? Извольте: "...Два портрета кисти Заболотского. На одном – юный красавец, на другом угрюмец со скошенным лбом и неправильным прикусом. Лица очень похожи. Но куда подевалась мягкая улыбка с первого портрета?" Факт, не менее убедительный, чем пятый туз из рукава. Но г-жа Хаецкая забыла спросить – а куда подевалась сигара со второго портрета? Вот же она, неопровержимая улика: один с сигарой, другой без, значит действительно, было двое братьев.

Е.Хаецкая – писательница-фантаст, вернее, "фэнтезист", а этот народ привык обращаться с историческими фактами запанибратски. Не стоит уж говорить о таких перлах: "осьмнадцатое" столетие у неё истекает в 1811 году, сорок дней после рождения Мишеньки, оказывается, "сороковины" и т.п. – на это уже обратила внимание критика. Но, почтеннейшая, князь А.И. Васильчиков слишком недавно объявился в Пятигорске, чтобы успеть завязнуть в преступной цепочке контрабанды оружия. В 1840-1841 годах он служил в Грузии в комиссии барона Гана, а после её провала решил переждать грозу и отсидеться в Пятигорске.

Перечень исторических неточностей можно было бы продолжить, но не в них суть. Почему писательница, работающая в жанре "фэнтези", не оперирует в своём привычном поле, а обращается к истории? Фантастический отдел литературной лавочки нынче забит доверху, цены на такой товар, особенно отечественного разлива, упали, а заработки снизились. Вот для того-то и выдуман "римейк" с его примитивной технологией "раскрутки" безвкусной компиляции под соусом известного "брэнда" – в данном случае Лермонтова – чтобы сэкономить на рекламе и получить прибыль. Быстро и дёшево.

Как назвать такую, мягко выражаясь, вольную манеру обращения с биографией одного из величайших наших поэтов? "Литературное хулиганство", – молвит с застенчивой улыбочкой Е.Хаецкая. Но всему есть предел, особенно хулиганству с национальной символикой – ибо оно способно привести к далеко идущим последствиям отнюдь не положительного свойстве

И вот, пожалуйста: известный уже г-н Захаров как из дырявого мешка высыпает новую, но не менее дикую байку о том, что в детстве поэт страдал водянкой головного мозга (!) – оказывается, ему поведали об этом какие-то неизвестные "нейрохирурги", созерцавшие, видимо, после весёлого обеда, портрет М.Ю. Лермонтова в детстве. Удивительно, как можно быть столь легковерным (или столь ангажированным)! Любому и не обязательно врачу, известно, что человеку с этим заболеванием хорошо бы кое-как читать-писать научиться, а не "Демона" или "Героя нашего времени" создать.

Демон клеветы, хотя и малограмотен, но весьма изобретателен; он заставляет своих адептов сомнительного литературного поведения бросаться в любую крайность – сенсации ради. Того же. В.Захарова необузданная фантазия подтащила к очередному эпатирующему выводу: "Нет ни одного доказательства его (Лермонтова. – авт.) интимных отношений с женщинами. Можно предположить, что у него не всё было в порядке с половыми органами, возможно, из-за перенесённых в детстве заболеваний. Во всяком случае, как только дело доходило до помолвки, он уходил в кусты. Например, он сам на себя написал анонимку и отправил её Ек. Сушковой, чтобы ему отказали от дома. И своего добился".

Каждому, кто хоть немного знаком с биографией Михаила Юрьевича, известно, что интригу с Е.А. Сушковой-Хвостовой он затеял только для того, чтобы расстроить её помолвку со своим другом А.А. Лопухиным, едва ли не по просьбе семьи, опасавшейся брака тихони Алексиса с искушённой кокеткой, охотившейся за женихами. Мишель был того же мнения, поэтому жениться на многоопытной вертушке вовсе не собирался.

Казалось бы, всё ясно, но нашего уважаемого "лермонтоведа" всё та же "идея фикс" заносит дальше – в Тарханы зимой 1836 года, куда Лермонтов приехал в свой первый отпуск. Поэт находится под тяжёлым впечатлением от встречи с уже замужней Варварой Лопухиной-Бахметевой (любовь к ней он пронёс через всю свою короткую жизнь). Из Тархан он пишет сугубо "мужское" письмо своему другу Святославу Раевскому, где (надо признать, весьма вольно) сообщает об отказе от развлечений с дворовыми девками. Сердце Мишеля принадлежит Вареньке ("надо тебе сказать, что я влюблён"), он отвергает заигрывания распущенных девиц. Однако В.Захаров с упорством, достойным лучшего применения, снова видит в высокой нравственности и глубине чувства поэта проявление той самой "слабости". Отдадим должное современникам – уж они-то так не думали, о чём свидетельствует хотя бы известное письма В.Г. Белинского к В.П. Боткину, где он описывает успехи Лермонтова у петербургских аристократок.

С Белинским согласна современная писательница Л.Белова: оказывается, доводил Михаил Юрьевич свои романы до "финала", даже отцом стал! В романе "Александра и Михаил" она повествует о любви Лермонтова и А.О. Смирновой-Россет, итогом которой считает появление на свет их дочери Надежды. Утешительно было бы думать, что где-то на свете здравствуют прямые потомки поэта. Но, увы – это не более чем вымысел.

Александра Осиповна Смирнова – прославленная красавица, "черноокая Росетти" (А.С. Пушкин), друг, муза и покровительница русских литераторов, высоко ценила Лермонтова-поэта, хлопотала за него в высоких инстанциях. Смирнова произвела на Мишеля огромное впечатление, он посвящал ей стихи, любил её остроумные выходки ("штучки"); в отрывке "У граф. В" оставил описание этой светской красавицы. Однако её независимый характер и резкость суждений, по-видимому, внушали поэту почтение и даже робость: ''Но молча вы глядите строго, И я в смущении молчу". Находясь на Кавказе, он не решается написать ей. Вряд ли это похоже на отношения двух влюблённых.

Но Лидия Белова, воспользовавшись апокрифическими "Записками А.О. Смирновой", фальсифицированными её старшей дочерью Ольгой, а также собственноручной "Биографией А.О. Чаграновой" (о флирте с родственником мужа Н.Д. Киселёвым в Бадене в 1836 г.), с богемной вольностью сочла их завуалированным описанием её романа с поэтом. Переплетая судьбы этих людей, писательница опубликовала литературный коллаж и нарекла его "Александра и Михаил. Послед- няя любовь Лермонтова" (М. 2005). К достоинствам романа относится уважительное отношение к памяти великого поэта и редкое нынче отсутствие кощунственных "сенсаций". Но, к сожалению, образ Лермонтова схематичен, в довольно монотонном повествовании ему отведено мало места, он как будто растворяется в излишне детализированных компилятивных разработках побочных линий. Но главное – читатель не увидел яркую впечатляющую личность поэта, воина и патриота, каким был Михаил Юрьевич в жизни.

Всё это не преминуло отразиться в кривом зеркале некоторых СМИ. Уже в трескучем заголовке: "2 октября 135 лет со дня рождения автора поэмы "Демон" и романа "Герой нашего времени". Фрейлина Николая I родила дочку от Лермонтова" (Экспресс-газета, № 38 (763)) – журналистка Т.Кокина-Славина и "видный историк" А.Гончаров ухитрились допустить сразу несколько ляпсусов. Во-первых, дата рождения поэта дана по старому стилю, но живём мы всё-таки по новому (кстати, Лермонтов родился в ночь со 2-го на 3-е октября). Фрейлинами могли быть только незамужние девушки; Александра Осиповна оставила эту должность в 1832 г. в связи с браком с Н.М. Смирновым: к моменту рождения её третьей дочери (якобы от Лермонтова) она была замужем 8 лет. Наконец, у Николая I, как и у всех русских императоров, не было фрейлин – они служили в свите императриц и великих княгинь. И уж совсем непонятным представляется выбор в качестве иллюстрации картины И.Е. Репина "Дуэль", которая никакого отношения к дуэли М.Ю. Лермонтова не имеет.

Невозможно понять, чем объясняется феномен стремления к диффамации Лермонтова, но очередь желающих поучаствовать в этом малопочтен- ном списке не уменьшается. Из какой выгребной ямы автор книги "Другой Петербург" К.Ротиков (псевдоним или прозвище в определённых кругах?) выкопал сказку о якобы гомосексуальности поэта. Этой темой автор прямо-таки упивается, раздавая медали с "голубым" отливом всем выдающимся людям, когда-то жившим в Петербурге: там, видите ли, климат такой, благоприятствует-с. Единственный, кому удалось избежать этой чести – А.С. Пушкин, да и то, кажется, потому что вовремя догадался записать в альбом Ек. Ушаковой свой "Донжуанский список". Лермонтов реестра своих похождений не вёл, а "юнкерские" стихи писал, почему и был сопричислен.

Награждать таким титулом Михаила Юрьевича право же, не стоит. Тем более за стишки, написанные на потеху едва вышедших из детского возраста полувоенных "бамбошеров". Шутки подростков зачастую отличаются грубостью, выходящей за пределы приличий и языковых норм; в них нередко эксплуатируется гомосексуальная тема. Так было и в Юнкерской школе среди 400 юных лоботрясов, желавших казаться взрослыми. В "юнкерской" поэзии Лермонтова традиционно ориентированный глаз ясно видит гротеск и утрированную подражательность тогдашней эротической лирике (преимущественно переводной с французского) для усиления комизма виртуальной ситуации.

Достоверность выводов К.Ротикова ставит под сомнение и его поверхностное знакомство с биографией Лермонтова. Так, его род по отцу действительно имеет шотландские корни (и даже через линию Гордонов в родстве с родом Байронов); дворянские гербы испанских Лерма, шотландских Лермонтов и русских Лермонтовых почти идентичны. Поражает почти клиническая мелочность, с которой выискивается признаки гомоэротизма в лирике поэта. На основании одного лишь четве- ростишия о "туксусе Капгаре" (которое по сути является черновиком перевода восточной поэзии) делается ошеломительный вывод о гомосексуальности как эстетической позиции Лермонтова. Жаль, что г-н Ротиков, взахлёб цитирующий М.Кузмина и А.Апухтина (с этими-то всё ясно), не удосужился глубже ознакомиться с лермонтовской лирикой, ибо её ориентация может вызвать сомнения лишь в нетрадиционно изменённом воображении.

Право же, надоело, повторять затхлые 150-летней давности измышления убийц поэта о его несносных издевательствах, оскорблявших окружавших его людей. Но как характери- зовать недавнее высказывание ведущего телепрограммы "Умники и умницы" профессора МГИМО Ю.Вяземского: "Пушкина и Чехова паиньками не назовёшь, а Лермонтов и вообще был полубандитом". Вся клеветническая продукция, обрушившаяся на поэта, хорошо известна, но с таким обвинением приходится сталкиваться впервые. Трудно сказать, что подвигло почтенного профессора и воспитателя юношества на такое "открытие" в лермонтоведении – это, видимо, останется его личной тайной. Остаётся только пожалеть юных умников и умниц, имеющих таких наставников.

Не сумели отказать себе в желании поучаствовать в клеветнической кампании "Радио России" (рубрика "Другие берега", гл. режиссёр Осипов) и даже телевидение. В пучине злословия совершенно утонул телефильм "Из дыма и пламя", где Лермонтов опять предстаёт в набившем кислую оскомину виде желчного мизантропа, издевавшегося над друзьями и вдобавок страдавшего навязчивыми суицидальными состояниями, вынудившего несчастного благородного Мартынова на роковой выстрел. Нет необходимости обсуждать недостатки этого фильма, наспех сколоченного в далеко не лучших традициях современного домотканого телесериала. Но насколько кощунственно звучит реплика убийцы: "Зачем ты заставил меня сделать это?" Здесь обыгрывается версия патологического стремления Лермонтова к смерти, родившаяся в воспалённом мозгу философа В.С. Соловьёва. Досадно, что эту дикую, отдающую жёлтым домом "концепцию", разделяют некоторые современные лермонтоведы, например, А.В. Очман.

Прошедший в 2007 году телесериал "Печорин" – беспомощная попытка экранизации "Героя нашего времени" – оставил не менее удручающее впечатление. Вместо трагедии невостребованной Россией сильной личности, растратившей свои незаурядные дарования и обратившей их к злу, нам показали сомнительные похождения самовлюблённого повесы и авантюриста. Светлыми пятнами на этом грязно-сером фоне выглядят замечательные киноленты прошлых лет: "Маскарад", "Герой нашего времени" и, особенно, снятый с огромной любовью и уважением к поэту в 60-х годах фильм Н.П. Бурляева "Лермонтов", но к сожалению, с тех пор "на поверхность, подобно грязной пене, всплывают либо бесцветные опусы псевдобиографичес- кого толка, либо откровенно клеветнические искажение личности Лермонтова, порочащие... его бабушку, мать, отца, оправдывающие убийцу с сообщ- никами" (Н.Бурляев).

Нельзя не разделить тревогу замечательно русского артиста. По-прежнему подобно клубку ядовитых змей, вокруг образа великого поэта сплетаются разнообразные лживые измышления противоположного и даже взаимоисключающего толка. То, что так запутано, – правдой быть не может. Однако, констатировав ложь, имеем ли мы право ограничиться презрительным пожатием плеч? Безусловно, нет. Нельзя проходить мимо литературного разбоя с грубым биографическим взломом, насилием в извращённом виде над фактами и прочими отягощающими обстоятельствами.

По выражению ныне здравствующего представителя лермонтовского рода и полного тёзки поэта, М.Ю. Лермонтов явился первым, кто начал "программировать" современного человека, создавать установки для формирования у него высоких гражданских качеств. Его жизнь может стать примером для подражания каждому новому поколению. Россия не может существовать без высоконравственной идеологии, а её нельзя создать, не имея образцов тех Личностей, с которых молодёжь будет строить свою жизнь. В этом опасность очернительских кампаний, порочащих не только Лермонтова, но и многих выдающихся людей, а также события истории нашей страны.

Свобода слова у нас, к сожалению, превратилась во вседозволенность. Любой начётчик, нахватавшийся отрывочных сведений и желающий прорваться к известности, может сейчас издать кощунственно звучащую сенсационную "новость" о гиганте русской поэзии (и не только о нём).

В обязанности не только лермонтоведов, но и всего общества, включая структуры власти, входит защита русской культуры и сохранение её для потомков, ибо это составная часть той самой национальной идеи, о которой сейчас так много рассуждают политики. Но разговоры делу помогают мало – нужны действия.

Елена РОДЧЕНКОВА КАПИЩЕ

Государство, как и любое общество, союз, организация – есть тело. Как в теле всякий орган поставлен Богом на своё место, так и в государстве каждый поставлен на своё место Богом. Как в теле условием расположения органа является его функция, так в государстве причиной положения человека являются его дела. "Народ достоин своего правительства", но и "правительство достойно своего народа". Своего, а не чужого.

Мы ужасаемся: что происходит сейчас с молодёжью России, почему так буйно и яростно расцветает сатанизм – гнойные чирьи на духовном теле нации? А это – лишь следствие общего заражения русской крови. Открытые жертвоприношения глупых недорослей – итог тайных жертвоприношений мудрейших старейшин рода.

Недавно страна отпраздновала очередной юбилей Победы: пели песни, кричали спасибо! ветеранам, возлагали венки к вечным огням, горящим на могилах солдат. А между тем "вечный огонь" в христианстве считается символом преисподней, пятиконечная звезда – символом сатаны. Вечный огонь – это вечный огонь Храма Соломона, который не угасал потому, что на жертвенном камне круглые сутки горело мясо жертвы.

Огонь, зажжённый в центре звезды у Кремлёвской стены 8 мая 1967 года, – протуберанец геенны огненной – заставляет поклоняться всех от мала до велика не подвигу неизвестного солдата, а – энергии горящей жертвы. Гвоздь столицы, игла в сердце третьего Рима – человеческий труп, нуждающийся в могиле и кресте, в тишине и покое братского кладбища – горит, не сгорая, в бензиновом смраде, в скверне сажи, гари и копоти чёрного жерла топки. Возле христианского трупа кипит "житейское море", гремят парады, чеканят шаг караулы – мы, христиане по имени, сценическим патриотизмом прикрываем свои языческие поступки.

В ритуале жертвоприношения главную роль играет кровь, потому рядом с Вечным огнём преисподней расположены капсулы с землей из городов-героев России, с землёй щедро политой русской кровью.

Ряды фонтанов мемориала на Поклонной горе по вечерам подсвечиваются красным светом, что создаёт полное ощущение фонтанирующей крови, а на Чёрной игле горы – фигура, издали напоминающая распятого Христа. Это – не мемориалы Победы русского народа, это – мемориалы жертвоприношения.

В этом пространстве вокруг храма Кремля расположен Мавзолей вождя мирового пролетариата Ленина. Пропорции конструкции полностью соответствуют пропорциям Жертвенника всесожжения Храма Соломона – квадратного трёхступенчатого сооружения 20 лектей длиной, 20 шириной и 10 высотой. Монолитный камень из чёрного лабрадора весом 20 тонн, на котором размещён гроб с телом Ленина, является символом камня Чёрной скалы, на котором в Храме Соломона хранились Скрижали Завета – того легендарного Краеугольного камня, который по преданию находится точно в центре Земли и является подножием Всевышнего. Рядом с Мавзолеем покоятся в тишине последователи идеи мирового господства. Стена Кремля напичкана прахом цареборцев и богоборцев.

Чтобы победить врага, нужно знать его сверхзадачу. Не секрет, что конечной целью бесконечных войн, оплачиваемых мировым масонским правительством, является построение Второго Храма Соломона и венчание в нём на царствие Антихриста. Зачем собирать камни по Израилю, если Второй Храм уже построен в Москве? Как и предсказано, без шума и грохота – в тишине неведения.

Не только обустроенный "внутренний двор" – Красная площадь, но и сам Кремль подготовлен к грядущему "великому торжеству". Отреставрирован Андреевский Тронный зал – Кремлёвский чертог, информации о котором нигде не отыщешь. Всё застыло в кризисе ожидания. Но трепещет и звенит в ужасе Кощеева игла – Иван знает, где она.

Что остаётся? Остаётся Лобное место. Чудом сохранилось на Красной площади это строение – Царская трибуна, Царская кафедра, откуда зачитывались важнейшие для народа Царские Указы, объявлялось о войне и мире, об избрании Патриарха, подле которого в 1606 году лежал труп Лжедмитрия, где казнились крамольники. С Лобного места требовал в смутные времена русский народ созыва собора. Лоб – чело – многое может сказать о делах человека и о веке человека. Лобные доли мозга несут ответственность за самосознание и принятие решений. Недаром сатанинская медицина 20 века разработала и широко применила на практике операции по лоботомии – физическому разрушению лобных долей мозга. При таком "лечении" шизофрении и больших психозов человек превращался в растение.

Разрушенные клетки имеют способность восстанавливаться. Как было – так будет: придёт Христос и изгонит торговцев из Храма. Мы должны готовиться и не только верить, а точно знать, что это неизбежно.

Да ускорит Бог течение времен, да возложит это бремя на наши плечи, ибо дети ослаблены, и им это может статься не по силам.

Елена ГАЛИМОВА РЕКА ЛЮБВИ

Личутин В.В. Река любви. М.: Изд-во ИТРК, 2010. С. 14.

Сегодня пишущие о Личутине всё чаще характеризуют его творчество как мифологическое и мистическое, мифологизируется и сама личность писателя. Так, Владимир Бондаренко называет стиль Личутина "символически-реалистическим", а роман "Беглец из рая" – мистическим, скрытым, потаённым триллером, романом-загадкой, уникальным в истории русской литературы, романом, "который по первому прочтению не разгадать ни одному читателю" .

Захар Прилепин в лирическом эссе "Дедушко Личутин" создаёт сказочно-мифологический образ "старичка-лесовичка", носителя "не только своей собственной мудрости, но мудрости, накопленной за дюжину сроков до нашего бытия". "Мне… всегда казалось, – пишет Прилепин накануне семидесятилетнего юбилея Личутина, – что ему семьдесят лет уже было лет тридцать назад. … …если б Личутина видели в компании с Суриковым или с Кольцовым – я б… не удивился. Или с Клычковым и Орешиным. Почему бы и нет?

Говорят, что ещё Ломоносов приглашал некоего Личутина кормщиком в экспедицию. Всё никак не соберусь спросить: дедушко Личутин, как тебе Михаил Васильевич показался? Справный был мужик?

Борис Шергин писал о других Личутиных, братьях, резчиках по дереву, которые в морском походе своём потерпели крушение, оказались на острове и остались там вовеки. Но мы тому не поверим: один из тех Личутиных точно выбрался на большую землю, и доказательства налицо – до нынешнего юбиляра можно коснуться рукой, проверить, что он жив и здрав…"

За этой шутливой, лёгкой интонацией – нечто большее, чем юбилейные гиперболы. Неслучайно критики, отводящие Личутину гораздо менее значительное место в русской литературе, нежели цитировавшиеся выше авторы, также мифологизируют его личность. Так, Сергей Беляков в посвящённой Личутину и весьма знаменательно озаглавленной статье "Чудо-юдо русской литературы, или Почвенник № 1" пишет: "Личутин – само воплощение почвенника, идеальный тип, который как будто не должен существовать в природе, однако живёт себе и пишет. Тип не советский, не дореволюционный, а как будто допетровский" Для Белякова Личутин, который кажется ему настолько архаичным, настолько несовременным, как будто он полностью "изолировал себя от окружающего мира", – "чудо-юдо, редкая, невероятная в наши дни диковинка из заповедного края. Украшение русской словесности".

А Лев Данилкин, на свой облегчённо-бойкий лад соглашаясь с Прохановым ("Колдун и есть. Прям-таки Гарри Потер"), вспоминает и другие сказочные образы: "Личутин пишет, будто серебряным копытцем бьёт: округлыми, избыточными, самоцветными фразами… … что ни фраза – то будто колобок из печи выскакивает".

Это усиливающееся с годами в творчестве писателя мифологическое начало отражает его возрастающее стремление запечатлеть в художественных образах, в слове самые глубинные, закрытые для равнодушного взгляда или рационального познания основы русской жизни, русского мира.

Валентин Распутин видит главную цель творчества Личутина в том, чтобы "художественно изъяснить неизъяснимое в русской душе, заповедным русским языком сделать отчётливый отпечаток вечного над перетекающим настоящим".

К этому постижению непостижимого, изъяснению неизъяснимого устремлена и новая книга писателя – вышедшая в 2010 году повесть "Река любви".

Действие повести происходит в 1970-е годы в тех же северных краях, где разворачивались события многих произведений писателя. В основе сюжета – девятидневное путешествие прилетевшего в командировку в деревню Кучему молодого журналиста Василия Житова, от лица которого ведётся повествование, по рекам Кучеме и Хорсе; его берёт с собой направляющаяся в свою родную деревню рыбачка Полина по прозвищу Королишка. Но этот сюжет отчётливо и явно мифологизируется, насыщаясь свойственными универсальному мотиву путешествия смыслами: путь по рекам оказывается путешествием и в реальном, и в сакральном пространстве, и в реальном, и в мифологическом времени.

С первых же страниц повести приметы конкретной эпохи (самолёт "аннушка", приземлившийся на "кочковатую луговину" – сельский аэродром, лодочные моторы, фотография скульптурного потрета Нефертити, вырезанная из журнала "Огонёк", упоминание о том, что "при Хрущёве было запомирали, а при Брежневе воли дали") соседствуют с описаниями не только сохранившихся архаичных предметов и явлений (изба "старинного покроя, в два жила", иконы на тяблах с теплящимися перед ними лампадками, самовар, растапливавшийся лучиной, наблюдник, чугуны и глиняные ладки), но и с приметами какой-то иной – то ли очень древней и оставшейся в человеческой памяти сказками и песнями, то ли вовсе не бывавшей в реальности, а существовавшей только в извечных человеческих мечтаниях – прекрасной жизни.

И все эти условно выделенные нами три реальности: современность, древность и сказка-мечта – переплетаются между собой, точнее – сливаются, образуя единый, цельный мир – художественный мир личутинской повести. Вот как происходит это в рамках одного периода: "На дальний край скамьи опустилась старица, похожая на монашену: тёмный повойник на голове с кустышками над морщиноватым лбом, большие очки в роговой оправе с толстыми стёклами, глаза рачьи, навыкат, губы тонкие, в нитку. Баба-Яга из детских сказок.

Мир расстилался перед нами и запирал слова. В него надо было вглядываться молча. Изнутри невольно ворошился, обжигая сердце, холодок восторга. Так и хотелось воскликнуть: "Господи! Красота-то какая! Только Бог мог такую красоту изнасеять"".

Да и само журналистское задание, которое получил герой в газете и сущность которого он формулирует в конце повествования, звучит странновато: "А послан-то был за положительным характером в современной глубинке, куда чёрт мерил-мерил дорогу, да и верёвку оборвал". Реальное направление – "маршрутный лист" служебной командировки – сменяется легендарным, ведущим в таинственные, недосягаемые земли.

И вот уже кажется герою, что изба Ульяны Осиповны, у которой он остановился, "наверное, всплыла из того скрытого во мраке царствия, как Китеж из Светлояра". Но вскоре это таинственное – да и было ли оно? – прекрасное прошлое начинает казаться безвозвратно канувшим, Василий ощущает, как "вместо благостного покоя из-за синих таёжных лесов в дальнюю деревнюшку Кучему насылались от первопрестольной вместе с золотым свечением облаков гнетущая тоска и неизбежная смута. … Куда же подевалось всё веселье, куда упрятались песни и былые героические сказания?"

Это сочетание реальности, документальной точности характерно и для топонимики повести. Реальные топонимы, позволяющие уточнить место действия (Архангельск, Маймакса, Пинега, Кучема), соседствуют с условными или существующими на Севере, но не в районе Кучемы, обезлюдевшей деревни на реке Сояне, притоке Кулоя, названиями Хорса (приток Пинеги неподалёку от Верколы), Пылема (деревня в Лешуконском районе Архангельской области), Сура (село на Пинеге), Белое озеро (широко распространённый гидроним).

Образ реки возникает уже в самом начале первой главы романа не просто как элемент – пусть и важнейший – пейзажа, определяющий и характеризующий место действия, а, скорее, как главное действующее лицо (по ходу повествования река становится своего рода alter ego главной героини – Королишки). Герой-повествователь, прилетев в северную деревню, жадно всматривается в открывающийся ему пейзаж: "И всё, что захватывал взгляд, – и деревня, и синие гривы дальних суземков, и стадо коров, и худо причёсанные стада облаков, и даже само мрелое солнце, – косо парусило, съезжало по склону вниз, упрямо стремилось к серебряной подкове реки, приманчиво проблескивающей в узком прогале меж изб, чтобы омыться в её студёных целительных водах".

Река становится центром притяжения, влечёт с неодолимой силой и весь природный мир, и жителей Кучемы, и рассказчика, при этом Личутин наделяет героя-повествователя мифопоэтическим восприятием природы и стремлением мифологизировать характер этого неодолимого притяжения реки: "Этот обавный, зачурованный Дух Реки навещал меня в томительных снах. Эту "присуху" послала на меня по ветру таинственная ворожея. Душа моя обрадела от встречи и успокоилась. "Здравствуй, Кучема!" – восторженно воскликнул я".

Много раз упоминается в повести о том, что герой слышит зов реки, откликается на него, устремляется на этот таинственный призыв ("...неотвратимо тянуло меня на Кучему-реку. Я был как гонная собака на следу, чуя… волнующий запах зверя"). Подчиняются власти реки и жители деревни. Почти все эпизоды, связанные с пребыванием Василия Житова в Кучеме, происходят или на берегу реки, или в избе, из окна которой открывается вид на неё; и почти все упоминающиеся в повести жители Кучемы показаны или идущими от реки, или спешащими к ней, независимо от того, днём или ночью происходит действие: "Деревня вроде бы никогда и не спала, жила, подчиняясь реке, невольно подпадала под её власть".

Когда герой-повествователь смотрит с высокого берега – гляденя – на реку и впитывает душой всю невыразимую, божественную красоту земли, он видит и реальную реку Кучему, и легендарную, таинственную Реку, связующую собой небо и землю, мир предков и мир земной: "По заречным цветущим лугам, солнечно-жёлтым от лютика, волочились неотвязные тени от белояровых облаков, похожих на взъерошенные копны. Куда взгляд достигал, цепко взбирался по горушкам сосенник и елушник, иссиня-чёрный вдали, обжимая в теснинах берегов подковки сизой воды. Казалось, река там, в верховьях, была уже выпита таёжным зверьём, и только в последних крохотных озеринах, похожих на осколки небесного стекла, чудом сохранились пригоршни студёной влаги.

Но здесь, у деревни, река лежала, будто спящая королевишна, вся от макушки до пят обнизанная драгоценным каменьем; на первый погляд чудилась остывшей, неподвижной, лишённой всякой жизни, как бы хваченная морозцем, лишь едва подрагивая телом на каменных переборах, – и там, в отмелых местах, словно бы впыхивал по-над водою солнечный ветер; и только на завороте, где река круто сбегала от деревни к морю, по серебряной чешуе на стрежи, по частым завиткам воды, бьющей крутым ключом, стремительно западающей под глинистый крёж, по сиротливой мелкой дрожи притопленной травы-пореца ощущался неукротимый бег Кучемы. … Откуда явилось это чудо? Может, спустилось к людям с неведомых таинственных ледников, иль протекло из райских палестин занебесья, а может, с алмазной горы Меру, на вершине которой живут души русских праведников? Река удивительно связала небо и землю, и если попадать к её истокам, то невольно угодишь на седьмое небо в благословенные поместья Бога…" И позже, когда Василий и Полина подымаются на моторной лодке вверх по реке, герой будто воочию видит, что река течёт прямо в небо: "…порою чудится, что синяя таёжная гряда впереди напрочь запрудила реку и дальше нет ходу, но… за горою, сложенной из розового плитняка, вдруг снова открывается слепящий серебристый поток, устремляющийся в самое небо, куда, конечно же, никогда не забраться лодкою, и с той вершины уже так близко до сверкающего, истекающего зноем солнца. Но, на удивление, мотор, натужно цепляясь винтом за стремнину, вытягивает нас на самый верх, и мы отчего-то не катимся вниз, а попадаем на следующий выступ, где ждёт лодку новый порог, словно бы мы плывём не по воде, но, пособляя себе крючьями и пешнями, карабкаемся по ледяному склону алмазной горы Меру".

Дважды упомянутая в повести алмазная гора Меру – огромная гора древнеиндийского (индоиранского) эпоса и мифов, центр земли и вселенной. На вершине этой горы берут начало священные реки, которые текут в золотых руслах, а сама гора таит в себе несметные богатства. У Личутина таёжная северная река становится (видится герою) священной рекой, связующей небо и землю, "поместья Бога" и мир людей. И она – благодаря ли окраске пород, из которых сложены её берега, особому ли освещению или магическому кристаллу, сквозь который смотрят повествователь и автор, действительно течёт в золотом русле: "Вода не колыбалась, не стекала с лопастки, не брызгала; весло как бы хлебало жидкие луговые меда, оставляя лишь скоро затекающий отпечаток. Вот так и плыли мы до Суры то по цветочному мёду, то по жидкому золоту".

Оба эпитета – и золотой, и медовый – имеют отчётливый сакральный смысл, связаны с представлении о изобилии, абсолютном достатке и довольстве, загробном царстве, сказочном, мифологическом мире.

Реку видит герой и из окна избы. В первую ночь, уставший, он отчего-то не может уснуть и вглядывается, не в силах оторваться, в прижимающую заречный луг, круто сворачивающую за деревней Кучему: "…стрежь её на каменных переборах дрожко серебрилась, словно бы на воду накидывали частую сеть, и сквозь ячею на зыбкий ночной свет пытались вытолкнуться бессчётные стаи харьюзья и сорожья с окуньём, чтобы уловить жадным ртом порхача – белесого мотылька, сладкую рыбью наеду. Казалось, бабочка-ночница была повсюду, куда хватал взгляд, на стеклинах окон, на гребнях крыш, в пепельном небе, над песчаной колеей дороги, – это белая чудная ночь чудно переливалась, струила тонкие ветерки, перемешивала остывающие воздуха… … Бессонная река, эта вековечная плодильня, спешила на вольные морские выпасы, не смиряя норова, не зная отдыха. От реки, странно волнуя, наплывало на меня чувство вечности, непокорной силы и неутолённой любви…"

Известно, что река – "важный мифологический символ, элемент сакральной топографии. В ряде мифологий… в качестве некоего "стержня " вселенной, мирового пути, пронизывающего верхний, средний и нижний миры, выступает т.н. космическая (или мировая) река. Она обычно является и родовой…" Очевидно, что в народном сознании реальная река коррелировала с мировой рекой. По представлениям северных народов, чтобы попасть в мир предков, нужно было плыть вниз по реке, на север, к Ледовитому океану.

И все эти смыслы – и самые общие, и частные, связанные с мотивами рождения и смерти, плодородия и бессмертия, поиска таящихся по берегам рек несметных сокровищ и, конечно, с мотивом любви (и язычески-земной любвеобильности Полины Королишки, и Христовой любви, о которой не устаёт напоминать Ульяна Осиповна) сходятся в образе рая.

Кучема, Хорса, Белое озеро, какими их рисует Личутин, возможны только в раю; неслучайно действие происходит небывало тёплым – жарким – летом, и пышное цветение северное природы неподалёку от Полярного круга так изобильно, преизбыточно, точно это благодатное тепло высвобождает все подспудные, таившиеся в недрах земли и ждавшие своего часа жизненные силы. И герою кажется, что время остановилось и замерло, и "весь мир с небесами и неохватными русскими далями скрутился в один свиток и уместился на поречной поженке во глубине поморской земли. И я под розовой скорлупою опустившегося неба, как муха в куске янтаря".

Это ощущение возникает не единожды. Восхищенно вглядываясь в ясный солнечный мир ("Трава заискрилась, словно обнизанная цветными алмазами. За чащинником шумела на раскате Котуга, переливаясь через камешник в реку любви"), герой восклицает про себя: "Райское место". Уже в первый день по приезде в Кучему, глядя на закатное небо "в розовых перьях", любуясь тем, как "на длинном плёсе свечою взметнулась сёмга и, рассыпая жемчуга, с шумом вернулась в родные домы", Василий ощущает, что на душе у него "светло, безмятежно", и думает: "Куда ещё стремится из этого рая, батюшки-светы?"

У Личутина река – само воплощение жизненной силы, жизни как таковой, её творящего начала. Недаром одна из самых частотных характеристик Кучемы – "плодильница". В этот общий, обобщённый смысл включаются и частные, сугубо земные, хозяйственные смыслы: "река трудница, кормилица" и поилица, дающая и рыбу – главную, наряду с хлебом, еду жителей поморских деревень, и чистую воду; но даже и эти обыденные смыслы в повести сакрализуются: "Наша-то водичка, как слеза Христова. Её надо с серебряной посуды пить. Такой водицы на всём белом свете не сыскать. Ею можно причащаться в церквы, как Христовым винцом". Это говорит Ульяна Осиповна о воде реки Кучемы. А по мере приближения к сакральному центру – миру предков, куда – в родовую, теперь обезлюдевшую, деревню Королишки – устремляются она и её спутник, вода полностью преображается, словно становится – даже физически – совсем иной субстанци- ей: "Вода была словно нарисована на заднике сцены и подсвечена со всех сторон цветными фонарями – зелёным, жёлтым, малиновым, голубым, а может, пробивалась сквозь магический кристалл и сама стала жидким кристаллом, чтобы, утекши в поры земли, превратиться в алмазы, ибо теряла всякие первобытные свойства – вязкость, плотность, цвет, резвость. А может, воды как таковой и вовсе не было, столь была прозрачна она, неощутима глазу… … Я пропустил влагу сквозь пальцы, и она не оставила никаких ощущений, не оследилась на коже; она пролилась из ладони, как струя хрустального небесного света, а, вернувшись, никак не отразилась в реке…"

К этой реке предком Королишка обращается с поясным поклоном: "Здравствуй, матушка Хорса!" и поясняет спутнику: "Живая душа у матушки Хорсы… Здесь, Вася, не матерятся, не сморкаются, не плюются, чёрта не поминают, на моторе не ходят, громко не говорят, ведут себя смирно, вёслами не табанят, уток не бьют, рыбу не ловят. … Хорса – она живая, всё чует, всё знает… Она и дышит, как мы, по-людски. В ней сам Бог ополаскивает свои кудри". Из этой реки с золотой водицей, связывающей Кучему и Белоозеро, можно было только благоговейно пить, зачерпнув водицы ковшиком, а омывались только на берегу. На баню же воду можно было брать только из озера. Эта маленькая протока – совсем особая, она обретает иной мифопоэтический смысл, нежели Кучема. Кучема – река любви – река-плодильница, изобильная, плодородная, родящая и дающая. Золотое русло Хорсы ведёт в мир утраченный, в исчезнувший мир предков, только отдельные черты, отдельные приметы которого остались в заколдованной, спящей сном мёртвой царевны деревне Суре. Вслушиваясь в название реки, повторяя его, рассказчик размышляет: "Хор-са-а… Что-то очень знакомое в названии реки. Да это же имя древнеславянского солцебога Хороса. Значит, здесь когда-то жили дети солнца… светлые, голубоглазые, красивые, хорошие люди".

Золотая речка Хорса ассоциируется с праведной, неустанно напоминающей людям о Боге и несущей в душе негасимый свет истинной веры Ульяной Осиповной. А изобильная рыбой Кучема – с богатыркой Королишкой.

На протяжении всего повествования развивается аналогия река-королевишна – Полина-Королишка. И впервые повествователь видит Королишку поднимающейся на угор от реки, словно вышедшей из воды. Именно она называет Кучему "рекой любви": здесь, на берегах этой реки, у Королишки было одиннадцать мужей. Она и сейчас, на седьмом десятке, мечтает родить волота-богатыря . Но здесь, на этих берегах, у Королишки и "реки слёз протекли".

У неё есть сын Викентий, но его Королишка волотом не считает и отношений с ним не поддерживает. Она – богатырка, самая знаменитая рыбачка на всю Кучему и её притоки, "королишка Хорсы, Кучемы и Белого озера", дочь и наследница Егора Волотьевича, звавшего себя королём Хорсы, Суры и озера Белого. А сын стал "казённым человеком" – рыбнадзором, он не понимает, не любит реку, походя оскверняет плевком её хрустальные воды.

Королишка в повести существует в неразрывной связи с рекой: она непревзойдённая рыбачка, знающая каждый порог, каждую отмель каждый изгиб берега Кучемы ("Полина чувствовала себя хозяйкой шумливых дерзких вод; она… и с закрытыми глазами смогла бы протиснуться по единственной узкой протоке меж камней-одинцов", уловы её фантастичны; словно стремясь быть ещё ближе к своей реке любви, стать с ней одним целым, она почти ритуальными движениями часто омывает лицо и грудь; её светло-голубые глаза "прозрачные, как родниковая вода", "а в глубине голубая быстерь с золотым просверком"...

Александра НИКОЛАЕВА ВЕРСИЯ

Жара, жара, жара… Невиданная. В Москве уже на 10-15 градусов выше нормы. Жара и пожарища...

Что это, откуда?! Забудем пока, отключимся от гипотетической планеты Набиру, которая стала мальчиком для битья. Может, так оно и есть – и она, и угрозы, исходящие от неё, весьма реальны, но попробуем ещё одну версию предложить, рискуя оказаться непонятыми.

Согласно древнему арийскому учению (да и не только ему), всё в мире взаимосвязано и построено "по образу и подобию", где малое является отражением большого, нижнее отражением верхнего – небесного.

Как же верхнее, небесное вдруг восстало сейчас против нашего нижнего, земного? Восстало до такой степени, что готово его испепелить…

Итак, немного истории, совсем близкой, новейшей. Год 1991, 25 декабря – время создания нового государства эРэФии. Нового – на обломках Великой Советской Империи. Отцы-основатели постарались, и явные и оставшиеся в глубокой тени. Постарались подключить все силы небесные, всё минусовое небесное воинство, чтобы добиться своей цели. Какой, давайте посмотрим...

Работаем с древнеарийским тридцатидвухлетним календарём, по которому видим задействованный для этой цели год Павлина. Можно дальше не объяснять, правда? Что главное у павлина? – распушенный, переливающийся всеми цветами радуги хвост! Не маловато ли для новорожденного государства.

Но год Павлина – это ещё и год обольщений, игры, иллюзий, самого большого маскарада Зла, но Зла не проявленного, а того, которое рядится в белые одежды, маскируется. "Это год возможного воплощения Антихриста, год потери Веры, – предупреждали древние арии. – То, что основывается в это время, или несёт жуткий обман или какое-то очень светлое начало". Судите сами, много ли "светлого начала" уже принесла нам новорожденная РФ.

Давайте прикоснёмся к планетам, которые были в это время задействованы на небе в разных позиционных ситуациях. Но введём наиважнейшее для авестийской астрологии, астрологии древних арийских космистов, понятие Добра и Зла, Света и Тьмы (ни одна из западных систем астрологии не владеет этими понятиями, панически их, видимо, боясь). Зло – космическая условная точка нахождения Чёрной Луны, Добро – Белой Луны (или Чёрного и Белого Ангелов).

Так вот, Плутон, как мудрое воплощение коллективных энергий в "наземном, подземном и надземном" царствах, к сожалению, стоит во втором градусе Скорпиона, градусе падения и максимальной ослабленности Белой Луны – Белого Ангела создаваемого государства. Соединение с Венерой в градусе экзальтации Урана (главной планеты Водолея как знака русского Пространства, русского народа) должно давать ему, Плутону, силу, открывающую небеса, преображающую и устраняющую препятствия. Но и – обратная сторона – растрачивание тех же сил на пустые дела и прожекты. Что задействовано у нас сейчас? Боюсь, что никак не первое.

А уж у самого Белого Ангела позиция просто катастрофическая. Он находится под тройным гигантским давлением, в так называемом тройном тау-квадрате с весьма одиозными Чёрной Луной, Ураном и Узлами, да ещё и под звездой Виндемиатрикс, в данном случае дающей медленную потерю сил и привлекающую к себе всех возможных паразитов, "пьющих кровь", лишающих всех благ, да к тому же глумящихся.

Чёрное Солнце (знак страха) гороскопа рождённой в 91-ом году РФ – в градусе "Пыльной бури", тяжёлом градусе, вначале дающем удачи и успех, а потом – разбитые надежды и крах. Градус несёт противоречивость – вечные метания, искушение, большое количество вариантов выбора, но страшную путаницу и массу мешающих мелочей. Всё это приводит к постепенной потере великолепных возможностей.

Юпитер, утверждающий в государстве порядок и закон, стоит в одном доме и в одном знаке с Чёрным Солнцем. В градусе хитрости и коварства, желания получить всё для себя, наплевательского отношения к другим.

Печальное, почти трагическое время для фиксации рождения нового государственного образования выбрано отцами-основателями. По неразумению ли, либо наоборот – расчёту некоему…

Плоды неразумения этого, либо расчёта, мы и получаем сейчас по прошествии почти девятнадцати лет со дня столь трагического, смею утверждать, рождения. Это как раз полный цикл (18,68 года) обращения Восходящего и Нисходящего Узлов, которые символизируют рок и свободу, как в жизни отдельного человека, так и в жизни государства.

Стоящий в королевском градусе знака высшего учения Козерога Восходящий Узел должен был вести страну к высшей миссии, к Свету, но зачем же тогда рядом, в нескольких градусах, устроить жилище Тьмы, Чёрной Луны? Около девятнадцати лет было дано государству, чтобы проявить заявленную Восходящим Узлом программу Света, определить красоту этого свободного выбора. И вот он пришёл этот срок – срок сдачи государственного экзамена: Узлы вернулись на своё изначальное место. И будучи наиважнейшим проявлением космического закона, заставляют сейчас платить нас и по своим долгам и по долгам наших предков, увеличивая фактор безнадёжности и роковых явлений. Девятнадцатилетнему юнцу дают крепкий подзатыльник – надеюсь, пока подзатыльник – за непослушание и неисполнение клятвенно обещанного им. Подзатыльник крепкий, усугублённый противостоянием двух водолейских планет Урана и Сатурна, и одновременным соединением в знаке Фемиды, Весах, двух "несчастий", "малого" и "большого", – Марса и опять же Сатурна, да ещё в разрушительном градусе. А пресловутый Чёрный Ангел, гуляя по космическим просторам, ворвался не столь давно в водолейскую зону "Русского поля" и безобразно повёл себя там. Что, кстати, скажу парадоксальную вещь: весьма и весьма светло характеризует саму РУССКУЮ ИДЕЮ. Но русскую идею, а не эРэФию 1991 года рождения, проходя по зоне которой (козерожьей), этот чёрный бандит ничего особого не натворил, только закрепив себя в сладкоречивых заверениях наших "гламурных мальчиков" о том, что в России всё хорошо (они забыли добавить классическое – "прекрасная маркиза").

А в России (эРэФской) всё настолько нехорошо, что, боюсь, природные катаклизмы последних лет на всей нашей планете – отчасти и её вина. Не забудьте, что роль России в наступающей (до 2140 года будет утрясаться!) эре Водолея – безгранична. И дай Бог ей с ней справиться достойно.

Но так хочется прохладной осени и доброй русской зимы вослед…

26 июля, Москва

Андрей РУДАЛЁВ ПРАВЫЙ РУЛЬ

Так “исторически” сложилось ещё от рождения, что многие простые вещи понимаю и принимаю буквально. Строчка "широка страна моя родная" была принята сразу целиком и без каких-либо поправок и исключений, как данность, безусловная истина. Это точка отсчёта не только моей национальной гордости, но и человеческой радости. Ещё в младенчестве засыпая, тешил себя сладостной мыслью: хорошо, что у меня мои папа с мамой и моя страна, а не какая-то другая – это счастье. Даже не то, что другой не знаю, мне другой страны не надо и точка!

Широка, просторна, гостеприимна, радостна и прекрасна она, моя страна, – кто бы что о ней ни говорил... Для меня до сих пор является огромной загадкой привитая страсть к разъездам по заграницам. Может в этом и есть какой-то кайф, но, не познав своей страны, не ощутив её просторности, ты отказываешь себе в важном, может быть в самом важном.

Моя практически физиологическая потребность – ощутить, прочувствовать простор моей страны. Добраться туда – за Урал, в Сибирь и многим дальше, до самого океанского Владика. Без этого ты начинаешь ощущать себя в некой утлой клетушке, мерить расстояния временем на поезде до столицы, а страна постепенно в восприятии превращается в бесконечную череду разломов. При этом аксиома детства "широка страна моя родная" обретает налёт легендарности, мифологичности и нереалистичности. Что в ней широкого? От моего города до Москвы муторные сутки поезда, вот и вся широта, вот и вся масштабность! Бремя, а не радость!

Широка – это безгранична, всеобъемлюща, самодостаточна, со своим мнением и голосом. Сейчас ей навязали рамки от и до, натянули шагреневую кожу, которая уже начинает сжиматься. А гигантский разрыв по Уральскому хребту всё более усиливается, да и десятки других рытвин уже отчётливо маят тело моей страны.

Широкая страна крайне невыгодна, нерентабельна. Может быть, сдать в аренду? Тем более, что все мы узнали от премьеролюбимого исполнителя псевдопатриотических куплетов, что Рассея – это нечто "от Волги до Енисея", проект нового идеального государства? Этот показательный пример современной дикости (хотя, возможно, просто перспек- тивный проект) приводит Василий Авченко в своей дебютной книге "Правый руль".

Это счастливая и трагическая история, загнанная в угол, из которого нет выхода. Любое развитие событий в перспективе приведёт к жертвам, утратам. "Правый руль" – свидетельство и фиксация разлома страны, которая всё более превращается в "конструкцию", причём "странную", гибридную: "квазисоветскую по форме и антисоветскую по содержанию".

В книге много личного, а потому страстного и искреннего. Причём мои внутренние переживания и ощущения удивительным образом слились с тревогами, с голосом автора. В этой остроте, в этой боли для меня и состоит ценность послания Василия Авченко. В том, что страна едина только формально, и "мы ужасно мало знаем друг о друге", хотя всё ещё схоже мыслим и примерно одинаково чувствуем, рождённые в СССР.

В этой ситуации у поколения, принявшего на веру и впитавшего простые вещи, рождается общее ощущение: "моя настоящая родина – СССР". Этим закрепляется то, что все мы в прошлом; настоящее – странный сон, ошибка, от которой уже пошли необратимые последствия. Мы остались в прошлом со своими понятиями о мире, со своим взглядом на жизнь, который для нынешнего времени может казаться не совсем адекватным.

У нас из-под ног увели почву. Вместо неё постелили странный стилизованный палас, который уже стал вытираться и сечься по краям. Ну а ту родину нашу, с которой мы сжились, просто изувечив и беспрестанно надругаясь, убили. Убили цинично и без сожаления, причём эти убийственные токи крайне живучи и пульсируют до сих пор, ища новый выход энергии, свежие жертвы.

Мы, действительно, мало знаем друг о друге. О той же Сибири, да и Дальнем Востоке мыслим штампами типичного европейца с примесью своих местных мифологем. Что я могу знать о своей большой стране, когда мне многим проще посетить Европу, Африку, да и те же дальневосточные страны, чем Камчатку, Сахалин, Владивосток? И, вполне возможно, под покровом этого незнания зарождаются новые нации, наподобие тихоокеанцев-праворульщиков, про которых нам рассказывает Василий Авченко. Разлом пошёл не только географический, но и по крови.

"У нас появились свои ориентиры, свои стандарты, своя система ценностей" – пишет Авченко о новой владивостокской ментальности. Всё это следствия близости и ориентации на автомобильную Японию, что синтезировалось в образе правого руля – "нерве", "философской категории", с которого возможно понимание Владивостока.

Правый руль – "солнечное сплетение", "болевая точка", "последний предел" дальневосточной нации. Символ спасения и надежды во времена крушения империи. Тогда по всей стране были свои символы спасения. Где-то огороды дачников, где-то тугие баулы челноков. Но здесь другое. Человек за рулем – уже совершенно иное "существо" – кентавр. Машина "расширяет границы дозволенного", даёт "чувство свободы и чувство ответственности".

Аномалия, неправильность – правый руль на наших дорогах порождает опасное свободомыслие. Это автомобильное диссидентство, разрастающееся в свою идеологию, пускает глубокие корни и влияет на сознание, корректирует его. Поэтому в общество и произошёл сброс информации о повышенной опасности подобного нестандартного положения руля на дорогах.

Правый руль – не просто иное техническое решение, иной, занесённый извне метод езды, который не вписывается в наш свод ПДД. За последние два с небольшим десятилетия, по версии Василия Авченко, он стал манифестом, голосом Дальнего Востока, "катализатором долгожданного возникновения зачатков гражданского общества", символом "противостояния Системе". Правый руль вырос в политическую категорию – "единственную безусловную ценность для приморцев".

Казус в виде правого руля меняет человека, делает его не как все. Он начинает выбиваться из общей схемы постсоветского человека, которому дали глотнуть воздуха свободы, отчего на какое-то время голова пошла кругом; когда уже стал приспосабливаться, привыкать, этот воздух ему перекрыли, пугая очередными приступами головокружения...

При помощи руля ты управляешь своим движением. Им постулируется свобода сознательного выбора и эту свободу есть потребность защищать и отстаивать. "Мы готовы стерпеть всё, но только не это" – говорит голосом всех дальневосточников об угрозе запрета правого руля автор. Угроза эта очень даже реальна, ведь японский правый руль кому-то намекает на дефицит лояльности и антипатриотичность. В нём даже, якобы, коренится и скрытый дух сепаратизма.

Аномалия ситуации состоит ещё и в том, что благодаря импорту подержанных японских машин "именно массовый и небогатый потребитель получил нормальные иномарки". Ну, а это никуда не годится, совершенно не вписывается в современную социальную конструкцию, проповедывающую жёсткое разделение на богатых и бедных, ведь она в какой-то мере стирает эти границы, а это уже равносильно преступлению общих правил, норм. Иноземный комфорт стал доступен, в этом усматривается серьёзное покушение на властную кастовую вертикаль. На саму основу основ.

Вместе с иным вольнодумным рулём в российском Приморье за последние десятилетия сформировалась "новая система координат", в которой "ближнее зарубежье – это Китай, Корея и Япония. Иномарка – это "Лада"". Всё более теряются и формализуются связи с метрополией, которая находится по ту сторону Урала и поэтому во многом условна. Авченко пишет: "Если в Чечне выросло поколение, не знавшее мира, то у нас выросло поколение, которое никогда не было в Москве". Вообще автор довольно часто сравнивает положение, в которое загнали эту мятежную кавказскую республику и Владивосток с окрестностями. Здесь тоже есть над чем задуматься...

Владивосток – это уже не провинция, а "другая Россия", "особый мир", который пока ещё зависит от Москвы, но всё более переходит на автономные источники существования, которые расходятся и даже конфликтуют с общепринятыми нормами...

Норма сейчас – это социал-дарвинистский путь, в котором правила устанавливаются "столичным меньшинством" для "провинциального большинства". Да и что тут удивляться? Идеология и система ценностей меньшинства сейчас превалирует в стране, взять хотя бы тот факт, что полтора процента населения РФ владеют половиной её национальных богатств... Соответственно, нормы и правила должны поддерживать существующий порядок вещей любой ценой.

Отсюда и углубляются расколы-разломы державы самой властью, их производство становится частью государственной политики. Расколотой, разрозненной стране легче что-либо навязать и внушить, например, что чеченец – это потомственный террорист, а дальневосточник – барыга и контрабандист.

Апофеоз обострения вопроса – декабрь 2008 года, когда владивостокцев, выступающих против повышения пошлин на иномарки, познакомили с главным атрибутом российской власти: дубинками подмосковных омоновцев. Своеобразная спецоперация по принуждению к левому рулю, к норме, которую диктует слепо-глухой центр. Это окончательно уравняло правый японский руль с "оранжевой угрозой" и чеченским сепаратизмом. Такая вот порочная любовь к иному, к инакомыслию, которая сейчас глушится даже не помехами на радиоволне, а жёсткой рукой с дубинкой-"демократизатором"...

"Наша вертикальная с царских времён и поныне страна не терпит свободомыслия" – констатирует автор. По его мнению, правый руль не вписался в эту вертикаль именно "своей инаковостью" и был зачислен в разряд "ересей", ведь всё иное здесь находится под большим подозрением. Недаром Авченко сравнивает его с двуперстием староверов. Отсюда и возникает серьёзная помеха властной элите "прочнее законсервировать достигнутое состояние".

Конечно, можно согласиться с Василием Авченко в том, что "москвоцентризм" имеет положительные и отрицательные аспекты. Но если раньше столица собирала вокруг себя земли, расширяясь и укрепляясь, то сейчас процесс идет обратный: она, как огромная чёрная дыра, втягивает, свёртывает в себя всё, активно высасывает из тела страны животворные соки, качает кровь вместе с углеводородами и людьми. Процесс идёт слишком односторонний, ещё немного и территории начнут отпадать, как старая иссушенная кожа. Какой-то защитной реакцией от этого могут стать центробежные тенденции, перспективный полицентризм, который сможет скрепить разъезжающееся по швам тело страны.

Василий Авченко сетует на то, что Приморье "корчится безъязыким", отсутствует адекватная коммуникация со страной, другими её регионами. Однако не только у Дальнего Востока сейчас нет "своего голоса", но и прочая страна, так называемая провинция, а это вся немосква, остаётся практически безгласной. Импульсы по её нервным окончаниям не доходят до центра, он попросту остаёся глух ко всему и пребывает в нарцистической самозамкнутости. Любая новость с мест проходит через жабры и фильтры столичной информационной диктатуры. Любой голос обрабатывается центральным компьюте- ром под нужную тональность. Нет ни одного мощного нестоличного издания или телеканала, который бы вещал на всю страну. Поэтому она и пребывает в состоянии информационной блокады, причём кольцо блокадное сформировалось не по внешнему контуру, а было синтезировано внутри.

Собственно, Дальний Восток с аномальностью, которая сконцентрировалась в правом руле, хотя могла с таким же успехом обозначиться, к примеру, и через образ уссурийского тигра или Тихого океана, есть символ общей ситуации дел, которая сложилась в стране. Это "экстремальная, доведённая до абсурда, гипертрофированная Россия. Отрезанный ломоть и территория неопределённости". Всё её существование сейчас аномально и не поддаётся законам здравого смысла. Она существует всё ещё вопреки. "Я вообще не вполне понимаю, каким непостижимым образом по-прежнему существует такая огромная и всё-таки условно единая Россия" – недоумевает автор. Это "разорванное пространство", в котором ещё покоятся энергии того взрыва, разорвавшего на раненые изувеченные части единую империю. И при этом наблюдается катастрофическое затухание творческой энергии страны, которой "хватает только на то, чтобы еле-еле поддержать построенное ранее советскими атлантами".

Ближайшее будущее, которое рисуется, – в лучшем случае сеть вахтенных посёлков. А за ними уже брезжит перспектива новой Аляски, которую никто не в состоянии удерживать, да и нет такого желания. Это – дикая, непонятная, безгласная территория – бремя, обуза. Так будет, если мы не услышим друг друга, если не пойдём к друг другу навстречу. И вместо слов "широка страна моя родная" в голове будет крутиться бред "от Волги до Енисея".

Северодвинск

Ирина ШЕВЕЛЁВА «КАК ЧЕСТЬ СВОЯ»

К 70-летию поэта Анатолия Парпары

В главенствующем роде литературы, каким является поэзия, считает Анатолий Парпара, "поэтическая драма по-прежнему вершина современной поэзии". Мысль Парпары подтверждена тем, что к концу века настоятельная потребность обратиться к созданию драматических вещей захватила многих поэтов, стала давать плоды.

К историческим поэмам-драмам Анатолия Парпары театры стали присматриваться сразу по их выходе. Например, калужский драматический. Но… вклинилась идеология накануне 600-летия Куликовской битвы. Калужанину А.Струку поэт откровенно излил душу:

"Кто вам сказал, что традиционно-классические драмы написаны для чтения, для звучания на радио? Как же быть с Шекспиром, Лопе де Вегой, "Борисом Годуновым" Пушкина, с трилогией А.К. Толстого? Каждое серьёзное поэтическое произведение требует своего сценического прочтения. Современные же режиссеры почему-то берут на себя смелость становиться соавторами Чехова, Булгакова и других классиков, развращённые мягкостью современных драматургов.

К примеру, А.К. Толстой создал свой поэтический театр и даже обосновал его законы в своих проектах постановки на сцене. Как же можно разрушать волю создателя? … И если прозаические пьесы ещё могут выдержать "привнесения" режиссера, то поэтическая драматургия отторгает чужеродное. Поэтому так мало поэтического в театре. Да и актеры разучились понимать поэтическую речь.

Мне предлагали ставить "Противоборство" несколько раз, в частности, во Владимирском театре, но я отказался из-за режиссерского агрессивного вмешательства в ткань произведения. Калужский же облдрамтеатр даже заключил со мной договор на постановку драмы, но потом деликатно отошёл в сторону".

Было предложение от Театра Моссовета. Но трудности – преодоление их инерции – оказались слишком сложными для устоявшихся модернистских штампов. Правда, "рискнули" один-два театральных коллектива, да и то, сыграв лишь отдельные фрагменты драм. Например, духовный театр "Глас" в Москве.

Безусловно, не каждому театру дано поднимать исторические эпохи, вводить в репертуар сильные новые характеры. Исторически взглянуть на современность в тематически близких драмах. Что полностью исключает потребность зрителя в полноценном театре. "А как со зрителем? – размышляет А.Парпара. – У него есть ещё желание увидеть классику. Человеческий интерес к драматургическим произведениям так же глубок и необходим людям, как во времена Софокла и Еврипида, ибо человечеству предстоят великие задачи: спасение субкультуры, очищение земной атмосферы, решение проблемы продовольствия. Эти задачи должны быть обеспечены духовной валютой – подвигами героев. Народ, не имеющий достойных примеров перед глазами, может оказаться бездеятельным мещанином, иваном, не помнящим родства, а в итоге прахом для удобрения другим народам, по верному замечанию Петра Столы- пина. Русский народ изначально тяготел к театральному действу. А.Н. Островский, большой знаток народной души, писал: "Исторические драмы и хроники развивают и воспитывают сознательную любовь к Отечеству. Публика жаждет знать свою историю"".

Малейшие мизансцены в драмах А.Парпары требуют точных знаний и обширного размаха. Сценических находок требуют любые ситуационные столкновения персонажей, любые монологические реплики, как, например, реплика известного в ту эпоху наёмника Маржарета. Москва оккупирована поляками:

Мой Бог, такая ночь,

Я думаю, была страшнее ада,

Хоть я в аду, признаться, не бывал.

Мы обнаружили телег пятнадцать,

В которых было спрятано оружье.

Естественно, возниц – по голове

И в прорубь. Было девять стычек,

В которых мы убили двадцать русских,

Но восемь рыцарей мы потеряли.

Мой Бог, два месяца таких дежурств –

И я лишусь всех немцев.

А восстание москвичей? А Нижний Новгород с обращением к нему Минина? А перипетии ополчения, возглавляемого князем Пожарским? А победная реляция Ивана III:

А знаете, что это означает?

Что иго сброшено!

Что нашим детям

Расти вольготно.

Мы теперь свободны.

Но ведь ещё надо ввести на сцену просторы Руси, обозначить расстояния, захваченные действом, передать невероятную скорость сменяющих друг друга и образующих историческое единство событий, сам ветер той или иной годины, ощутимый в широте авторского дыхания, колыханье крыльев свободы. Надо со знанием передать расстановку сил, показать, что за каждой стоит. Надо донести идею автора.

Да, автор облегчает сценические трудности зримой передачей происходящего, вкладывает в уста героев раскрывающие эпоху и личность монологи, диалогизирует борьбу мнений. Сценичность его вещей отметил критик Алексей Бархатов: "С различных сторон предлагает автор взглянуть на московские дела, перенося действие из Кремля в ставку хана Ахмата, с берегов Угры в столицу Крымской орды, предоставляя слово князьям и смердам, послу короля Казимира и служилому царевичу Нордоулату. Масштабней и ярче встаёт перед читателем политическая борьба того времени". Отмечает Бархатов также "вкрапление в текст мелодичных исконно русских песен, ухарских криков зазывал и лотошников, присказок и поговорок. Действие живёт зримой и яркой сценической жизнью". Кстати, "исконно русские песни" созданы поэтом, как и многие присказки и поговорки!

В общем, "беда" драм А.Парпары в том, что они требуют размаха, не только финансового, но и душевного, умственного; требуют творческого напряжения, любви, знаний. Прикосновения к правде русской истории. Кстати, ведь это и "беда" Пушкина, чей "Борис Годунов" до сих пор считается не сценическим. ЕЩЁ НИ ОДИН РЕЖИССЕР НЕ ПРОСЛАВИЛ СЕБЯ ДОСТОЙНОЙ ПОСТАНОВКОЙ ПУШКИНСКОЙ ТРАГЕДИИ! (Хотя в последние годы такие попытки, с немалыми затратами, и предпринимались, в том числе под открытым небом, в окрестностях Санкт-Петербурга.)

Итак, при наличии же требуемых для театрального постановщика свойств драмы Парпары легки к постановке, живы, доходчивы. Созданы для взволнованного участия зрителей в родном ему национальном действе. Свободны в произношении, чисты по речи. Вызывают на отклики.

Увы, не каждый

Позволить может груз такой нести,

Как честь своя, –

высокомерным укором брошенные канцлером Литвы Львом Сапегой слова. Поляком, прекрасно знавшим обо всём, что происходит на Руси. Кто чего стоит. И ответно звучащее в устах князя Пожарского слово об Отечестве:

Когда не мы, то кто спасет его?!

Историческая "дилогия о России" – драмы в стихах Анатолия Парпары "Противоборство" и "Потрясение", создаваемые автором в течение 15-ти лет, сегодня входят в русскую культуру. В момент трагичного духовного и общественного разброда, когда от художника требуется прямое, публицистическое вмешательство в жизнь Отечества.

Труд А.А. Парпары отвечает стремлению современных русских людей к осмыслению историко-государственному, к общенародному движению. Отвечает из самого центра исторической мысли – мысли о Московском царстве. Пожалуй, нет более злободневной темы. Ей, кстати, посвящена самая популярная ныне книга "Народная монархия" Ивана Солоневича.

"Вмешательство" драматических поэм Анатолия Парпары в вековой спор оказалось громом среди ясного неба для одних и нужнейшим патриотическим произведением для всё расширяющегося числа людей, тянущихся к истории своего Отечества.

Такая острая реакция на стихотворное произведение вызвана замечательной особенностью, привнесённой автором в современные размышления о прошлом и будущем.

…В истории есть события знаменательные и словно бы выпадающие из памяти потомков, несмотря на всю их важность и полное отсутствие ложной таинственности. Ум и воображение людей, включая и профессиональных историков, словно бы не доверяют тем самым реальным, очевидным фактам, о которых узнают, непременно требуются "подтексты", "тайная дипломатия" и всё в этом роде. "Уцелеть" и удержаться в памяти в своём первозданном виде могут лишь ослепительно яркие события и деяния – как высочайшие, так и ужаснейшие. И как часто это случалось в мире, пробудить память способно лишь слово поэта.

Однако замутнение исторического зрения потомков небезобидно. В нём-то и причина всевозможных "загадок истории", появления "загадочных исторических личностей".

Таким лицом, в сущности, сделан великий князь и первый законодатель Всея Руси Иван III. Наверное, нет ни одной его чисто человеческой черты, которую не назвали бы труднообъяснимой. Вся его государственная деятельность "загадочна", толкуется вкривь и вкось. И словно бы ни при чём непреложнейший факт его царствования – знаменитое Великое Противостояние на Угре (сниженное до действительно загадочного "стояния на Угре"), окончательное свержение ордынского ига.

Сила инерции исторического мышления велика. Можно опубликовать буквально все факты, но ни капли не изменить в устоявшемся, "общепринятом" ("общенавязанном") воззрении.

И здесь, как всегда, на помощь приходит поэзия. Пристальный и проникновенный взгляд поэта один способен разглядеть за горами фактов и вроде бы достоверных или полудостоверных версий абсолютно достоверное, а именно помыслы и чувства, одушевлявшие предков, управлявшие событиями. Недаром сердце народное всегда доверяло песне и преданию.

В поэтической драме Парпары десятилетия, отданные Иваном III на одоление и в противоборстве опаснейших вражеских сил, вся его напряжённая, многоразветвлённая политика, его труд по устроению отношений – в великокняжеской семье, с соседними русскими землями, с дальними и ближними странами, царствами, ханствами, княжествами и королевствами отразились в центральном образе властителя Московского. В его ясно звучащей московской речи:

Лишённый мудрого правителя народ,

Разбросанный по княжеским уделам,

Каких явилось столько на Руси, что ногу

Поставить негде, чтобы не споткнуться

О государство новое, забыл,

Что он един…

В эпоху окончательного избавления Москвы от ига, в княжение-царствование Ивана III дух Москвы достиг высшей зрелости, и голос её зазвучал на весь тогдашний мир, после долгих веков забвения и презрения, как голос Руси. И заговорила Москва словом великого князя. Не потому, что он был верховным властителем. Ведь и в Смутное время верховных властителей было с преизбытком, но все они оказались исторически бессловесными. Прямо по-пушкински – "тени". И Лжедмитрий – тоже "тень Грозного". В Смутное время самодержавная власть высказалась устами патриарха Гермогена, народная же – устами Минина.

В эпоху Великого Противостояния на Угре глас Божий оказался доверен основателю державы, русскому царю.

Удивительно, но именно этот историософский факт с предельной четкостью зафиксирован в драме Парпары. В обеих драмах дилогии троим персонажам доверены ключевые монологи: великому князю, Гермогену, Минину. Монологи, которые, естественно вырастая из общего течения событий, вновь претворяются в событие, в действие.

А это течение событий ни более ни менее, как возрастание и всемирная победа Московского царства. И все они – на виду, на площади, в народной толпе. Автор детально прослеживает, проходит с предками путь Москвы.

Первый посадский

Князь пятый год Орде не платит дани.

Рассердится Ахмат. А нам – разор…

Василий

…Иль худо, что давно уж

Не слышим крики горькие: "Татары!"…

…Когда отцы церковные вернули

Престол Василию,

что Тёмным прозван был,

То сын Иван, десятилетний отрок,

Ему в делах московских помогал…

Второй посадский

Так значит, мы уж тридцать лет в покое?

Василий

Какой покой?

Живой перекрёстный обмен мнениями так замечательно ложится в массовую сцену на театре! Способен увлечь и сегодня – ещё бы! Ведь дело касается Москвы! Речи о политике, о судьбе и нравах князя, о собственных опасениях и заботах, о бытовых занятиях москвичей в пору бурного строительства столицы. Об удачах и обидах, об исторических сроках и небесных знамениях… Они побуждают принять и сегодня в них горячее участие – в том числе и на рынках, на подмостках театров…

Народный приговор выносится князю нелицеприятно, смело. Судят его отношения с боярами да князьями:

Обидит волк лисицу! Жди! Но если

Лиса плутует, может наказать,

В пример другим…

Но рядом с едкой насмешкой – разумная справедливость, отдание должного, жалость, сострадание (которым не раз и не два ещё будут пользоваться лукавые властители).

"Иван хлебнул в достатке лиха с малых лет", при нём, ребенке, ослепили его отца. Народ всё знает, неизвестно какими, но своими, путями. Хотя молва долго перетолковывает, переплетает все подробности случившегося, творит легенду, соответствующую историческим представлениям различных слоев населения. Мы ведь забыли ещё и то, что в первый раз прозвище Грозный было дано именно Ивану III.

Для Ивана Русь, Государство немыслимы иначе, как Московскими. Без этого сердечного, наследственного чувства, сосредоточившего все помыслы князя, были бы пустыми, напыщенными все его "строительские" рассуждения. Великий князь строит не схематичное царство, не "идеальное" здание государственности, а обустраивает родную землю. Поэтому монолог Ивана о Москве – одухотворенность созидателя, поэтический восторг творца.

Великий князь Московский Иван III творил по Божьей воле, душой переживая этот процесс и как дело рук своих и как нечто высшее, свершаемое по воле Провидения. Сказочная древность в строках княжеского монолога о Москве:

Лебёдушкой любимая Москва

Плывёт среди лесов непроходимых,

Мужает не по дням, а по часам,

И в облике всё четче проступают

Прекрасные и зрелые черты.

Москва, Москва, сквозь пелену веков

Предвижу я твоё предназначенье…

Здесь основа политики государей Московских, основа, на которой стояла и стоит Москва. Жестокости, вероломства, завоевательской алчности хватало у всех столиц мира. Не избежала этого и Москва. Но "Тебя я вижу добрым и сердечным, Оплотом тех, кто с горем и ненастьем Нечаянную дружбу заводил". На взывающие к ней мольбы других стран и народов славна лишь одна она. "Порукой в том – лишённая корысти, Поистине народная душа" столицы России. Ведь и сегодня подлинная Москва, сама обескровленная потрясениями новой смуты, с подавленным собственным мнением, ещё находит в себе силы весомо выразить его, остановить "мировой пожар". Это поразительно! И, естественно, пока стоит Москва,

Мы смертны все –

тебе ж бессмертной быть.

Иван и в этом монологе, и в рассуждениях своих об облике Москвы предстает у Парпары знатоком искусств и ремёсел, тонким и точным их ценителем. Более того – направляющей силой их расцвета. Вот его отзыв о Дионисии:

И более всего в нём привлекает

Стремление величье показать.

Не Богородица, а русская царица.

И праздник красок!

А вот о Рублёве:

И дерзость, что являли

Глаза его святых, то дерзость русских,

Которую приходится скрывать.

Важно отметить, что автор вовсе не пользуется случаем высказать собственные художественные оценки устами исторического персонажа. Правда образа Ивана III – действительная историческая правда, с тщанием добытая. В дилогии А.Парпары нет "отсебятины", событийно-оценочных домыслов, натяжек. Высоко оценённый академиком Б.А. Рыбаковым, труд А.А. Парпары исторически безукоризнен. В печатных откликах на дилогию даже явные и пристрастные недоброжелатели не сумели подловить поэта на неточностях и ошибках. Напротив, мнения профессионалов таково: по драмам "Противоборство" и "Потрясение" можно – и нужно! – изучать историю. А ведь есть ещё кафедра, "с которой можно поведать миру много добра", по Гоголю, – театр!

Можно – это понятно, а за то, что нужно, говорит непривычный для современности исторический, национальный оптимизм произведений. И дивная вера их русских героев в преодолимость бед. И рисуемая русскими художниками из века в век сцена-картина:

Откуда ни возьмись, казаки,

Оборванные, грязные и злые,

На иноземцев бросились гурьбой.

Те – на коней и, побивая пеших,

К монастырю Донскому – наутёк.

Пытался их остановить Ходкевич,

Но бесполезно. Бросили добычу,

Свои припасы, с пленными обоз –

И побежали.

Исторической правдой у Парпары дышит и торжество Московской Победы, всегда с великой радостью и великой горечью, тревожное в предвидении будущих битв.

Дилогия символично завершается разговором Пожарского и Минина, долгим, пространным разговором о народе, о России. Представим, что герои ведут его словно бы сегодня, словно бы на знаменитом своём памятнике. На Красной площади, заполненной тревожными толами наших дней.

В драме "Потрясение" герои беседуют в выстуженной комнате обгоревшего дома у кремлевской стены:

Пожарский

Я воевода давний, и война,

Хоть страшная, но всё-таки работа

На ниве брани. За неё народ

И платит деньги воинской дружине…

А русская земля несёт потери

Не десять и не сто, а тыщи тыщ…

Минин

Но если эта смута, разоренье

И безначалье десять лет продлятся,

Не сможет больше вынести народ.

Поднимется на власть, что унижает,

И выберет Болотникова вновь…

Разговор не имеет завершения. Пути истории теряются в грядущем. И вослед векам звучит голос великого русского – гражданина Минина:

Когда ж устанут грабить города,

Когда ж устанут нивы наши жечь?

Клянусь, Москва, что непокорных плеч

Им не унизить больше никогда.

На этот завет работает русская история. Подчас он казался невыполнимым. Но тогда происходило чудесное воскрешение в памяти – сердце народном – былого, золотом-добром блистающего былого. Как воскресло былое в Великую Отечественную войну. Как воскресает оно в наши дни и годы – с первого всенародного торжества в честь Куликовской битвы в 1980 году. Как воскресает оно в великолепных исторических картинах, драмах поэта А.Парпары.

Воздействуют произведения Парпары не только написанным текстом, а и биоэнергетическим полем, вызванным автором из глубины веков. Потому что герои заряжены высшими людскими понятиями о жизни и подвиге, о родине, вере, любви.

Увлекает жгучий интерес автора к людям, знание их помышлений и глубинных причин их обычных житейских поступков. В позиции автора люди важны, прежде всего, для самой жизни, для всей людской вселенной. С особой, монументальной силой это выражено в образах Старика-крестьянина и его внука Евпатия. Благословив со скорбью внука в ополчение, Старик остаётся дома – чтобы вырастить рожь и встретить героев хлебом-солью.

Поэт пишет правду характеров – историческую, бытийную, национальную. А правда порой, как известно, глаза колет. Не только о постыдном умалчивают, но и о доблестном, честном, прямом – чаще всего в применении к натуре русского человека. Именно так "колет" А.Парпара в глаза недругам русского народа образом Василия Гусакова. На фоне потомственной и непотомственной знати – Момоны и Ощеры, Гонсевских, Милославских, Голицыных Василий Гусаков, насквозь просквожённый ветрами эпохи, оказывается благороднее их. Он не столь мощная державная фигура, как великий князь, Минин, Пожарский, Гермоген. Незнатный род не позволил ему, собравшему пятитысячное войско слобожан, посоперничать в полководческих талантах с князем Образцом, воеводой Холмским. Но он – частица их всех, он то, чем силён и крепок каждый из них – и как личность, и как представитель русской нации.

Настоящая задача поэта, как верует А.Парпара, – помочь Родине в её грядущих испытаниях. Для того и отдал он три десятилетия исследованию – художественному воплощению удивительного, сродни чуду, свойству русского народа – "оптимизму в трагических ситуациях", способности найти из них победный геройский выход.

Михаил ПОПОВ ЛЮБИМЕЦ

Измышление

– Я слышал об отце твоём.

– Он раб твой, и я раб твой.

– Встань и повтори, как зовут тебя. Когда дух от Бога бывает на мне, то плохо разбираю в тоске своей слова человеческие.

Юноша медленно, как учил отец и как подобает, оторвал лоб от пропахшего пылью войлочного пола. Потом осторожно поднялся на ноги. Он был рослый, жилистый, загорелый до черноты, как всякий пастух; на груди длинный белый шрам; ноги с панцирными ногтями и каменными пятками. Убрал с расчёсанного из-за вшей лба грязные, спутанные космы. Взгляд почтительно потуплен, но твёрд.

В шатре стоял удушливый полумрак. Царь лежал на львиной шкуре покрывавшей ложе, опираясь правым локтем на парчовую подушку. Справа и слева от него стояли на закопчённных треногах плоские жаровни с тлеющими углями. В них тихо дымились палочки ароматического дерева. Благовонные пары скапливались под потолком шатра как безумие под черепом одержимого.

– Имя мое Эхананан. Я пришёл сразиться с НИМ.

Царь был бледен и выглядел измождённым, почти старым, хотя по числу лет своих мог считаться лишь в начале зрелости. Глаза светились тускло, губы искривляла улыбка спесивого недоверия.

– ОН велик. Он возвышается на голову над любым из моих людей.

Эхананан одним движением поднял с пола свою большую, как два винных меха, дорожную суму. Поднял безымянным пальцем, самым слабым из всех, и легко протянул перед собой.

– Здесь ефа сушёных зёрен и десять хлебов, их я отдам братьям, что теперь при твоём войске. И ещё здесь десять сыров, их я отдам тысяченачальнику, так велел отец. Я могу так держать суму эту до заката. Одним пальцем.

Царь устало покосился на молчаливого бородача Авенира, главного над войском Израиля. Седая приземистая башня в кожаных латах промолчала, только косматые брови сошлись на переносице, да руки сложились на груди, глухо звякнув медными налокотниками.

Решив, что приведённого доказательства силы недостаточно, Эхананан бросил сумку на пол и, подхватив руками свою пастушескую палку, выставил её перед собой. На его обнажённом торсе выпукло прорисовались эластичные мышцы, они переливались вдоль своей длины.

– Когда лев утаскивает овцу от стада, то я всегда догоняю его, и отнимаю овцу от его пасти. А если он нападает на меня, то я беру его одной рукой за гриву, а другой вырываю ему горло. Без всякого ножа.

Царь и военачальник вновь переглянулись. Царь закрыл глаза и медленно откинулся всем телом на подушки, так что его голова оказалась рядом с мёртвой львиной. Злой дух от Бога встал на нём, и это было видно. Военачальник мрачно вздохнул.

Эхананан вернул пастушескую палку в вертикальное положение и растеряно вытер пот с широкого лба. Голос его сделался менее уверенным.

– И когда медведь утаскивает овцу, то я и медведя догоняю и убиваю.

– Ты пастух? – чуть слышно спросил лежащий.

– Я раб твой.

– Ты услышал, что победителю ЕГО я отдаю в жёны свою дочь Мелхолу, и потому пришёл?

– Я слышал о дочери твоей, но больше слышал о поношенье и поругании Израиля, и решил придти.

– Ты пастух? – всё не открывая глаз, опять спросил царь. Эхананан смущённо покосился на военачальника, тот кивнул головой, мол, отвечай.

– Пастух и раб твой.

– Может, ты ещё что-нибудь принёс кроме хлебов и сыров в своей сумке?

– Там только хлебы и сыры. И сухие зерна. И моя пастушеская свирель.

– Свирель? Всё-таки есть и свирель. Сыграй мне на ней.

Авенир повторил приказ жестом – играй.

Сбитый с толку этой просьбой Эхананан пожал плечами, развязал узел на суме и, порывшись, извлёк на свет камышовую дудочку. Постучал по мозолистой ладони, вытряхивая хлебные крошки.

– Я жду.

Поняв, что царь не шутит, Эхананан приблизил камышину к губам и она издала протяжный и чуть скулящий звук, как будто в ней ожил голод шакала. Перебирая пальцами по вырезанным отверстиям, молодой пастух сначала возвысил добытый звук, потом возвысил ещё, и тут же направил вниз. Так делал раз за разом до пяти раз.

– Хватит, – сказал царь, открывая подёрнутые влагой затаённого отчаяния глаза, – уж больно проста твоя музыка.

Какое-то время он молчал, глядя в невидимый из-за испарений потолок.

– Может быть, не твоя это вина, а камыша.

Авенир, подчиняясь незаметному жесту господина, подал Эхананану большую критскую кифару, сделанную из рогов кедронского оленя, украшенную лазуритом и серебром. Пастух пробежался пальцами по струнам, они отозвались слишком вразнобой.

– Не умеешь взять музыку от неё?

– Нет, господин, я и вижу такую впервые.

– Тогда должен знать, что и первейшие мастера игры на кифаре, которых мне удалось сыскать в Фимне, Цере, Вифсамисе, Лахисе, Анаве уклони- лись от встречи с НИМ. Убоялись ЕГО великого искусства.

Пастух недоумённо повёл головой.

– Другое я представлял себе дело здесь – прекратить поношение сорокадневное Израиля. Что мне в кифарной игре?!

Вновь опустив веки, царь продолжил, словно и не услышал возгласа собеседника.

– Но оставим струны. Может статься твоя сила в голосе?

– Моя сила – ловкие руки, быстрые ноги, меткий глаз!

Авенир поднял руку, Эхананан остановился, а царь продолжил.

– Все пастухи поют по ночам. Кто овцам, кто звёздам. Спой теперь мне.

Молодой пастух посмотрел на угрюмого военачальника, больше смотреть было не на кого. Он пытался определить, не смеются ли над ним. Нет, над ним никто не смеялся. Надо было петь. Эхананан запел. Просил Господа сохранить его малое стадо от волчьих зубов, и от холодного ночного ветра, просил, чтобы ручей не пересох, и снег не пошёл в этом году. Песня была длинная, мотив варварский, голос хрипловатый. Выходило нехорошо. Пастух сам остановился, почувствовав, что уже надо остановиться.

Спустя молчание царь сказал.

– Песня от простого сердца. При моём войске были лучшие храмовые псалмопевцы. Они услаждали мой слух и возвышали мой дух, и я считал себя властителем красоты, слушая их, и видел Израиль воистину избранным перед всеми племенами. Я велел им пойти к НЕМУ и показать себя. Они отказались, сказали, что не смеют и боятся, что они никто перед НИМ.

– Что мне красота речений. Одно верно знаю – необрезанный не может возводить клеветы на воинство Бога Живого.

Царь вдруг быстро сел на ложе, опершись ладонью о львиную голову.

– Но, может, ты пророк-прозорливец? Может, имеешь наущение от Бога, и выйдешь перед необрезанным, и смутишь ЕГО!

– Молод я, и пастух, как же мне прозревать и пророчествовать? Не в моих то силах.

– Когда бы только не в твоих, – с болезненным сарказмом в голосе воскликнул царь. – Нет пророка в моём войске. Я звал Самуила, он не пришёл, и не откликнулся. Если Самуил боится выйти перед НИМ, как же Саул может победить! ОН высылает, и уже сорок дней, возвестить над всей долиной и над всем войском, что Израиль беззвучен, бессловесен и беспросветен. И где же здесь клеветы?!

Услышав эти слова, Эхананан подумал, что царь сидя бредит в густом благовонном настое, и всё утопает в этом бреду. И светильники, и длиннобородый, безмолвный Авенир, и он сам, пастух с палкою.

– Бог оставил меня, и оставил Израиль за грехи наши.

– Не слова лишь одни, все эти слова?

– Ни один из моих воинов, пятидесятиначальников не поднимет копья, видя, что дух Израиля повержен красотою и мудростью необрезанного. Израиль юн, горяч, слеп, дик и погибнет; филистимлянин древен, спокоен, возвышен, красив и пребудет.

– Но слышал я, что истукан Дагона пал ниц перед Ковчегом Завета, хотя бы и пленённым.

Царь застонал.

– Тогда Бог был с Израилем. Необрезанные думали, что Ковчег в их руках, а он прочно был в руках Божиих. И даже пленив Ковчег, они сомневались, а не поклониться ли ему? Теперь всё не так. Наше войско велико, а мои воины меж собою говорят, что теперь они не рабы Божии, а рабы лишь Сауловы. А Саул – власть не от Бога, потому немощен духом. Не поклониться ли тому, кто воистину силён?

И царь медленно повалился на спину.

– Позволь мне выйти против НЕГО.

Саул не успел ответить, как в шатре появился, отвалив матерчатую занавесь и впустив внутрь клубы пыльного света, молодой мужчина в боевом облаченье. Кожаный панцырь его был покрыт серебряными пластинами в виде рыбок, в рукояти меча тускло блеснули драгоценные камни, на голове широкий золотой обруч со священными письменами. Облаченье было богатое, но на фигуре вошедшего смотрелось неподобающе, как будто надел он его нехотя. Между тем, это был царский сын Ионафан. Не обращая внимания на босоногого пастуха, он наклонился к отцу и начал шептать что-то яростное, быстро шевеля тонкими губами. Такое было впечатление, что слова он вливает прямо в ухо сухой львиной головы, и та в ответ оскаливается.

Саул проговорил убитым голосом.

– Я этого боялся, это и случилось.

Ионафан скорбно кивнул.

Царь обхватил голову руками, что-то бесшумно причитая.

Авенир взял Эхананана за локоть и направил к выходу, давая понять, что теперь царь занят и у него нет времени на праздные разговоры.

– Отправляйся домой.

Поклонившись и подхватив суму, молодой пастух вышел из шатра. Остановился, на мгновение ослеплённый сиянием утра, вдохнул чистый, прохладный воздух и залюбовался величественной картиной, открывшейся перед глазами. Войско Бога живого и войско филистимское занимали вершины двух обширных, пологих холмов – образуя как бы два спящих муравейника. Меж холмами располагалась небольшая долина, покрытая нежной, свежей травой. Посреди долины росло всего лишь одно дерево – старая, чуть наклонённая смоковница. В сочной тени дерева стоял белый полотняный шатёр, с синим овальным пятном входной занавеси. Это было ЕГО жилище. И рядом не было никакой охраны. Поблизости с шатром поблескивала в траве лишь большая алмазная булавка – изгиб родникового ручья.

Эхананан долго смотрел в сторону шатра и дерева, надеясь разглядеть хозяина его, но тот не появлялся. Молодой пастух пошёл разыскивать братьев. И отыскал их скоро. Они спали под одним войлочным пологом у погасшего костра, от холодных углей его ещё шёл запах горелого бараньего жира. Элиав, Аминадав и Самма... Когда Эхананан разбудил их, они не обрадовались. Даже вид отцовских гостинцев не рассеял их пасмурности. Может быть, им всем приснился дурной сон. Младший брат не стал спрашивать об их сне, он сразу спросил о НЁМ.

Элиав, рассматривая куски разломанной хлебины, недовольно вздохнул. Аминадав упрекнул младшего брата в легкомыслии. Самма добавил, что тут не одно лишь легкомыслие, но и греховное любопытство.

– В чём же вы видите одно и другое?

– Ты захотел потешить себя необычным зрелищем, оттого и вызвался доставить посылку от отца. Горе Израиля для тебя развлечение – вот в чём грех, – объяснили братья, лениво жуя.

– Не наблюдать только, но сразиться с НИМ пришёл я.

– Сразиться? Ты с НИМ? Каким же образом? – удивились братья, и даже перестали есть.

Вокруг, на звук разговора, стали собираться любопытные. Люди на войне без дела всегда скучают и рады случаю развлечься.

– Да, сразиться! И я прошу вас, братья, дать мне оружие и панцирь.

– Ты обезумел и не знаешь, что говоришь! – сказали Элиав, Аминадав и Самма, уже не насмешливо, а раздражённо.

– Я выйду против НЕГО и убью ЕГО.

Братья молча переглянулись, пряча неприятные ухмылки в бородах. Старший из братьев Элиав сказал.

– Ладно, возьми тогда вон там мой щит, и меч рядом с ним тоже возьми.

– А там, видишь, лежит мой панцирь из медной чешуи, бери, – сказал Аминадав.

– Можешь взять моё копьё и поножи, – последним из братьев сказал Самма.

– Шлем не забудь. Наплечники возьми, мои возьми. Смотри, какая перевязь для ножен! – со смехом предлагали столпившиеся воины. Элиав, Аминадав и Самма хмурились, им казалось, что младший брат позорит их. Они хотели отделить себя от него, и смеялись над ним вместе с чужими.

Эхананан смущённо глядел на гору собранного оружия. По молодости лет никогда ему ещё не приходилось облачаться для битвы по всем правилам. Братья и прочие помогли ему, находя много развлечения себе при виде его неловкости и неопытности.

На голоса явился Авенир, такой живой шум давно уже был редкостью в лагере Израиля. Военачальник едва узнал пастуха под воинским облачением, и спросил, для чего он затеял такое.

– Я хочу с НИМ сразиться, и должен сразиться.

Мудрый Авенир, воин опытнейший, спросил у него тогда.

– Зачем же тебе оружие, если ты хочешь выйти против НЕГО?

Эхананан уже привык немного к странным словам в царском шатре, не сбился с толку и ответил быстро.

– Говорят повсюду, что у НЕГО броня весом в пять тысяч сиклей меди, и щит в три тысячи сиклей, и копьё тоже в тысячу сиклей, как же мне выйти против него безоружным?

Ответил пастуху Ионафан. Он вышел из царского шатра вслед Авениру и слышал весь разговор. Ответил с усталой и бескровной ухмылкой на брезгливых губах.

– Слух про то, что броня ЕГО весит пять тысяч сиклей, а щит в три тысячи, и копьё тяжеёлое, правильный. Но если рассудить слух этот на старый лад, ничего не поймёшь. Уразумел?

Эхананан помотал головой, великоватый шлем съехал ему на лоб, отчего вид у воина сделался глуповатый. Все снова засмеялись. Ионафан переждал, пока смеялись, потом объяснил.

– Сикль это наша мера, а у необрезанных филистимлян мера другая – талант. Пять тысяч сиклей и три тысячи, и тысяча – это три ТАЛАНТА, коими ОН обладает. Но это не золото, не серебро и не медь. Он владеет словом, он владеет музыкой, он владеет даром предвиденья. И каждый талант велик. У нас нет слов, чтобы их объяснить, и тогда мы их как бы взвесили. Отсюда и пошли рассказы, про его баснословное вооружение. Ты понял меня, пастух, ты понял, что тебе нельзя выйти против такого человека? Тебя ждёт позор, и это будет новый позор Израиля.

По мере того как Ионафан говорил, Элиав, Аминадав и Самма снимали с младшего брата воинские доспехи. И вот он снова, в чём пришёл. Крепкий, загорелый, грязный, и непреклонный.

– Но с нами Бог Живой!

Царский сын нахмурился. Он хотел сказать: почему же ни в чём не сказывается то, что Бог с нами?! Он хотел сказать это, но вовремя сообразил, что ему не к лицу такие речи. Негоже наследнику сомневаться в предназначенном наследстве. Негоже спрашивать, где же он? – про Бога; Бог пребывает всегда. Ионафан отвернулся и пошёл к царскому шатру. Это выглядело так, будто он разочаровался в пастухе, не желает более тратить на него слов. И все, кто стоял рядом, именно так и подумали. Эхананан же, наоборот, почувствовал, что он победил в этот момент царского сына.

– Теперь же и пойду к НЕМУ и убью ЕГО, – твёрдо сказал он.

В ответ он услышал даже не презрительный смех, а оскорбительные возгласы. Этот пастух-выскочка очень злил бывалых воинов. Эта злость не испугала Эхананана и не смутила. Она успокоила его. Он посмотрел исподлобья на тех, кто стоял вокруг него плотным кольцом. Рты отверсты, руки воздеты. Были слышны крики, но не было слышно слов. Нельзя было понять, они проклинают его, или приветствуют. Не одно ли это и то же, подумал он, и удивился, что так подумал. А потом сразу же пошёл на человеческую стену. И стена расступилась, не переставая при этом кричать. Толпа некоторое время следовала за Эханананом, редея и вытягиваясь клином вниз по склону холма. Наконец клин этот остановился, от острия отделилась одна капля и покатилась далее. Голый по пояс юноша с пастушеской палкой в руке.

Во вражеском лагере его тоже заметили. Филистимляне выбежали во множестве за ограду лагеря и расположились на своём склоне как на трибуне.

Эхананан не оглядывался и не поднимал глаз, он смотрел на шатёр в тени дерева. Он шёл не прямо на него, он брал чуть левее, но делал это не от нерешительности. Он давал ЕМУ возможность услышать шум Израиля и филистимлян. Эхананан хотел, чтобы поединок был честным и открытым. На глазах у всех.

Ступая по мягкой юной травке, он вышел на берег ручья, рассекавшего дно долины.

Белый шатер молчал, но было ясно, что он не пуст. Эхананан остановился шагах в двадцати от него. Край солнца выплыл над смоковницей и свет хлынул в лицо пастуха. Шум левого и правого холма стих, только голос струящейся воды у левой ноги был слышен теперь.

Шатер безмолвствовал, но Эхананан понимал, что выкликать никого не надо. Там в шатре известно, что противник явился.

Солнце уже по пояс высвободилось из древесной кроны, и теперь уже не только слепило, но и обжигало.

Эхананан встал на одно колено и наклонился над водой, собираясь напиться и освежить чело. И в этот момент услышал, как холм слева от него и холм справа вздохнули. Пастух скосил взгляд и увидел в проёме шатра ЕГО. Пот кипел у юноши в бровях, и натекал в глаза, отчего фигура противника была искажённой и сверкающей. Эхананан опустил руку на дно ручья и взял со дна камень величиной с крупный лимон. И медленно выпрямился во весь рост. Хозяин шатра не пошевелился. Пот по-прежнему заливал глаза Эхананану, но он всё же смог несколько яснее рассмотреть ЕГО. Это был высокий, но не громадный мужчина средних лет, с волосами до плеч и чёрной бородой, уложенной кольцами по сирийской моде. Облачён он был в белый хитон, на запястьях горели браслеты. И ОН улыбался. И дружелюбно, и с превосходством. Эхананан почувствовал, что человек этот хорош и светел. Но вместо того, чтобы шагнуть ЕМУ навстречу и поприветствовать, пастух изо всех сил сжал в ладони камень, добытый с ручейного дна.

И тут в воздухе разлился цветочный мёд и Эхананан почувствовал приятный холод на щеках и немного в душе. Это ОН сказал:

– Меня зовут Голиаф. Ты утолил жажду тела, юноша, войди ко мне, и я утолю жажду души твоей.

Эхананан вытер пот рукою, но видеть лучше не стал.

– Подойди же ко мне.

И тут пастух понял, что уже начал подчиняться этому голосу и скоро подчинится совсем.

– Что же стоишь, приблизься!

Эхананан остался на месте.

– Я не буду тебе петь, я не буду тебе играть.

Эхананан не шевельнулся.

– Я предскажу тебе, кем ты станешь.

– Я стану тем, кто победит тебя.

Хозяин шатра тихо засмеялся.

– Ты знаешь слишком мало. Войди в мой шатёр и ты узнаешь такое, о чём даже и помышлять не мог.

– Если я убью тебя, этого будет довольно.

– Если ты убьёшь меня, ты вечно будешь мучить себя вопросом – зачем я не выслушал его? Что ты теряешь, войди в шатёр. И потом, как же ты убьёшь меня, разве палкой, но ведь я же не собака.

– А вот как, – Эхананан одним движением распоясался, и у него в руках образовалась праща. Он вложил в неё камень из ручья и стремительно раскрутил. Сладкоголосый хозяин протянул в испуге руку, было видно, что он быстро говорит. Но пастух, не дожидась, когда он договорит, выстрелил. Камень попал точно в лоб чернобородому, и он сразу же рухнул на спину. Продолжая говорить, Эхананан подбежал к нему, и склонился над телом, встав на одно колено.

– Царь иудейский, ты Царь иудейский, – шептали губы.

На горе филистимлян началась паника. Те из необрезанных, кто подошёл близко к шатру, начали карабкаться вверх по склону к ограде своего лагеря. Напротив, воины Саула широкой, возбуждённой толпой неслись вниз по своему склону, размахивая оружием.

– Ты Царь Иудейский, – шептали губы лежащего, хотя сам он был беспамятен.

Пастух озабочено огляделся, ощупал тело и обнаружил на поясе бородача, под благоуханными греческими одеждами, обыкновенный сирийский обоюдоострый меч. Он был невелик, никак не тянул на три тысячи сиклей по весу, но для задуманного дела годился. Эхананан вытащил клинок из ножен, взял бредящую голову за волосы и несколькими ударами отсёк её. Ионафан, возглавлявший воинов Израиля, бегущих с горы, был уже совсем рядом. Пастух не хотел, чтобы царский сын слышал слова, которые говорит голова.

Эхананан поднял отрубленную голову и показал Ионафану и своим братьям, толпившимся в первых рядах.

– Теперь никто не скажет, что ОН на голову выше любого из воинов Израиля.

Саул ждал Эханана возле шатра. Тот медленно поднимался по горе, неся в вытянутой руке уже почти не кровоточащую голову. Ионафан шёл рядом с пастухом, но все чувствовали, что он всё же на шаг отстаёт от него.

Царь сказал, когда процессия остановилась и приветственные крики стихли.

– Ты победил Голиафа, как и обещал. Отныне ты будешь называться не Эхананан, но Давид, что значит – любимец!

Приветственные крики вспыхнули с новой силой.

Алла КЛИНОВСКАЯ БОЖЕСТВЕННАЯ КОЛЕСНИЦА

Памяти Марины Цветаевой

CAPS LOCK – 1 –

Вы столь забывчивы,

сколь незабвенны.

М.Цветаева

Забыть Вас невозможно, право,

Вы на устах теперь у всех.

Предсказанная Вами слава

Не знает никаких помех.

Сивилла, Жанна Д'арк, Коринна –

Сравнений перекинут мост.

И Вы предстали нам, Марина,

Во весь свой исполинский рост!

CAPS LOCK – 2 –

И с просьбой о любви.

М.Цветаева

Кукушка жалобно кукует,

Считает горести – кому?

Опять душа моя тоскует,

Сама не знает почему…

И всё же есть тому причина:

Из прозы жизни, из стихов

Пришла Цветаева Марина –

И просит нежных тёплых слов.

CAPS LOCK – 3 –

Мне дело – измена.

М.Цветаева

Снег весело сияет,

Как будто помнит, знает

Декабрь сердечной смуты,

Любви стальные путы.

Шли годы, как солдаты.

Войны гражданской даты.

Разруха, голод, стужа

И нет вестей от мужа.

Дождь в стекла барабанит,

Разлука сердце ранит…

Рябина покраснела,

Измена – Ваше дело!

CAPS LOCK – 4 –

В огромном городе моём – ночь.

М.Цветаева

Бессонная душа строга,

И компромиссов не приемлет,

И видит в разуме врага,

Когда тот шлёт её на землю.

Тогда – война, и в облака

Не примирившись улетает.

И так живёт она века,

Века покорности не знает.

Душа – она хамелеон,

Сегодня – явь, а завтра – сон.

CAPS LOCK – 5 –

БОРИСОГЛЕБСКИЙ, 6

Не за признаньем, не за любовью

Пришла я в этот великий дом.

За тихой тайной, за яркой новью,

За настоящим, что есть в былом.

Я говорила с тобой, Марина,

Хоть был неслышен наш разговор,

Ты не из камня, я не из глины,

И в наших душах такой простор!

CAPS LOCK – 6 –

Рябину рубили зорькою.

М.Цветаева

Я утверждаю истины простые:

Невинно кто страдал – святые!

Кого распяли – жизнь не дав прожить,

Тем панихиду будем мы служить.

Печальная судьба семьи Марины:

Ни веточки от срубленной рябины!

CAPS LOCK – 7 –

Люблю – и больше ничего.

М.Цветаева

Пора в бессмертие, пора,

Со смертью началась игра:

Шнур тонкий, гвоздь … и потолок,

Последний воздуха глоток.

И Бог спасти тебя не мог,

А это значит, вышел срок.

Земная жизнь прошла, увы,

Но нет границ твоей любви!

CAPS LOCK – 8 –

Я хотела бы быть похоронена

на Тарусском хлыстовском кладбище,

под кустом бузины.

М.Цветаева

Каждый раз, провожая лето,

Вспоминаю елабугский дом.

Как последнюю пристань поэта,

Где уже не взмахнуть веслом.

А вначале: Марина, рябина…

Странствий путь, возвращенье, война.

Не из камня была, не из глины…

Вечный памятник ей – бузина!

CAPS LOCK – 9 –

Поэта далеко заводит речь.

М.Цветаева

За словом – слово, за словом – слово,

И нет счастливей никого!

Тебя, Марина, славлю снова –

Кумира сердца моего!

Какая ширь! Какая удаль!

И глубина – чтоб утонуть.

Не в силах справиться рассудок,

Душа укажет верный путь.

Она не устаёт трудиться:

И больно ей – и грустно ей.

Божественная колесница

Домчит меня к душе твоей.

CAPS LOCK – 10 –

В переулок сходи Трёхпрудный,

В эту душу моей души!

М.Цветаева

Век иной, на чувства скудный,

Жить душой уже смешно.

Переулок Ваш Трёхпрудный

Цел – а дома нет давно.

Не проездом из Самары,

Не с лесистых гор Тувы,

Мы с сестрой моей Тамарой

Тоже родом из Москвы.

Город наш Вы так воспели, –

Стал дороже во сто крат.

Вы такие песни пели –

Что ни стих – то просто клад!

Тихо в старом переулке,

Годы пятятся назад…

Вижу Мусю на прогулке:

С няней к Пушкину спешат!

CAPS LOCK – 11 –

31-ОЕ АВГУСТА

Август – месяц венценосный,

Лишний день его последний.

Если дождь – он хмуро-слёзный,

Если нет – печально-летний.

Что в Елабугу нам ехать…

Нет могилы – нет приюта.

В биографии прореха,

Оттого и в сердце смута.

Есть одно на свете место:

"Здесь хотела бы лежать…"

На Оке, в Тарусе, в детстве,

Где сияет благодать.

CAPS LOCK – 12 –

ГЕНИЙ

Что гений Вы – в том нет сомненья,

Дар слова – вещая душа!

Вся жизнь – бессмертное творенье,

Вы жили вечности служа.

Ваш стих свободен и прекрасен,

Но с кем мы гения сравним?

Как Демон дерзок и ужасен,

И белокрыл – как херувим.

Кипят в нем неземные страсти,

Ему несут любви дары,

Судить его не в нашей власти,

Им правят высшие миры.

CAPS LOCK – 13 –

Век мой – ад.

М.Цветаева

Лучи осеннего заката

Скользят по сердцу, где жила любовь.

Я памятью своей распята,

Былая радость превратилась в боль.

Но что мои великие страданья,

Когда твоим великим знаю счёт.

И это обжигающее знанье

Мне силы и терпение дает.

CAPS LOCK – 14 –

Ибо путь комет – поэтов путь.

М.Цветаева

По кругу – память, по спирали – жизнь,

Высоко жили – и умчались ввысь.

Уж скоро век, как начали полет,

А свет от Вас на землю всё идёт.

И не упасть, и не свернуть –

Начертан Вам – кометы путь!

CAPS LOCK – 15 –

Пожарные! –

Душа горит!

М.Цветаева

Я мощнее поэта не вижу,

Каждый стих – словно яростный бой!

В каждом слоге, как в песне, слышу

Голос твой вдохновенно-живой.

Вот как песня зажечь сумела!

Красный конь над твоею судьбой.

Над моею – в облаке белом

Несуждённая встреча с тобой.

Мы – во времени – не совпали,

Ни словечка, ни взмаха руки.

Оттого в моей дерзкой печали

Слишком много любви и тоски.

У поэзии Цветаевой есть одна особенность – при её анализе одно предположение цепляется за другое, и, сами по себе логичные, они входят в абсурдное противоречие: загадка порождает загадку. Чтобы увидеть связь между разными выводами, нужно помнить, что в гениальных стихах не только собственно текст имеет значение, но и звукопись, и знакопись. Знакам препинания у Цветаевой играют роль практически равную словам. Её любимый знак тире превращает обыкновенный смысл сочетания слов в собственный, возможный только в стихотворении; как бы даёт сигнал: читатель, остановись, это важно. Оно соединяет, разводит, ставит знак равенства или – неравенства.

Эта экспрессивная знакопись не искусственна, она "побочный – то есть естественный – продукт речи"; "невербальное" общение с помощью пунктуа- ции обусловлено тем, что заданная семантика слов не может выразить всю гамму смыслов. У Цветаевой часто встречается замена запятой тире; так каждое слово становится значимей, звучней, "значней". "Монарх о поэте печётся! Почётно – почётно – почётно – архи-почётно, – почётно – до чёрту!" (из цикла "Поэт и царь"). Одно и то же слово, отделяемое тире, каждый раз оказывается на новой ступени значимости, делается громче, вбирает в себя смысл предыдущего.

Лестницу эту венчает восклицание "до чёрту!", которое, с одной стороны, относится к построению "почётно (как?) – до чёрту", а с другой стороны – завершает наращивание смысла, "почётно" уравнивается с "до чёрту". И эти превращения понятий, противоположных в понимании обыденном, в равные в понимании цветаевском, наверное, то, что останавливает нас, когда мы приступаем к её стихам с обыкновенными инструментами. Её дар Слова именно в том, что она видит возможности иного восприятия слов, не использует их, не выражает с их помощью мысли, но живёт ими, превращает в мысли, так что разрушается барьер между поэтом и читателем; эти слова уже внутри нас.

Екатерина ЗАДИРКО

Тимур ЗУЛЬФИКАРОВ ФАТЯ

Памяти СССР

…Ах Фатима! Ах Фатя! Фатя! Фатенька…

Ты-то за что изникла, истаяла, девочка стрекозка слюдяная грациозная, летучая моя?..

Оленёнок бухарский нежноокий на лёгких летающих прутиках ножках веточках вербных хмельных?

О Боже!..

…И вот весенний глинобитный саманный домик-кибитка на окраине родного моего Душанбе курится, томится, свято живёт, дышит, уповает, длится…

И веет гиссарский кроткий нежный ветерок с гор близких, мятных, маковых, текущих, и мы сидим на младой изумрудной траве во дворике-хавли, и пьём гранатовое вязкое уже небесное вино таджикских тучных виноградников…

О Боже!.. Как сладко!.. Как томительно!.. Как упоительно, прельстительно… как страшно… что это кратко…

Хозяин дома – Ахрор-художник – он бродит по дальним горам и рисует горные родники и сокровенные хрустальные алмазные водопады пылящие и дивно трепетно передаёт на холстах их первозданный клубящийся хрусталь…

Его жена – русская художница Анастасия, и она влюблена в таджикский фольклор, в народную песню, в народный павлиний наряд – и вот она в кулябском чакане платье, и в ходжентских сафьяновых телячьих ичигах, и в памирских фазаньих джурабах готовит плов в казане…

И поэт – вечнохмельной апостол дегустатор виноградников, знаток хмеля и похмелья песнопевец Руси и Азьи сладкопевец Тимофей Зульфикар поёт под гитару песни свои щемящие, уходящие в миры загробные и на землю возвращающиеся…

И артист – красавец жгучекудрый Анвар Ассаргадон – царь охотник на дев и жён – с вечной бутылкой шампанского в руках улыбается и глядит прозрачно, чисто, свято, как отец, на ослепительно осиянную девочку – бегущую Фатиму, Фатю, Фатю…

И дивно светящаяся лучезарная девочка Фатима, Фатя, Фатенька – дочь, дщерь, стебель, бутон Ахрора и Анастасии – бегает, скользит, бьётся, ликует льняными прозрачными ножками девственницы пуховыми в молодой траве, сгорая и возрождаясь, летая и упадая, как очнувшаяся очарованная бабочка весеннего проснувшегося мирозданья…

И у неё глаза от русской матери – лазоревые васильковые небеса шелковые древлерусские – с фресок Дионисия и Рублёва…

И у неё власы – смоляные, неистово курчавые, как весенние глиняные горные ручьи, родники, водопады, как ночи бездонные, бархатные, азиатские, азьятские, таящие пророков и мудрецов… и убийц…

И вот шелковистые васильки русские в бархатистой ночи азиатской гуляют… блуждают… витают… умиротворяют…

И вместе с Фатей носится по траве младой бухарский оленёнок-сосунок Яшка, но мать-олениху его убили охотники-браконьеры, и некого сосать, млечно вбирать, кусать ему, но он сосёт мой палец, погружённый в шахринаусское густопианое вино, вино, вино…

И хмелеет бродит оленёнок и бегает прыгает резвится вместе с Фатей, и ножки их переплетаются в беге их чарующем…

И не поймёшь, не уследишь радостно, где ножки девочки и где оленёнка Яшки ножки брыкастые…

И ножки их переплетаются в беге, а печальные влажные их очи перекликаются… переглядываются…

Ах!.. чуют они печаль бытия… печаль прощанья… чуют они что ль чуткими оленьими ноздрями, что смерть ходит где-то за дувалом…

А смерть всегда бродит за дувалом… даже за самым необъятным…

Ах, в доме шумит ликует праздник, а тихая смерть стоит ожидает за дувалом…

Так Господь повелел…

…Ах, весна таджикская лакомая! Ах, ветер находит, набегает, налетает с гиссарских гор, гор, гор – от этого ветра медового неутолённого за одну ночь созревают скороспелые вишни, и утром они станут из изумрудных – рубиновыми мясистыми сладкими гранатовыми…

Ах, и юные и старые человеки за одну весеннюю ночь созревают, как скороспелые вишни чреватые, и хмелем святым наливаются, наполняются…

Но не Фатя! но не Фатя! но не Фатя!.. Ей всего незрелых тринадцать лет изумрудных, скачущих!..

Ах, побудь подольше спящей, летящей, изумрудной вишней, не подлежащей, не подчиняющейся великому спелому ветру, Фатя, Фатя, Фатя…

Ах, девочка хрустальная медовая парящая с очами оленёнка влажными печальными… протяжными…

И вот уже в казане готов, поспел духмяный плов, и запах его бежит пряно над дувалами к соседям, и соседи приходят весёлые нарядные, и первый тост Ахрор поднимает, воздымает за соседей…

Ах, ведь все люди на земле – братья, но не все – соседи, и потому сосед ближе, родней, свежей, необъятней, кровней (а не кровавей) брата! да! да! да!

Ах, как сладко!..

Но смерть уже стоит не за дувалом, а бродит рядом…

Вот Ахрор-художник безвинный горных неповинных родников и водопадов…

Вот его безвинная улыбчивая русская жена художница Настя, влюблённая в таджикские павлиньи безвинные чаканы, ичиги, изоры, кауши, кувшины кумганы, джурабы…

Вот весь потерявшийся заблудившийся в смоляных огненных кудрях красавец олень артист Анвар Ассаргадон царь охотник на всех дев и жён с вечной бутылкой шампанского в извилистых музыкальных перстах, которыми он ознобно сладко гладит извилистых упоённых дев и жён, улыбается нежно, неповинно, без всякой соринки в воде бархатных очей взирая на Фатю…

Вот девочка Фатя, Фатя, летающая витающая лепетливая струйчатая весенняя только что проснувшаяся бабочка…

Ах, куда, куда, куда ты улетаешь… однодневка порхающая…

Когда жить тебе так мало, мало, мало, бабочка…

Иногда Фатя прыгает на низкий глиняный дувал – и вешний ветер вечный пастух, жених девственниц – её обвивает, обнимает, облегает, опьяняет…

И на ней короткое – до жемчужных колен – алое бархатное платьице-облачко…

А на вёрткой птичьей блаженной её головке полыхает золотом златошвейная кулябская тюбетейка, из-под которой змеятся вьются двенадцать мелкозаплетённых курчавых косичек…

Ах… а на ногах у неё материнские лаковые малиновые туфельки на высоких каблуках…

Дети любят носить родительские одежды…

Туфельки велики ей – и она сладко зачарованно блаженно стучит бьёт по земле каблуками, то выпадая из туфелек – то гибко качаясь удерживаясь в них…

Ах, вот оленёнек Яшка бухарский сиротка весёлый опьянённый носится прыгает скачет по юной нежной травке дворика-хавли…

И прыгает на дувал и скачет по дувалу вместе с Фатей…

Но…

Но потом Фатя срывается с дувала и подбегает ко мне и шепчет, шелестит мне на ухо таинственно, горячо, щекочуще:

– Дядя Тима… поэт… я люблю вас… больше, чем папу и маму…

И косички её трогают лицо моё…

И она убегает… качаясь виясь на малиновых лаковых неверных туфельках… как нежный дымчатый прутик ивы на вешнем ветру… прутик… стебелёк пугливый…

И на детском личике её – недетская мука, страданье…

Это от тайной первой больной любви…

И мне до слёз жаль её… Жаль мне её раздирающе…

Спелый ветер раннего созреванья за одну ночь нали- вающихся скороспелых вишен уже коснулся и её…

О Боже…

Рано… рано… рано…

Пожалей раннюю раненую первоцветущую душу её… душу подросточка-подранка…

И оленёнок Яшка подбегает ко мне вослед за ней и лижет мне ухо. И дышит сладко, нежно…

И словно тоже хочет что-то шепнуть мне, да не может…

О Боже…

Что же будет с нами, с весёлыми, со счастливыми, с радостными?..

Что-то мне страшно от нашего счастья…

…И вот соседи весёлые щедро разгульно пьют гранатовое вязкое дрёмное шахринаусское вино и едят младой свежебараний дымный томный плов… с иранской зирой и афганским перцем, что горит жжёт как зороастрийцев священный огонь…

И от вина, и от ветра вешнего, и от плова дымносладкого, и от перца афганского, и от любви необъятной человеческой и божественной – все смеются, и обнимаются, и целуются, и плывут, текут, как ручьи весенние, и родными неразлучно становятся…

И склоняются друг к другу… и сливаются друг с другом… и друг другом становятся…

О Боже! Ах, Боже!..

Но я чую – что-то страшное назревает, надвигается, готовится… как вешняя ливневая туча за горой…

Ах, дворик, ах, домик, ах, вешний струящийся на окраине безвинного, беззащитного моего Душанбе, на окраине моей спящей невинной, беззащитной, беспомощной Родины…

Открытой, безвинной, как люлька ребёнка…

Уже обречённой…

Уже тайными короедами жуками бесами приговорённой…

О Боже…

…Тут мимо домика весёлого проезжает на древнем осле тысячелетний мудрец Ходжа Насреддин…

Он всегда проезжает там, где царит дух веселья и любви и вина.

Он всегда проезжает там, где царят несчастья и беда.

Он всегда проезжает везде и близ всех… да!..

Он останавливается у домика, где праздник, и шепчет печально:

– И вот в Кремль пришёл Горбачев… Пришёл тать на русский брошенный беспомощный трон…

На троне вор – в стране мор…

О Боже… Что ж Ты попустил… за что? за что?

О Боже…

…И вот уже Ахрор – художник, певец, апостол горных алмазных водопадов и хрустальных родников от меткой братской затаённой пули падает в родник, в хрусталь родника и…

И хрусталь течёт, туманится, клубится ранней клубникой, как рубин, как гранат от крови его, и он, он шепчет, улыбаясь:

– Ах, писать, окуная кисть в собственную кровь!.. искусство выше жизни…

Искусство вечно, а жизнь – смертна…

Ах, Аллах! Аллах, дай мне успеть написать, как этот родник-хрусталь стал родник-рубин, стал родник-гранат… да не успею… да пуля слишком метка… кровава… близка… родная пуля таджика-брата…

…И вот уже Анастасия-Настя в павлиньих одеждах бредёт по ночным сиротским, пустынным улицам гражданской войны и ищет мужа своего с гранатовой неоконченной картиной его…

Тогда ночные джигиты с ночного ледяного горящего танка спадают, и бегут к ней, и совлекают, снимают с неё безвольные оцепенелые расписные, райские, павлиньи, фазаньи, шуршащие одежды её, как умелые хозяйки неслышно хищно ощупывают ощипывают кур… как дети бережно снимают прозрачную кожицу с персика…

– Айх! зачем жене одежды, когда вся сила её в наготе её?.. – шепчут мудро они и от них пахнет кровью и анашой… а потом – семенем кипучим испуганным безбожным… – Ах, жены – наша одежда, а мы – их… да…

Тогда Анастасия нагая порушенная, но не поруганная тихо властно идёт к ночной бешеной реке Варзоб-дарье и входит в лёд волн и шепчет в цепенеющих волнах:

– Ахрор, я иду, плыву к тебе… я стала вечной рекой… А ты – вечным родником…

Теперь навек сойдёмся, сольёмся, муж гранатовый мой…

И к Богу пойдём… поплывём… Я так устала на земле…

Я отдыхаю, я простираю, разбрасываю вольно руки в воде, как распятая…

Русские люди любят уходить с земли распятыми… Как Спаситель наш…

Ааааааа…

…И вот в Кремль пришёл Горбачев…

И вот тать сел на русский тысячелетний трон… где раньше сидели возвышались великие цари: Иоанн Грозный, Пётр Первый, Екатерина Вторая… Николай Первый, Александр Третий, Иосиф Сталин…

И вот на троне – вор, в стране – мор…

…И вот соседи Ахрора поели плов и окружили красавца-артиста Анвара Ассаргадона с вечной бутылкой шампанского в холёных перстах, которыми он лелеял, пас, ублажал дев и жен, и в руках у них выросли скользкие дрожащие автоматы, и они сказали:

– Ты, Анвар – артист? лицедей? ты мусульманин? ты зачем пьёшь вино?

И развращаешь, смущаешь своим талантом и своей трепещущей красой чистых горных родниковых нетронутых людей?.. И гладишь чужих дев и жён?..

Не бойся, артист! Мы только разобьём расстреляем твоё вино… вино… вино…

И они стали стрелять в бутылку шампанского, но они пьяны были и много пуль ушло в Анвара Ассаргадона, но он долго не верил, и долго не падал, потому что не хотел он, чтобы Фатя увидела смерть… рано ещё ей… рано девочке видеть не любовь, а смерть…

Но потом он из последних сил убежал из дворика-хавли за дувал и там умер, истёк, исшёл с радостной улыбкой, потому что Фатя не увидела его гранатовую текучую обильную смерть…

О Боже! за что?..

…И вот оленёнок Яшка мечется по дворику и джигиты пьяно косо алчно сладострастно стреляют в него и хохочут, потому что не могут попасть в него… пули пьяные мимо ходят…

И он забивается под куст ширазских гранатовых чашеобразных невиданных неслыханных роз, роз, роз…

Розы текут пьянят благоухают медово, бредово, бездонно…

Такие розы цветут только в шахских дворцах, дворах – но вот шахов, царей на земле не стало, а розы царские остались…

Скучают, тоскуют они по царям… в век овец и феллахов… и братских пуль… и соседских смертельных родных автоматов…

А пьяные пули бьют в розы, и летят лепестки, и от пуль розы благоухают ещё гуще… ещё слаще… ещё тревожней…

А поэты слаще поют при смерти…

Тогда поэт Тимофей Зульфикар устало прикрывает телом своим оленёнка и говорит стрелкам пьяным, как ширазские розы:

– Братья… стреляйте в меня… я уже жить устал и хочу уйти к отцу и матери и многим возлюбленным друзьям моим… там не убивают людей… там не стреляют в ягнят оленят…

Я хочу к Богу уйти, а Он не на земле, а в небесах…

И всё дальше уходит Он от нас… когда мы убиваем друг друга…

Когда мы расстреливаем царские розы…

Зачем поэту – певцу роз – жить, когда расстреливают розы?..

Вначале мы убили царей… Теперь убиваем розы… а что поэты – без царей и царских роз… песок…

Тогда они говорят:

– Поэт, а ты напиши поэму о расстрелянных царях и розах… Мы оставим тебя живым, чтобы ты написал и о нас в вечной поэме своей… Ты вечный, и мы станем вечными… Палачи и жертвы связаны вечно…

– Стреляйте в меня, но пощадите оленёнка… и девочку бабочку Фатю…

И я озираюсь, и я забываю о смерти...

…Фатя, Фатя, где ты? где ты?..

Тебя не тронули, не задели пули, девочка небесная…

Поэт озирается, содрогается, но Фати нет нигде…

…Фатя, Фатя, где ты?..

…И вот уже горит дом Ахрора – художника родников и водопадов…

И все родники и водопады не помогут ему… и не потушат огонь гражданской войны…

И куст гранатовых царских роз, оборванный обобранный пьяными пулями, объемлют обволакивают поедают огонь и дым…

О Боже!..

Вослед за царями умирают, задыхаются расстрелянные царские розы…

А за розами – умирают поэты…

И я давно готов к смерти…

Но!..

Фатя, где ты?..

Я ищу тебя в дыму…

Но нет тебя нигде…

Я беру на руки оленёнка – у него ножки испуганные, безвольные, бьются треплются, как плётки, и бегу – нет – ухожу из горящего умирающего святого дворика-хавли…

Из разрушенного гнезда колыбели…

И жду блаженно удоволенно пуль в спину, но нет их…

И вдруг стайка бабочек-лимонниц летит навстречу мне…

…Фатя, Фатя… Это ты ушла… улетела… и вернулась стайкой бабочек в Колесе Сансары? А?..

О Боже!.. Фатя, где ты?..

…Я выхожу из горящего дома и там, на седом осле, сидит ворожит тысячелетний мудрец Ходжа Насреддин – тот, кто видел тысячи войн в странствиях своих…

И он говорит:

– И вот в Кремль пришёл Горбачев на осиротевший русский трон…

Смерть пришла в Кремль – и оттуда пошла по стране… как гражданская кровавая война…

И доселе ходит кровавыми волнами… и мы в них тонем…

И вот таких разрушенных горящих безвинных беспомощных, беззащитных гнёзд – стало миллионы…

И будет больше…

И вот Убийца поджигатель страны, и вот Убийца поджигатель миллионов гнёзд, и вот Убийца сокрушитель народов, и вот Убийца самой жизни, самого дыханья на земле – жив и ликует…

И лютые кровавые помощники, подручники, кромешники его живы и ликуют…

Доколе?..

Но мне жаль и их – обречённых…

О Боже!.. О Господь!..

Твои пути, Твои суды неведомы, бездонны… неисповедимы…

Не знают человеки Их…

И суд человечий запаздывает… когда? когда? когда?

И Суд Божий грядёт… когда? когда?..

О Аллах – сколько видел я земных дорог и троп, но Твоей Дороги – я слепец – не знаю…

…И великий мудрец пыльный морщинистый, как Аральское высохшее море, зарыдал, как младенец…

И я зарыдал вместе с ним…

И я не знаю, не знаю, не знаю…

…Через двадцать лет я посетил родной Душанбе…

На том месте, где стоял дом Ахрора – нынче всемогущая глина и всепобедная трава, куда мы все вновь вернёмся, если Господь не спасёт нас…

Глина и трава – вот из чего составлены безбожники… да!..

И они уйдут, вернутся туда… да… да… А я?..

О Боже!..

Но среди глин и травы куст гранатовых царских роз стоит, цветёт, течет…

Царей уж нет, а царский куст цветёт…

Но!..

Но это уже не куст царских роз, а дикий шиповник…

Так СССР стал РФ…

Так великий Советский Союз стал всеобделённой всеуниженной всеобворованной нищей Россией…

Так блаженная страна, где люди любили и знали друг друга, стала несметным, кишащим, нищим червивым базаром, торжищем-капищем-поганищем, где люди не знают друг друга и готовы продавать друг друга, готовы давить, убивать, ненавидеть братьев и сестёр, отцов и матерей своих…

И это самое страшное зло на земле людей: восстанье сынов на отцов… восстанье детей…

…Я стою у куста одичавшего слёзного шиповника, словно он раздирающими шипами до слёз язвит, царапает душу мою…

И вдруг вновь стайка бабочек-лимонниц нежно летит, шелестит навстречу мне…

Обволакивает меня, окружает, ласкает, обвивает, затуманивает… напоминает…

…Дядя Тима… я люблю вас… больше папы и мамы…

…Фатя, Фатя… девочка в алом платье… в золотошвейной тюбетейке… в малиновых качающихся туфельках…

Девочка, раненая первой любовью… и гражданской войною…

Это ты ушла, улетела, и вернулась вновь стайкой бабочек в Колесе Сансары…

Да?..

Но как бездонно мало… мало… мало…

Но Фатя! Фатя!

Весенняя трепетливая возлетающая упадающая алмазная бабочка бабочка бабочка человечья…

Где ты?..

Где твой однодневный, но вековечный, неизъяснимый, неупиваемый, вечномедовый, вечнопыльцовый, вечнолюбовный полёт?..

Ах, Фатя! Небесная бабочка жемчужная! Паутинка! Былинка, пылинка полевая! Духовитая тропинка… Алмазная слезинка…

Журавлиное пуховое пёрышко летящее кочующее в весенних ветрах, в лазоревых небесах…

Летящее и на землю не упадающее…

Фатя!

Где ты?

Ужели?

На земле?

Тебя?

Я больше?

Не увижу?..

А только в небе наша Вечная встреча…

Екатерина ГРУШИНА КРЫМСКАЯ РАПСОДИЯ

***

Не дарите, волны,

Белый жемчуг мне,

Драгоценный камень,

Что горит в огне.

Не дарите, волны,

Мне морских богатств,

Мне не нужно, волны,

И заморских яств.

Не дарите штиль мне,

Что так гладок, тих.

Подарите лучше

Свой мятежный стих.

Подарите, волны,

Только цвет морской,

Подарите песни,

Что поёт прибой.

ЛУННАЯ СЕРЕНАДА

По серебряному морю

В лодке мы с тобой плывём.

Лунный вечер, круг в узоре –

Мы вдвоём.

Мир божественный и юный –

Только море и луна.

Переливы, ливень лунный –

И волна.

Фиолетово-лазурный

Стих слетает с уст,

Эти волны, этот берег,

Алой розы куст…

Фиолетово-лазурно

Счастье через край.

В нём сверкает камень лунный,

Лунный рай.

ПОЛНОЧЬ ФЕВРАЛЬСКАЯ

Полночь февральская.

Море кипящее.

В тучах тяжёлых скрылась луна.

Нас вдруг накрыла чудная, райская,

Полная силы волна.

Всё здесь пронизано звуками шумными,

Яростно море бьётся в прибой.

Скрыла волна поцелуи безумные,

Наше внезапное счастье с тобой.

В страстных объятиях муки забытые;

Жадно с тобой целовались тогда.

Волны тянули нас в море открытое,

Жаркий наш пыл охлаждала вода...

ГОРИТЕ ЖЕ, ПИСЬМА МОИ

Горите же письма мои,

В вас всё – в вас прощанье с тобою.

В горячем безумстве любви

Вы были написаны мною.

Горите же… Сердца признанья

Я вам доверяла не раз.

Горите, листочки страданья,

Никто не прочтёт уже вас.

И пытку безумной любви

Со мною уж не сотворите…

Горите же, письма мои.

Горите, горите, горите…

КРЫМСКАЯ РАПСОДИЯ

В путь далёкий собиралась,

К другу милому наряжалась.

Платье белое надевала я.

На груди была роза алая.

Морским берегом

Шла к тебе, мой друг.

Но внезапно небо

Потемнело вдруг.

Сумрак вечера

Поменялся с днём.

Лишь букет в руках

Весь горел огнём.

А гроза уже приближалася.

Море пенилось, волновалося.

Разыгралися волны малые.

Ветер рвал из рук розы алые.

И взмолилась я: "Ветер, ветер-друг!

Не ломай цветы и не рви из рук!

Ведь несу цветы – на могилу я.

На могилу я – другу милому.

Ты, гроза, прошу – стороной пройди!

Разразиться где – там вдали найди.

Видишь, там вдали, на горе крутой,

Над волной морской спит любимый мой.

Если б знали вы, – был он для меня

Солнце алое на восходе дня.

Красоту его не сравнить с другой,

Потеряла я жемчуг дорогой.

Потеряла я – солнце красное,

Сердце чистое – душу ясную.

А любила я, как безумная.

Ты пойми меня, море шумное.

И утихло вдруг

Море шумное,

Ветер смягчился,

И гроза ушла.

К другу милому

Своему дошла…

ЗДЕСЬ, С ВЫСОКОЙ ГОРЫ

Здесь, с высокой горы,

Если вниз посмотреть,

Видно только искрящее море.

В дымке лёгкой вдали

В серебре корабли,

Белых чаек полёт

В дружном хоре.

Даль морскую вокруг

Солнца свет серебрит,

Ветер гладят зеркальные волны.

Золотой в небе круг

Лишь над морем царит,

А внизу берега жизни полны.

Там, внизу, слышен смех,

Там веселье кипит,

Там танцуют-поют среди роз.

Ну а здесь ото всех

Затаённым лежит

Уголок горько-вылитых слёз.

Здесь, среди красоты,

Никого – тишина...

Золотистые горы глядят.

На могилах цветы,

А у вечного сна

Кипарисы в печали стоят.

На земле, здесь святой,

Над судьбой молодой

Слёзы горькие льёт в чёрном мать:

"Ах, сыночек ты мой!

Ах, ты радость моя!

Но не можешь оттуда ты встать".

Каждый вечер тропой

В белом кто-то идёт –

То любовь, прежде кем-то убитая.

И тоскует она,

И цветы всем кладёт,

Ищет, где её сердце зарытое…

ДОМИК У МОРЯ

О.Л.

Шоссейная улица, двадцать один…

Тот маленький домик у моря.

Живут здесь мои дорогие друзья,

Живёт здесь знакомая Оля.

Здесь люди простые, природа дика,

Здесь розы пышны без изъяна,

И мир на ладони, какие века,

Небесного стих океана.

На улице этой есть берег один,

Там радуга светит и зори,

Там дворик зелёный и солнечный дым,

И Зина – в платочке у моря.

Сюда приезжаю к себе, как домой,

Беру я у жизни здесь силы,

Природа ко мне благосклонна порой,

И море меня полюбило.

Шоссейная улица, двадцать один…

Тот маленький домик у моря.

Живут здесь мои дорогие друзья,

Живёт здесь знакомая Оля.

***

Зарыто счастье глубоко,

Хоть солнце высоко.

Теперь уж всё так далеко –

И море далеко.

Осталась лишь одна мечта,

И та пропала вдруг.

Я знаю, поглощает всё

Бездонный этот круг.

И Крым – прекрасная страна,

Где воздух – аромат,

Где пальмы, море и луна,

И кипарисы в ряд.

Люблю тебя, мой Крым родной!

И как тебя забыть!..

Хотелось в замок золотой

Под парусом мне плыть.

Но тает чудная страна,

Мечта моя уйдёт,

А в сердце всё ещё волна

О берег мягко бьёт.

Зарыто счастье глубоко,

Хоть солнце высоко.

Теперь уж все так далеко –

И море далеко…

Владимир БОНДАРЕНКО КТО ОН – ЭТОТ ЗИГА?

Знакомила меня с Краковом молодая и обаятельная Ядвига Александровна Шимак, филолог, русист, заодно исследователь творчества Ильи Сельвинского и Андрея Белого. В первую очередь Ядвига показала мне изумительные бульвары – краковские планты, Вавельский замок. Говоря о замке, она заодно рассказала мне о неизвестном художнике, который умер, расписывая потолки Вавеля. Звали этого художника и подвижника Зигмунд Валишевский.

Творчеством Зигмунда Валишевского гордится не только Краков, вся Польша. В двадцатые годы ушедшего столетия его имя было символом молодой авангардно-бунтарской художественной Польши. Зигмунд в те годы возглавил борьбу за новое бунтарски авангардное искусство, был в числе организаторов знаменитой группы "Звротница", куда входили Тадеуш Пейпер и Бруно Ясенский.

Талантом Зиги Валишевского хотели прикрыться польские шовинисты, орущие о великом, чисто польском искусстве, стремящиеся всеми силами отгородиться от влияния искусства России.

Но как использовать Валишевского, ежели он более русский, чем поляк, и более грузин, чем опять же – поляк.

В творчестве Зиги Валишевского, одного из радикальных авангардистов России начала ХХ века, перехлестнулись и польские традиции, и грузинская красочность, и русский максимализм. К тому же он с детства обожал искусство Франции, и всеми силами, правдами и неправдами стремился в яркий художественный Париж, где и пробыл около восьми лет, с помощью своего тбилисского друга Ладо Гудиашвили сблизившись с молодыми сюрреалистами, с Пикассо и Модилиани. При этом он, конечно же, не забывал про свою польскую кровь, обожая Краков с его туманами и узкими улочками, живопись Станислава Выспянского, стихи Юлиуса Словацкого. И одновременно страстно любил взбудораженную революционную Россию, которую сам немало и будоражил своими художественными чудачествами. Любил имперскую Россию, в которой вырос, стал художником, получил первое признание.

Зига помнил свой Петербург, город, в котором он родился, помнил Двинск (ныне Дапугавпилс), где он был на военных сборах в 1915 и 1916 годах в составе первого Кавказского стрелкового полка. Там он после боя, во время затишья, зарисовал всех солдат и офицеров своего полка.

Чаще всего в зрелые годы Зигмунд вспоминал о городе своей авангардной юности, о русском Тифлисе, о своём русском Кавказе. Там он учился рисовать, там проходили его первые выставки, там оставались его друзья. Там он бунтовал, задерживался полицией, организовывал газеты и журналы, разрисовывал богемные кабаре, устраивал неформальные выставки.

В Польше Зигмунд Валишевский больше известен как живописец, талантливый пейзажист, мастер света; в России его знали прежде всего как превосходного графика, плакатиста, декоратора, иллюстратора книг. Но чего бы ни касалась рука Зиги (так его звали друзья в России), будь то плакат, театральная декорация, пейзаж или карикатура, прежде всего бросался в глаза его авангардный романический стиль. Он оставался романтическим преемником Жерико и Делакруа даже тогда, когда работал в кубистической или абстрактной манере. используя технические приёмы всех авангардных течений 20 века.

Зига оставался всю жизнь самим собой – романтиком начала ХХ века. К своим, и казалось бы с полным правом, его причисляли и парижские последователи Матисса, и краковские авангардисты из "Звротницы", и крутые футуристы из русской тифлисской группы "41 градус" (названа так по проходящей недалеко от Тифлиса параллели). Зигмунд активно участвовал в издании альманахов футуристов этой авангарной группы, оформлял вместе с Ильей Зданевичем один из сборников Алексея Кручёных, написал автопортрет "Зига – молодой футурист", Это приводило к тому, что нередко бойкие газетчики трубили о ещё одном ниспровергателе музеев и старого искусства. Получалось так: очередной журналист причислял Валишевского к осквернителям прошлого, а Зига упорно учился у старых мастеров искусству линии, цвета.

Он свободно владел любой манерой письма: от натурализма до супремата, от экспрессионизма до монументализма, но всегда и везде старался выявлять романтическую сторону в любом художественном течении. Очевидно поэтому его творчество и его самого так любил Константин Паустовский. Разве не романтичен его портрет грузинской красавицы Мелиты Чолокашвили?

Мелиту (Меланию) Тадиевну Чолокашвили (1895-1985), музу Паоло Яшвили, Тициана Табидзе (это ей он посвятил восторженное: "...богиня Мелита... Мадонна... Венок Кахетии...") и Ильи Зданевича, Зига рисовал, будучи в восторге и от её красоты, и от древности её рода. В семье, помимо Мелиты, было ещё четыре сестры (Нина, рано умершая, Дареджан или Даруся, Елена, Анна) и брат Николай. Жили в большом родовом доме в селе Карабулахи. Родовое имение Карабулахи было пожаловано царем Кули-Ханом князьям Чолокашвили в XVII веке. Графический портрет Мелиты и сейчас хранится в фондах Музея искусств Грузии. Вот как описывала его Рене Шмерлинг: "Зрелое блестящее мастерство отличает портрет Мелиты Чолокашвипи, исполненный также цветными карандашами. Изящество позы красивой женщины, её выразительное, скульптурное лицо, выхоленная рука, придерживающая на груди полосатый шарф, изображены художником изысканно и элегантно. Портрет М.Чолокашвили мог бы быть сравнен в этом отношении с некоторыми портретами Сорина... если бы не присущие Валишевскому проникновенная зоркая наблюдательность, искание в каждом отдельном случае новых, отвечающих характеру модели средств".

В Батум из Петербурга семья Валишевских переехала в 1903 году вместе с шестилетним Зигой, вскоре они поселились в Тифлисе. Уже в детстве Зигмунд поражал художников своей самобытностью, фантазией красок. В 1912 году пятнадцатилетним юношей он оказался в центре художественной молодёжи Тифлиса. С Зигой Валишевским напрямую связано открытие гениальной живописи Нико Пиросманишвили. Вместе с братьями Зданевичами, персом Фабри, французом Михаилом Ле-Дантю, поэтами Колау Чернявским, Кара-Дервишем, грузинскими художниками Ладо Гудиашвили и Михаилом Чиаурели Зига исследовал духаны Тифлиса в поисках картин Пиросмани. Однажды Валишевский открыл закусочную в глубоком подвале, где висели сейчас широко известные картины Нико Пиросманишвили "Фуникулёр" и "Медведь под луной". Для картин Пиросмани Зига завёл даже отдельную тетрадь. Под влиянием творчества гениального грузина Валишевский стал стремиться к лаконизму композиции, ярким, контрастным цветам, стал писать виды Старого Тифлиса. Он увлёкся поездками по Грузии, забирался даже в Сванетию – в то время край абсолютно дикий и труднодоступный. У Зигмунда появились друзья – художники и поэты, объединённые любовью к Грузии, к новому искусству.

Зига увлекся карикатурой, плакатом, много экспериментировал, добиваясь редкой выразительности плаката. Места, требовавшие раскраски каким-либо цветом, покрывались им бумагой ярких тонов, вырезанной по форме предмета и наклеенной на картон. Благодаря этому плакаты не теряли красочности и на расстоянии. Сюжеты брал самые разные, поражая фантастичностью рисунка. Удивительны сами названия: "Мой экипаж в Лос-Анжелесе", "Поедающая сердце из какао", "Амазонка Зига". Не забывал Зигмунд и политическую карикатуру. В 1915 году была устроена выставка его плакатов. Выставку заметили. В газете "Кавказ" А.Петроковский писал: "Что талант этого юноши незауряден, об этом достаточно убедительно говорят его плакаты. Такому плакату, как "Пьеретта", место прямо в декоративном музее. Этот плакат заставил вспомнить Тулуз-Лотрека и с первого взгляда мог показаться афишей этого мастера... Прекрасен основной большой плакат, дающий тон всему залу, исполненный несколько в японском жанре, с надписью из Козьмы Пруткова "Бди", заимствованной из "Бродячей собаки". Скажу прямо: ни одна из тифлисских выставок не дала подобного ощущения бодрости и радости для души и глаза, не обнаружила столько живой красоты и солнечности".

В 1917 году Зигмунд Валишевский, Ладо Гудиашвили и Кирилл Зданевич расписали стены "Фантастического кабачка" – таверны поэтов. В этой таверне художники не раз спорили о новом искусстве, о революции, о своём месте в ней. Зиге, как никому другому, подходил лозунг его хорошего знакомого, любимого им поэта Владимира Маяковского: "Улицы – ваши кисти, площади – ваши палитры…"

Стены кабачка поэтов украшали его фантасмагории. Находился "Фантастический кабачок" во дворе дома номер 12 по проспекту Руставели. На этом же проспекте вскоре Зига с товарищами расписал кабачок "Ладья аргонавтов". Авангардисты тех лет умело соединяли древнее прошлое и будущее, народные традиции и смелые эксперименты, чего явно не хватает нынешним новаторам. В те годы во главе плеяды молодых художников Тифлиса стояли Ладо Гудиашвили и Кирилл Зданевич. В истории художественной Грузии десятые-двадцатые годы стали периодом поисков новых форм, периодом бунтарства и уличного творчества. Книги после революции почти не издавались из-за отсутствия бумаги. Книги и музеи заменялись литературно-художественными кафе, где собирались революционеры и поэты, художники и мыслители. Так было и в парижской "Ротонде", так было и в петербургской "Бродячей собаке", так было и в Тифлисе.

В расписанных Зигой и его друзьями "Фантастическом кабачке" и "Ладье аргонавтов" выступали поэты из группировки "Голубые рога", ныне знаменитые Паоло Яшвили, Тициан Табидзе, символисты из журнала "АРС", радикально-левые группировки "Синдикат футуристов", "41 градус","Футурвсеучбище". В "Фантастическом кабачке" 3ига участвовал в диспутах о русских и итальянских футуристах, о "лорнете Доди Бурлюка, о театре в тупике Футу на подмостках, о глупых художественниках, кинематографах и миниатюрах, о сценах Маринетти, всякой всячине…"

Зига подружился с переехавшим после революции в Тифлис художником Судейкиным, видным мастером "Мира искусств". Знакомство сказалось на его работах, добавилось хладнокровия его рисункам, изящества, столь присущего творчеству мирискусников. Зигмунд написал серию шаржей на знакомых художников, выпустил книжку-сатиру на поэта Сергея Городецкого. Не последнее место занимает в его рисунках сатира на буржуазное общество .

"Буржуа чинят корону" – так называется один из рисунков Зигмунда 1918 года. В 1919 году Зига Валишевский расписал новый занавес для Грузинского Оперного театра, а затем вместе с группой художников расписал поэтическое кафе "Химериони". На одной из стен "Химериони" Валишевский изображает фантастические портреты друзей, вписанные в медальоны, пишет композиции на тему Грузии. Помещение для кафе нашли в подвальном этаже Руставелевского театра. Задумано было кафе в грандиозных формах. Состоялось десять заседаний тогдашнего Союза писателей, прежде чем нашли название для кафе. Предлагались "Химере", "Химерети", Тициан Табидзе предложил "Химерия". Победило название "Химериони". Слово химере взяли от древнего племени киммерийцев, когда-то заселявших эти места. В росписи стен, кроме самого Зиги, принимали участие Сергей Судейкин, Давид Какабадзе, Кирилл Зданевич . Тициан Табидзе в 1921 году написал очерк "Кафе Химериони": "Наверно, во всём мире не сыскать кафе, расписанного с таким вдохновением. Многие превосходные художники восхищались нашим кафе".

Говорят, живопись была изумительной. Когда я недавно был в сегодняшнем Тбилиси, тщетно искал следы буйной живописи Зиги Валишевского. Сейчас эти стены бывшего "Химериони" закрашены монотонной серой краской. Увидят ли они когда-нибудь своё второе рождение? Хоте- лось бы. Правда, нынешним властям Тбилиси явно не нравится мощное влияние русской литературы и русской живописи на своих грузинских собратьев, не нравится их совместная деятельность. Но как отделить Зигу Валишевского от знакомого мне чудесного художника Ладо Гудиашвили? Как отделить живопись Нико Пиросмани от тех русских поэтов и художников, которые открыли замечательного грузинского мастера?

Впрочем, и в России история наших литературных кафе осталась не написанной. Восстанавливать её пока никто не собирается. Но остались же эскизы росписей, фотографии, воспоминания. В Кракове берегут знаменитую "Яму Михалика", где любил засиживаться Зигмунд Валишевский, в Петербурге, к счастью, восстановили "Бродячую собаку", но так и не пожелали сделать её поэтическим, творческим центром. И все же, я бы посоветовал весомым художникам и писателям Грузии добиться восстановления кафе "Химериони" в Тбилиси, сыгравшего столь важную роль в искусстве Грузии. А в России я мечтаю об открытии кафе-клуба "Балаганчик" во Владивостоке, где впервые на Дальнем Востоке была прочитана поэма Маяковского "150 000 000" его другом Сергеем Третьяковым, где выступали поэт Николай Асеев и ученик Родена скульптор Иннокентий Жуков, Давид Бурлюк и Александр Ярославский. Я восстановил бы "КАФЕ ПОЭТОВ" в Ростове, где впервые в мире была поставлена пьеса Велимира Хлебникова, и во второй, кажется, до сих пор и последний раз игралась пьеса Маяковского "Владимир Маяковский". Пьесой Хлебникова начался театральный дебют нашего знаменитого сказочника Евгения Шварца. Называлась пьеса "Ошибка смерти", декорации рисовал ныне знаменитый авангардист из Харькова Мане КАЦ.

В начале двадцатых годов, в период всероссийского устного творчества, такие клубы-кафе, расписанные лучшими художниками страны, были в Москве и Петрограде, Харькове и Одессе, в Чите и Владивостоке, в Риге и Таллине. Не забудем про русские Шанхай и Харбин, про русский Берлин и русский Париж, русскую Прагу и русскую Венецию.

Они вошли в историю нашего искусства, в историю страны. Наша обязанность – восстановитъ эту историю. Тем более, часто эти кафе играли важную роль не только в искусстве и литературе, но и в политической жизни того времени.

В пока ещё не написанной истории литературных кафе, как и в целом истории русского авангарда начала ХХ века, весомое место занимает польский художник Зигмунд Валишевский. В 1921 году Зигмунд Валишевский уехал из меньшевистского Тифлиса сначала в Константинополь, а затем в Краков, где поступил в Краковскую Академию Художеств, учился у Войцеха Вейсса и Йозефа Панкиевича.

В Кракове он со своим опытом бурной российско-грузинской литературно-художественной жизни, с опытом организации журналов, литературных кафе, художественных группировок сразу же оказался в центре художественной жизни. Его огромный талант выдвинул его в лидеры молодой художественной Польши. По вечерам с новыми друзьями в кафе поэтов "Яма Михалика" Зига, уже ставший Зигмундом, спорит о развитии польской живописи, о политике Польши, о роли искусства в жизни. В 1923 году он уезжает в Париж – там он любил копировать картины старых мастеров. На его творчество сильно повлияли картины старых венецианцев, особенно Веронезе.

Рисует пейзажи, натюрморты и портреты ("Дон Кихот", 1934-35). Возвращается из Парижа уже тяжело больным в 1931 году. Разрисовывает плафон в костеле Стопче на Вавеле.

Умер Зигмунд в 1936 году в Кракове. Было ему всего тридцать девять лет.

По местам его боевой славы в Кракове меня водила Ядвига Шимак. По Тбилиси, вернее по старому Тифлису, меня водил писатель Гурам Панджикадзе и его друзья, грузинские художники. Я бывал в парижских кафе, облюбованных Зигой. И никуда не уйти от его русской родины – Петербурга.

Сейчас его работы выставлены во многих музеях Польши. Его имя стало одним из символов художественного Кракова. О нём в Польше пишут толстые монографии. Ядвига Александровна Шимак подарила мне одну из них, с просьбой написать ей, хотя бы кратко, о русском периоде творчества Зигмунда Валишевского. Что я и попробовал выполнить. Яркая судьба, яркий талант.

И кто он – этот Зига – поляк, петербуржец, тифлисец, парижанин? Всё, наиболее интересное, он сам написал на русском языке.

Николай ДОРОШЕНКО ОЧЕВИДНОСТЬ ЧУДА

Регина Бондаренко. Дожди и зёрна: Стихотворения. – М.: Издательский дом "Российский писатель", 2010. – 112 с.

Читатель, привыкший полагать, что большие русские поэты не изменяют традиционным формам стиха, отнесётся к книге Регины Бондаренко, наверно, с предубеждением. И зря. Потому что, как свидетельствует сама наша же русская литература, традиционная форма выручает лишь мастерови- тых, но лишённых собственного таланта прозаиков и поэтов. А вот таланту более свойственна внутренняя свобода и обретённое этой свободой собственное лицо. И если уж говорить о высокой традиции русской литературы, то она, конечно же, выражается не в преемственности фюрмы, а в упрямом сохранении вершинных обретений в духовных и нравственных сферах.

Вот и вчитавшись в стихи Р. Бондаренко, где "сеется сквозь пальцы Демиурга застенчивая очевидность чуда", невольно подчиняешься глубокому течению её мыслей и чувств, живому мерцанию её красок, зачастую и очень сложной, но не затрудняющей читательское дыхание мелодике её стиха.

Вслушайтесь:

схватить на лету

с полуслова

с обрыва

связать

и крепость проверить на ощупь

а что я хотела

сказать

да и правда

хотела ли что-то сказать

так это поверь

не второе десятое дело

пустая затея

ловить облака на уду

воспитывать ветер

и эху перечить

да ладно

не то что мизинцем

эпитетом не поведу

Если уж искать среди наших классиков того поэта, которому Регина Бондаренко подобна, то скорее всего я назвал бы Есенина. Та же стихия слова, всепреодолевающая и одолевающая по законам красоты, по законам всевластности художественного слова.

Или – назвал бы Льва Толстого, с предельной достоверностью изображающего (даже Наташу Ростову писал с себя!) нашу живую человеческую душу.

Потому-то именно в стихах Регины Бондаренко читатель XXI века обнаружит собственное, пока не высказанное чувство, собственный, пока ещё не осознанный образ:

вольно же мне так размениваться

не числить цен словесам –

так дождь безрассудно сеется

и не замечая сам

расслаивается радугой

во всю световую ширь...

Конечно, в ту пору, когда, например, симоновское стихотворение "Жди меня" или Исаковского "Враги сожгли родную хату" все запоминали наизусть, человеку приходилось отвечать на вызовы более чем внятные.

Но, как мне кажется, Регине Бондаренко удаётся и из нынешних наших осколков, из нынешних наших душ, уже утрачивающих своё родство, воссоздать в своих стихах ту нашу единую человеческую основу, которая вечно состоит только из веры, надежды и любви, из стремления обрести красоту и гармонию.

Евгений НЕФЁДОВ ВАШИМИ УСТАМИ

ЗАБЫТЬ И ПОМНИТЬ

"Забыв про тот и этот свет..."

"Я забыл свои сны золотые..."

"Я позабыл свои мечты..."

"Забывший в водах отражение..."

Лев КОТЮКОВ

Кто зреньем мается, кто слухом,

Но у меня недуг сильней:

Забывчивость – моя подруга

От самых колыбельных дней.

Бывало, в школе или в вузе,

Взяв на экзамене билет,

Перед вопросом я не трусил –

Но забывал, какой ответ.

Был не единожды влюблённым,

Легко взаимность познавал...

И как их звали поимённо –

Уже наутро забывал...

И сколько раз душой вливался

В тебя, друзей весёлый круг!

Но кто куда потом девался –

Я забывал с чего-то вдруг...

Как одолеть несчастье это?

Зачем таинственная Лета

Уносит память в море грёз,

Мне оставляя лишь склероз?

Забыл я сны, мечты. причуды,

Забыл про тот и этот свет...

Но не забыл и не забуду,

Что я и есть и был и буду –

Незабываемый поэт.

Content

День Литературы Газета Газета День Литературы # 168 (2010 8)

Владимир ГАРМАТЮК СЛУЖИТЬ БЫ РАД...

Вячеслав ЛЮТЫЙ КОГДА СПЯЩИЙ ПРОСНЁТСЯ

Илья КИРИЛЛОВ «ЧУДЕН ДНЕПР...»

ХРОНИКА ПИСАТЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ

Георгий АБСАВА АНТИ ЛЕРМОНТОВЕДЕНИЕ

Елена РОДЧЕНКОВА КАПИЩЕ

Елена ГАЛИМОВА РЕКА ЛЮБВИ

Александра НИКОЛАЕВА ВЕРСИЯ

Андрей РУДАЛЁВ ПРАВЫЙ РУЛЬ

Ирина ШЕВЕЛЁВА «КАК ЧЕСТЬ СВОЯ»

Михаил ПОПОВ ЛЮБИМЕЦ

Алла КЛИНОВСКАЯ БОЖЕСТВЕННАЯ КОЛЕСНИЦА

Тимур ЗУЛЬФИКАРОВ ФАТЯ

Екатерина ГРУШИНА КРЫМСКАЯ РАПСОДИЯ

Владимир БОНДАРЕНКО КТО ОН – ЭТОТ ЗИГА?

Николай ДОРОШЕНКО ОЧЕВИДНОСТЬ ЧУДА

Евгений НЕФЁДОВ ВАШИМИ УСТАМИ