Иван Зорин

«Вечность мига: роман двухсот авторов»

Посвящается Лизе

ThankYou.ru: Иван Зорин «Вечность мига: роман двухсот авторов»

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

ПРЕДИСЛОВИЕ

Один библиотекарь конспектировал книги на маленьких листочках, которые собирал в коробку. «Так их удобнее взять», — объяснял он свою карманную библиотеку.

Один писатель предпочитал длинному повествованию множество коротких. Он составлял антологии, принюхиваясь к минувшим эпохам, как гончая, находя оставленные ими следы. «Так их удобнее взять», — сшивал он лоскутья из оригинальных и апокрифических сочинений.

Эта книга соткана из фрагментов литературных произведений. В ней нашли приют шутки, притчи и рассказы размером «с ладонь».

Так их удобнее взять.

НЕОСТОРОЖНАЯ МЫСЛЬ

«Плоть не даёт сосредоточиться, тело мешает думать!» — учил один дервиш, изнурявший себя бесчисленными постами. Когда эти слова дошли до халифа — да продлит Аллах его годы! — он приказал отрубить дервишу руки и ноги, отрезать уши и язык, подвесив в мешке на дереве. «Какой глупый! — воскликнул халиф, когда дервиш умер. — Его освободили от всего лишнего, а он так ничего и не придумал».

Аль-Дживаз. «Ахбар ас-сифла[1]» (889)

ДЕЛО СЛУЧАЯ

Один палач вошёл в темницу к юноше, которого приговорили к казни.

— Ты боролся с тиранией, которой я служу, — обратился он к нему. — Но и мне ведома справедливость, поэтому я отпущу тебя.

— Где бы я ни находился, — возразил юноша, — меня всюду схватят слуги раджи.

— Тогда, — предложил палач, — давай поменяемся платьем, и уйду я, а ты займёшь моё место — в тюрьме тебя не будут искать.

С тех пор палач устраивает заговоры, а юноша рубит заговорщикам головы.

Сатиочандра Датта. «Бенгальские пураны» (1687)

РАННИЕ НАКЛОННОСТИ

Огромный лохматый пёс угрожающе рычал и, казалось, собирался хвостом выбить глаз.

— Не бойся, он не укусит, — успокоил мальчишку рыжий ирландец, берясь двумя пальцами за ошейник.

Ребёнок достал пистолет.

— Не бойся, он не заряжен, — мрачно ухмыльнулся он, целя ирландцу в лоб.

Мальчика звали Аль Капоне.

Джоан Скетч. «Глаза над дверью» (2001)

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ЗА НАМИ

— Один увидел во сне, как перерезает чужое горло, а проснулся с больным своим.

— Это что! У одного во сне заболело горло, а проснулся — со своим перерезанным!

Записки психиатра

— Что делать, если после еды — в животе танцы?

— Прописываю вам танец живота.

— Смотреть? Или серьёзно хотите моей смерти? Может, тогда сразу танец на животе?

— На чужом — пожалуйста! А ваш слишком большой. Кстати, попробуйте от живота — танцы.

Записки диетолога

— Мир по Сотворении был прекрасен, но Бог проиграл его в кости дьяволу.

— Слышал другое. «Я создал небо и землю, море и ветер, бегемота и цаплю, — ставя на кон Своё творение, швырнул камни Бог. А когда выпало мало, добавил: — И над миром поставил людей». Дьявол пригляделся: «Боже, что они с ним сделали!»

И отказался от выигрыша.

Записки богослова

Ардалион Куц. «По записным книжкам» (1920)

ЛИКИ ПРОГРЕССА

Он выпрыгнул из прошлого, как чёртик.

— Я — современник Карла Великого и Гаруна аль-Рашида, — поправил он на поясе рог трубадура. — А ты — овечки Долли и полутора десятка рок-звёзд. Не находишь, что мы похожи?

Я пожал плечами.

— Как и все в мою эпоху, я верил в Творца, ты тоже, как и все, веришь в Большой Взрыв. Правда, мы философствовали всерьёз, вы — «как бы». — Он заправил в штаны льняную рубаху. — Мы голодали в недород, жили по звёздам и умирали в срок, вы строите жизнь по рецептам врачей и диетами продлеваете старость. — Я замахал руками, но он остановил меня, приложив палец к губам. — А разве мы не сверяли время с палестинской Легендой, как вы — с мифами СМИ? И разве нас не согревала мечта о Царствии Небесном, как вас — иллюзия земного потребления?

Он насмешливо скривился.

— Из Библии каждый у нас знал устройство мира, вы же испытываете ужас от одиночества в огромной, бездушной Вселенной и, чтобы не сойти с ума, не думаете о ней, привыкнув жить в незнании…

Переводя дыхание, он поскрёб лоб грязным ногтем.

— Мы следили за папскими буллами, вы — за биржевыми прогнозами, для нас последней инстанцией был Бог, для вас — международный трибунал…

— Можешь добавить, — вставил я, ослабляя галстук, — что вы не сомневались в священной особе короля, а мы избираем президентов, над которыми смеёмся, и аплодируем политикам, которым не доверяем.

— Вот именно, и на кой чёрт такой прогресс?

Он показал язык.

— А вот за этим! — достал я пистолет и застрелил его.

Эрик Клише. «Социологический опрос в раннем Средневековье» (2000)

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ИСТОРИИ

При багдадском дворе прославился один мутазилит.

— Что можешь ты знать об Аллахе, если не знаешь, как вывести перхоть со своей головы? — задавал он всем один и тот же вопрос.

— Об Аллахе нам известно от Пророка, — возражали ему. — О Пророке же толкуют хадисы, предания предков.

Тогда мутазилит рассказывал такую историю.

— На состязание мудрецов в Нишапуре султан Курдистана послал своего раба-суфия, мужа большого ума. Тот разгадал все предлагавшиеся загадки и в свою очередь задал свою: «Что общего у статуй с прокажёнными?» А когда его соперники смутились, ответил: «У тех и других со временем проваливаются носы». Его остроумие оценили по достоинству, присудив победу, и, пока он возвращался в Курдистан, впереди него неслись слухи. Говорили, что он всегда держит нос по ветру, может провалиться сквозь землю, так что наружу будет торчать только нос, или на сорок дней и ночей застыть неподвижно, как статуя. Передавали также, что в награду он получил столько золота, что позавидовавшие ему джинны превратили перевозивших золото верблюдов в каменные изваяния.

А султан, стоя на пороге, издали встретил его вопросом: «Слышал, у тебя проказа?»

Ибн Захир. «Китаб ан аль-кутуб[2]» (1127)

ПОСЛЕДНЯЯ КАПЛЯ

Она: «Пора выгуливать Шпица. Слышишь? Отложи, наконец, газету! А ведь я предупреждала: заводить собаку в небоскрёбе — безумие. Лучше птицу — её хоть на крышу выпустишь. Ну, разве я не права? Хватит читать! Ему, видите ли, лень на лифте спуститься! Мало того, что мне жизнь сгубил, ещё и над животным издевается…»

Он (беря на руки собаку, шагает с балкона): «Ну что, Шпиц, погуляем?»

Эжен Ламурье. «Энциклопедия абсурда» (1967)

ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

Согласно одной бурятской легенде Чингисхан не умер в 1227 году и не похоронен на горе Бурхан-Халдун, а уснул. Пробудившись через триста лет, он видит жалкий конец своей Империи. «О, Тэнгри! — восклицает он, воздев руки к Вечно Синему Небу. — Где мои степные бахадуры? Где их застилавшие солнце стрелы, где их трепещущие на ветру бунчуки? Где их свистящие арканы, просторные шатры и бесчисленные табуны? О, Тэнгри! Когда-то молодой удалец набирал среди кочевий людей длинной воли, чтобы резвыми скакунами вытоптать мир, как траву, и за это его прозвали Потрясателем Вселенной. Он учил, что жизнь одного бесстрашного стоит тысячи жизней трусов. Его богатыри были как серые кречеты, — теперь их кости клюют вороны, а их кривые сабли ржавеют — но не оттого, что насытились кровью. О, Тэнгри! Ты прибрало и друзей, и врагов, зачем же оставило немощного старика, который видит сны о Чингисхане?»

С тех пор Владыка Мира бродит среди сопок, и дети смеются над его седой бородой.

Эренжен Хара Мангыт. «Наследие степей» (1928)

ЧЕЛОВЕК — МЕРИЛО ВСЕГО

— Те, кому личностная история кажется куда интереснее истории Вселенной, а отдельная судьба представляется значимее мировых судеб, занимаются искусством. Те же, кому наоборот — наукой.

— По-твоему, учёные о себе не думают? Ещё как! Только и мечтают: «Вот разгадаю тайну Вселенной и — продам!»

Прот Агор. «Скептические диалоги» (II в. до н. э.)

СМЕРТЬ ПРАВОЗАЩИТНИКА

Он был добрейшей души человек. К тому же — скромник, про таких говорят: «Будет стесняться даже на собственных похоронах». К старости он увлёкся буддизмом, и ему взбрело в голову выступить в защиту насекомых. Его матрас стал рассадником клопов, которым он, ворочаясь ночами, исправно служил донором, а за печкой он устроил блошиный питомник, так что в его избе танцевали от неё подальше. Со временем его друзьями стали гусеницы, тля и вши, а сырыми вечерами он подставлял голую шею комарам, предлагая: «Нате, пейте!» Вскоре по округе поползли слухи, что тараканы из щелей залезли к нему в голову, но у правозащитника появились подражатели, обретшие смысл в спасении наших булавочных собратьев. Они пышно хоронили раздавленных каблуками козявок, боролись против привычки щёлкать мух и воротили носы от женщин, визжащих при виде пауков. Движение ширилось, а вместе с ним росла и слава его основателя. Дело дошло до того, что его пригласили на телевидение с речью об энтомологическом геноциде. Он отказался. Понадеявшись на свою известность, он думал обойтись без прессы. «Вы сами, как подкованные блохи, — съязвил он телевизионщикам, — у вас на каждый язычок приготовлен ярлычок…» В отместку те заявились к нему, принеся на подошвах сотню затоптанных букашек. Старика тут же хватил удар. Однако он остался до конца верным своему делу и перед смертью завещал соорудить себе могилу из муравейника возле пасеки, чтобы над ним кружились мохнатые шмели.

Иштван Надь. «Демократия как фарс» (2004)

ЮМОР ВИСЕЛЬНИКА

Повезло одному приговорённому к повешению. Желание смертника — закон, и в день казни исполнялись все его прихоти, седые стражники потакали всем его капризам. Он заказал роскошный ужин, дорогого вина и женщину. С ним носились, как с писаной торбой, ему прислуживали палач и начальник тюрьмы, а приглашённый оркестр услаждал его слух.

И все с нетерпением поглядывали на часы.

Но в последний момент пришло помилование. «Надо же, один только день и пожил по-человечески!» — вспоминал он остаток жизни.

Дафна Бертрам. «Всё познаётся в сравнении» (1835)

СЕБЕ ВО ВРЕД

После ужина пили коньяк, курили. Рюмка развязала язык, с пунцовыми щеками она трещала, как сорока.

— Смотри, все слова переговоришь, — остановил её он.

— Это как?

— А так, — загасив окурок, плотно устроился он в кресле. — Давным-давно жил на свете неисправимый болтун, который мог часами распространяться о чём угодно…

— Он был политик? — наморщила она носик.

Он пропустил мимо.

— В округе от него все разбегались, а, выходя из дому, молились, чтобы случайно с ним не столкнуться, и их молитвы были услышаны. Бывало, человек этот долбил, как дятел, одно и то же, а тут стал замечать, что раз произнесённое слово навсегда исчезает из речи. Он будто его забывал: скажет «дождь» — и забудет, скажет «лес» — и тот вылетит из головы…

— Склероз? — опять вставила она.

Он остался невозмутим.

— Поначалу человек не обращал на это внимание, ведь он был великий оратор, перед которым мерк Цицерон, и легко находил новые выражения для своих мыслей. Он подбирал синонимы, вместо «дождь» говорил «вода, струящаяся с неба», вместо «лес» — «группа растущих вместе деревьев». Отрицая противоположное значение слова, которое уже не мог употребить, объяснялся от противного, что выглядело иногда, как загадка. Так вместо «кошка» он однажды сказал «мяукающий зверёк», в другой раз — «домашнее животное, но не собака, не лошадь, не курица, не хомяк…» и, перечислив с десяток домашних питомцев, вычеркнул их из памяти. Таким образом, его лексикон катастрофически сужался, немота подступала к нему, как вода к княжне Таракановой, теперь он всё чаще замолкал посреди разговора и, не в силах подобрать слова, объяснялся жестами. Тогда он стал выдумывать неологизмы, изобрёл собственный волапюк, но и это не спасло — его языка никто не понимал. Пробовал он употреблять и знакомые ему иностранные слова, но они быстро исчерпались, а учить новые языки он не успевал — они забывались прежде, чем он овладевал ими…

Сунув в рот сигару, он щёлкнул зажигалкой, покосившись на дымивший кончик.

Она сидела, поджав ноги, и была вся внимание.

— Кончилось тем, что человек онемел. Он бродил в безмолвии посреди шумного, крикливого мира, страдая от того, что не может возвысить в нём голос. А однажды, созерцая толпу, заглушавшую пение птиц, вспомнил Гарпократа, бога молчания, которого изображали с прислонённым к губам пальцем; и тут его осенило, что каждое слово создано, чтобы быть произнесённым единственный раз, только тогда оно действенно, только тогда несёт смысл. А ещё он понял, что в повседневной жизни, пресной и однообразной, можно обходиться без слов. И тут к нему вернулся дар речи, которым он до конца дней так и не воспользовался…

Он выпустил дым:

— Вначале было Слово, а потом — слова, слова, слова…

— Грустная притча, — пересела она к нему на колени. — От частого повторения слова затираются. — И тут же капризно надула губки: — Глупый, зачем ты это рассказал? Больше не буду говорить, что люблю тебя!

Елизавета Александрова. «Он и она» (1984)

ПСИХОЛОГИЯ ЦИФР

В отличие от нашей математики, устанавливающей законы сразу для всех чисел, благдвильбрижцы придумали математику для каждого числа в отдельности, точно боясь их обидеть. Поэтому числа у них существуют обособленно, замыкаясь в своих непересекающихся мирах-скорлупках, точно в сотах, властвуют там, не подозревая о наличии друг друга, не подчиняясь общим правилам. Мне кажется, благдвильбрижцы поклоняются числам, как богам. Отведя каждому свою судьбу, мифологию, поселив в отдельные кумирни, они сделали из их ряда языческий пантеон.

В Шумриназе, стране, граничащей с Благдвильбриггом, построили математику, в которой результат операций над одними и теми же числами зависит от того, кто их производит. Одни и те же действия приведут дворянина — к одному, простолюдина — к другому, а купца — к третьему. По моему мнению, так закрепляется сословное неравенство. Впрочем, результат зависит и от личных качеств считающего, от того, левша он или правша, женат или холост, и даже от времени суток, когда производятся вычисления, от того, идёт ли дождь или светит солнце. Таким образом, общий счёт у шумриназцев невозможен, и возникающая путаница приводит к бесконечным спорам, чья математика лучше. В пользу своей индивидуальной арифметики они приводили тот довод, что раз голова у каждого своя, то и заключённая в ней вселенная должна иметь свою алгебру и геометрию, которые бы её отражали. «Арифметика, как религия, у каждого своя», — утверждают они. Когда, доказывая обратное, я привёл в пример нашу математику, удобства которой несомненны, потому что дважды два в ней всегда — четыре, а трижды три при любой погоде — девять, они были крайне удивлены. Она показалась им настолько скучной, что грозила свести с ума.

Джонатан ван Орин. «Новые путешествия Гулливера» (1752)

ЧЕТВЁРТАЯ ВЛАСТЬ

В лесной глуши жили два певца. Когда они выводили трели, то птицы с позором смолкали, а весенние ручьи переставали журчать. Опережая эхо, их бас поочерёдно оглашал лесные окраины, и боги толкались тогда на галёрке, чтобы их услышать. И вот однажды в лесу заблудился столичный репортёр, рыщущий сенсации, точно свинья — жёлуди. Тропинка привела его к хижине одного из певцов, и он, недолго думая, толкнул дверь.

Фамилия хозяина оказалась Шаляпин.

Имени другого певца так никто и не узнал.

Никанор Мещерский. «Так устроен мир» (1921)

СКАЗАНО — СДЕЛАНО

Когда цыганский барон узнал, что его дочь влюблена в простого пастуха, то поклялся перед всем табором отдать её за первого встречного. Вскоре к нему привели какого-то проезжего.

— Возьмёшь мою дочь?

— А она меня не опозорит? — спросил он, сомневаясь в её невинности. — Будет ли утром кровь?

Барон посмотрел на дочь. Густо покраснев, она кивнула.

И наутро свадебный шатёр был действительно в крови — зарезав ночью жениха, цыганка сбежала с пастухом.

Николае Ромалэ. «Цыганский вальс» (1823)

«УМОМ РОССИЮ НЕ ПОНЯТЬ…»

Жил в русской глубинке Иван. И была у него мечта — в Москву съездить. Россия большая, один билет чего стоит — и копил Иван деньги всю жизнь. Наконец, сел в поезд, и прямо с вокзала — на Останкинскую башню. Столица — как на ладони, аж голова кружится! Посмотрел Иван на Москву сверху вниз, посмотрел на белокаменную и — плюнул:

«Да пропади она пропадом, Москва-то!»

Николай Блесков. «Разочарованный странник» (1981)

ИЗОЩРЁННЫЕ КОЗНИ

Господин Чан Чунь, чиновник из Хэси, отличался скупостью и злобой. Нелюдимый, он скопил огромные богатства. Детей у него не было: его жёны умирали от тоски, не успев родить, а из родственников была только бедная чета в далёкой провинции. И вот до четы доходят вести о смерти Чан Чуня, завещавшего им своё поместье. Они очень обрадовались, надеясь, что теперь выберутся, наконец, из постоянной нужды, запрягли повозку со скудным скарбом и отправились в Хэси. Прибыв на место, они застали в доме престарелого слугу — остальная прислуга, по его словам, была распущена Чан Чунем перед кончиной. Слуга вручил им завещание. «Вы вступаете во владение моим имуществом на вторую луну после прибытия, — гласили иероглифы на шёлке. — Вы вольны распоряжаться им по своему усмотрению, но, что бы ни случилось, не имеете права прогонять старого слугу. Знайте, что скоро произойдут события, в которых он окажет вам важную услугу». Шли годы, которые супруги проводили в постоянном ожидании, гадая, какие события должны разыграться. Они думали, что найдут зарытый Чан Чунем клад или Император подтвердит их высокий титул, унаследованный от умершего чиновника. Гремел ли гром, проезжал ли мимо всадник, просивший постоя, выдавался ли неурожай или крестьяне видели в небе крылатого дракона — они всё связывали с грядущими событиями, о которых предупреждало завещание. Другой тяжкой обузой стал слуга, который отравлял им дни. Казалось, он перенял нрав своего бывшего хозяина, делая жизнь невыносимой. Первой, не выдержав, заболела жена, за ней слёг муж. Мрачный слуга приносил им по утрам горшочки с рисом, но они уже и есть не могли, увядая на глазах. Слуга был бесстрастен, и только иногда в его глазах вспыхивали злые искорки. Однажды муж решился спросить, не знает ли слуга что-нибудь о предстоящих событиях.

— Почему предстоящих? — удивился тот. — Они давно идут, их главные участники — вы сами.

— А какую же важную услугу ты нам окажешь? — слабея, спросила жена.

— Когда вы умрёте, — зловеще расхохотался господин Чан Чунь, — я вас похороню!

И Сым Чжу. «Книга утраченных царств» (VII в.)

ГОЛЫЙ КОРОЛЬ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

— А король-то голый! — закричал ребёнок, указывая на бредущую мимо процессию.

И вокруг него тотчас образовалась пустота.

— Негодяй! — ущипнула его какая-то женщина.

И заткнула уши. А минуту спустя портные, шившие королю воздушное платье, накинули ребёнку платок на роток и отвели за угол:

— Чего орёшь! Думаешь, все слепые?

И мальчик прозрел.

— Я, я… — пролепетал он. — Я хочу предложить беруши из «лапши»!

С тех пор он работает на телевидении, превращая зрителей в голого короля.

Андерс Хансен. «Сказки на новый лад» (1965)

УЧЕНИЕ — СВЕТ!

— Прочитывая книгу, пробегаешь глазами километры!

— Полезнее бегать босым по траве.

— Изучай больше правил!

— И поймёшь, что жизнь — исключение.

— Читать — строить ум!

— А глаза — ломать.

— Познавать мир — значит познавать себя!

— И зря терять время.

Артём Бывалый. «Здоровый скепсис, или Пособие для начинающих жить» (1935)

ДУМАТЬ ПОЗИТИВНО

Мысли покойного: «Гроб, конечно, тесноват. И подушка низкая. Ну да ладно, потерплю, кремация уже скоро. А с кем это жена кокетничает? Никак, с Теодисием Сиропулосом? Эх, врезать бы ему, да руки не действуют. Впрочем, тогда пришлось бы самому ботинки начищать…»

Мысли хоронящих: «На гробе-то сэкономили. И траур совсем не нарядный. А что это за брюнет рядом с вдовой? Чёрт, торчать ещё не меньше часа! Ну, не беда, возьмём своё на поминках, говорят, вдова — знатный кулинар…»

Мысли вдовы: «Ничего, что гроб бедноват — под цветами не видно. Зато ботинки блестят — ослепнуть можно. Однако, как много народу нацелилось на поминки! Надо будет представить им Теодисия, не устраивать же отдельные смотрины…»

Феоктист Закаридис. «Советы в никуда» (2003)

ЛИЧНЫЕ МОТИВЫ

Дело происходит в одной из стран, историю которых наполняют перевороты и заговоры. Вот как объяснил своё участие в политической борьбе лидер победившей там революции. (Его именем вполне может быть Эскобар Санчес или Атабег Маздак-оглы.)

«Я родился в богатой аристократической семье и не имел ничего против действовавшего режима. Охота, гольф, званые ужины занимали моё время, женщины, роскошные автомобили и дорогие вина составляли круг увлечений. Пока внезапно на меня не свалилась болезнь. Врачи терялись в догадках, лекарства не помогали. Я предпринял путешествие в Европу, но и в её лучших клиниках развели руками. “Это у обычных людей болезни обычные, — сказали в одной из них, — а вы незаурядны”. Но я, как в трясину, всё глубже погружался в болезнь, сосредоточившись на ней, сходил с ума, пока однажды, в минуту отчаяния или просветления, не решил, что болею от праздности, что решительное дело, если не излечит меня, то отвлечёт. Так я примкнул к мятежникам. За высокопарной фразеологией я скрывал истинную причину, приведшую меня в их ряды, на сходках я говорил о всеобщем освобождении, но подразумевал собственное. Недуг делал меня красноречивым, мои выступления отличало горячее вдохновение. Мой язык, наряду с моими деньгами, завоевали мне популярность, и я стал во главе движения. Но главное, я убедил себя, что источником моих страданий является действующая власть, в которой прежде у меня было много искренних друзей. Я отдал все силы на подготовку восстания — и болезнь стала отступать. А окончательно я победил её с нашей победой. Посмотрите, как ликует народ! Меня переполняет гордость, и моё признание уже не имеет значения».

Борке Лумис Торкес. «История как курьёз» (1928)

МУДРОСТЬ ПРОСТОДУШИЯ

— Я понял, как устроен мир!

— И как же?

— Неправильно!

— И всё?

— А куда больше? Зачем знать неправильное устройство?

Афиноген Грамматик. «В садах Академии» (IV в.)

НАХОДЧИВОСТЬ

Валерка — хитрый. Раз на танцах в чужом селе вышла у меня по пьяному делу стычка с местным. Отошли, как водится, в сторонку, я, не дожидаясь, ему и врезал. А он стоит, не падает! Здоровый оказался. А тут ещё из темноты трое подваливают. И все — кровь с молоком! Ну, думаю, Вася, попал ты, отметелят по полной! Весь хмель сразу вышел. Но тут вдруг сзади Валерка кричит: «Вася, только не доставай нож!» Какой нож? Ножа-то и в помине нет! А Валерка надрывается: «Вася, отдай нож, лучше так дерись!» Местные застыли. А кореш мой, знай, жарит: «Тебе что, мало? Только отсидел и опять?» И, заслонив меня спиной, обращается к местным: «Ребята, не доводите до крови, ему теперь на полную катушку отмотают!» Те попятились. Одно дело кулаками махать, а на финку напороться кому охота? Так и разошлись с миром.

Василий Грогиус. «Друзья моей шальной юности» (1976)

АБСОЛЮТНАЯ ИСТИНА

— Что лучше, — спросил меня как-то учитель Чжэн, — волосатость или лысина?

Я пожал плечами.

— И всё же, попробуй ответить, — настаивал он.

— Из прошлого известно, — начал я, — что благородный муж с лысиной энергичнее, он сильный любовник, зато муж с густой шевелюрой выглядит привлекательнее…

Замахав руками, учитель перебил меня:

— А на других исторических примерах мы видим обратное: как раз мужи с длинными волосами неутомимы в бою и любви, а чистые, как зеркало, неоскверненные растительностью, смотрятся красивее.

Я окончательно смутился.

— И всё же, предпочтение есть, — смилостивился учитель. — Скажи, какой сейчас правитель вашей области — лысый или лохматый? Это и определит, что лучше — иметь причёску или нет!

Цао Ли. «Учитель Чжэн» (1539?)

РЕКВИЕМ ПО ХУДОЖНИКУ

Забранное решёткой окно отделяло боль от серости: боль человека — от серости дождя, боль гения — от серости подражателей. В тусклом зеркале отражались протекающий умывальник, расшатанная этажерка и низкий потолок, навевающий мысли о склепе. Сгорбленный креслом, Поэт перечитывал своё лучшее произведение — семь рифмованных строф, посвящённых возлюбленной. Томик «Избранного», словно взъерошенный птенец, кричал в гнезде из пальцев. «Колокольцы без языков, — уткнулся Поэт в мёртвые буквы. — Любить не значит писать о любви, жизнь не сводится к сумме ежедневных мыслей».

Пахло сыростью, в напольной вазе блекли фиалки. «Счастливы немые, им уготовано царство земное, — думал Поэт. Или так думала Старость Поэта. — Блаженны нищие воображением, ибо утешатся они Необходимостью, блаженны убогие, ибо обретут они скуку Действительности». Губы ещё шевелили обращённую к стенам проповедь, как вдруг он увидел себя — паук, ткущий сеть слов, муха, бьющаяся в их паутине. Кто призвал его отделять Слово от слов, растиражированных веками?

И на него навалилось одиночество, отвратительное, как толпа.

«Поэт — это проклятье, — клевал кто-то внутри. — Его строки выводит отчаяние, его реальность — пустые грёзы. Что толку в мечтаниях? Пусть они и всепроникающие, как Бог, пусть они и сейчас с тобой — в сумасшедшем доме».

Пальцы затрепетали, и дрожь передалась книге. Поэт смежил веки, и перед ним опять встали слова. Слова, слова, вывалянные в чужой пыли слова, рабы, сбросившие оковы смысла, кукушки, давно оставившие суть вещей. Их, как вспаханное поле, передают по наследству вместе с безумием солнца и печалью луны.

Поэт ссутулился, уронив голову, на грудь. Любое ремесло — не крест, а горб, жрец искусства — такая же насмешка, как и магистр философии. «Впрочем, искусство — инакоформа философии, — переставлял он слова, как детские кубики. — А философия — инакоформа искусства, это различные формы инако…» Некоторое время он ещё упорно ловил окончание: «бытия», «сознания», «мыслия», — пока ни обнаружил себя среди вещей, которые намного старше их названий, пока ни вернулся к реальности-необходимости, пока ни упёрся в решётку, отделяющую боль от серости.

Капли по-прежнему долбили умывальник. Вот она, единственная мелодия, вот он, единственный рефрен! Жизнь — скучная притча, бессвязная, как бормотанье юродивого.

По улице полз заблудившийся автобус. Стена дождя плашмя повалилась на булыжники, разбившись в ручьи, и прохожие воробышками прыгали по мостовой — расчётливо, опасливо.

И тут Поэт вдруг увидел смысл происходящего и вздрогнул, ибо острота видения — это острота боли. Подобрав с улицы метафору, он разгадал скрытый символ: слова — это камушки в мутном потоке сознания.

Смотри же, не сорвись с них в безумье тьмы, не забрызгай в сумасшествии своё белое, выутюженное чужими страданьями платье, не забудь, что шаг в сторону с проторенного другими пути — это Голгофа!

Фенимор Саливан Оберли. «Эзра Граунд» (1948)

ЛЮДИ И ЗВЕРИ

Этот случай произошёл в Африке, где я охотился на слонов. На заходе солнца я выследил небольшое стадо и подстрелил из укрытия молодого самца. Он упал, но снова поднялся, жалобно трубя. Передвигаться он не мог, видно, пуля задела позвоночник, и, мотая хоботом, топтался на месте. К нему тотчас подошли два других гиганта и, точно охранники, встали по бокам. Хлопая ушами, они старались поддержать его туловищами, пытаясь защитить от опасности, которую выискивали по сторонам маленькими злыми глазками. Так они простояли всю ночь. Наконец, на рассвете подранок свалился. Но и тогда меня не подпустили к бивням, забросав тело хворостом, точно похоронив.

Эта сцена всплывает у меня каждый раз, когда взывают о помощи. Мы также бессильны, несмотря на всю нашу технику, также немощны и способны лишь оплакивать. Впрочем, мы не делаем и этого…

Карл Бэкли. «История всеобщей беспомощности» (1931)

ОСНОВНОЙ ВОПРОС ФИЛОСОФИИ

С рождения невидимые руки тащат меня вниз по лестнице. О, боги! Что ждёт меня в тёмном подземелье?

Древнеегипетские тексты. «Папирус из Фив № 21» (XV в. до н. э.)

СТРАШНАЯ МЕСТЬ

Во времена, когда история ещё не считалась наукой, а сводилась к историям за чаркой, рассказывали, что жена одного купца, которую тот поколачивал, по злобе настрочила донос царю, будто её муж — великий лекарь. Царь в ту пору мучился ломотой суставов, и купца тотчас вызвали в Кремль. Там он клялся-божился, что ничего не смыслит в знахарстве, но после розог и угрозы смертной казни нарвал в лесу каких попало трав и приготовил царю ванну. А когда она чудом помогла, его опять высекли — за то, что держал рецепт в секрете. Так жена добилась своего. Но купец вскоре обо всём догадался и, разведясь, устроил так, что жену выдали за иностранца. Тот её полюбил, но через год супруга загрустила. «Ты меня не любишь, раз не бьёшь», — призналась она. Пришлось иностранцу надавать ей оплеух. А потом, чтобы доказать свои чувства, взяться и за плеть. Супруга заметно повеселела. С тех пор он регулярно «учил» её, приговаривая, что баба без мордобоя, как без пряника. Один раз он «приласкал» жену обухом, в другой — отделал поленом. Кончилось тем, что, войдя во вкус, он так отходил её дубиной, что она отдала Богу душу.

А на суде купец засвидетельствовал, что покойница жить не могла без побоев, и иностранца оправдали.

Капитон Аполинарьевич Щекочихин. «Предания русской старины» (1891)

ФАТА МОРГАНА

Мимо зевающих подворотнями каменных зданий, мимо ярких витрин, в которых дают балы лакированные манекены, мимо уныло повесивших носы уличных фонарей, мимо скособоченных урн, со дна которых по утрам вместе с мусором вытряхивают схоронившийся от солнечных лучей прошлый вечер, который, свернувшись кошкой, дожидался там своего часа, чтобы снова выйти на улицы в тёмном костюме своём, не ведая, что час этот давно уже занят, что сумасбродное, словно молоденькая красавица, единственное удовольствие которой состоит в смене поклонников, время уже назначило скоротечное свидание другому обожателю из длинной-предлинной их очереди; мимо великих людей, водивших когда-то дружбу со временем, а теперь попирающих мраморными ногами гранит пьедесталов или высокомерно гарцующих на бронзовых лошадях, так и норовящих раздавить тебя задранными копытами, мимо расклеенных афиш, привлекающих неопытных обывателей — только сунься, прилепись, прочитай неосторожно: враз поплетёшься туда, куда зазывали, спрашивая себя дорогой: «И какого чёрта я туда плетусь?» — а сам уже входишь в растворённые настежь ворота, уже подаёшь нехитрый гардероб свой усатому и строгому швейцару, который в душе непременно смеётся над тобой: «Ну что, ротозей, принесла нелёгкая?» — но виду не подаёт — служба-с! мимо румяных кренделей на вывесках, которые поедает взглядом голодный прохожий, мимо лип на бульварах и фикусов в окнах, под заунывную песню трамваев, которую прерывают лишь надрывные свистки регулировщиков, чьи жезлы мелькают в воздухе, как дирижёрская палочка, под окрики пьяных и скучную болтовню трезвых медленно тащит своё грузное тело свинцово-грязный мешок.

Видите на толстом брюхе его визитку — «50 кг»? А скрученные ворсинки, проступающие сквозь белила? Видите швы, разошедшиеся с левого боку? А прореху — с правого? Заплатку, насаженную на живую нитку? Вот же, он переминает своими угловатыми ножками, давя окурки и размазывая по асфальту плевки! Видите, как пошатывается, словно медведь после спячки? Ах, не видите! Ну да, как вам увидеть, если вы заняты чтением? Это я, случайный попутчик, вижу, как иногда выскочит кто-то из толчеи, размахивая локтями — так машет крыльями мельница, хоть и смолота уже вся мука, а она всё крутит и крутит впустую, ломая жернова, — как столкнётся он носом с мешком и опрокинет его с размаху. Ой, как больно! А из рваной дыры тогда — смотрите, смотрите! — вываливаются картофелины, которые, неловко прыгая, как объевшиеся комарами лягушки, гибнут под колёсами безжалостных машин.

Упал ничком, как оловянный солдатик, и, кажется, больше не встанет, но вот поднялся — мешок мешком! — и таращится на изысканных дам, которым элегантные кавалеры спешат открыть дверцы дорогих авто, на важных господ, что держат под мышками руки дородных супруг или, на худой конец, газеты, свёрнутые трубочкой и мятые, как вам, верно, покажется, но непременно свежие, а не верите, так попробуйте выхватить да развернуть где-нибудь в укромном местечке, а хоть бы и на бульваре, на лавочке — тогда убедитесь; глазеет он и на барышень, которые вызывают румянец у гимназистов и желчь у старух. Ишь, раскатал губы! И откуда ты только взялся? Сбежал, верно, из овощной лавки, где вам, мешкам, перепиливают тупым ножом верёвочные жилы безжалостные фасовщики. А может, и приказ уже грозный отдан самым главным из них: выловить праздно шатающийся мешок, привести его под мои ясные очи! — и как ни утирай ты пот со лба, как ни спеши и ни бегай, всё равно поймают тебя и приведут на расправу.

«Эй, серая материя, куда путь держишь?» Нет ответа. Лишь мешковина трётся о тротуар, да неразборчиво шепчет картошка, перекатываясь во чреве.

«Посторонись!» — гаркнул над ухом кто-то отчаянный и могучий, гордо шагающий по столпотворенью. Куда там — не уберёгся, грохнулся оземь, аж искры посыпались! «И поделом ему, не будет путаться!» — ухмыляется могучий. И то верно: когда мешок, каждый пнёт тебя невзначай: мол, сам виноват — замешкался! Ах, увалень, вон сколько картошки рассыпал, собрать бы, да вишь, машины проклятые — тьфу их! — уж и подавили всю.

Эх, бедолага, думаю я, сворачивая за угол, скоро ты растеряешь драгоценный свой груз и станешь ветхим мешком, который засунут в шкаф со словами: «Авось на что сгодится», а однажды, вынув, пустят по рукам, превращая в драную пыльную тряпку. Такая, видно, судьба. У всех своя дорога, и никому нет дела до мешка, одиноко бредущего мимо подворотен каменных исполинов, мимо ярких витрин с лакированными манекенами и мимо повесивших в унынии свои длинные носы уличных фонарей. Правда, недавно мне сказывали — кто это был? даст Бог памяти, обязательно вспомню, ан нет, не вспомню, ну да Бог с ним! — так вот, он мне и сказывал, будто видел мешок за городом, будто прибит он гвоздями и поднят на кресте огородным богом; намокая слезами холодного дождя, который обмывает осенние листья и бьёт вздыхающие в лужах пузыри, он колышется на ветру, пугая на грядках ворон, тоскливо летящих галок да кривую собаку, которая, задрав морду, протяжно воет совсем по-волчьи не то на свисающий с этого грустного лилового неба мешок, не то на зыбкую и обманчивую в своей печали луну.

Менелай Глаголь. «Недетские сказки» (1931)

ДИАЛОГИ НА КУХНЕ

— Счастье? — удивился Кончеев, шинкуя лук. — Дорогóй мой, жизнь — это процесс, цель которого тщательно скрывают. Но это уж точно не наше благополучие! Нас используют втёмную, мы только фишки в чужой игре, правила которой нам не удосужились сообщить.

От лука у меня заслезились глаза.

— Мы что, вроде карточной колоды?

— Вот именно! При этом наши роли меняются при каждой сдаче. То ты валет, то — король, то — дама, и козыри постоянно меняются: сегодня это пики, завтра — черви, так что остаётся лишь гадать. Кажется, только что ты побил мелкую карту, прихлопнул её, как туз шестёрку, и вот уже она ударила тебя. А всё потому, что это тобой перебивают взятки, чтобы после поддать и тебя, перевернув рубашкой вверх. Бывает, игроки кропят колоду или выбрасывают под стол, распечатывая новую. А, бывает, засалят так, что не различишь мастей. Подай, пожалуйста, соль…

Я подвинул солонку.

— Эти игроки — дьявол и Бог?

— Вовсе нет! Они сидят по одну сторону.

Александр Сергеевич Кончеев. «Великое неделание. (Буддизм для домохозяек)» (1965)

ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ

Со времени нашествия галлов, когда гуси спасли Рим, в Вечном Городе раз в год устраивали праздник — по улицам проносили богато убранного гуся и распятую собаку, предки которой плохо сторожили Капитолий. Когда я слышу, что в моих страданиях повинны змея, яблоко и изгнанные из рая, то чувствую себя этой собакой, которая никак не может взять в толк, за что же её бьют.

Джузеппе Тьеполо. «Размышления о Св. Писании» (1647)

ЛЮБОВЬ К ЖИЗНИ

Ахилл, знавший о своей смертельной участи под Троей, без колебаний отправляется к её стенам.

«Лучшие годы пропадают!» — услышал Сенека из уст гладиатора при императоре Тиберии, который редко устраивал кровавые игры.

На вопрос телеведущего: «Вы бы приняли лишний день жизни, стоящий гибели всему миру?» девяностолетний старик всплеснул руками: «И вы ещё спрашиваете!»

Гаврила Рябоконь. «О, времена, о, нравы!» (1978)

ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НАРОДА

У одного московского писателя был друг-зануда, из тех, кто, оказавшись на небе, не заметит райских кущ. У него всё валилось из рук, бутерброд падал маслом вниз, а время, как вода, утекало меж пальцев. «Выручай, брат», — ныл он до тех пор, пока не вяли уши, и тогда его хотелось прихлопнуть первой попавшейся дверью. Терять ему было нечего, он был гол, как сокол, и, когда писатель предложил ему переселиться в свой роман, согласился. «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца», — сказал он, ныряя в сюжетный омут. Первое время он ещё терялся, но потом пообвык и стал требовать по утрам подогревать себе воду в бассейне, а на ужин готовить черепаховый суп. Он зажил припеваючи, но по привычке жаловался: «Я тут как кладбищенский сторож среди мертвецов…»

Очень скоро по Москве поползли слухи, что писатель устраивает судьбу, и к его подъезду потянулись очереди, пока он не переселил в свой роман всю Москву. Поначалу места в нём хватало всем, как в раю до изгнания. Москва обезлюдела, так что приди враги, они бы заняли её без боя. Но враги не пришли, опасаясь попасть в плен к чужеземному романисту. Для этого у них были соотечественники, строчащие пером, как швея иглой. Роман пух на глазах, грозя лопнуть, как мыльный пузырь. Заселив его, как адресную книгу, персонажи привычно толкались в троллейбусах, толпились на площадях, теснились в постелях. Они тащили в утопию свою мышиную возню, клопиные матрацы, превращая её ядовитыми сплетнями в серпентарий. И постепенно виртуальная жизнь прискучила москвичам не меньше их прошлых реалий. Многие стали проситься назад, возвращаясь в свои квартиры, они опять заселили Москву.

Никита Кобылянский. «Космос или хаос?» (1930)

ТЕЛО, ПОГРУЖЁННОЕ В ЖИДКОСТЬ

К старости Архимед так растолстел, что его едва носили ноги. Раз, приняв ванну, он спустил воду, но выбраться не смог — дряблые мышцы не держали тела. Тогда он задумался. «Эврика!» — воскликнул он через некоторое время. Потом опять набрал воду и, уменьшив вес, благополучно выбрался наружу.

Ион Валеску. «Новые прочтения» (1971)

ВСЁ И ЕЩЁ ПОЛОВИНА

— Всё приходит с опозданием, — сетовал Иннокентий Шляпонтох, — женщина — когда уже не нужна, счастье — в дом, из которого выбыл.

— Тебя послушать, — смеялись над ним, — так в семейных делах понимают одни разведённые, а в житейских — покойники!

Но Шляпонтох не чувствовал иронии.

— Вот именно, — простодушно кивал он, — когда в жизни найден смысл, незачем жить.

Целыми днями он сидел перед зеркалом, разглядывая собственные зрачки, и гадал, почему бросил семью и работу. «Ездили, кому не лень», — вспоминал он жену, считавшую его неудачником, и строгое, вечно недовольное начальство. Жизнь проходила стороной, а Шляпонтох, засыпая на стуле, в который раз убеждал себя, что жить нужно жадно. Шли месяцы, мечты так и оставались несбыточными, а он, раскачиваясь на стуле, по-прежнему сверлил глазами запылившееся зеркало.

— Дырку просмотришь! — однажды взмолилось оно. — Лучше проси, чего хочешь.

Шляпонтох пожал плечами.

— Хочу, чтобы всё изменилось.

— Всё не получится: можно изменять либо себя, либо мир.

«Изменять себя — значит изменить себе», — подумал Шляпонтох, выбирая «мир».

И всё перевернулось.

«Мудрый живёт своей мудростью, а глупый — чужой глупостью», — вертелся он перед зеркалом. Но теперь над ним не смеялись, а внимательно слушали, ведь его отражали экраны телевизоров.

И Шляпонтох лил потоки банальностей, мстя за годы молчания.

Но вскоре ему надоело глумиться над миром. И он решил его изменить.

Изменить мир значило для Шляпонтоха спасти его. Но, как все спасители, начал он с обличения. «Это ли не уродливое мироздание? — разводил он руками. — Чтобы построить новое, надо разрушить старое, чтобы стать архитектором, надо побыть бульдозеристом!» Шляпонтох был убедителен, как молоток, и изворотлив, как уж. Но всё шло своим чередом, привычная инерция была сильнее его слов. «Чтобы пройти всё, нужно пройти половину, — подгонял Шляпонтох. — Нельзя понять, что такое чёрное, не видя белого».

И опять никто не трогался.

«Вам всё равно, куда вас ведут, — разочаровано махнул Иннокентий. — Вам безразлично, какой поклоняться иконе, и нет разницы, чью картину повесить — Рембранта или Шляпонтоха».

В зеркале, как во сне, умещался весь мир. Шляпонтох видел утопающие в смоге города, сожжённые войной деревни, видел миллионы глаз, прикованных к экранам, видел силу сильных и немощь слабых, видел супругов, у которых были общие дети, но разные кошельки, видел ложь, предательство, измену, видел себя, сидящего перед зеркалом, эпидемии, голод, багровую, как кровь, луну, видел горящие ненавистью глаза убийцы и другие глаза — тигра, раздирающего оленя. «Распятие на Голгофе, — думал Шляпонтох, — это извинение. Создателю сделалось стыдно за причинённые Им страдания, и Он пришёл их разделить».

А теперь мир принадлежал Богу-Шляпонтоху, и он начал кроить его на свой манер. Будто следы на песке, в его Вселенной исчезали империи и тирании, в ней прекращались войны, гибли дряхлые, изверившиеся цивилизации вместе с их кумирами, богами, представлениями о счастье, крикливыми апологетами и беспощадными критиками, на их месте расцветали новые цивилизации, в которых, однако, всё повторялось, будто в калейдоскопе. Первый век Потребления сменялся вторым веком Распятия, снующие всюду автомобили — экипажами с лошадьми, а те — парящими над головой звездолётами, бойких девушек в джинсах сменяли дамы под вуалью, но мировое древо по-прежнему поливалось слезами. Тогда Шляпонтох предоставил миру абсолютную свободу. Но и на этом пути не заслужил любви.

— Говорят, Создатель — наш отец, а, похоже, Он — отчим, — роптали недовольные. — Почему Всемогущий не даровал нам счастья?

— На то и свобода воли, — возражали им.

— А если воля в том, чтобы отказаться от свободы? — настаивали первые. — Нужна не свобода — нужно счастье!

Глаза, которыми мы смотрим на Бога, это те же глаза, которыми Бог смотрит на нас. И Шляпонтох со скукой слушал эти пустые споры о себе. «Мир — это пустой экран, на котором показывают дурное кино», — подумал он.

И ограничился тем, что переделал мир под себя.

В этом новом удобном мире его желания мгновенно исполнялись. Он имел деньги, власть, и, если раньше женщины обходили его за версту, то теперь от них не было отбоя.

— Мы эгоисты, — разглядывал он очередную избранницу, — вот ты сейчас задумываешься о том, кто рядом с тобой?

— А ты? — возвращали ему вопрос. — Ты думаешь о том, кто рядом с тобой?

— Нет, — эхом откликался Шляпонтох, — я думаю о том, кто рядом с тобой.

Однако его желания быстро иссякали, а осуществившиеся не приносили радости. И Шляпонтох, уже раскаиваясь в своем выборе, снова уселся перед зеркалом.

«Всё не существует без половины, — скривилось оно, — а половина — безо всего». «Весь мир — в голове, — по-своему перевёл его слова Шляпонтох, — изменить мир, значит, изменить себя». Теперь он всё больше понимал Бога, разделившего причинённые Им страдания, и думал, что единственная возможность для человека встать над собой — это повторить Его жертву. Только Шляпонтох решил пойти дальше — не ограничить мучения одним днем, а растянуть их на всю оставшуюся жизнь.

«На земле все искупители», — ударом кулака разбил он зеркало.

И медленно слизнул сочившуюся кровь.

Шляпонтох вернулся на работу, протирает штаны и считает дни до зарплаты. А его жена, с которой он снова сошёлся, потихоньку вздыхает: «Эх, Шляпонтох, Шляпонтох, все кругом гомо сапиенс, а ты — гомо шляпиенс…»

Янис Кубрайтис. «Красная зелень цвета морской волны» (2002)

О ПОЛЬЗЕ КНИГ

Прочитав Платона, критяне, следуя его наставлениям по устройству государства, поставили во главе своего города мужей учёных, известных своими трудами далеко за пределами острова, и они очень быстро довели страну до крайности, ибо между тем, как есть, и тем, как должно быть, всегда выбирали последнее. Кончилось тем, что возмущённые и отчаявшиеся граждане сместили их и, посадив на корабль, отправили на родину Платона, чтобы они там проводили свои опасные опыты, а учёные, отплывая из гавани, громко поносили глупость соотечественников.

Псевдо — Плутарх. «Греческие древности» (VI в.)

БЕССОННИЦА

Вечером я лёг пораньше. Но сон не шёл. Я ворочался с боку на бок. Запутывался в простынях. Я закурил. Почитал скучную книгу. Снова погасил свет. Но заснуть не мог. Пересчитал всех баранов. В час ночи встал. Разбудил жену. Она посоветовала прогуляться, потом съесть мёда с тёплой водой. Я так и сделал, но уснуть всё равно не мог. Снова встал. На этот раз — к врачу. Тот без лишних слов дал сильнодействующее лекарство. Я проглотил на ходу, но опять не мог уснуть. Под утро я начал сходить с ума, думал о самоубийстве.

И тут проснулся.

Ласло Чер. «На шпагате» (1939)

ДВОЙНОЕ ДНО

Свою подоплёку имеет и притча о Соломоне, двух женщинах и младенце. Как известно, на предложение разрубить младенца надвое и отдать им, оспаривающим материнство, по половине, одна крикнула: «Руби!», другая: «Пусть достанется ей!», и Соломон отдал дитя второй.

Однако вопрос глубже, чем кажется.

Существует галахическое правило (Yibbum), согласно которому бездетная женщина, овдовев, при живом девере (брате мужа) вторично может выйти замуж только за него, либо получить от него «отпущение» (Chalitzah). Если же у неё остался ребёнок, закон утрачивает силу.

Сказано, что пришедшие к Соломону женщины жили в одном доме, и, стало быть, вполне могли приходиться друг другу свекровью и невесткой. У свекрови не было мотивов убивать ребёнка — если даже он будет признан сыном невестки, то придётся ей внуком, что освобождает от действия Yibbum (внук в этом правиле приравнивался к сыну). Другое положение у невестки. Если ребёнка присудят свекрови, то он окажется ей деверем, и «отпустить» её (или жениться на ней) сможет только в тринадцать лет. Значит, следующие тринадцать лет ей придётся провести в одиночестве! Соломон сообразил, что у одной женщины есть причина лгать, а у другой нет. Он сообразил и большее — если ребёнка присудить невестке, то в глубине она будет знать, что нарушила Yibbum, а если дитя убить, вопрос деверя отпадёт, к тому же ей не придётся воспитывать чужого ребёнка. Разоблачая её, Соломон одновременно пошёл ей навстречу, но, когда она крикнула: «Руби!», поразившись её жестокости, изменил решение.

Соблюдая закон или в наказание он отдал младенца свекрови?

Александр Шапиро. «Мировая история на иврите» (1888)

МУЖСКОЕ ВОСПИТАНИЕ

Сразу после войны женский коллектив нашего детского дома разбавил К., боевой офицер, разведчик. Говорили, что по части дисциплины он зверь. Была зима, нам предстояла экскурсия на замёрзший военный завод, и мы, мальчишки, «для согреву» разжились бутылкой вина. В классе долго решали, кто пронесёт её на завод: дело-то рисковое. И тут незаметно вошел К. Мы замерли. А он указывает на бутылку: «Если вас поймают, боюсь, воспитательницы этого не поймут. Доверьте мне, я в конспирации собаку съел».

Валериан Тараруй. «Легенды педагогики» (1958)

АЛЬТЕРНАТИВА

В «Смутном времени Московского государства» историк Костомаров пишет о тёмном, невежественном народе начала XVII века, забитом, замордованном «лучшими» людьми. Очевидно, он сравнивает его с народом своего времени. Однако спустя столетие мы хорошо представляем крестьянский мир в эпоху Костомарова — крепостничество, барщина, оброк. Значит, либо прогресс нравственный, общественный всё же есть, либо историки тянут одну и ту же песнь, считая свой век вершиной человеческой цивилизованности.

Алевтина Брюховецкая-Вовк. «Суждения об истории» (1961)

ДРУГОЙ, ТОТ ЖЕ САМЫЙ

Утром предстояло защищать диссертацию, защищать годы, искалеченные архивной пылью, библиотеками, кафедральной грызнёй и бессонницей.

Кабинет уже наполнил вечер, повесив за окном ущербную луну.

В детстве он мечтал стать знаменитым, как сгинувший на войне дед, знавший мировую историю лучше, чем свою. Так что завтра придётся защищать и фамильную честь.

От вспыхнувшей лампы гулливерами метнулись тени. Он зажмурился и подумал, что его собственная история бедна событиями, безразличный к сегодня, он замурован во вчера. Он носит чистое платье только потому, что избавлен от грязи. И дед, видно, втайне мечтал жить всерьёз, раз ушёл добровольцем. Судьба стучит в дверь каждого, но кто откликается на зов?

Взяв с полки книгу, он пробовал читать. И опять думал, что культура не столько учит, сколько насилует. Книга захлопнулась. «Дело случая, — теребил он рыжую бороду, — кем бы я был, сложись всё иначе?» С трудом выбравшись из кресла, он принял снотворное.

Уже раздевшись, вспомнил, что завтра ему понадобятся наличные. «Сниму утром», — отмахнулся он и, мелькнув в зеркале, подумал, что изнутри себя невозможно увидеть.

Стемнело. Уныло моросил дождь. На ступеньках он ленивой собакой сворачивался в лужи. Пустеющий зал банка заливал фиолетовый свет. «Точно в мертвецкой», — мелькнуло у него. Девушка в окошке с надписью «КАССА» пересчитывала банкноты, и пара «С» конвоировала ползущую по стеклу муху. Сбоку в кресле чьи-то короткие пальцы развернули газету. Он, точно сомнамбула, подошёл к окну — муха, жужжа, взлетела — но вместо бланка выдернул у девушки мятые купюры. И тут же всё смешалось: изумлённое лицо кассирши, рывок человека из-за газеты, холод кафельного пола, надрывный вой сирены. А потом были наручники, обжигавший лицо дождь и тряска милицейского «козла».

Им овладело странное безразличие, которое выветрилось только в участке, куда его втолкнули, разомкнув сталь на руках:

«Ограбление банка, капитан!»

На стенах лупилась жёлтая краска, мерно жужжал пропеллер. Толстый капитан раскачивался на стуле, скрестив пальцы на животе. «Документики», — потребовал он неожиданным фальцетом. Тот, кому инкриминировали разбой, собрался было ответить, что, спускаясь под дом, паспорта не берут, но тут стриженый ёжиком крепыш, которого он поначалу не заметил, ухмыльнулся, обнажая острые зубы: «Э, да это Савелий Глов!»

Он оторопел. На миг ему почудилось, что он спит, накрывшись с головой душным одеялом.

Капитан, распорядившись снять отпечатки, пересказал досье Глова:

«Савелий Глов, клички: Левша и Рыжий, — отметил свои десять лет кражей, пятнадцать — грабежом, двадцать — убийством. Он стал кумиром своего квартала после пьяной драки. Заносчивый чужак вынул нож, Глов разбил «розочкой» бутылку. Их обступили кольцом, а расступились, когда чужак уже захлебнулся в крови. А потом булыжные мостовые сменил лесоповал, костюмы с иголочки — серый ватник. После освобождения — опять грабежи, разбои, недолгое скитание по «малинам» и — новый срок. Лагеря, жестокие разборки и законы блатных сопровождали его вместе с клеймом «особо опасного». И наконец, убийство конвойного, побег в тайгу и смертный приговор заочно».

Тот, кому предлагали роль вора в законе, расхохотался: «Дело шьёшь, гражданин начальник!» Книгочей, сносно владеющий феней, он подумал, что поколения зэков оттачивали блатной жаргон так же старательно, как и заточки.

«Отпечатки совпали, — доложили капитану, — это Глов». Он открыл рот, но слова не наполнялись звуком.

Капитан, не размыкая пальцев на животе, кивнул на стриженного ёжиком иуду и приказал увести обоих.

В камере навалилась тьма, заломило виски. Он медленно сполз по стене. Разрозненные фрагменты собирались в мозаику: дурные предчувствия, диссертация, банк, его ошибка, зловещий силуэт Глова. За решёткой тускло мерцала лампочка. Он глядел на неё и думал, что сиамским близнецам — сидящему сейчас в камере и тому, кому завтра предстоит защита — никогда не встретиться, что время в их внутренних мирах течёт в разные стороны. Или тот, другой, ненастоящий? Или он лишь пригрезился? Тогда он стал молить Бога, чтобы Он разрубил близнецов. И Бог внял его мольбам.

«Извиняй, кореш, что заложил, — прошептали рядом, — всё равно бы раскололи».

Крепыш провёл пятернёй по голове, собираясь с духом.

— Нам обоим вышак ломится, а легавых — раз два и обчёлся… Соображаешь?

«Яснее ясного: вместо диссертации придётся защищать жизнь», — подумалось ему.

— Вот перо — протянул крепыш. — Иди, покличь их, Левша.

Савелий Глов, помедлив, взял нож и, оскалившись, сделал в темноте шаг навстречу Судьбе.

Дмитрий Широкорад. «Автопортрет в натюрморте» (1982)

ВСЕ ТАМ БУДЕМ

***

Жил некогда в Московии человек, отражавший собеседника, как зеркало. С бойкими был боек, с заиками заикался, с косноязычными и двух слов не мог связать. Самого его не существовало, он рождался лишь в разговоре, как тень рождается от вещи. И как солнце, уничтожающее в зените тень, его убивало молчание. Возраст невероятно развил его талант: имитируя слова и жесты, он научился схватывать внутренний образ человека, как фотография ловит внешний. С глухими он был глух, с немыми — нем, с торговцем побрякушками становился торговцем побрякушками. «Каждому в удовольствие послушать себя», — оправдывался он, впитывая собеседника, как губка. Он мгновенно переваривал и выдавал портрет, в котором штрихами учитывались все присказки, паузы, междометья, интонации, его метаморфозы были столь же поразительны, сколь и чудовищны. Его дар перевоплощаться открылся рано, когда у отличавшихся занудством учителей он делался тугодумом, а у быстро мыслящих схватывал на лету. Как-то раз учитель заболел, и он с успехом заменил его, а вскоре — и весь школьный коллектив. Он переходил из класса в класс и становился то Петром Ивановичем, географом, то Иваном Петровичем, историком, он был гением лицедейства, и все актёры казались перед ним ряжеными. Когда он заболел, то привычно стал своим лечащим врачом, когда умирал — причащавшим его священником, так что со стороны казалось, будто он исповедовал себя сам. И все мучительно гадали, кем он станет на Страшном Суде. Ведь если он попадет в ад, будет второй сатана, а если в рай, то опровергнет единобожие. Этот вопрос наделал много шума, и церковники, в конце концов, решили, что он избежит судилища: прожив никем, разменяв свою жизнь на десятки чужих, он растворился в них водой в воде. А значит, судить его, что бумагу, терпеливо несущую каракули. «Его грехи — это пятна от сальных пальцев, — говорили священники, — его раскаянье — это молитва о прощении чужих пороков».

Но Синод ошибся. Этот человек всё же предстал перед Судом. Чтобы не сделаться участниками комедии, его судили заочно, и в наказание за пренебрежение свободой воли он получил место младшего писаря небесной канцелярии, где исполняет всю черновую работу: ведёт протоколы, подчищает кляксы и повторяет за архангелом приговор.

В подражание небесной братии у него выросли крылья.

***

Для Агасфера время текло двумя рукавами, и любую ситуацию он переживал дважды: мог один раз сказать «да», а в другой «нет», мог жениться, оставаясь холостым, и напиться, не беря в рот спиртного. За ним хвостами тянулись два прошлых, которые он постоянно путал, хотя и говорил при этом, что прошлое, как нога: отрежешь — упадёшь. Он прилаживался к нашему времени то одним рукавом, то другим, сопрягая события по вкусу. Ставя один раз на красное, а в другой на чёрное, он всегда выигрывал.

В его памяти любой факт двоился, выступая в паре со своим отрицанием, поэтому в ней ничего не держалось. Для него также не существовало правды и лжи: то, что в одном времени было правдой, в другом оказывалось ложью.

Вечный Жид всегда мог исчезнуть, перебежав, точно крот в соседнюю нору, на запасную колею времени. Так, если смерть поджидала его на перекрёстке, он благополучно огибал его, имея под рукой два русла времени, оставался бессмертным.

А когда настал конец времён, и на Страшном Суде спросили, что он думает о своей праведности, он ответил: «Правду водят на коротком поводке, и она лает по приказу хозяина».

Его приговорили набивать себе шишки, спотыкаясь на ухабах несовершенных ошибок и умирать всеми смертями, которых он избежал.

***

Одного сутягу спросили, зачем он проводит жизнь в залах для заседаний, разглядывая скучные лица присяжных? Скривившись, он задрал вверх палец: «Практикуюсь перед Последним Судом!»

Гаврила Христофорович Архангельский. «Семь нот трубного гласа» (1899)

ОТ ПРОТИВНОГО

Я не родился Пушкиным, женщиной, французом. Я не открыл Америки, не изобрёл велосипеда, не посадил дерева, не учился в иезуитской школе, не плавал вокруг света, не стрелял в голубей.

Я не гомосексуалист, но мне не везло с женщинами. Я не атеист, но не верю в Бога.

Я не говорю по-испански, по-японски, по-ирокезски и на северном диалекте фарси. Я не был в Китае, в России дальше Урала, в Африке ниже экватора, не жил в монастыре, горном ауле и американском Санкт-Петербурге.

От сумы и тюрьмы я не зарекался. Не лез из кожи и не рвался во власть, не отдавал честь и не тянулся во фрунт, не мыл золото, не валил лес и не служил на побегушках. Я не погиб под Севастополем, Бородином, Полтавой, не сложил голову в революцию и гражданскую войну, не сражался за правое дело, не отдавал силы левому. Меня не повесили, не расстреляли, не сослали на каторгу. Я нигде не состоял и ни в чём не участвовал.

Я не молод, не стар и не бессмертен.

И живу, не зная зачем.

Данила Хмарц. «Антибиография» (1936)

ПЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ

После того, как свела мужа в гроб, она лишила меня законных метров. С тех пор я мыкаюсь по углам, а она живёт, как крыса в норе, в огромной полутёмной квартире. Чтобы иметь крышу над головой, мне пришлось рано жениться. Но она преследовала меня и в образе жены. В их отношениях, которые походили на бой с тенью или перебранку с зеркалом, мне отводилась роль буфера. Вытерпев полжизни, я развёлся. Теперь она рада видеть меня в гостях, чтобы с порога присосаться пиявкой. У неё мёртвая хватка, и я часами выслушиваю, что последние тридцать лет на свете нет человека больнее её. «Всё тебе достанется», — выговорившись, выпроваживает она меня. Подсластив пилюлю, она хлопает дверью, а я ещё долго стою на лестнице, слушая её любимый сериал. Между тем, я размениваю пятый десяток. «Ты разрываешь мне сердце, — вздыхает она по телефону, когда я попадаю в больницу. — А оно у меня слабое…» А потом, сравнивая с моими, долго перечисляет болезни, словно послужной список. Уверен, что на моих похоронах её не будет — врачи запретили ей нервничать.

Я знаю, убей я её, Господь простит мне все грехи. «Ты избавил мир от крысы», — скажет Он, сажая меня одесную. Но в Бога я не верю. К тому же — трус. Ночами в детстве я представлял, как душу её подушкой, а она, прокусывая её, как крыса, вцепляется мне в руку. А очнувшись от этих мыслей, я слышал за стенкой ровный храп.

К тому же, она крупнее — мне не справиться.

Множество раз я пытался объясниться — легче с шайкой убийц. Зато теперь моя жизнь наполнилась смыслом, в ней появилась цель — пережить её! Это трудная задача — в Москве женщины стареют рано, зато живут долго.

И каждую ночь я вижу сон. Плащ, топор — всё в крови! Какое блаженство! Жаль, оно будет недолгим, я уже вызвал милицию. И тут, — о, ужас! — я понимаю, что она продолжает жить — во мне!

Интересно, учтёт ли суд, что я — сын сумасшедшей?

Касим Громкий. «Мама, милая мама!» (1980)

МНОГО ШУМА ИЗ-ЗА ЛЮБВИ

Одна увядающая женщина-режиссёр включила раз телевизор и влюбилась в исполнителя эпизодической роли в третьесортном сериале. Он был намного моложе, и она долго думала: чем его привлечь? От покойного мужа ей достались роскошные апартаменты, где она держала с десяток комнатных собачек. Заложив квартиру, женщина объявила, что готовит новый фильм. Она уже давно не снимала, и ей пришлось сорить деньгами, чтобы привлечь внимание коллег. На студиях пошёл звон, стервятниками слетелись безработные «киношники». Вскоре дело завертелось, утвердили сценарий, набрали съёмочную группу. Все претендовали на главную мужскую роль. Но женщина села на самолёт и, разыскав избранника, который был из другого города, предложила роль ему.

У актёра уже несколько дней было пусто в желудке, но он, боясь продешевить, заломил цену. Подгоняя события, он выдумал предстоящие гастроли и предложил заключить «быстрый» контракт, сведя к минимуму время съёмок. Денег для такого гонорара у женщины не было. А торговаться — значило всё испортить. И она пустила в ход свои чары. Они не подействовали. Мужчина остался непреклонен, решив не смешивать эмоции с работой. А возможно, он так ничего и не понял. И женщина вернулась ни с чем. Однако вспыхнувшая у неё страсть так же неожиданно угасла. Чего не скажешь о страстях вокруг, они разгорелись нешуточные. Когда она объявила, что проект закрыт, на неё подали иск, требуя денег за начатую работу. В результате все остались с носом. Женщина до сих пор выплачивает проценты по закладной, актёр смотрит, как другие разъезжают по гастролям, труппа таскается по судам, выколачивая деньги. И только собачки, не подозревавшие о грозящей им участи, не стали бездомными.

Ульяна Берендюк. «“Звёзды” падают» (2010)

УЛЫБКИ РЕЗАК-БЕЯ

Ночами в горах шёл дождь, и аул окутывал сизый туман. В саклю хмуро плыл рассвет, и маленький Резак просыпался угрюмым, уткнувшись в колыбель. Его губы были плотно сомкнуты, как ворота во дворе, когда по улице скакали чужие всадники, а вокруг свистели пули. Он сосредоточенно смотрел, как мать взбивает тесто, скатывая хлеб в пахучий мякиш, смотрел так пристально, что видел себя его частью, а потом отворачивался в угол, где было слюдяное окно. Но постепенно тусклый свет делался ярче, тучи расходились, поползло солнце, и вместе с ним на лице Резака играла утренняя улыбка.

Как и все горцы, Резак вырос пастухом, став попутно конокрадом и разбойником. Его бурку узнавали издали, его ружьё не ведало промаха. Он грабил караваны, совершал набеги и от таких же, собравшихся в узком ущелье сорвиголов, получил титул бея. Но путь отчаянных короток, и однажды Резак-бей попал к врагу. Пленные ютились на клочке ненавистной равнины, отгороженные частоколом с торчащими головами товарищей, а крышей им служили звёзды. Раз пьяный охранник вошёл с перекошенным лицом к пленным и стал резать их, как баранов, огромным кухонным ножом. «Как верёвочке не виться, а кончик будет», — приговаривал он сквозь стиснутые зубы, разваливая горла от уха до уха. Пленные лежали вповалку и, забыв былую дерзость, скулили, пока не замолкали. Когда подошла очередь Резак-бея, он встал в полный рост, встречая смерть улыбкой, которая повисла в уголках губ, точно платье на вешалке.

И смерть не посмела перешагнуть через его дневную улыбку.

А через много лет отец бесчисленного семейства Резак-бей умирал. Его лицо стало морщинистым, как изрезанный лиманами морской берег, оно хранило отпечатки всех болезней, всех грехов и всех искушений. Оно было таким же угрюмым, как в детстве, когда шёл дождь. «Я страдаю бессонницей, — говорил он толпившимся у постели нукерам, — никак не могу умереть…» И скупая слеза смывала на его лице соль, оставленную слезой предыдущей.

Но небо упрямо не принимало его. Перечисляя в молитвах свои разбойные подвиги, Резак-бей мучился до тех пор, пока не вспомнил всех погубленных, пока не претерпел их страдания и не умер их смертями. А когда сомкнул глаза, на его лице проступила вечерняя улыбка, приплаканная им в своём покаянном сне.

Шамиль Бабахан-оглы. «Кавказские саги» (1902)

ИСТИНА — В СЛОВАХ!

— Как думаешь, где мы будем после смерти?

— Полагаю там же, где и после жизни.

Роман Чумарь. «Тайны гламура» (2002)

ДРУГОЕ КИНО

— Как в дурном сериале, — махнул рукой моложавый мужчина за столиком. — Работа монотонная, скучная, тянется изо дня в день. Неужели я родился для того, чтобы продавать одежду? Стоило ли учить про Цезаря и всемирное тяготение, чтобы стоять за прилавком? Зачем было столько чувствовать, постигать? Ради этой глупой роли? Согласитесь, чудовищно…

Он уставился на скатерть.

Сосед разминал пальцами сигарету.

— Как посмотреть, — чиркнул он спичкой. — После школы меня призвали, и в армии я охранял зэков под Красноярском. Красноярск не Краснодар, зимой — минус тридцать, валенки, полушубки, ушанки опущены. Раз грузили мы заключённых в два «автозака» — фургоны с брезентовым верхом. Их должно было быть три, но один застрял по дороге. Блатные забрались, остались так называемые «опущенные» — им по воровским законам полагается отдельная карета, сидеть с ними рядом «западло». Что делать? Холод собачий, начальство кричит. Ну, стали их овчарками подтравливать, прикладами в машины загонять. А их оттуда выбрасывают, бьют ногами в лицо. Я в оцеплении стою, точно в фильм о фашистском концлагере попал — лай, матерщина, кровь на снегу. Мне девятнадцать, ещё вчера про «милость к падшим» учил. Едва не разрыдался. И что хуже, чуть стрелять не начал. Уже «калаш» с плеча сдёрнул, да старшина доглядел: «Ты чего, парень? Из-за кого стараешься?» А тут, слава богу, кое-как затолкали зэков, поехали… Но сцена эта потом долгие годы снилась, вот вам и сериал.

Алексей Ситников. «В ресторане» (1995)

КАЗУС

В одной местности жили два рыцаря: Жак Лаполье и Жан Палопье. Похожих, как капли, их вечно путали. Да они и сами часто не могли разобраться, кто из них кто. «Не Лаполье ли на меня смотрит?» — гадал перед зеркалом Палопье. «Не Палопье ли спит с моей женой?» — ворочался в постели Лаполье. Женились они в один день, в одной церкви, но после свадьбы жёны их всё время путали, так что завели общих детей.

Лаполье был праведник, Палопье — грешник. Но кто закончил дни на эшафоте, а кто в монастыре, осталось тайной. На том свете одному присудили рай, другому — ад. «Это не я!» — завопил тот, которого тащили черти. «Он, он!» — закричал другой, которого вели ангелы. Их поменяли местами. «Это ошибка!» — опять возмутился окружённый чертями. «В небесной канцелярии?» — возразил ему сокрытый ангельским крылом.

Кончилось тем, что обоих отправили в чистилище.

Юсташ де Мариньи. «Баллады провансальского трубадура» (1234)

ВСЕЛЕННЫЕ ИЗ РУКАВА

В одной из моих вселенных, Копронии, всё вращалось вокруг дерьма, а золотари были в таком же почёте, как у нас банкиры. Фекалии хранились у копронийцев замороженными и распиленными на кирпичики, будто золото. Своё дерьмо ценилось дороже чужого, а человеческое не шло ни в какое сравнение с коровьим или птичьим. Это служило причиной подтасовок, навоз и помёт лидировали среди подделок, заполонив рынки, а махинации с дерьмом приобрели такие размеры, что образовался целый класс экспертов, устанавливающих его принадлежность. Они никогда не оставались без работы, как наши юристы.

«Дерьмо» в копронийском языке приобрело все радужные оттенки. «Какой у вас стул?» — означало «Как здоровье?»; «Какого цвета кал у детишек?» — было проявлением вежливости, а «Запоры до конца дней!» — страшным проклятием. «Говнюк!» — восхищались копронийцы, «Лёгких вам испражнений!» — желали они на именинах. Туалеты служили копронийцам храмами, они превосходили размерами дома, поражая роскошью. Золочёные унитазы, устроенные так, чтобы не пропала ни одна драгоценная капля, просторные кабины, в которых можно было проводить целые дни. Страшным недугом считался геморрой, больных им презирали мужчины, от них отворачивались женщины. «Хуже, чем оводов рой», — было у копронийцев эвфемизмом «геморроя», назвать вслух который боялись. Дерьмом копронийцы «подмазывали» вороватых чиновников, дерьмом награждали за заслуги и воевали тоже из-за дерьма. Но они не были копрофагами, просто в душе они так и остались детьми, ибо первое, чем мы обладаем, — это собственные экскременты.

Вселенная, как женщина, — у каждой свой аромат.

В другом моём детище, Слепонии, упразднили знания. «Наш бог — неведение!» — стало там заповедью, предписывавшей во всём уповать на создателя. «Ему виднее!» — уверяли её обитатели, не зная толком, кому они поклоняются. Но я не успевал за всем уследить — едва отворачивался, как слепонийцы попадали в беду. «У меня только два глаза, и на затылке их нет!» — оправдывался я. Но им было наплевать. Их бесконечные жалобы грозили свести с ума! И, в конце концов, устроив всё по земным канонам, я пустил дело на самотёк, а сам устранился.

Микола Желтопряд. «Если бы Богом был я…» (1988)

ЛЮБОВЬ

Он был женат, когда встретил её — как лань, гордую, с миндалевидными глазами. Он был привязан к жене и раздирался, как паром между речными берегами, метался, как ветвь чинары на ветру, когда бьёт в крышу сакли.

— О, дервиш! Я сгораю, как засушливая степь, как искра над костром дымчатым, как снежные горы, объятые солнцем! Кровь переполняет мои жилы, но кровь не знает, куда бежать! Что делать? Уходить? Убить её? Умереть? Во имя Аллаха, скажи, о, мудрейший! О-о-о!!!

И я сказал:

— Уходи! Чувство — не пёс сторожевой, страсть — барс клыкастый, с вздыбленной лунной шерстью — на цепи не удержать!

— А грех? Грех же, о, дервиш!

— Грех? Грех — оборотная сторона любого поступка. Как тёмную сторону у луны, кто увидит?

И послушался он, и опять был женат, когда встретил её — ясноокую, трепещущую, с лебединой шеей.

— О, дервиш! Её руки, как облака молочные, и я делаюсь, как луна, когда обнимают они — пьяным, дрожащим, беспомощным… Её губы — кумыс дурманящий, голос — масло кунжутное, а речь — песни ангельские! Сердце моё, как небо, вспоротое молнией! Как быть? Вырвать из груди сердце? Разъять, разрезать, разделить себя кинжалом остро отточенным? Уходить? Остаться? О, помоги, воплощение мудрости! О-о-о…

И я сказал:

— Уходи! Чувство — не арык на поле хлопковом, не пересохнет летом засушливым, жарким, выжженным! Страсть — река горная, пенистая, бурная, как её остановишь? Сделаешь запруду — прорвёт, плотину выстроишь — уничтожит, разобьёт, разметав камни булыжные!

— А долг? Клятвы? Обещал же я, о, дервиш!

— Обеты ветхие — что посудина в море бушующем, не эта волна перевернёт, так следующая.

И послушался он, и в третий раз был женат, когда встретил её — лёгкую, как ветерок на лугу весеннем, с голосом, как родник горный, и волосами, как ночь.

— О, дервиш, дервиш! Нет мне места среди людей! Цветы полевые не милы мне! Птицы небесные не милы мне! Звери лесные не страшны мне! Меня поразили стрелы огненные, и умираю я, как стяг, врагами разодранный, как лепёшка разделённая, разломанная! Волосы, волосы, умытые кислым молоком, смоляные, струящиеся, не дают покоя! Манят, манят, как хмель! Опять уходить? Нет? Нет! Закрой мне глаза перстами морщинистыми, потому что я уже умер! Ибо жизнь без любви — полжизни, треть жизни, миг один! Она, что кобылица без кумыса, что трава порыжевшая, примятая, сорная. Будто после кибитки вольной, резвой, скачущей, отобедал в чайхане, и остались на столе крошки да пятна мутные в кувшине опорожнённом! О!..О!..О!..

И тронул я ему веки.

И пробудился он — точно халат сбросил.

И увидел на ложе свою жену — с миндалевидными глазами, шеей лебединой и волосами, как ночь.

И подумал: ай, сон, сон! Жужжит, как пчела в день полуденный, а мёд собирает в сотах далёких, неведомых.

И рад был несказанно, и любил жену свою столько раз, сколько во сне являлась.

Тимур-Зульфикар. «Золотые притчи дервиша» (1410)

ЧТО ВРЕМЯ, ЧТО ПРОСТРАНСТВО

Один человек вышел из родного селения. Он шёл уверенной поступью, его провожали знакомые, желавшие доброго пути. Он отвечал шутками и всюду встречал улыбки. Вслед ему махали платками, о которых он быстро забывал за разговорами с попутчиками. Просыпаясь, он видел рядом с собой счастливых женщин, а перед сном любовался новым пейзажем и солнцем, плывущим за далёкие горизонты. Но постепенно места делались глуше, стол и кров попадались не на каждом шагу, и редко встречались те, кто понимал его речь. А дорога уводила всё дальше. Он уже и сам не знал, зачем ступил на неё, но продолжал стаптывать сандалии, упрямо идя вперёд, точно его подталкивали в спину невидимые ладони. Редкий путник теперь кивал в ответ, а чаще — разводил руками, выслушивая жалобы, которых не понимал. И человеку всё стало чуждо: и горизонты, и странники, и слова. Он подумал, что где-то ошибся поворотом, выбрав не тот путь. Наконец, его окружила пустыня. Он плакал от одиночества, разговаривая с собой на забытом языке, и воспоминания становились старше его самого. Он вспоминал родное селение, отцов, покинувших свои дома, чтобы стать гостями в чужих, видел дедов, говоривших на одном им понятном языке, ушедших в пустыню и оказавшихся один на один с её великим безмолвием. Человек попытался объяснить себе цель путешествия, уверяя себя в его необходимости, слушал слова, от которых давно отвык, и уже не понимал себя.

Ему стало невыносимо. Он протёр кулаком глаза, оглянулся и вдруг увидел, что никуда не выходил, что всё время прожил в родном селении, в котором уже не осталось тех, с кем можно услышать одинаковую тишину.

Человек состарился: теперь кусок хлеба в чужом рту казался ему лёгким, а собственная шляпа — тяжёлой…

Ермолай Нибальсин. «Притча притчей» (1890)

ДЕЛО В ПОДХОДЕ

Два профессора с философского факультета едут в поезде.

— Христос первый подошёл к религии диалектически.

— А Гегель первый диалектически подошел к христианству.

— А, знаете, мой студент Миша диалектически подошёл к Гегелю.

— Знаю. А вы в курсе, что моя студентка Маша подошла к Мише?

— Он подошёл ей как муж?

— Да, но смотрите, поезд уже подошёл к станции.

— Отлично! Подошло время обеда…

И разговор подошёл к концу.

Лев и Николетта Шестяевы. «Фольклор московского университета» (1912)

ЛЕГЕНДА ОБ ОТВЕРЖЕННОМ АПОСТОЛЕ

Раз заявился в Мещеру проповедник. Он был сыном деревенского башмачника, и многие помнили его ребёнком. В церковно-приходской школе он слыл смышлёным. «Цитировать — значит корчевать пни, не рубя леса», — как-то заметил он. А после исчез. «Проматывать деньги покойного батюшки», — судачили злые языки. И вот он вновь объявился, помыкавшись по свету, нахватавшись потасканных истин. С воспалёнными от бессонницы глазницами он бродил по городу, стучал посохом в дома, уверяя, что проникает в души их владельцев всевидящим оком. «Спасителя распяли на кресте времени, — озадачивал он обывателей. — И Он попрал его!» «Да-да, — учил он, — символ креста — это перекладина, перечёркивающая столб времени». Но мещерцы не опускались до полемики, крутя пальцем у виска. «Мир висит на нитке, а думает о прибытке!» — опрокидывая мясные лавки и расталкивая покупателей, пугал он баб на базаре. Но те лишь зевали, едва не сворачивая скулы, да крестили перекошенные рты. Власти терпели безобразные выходки, не желая связываться. «Едва от одного избавились, а тут…» — шептались по углам, вспоминая пророка из скита. Тот сидел в яме и каркал на весь свет, что не выходит наружу из страха ослепить мещерцев своим божественным ликом. «Вы увидите в нём, как в зеркале, свои грехи, которые застят глаза!» — грозил он, требуя женщин и вина. Его слушали, как раскаты грома, которые грохочут вдалеке. «Ваши мерзкие глаза не в силах увидеть моего дивного сияния!» — истошно вопил старец, когда его за уши вытаскивали из ямы. В разоблачённом мошеннике все узнали скотника с конюшен местного помещика. Тот по жалости заступился за старика, сунул кому надо, и дело замяли. И вот теперь ни полицмейстер, ни городской голова не хотели опять сесть в лужу.

А в это же самое время в Мещере объявился и антихрист.

— Людвиг Циммерманович Фер, — представился он хозяину гостиницы, заняв скромные апартаменты купцов средней руки.

— Вы что же, из немцев? — спросил его тот, недоверчиво косясь на раздвоенный, как копыто, подбородок.

— Из немцев, из немцев, — рассеянно кивнул падший ангел, доставая из нагрудного кармана визитку. — Из поволжских…

На клочке бумаги чёрным по белому значилось: «Лю. Ци. Фер». Сатана, надув щёки, ходил по городу, как по музею, ко всему присматривался, но ничего не трогал. «Будущее зыбко, прошлое размыто, — бормотал он, подавая на паперти пустой кошелёк, в котором вдруг оказывалось куриное яйцо. — Один затевает игру, где оказывается пешкой, другой ставит спектакль в театре теней». Когда один нищий, безногий и горбатый, попытался разбить яйцо, оттуда внезапно вылупилась карлица с огромным, перевешивающим тело бюстом и стала похотливо таращиться. «Встань и иди!» — проворковала она, маня калеку ручкой, но тот лишь пялился на неё, как баран на новые ворота. «Раб привычек, — сокрушённо вздохнула карлица, и улыбка её сделалась пресной, как маца, — привык глазами совокупляться». Увечный застыл, как пришпиленный. Карлица приблизилась на локоть и заорала, как иерихонская труба: «Хватит дармоедничать, работать пора!» Ног у нищего так и не выросло, зато, когда его от испуга хватила кондрашка, у души выросли крылья.

«Человек рождён для счастья, как птица для полёта», — услышал раз Людвиг Циммерманович из окна мещерской школы. И, не удержавшись, вошёл. «Сравнение пришито к языку, как пуговица к штанам, — глубокомысленно изрёк он. — Что звучит на одном языке — нелепо в другом. “Птица рождена для счастья, как человек для ходьбы”, — переводит ваши слова чайка, надрываясь в вышине от хохота. — Сатана сделался печальным. — Поэтому диалог между небом и землей — как разговор женщин: предписанное сверху опускается невнятицей, а молвленное внизу поднимается болтовнёй…».

Между тем апостол продолжал смущать умы.

— Смерть связывает концы с концами, — разглагольствовал он, важно раздуваясь, готовый лопнуть от переполнявшей его правды. — Она связывает всё со всем…

— И панихиду со свадьбой? — выкрикнули из толпы.

Апостол воткнул в небо указательный палец.

— Свадьба — это панихида смерти, — было видно, что его не раз ловили в сеть слов, — а панихида — свадьба смерти.

Кончилось тем, что апостола отвели в участок.

— Какая на нём вина? — спросил околоточный. — Я не вижу.

Но земские, которых апостол уже достал своими откровениями, кричали:

— Упеки его, упеки!

И апостола, смирно сидевшего в каталажке, приговорили к гражданской казни: раздели донага и, привязав на площади к столбу, били плетьми.

— Ну что, чувствуешь на спине занозы? — мстительно скалились мясники на кровавые рубцы. — Это и есть столб времени, как ты учил!

А портные уже перебирали на свет его одежды, в которых дыр было больше, чем материи.

— Все доживают до предательства, — беззвучно шевелил апостол растрескавшимися губами.

А между тем с краю толпы незаметно пристроился Людвиг Циммерманович. Он сморкался в цветастый платок и безразлично смотрел на происходящее. Ливмя ливший дождь умывал ему руки, он брезгливо морщился и шептал, сворачивая трубочкой губы, будто пил из чайника: «Опять без меня управились…» И его прошиб пот, такой крепкий, что вокруг все расступились, а стоявшая рядом лошадь понесла с места, закусив удила.

А апостола сослали в Сибирь и сразу забыли. Только пучеглазый мальчишка провожал его из казённого дома по этапу.

— А откуда ты знаешь? — грызя заусенцы, пытал он, забегая вперёд арестантской колонны. — Про время и крест…

— Я был там, — стряхнув капли с ресниц, солгал апостол, потому что мальчишек нельзя обманывать.

Евстафий Горелич. «Мещерская старина» (1960)

ОКНО В ЛИТЕРАТУ. РУ

«Он живёт один в огромной квартире, доставшейся от жены. Двадцать лет при смерти. Болеет с душой, как другие работают. С утра до ночи у него толпятся врачи, а соседи приносят лекарства. Он пережил десяток таких помощников, но отказать ему невозможно. Не выдержав, его дочь выскочила замуж, уехала в провинцию, выписавшись из квартиры. “Сумасшедшая! — говорит он. А когда заводят речь о её возвращении, отмахивается: — Ей там лучше”. Дочь вскоре развелась и мыкается теперь по съёмным квартирам. “Пропиши хоть внуков”, — просит она. “Как у тебя язык повернулся! Дай мне спокойно умереть, и всё будет ваше!” А соседей уверяет: “В провинции детям лучше, у нас вырастут наркоманами”. “Мама, когда дедушка умрёт?” — спрашивают дети, переезжая на очередную квартиру. И действительно, когда сдохнет крыса? Все ждут его смерти. Но его не берёт ни одна зараза!

О, Господи, где же справедливость?»

Ниже, в целях правдоподобия, приводился адрес.

«Рассказ как рассказ», — подумал я, прочитав его на литературном сайте. И мне захотелось его усилить. Два дня сюжет не шёл из головы. На третий я взял нож и отправился по адресу.

Когда я пришёл, у подъезда уже толпились полицейские, а мимо несли тело под окровавленной простынёй.

Кто-то дописал рассказ за меня.

А жаль.

Лукьян Лавренюк. «Танцы в Интернете» (2011)

ХИРОМАНТИЯ В ЦИФРАХ

Один астрологический справочник утверждает, что миру, чтобы исправиться, отпущено двадцать четыре века. В этих гигантских «сутках» каждому столетию отводится «час». Таким образом, утро человечества пало на шестой век, полдень — на двенадцатый, а вечер — на современность. Это перекликается с представлениями индусов, у которых космические эры, кальпы, сменяют друг друга, также приближая стрелки мировых часов к апокалипсису.

Как земная жизнь Христа, аллегорически сжатая в год, представляет собой церковный календарь, так и эта хронометрия проецируется на хронометрию отдельного человека, — макрокосм отражается в микрокосме. Если вы родились, к примеру, в 1959, то ваш ежедневный «день рождения» приходится на 19:59. Люди одного века справляют свой день рождения в один час. При этом чтобы избежать противоречия, ведь многие родились в последнее сорокалетие века, шестидесятиричную систему ловко втискивают в десятеричную. Скажем, 1984 читается как «без шестнадцати двадцать», и совпадает с 19:44, так что родившиеся в эти годы — астрологические близнецы.

Спиритический Ежегодник. «Магия чисел» (1992)

ДУША НАРОДА

Один престарелый житель Замоскворечья поджёг свою комнату в коммунальной квартире. «Не мог вынести богатства соседей!» — признался он, когда выгорело полдома.

Когда открыли императорскую факторию на Камчатке, то сообщение с Петербургом занимало три месяца. Но вместо научных сведений о природе далёкого края в столицу приходили вороха кляуз и доносов, так что высочайшим указом курьерскую почту пришлось вскоре закрыть.

Фёдор Шляпин. «Много сплетен слыхал я в родной стороне…» (1937)

ЗАБВЕНИЕ

Умер человек. Я беру с его полки книгу. «Встретиться с N. Купить хлеба», — выцветшими чернилами написано на полях.

«У жизни долгое эхо, но смерть — великий чистильщик, — думаю я. — Встретился ли он с N? Купил ли хлеба?»

С кем, кроме Бога, разделить одиночество?

Морис Террюшо. «Бесконечность и ноль» (1908)

УДЕЛ БОГОМАЗА

Михась родился крепостным и рано осиротел. В деревне его считали придурковатым, отрядив в пастушки, и мальчишки постоянно дразнили, когда он уклонялся от детских игр. Михась целыми днями рисовал углём на стене ветряной мельницы разные фигуры и так однажды растерял стадо. Его высекли. Но вскоре всё повторилось. Тогда помещик отдал его уездному художнику, решив, что со временем выучившись ремеслу, Михась, платя оброк, принесёт больше пользы. Художник не мог нарадоваться: Михася не нужно было понукать, он всё ловил на лету, а, когда получил букварь, тотчас выучился грамоте. «Когда я чертил фигуры, — признавался он, — то думал, что слова, как говорятся, так и малюются, и, чтобы запомнить, рисовал их на стене. Но слов много, рисунки стали повторяться… А с алфавитом-то всё проще!» Читал он что попадётся, понимая с пятого на десятое и мучаясь бесчисленными вопросами: Как это свет стоит? Как всякие вещи сложились? Как одно с другим вяжется? Арифметику он полюбил чрезвычайно, услышав о четырёх действиях, сам постиг таинства дробей. А вскоре пошёл по церквам писать богородиц и спасителей. Был Михась невысок, черняв, чрезвычайно худ, с необыкновенно выразительными, добрыми глазами и слабой грудью, как показывал его прерывистый, тихий голос. В характере его была удивительная кротость и мягкость, робкий и молчаливый, он становился смелее, только когда видел, что его любят. Священное писание он знал изумительно, мог потягаться с любым монахом-начётчиком, но не благочестие влекло его к Библии, он искал в ней ответ, как устроен мир. Любознательность его обращалась на материальную природу, он думал о том, что давно было известно физике. Помещик, получивший университетское образование, расширил круг его чтения, и Михась с жадностью накинулся на Всеобщую Историю, популярную Астрономию, курс математики. Он был в восторге! (…) Через несколько лет Михась был женат на крестьянке, имел хату, добывая хлеб насущный иконами. Он решал уже трудные алгебраические и геометрические задачи, освоив естественные науки, знал законы природы, толковал о физических опытах. Библию он давно оставил, его вообще мало занимал теперь священный круг. (…) С возрастом скромность его осталась неизменна, с покорностью, без ропота сносил он свою долю, но, когда вспоминал о неволе — плакал. Выкупить его помещик отказывал, посчитав, что оброком возьмёт больше. «Больно то, — жаловался Михась, — что нас, крепостных, держат в заблуждении и невежестве!» Сейчас ему под пятьдесят, и, если внутренняя борьба не свела его в могилу, он, верно, пишет какую-нибудь Иродиаду с кинжалом над головой Крестителя. Вспоминая его, я думаю, что миллионы других маляров, бондарей, овчаров, столяров, пахарей, кучеров, дворников, быть может, вот также родились с правом на иную судьбу, тогда как многие книгописцы, художники и законники, сообразнее своим способностям исполняли бы их обязанности. А видя человека, не достигшего того, к чему стремился, невольно останавливаешься на убийственных вопросах: Зачем мы смертны? Зачем глупы? Зачем стараемся?

Тимофей Кудекуша-Трепец. «Очерки об утраченной гениальности» (1861)

НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ ВЕЩЕЙ

У Дианы Мишо, известной в прошлом парижской куртизанки, я увидела учебник французской истории.

— Не удивляйтесь, — пояснила престарелая жрица любви, — у этой книги своя история. Среди моих многочисленных поклонников был Жорж Бодэ, биржевой игрок. По вечерам к моему дому подъезжал дорогой экипаж, из которого он выходил с букетом роз и бриллиантовой безделушкой, стоимостью не меньше тысячи франков. «Мадмуазель, — кричал он, округлив ладони у рта, — я сгораю от желания!» Жорж был очень мил, но его отличала одна странность. В своё время его отчислили из университета за то, что он не мог сдать экзамен по отечественной истории. Не думаю, что он сильно этому огорчился, однако теперь в отместку профессорам брал в постель курс их лекций и заставлял читать вслух, пока мы занимались любовью. Это его возбуждало… — Глаза Дианы заблестели. — А теперь это возбуждает меня…

— Вы столь патриотичны, что перечитываете нашу историю? — удивлённо спросила я.

— Ну что вы, с тех пор я её даже не открывала, — улыбнулась Диана. — Просто теперь это моя история, память о молодости, её светлых днях…

Франсуаза Монсанье. «Исповедь шлюхи» (1904)

ТЫСЯЧА И ОДНА МОСКВА

Шахерезада танцевала в ночном клубе, и поклонники занимали столы поближе к сцене, а свои намерения держали от неё подальше. Но Шахерезада раскусывала их легче орехов, которыми заедала вино, и шла им навстречу быстрее, чем это вино выпивала. Её энергии хватало на пятерых, она могла запрячь ветер и вертеться перед зеркалом до тех пор, пока оно не лопнет. И вот однажды за ней явилась смерть. А смерти, как известно, бывают разные, свои — у птиц, насекомых и людей, ведь одна смерть не справилась бы с многообразием жизни. Смерти делятся на угрюмые, странные, ужасные, лёгкие, встреча с которыми — везение, одни любят прежде поиграть в кошки-мышки, другие, которым уже надоело их ремесло, приканчивают сразу. К молодым приходит смерть посильнее, к старикам — обслуживающая тараканов. Особой величины смерть у кошек, в которых заключено девять жизней. Она такая огромная, что даже на закате больше своей тени, которую повсюду сопровождает кошачий мяв. Смерти различаются и по декорациям: одни репетируют на улице, а настигают во сне, другие толкаются в больницах, третьи, как кондукторы, — в поездах. Некоторые из них любят трезвых, другие — пьяных, но большинство не имеют предпочтений. На миру смерть красна, в одиночестве она зелёная, как тоска. У горожан свои смерти, у провинциалов — свои. Первые изощрённее и ленивее, вторые тощие, с длинными ногами и всегда в дороге.

К Шахерезаде должна была явиться смерть, которую измотала дряхлая старушонка, последние двадцать лет жившая на капельницах. Она скрипела, как рассохшееся дерево, беспрестанно переписывала завещание, кряхтя, причащалась и грозилась умереть без благословения. Она бы до сих пор водила смерть за нос, но той удалось сгрести её за шиворот, посулив тёплое место в аду. И Шахерезадина смерть попросила замены. А тут подвернулась провинциальная смерть, уже выкосившая, как траву, свою округу. Она никогда не бывала в городе, и её разбирало любопытство, от которого её острый клюв вытянулся до земли, а глаза сделались, как пиявки. Она пришла, когда над Москвой опустилась ночь, а черти надкусали луну, как червивое яблоко.

— Я так обаятельна, — взмолилась Шахерезада, — а разве не красота спасёт мир?

Она привстала на цыпочки, и её грудь полезла из платья.

— А ты не жалоби, — мрачно выдохнула смерть, — через наше ведомство, знаешь, сколько прошло? Один, помню, цикуту пил, не морщась, пока не увидел, как от его крови замертво падают комары! А уж неприметной рыбки было пруд пруди…

И Шахерезада поняла, что поблажки не будет.

— Да ты не бойся, — успокаивала смерть, — геенна вроде твоего ресторана: также горит огонь и раздаётся скрежет зубовный…

Она смотрела в окно, где текло время, заведённое при Сотворении, как будильник.

— Я могу показать тысячу и одну Москву, — выстрелила наугад Шахерезада и попала в яблочко.

— Люди, как комары, — крови с напёрсток, а писку… — Смерть зевнула: — Впрочем, давай, показывай…

И они скользнули во тьму, путаясь в лабиринте кривых переулков.

Отгораживаясь от смерти, которая приближалась к ней полуденной тенью, Шахерезада путешествовала по Москве, рассказывая небылицы, а, когда в окнах пели будильники, умолкала. Она выдумывала историю за историей, пророчествовала и без зазрения совести лгала, ибо ложь — всего лишь несбывшееся пророчество. Продлевая свою жизнь, она проживала множество жизней, нарисованных воображением, каждую ночь отправляясь в плавание по рукаву одного из бесчисленных, созданных ею времён. И чем дольше она рассказывала, тем серее казалась ей действительность, проступающая днём. Кончилось тем, что её охватило безразличие, и она смолкла, чувствуя себя опустошённой.

Тут-то её и подкараулила смерть, порядком утомлённая её россказнями.

Султан Альрашидов. «Арабески Старого Арбата» (1991)

ФИЛОСОФЫ

Они сидели в четырёх стенах, на кроватях с лупившейся краской.

— Бессмертные — смертны, смертные — бессмертны, — задрав палец, бормотал один, — смертью друг друга они живут, жизнью друг друга умирают…

— Не ешьте бобов! — раскачиваясь маятником, заклинал другой. — Не поднимай, что упало, не шагай через перекладину, не прикасайся к белому петуху, не ощипывай венки…

Он говорил всё быстрее, разгоняясь, как паровоз:

— Не ломай хлеба, не ходи по большой дороге, не вороши кочергой угли, расправляй складки на постели…

Он поднялся и показал как. А потом стал перечислять заново.

— Время — это энергия, — не обращая на него внимания, изрекал третий. — У ребёнка его много, оттого он подвижен, у старика — мало, и он сидит в углу. Время течёт в обе стороны — дети взрослеют на глазах родителей, родители стареют на глазах детей…

— Время неотделимо от пространства, — перебивал его четвёртый, — а пространство и время — от сознания… — Да-да, — торопливо гнул он, словно боясь сбиться, — у каждой вещи есть тень, у каждого события — значимость, вдоль неё и движется бытие…

Отвернувшись к стене, он стал ковырять краску:

— Вот где Цель, Бог, телеология!

Собравшиеся трясли головами, как быки.

— Я прочитал слов больше, чем встретил прохожих на улице, — заметил пятый, обводя всех слепыми глазами.

— Слова — лишь перестановки алфавита, — расхохотался шестой, почесав под рубашкой живот.

Властители дум своего времени, мыслители стали символами вечности — сидели в сумасшедшем доме, куда их поместило презрительное забвение потомков.

Арнульфо Пьой Гусарес. «От Гераклита до Борхеса: последняя четверть пустоты» (1977)

ЦИВИЛИЗАЦИЯ В УПАКОВКЕ

Я превращаюсь в животное. По дороге на работу каждый день стою в пробках, расталкивая других, качу тележку в супермаркете и не задаюсь вопросом: «Зачем живу?» По вечерам я смотрю телевизор, смеюсь плоским шуткам, и мне страшно заглянуть в себя. Мои знакомые живут также, по-другому нельзя, бунтарь — что дикарь. Случается, я ужинаю с ними в ресторане, мы сравниваем кухни других ресторанов и обсуждаем полюбившиеся блюда. А в отпуске я путешествую. Вернувшись, я рассказываю, каким классом летел и чем всю неделю меня кормили в отеле. И все далёкие страны слились для меня в одну.

В браке я давно, с женой у нас раздельные счета, разные постели и поделённые дети (сын ближе к ней, дочь — ко мне). Не то, чтобы мы понимали друг друга с полуслова, но разговариваем мы мало и потому находим общий язык.

Начальству я улыбаюсь, с подчинёнными вежлив. Я радуюсь прибавке к зарплате, по утрам, приходя в себя, не боюсь ошибиться дверью, а, когда мне плохо, иду к психоаналитику. Свою жизнь я знаю наперёд, как и кладбище, на котором буду лежать. Меня всё устраивает, я почти счастлив.

Отчего же мне хочется застрелиться?

Кен Рибли. «Записки самоубийцы» (2009)

МОЛОДО — ЗЕЛЕНО

Самым удивительным из моих расследований, вспоминает комиссар полиции, было дело престарелой миллионерши. Она пережила всех родственников, у неё оставался только внучатый племянник с женой, которых она ненавидела и которых на пушечный выстрел не подпускала к своим деньгам. Нанятые ею адвокаты вели с ними непрерывную войну, пока годы не стали брать своё. Её врач настоятельно рекомендовал ей домашний уход, предложив несколько сиделок, но капризную старуху они не устроили. Тогда врач напомнил ей про родственников, которые бы с радостью взяли её под опеку. И, немного поколебавшись, миллионерша неожиданно согласилась. Однако молодая чета оказалась не промах, решив не дожидаться наследства, а поторопить события. Поселившись в особняке у старухи, молодые люди стали сживать хозяйку со света. А вскоре, войдя в сговор с врачом, решили упечь её в дом для умалишённых. По контракту, пока она пребывала в клинике, они могли тратить её деньги. Старуха долго сопротивлялась, но уколы и увещевания сделали своё дело. Единственным её условием стало завещать половину имущества врачу, после чего со спокойной совестью она отправилась в клинику. Старуха пробыла там всего два месяца. За это время неожиданно погиб врач, а вскоре — и её опекуны. Не стану вдаваться в подробности того, как я раскрыл преступления, но на суде миллионерша во всём призналась. План родился у неё сразу, как только врач с подозрительной настойчивостью стал рекомендовать ей сиделку. Тогда она решила этим воспользоваться, чтобы поставить точку в затянувшейся войне с родственниками. Отписав половину своего имущества врачу, она правильно рассчитала, что те не смирятся с потерей и прикончат сообщника. Прежде чем покинуть дом, она также достала столовый прибор, которым пользовались только на торжествах, а ближайшим было её девяностолетие, и смазала тонким слоем яда. В клинику же она легла, чтобы обеспечить алиби.

Учитывая возраст, суд её помиловал.

Мигель де Угабуно. «Комиссар полиции рассказывает…» (1932)

ШКОЛА МУДРОСТИ

Вот, что сказал сеид Абу-ль-Касим аль-Джухани — да продлит Аллах его годы! — о беседе мудреца с глупцом.

— Поставьте друг напротив друга два зеркала, чистое и запылённое, тогда чистое будет отражать грязь грязного, а запылённое ничего не отразит. И скажут: вот два грязных зеркала, не замечая разницы между ними.

— Не по этой ли причине, — воскликнул один из правоверных, — и Аллах не говорит с нами?

— С тобой! — осадил его сеид.

Омар из Мерва. «Сокрытый имам» (1187)

СНЫ

Петя сдаёт экзамен. И не может сдать. Все могут, а он — нет! Над Петей смеются. А Петя плачет. «Второгодник, второгодник…» — крутится у него, и никто не гладит по головке, чтобы прогнать эту мысль. «По-з-з-ор!» — звенит в ушах школьный звонок. И тут Пётр Петрович просыпается. Надрывается будильник — пора на работу! Не попадая со сна в рукава, надевает рубашку, достаёт из-под матраса отутюженные за ночь брюки. Какой тяжёлый, однако, сон! Пётр Петрович мелко крестится и трижды сплёвывает через плечо. На улице дождь, Пётр Петрович поднимает воротник и садится в автобус. По дороге он всегда мечтает. Глядит в окно и мечтает. Вот бы работа сгорела! Или заболел начальник! Или вдруг дали премию! Автобус едет всё тише, тише. «Так и опоздаю», — крутит по сторонам головой Пётр Петрович. Но шофёр крепко держит руль, а на сиденьях вяло позёвывают. Ёрзает один Пётр Петрович. Теперь ему кажется, что соседи что-то задумали, что они едва скрывают улыбки и оттого зевают. Он беспокойно смотрит на часы, но стрелки отчего-то бегут в обратную сторону. А тут ещё автобус застрял в тёмном туннеле. Пётр Петрович вглядывается в беспросветную мглу и — просыпается. Какое счастье! Воскресенье! Хоть и хмурый день, а выходной. Надя, мне снился кошмар. Надя! А где же Надя? И Пётр Петрович вспоминает, что холостякует уже давно — столько же, сколько был женат. И ему становится горько. От того, что не с кем поделиться горечью. По воскресеньям он видится с сыном — ходит в зоопарк, катается на чёртовом колесе. Но сын не знает, что он отец, и зовёт его «дядей Петей». А что скажешь? Надя собирается замуж, а с него, как потерял работу, какие алименты? Обняв подушку, Пётр Петрович хотел снова уснуть, но неожиданно для себя разрыдался. Сколько прошло времени? Вон уж и день пролетел — за окном дождливая, мрачная ночь. Пётр Петрович до боли кусает подушку, перо лезет в рот, забивая гортань, язык, царапает нёбо, так что он задыхается, покрываясь ледяным потом. «О, Господи!» — стучит он зубами, и его охватывает непреодолимый ужас. Будто во сне, он шевелит скованными губами, но вместо слов выдавливает лишь слюну. «Смерь-ка, — задрав одеяло, суёт ему градусник ночная сиделка. — Весь горишь». И очнувшись, Пётр Петрович вспоминает, что из дома для престарелых его перевели в лазарет — он тяжело болен и, как сказал ему полоумный с соседней койки, долго не протянет. Он высох, зачерствел, и сны его больше не пугают. Пётр Петрович отворачивается к чернеющему окну, некоторое время мечтает, сам не понимая о чём, а потом снова закрывает глаза. Он больше не хочет просыпаться, не хочет надеяться и бороться, а только — спать, спать, спать. Но отчего щекочет подмышкой? Ставят градусник? А чьи это шершавые ладони? Кто это шепчет: «Живее каталку, и застелите, пока другие не заметили!»? Петра Петровича перекладывают, как ребёнка, и медленно везут. Он уже не видит впереди своих бугрящихся под простынёй ног, не видит спины санитара, не видит ничего. Но ему кажется, что он вот-вот проснётся.

Егор Неприглядный. «Без прикрас» (1981)

МУКИ ЛЮБВИ

Тётя заболела, и на речной пляж, где собирались дачники, она пришла одна. Растянувшись на полотенце, читала французский роман и скучала. Он накрыл её тенью, щурясь на солнце, предложил разделить компанию. Смуглый, худощавый, он ей сразу понравился. Повалив набок велосипед, достал из багажной сумки вино, поставил на полотенце бокалы. Она пила, лежа на животе, скрестив поднятые икры, и он, не отрываясь, смотрел на её загорелую спину. Много смеялись, он рассказывал забавные истории из местной жизни, незаметно кивая на окружающих.

— Кто бы мог подумать! — косилась она на грузную девицу с лошадиным лицом.

— Да уж, интереснее вашей книжки, — перевернул он французский роман.

Пуская брызги, купались в мелких волнах, и он учил её плавать, придерживая за талию, касаясь груди…

Всё вышло само собой. Неожиданно замолчав, он взял её за руку и повёл в лесной кустарник. Она не сопротивлялась, будто случился солнечный удар. Только и подумала: «Полотенце забыли…» Лето было в разгаре, в зарослях крапивы кружили комары, но, когда опустились на землю, стало не до них.

Вышли разомлевшие, отряхивая со спины прилипших муравьев и сухие листья. Через час, забыв представиться, он укатил. А её тело ещё неделю жгли поцелуи и вонзившиеся стрекала крапивы.

Прошли годы, она постарела, многочисленные любовники стёрлись в её памяти, но тот день остался. Рассказывая о нём, она загадочно улыбалась и непроизвольно почесывалась.

Ивонна Банина. «Экстравагантные романы» (1929)

НЕПРЕХОДЯЩИЕ НАСТАВЛЕНИЯ

Будучи в императорском дворце, учитель сказал:

«Опытный врач не вмешивается в течение болезни, предоставляя организму самому бороться с ней. Он лишь следит за процессом исцеления. В случае выздоровления он пожинает лавры, в случае смерти, забрав причитающуюся плату, торопливо покидает родственников, принося соболезнования.

Неопытный же врач пробует различные лекарства, порошки и чудодейственные мази. Он мучает больного постоянными притираниями, переворачивая в постели, пускает ему кровь.

И только вредит.

Так же и опытный правитель предоставляет подданных самим себе, оставляя за ними полную свободу. Он лишь наблюдает, поощряя едва наметившиеся движения, не вмешиваясь в устоявшийся ход вещей. Достижения он по праву ставит себе в заслугу, неудачи списывает на волю богов. В случае общественной катастрофы он благоразумно уходит в отставку, проедая вдали от родины накопленные средства.

Неопытный же правитель в своём стремлении улучшить мир принимает самые энергичные меры, лезет из кожи вон, пытаясь повернуть вспять глубинное течение истории.

И только всё ухудшает».

Чао Гунь. «Советы мудреца» (VIII в.)

УНИВЕРСИТЕТ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

Он с детства всё схватывал на лету и впитывал, как губка. «Поливай яблоню, — внушали ему, — и яблоко обязательно упадёт тебе в руки!» И он ухаживал за своим талантом с большим рвением, чем за ровесницами. Когда другие листали дни, как журналы, он загружал их пудовыми книгами, тяжесть которых к вечеру переходила в голову. Он отсекал соблазнявшую его руку, вырывал не в меру разболтавшийся язык и выкалывал глаза, если они прелюбодействовали. Ему прочили большое будущее, и он верил в свою звезду. Казалось, он уже превзошёл все науки и постиг все искусства, но шли годы, и те, кто не протирал штанов и не глотал библиотечной пыли, обскакали его на крутых поворотах. Они расхватали сверстниц, тёплые места и удачу. А ему оставили очки на носу. Он так и не встретил любви, о которой читал, и не получил признание, которое заслужил. Он стал лысеть, горбиться, и его обходили за версту. «Ты не научился жить», — читал он на лицах бывших знакомых и не понимал, как овладеть этим главным ремеслом. Он стал пить, запуская один глаз в стакан, а другой в собеседника, и толкаться среди людей, о существовании которых знал раньше только из книг. Он видел теперь изнанку премудрости и понял, что учёность ютится на задворках, раздувая от важности щёки, как дворник в своей сторожке. Его звезда закатилась, не взойдя, а старость опускалась безнадёжно, как ночь. «Всё, чему учили меня — ложь!» — воскликнул он однажды, перебрав больше обычного. Его душили слёзы, и он выложил на колени пистолет…

На этом кончается история прилежного ученика и начинается история серийного убийцы.

«Всё, чему учили меня — ложь…» — повторил он, кусая кулак. И стал мстить бывшим наставникам. «Их убивает собственный обман», — карауля по тёмным углам, дрожал он от ненависти. Искалеченный одиночеством, ущербный, как февраль, он был пасынком их лицемерия, которое теперь целилось в них из темноты. Некоторые узнавали его, но, точно заведённые куклы, продолжали изворачиваться. Он видел, что и они давно презрели своих учителей, но привычно долбили их ничтожные истины. А поэтому стрелял без сожаления. Пули разрывали порочный круг, где он должен был стать последним звеном. Но застёжка сломалась, и бусы рассыпались…

Его приучили к аккуратности, и он точно следовал графику: разбил лист на клетки и принялся жирным крестом вычеркивать фамилии. А когда его наставники отправились в ад, зарядил пистолет и прислонил к виску.

Он ненавидел себя, и его смерть должна была замкнуть цепочку их смертей.

Прежде чем умереть, он успел дважды спустить курок.

Роман Овидин. «Современные метаморфозы» (1963)

ГЛУХАРИ

— А, черт-с! Встреча!

— Ого, вижу живого!

— А дядя, яд яда?

— Он в аду давно.

— Ровно он вор?

— Ага.

— Да, он… Но — ад!

— Мир аж мираж — жарим, жарим…

— А город — дорога.

— Дóрог город?

— Угу.

— Да тут ад!

— Утречко летело к черту…

— А город Ялта? А тля дорога?

— И Тарту дóрог, как город утрат. И…

— Ужас в сажу…

— Ого, всажу ужас в… Ого!

— …окно в онко…

— Тут как тут!

— …там мат!

— Ещё как! А как ещё?

— О, во как! Каково?

— Ежу хуже.

— Уже и ежу?

— Ужу!

— Иди, иди…

— На в лоб, болван!

Чарли Илрач. «“Лечи”, чел!» (2002)

В ОДНУ ВОДУ ДВАЖДЫ

После спектакля в гримёрную Клода Петиньи, начинающего актёра, вошёл представительный мужчина. Не снимая шляпы, он отрекомендовался режиссёром, постановки которого переносят театр в жизнь, и предложил Петиньи роль. «Вашего героя будут звать Себастьян Вержа, а героиню, которую сыграет моя дочь, Флоранс. Это любовная история. Действие разворачивается на городских подмостках, ассистировать вам будут посетители кафе и уличные прохожие». Петиньи был на мели и, спросив о гонораре, согласился. Гость протянул листок с ролью и, назначив премьеру на завтра, откланялся.

Едва успев выучить текст, Петиньи в дорогом костюме, доставленном ему утром, ждал за столиком героиню. Она оказалась прехорошенькой, с выразительными глазами и тонкими аристократичными чертами, так что даже бледность не портила её. Увидев Петиньи, она вздрогнула, и это было единственное, чего не предусматривала роль. Молодые люди разыграли случайное знакомство, повторяя заученные фразы, оживлённо беседовали и смеялись, когда, изображая неловкость, Петиньи опрокинул бокал. Флоранс оказалась превосходной актрисой, так что, провожая её, Петиньи был совершенно очарован. Когда она скрылась за воротами богатого особняка, из-за них появился её отец, протягивая конверт с деньгами и дальнейшими инструкциями.

После третьей встречи Петиньи страстно влюбился. «Вошёл в образ», — повторял он, и ему хотелось петь о своей возлюбленной. Но даже её настоящее имя оставалось тайной. Сгорая от любопытства, он задержал у ворот её отца. «Никаких вопросов, — отрезал тот. — Вам платят, чтобы вы не отступали от роли». И Петиньи подчинился. Между тем близилась развязка. В последнее свидание Себастьян Вержа должен был признаться в своих чувствах. И получить отказ. В отчаянии он будет настаивать и узнает, что Флоранс любит другого. Петиньи не спал ночь, боясь, что Флоранс отождествит его с Вержа. А перед встречей купил цветов, как предписывала роль, и золотое кольцо, которого она не требовала.

Разыграв бурное объяснение, они довели сцену до конца. Флоранс должна была подняться и уйти. Но она не двигалась. И Петиньи решился. «Вержа умер, а я люблю вас, Флоранс! — достал он из кармана кольцо. — Могу я просить у отца вашей руки?» «Дорогóй, — надела кольцо девушка, — просите, только он мне не отец».

«Флоранс, действительно, сирота, — подтвердил представительный мужчина, когда они вдвоём с Петиньи курили в гостиной особняка. — Я был другом её отца, став после его смерти опекуном. По профессии же я — психиатр. Теперь, когда всё так обернулось, мой долг объясниться. Дело в том, что год назад Флоранс перенесла тяжёлую психологическую травму — у неё был роман с одним проходимцем, который её обманул. Она даже пыталась покончить с собой, так что я был вынужден поселиться в этом доме. Как врач, я наблюдал у Флоранс сильный невроз — оскорблённая в своих чувствах, она не могла смириться с произошедшим, её терзала гордость брошенной женщины. Вот мне и пришло в голову лечить её методом психоанализа. Я уговорил её заново пройти все этапы неудачного романа, в точности их повторив. Но изменить финал. Теперь Флоранс должна была отвергнуть Себастьяна Вержа, на которого вы, кстати, очень похожи. Теперь вам понятна её дрожь в первое мгновенье встречи?»

Петиньи кивнул.

А после женитьбы долго размышлял: кого же любит Флоранс — его или Себастьяна Вержа в нём?

Себастьян Петиньи. «Любовь и психоанализ» (1925)

КАПРИЗЫ ИСТОРИИ

Установив могильный крест, каменотёс высек эпитафию: «Барон или граф, чужеземцы, где-то верно служившие своим господам, принимали смерть от меча славного рыцаря Конрада фон Шварцгофа, покоящегося здесь, если, придя в эту землю, что-то противное Богу и императору задумали».

Но безжалостное время, стерев буквы, превратило её в «…он… где-то… жил… он… что-то думал…»

И сколько подобных жертв истории! Сколько попало под её жернова? Сколько извергнуто жерлом истории? Сколько уснуло на жерди истории? Какой жрец истории-прожоры сосчитает жатву сию?

Мафусаил Зыркун. «Новости, ставшие историей» (1859)

СТРАШНЫЙ СОН СТАЛИНА

Он увидел его на подмосковной даче весной пятьдесят третьего. По старой привычке, приобретённой с радикулитом, он лежал на спине, распластав руки крыльями, и во сне влетал в небесную дверь. За ней теснилось в очереди будущее, а из прошлого черти готовили поленья для своих печей.

Сталина подвели к небесной кузнице, в которой вспыхнул огонь, яркий, как семисвечник, и части света, поменявшись местами, разбились. И увидел он ангелов, стоявших, где раньше был восход, а теперь — закат. А было их по числу сторон света — семь.

И первый ангел снял печать с договоров и вострубил. Будто зимой разразилась гроза, и Сталин увидел, что его страна раскололась, как льдина, в которую попала молния. И пошёл брат на брата, а сын на отца, и снег стал красным, как фартук мясника.

И второй ангел снял печать с законов, и стало беззаконие. И судьи спрашивали: «Как нам теперь судить?», потому что не знали. И палачи казнили без разбору, но виновные ускользали, как рыба в иле.

И третий ангел вострубил, и снял печать с уст лжепророков, и распечатал замки на тюрьмах с негодными прорицателями. И наполнилась земля ими, и каждый не знал теперь, где правда, потому что вспыхнуло множество солнц, а настоящее погасло.

И четвёртый ангел поразил пастырей, а народы, рассеявшись, метались, точно обезумевшее стадо, и каждый искал себе укрытие и не находил. Ангел же стал огромен, как буря, и его тень покрыла землю, как власяница, в которой копошились люди, бесцельные, как саранча. И были они, как пепел, ангел же, став бледен, скакал между ними и снимал их, как нагар со свечи.

Пятый обратился блудницей и сыпал на землю монеты, стучавшие по крышам, как дождь. А люди собирали их, ползая гадами на животе, и пытались есть — но они были горькими, как полынь, и пытались прятать — но они жгли ляжки. Обратился тогда ангел золотым тельцом и упал с неба, расколовшись на куски. И все подставляли руки, но ловили черепки, и множество тогда погибло.

А шестой ангел отверз слёзы, которые копились на небе, и хлынули вниз хляби, запечатав уста праведникам — и стало молчание грозным, а ложь — как водопад. И завидовали тогда тем, кто умер раньше.

И появился осёл в полнеба, одно копыто которого — обман, другое — предательство, третье — искушение, а четвертое — блуд, и восседали на нём аспиды числом шестьсот шестьдесят шесть. Их глаза, как жаровни, а язык, как меч. И оставшиеся служили им, пока они палили их огнём.

Как вдруг всё стихло, будто в книге бытия стёрлись все буквы от альфы до омеги. На небе опять высыпали тусклые, как слюда, звёзды, которые прикнопили его свернувшийся, было, свиток. Восстановился привычный порядок, но это было хуже всего. И седьмой ангел, одетый в спортивную куртку, с рёвом задрал кверху колесо мотоцикла, и, заиграв на саксофоне, расхохотался в лицо: «А старики будут мучиться радикулитом, ходить под себя и, пуская слюни, соревноваться, кто кого переживёт!»

Сталин вскочил с кровати, и тут его разбил паралич.

Герман Тотальский. «Перешагнуть через апокалипсис» (1993)

ЛИТЕРАТУРНЫЕ РАССЛЕДОВАНИЯ

Бригада каторжников бурила в Сибири землю в поисках нефти. И вдруг наткнулась на растение с крепкими корнями. Железо вязло в клубнях этого корнеплода, так что работа приостановилась. А пока машину чинили, каторжники могли передохнуть. «Тупи нам бур!» — радостно шептались они, обращаясь к растению. Так на Руси появился «тупинамбур». Но вскоре рассерженное начальство перевело их на болотные топи. И там «тупинамбур» превратился в «топинамбур».

Раз в русскую глубинку приехал тибетский лама. Собрав народ на площади, он нахваливал свою веру, доказывая её превосходство над другими, но приверженцев не сыскал. С тех пор, когда провинциалы слышат пустые самовосхваления, они поднимают вверх палец и многозначительно вздыхают: «Рёк лама!»

Так родилась «реклама».

Афанасий Фет однажды путешествовал на поезде по Святой Земле с женой и собачкой по кличке Ы. Под утро поезд прибыл в город Христа. Фет, которому жена уже изрядно надоела, решил осмотреть его в одиночестве и, указав на спящую супругу, обратился к собачке: «Назарет. Ы, её не буди!» Но жена не спала, и Фету, чтобы избежать скандала, пришлось на ходу сочинить романс, напевая себе под нос: «На заре ты её не буди…»

Влас Говоруха-Отрок. «Этимология по-русски» (1901)

ИСТИНЫ И ТОЛКОВАНИЯ

Ребёнка подчиняют стол, стул и постель, мужчину — «стол» и «постель», старика — «стол» и «стул».

Если за недостойное поведение тебя ударили по правой щеке, подставь левую. Это и справедливо, и не так болезненно.

Верный муж и честная жена, как баба-яга и кощей бессмертный, — вымышленные персонажи.

И видел я несчастье под солнцем: трудиться и не видеть плодов рук своих! И не видел я на свете больших горемык, чем газетчик и повар, творения которых исчезают на глазах!

Маркиз де Шуазель. «Турнир банальностей» (1724)

ИСКУССТВО КАК ОНО ЕСТЬ

Монтерелли отличал безупречный вкус.

— Посмотрите, — достал он две одинаковые чашки, — вот эта — работа китайских мастеров эпохи династии Юань. Обратите внимание на орнамент — здесь отчётливо видно влияние тибетской школы — облака на ободке, точно следы гусиных лапок, а иероглифы около ручки спрашивают: «Научился ли ты радоваться препятствиям?» По преданию, этот вопрос нацарапал Будда на самой высокой горе Тибета. А вот эта, — Монтерелли безразлично покрутил в руках вторую чашку, — подделка. Видите, как старательно скопирован рисунок, но опытный глаз сразу различит небрежность в деталях, которая выдает массовое производство. Штамп — всегда штамп, ему никогда не приблизиться к оригиналу… Вы согласны?

Я убеждённо кивнул.

Монтерелли разлил чай и предложил выбрать любую из чашек.

— Приятно встретить такого редкого ценителя, — обворожительно улыбнулся он. — Когда она опустеет, вы можете забрать её с собой.

Покраснев, я выбрал подделку.

Мы ещё немного поговорили об искусстве, а, когда стали прощаться, я сунул чашку в карман.

— Забирайте обе, — вдруг предложил Монтерелли. И рассеивая моё смущение, похлопал по плечу: — Мне дали их вчера на китайском рынке в придачу к чайнику — совершенно бесплатно.

— А как же иероглифы? — обернулся я на пороге.

Монтерелли поморщился:

— Это слова из современной песенки, что-то вроде: «Люби меня — снимай трусы!»

Дино Фальцони. «Перспективы культуры» (2005)

РОЛИ НЕ ВЫБИРАЮТ

Действие происходит в Малороссии семнадцатого века, где женщина разделяет с вдовцом скуку захолустья. Женщина — полька, мужчина — козак. «Всё моё сокровище — благодушие, танцы, волокитство, — доносит аромат эпохи их современник. — Съедутся ко мне гости — смех, шутки, принесут нам из погреба венгерского, сядем мы у камина, заиграют нам в дуды; на столе домашняя дичина, свежая рыбка — вот наше утешение, вот венец наш, и плевать мы готовы на королей!» У козака уже серебрились виски, и остаток дней он надеялся провести на покое. Но за женщиной стал ухаживать сосед. Шляхтич был молод, и ему стал тесен собственный хутор. Когда козак отбивал татарский набег, он с ватагой сжёг его усадьбу. Женщина была похищена, сын козака умер от побоев.

Шляхтича звали Чаплинский, козака — Хмельницкий.

Обольщением или силой Чаплинский склонил женщину к венцу. Хмельницкий вызвал его на поединок. Трое слуг шляхтича притаились в засаде. Но кованый панцирь выручил козака, и он разогнал всех четверых. «Маю шаблю в руцi: ще козацька не умерла мати!» — слова, которые вкладывают в его уста.

Женщину не вернули, и козаку оставался суд. Но искать правду на земле — что кобылу в волчьем лесу. «На свете много красавиц, — усмехнулся судья, — а эта пусть останется с тем, к кому привязалась».

Мир открывается в слезе, а жизнь исчезает в бездне отчаяния! Но не на этот раз. За днепровскими порогами собрались лугари, степовики и гайдамаки, обитатели землянок, одетые в звериные шкуры, обедавшие скудной тетерею, вольные, как ветер. «Чи умрёшь, чи повиснешь — усё один раз мати родила!» — тянули сиплые от горилки голоса. Здесь не щадили жизни — ни своей, ни чужой, здесь религией была смутная надежда, что человек выше языка, на котором говорит, и времени, в котором живёт. Тряся чубами, запорожцы ударили в литавры: «Приймаемо тебе, Хмельницкий пане, хлебом-солью и щирим сердцем!»

Так месть обратилась в возмездие.

Декорациями дальнейшему служат сожжённые костёлы, а его персонажи — это безымянные апостолы. Каменные сердца своего века, бесшабашной гибелью обретавшие небеса, они становились героями бесчисленных песен. После громких побед Хмельницкий с грозными ордами встал посреди мятежной страны. Он потребовал Чаплинского, которого называл литовским подкидышем, польским пьяницей, украинским разбойником. Ему отказали. Тогда престарелый гетман разыскал его супругу, на которой и женился. Разность исповеданий перечеркнуло её двоемужество. Счастье Хмельницкого казалось безмерным. Он советовал польскому генералу сыграть свадьбу, перестав угощать друг друга оловянными пилюлями. Ему не вняли. И ещё не раз стояли хоругви против куреней, ещё не раз гремело «С нами Бог!» польских ополченцев на фоне грозного козацкого молчания.

Впрочем, это история бунта, а в написанной Купидоном драме остался последний поворот. Страстно любимая, женщина изменила. Её новый избранник — часовщик из Львова, которому гетман доверил казну. Когда пришёл срок платить войску, не досчитались бочонка червонцев. А под пыткой казначей сознался не только в краже. Ревнивый гетман приказал казнить обоих. Неверных раздели и, связав вместе, повесили. В таком виде они прелюбодействовали (secut erant in action adulterii, стыдливо поверяет детали латыни польская летопись).

Остаётся добавить, что Хмельницкий вскоре пожалел о своей вспыльчивости, горькие воспоминания — плохое утешение. Но потом, обрастая забвением, погасли и они, превратившись в стёршееся имя, равнодушие мифов и правду, похожую на ложь.

Апонас Шпилька. «Украиниада» (1893)

ИНТЕРВЬЮ

Это приснилось мне в ноябре, когда Стрелец прогоняет Скорпиона, и тот кусает землю холодными, безнадёжными дождями. Вечером я запускал глаза в экран и плевал в него, натыкаясь на лгущие головы.

А ночью меня пригласили на телевидение.

Ведущий был боек, и его превосходство торчало у всех костью в горле. «Народ, как лента Мёбиуса, — гладил он двойной подбородок, — запускаешь в него “утку”, а она возвращается с противоположным смыслом»

Он сидел, растопырив глаза, и его щёки были шире плеч.

— Что я думаю об истории? — переспросил я, и меня поразил мой уверенный тон. — У вас есть кошелёк? — Журналист достал. — Положите, пожалуйста, на стол… — Он был послушен, как костыль у калеки. — Вероятно, при вас больше нет?

С этими словами я наклонился, и, не глядя, опустил деньги в карман.

— И всё? — рассмеялся журналист. Тот, кем я был во сне, зевнул в волосатый кулак. В углу заворочалась тишина, которую мы оба не слышали. — Не забывайтесь, — одёрнул журналист, — вы сделали это на глазах миллионов!

— А вот это и есть история, — безразлично констатировал человек, которым я был во сне.

Игнат Сонин. «Тайный смысл абсурда» (1997)

ПРИЧУДЫ ЛЮБВИ

Одна рано осиротевшая бедная девушка решила разбогатеть, выйдя замуж за состоятельного старика. Разыгрывая влюблённость, она, как опытная актриса, убеждала себя, что старик полон обаяния и неотразимых достоинств, и, в конце концов, настолько вошла в роль, что и правда потеряла голову. Бледная, с заплаканными глазами, она ходила за стариком по пятам, твердя о своей страсти. Старик давно облысел, он сидел на своём возрасте, как на колу, и вначале ему льстило такое внимание, но постепенно стало раздражать. Не встречая взаимности, девушка дурнела — не помогали ни румяна, ни тушь, однако с удвоенной силой преследовала старика, вынудив того обратиться в полицию. Немолодой полицейский обещал принять меры и вызвал девушку в участок. Выслушав её, он был, однако, поражён роковой страстью и отпустил. Был вечер, он смотрел в окно и думал, что состарился рядом с нелюбимой супругой, а после, сорвав с вешалки пальто, нагнал девушку, вызываясь её проводить. Дорогой он так растрогался, так проникся жалостью к себе, что у подъезда уже чувствовал себя влюблённым. Он предложил пригласить его в дом, но девушка отказала. С тех пор полицейский совершенно изменился — развёлся с женой, бросил службу, и, обрастая щетиной, проводил дни под окнами девушки. Узнав об этом, богатый старик неожиданно почувствовал ревность. Он долго колебался, вызвать ли полицейского на дуэль или в отместку приударить за его бывшей женой. Покрутив в руке пистолет, он выбрал занятие более приятное, заказав себе новый парик и послав за букетом цветов. Супруга полицейского между тем завела после развода молодого любовника. Однако решила не отказываться от того, что само идёт в руки, и благосклонно приняла нового ухажёра. Это не понравилось её любовнику. Со сжатыми кулаками он потребовал от старика объяснений, и тот выложил всю правду. Юноша не поверил, и в доказательство старику пришлось предъявить небритого полицейского, стоявшего под окнами сгоравшей от любви девушки. Оказавшись у подъезда, молодой человек не смог удержаться от того, чтобы не зайти в дом и не увидеть ту, которая так легко вскружила голову двум степенным мужчинам. Вышел юноша уже не один — избавившись от болезненной страсти к старику, девушка повела его под венец. И в результате всё вернулось на круги своя — к девушке вернулась прежняя расчётливость, полицейский, восстановившись на службе, вернулся к старой жене, а старик — к своим деньгам. Однако, как оказалось, ненадолго. Он был бездетным, а его племянником и единственным наследником был юноша, женившийся на бедной девушке. От любви до ненависти — один шаг, и девушка, посчитав себя оскорблённой за отвергнутую страсть, стала теперь подговаривать мужа убить дядю. Ослеплённый страстью, тот согласился. Тёмной, безлунной ночью, когда за забором выли псы, он подкараулил старика в переулке и ударил камнем по голове. Но того спас парик, который он никогда не снимал. Спас от смерти, но не больницы. Допрашивал потерпевшего всё тот же полицейский, которому не составило труда раскрыть дело. Он всё ещё надеялся заполучить девушку после того, как отправит её мужа за решётку, и потому, не мешкая, явился в дом девушки: ему не удалось проникнуть в него как любовнику — удалось как служебному лицу. Девушка была одна, и, выслушав обвинения, предложила сделку — она выйдет за полицейского, а тот оставит в покое её мужа. Поражённый полицейский тут же разорвал показания старика и поклялся, что замнёт дело. Однако он погорячился — обещание толкало его на преступление, ведь ему пришлось бы зажать рот старику. И он придумал — подговорил жену навестить больного, а, когда та склонилась к забинтованной голове для прощального поцелуя, внезапно появился на пороге и влепил старику пощёчину. Женщина шарахнулась за дверь, полицейский, расстегнув пиджак, продемонстрировал рукоять пистолета, а растерявшийся, ничего не соображающий богач увидел горящие ревностью глаза, в которых прочитал приговор. От испуга он проглотил язык. Ему больше нечем было просить защиты у закона, и полицейский, таким образом, сдержал слово. Втайне он опять стал мечтать о девушке, как завоюет её признательность, от которой до любви — один шаг. Однако судьба распорядилась иначе. Его жена, став невольной участницей злодеяния, раскаялась и рассказала всё девушке. И ситуация опять поменялась. В девушке проснулась жалость, а вместе с ней — и бушевавшая прежде страсть. Бросив мужа, она нанялась в больницу сиделкой, выхаживая всеми покинутого старика. И тот со временем простил её а, когда к нему вернулся дар речи, предложил руку и сердце. Девушка согласилась. Её молодой муж с горя запил и совсем бы опустился, если бы его не взяла под крыло жена полицейского. Уставший же от любовных раскладов полицейский махнул на всё рукой и с головой погрузился в работу.

Таким образом, девушка добилась своего — она получила деньги старика, которые ей были уже не нужны.

Отто Фихтендюррер. «Житейские истории в набросках» (1953)

КАК МИР СОШЁЛ С УМА

За американцами с ума сошли немцы. За немцами — французы. Англичане подумали, подумали — и тоже сошли с ума. Следом с ума сошли испанцы. Итальянцы долго не сходили с ума, но всё же сошли. Глядя на них, сошли с ума поляки. И помогли сойти с ума чехам. А вот сербы сошли с ума сами. Венграм и сходить было не надо — они и без того сумасшедшие. Затем с ума посходили шведы. Русские оказались в сумасшедшем доме за компанию. А арабы — не успев и глазом моргнуть. Японцы сошли с ума тихо. А индусам пришлось надеть смирительные рубахи. Дольше всех держались китайцы. Но куда деваться, когда весь мир сошёл с ума?

Иегудиил Храмс. «Из-под кровати» (1941)

УВЕРЕННОСТЬ

Сорок по сорок вечерних стран взял я ныне и городов — как гроздья винограда. Мои колесницы срезали головы, как серп — колосья полбы. О, благословенный Мардук! Я терзал толпы, как лев терзает пастушьи стада. Я разбросал черепицу храмов, вырубил оливковые рощи, и Верхнее море целовало копыта моему жеребцу. Я — меч Мардука! Глупцы не ведают, что нет Бога на небе кроме Мардука, как нет на земле Господина, кроме Вавилонянина. Пусть же узнают, что халдей выше мидянина, хетта, эламита, египтянина, скифа, ассирийца, кассита, моавитянина, перса, финикийца, хуррита, киммерийца и аммонитянина! Они ждали меня. И я пришёл. Они говорили: «Наш бог не допустит ни наших слёз, ни нашей крови». Но я узрел их рабские слёзы и кровь — цвета граната. Я надел на них ярмо и посыпал им головы пеплом. Без числа, вместе с ослами, быками и верблюдами, привёл я их на верёвке, их плач я посвятил Мардуку. Они говорят: «Это бог наказал нас». Иудеи, что вы смыслите в Боге? Я истребил ваши колена, как огонь, я пожрал память о вас, вашего бога я привёз Мардуку. Вы хотели свободы — кто отнимет её у мёртвого? Вы препирались в словах — кто оспорит навеки смолкшего?

В третий день месяца кисливу, в час без единой тени.

Навуходоносор. «Надпись в зиккурате Мардука» (587 до н. э.)

КОШМАР БИРЖЕВОГО МАКЛЕРА

Звонит ему раз во сне приятель по телефону.

— Ты где?

— В аду, — отвечает он, понимая, что впервые сказал правду. — А ты?

— В раю.

— Но отчего такая несправедливость, сидели же бок о бок!

— Ну что ты хочешь: я же играл на повышение, а ты — на понижение.

Бреясь утром у зеркала, маклер задумался о бессмертии души. Он продолжал о нём думать, пряча наметившуюся лысину, подбирая галстук, пока не остановился на ярком, «в горошек». А вечером «горошек» сыпался на его редкие волосы — проиграв на повышении всё, что можно, он повесился в общественном туалете.

Маргарит О’ Брайен. «Ловушки вещих снов» (1951)

ПОВОРОТ

На ночь Илья Кузьмич читал Кафку, и во сне его приговорили к смерти. Люди в чёрных капюшонах, сидящие полукругом, поочерёдно, точно римляне в Колизее, опускали вниз большой палец. Их вид был грозен, их молчание — ужасно! Но Илья Кузьмич не испугался. Ему показалось, что всё происходящее похоже на театр, а значит, он каким-то образом избежит казни. Илья Кузьмич покорно склонил голову, точно играя отведённую ему роль, и заметил грязь на ботинках, отчего ему стало неудобно.

Смерти Илья Кузьмич не боялся, прогоняя посещавшие его иногда мысли о ней. «Ну, умру, и умру, — думал он, — все умирают». Однако в глубине он безотчётно, словно ребёнок, верил, что будет жить вечно. Илья Кузьмич, как и все, ходил на службу, отдавал жалованье жене и давно смирился с тем, что живёт без любви. Он механически исполнял положенные ему обязанности, считая, что исполняет долг, и принимал мир таким, как он есть. «Зачем что-то менять, — рассуждал он, — а вдруг будет хуже?» Илья Кузьмич не бунтовал, подчиняясь раз и навсегда заведённому распорядку, а когда обстоятельства допекали, тихо вздыхал: «Значит, судьба такая…»

А ещё раньше, в гимназии, маленький Илюша терпеливо сносил оскорбления более сильных и дерзких, получая подзатыльники, улыбался, делая вид, что не обижается, будто всё происходящее не имеет к нему ни малейшего отношения.

И теперь во сне Илья Кузьмич вёл себя совершенно как в жизни. «Какая там смерть, — отмахнулся он, когда появился палач. — Всё это происходит не со мной» Даже под маской Илья Кузьмич узнал в палаче одного из своих гимназических мучителей. Тот тронул его шею сальными пальцами, точно что-то вымеряя, и Илья Кузьмич хотел, было, отстраниться, но, подумав, что нарушит этим какой-то таинственный, скрытый от него ход вещей, преодолел себя. Он стоял, будто скованный, и когда палач одним махом накинул ему верёвку, и когда стал душить, наматывая свободный конец на руку. У Ильи Кузьмича выступили слёзы. Он почувствовал, что умирает, что свет для него сейчас померкнет, и он исчезнет раз и навсегда. Палач покраснел — верёвка оставляла на руке багровые рубцы. И тут, будто вспышка, перед Ильей Кузьмичом промелькнула вся его прежняя жизнь, показавшаяся теперь пустой и бесцельной, и эту бездарно проведённую жизнь венчала такая же бездарная смерть. «Вот и весь сказ», — меланхолично подвёл черту внутренний голос. Кровь бросилась в лицо Ильи Кузьмича, он вдруг осознал всю чудовищную несправедливость, уже давно творившуюся с ним, несправедливость, в которой был виноват он сам, и исправить которую было под силу только ему. Страшная злость овладела им, от нестерпимой досады на себя в нём проснулось бешенство. Он резко оттолкнул палача и, сорвав удавку, как безумный, бросился на него. Палач упал, а Илья Кузьмич сел на него верхом и стал отчаянно молотить кулаками. «Хватит, довольно!» — тяжело задышал палач. И тут Илья Кузьмич с изумлением обнаружил, что окровавленные губы палача кривит улыбка, а судьи, скинув капюшоны, стоят вокруг с радостными лицами. Теперь он узнал в них своих умерших родителей, рано покинувших его друзей. «Ну, наконец-то! — поздравляли они, хлопая по плечу. — Теперь ты воскрес!»

Проснувшись, Илья Кузьмич долго лежал с открытыми глазами. «На службу опоздаешь», — толкнула его в бок жена. Илья Кузьмич повернулся и вдруг увидел рядом чужую ему женщину, будто и не прожил с ней столько лет. Не сказав ни слова, он медленно оделся и вышел.

А на другой день уехал в Сибирь — мыть золото.

Глеб Николаевич Босой. «Правда жизни» (1927)

БЕСКОНЕЧНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

За столом с чашей — молодой мужчина, мужчина постарше и женщина.

Мужчина постарше: Как давно мы не виделись!

Женщина: Тысячу лет!

Молодой мужчина: Но, кажется, совсем не изменились!

Мужчина постарше: А помните, как мы играли королей?

Женщина: И королев!

Мужчина постарше: Я реплику тогда бросал (преображается в короля) — «Какой жестокий мир!»

Женщина: А я к ней добавляла (преображается в королеву) — «Но есть любовь на свете, милый!» (смотрит на молодого мужчину)

Молодой мужчина: А я потупил взор, придворному как подобает… (преображается в придворного)

Король: Да, тебе одной я верю, душа моя!

Королева (в сторону придворного): Тебе я верю, душа моя…

Придворный: В знак верности, мой господин, примите этот кубок!

На чаше написано «яд». Король пьёт и ставит чашу на стол. После паузы.

Король: Недавно книгу я читал про пастухов, так в ней один, немолодой уже, и говорит — «Чертовски мир жесток!» (забрасывая ноги на стол, превращается в ковбоя)

Королева: Она мне тоже попадалась, и помню я жены его ответ (превращается в жену ковбоя) — «Но есть любовь на свете, милый!» (смотрит на молодого мужчину)

Придворный: Занятная книжонка. Напарник старика глаза всё отводил… (превращается в помощника ковбоя)

Ковбой-муж: Тебе одной я верю, детка!

Жена (в сторону молодого): Тебе я верю…

Ковбой-любовник: Вот виски с содовой для компаньона! Угощайся, старина! (подает яд)

Муж пьёт и ставит чашу на стол. После паузы.

Ковбой-муж: Намедни театрик в город заезжал, паршивенькая труппа, но всё ж забавно. Один актёришка со сцены говорил — «Как давно мы не виделись!» (становится актёром)

Жена (становится актрисой): Тысячу лет!

Молодой ковбой (становится героем-любовником): Но, кажется, совсем не изменились!

Свет медленно гаснет, стихая, голоса продолжают разговор.

Люсьен Галь. «Пьесы для чтения» (1961)

ЧЬЯ ВЛАСТЬ, ТОГО И РЕЛИГИЯ

— Если у власти военные, то главной задачей объявляется охрана границ. «А если придут враги?», — пугают вас, накладывая лапу на бюджет.

Если у власти юристы, то на первый план выходит защита гражданских прав. «А если посягнут на вашу собственность? — присваивают адвокаты львиную долю ваших доходов. — Без нас, как без рук!» И устраивают всё так, что без них, и правда, шагу не ступить.

Если у власти повара, то главное место в государстве занимает кулинария. «Питайтесь в ресторанах, и не отравитесь!» — заботятся они о вашем здоровье. И принимают закон, запрещающий есть дома.

Если правят актёры, то мир становится театром. Привлекательность человека определяется количеством его масок, а главным достоинством — умение себя подать, исполняя роль служащего. На развитие актёрских талантов выделяются огромные средства.

Если у власти проститутки, то всё будет продаваться, и феминизм перерастёт в матриархат…

— А если воры?

— Тогда мы имеем всё сразу.

С Интернет-форума «Четверги по пятницам». (2011)

ТАЙНА МИРА

Я сплю в психиатрической больнице, и мне снится, что я сплю в психиатрической больнице, и мне снится, что я сплю в психиатрической больнице…

Быть может, на дне этого колодца лежит истина?

Курт Зейдль. «Я и остальные» (1886)

СЛЕД

«Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся…» А поступок? Это было в сорок четвёртом. Я ехал в командировку, как это бывает в дороге, разговорился с пожилым попутчиком и под стук колёс слушал его жизнь. Вскоре у меня стали слипаться глаза, я повесил в угол куртку и растянулся на полке. А ночью меня растолкал проводник — за окном была моя станция. Схватив чемодан, я выскочил на перрон. Поезд тронулся. И тут я вспомнил про куртку! В ней документы, деньги… Я похолодел. Время-то военное, за это грозил трибунал. Вдруг в проплывающем окне мелькнуло лицо старика, и на перрон полетела моя куртка. С тех пор, когда людское равнодушие донимает меня настолько, что я начинаю ненавидеть окружающих, вспоминаю этот случай. Но старик-то об этом не знает!

Константин Бобарыкин. «Отпечатки в чужой памяти» (1959)

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ТИТУЛА

Тосиро Ватанабэ, столичного чиновника, богатого и знатного, отличало высокомерие. Раз он засиделся дома с приятелем, распивая сакэ, так что, когда гость засобирался, уже стояла глухая ночь. Ватанабэ не стал будить слуг, а, разгорячённый водкой, вышел проводить гостя в одном халате. На дороге он ещё долго слушал стихающий цокот копыт и любовался луной, а, вернувшись, обнаружил, что железные ворота захлопнулись. Это его позабавило. Он стал стучаться, но ему не открывали. Ставни были опущены, сторожа крепко спали. Тогда Ватанабэ бросился к соседям. Вначале ему было неудобно за свой вид, но мороз вскоре победил стыд. Он кричал, швырял камни, но ему отвечал лишь собачий лай. Хмель у Ватанабэ окончательно испарился, ему стало страшно. Он плотнее запахивался в халат, но от холода стучали зубы. Чтобы согреться, он побежал, не разбирая дороги, продолжая вопить, и под утро оказался у императорского дворца. Там, основательно промёрзшего, его подобрал сменявшийся караул.

Ямамото Хякудзё. «Поучительные нелепости» (1576)

ТАЙНА ИМЕНИ

Во сне я умирал от одиночества. «Хочешь познакомиться с красивой девушкой?» — повернулся ко мне человек, как две капли похожий на меня. Я кивнул. Мы ехали мужской компанией в просторной машине. Человек, похожий на меня, много шутил. И все, кроме меня, смеялись. Машина неожиданно затормозила, на переднее сиденье впорхнула стройная, длинноногая девушка. Увидев её в водительском зеркальце, я мгновенно влюбился. «Ималата Гула», — не поворачиваясь, представилась она. Или это было приветствие? Или эти слова ничего не значили? Но я понял, что за ними кроется что-то важное. «Ты прав, — согласилась моя копия, — кто их разгадает, тому она будет принадлежать». И тогда я стал думать! Из кожи вон лез, до боли в висках! Но в голову ничего не приходило. Крутилась какая-то чепуха, бессвязные сочетания: «Гулам, малуг, тумагли…» Остальные мужчины тоже делали попытки. Но девушка только смеялась. Я вспотел и, стараясь сосредоточиться, тёр лоб. Напрасно! «Ну, хорошо, хорошо, — похлопал меня по плечу двойник, — усилия должны вознаграждаться». И стал, как немой, шевелить губами. Впившись взглядом, я пытался по ним читать. Тщетно! От отчаяния я готов был расплакаться! Мне казалось, меня дразнят, а вся ситуация подстроена, чтобы выставить меня дураком. И тут я проснулся. Одинокий, как и во сне. Я кусал подушку, а в уме ещё перебирал слоги странного имени. И вдруг мне пришла мысль, что раз сон снился мне, то, стало быть, человек, похожий на меня, как и девушка, и вся компания, был частью моего сознания. Значит, я знал разгадку! Значит, ключ к ней сокрыт во мне!

О, Ималата Гула, я никогда не узнаю твоей тайны, ты, как судьба, которую в глубине все ощущают, но благосклонности которой не в силах добиться!

Самсон Трепетов. «Маленькие ночные эссе» (1964)

КАК СОЙТИ С УМА НЕЗАМЕТНО И ТИХО

Москвич в Петербурге сливается с толпой, петербуржец в Москве остаётся белой вороной. У каждого городского помешательства свой аромат. Один, к примеру, оказался во сне петербуржцем в Москве, хотя наяву был москвичом в Петербурге. Другой во сне побывал москвичом в Петербурге, а наяву оказался петербуржцем в Москве. Дело происходило в поезде «Москва-Петербург». Или «Петербург-Москва». Проснувшись, первый долго думал, то ли он во сне видел себя петербуржцем в Москве, то ли сейчас петербуржец в Москве видит его во сне москвичом в Петербурге? А другой, продрав глаза, соображал, то ли он во сне наблюдал за москвичом в Петербурге, то ли теперь москвич в Петербурге наблюдает за ним, петербуржцем в Москве.

Проснувшись, оба также гадали, куда приехали?

И, главное, зачем?

Альфред Карлович Латур-Мабур. «Москвичи и петербуржцы» (1873)

ИСПРАВЛЕННОМУ ВЕРИТЬ

Пьеса была о войне. Играли превосходно, и недавно вернувшийся с фронта Смайлз ей безоговорочно верил. Он узнавал бревенчатые блиндажи, окопы с насыпным бруствером, узнавал, казалось, своих товарищей, живых и мёртвых. И опять вспоминал ту газовую атаку, когда спасся чудом. Контакт с залом был полный, когда актёры плакали, он рыдал, когда шутили — смеялся. После первого акта Смайлз, аплодируя, отбил себе ладоши. А во втором опять прислушивался к артиллерийской канонаде, поджаривал мясо на сапёрной лопатке и курил дешёвый табак. И снова боялся немецких аэропланов, глядя по ночам на холодные звёзды. Публика всё больше входила в роль, в спектакле всё было по-настоящему. Когда взрывом на сцене ранило зрителя в первом ряду, он кричал совсем так же, как кричат в окопах, пока санитары не унесли его за кулисы. В воздухе засвистела мина. Смайлз инстинктивно нагнулся, а, выпрямившись, обнаружил осколок, застрявший в спинке кресла. Он выковырял его и положил в карман. Запахло сырой землёй, в проходах появились вывороченные комья. А на сцене кровь уже лилась рекой, рвались снаряды и метались солдаты с перекошенными лицами. Смайлз вспомнил красномордого, убегавшего немца с винтовкой наперевес, которую от ужаса забыл бросить, вспомнил, как, догнав, всадил штык меж лопаток в серую грубую шинель. И на подмостках красномордый рухнул плашмя, нелепо раскинув руки, точно искал свою тень. Кругом летали пули, с неба падали бомбы. Но вот протрубили сигнал к отступлению. Газовая атака! А где же этот чёртов респиратор? Боже, он оставил его в землянке! Вчера, когда курил с лейтенантом! Что же он тогда сделал? Что? Ах, да! И зачем ему подвернулся этот мальчишка Чарли? Зачем?! Жить, жить! Любой ценой! Наверное, он уже вдохнул яд и ничего не соображал. Иначе, зачем смотрел сквозь запотевшие стёкла, как корчится Чарли? Маленький, тщедушный. Как червяк. А что было потом? Когда, добежав, свалился в окоп? Потом было то, что не сможет вместить спектакль. Был лазарет для отравленных, сёстры с красными крестами и корабль, который встречал в порту почётный эскорт. А Чарли остался на материке. И кости его уже сгнили. А теперь никто не узнает. Никто! У покойников своя сцена. И свои зрители. Но кто этот сопляк? Почему скалится? И зачем надевает респиратор? И тут Смайлз уловил едкий запах. «О, Боже!» — содрогнулся он. А со сцены уже валили густые клубы хлора.

Питер Мун. «Сцена Страшного суда» (1919)

ПРИЗНАНИЕ

Остались наркотики. Остальное изжито. Нет-нет, у меня всё O.K.! Работа, семья. По уикэндам — барбекю, в отпуск — на острова. Всё стабильно, я уверен в завтрашнем дне. Ещё не проснувшись, знаю, как его проведу. Знаю, что за день надо платить. Как и за дом. И за учёбу сына. И за счастье. За этим меня и родили?

Нет, остаются наркотики!

Жена ещё спит, и в душе я занимаюсь онанизмом. На кухне разогреваю тосты, учу сына, как клеить девчонку, потом целую в затылок жену, загадывая: если обернётся, всё будет хорошо. Она не оборачивается. Выйдя к машине, думаю, что вполне бы мог убить. Кого угодно. Первого встречного. Без риска, что поймают. Мотивов-то у меня нет! Не больше чем у других в мегаполисе. В день по одному, в год почти четыре сотни, за двадцать лет — без малого десять тысяч. Маленькая Хиросима! Но что-то меня останавливает. Выжимая газ, кошусь на небоскрёбы, в которых каждую ночь зачинают уродов. Вроде меня. Всех не перебить. Может, начать с себя?

Но лучше наркотики.

Куда прёшь, старая! Вам помочь? Перевёл через улицу. Сколько мужей похоронила? Не стоит благодарностей! Кляча дохлая, меня переживёт! Бедный, я бедный, плыву кораблём в заминированных водах, лавирую, а бомб всё больше, больше…

К чёрту! Где наркотики?

Ну вот, я первый. Одному хорошо, тихо, только кондиционер жужжит. А скоро всё испоганят. Заполнят взглядами, ядами, дамами, бумагами. И начнётся! Не вздохнуть, не присесть! Все трудятся. Из кожи лезут. Все зарабатывают! Но кто приносит пользу? Это большой вопрос. А прогресс? В том, чтобы большую Хиросиму устроить в секунду? Эй, цивилизация тягловой скотины, куда тащишь? Сколько лошадей загнала? Сколько пристрелила? А вот и босс! Привет, как дела?

Интересно, он пьёт транквилизаторы?

Мой отец в доме для престарелых, на Рождество я шлю ему открытку, при случае, навещаю. Слушая стариков, представляя их жизнь, удлиняешь свою. Но мне некогда. Я — хороший парень, попавший в цейтнот. Вот что я про себя думаю. Но держу при себе. Может, я не улавливаю дух времени? А какой у него дух? Оно стерильно. Как мертвецкая. А мой старик говорит про дух времени: кто в это время правит, того и дух! Тс-с! Босс читает мысли! Нет-нет, это не про тебя, ты пахнешь дорогим спреем и моим повышением.

Рабочий день кончился. Ухожу последний, оставляя уборщице пейзаж после битвы. А руки по-прежнему чешутся! Может, всё же убить? Ладно, потерплю. И наркотики откладываются. К тому же пятница. Впереди — барбекю.

Да, заеду. У жены шопинг. Какой галстук выбрать? Любой, они все одинаковые. Один в полоску, другой в горошек? И что? Чувствую себя ослом. Буридановым. Бери оба. Бери, или я убью продавца!

Похоже, с наркотиками я поторопился.

Я психопат? Маньяк? Просто выживаю! Как могу. Не спился. Не покончил с собой. Или покончил, поставив крест? А кто же едет домой? Дороги забиты. Они убивают меня! Убивают! Хочется установить на машине громкоговоритель: «Эй, сволочи, слушайте исповедь героя вашего времени!» На заднем сиденье жена щебечет про покупки. Убить её? Убить и не мучиться? Всё O.K., всё O.K.! И руки уже не дрожат. У дома почти успокаиваюсь. Улыбаюсь соседям. Говорю о погоде. И едва сдерживаюсь, чтобы не закричать: «Неужели исповедью моего сына будет: “Остались наркотики. Остальное изжито.”»?

Дик Кенс. «Зомби и сын» (1999)

РАДОСТЬ МАЛЫХ, ГРУСТЬ ВЕЛИКИХ

Один коринфянин сочинил себе эпитафию: «Ничего в жизни не нашёл». «Это же надо было так прожить! — осмеял его другой. — Несчастный глупец, тебе не повезло!»

А между тем первый был красив, богат, любим женщинами — второй же был ничтожным рабом.

Периандр Коринфский. «Софизмы и монологи» (III в. до н. э.)

ОХОТНИК В КАПКАНЕ

Игорь — бабник со стажем. А тут влип. Завёл приезжую. Современную, без комплексов. То без предупреждения явится, то уйдёт, не попрощавшись. Или на ночь без приглашения останется. А Игорь привык к порядку, чтобы жизнь на версту была видна, чтобы рукой пощупать. У него и тапочки всегда на одном месте. А тут — вольная птица! Теребит по поводу и без. Замучила! А как от неё избавиться? Грубо — деликатность мешала, тонко — не понимала. Или вид делала. Игорь привык женщин на место ставить, показывая, кто главный. А тут и намекает, и скандалы устраивает. Бесполезно! Через день-другой стоит на пороге, как ни в чём не бывало. А куда ей идти? Не выгонишь же — ну и пускал. А сам начал у друзей прятаться. Те смеются — во, мужик, попал! А девица его разыскивает — звонит по сто раз. Что делать? И вдруг — как в воду канула. Игорь неделю улыбался: «Баба с возу…» А потом забеспокоился. Позвонил — трубку не берёт, написал — не отвечает. А ему будто не хватать её стало. Пусть бы приходила, но не часто — и ей хорошо, и ему бы жизнь скрашивала. Раз дозвонился. А она: «Я однолюбка, встретила другого, он мне больше подходит!» Короче, прости, сердечный друг, у меня любовь! Щёлкнула по носу — Игорь и завертелся волчком! Понимает, что не любит, а обидно-досадно. Мужское самолюбие уязвлено. Долгими бессонными ночами ворочается, свидания в памяти перебирает. А днём звонит, унижается. Умоляет о встрече. Мне, говорит, ничего не надо, я не ревнивый, но нельзя же так резко рвать, давай останемся друзьями. А она в лоб: «Зачем? Его люблю, а ты не нужен!» Будто гвозди в гроб заколачивает! И сгорел мужик — все мысли о ней, другую завести не может. Пить стал. И спьяну душу травит. А собутыльники жалостью только масло в огонь подливают! Ходил и к ворожее. И к психиатру. Напрасно! Болтается, как рыба на крючке! Два года из головы не шла. Игорь постарел, осунулся. Работу бросил, уж и о самоубийстве подумывал.

А однажды — звонок в дверь. И прямо с порога:

— Знаешь, мы развелись, давай снова попробуем…

Игорь обалдел, топчется в прихожей, слова не может вымолвить. А потом вдруг легко стало, будто гора с плеч.

— Поздно, дорогая!

И захлопнул дверь.

Мужику главное — на своём настоять!

Алик Железобло. «Ловушки на каждом шагу» (1966)

ЗЕРКАЛО

Это — аллегория Красоты, недоступной и манящей.

Один художник, молодой и впечатлительный, посещал по воскресеньям мрачный средневековый замок, расположенный на окраине. Когда-то в нём была заточена пленница, прекраснее которой, как говорили, не было на свете, и художнику казалось, что стены замка до сих пор хранят её следы. И вот однажды в дальних залах, где на стенах тускло мерцали лампады, он наткнулся на зеркало в зеленевшей от плесени бронзовой раме. Два железных рыцаря с опущенными забралами сторожили его, опрокинутая клепсидра с давно высохшей водой измеряла его возраст. Художник видел в нём свои длинные, нечёсаные волосы, и, рисуя пальцем по пыли, почувствовал, как его коснулся ледяной палец. И вдруг в зеркале всплыло изображение женщины. Она была красива, а её облик выражал немое отчаяние. Художник отшатнулся, ещё надеясь, что сзади его окликнут, но тут носик женщины слегка приплюснулся, точно прижавшись к невидимой стеклянной решетке.

А потом женщина исчезла.

С тех пор художник проводил у зеркала дни и ночи. Он ждал, когда в его холодной пучине мелькнёт силуэт, перед которым опускался на колени. Остальной мир перестал существовать, его собеседником стала лишь пленница. «Я была так хороша, а это замечало лишь зеркало», — читал он по губам. И тогда понимал, что зеркало, точно паук, ловит попавшее в него изображение и хранит в Вечности. Художник возненавидел зеркало, не отпускавшее пленницу, иногда ему хотелось его разбить, но страх, что в осколках исчезнет и прекрасный образ, удерживал его. Художник забыл про пищу, страшно осунулся и, в конце концов, умер от нервного истощения.

В иной версии он не умер, а переселился в зеркало, в мир своей болезненной мечты.

Герман Кюнхакль. «Легенды города N» (1910)

ЭГОИЗМ

— Сир, я умираю!

— Наконец-то, перестанешь донимать нас своими просьбами! Плохо только, что тебя нельзя будет вытащить ко двору.

Ив д’Анзо. «Луи XIV» (1700)

РОМАН С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

Входит Р.: Только что видел твоего оболтуса в кафе — с новой пассией. Из университета выгнали, а у него одни девки на уме!

Д.: Он, между прочим, и твой сын. И весь — в отца!

Р.: Ну, это ты брось! Я в его годы был умнее, и ты у меня была одна. А сколько я из-за тебя претерпел, забыла? Друга потерял, сам чуть не умер…

Д.: Что? А я? Я-то как пострадала — разлучил меня с отцом-матерью, брата в могилу свёл! Чудовищная несправедливость! Я из-за него всего лишилась, а он меня ещё упрекает!

Р. (в сторону): И на черта я женился? Изо дня в день — один и тот же скулёж…

Д.: У моих родителей был роскошный дом, а с тобой всю жизнь по съёмным квартирам промыкалась. И никто не помогал, помнишь, как свекровь про внука сказала: «Народят, а нам сидеть!»

Р.: Твои не лучше, у самих денег куры не клюют, а хоть бы раз выручили!

Д.: Нет, всё же правильно мне кормилица говорила: «С мужчинами встречайся по любви, замуж выходи по расчёту» (после паузы) Кстати, ты оплатил закладную? И мальчику надо за учёбу внести…

Р. (хлопает дверью): Ну уж нет, надоело, пусть сам и платит!

Уильям Стармир. «Ромео и Джульетта. Тридцать лет спустя» (1952)

НЕ ЗНАЕШЬ, ГДЕ НАЙДЁШЬ…

Однажды царя поразила странная болезнь, от которой чесались пятки, а в сердце рождалось милосердие. «Лучше иметь твёрдый шанкр, чем мягкий характер», — вздыхал царь, пока со всех концов света ему на помощь спешили лекари. Они разбирали по косточкам августейший организм и совещались так долго, что в бородах завелась паутина. Взвесив на аптекарских весах «за» и «против», они натолкли в ступке кости летучей мыши, настояли их на бульоне из молодого поросёнка, сваренного в моче старой свиньи, покрошили туда листочки старинных рецептов и прописали царю пить этот отвар в час по чайной ложке.

Шло время, но лекарство не действовало. «Пейте, пейте, — успокаивали царя знахари, опасаясь за свои головы, — сразу только топор помогает». «Уж конечно, — думал в ответ царь, — и вода станет чудодейственной, если тянуть по глотку…»

Микстура была как горчичное зерно, разведённое в уксусе, и царь заедал её грецкими орехами. Он сгрызал их целые горы, ломал о них зубы и всё больше зверел. Когда он съел уже всех летучих мышей своего царства, то клацал вставной челюстью и колол орехи, топая ногами. От этого у него перестали чесаться пятки, зато стали чесаться руки. В ярости он приказал казнить лекарей, а заодно и поваров, готовивших ему отвратительное зелье.

И тут заметил, что выздоровел.

Йохан ван дер Варден. «Забавы тиранов» (1838)

ЗЕМЛЯ ДЕРЖИТСЯ НА АВТОРИТЕТАХ

Аристотель утверждал, что из двух брошенных тел первым коснётся земли более тяжёлое. Magister dixit! И за ним повторяли со всех кафедр почти две тысячи лет. Первым, кто подверг его сомнению, был Галилей, по легенде, бросавший с Пизанской башни металлические шары. Воистину, торжествует мнение того мыслителя, чей общественный вес больше.

Преподобный Стэнли К. Мяки. «Апология здравого смысла» (1951)

ОБМАНУТАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Мы все, как та девушка, которой реклама обещала, что дорогое платье гарантирует мужскую любовь. Она его купила, а любви-то и нет…

Наум Годидаг. «Как изменить свою жизнь, ничего в ней не изменяя» (2004)

На дверях у старой девы: «Тело не продаётся, руками не трогать!»

На дверях у проститутки: «Любовь не продаётся, только тело!»

На воротах Средневековья: «Душа не продаётся!»

На воротах Современности: «Всё на продажу!»

Наум Годидаг. «Надписи, которые нас выбирают» (2007)

КРОВЬ — НЕ ВОДИЦА!

В лето то выдалась жара страшная, и зной стоял по всей земле, так что птицы падали замертво и звери лезли в болота. А под стены града пришёл чужеземец и рёк: «Хочу шеломом черпать из реки вашей — коню своему и дружине!» А рати у него, как травы в поле. Вышли тогда ему навстречу князь с горожанами и говорят: «Воды всем хватит». А он: «Не хватит!» И стали тогда биться, и бились три дня, и три ночи. И победил чужеземец. Убиты были князь с горожанами, вода же от крови сделалась красной — пить разве волку. И чужеземец ушёл сам друг, а дорогой умер от жажды.

Новгородский Летописец. «Повесть летних времён» (XII в.)

СУДЬБА БУНТАРЯ

Он призывал выбраться из болота морали, сбросив оковы цивилизации. «Если бы мир был прекрасен, не было бы ни коммунизма, ни фашизма, — учил он, — на пустом месте и прыщ не вскочит». Сухой, как палка, он ходил в наглухо застёгнутом френче, пуговицы которого блестели, как глаза влюблённого, а после университета отказался от кафедры. «Мир ловил меня, да не поймал», — напевал он сквозь зубы. Он призывал освободиться от государства, политики, права, от здравого смысла, языка и логики. С возрастом бунтарь стал прикладываться к рюмке, после третьей его несло, и он уже требовал освободиться и от свободы. «Это высшая форма отречения», — бормотал он, уставившись в зеркало.

И видел в нём нимб.

У него сыскались приверженцы. Его проповеди сворачивались дудочкой крысолова и разворачивались, как газета. Он всё больше умничал, пока его не стали посещать мысли, которых он не понимал. Ибо мысли залетают к нам, как птицы в клетку. Они бьются о черепную коробку и делают много шума, поэтому каждый кажется умнее, чем он есть.

А бунтарь вскоре прослыл философом и стал писать книги, которых не мог прочитать. В конце концов, он прославился, вписавшись в отвергаемый им мир, как муха в янтарь.

И умер, не поняв себя.

Златко Златков. «Парадоксы революции» (1962)

МИЛОСЕРДИЕ

Когда дон Альфонсо обнажил меч против мавров, то вывел из их страны множество христианских пленников, в числе которых были и полукровки, рождённые в неволе. Последние уже переняли нечестивую веру и забыли родной язык. Дон Альфонсо предложил им вернуться к маврам. Они согласились, потому что оставили там жилища, а на новом месте у них ничего не было. Взобравшись на гору, дон Альфонсо провожал их взглядом до тех пор, пока они не скрылись из виду. Тогда он приказал конным догнать их и истребить. А когда их хоронили, сказал: «Простите, братья, лучше вам умереть, чем жить на свою вечную погибель, оставаясь без крещения».

Падре Фердинанд из Толедо. «Реконкиста» (1367)

ОЧЕРКИ ВЗРОСЛЕНИЯ

Мне шесть лет моя мама учитилница и первава сентибря я приду к ней на работу я жыву в деревне школа далеко три километра

7 лет

Сегодня у меня день рождения! Мы играем с папой в шахматы. Он подарил мне толстый ежегодник а мама ручку. Она сказала Алёша записывай в этот день все события произошедшие за год. А что такое событие?

8 лет

Дома книг мало, зато в школе хорошая библиотека. Я прочитал «Илиаду», «Калевалу», «Песнь о Гайавате» и много ещё. «Младшая Эдда» мне понравилась, а «Старшая» — нет.

9 лет

Мы — бедные, у нас нет даже телевизора. В школе меня дразнят «очкариком», а мальчишки на улице не дают прохода. Они глупые — я не обижаюсь. Мама говорит: «Алёша, пойди погуляй, ну что ты всё с книжкой, да с книжкой…» С книжкой интереснее! А ещё — за шахматами.

10

От нас ушёл папа…

11

Учителя пугали областной олимпиадой, а оказалось — смешно. Я выиграл по математике, истории, литературе.

12

Мой возрастной I.Q. зашкаливает. Но я думаю, это у сверстников он отстаёт. Всё — относительно. Вот мама гордится моей победой в городском шахматном турнире, а я — тем, что в сицилианской защите нашёл усиление за белых.

13

Открыл для себя Толстого и Достоевского. Ни о чем другом больше и думать не мог — «Смерть Ивана Ильича», «Братья Карамазовы». А потом их вытеснил Блок. Поэзия завораживает, в ней что-то магическое. Прав Бодлер: «Хорошая поэзия всегда пьянит». Вина я не пробовал, но понимаю, о чём он. Глотал поэтов, как устрицы. Пока не натолкнулся на Рильке. Не удовлетворённый переводами, достал подлинник. Сам написал несколько сонетов — подражательных, бледных, хотя их и опубликовали.

15

Прошлый год в дневнике пропустил — сдавал экзамены в заочный экстернат, школьных учителей я давно перерос.

Мать настояла, чтобы я крестился. В нашей церквушке отец Георгий, плешивый, с густой бородой, обрызгал меня водой во имя «Отца, Сына и Святого Духа». Готовясь к причастию, прочитал Библию, писания святых отцов, а потом и сочинения гностиков, неоплатоников, пифагорейцев. В истории Вселенской Церкви есть что-то таинственное, недосказанное. Как, впрочем, и в любой истории.

16

Умер отец. Мать говорит, в последнее время он много пил. За месяц до смерти принёс конфет, неловко топтался в прихожей. Говорить было не о чем, сели за шахматы. Играл он совсем слабо, а, сдавшись, виновато улыбнулся: «Ты у меня гроссмейстер». Его отпевал о. Георгий, на похоронах кроме нас с матерью никого не было.

17

Поступать решил в столичный университет, теперь разрываюсь между факультетами. Склоняюсь к математическому. Жаль оставлять мать, она совсем одна, постарела…

18

Учиться оказалось до разочарования легко. Новое узнаю редко, с профессурой — на равных. Для меня учредили спецсеминар, включив в программу несколько дополнительных курсов.

Студенты весёлые — курят «травку», ходят в ночные клубы. Пару раз приглашали на вечеринки — скучно. На экзаменах у меня списывают, а за глаза зовут «ботаником». Только и слышишь: «Лёх, не грузи, универ — в лом!» Боже, какая лексика! Прав Хайдеггер: «Бытие течёт вне причинно-следственных связей».

19

Ольга — необыкновенная! «Почему я?» — «С тобой интересно». Одна на миллион так скажет! А я? Моя вселенная расширялась, чтобы замкнуться в её теле?

20

Родился Андрюша, и в общежитии нам отвели комнату. Но что дальше? Не в деревню же возвращаться. Устроился в банк программистом, не бог весть что, но всё же. Перескочил курс, занимаясь ночами, так что впереди — диплом. Боюсь только, алгебраическая топология не прокормит.

21 год

Служу в том же банке уже офис менеджером. Предлагали остаться на кафедре, но аспирантская стипендия — кот наплакал. Взяли кредит в моём банке, из расчёта десять процентов годовых, сотрудникам — льготы. Купили квартиру, мебель, правда, подержанную.

22 года

Родилась Даша. Дети всё время болеют, Ольге приходится сидеть дома. Я получил повышение. Купили в рассрочку старенький «Пежо» — положение обязывает.

Приспособился к городским «пробкам» — смотрю по минителевизору сериалы.

23

Познакомился с N.! У него активов — на четверть миллиона, серьёзный клиент. Предложил перейти к нему в аналитический отдел. В сравнении с моим, двойной оклад плюс премиальные.

Ольга считает, надо заводить друзей среди его круга.

24

Я — начальник аналитического отдела! «Головокружительная карьера, Алекс!» — поздравил N. Сослуживцы завидуют, шепчутся за спиной. Плевать! Бизнес расширяется, я мечтаю стать компаньоном N., но даже Ольге боюсь в этом признаться.

Был в командировке, когда получил сообщение — умерла мать. Лететь на похороны не имело смысла, всё равно бы не успел. Сердце щемит, но работа пока на могилу не отпускает — может, и к лучшему.

25 лет

Писать не о чем, да и незачем. Жизнь — не азбука, жить — значит соответствовать действительности.

Борис Эпохальский. «Истории — конец!» (2008)

РУССКИЙ ХАРАКТЕР

После взрыва крепостной стены одного горожанина завалило обломками. Но так, что он мог дышать. На шестнадцатый день гайдуки, перебирая щебень, услышали стоны и откопали его. Он тут же потребовал водки и бани. Удивлённые жолнеры отнесли его в обоз, где, отведав водки, он тотчас умер.

Сигизмунд Жебржидовский «Взятие московского града» (1610)

ЕСЛИ БЫ МОЛОДОСТЬ ЗНАЛА, А СТАРОСТЬ МОГЛА

Профессор К. был живой легендой. Учёный с мировым именем, вошедшим во все энциклопедии, он представлялся нам, студентам, полубогом, всезнающим и всеведущим. Его авторитет был непререкаем, он олицетворял бескорыстное служение науке, и на его лекциях было слышно, как пролетит муха. Подслеповатый, он ходил в толстых очках, с палочкой и казался нам стариком, хотя был тогда средних лет, не старше меня сегодняшнего. Принимая экзамены, на которых был грозой, профессор курил с нами в коридоре, и мы ловили каждое его слово, стесняясь его присутствия, делались взрослее. Зато потом, сбегая по лестнице, оглашали университетские стены громкими криками, доносившимися до его ушей эхом весёлого галдежа. Теперь я вспоминаю его поношенные брюки, застенчивую походку, лицо, на котором проступало страдание, вспоминаю его жалкую, сгорбленную фигуру, от которой за версту веяло одиночеством, и понимаю, что, глядя нам вслед, он отдал бы все свои награды и звания, все свои книги и статьи за то, чтобы хоть раз сбежать с нами.

А спустя много лет я встретил профессора К., совсем старого, в супермаркете. «Опять набрал ерунды! — вынимая из его корзины продукты, покрикивал на него подросток с плеером в ушах. — До чего же ты, дед, бестолковый!» Профессор беспомощно щурился, и, точно извиняясь, разводил руками. Я тут же купил огромный букет цветов. «Я когда-то у вас учился, — положил я его в корзину. — Вы, конечно, меня не помните, зато ваши ученики пронесли благодарность вам через всю жизнь…»

До сих пор у меня перед глазами удивление мальчишки и слеза, застывшая на морщинистой щеке старика.

Гурьян Грустный. «Житейские университеты» (1985)

НЕВЫСТРАДАННЫЕ ПАРАЛЛЕЛИ

На горной тропинке, идущей вдоль ущелья, я намечаю камень шагах в двадцати и, сильно зажмурившись, иду к нему. Но на полпути не выдерживаю. Нет, я не испугался и не сбился с пути, просто закружилась голова. Опять закрываю глаза и медленно продвигаюсь вперёд. Я занимаюсь этим всё утро. Потом, чтобы привыкнуть к темноте, надеваю повязку и так — обедаю. Сегодняшняя ночь обещает быть безлунной, и я, выйдя во двор, буду стрелять из пистолета и биться на саблях, а вернувшись, не стану зажигать факелов, чтобы читать руками и на ощупь узнавать лица жён. Так я учусь обходиться без зрения. Ибо Аллах, устами лекарей, обрёк меня на скорую слепоту. И я готовлюсь. Если меня ждёт мрак, значит я уже во мраке, значит мне нужно по-другому «увидеть» мир.

Вместе с другими к изгнанию в пустыню приговорили и Гиерокла. Когда остальные пили воду, запасая её в бурдюки, он молвил: «Если мне предстоит пустыня, значит я уже в пустыне!»

И разбил свой кувшин.

Эту легенду поведал мне дед. Он был так стар, что уже не вставал с постели. «Перед смертью не надышишься! — рассмеялся я. — А знаешь, может, мы все уже мёртвые, раз должны умереть?»

О, Аллах, как глупа бывает молодость!

Керим Тимур-заде. «Глазами слепца» (1703)

МОНОЛОГ ПОДКИДЫША

Боже, с каким равнодушием они обсуждают мою судьбу! Жалко, не умею говорить, иначе наплёл бы с три короба про благородное происхождение и врождённые таланты! Да и пелёнки мешают, а то бы заломил руки, чай, не Станиславские, поверили бы!

О, Господи! Я не хочу в сиротский дом! Что они там мелют про сплюснутый череп? А про дурную наследственность? Как им не стыдно, моя мать — шлюха, отцов — на всех хватит, но я же не выкидыш! И у меня есть права! Да, я родился с зубами и сам перегрыз пуповину. И что? Да на свете каждый второй такой! Вон лысый рот открыл — дядя, галка влетит! Свою жену агукай, урод, и убери слюнявый палец — откушу! А что они талдычат про слабое здоровье? Мерзавцы, я вас всех переживу!

Чу! Принимают решение — пора корчить рожу и плакать, плакать…

Афанасий Каминский. «Вопли молчащих» (1949)

УДИВЛЕНИЕ

Отношения зависят от того, где начинаются. Если знакомство состоялось в чиновничьем кабинете, то для его хозяина вы навсегда останетесь просителем. Если завязалось на лекции, для её устроителя будете вечным студентом. Лучшие из знакомств — больничные. В больницах рушатся барьеры, и голые, как Адам, взрослые снова становятся детьми. Куда деваются надменность и чванство! Богатство и положение остаются за воротами! А внутри складывается больничное братство — борьба с депрессией, бессонницей и страхом делает приятелями за считанные дни.

Расставаясь, обмениваются телефонами. Но звонят редко — жизнь берёт своё.

Странно, что люди на земле враждебны. По сути, мы все в больнице для неизлечимых.

Саид Али-джан. «Больница как метафора» (2010)

БЕГСТВО

Восточный деспот Шейх Паладин Раджа — о нём повествует апокрифическое «Собрание тайн» Фаррука Хайр-ад-Дина — известен под прозвищем Замуровывающий. К этому грозному прозвищу не прилипла возвратная частица, и это странно, учитывая его историю.

Поначалу Шейх Паладин Раджа не выделялся ничем, кроме мудрости и загадочности, которых на Востоке в избытке, но ближе к середине своего царствования, «благословенного и милосердного», как замечает Хайр-ад-Дин, он приказал воздвигнуть себе усыпальницу. В его распоряжении не было бы ничего необычного, если бы он не перебрался в свой склеп ещё в разгар работ, став его живым центром. Мулла делийской мечети, о чём также сообщает Хайр-ад-Дин, усмотрел здесь кощунственную попытку сравниться с Аллахом — центром миров. Но как может соперничать с Аллахом тот, кто сам замурован лишь буквой в Его тексте? Как бы там ни было, семьдесят семь концентрических стен отделили властелина от подданных, семь каменных небес, нависших куполами, — от неба. Тридцать три круглых башни мёртвыми псами сторожили покой мавзолея. Внутренний дворец был разделён на тридцать три зала, где на тридцати двух тронах восседали двойники повелителя. И только один зал вмещал его священную особу. Ко всем бесчисленным замкам подходил единственный ключ, который изваяли в виде зуба, чтобы Шейх Паладин Раджа мог хранить его во рту.

Строительством, которое не прекращалось ни днём, ни ночью, руководил визирь. Кроме него никто не знал срока его окончания. Подозревали, что таких сроков и не было, что согласно плану властителя (или его капризу, как шептались по углам) нужно было охватить как можно больше земли, в идеале — все владения Шейха Паладина Раджи или даже весь мир. В этом случае работы остановила бы только смерть визиря, единственного посвящённого в замыслы правителя.

Теперь нам остаётся только гадать, какую цель преследовал Шейх Паладин Раджа, заключая себя в каменном мешке. Психиатр связал бы это с фобией открытых площадей, теолог — с боязнью заразиться греховностью мира. В обоих случаях, его уму непостижимое творение — памятник страха. А быть может, он рассуждал так. Пространство и время имеют, по сути, единую природу, значит, рассекая стенами пространство, можно отгородиться во времени, значит, уединяясь в первом, можно заслониться от смерти — посланца второго. При этом Шейх Паладин Раджа, видимо, полагал, что смерть приходит извне, а не таится внутри — его простодушие не допускало подобного коварства. Утверждают, что под развалинами мраморных плит до сих пор бьётся сердце Шейха Паладина Раджи, что его стук можно услышать, прислонив ухо к камню в глухой предрассветный час, когда луна исчезает с небосклона.

Несчастный Шейх Паладин Раджа, погребённый заживо под сводами своего лабиринта! Наивный, он напрасно пытался умножать сущее, как будто каждый из нас и так не заточён в этот мир, в собственное тело, имя, скорлупу судьбы.

Иван Зорин. «Семь выстрелов в прошлое» (1998)

ДЗЭН И СОБАЧНИК

На тихой лавочке я листал «Лекции о буддизме». Светило солнце, лёгкий ветерок шевелил листву, пели птицы и, казалось, я в раю. «Согласно логике самоотождествления, карма есть не карма, а не карма есть карма, — читал я. — Отсутствие дуализма ведёт к совершенству Будды, к избавлению от кармического рабства». «Мир создан купно, — согласно кивал я, — добро в нём неотделимо от зла, дурное — от хорошего. Надо принять его целиком, поменяв отношение, перевесив дверные петли сознания, чтобы то, что открывалось внутрь, открылось бы наружу». И вспомнил свою раздражительность, что давно воспринимаю окружающих в штыки. «Духовно просветлённый с абсолютной покорностью подчиняется закону причины и следствия, словно плывёт по течению, которого не замечает, — перевернул я страницу. — Когда буря валит лес, то сломанные деревья не жалуются, а разрушительные силы не испытывают радости. Они просто подчиняются природе». «Учись у них, у дуба, у берёзы, — вспомнил я Фета, — молчат они, молчи и ты». И перешёл к размышлению над коанами. Скрестив на скамейке босые ноги, стал медитировать на тему: «Мы никогда не встречались и всё же ни на мгновенье не расставались». Тихое умиротворение опустилось на меня, я погрузился в бессмыслие, предшествующее просветлению…

Мокрый язык лизнул пятку. Я вздрогнул. На меня уставились маленькие, скошенные глазки. Пятнистый бультерьер ткнулся в меня носом.

— Не бойся, не укусит.

Он был кровь с молоком, и от этого ухмылка показалась ещё омерзительнее.

— Не могли бы вы взять его на поводок?

— Говорю, не укусит…

Он опустился рядом. Молча.

— Не помешаю? — сыронизировал я.

С таким же успехом можно дразнить стенку.

Мой дзэн летел к чёрту! Я уже готов был его убить.

— И всё же, вы бы надели намордник.

— Не трусь, книжник!

Оригинальность его явно не отличала.

Я медленно сунул руку в карман, нащупал газовый баллончик.

— На себя намордник, болван! — заорал я.

И, защемив нос, пустил струю.

Демьян Усольцев. «Логический сомнамбулизм» (1989)

ЧЁТКИ ИСТОРИИ

Иная участь ждала Агамемнона, царя Микен. Вернувшись из-под Трои, он пал жертвой женского коварства. По версии Гомера, его убил любовник жены, по мнению Эсхила, смертельные удары нанесла жена, накинув на него в ванне тяжёлое покрывало. Заключив после этого брачный союз, любовники правили Микенами, пока их не покарал сын Агамемнона — призвав в свидетели богов, он отомстил за отца.

Время перебирает стёршиеся костяшки, и через три тысячи лет история повторилась.

Немолодая, опустившаяся чета из московской многоэтажки гостила у соседа по лестничной площадке. Пили всю ночь, и к утру между мужчинами вспыхнула ссора. Сосед отделался сломанным стулом, а муж получил бутылкой по голове. Окровавленный, он уполз в свою квартиру. Никто не вызвал ему «скорую»: жена осталась у соседа ещё на сутки — они пьянствовали и, как звери, занимались любовью. Насытившись — вместе с похотью кончилось и спиртное, — женщина вернулась домой и, упав на кровать, заснула рядом с мужем. То, что он мёртв, она заметила только с пробуждением. Тогда она постучалась к соседу, решая в уме — разделить ли с ним вдовье наследство или взять деньги за молчание. Денег у соседа не оказалось, и вместо них он предложил ей руку и сердце. Женщина согласилась. Ей казалось, что вместе им будет легче избежать возмездия. Так бы оно и случилось, если бы ни сын убитого от первого брака. Начав судебное разбирательство, он отправил молодожёнов за решетку.

Трагедия, как осенняя листва — багряно-кровавая, она обречена со временем гнить под ногами.

Олег Колонов. «Поезда истории» (1972)

СВОЯ ПРАВДА

Страдающий депрессией американец, путешествуя по Китаю, попадает в даосский монастырь. И поражается царящему в нём аскетизму.

— У вас нет элементарного! — жалуется он настоятелю. — Как можно жить за гранью нищеты?

— Мы не делаем людей богатыми, — рассмеялся тот, — мы делаем их счастливыми.

Перси Маккой. Джонатан Бишоп. «Что стоит за комфортом?» (2005)

НА ВЕСЬ ОКТЕТ ОДИН ОТВЕТ!

Что может быть скучнее слов? Всё остальное! Что может быть пустее слов? Всё остальное! Что может быть банальней слов? Всё остальное! Что может быть несносней слов? Всё остальноё! Что может быть никчёмней слов? Всё остальное! Что может быть презренней слов? Всё остальное! Что может быть весомей слов? Всё остальное! Что в мире призрачнее слов? Всё остальное!

Изяслав Славослов. «Мысли и мюсли» (1924)

ОТКРОВЕНИЕ ОТКРОВЕНИЯ

Что узрел внутренним оком провидец с Патмоса? О чём свидетельствовал? Он рёк об ужасах, ждущих последних из рода человеческого. Но чем напугаешь уже умерших? Разве мёртвым страшно солнце, как власяница? Или луна, как кровь? И мы не услышим трубного ангела! Как не слышали наши отцы. Так чего нам боятся? Но слова брата нашего Иоанна надо понимать аллегорически. Разве смерть не конец времён? Разве жизнь не апокалипсис? И каждый, каждый его переживёт! И для тебя небо свернётся, как свиток! И в твоё сердце скребёт когтями зверь 666! Почему такое число? Оно символ бесконечности — вот сколько раз зверь похищает нашу душу! А сколько раз небесный дракон протыкает рогами? Каждый видит вавилонскую блудницу! К каждому явится конь блед! Поэтому раскройте глаза, братья мои, чтобы разглядеть свой апокалипсис!

Старец Никодим Столпник. «Рассуждения о последних днях» (XI в.)

У КАЖДОГО СВОЙ ХЛЕБ

Маленький, щуплый, с нервным мальчишеским лицом, он в одиночестве сидел в шахматном клубе за этюдом, который я помог решить.

— Сыграем? — предложил я.

— Вам будет неинтересно.

Я молча установил шахматные часы.

— По пять минут? — от удивления у него дёрнулся глаз. — Сплошные нервы!

А проиграв пару партий, виновато улыбнулся:

— Я предупреждал.

Обыгрывать новичка ниже моего достоинства.

— Давайте с форой? Скажем, две против пяти?

Он задумался.

— У вас две минуты, а у меня — пять? Это нечестно.

— Оставьте щепетильность, просто уравняем шансы.

У него опять дёрнулся глаз, будто подмигнул.

— Вы не поняли. Нечестно по отношению ко мне. Я и так плохо играю.

Пришёл мой черёд удивляться.

Он поднял коня, словно взвешивал.

— Я профессиональный психолог и на практике убедился, что в критических ситуациях мозг работает лучше. Раскрепощается подсознание, пробуждается безошибочная интуиция.

Мне захотелось покрутить у виска. Но вместо этого я расхохотался:

— Ну, пусть две будут у вас!

Когда я проиграл, стало не до смеха. В следующей партии победа вновь была на его стороне. В третьей он получил безнадёжную позицию, но каким-то чудом влепил мне мат. Я решил, что он меня нарочно расслабил, и, чтобы подстегнуть себя, предложил сыграть на деньги.

Он покачал головой.

— Тоже хочу включить подсознание, — настаивал я.

— Ну, только символически, — нехотя согласился он. И опять подмигнул.

Как по сценарию, я добивался превосходных позиций, но он странным образом выворачивался, как рыба, соскочившая с крючка. Каждый раз мне казалось, ещё чуть-чуть, и я его переиграю.

К пятой партии я взвинтил ставку. К девятой все мои наличные перекочевали к нему.

Я был взбешён.

— Завтра приду с другом, — поднялся я из-за стола. — Посмотрим, как вы его объегорите.

Он сощурился, в глазах заиграли чёртики.

— На тех же условиях?

— Он щёлкает по носу зарвавшихся выскочек! — зло отрезал я.

И пока шёл к выходу, чувствовал, как он, ухмыляясь, подмигивает мне в спину.

В тот же день я рассказал всё знакомому шахматисту.

— Опиши его.

— Психолога? Да он невзрачный, щуплый, словно не повзрослел…

— И всё время подмигивает, будто тик?

— Верно!

— Да это же Яшка-гроссмейстер! О нём легенды ходят. Первоклассный игрок, может, и чемпионом бы стал, но наклонности… И большой шутник! Помню, раз приехал я в Одессу, на столбе объявление от руки: «Сеанс одновременной игры в шахматы на двадцати досках вслепую. Пляж такой-то, взнос такой-то». Условия серьёзные. Что за сеансёр? Дай, думаю, схожу. И увидел такую картину. На берегу двадцать голов, млеющих от жары под панамами, склонились над фигурами. Сопят, потом обливаются, так что песок вокруг мокрый. А в море, оно там мелкое, на стуле отвернулся к горизонту человек в плавках. А между ним и шахматистами мечется загорелый подросток — фигуры двигает. Пригляделся — Яшка! Играл он, стало быть, в открытую, а тут, понятно, у любителей шансов не было. Я не стал смущать, удалился, а позже выяснилось, что тот, в море, был портовым грузчиком и слона от ладьи не отличал.

Семён Лацукевич. «Околошахматные этюды» (1958)

ПРАВДА О ГУБЕРНАТОРЕ

В конце прошлого века во Владимирском централе сидел за казнокрадство губернатор. Конечно, симония — первородный грех чиновников, но Россия без взяток, что телега без лошади. Губернатор же поплатился за то, что брал не по чину. Каждый сверчок знай свой шесток! Человеком он был малообразованным: считал по пальцам, сколько раз стучали перед ним лысиной о паркет, и, узнавая все буквы, не мог сложить слова. Время, как вода: на высоте губернаторского кресла оно не задерживается, зато скапливается в тюремных подвалах. «Положение хуже губернаторского», — шептал бывший глава, зачерпывая время ковшом и вспоминая, как раньше разбазаривал его вместе с чужим добром. Он уже стоял в нём по шею, не зная, куда девать, как вдруг сообразил, что чтение убивает время не хуже балов и заседаний.

— Принесите книгу! — выстукивал он миской по решётке.

Поначалу на него не обращали внимания, но потом решили, чем затыкать себе уши, заткнуть ему рот.

— И какую же вам угодно? — насмешливо спросил его тюремный библиотекарь.

— «Преступление и наказание», — донеслось сквозь железные прутья. — Говорят, такая книга…

Библиотекарь развёл руками:

— Нашли, что просить, на неё спрос огромный — всё время на руках!

И помолчав, предложил «Бесов». Но бесов губернатору хватало своих, он стал в бешенстве топтать свою тень и рвать на части эхо. Библиотекарь ещё больше сгорбился, поправил заплесневевший сюртук, и на мгновенье у него проступил его возраст, который не выражался числом. Известно было лишь, что он пересидел всех пожизненно заключённых, всех тюремщиков, сменил пять начальников, лица которых были страшнее их самих, а сердца жёстче подков, и, казалось, пересидит сами стены. Ходили слухи, что это Вечный Жид нашёл себе тёплое место. Слыша это, библиотекарь близоруко щурился и приговаривал: «В царстве слепых и одноглазый — бог». Очки делали его важным, он сидел за своей конторкой, как филин на ветке, и различал книги по шуршанию страниц: трагедии листались тяжело, будто ворочались камни, а комедии — легко, словно порхали бабочки. По субботам он устраивал лекции.

— Есть книги для медленного чтения, а есть для быстрого, — учил он. — Прочитать «медленную» книгу быстро, всё равно что «быструю» медленно. Угол зрения тогда смещается, а из окна поезда собака кажется волком…

— Ясное дело! — перебивали его. — И букашка вырастает в слона, если пялиться часами.

Однако для библиотекаря это был глас в пустыне.

— Есть книги для жаждущих слова, а есть для тех, кто устал читать… — продолжал он. — Жизнь — это прогулка между книгами — от шкафов для любопытных до полки для тех, кому опротивели буквы.

Вняв губернаторским мольбам, библиотекарь стиснул зубы и, пересчитывая ступени вздохами, поднялся к начальству. «Дайте ему “Идиота”! — запрыгали там солнечными зайчиками. — Пускай читает!» Но губернатор тянулся к «Преступлению и наказанию», как сквозняк к спине. Он стал вспоминать обрывки разговоров, в которых мелькали герои романа, газетные похвалы, в которых было много правды, но истины — ни на грош, отзывы, которые читал в глазах курсисток, стал вспоминать Петербург и встречу с автором, которому едва подал руку. И постепенно сюжет романа восстановился. Тогда губернатор потребовал чернил и, скорчившись в углу, стал его записывать. В этот час вся тюрьма делалась тиха и задумчива, а стены раздвигались навстречу вдохновению. Поначалу выходило плохо, слова прыгали на языке, как блохи, и путались, как «угорь» и «уголь». Перо валилось из рук, губернатор падал от напряжения, но времени было, как ваты, и оно сохраняло ему равновесие. И постепенно дело наладилось. Теперь он цеплялся за клочок неба, удачную строку и подбирал метафоры с той же легкостью, как тараканов на полу. Роман пух на глазах, совпадая до буквы с оригиналом. Со стороны могло показаться, что он переписан, но губернатор и в глаза не видел подлинника.

«Что это?» — изумился библиотекарь, и его очки соскочили на нос, а брови повисли, как кавычки. Он заметался кукушкой в сломанных часах. Но потом успокоился, решив, что губернаторской рукой водило время, наполняя старые меха молодым вином. «Мы все пишем небесный диктант, — глубокомысленно изрёк он, — мы лишь повторяем невидимые страницы».

А губернатор, написав «Преступление и наказание», совершенно преобразился, и, увидев это, суд его освободил. В камере, где свершилось раскаянье, осталось нацарапанное на стене двустишие: «Над колодцем мы кружим, как птицы, но не можем из колодца напиться…»

Искусство — великая сила! Хотите знать, чем кончил губернатор? Однажды сосчитал глотками бутылку коньяка, разбил о мостовую и распустившейся «розочкой» вскрыл себе вены.

Александра Загоруйко. «Небылице — век пылиться!» (1913)

ПЛОДЫ БОГОСЛОВИЯ

В трактире «Местечко», под Львовом, спорят Моисей Шульман и Соломон из Жмеринки.

— Не всё, что говорится, можно написать, — заявляет неграмотный Соломон из Жмеринки.

Моисей Шульман громко смеется:

— А для чего же, по-твоему, буквы?

— Слово «Бог» написать нельзя, — краснея, настаивает Соломон, полагая, что за внушительностью скроет невежество.

Но Моисей Шульман смеётся ещё громче. Его поддерживают присутствующие.

— Раби говорил, «Бога» написать нельзя! — дёргая пейсы, гнёт своё уже взбешённый Соломон. — Ставлю всем по стаканчику, если тебе это удастся!

В это время за дверь незаметно выскальзывает Бруно Цвик, местный пройдоха. Моисей Шульман понимает, что отступать некуда, и, немного поломавшись, отвечает:

— Идёт.

Спорщики хлопают по рукам, и гурьба из «Местечка» выходит на улицу. Там, ковыряя сухую землю, Моисей остриём ножа чертит какие-то каракули. Увидев их, проходящий мимо Бруно Цвик замедляет шаг и бросается перед ними на колени, распевая: «Шма, Израэль!»

Так и петух не успел прокричать, как «Местечко» уже распивало за счёт Соломона из Жмеринки.

Михаэль Рубинчик. «Мимо синагоги» (1856)

НАДВОРНАЯ ПРОПОВЕДЬ

— Отчего рождаешься среди ангелов, а умираешь среди демонов? — спросили раз сидевшего на крыльце монаха-расстригу.

Спустившись во двор, он сказал:

— Время всех прогонит грязной метлой: жил — скакал, прожил — будто сплюнул! Но Суда над нами не будет! Загробная жизнь продлит земную: кто жил, как в раю, попадёт в рай, кто, как в аду, — в ад.

Поэтому блаженны алчные, ибо возлюбили они деньги больше себя!

Счастливы лицемеры, ибо нашли спасение во лжи!

Благословенны несведущие: они искали козла отпущения, пока за спиной у них точили ножи!

Пусть утешатся властители, ибо небесный мир принадлежит им: первые в нём останутся первыми, а последние — последними!

Пусть обретут венки искусители, когда взойдут на амвон пастырей!

Пусть насытятся прозорливые неверием, а у верующих да не отнимется слепая вера их!

Живите по этим заповедям, пока однажды не скажете: «Теперь я устал, и дни мои, как разбитое корыто…»

Дорофей Ветц. «Наставления в истинной вере» (1627)

КАЛИФЫ НА ЧАС

Одна любящая чета не могла приложить ума, как выбиться из нужды.

— Всё, что у нас есть — то любовь, — обнимал жену муж.

— Это больше, чем всё! — целовала она его.

И вот однажды в шумной компании муж неосторожно похвалился верностью жены. «А я в честность женщин не верю! — стукнул по столу сидящий напротив богач. — Спорим, я соблазню её?» Отступать было некуда, и захмелевший муж принял пари.

Богач не прикидывался Казановой, отставив ухаживания, он напрямую предложил женщине миллион за ночь. И искушение оказалось слишком велико. «Я делаю это ради мужа, — думала она, идя на свидание. — Всего одна ночь…»

Наутро, вся дрожа, она принесла деньги мужу. А уже вечером он вернул миллион богачу — такой была ставка в их споре.

Свен Юнберг. «Богатые никогда не рискуют» (1881)

ПЕРЕВОДНЫЕ КАРТИНКИ

— Товарищ по несчастью — не товарищ по счастью, — ухмыльнулся с порога Яков Колдырь, доставая бутылку. — Зато вина без друга, как друг без вина.

Выдернув пробку зубами, он сделал большой глоток.

— Разделишь? — протянул вперёд горлышко. — Чай, не нары…

Я вспомнил, что Яков был раньше таким брезгливым, что, облизав ложку, больше не брал её в рот, и таким чувствительным, что в компаниях пьянел с двух капель.

— С возвращением, Яков, — пригубил я. — Только намёка не понял.

Приподняв за козырёк картуз, он почесал затылок.

— Не крути башкой, думаешь — крутой? Дельце-то вместе провернули, а дорожки разошлись: твоя — в гору, моя — сам знаешь куда.

Будто невзначай, он вынул пистолет.

— Такая судьба, — вздохнул я, отступая в дом. — Ей всё равно, кого поднять, кого опустить…

Он спустил предохранитель:

— Ах, так, значит: «Пиши мне по адресу — Россия большая, моя хата с краю?»

Дуло нацелилось мне в грудь.

— Да нет же, Яков, просто мы могли поменяться местами, для судьбы мы с тобой, как переводные картинки.

— Судьба, может, и слепа, — оскалился Яков, — только начальники на перекличке меня с Семёном Рыжекотом не путали!

— А могли бы, — философски заметил я. — И тогда бы зеркало повернулось.

— Это как?

— Товарищ по несчастью — не товарищ по счастью, — ухмыльнулся бы с порога Семён Рыжекот, доставая бутылку. — Зато вина без друга, как друг без вина.

Выдернув пробку зубами, он сделал большой глоток.

— Разделишь? — протянул вперёд горлышко. — Чай, не нары…

Он помнил, что раньше я был таким брезгливым, что, облизав ложку, больше не брал её в рот, и таким чувствительным, что в компаниях пьянел с двух капель.

— С возвращением, Семён, — пригубил я. — Только намёка не понял.

Приподняв за козырек картуз, он почесал затылок.

— Не крути башкой, думаешь, крутой? Дельце-то вместе провернули, а дорожки разошлись: твоя — в гору, моя — сам знаешь куда.

Будто невзначай, он вынул пистолет.

— Такая судьба, — вздохнул я, отступая в дом. — Ей всё равно, кого поднять, кого опустить.

Он спустил предохранитель.

— Ах, так, значит: «Пиши мне по адресу: Россия большая, моя хата с краю?»

Дуло нацелилось мне в грудь.

— Да нет же, Семён, просто мы могли поменяться местами, для судьбы мы с тобой, как переводные картинки.

— Судьба, может, и слепа, — оскалился Семён, — только начальники на перекличке меня с Яковым Колдырем не путали!

— А могли бы…

— Не могли! — взвизгнул Яков, сузив зрачки. — Нас двое, а сейчас один умрёт!

— Нас двое, — эхом откликнулся я, — а один умрёт…

Раздался выстрел, на полу запятнела кровь.

Но мы так и не поняли, кто кого убил.

Братья Лужацкие. «Сказки преступного мира» (1992)

НАУЧНЫЙ СУБЪЕКТИВИЗМ

Результат эксперимента совпал с предсказанным, и физик занёс его в журнал. На другой день он решил повторить опыт. Но ассистент, имевший на него зуб, подменил материалы. Физик был настолько обескуражен вновь полученным, что тотчас покинул лабораторию, поручив журнал ассистенту. И тот внёс новый результат. На следующий день ассистент вернул исходные компоненты — и физиком снова был записан прежний результат. А потом ассистент опять всё подменил, а у физика опять не хватило мужества вести журнал. Так повторялось до тех пор, пока физик не потерял сон и, уставившись в журнал, не стал водить пальцем по строкам, сличая почерк и густоту чернил. В сумасшедшем доме он и по сей день твердит, что открыл главный закон Вселенной: «Истина принадлежит не тому, кто её находит, а тому, кто записывает!»

Лео Блюменштейн. «Относительность абсолютного» (1889)

НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТЬ УБЕЖДЕНИЯ

— Государство, отечество, долг, — разливал он чай, — дорогой мой, это фикция. Чтобы верить в них, надо быть стоиком, наивным и неискушённым. Вот ты добровольно идёшь на войну, не закончив университет. (На мне была армейская форма). Разделяешь патриотическую идею? Но все мысли о светлом будущем, Боге, женщинах или модном галстуке одинаково ничтожны, потому что это всего лишь мысли. А сумма мыслей слагает «я». Страх толкает отделять себя от них — мыслящего от мыслимого: страх постоянного изменения и желание обрести островок в бурлящем океане бытия. Мы стремимся замкнуться в скорлупе нашего мелочного «я», мы ищем спасения, защиты…

— Я помню ваш курс, — вставил я. Но его было не остановить.

— «Я» проявляется лишь в отношении. Иллюзорному, ему всё время нужно доказывать своё существование, отделять, вычленять себя из мира, оно фиктивный, ненадёжный залог постоянства, создание беспокойного ума, вынужденного его поддерживать.

Я уже пожалел, что зашёл проститься.

— Нас формируют вызовы, без которых исчезает «я», без которых мы — пустота. И ум создаёт конфликты, чтобы подтвердить фантом личностного существования. Говорят: «Нет человека — нет проблемы!» Но нет проблемы — нет и человека! Она наш истинный Создатель. Если нет проблемы, её надо выдумать.

Я невольно кивнул, вспомнив, как восторгался его красноречием.

— Вот ты, мой дорогой, отправляешься за тридевять земель, чтобы проверить себя, стать мужчиной или погибнуть. Ты ищешь себя там, где тебя пока нет, а можешь найти здесь, не сходя с этого стула, ибо истина не вне, но внутри. Надо только глубоко сосредоточиться, чтобы освободиться от миража «я» и увидеть чистое существование, растворённое в беспредельной пустоте.

Его глаза блестели, очки сползли на нос.

— Без конфликта мы — ничто. Но где прошлые страсти? Переживания? Они как потраченные деньги. И мы ищем новых! Эта бесконечная гонка — бегство от себя. Пора, заглянув внутрь, как в зеркале, увидеть свою сокровенную природу, подлинную, единую для всех реальность.

Его аргументы были убедительны. Прихлебнув чай, я вспомнил, как он учил, что наши прогнозы — всего лишь проекция опыта, а, стало быть, не могут являться безусловной истиной, что жизнь — рулетка, в которой мы считаем, сколько выпало красных и чёрных шаров, но эта история никак не помогает угадать выпадение нового. Но во мне вдруг вспыхнула неутолимая жажда бытия. «Жить! — кричало всё во мне. — Любить, ненавидеть, завидовать, сострадать, печалиться, быть щедрым, скупым, испытывать жалость, злобу, гнев, обиду, меланхолию, радость и разочарование! Убивать и быть убитым!»

— Честь имею, — поднявшись, по-военному козырнул я. — В полк опоздаю.

Бенедикт Грис. «Или-или» (1914)

КУЛЬТ МЁРТВЫХ

— Когда становятся классиками? — спросил дон Аугусто, равнодушно скользнув взглядом по стеллажам моей библиотеки. — И сам ответил: — Когда писатель умирает. Тогда его либо забывают, либо превозносят… — Он тронул лоб, разглаживая морщины. — Один мой знакомый критик, человек желчный и неуживчивый, на чём свет поносил современных литераторов. Но старых мастеров не трогал. «De mortuis aut bene, aut nihil![3]» — разводил он руками. И я до сих пор не знаю, имел он ввиду авторов или умершие произведения…

— Но позвольте, дон Аугусто, — протестующе начал я, — культура — это наследие прошлого…

— Ах, оставьте, — устало отмахнулся он. — Всё определяет настоящее, а книги особенно в ходу, когда кончается туалетная бумага.

Аурелиано Пирелли. «Искусство без искусства» (1956)

НАКАЗАНИЕ ЧЕРЕЗ НАГРАДУ

Один преступник получил от людей пожизненное заключение, а от Бога — бессмертие. Он пережил своих судей, надзирателей и тюремщиков, которые передавали его вместе с должностью и рассохшимся креслом. Вначале он злорадствовал, глядя из окна на похороны палачей, грозил им кулаком и сулил преисподнюю. Но потом понял, что сам уже давно находится в ней, ибо бессмертие без свободы — ад…

Бен Лазар. «Анекдоты о вечности» (1728)

ОСЛЕПЛЕНИЕ

— Алло, — замерла она с «мобильным». — Хорошо, я поняла. Чек уже выписан, возьмите у дворецкого. — И бросилась на шею: «О, дорогой, я так счастлива!»

— Соперник? — спросил я как можно безразличнее.

— Ревнуешь? — проворковала она. — Не бойся, ты вне конкуренции, это всего лишь частный сыщик.

У меня вытянулось лицо.

— Я наняла его, чтобы последил за дочерью. Понимаешь, мне стало казаться, что она любит меня из-за денег… Вот, прочти.

Она достала из сумочки голубой блокнот.

«С тех пор, как на нас свалилось наследство, мать точно подменили. Она только и думает о деньгах, подозревая всех в неискренности, меряет всё на деньги. Будь они прокляты! Где моя прежняя милая мамочка?»

— И что? — поднял я глаза.

— Это её дневник, — она смутилась. — Понимаешь, он лежал на видном месте, и мне показалось, что она нарочно это написала — для меня… А сейчас выяснилось, что она то же самое написала в школьном сочинении. Прямо камень с души! И как славно, что ты привёз меня в этот охотничий домик! Здесь так романтично.

Я повесил вымученную улыбку.

— А друзей ты тоже проверяешь?

— Ну, нет, — рассмеялась она. — От старых я просто освободилась. Новый круг, надо соответствовать. — И капризно надула губы: «Любишь свою сумасшедшую, любишь?»

— Значит, новым знакомым больше доверяешь? — не отвечая, продолжил я серьёзно. — А по моему следу, случаем, не пустила ищейку?

— Но, дорогой, — закрыла она мне рот ладонью, — как ты можешь, я же от тебя без ума!

— А напрасно, — отстранился я, доставая пистолет. — Это похищение — звони своему сыщику, чтобы вёз выкуп!

Гарри Жигало. «Признания брачного афериста» (1991)

ПЕТЛЯ ЖИЗНИ

В поезде Андо Зурабьянц отвернулся к окну, за которым мелькали станции. «Проедешь — забудешь, все на одно лицо, — думал он. — А сойдёшь на какой-нибудь, обзаведёшься домом, детьми, и она станет родной, до боли привычной, сожмёт своими маленькими цепкими пальцами. Пока молоды, мы, как птицы, пролетаем над обстоятельствами, проносимся мимо, мимо, но жизнь уже приготовила нам где-то свой силок…»

Шёл тридцать седьмой год, и Андо Зурабьянца везли в сибирский лагерь.

Ашот Хачиян. «Под впечатлением жизни» (1957)

ГЕРОЙ

«Если историю переписывают в угоду времени, значит, она целиком проступает в описаниях отдельного события, если историки говорят не столько о прошлом, сколько о настоящем, значит, изучить мировую историю можно, прочтя все книги об Александре Македонском и сделав по ним заключение об эпохе их авторов». Так рассуждал Евдоким Богораз, оправдывая свой македонский угол, куда его загнали тридцать лет назад с университетской скамьи. Тогда Евдоким восхищался великим македонцем, но теперь повелитель мира годился ему в сыновья и представлялся мальчишкой. Александр исколесил полмира, Евдоким редко покидал квартал, у Александра было много женщин, у Евдокима — ни одной. «Кто помоложе — глупы, кто постарше — психопатки», — вздыхал он, с юности мечтая о золотой середине.

Но, постарев, пропустил её.

Поначалу Евдоким думал, что мир устроен, как часы, что его слаженные шестерёнки движут вперёд, что его завтра лучше, чем вчера, а чтобы в нём преуспеть, достаточно подчиняться его законам. Но шли годы, вокруг прирастали должностями и званиями, а Евдоким так и сидел в своём македонском углу. Протирая штаны в архивах, он опровергал мнение авторитетов об индийском походе Александра, приводил аргументы, снимавшие с его матери обвинения в мужеубийстве, выдвигал новую версию «заговора пажей». Только его доклады, которым рукоплескали на кафедре, не шли дальше университетских стен, рукописи не превращались в книги, а на международные конференции ездили те, кто отстаивал противоположную точку зрения. И постепенно Евдоким склонился к тому, что мир выдумал злодей, а правит им случай. «В нём царит статистика, — ковырял он зубочисткой перед зеркалом, — исчезновения единиц мир не замечает». А потом, перебирая знакомых, думал, как одни, узнав о его кончине, удивятся, другие порадуются, но слезу не пустит никто. «Это ж надо было так прожить!» — чесал он затылок. И его кулаки сжимались от страшной догадки, что всё, чему его учили — ложь. И тогда Евдоким стал мстить. В тёмном переулке, под дрожащим на ветру фонарём, подкараулил свою первую учительницу.

— Евдоким! — всплеснула она руками. — Мир тесен!

— Не теснее могилы! — пырнул её ножом Богораз.

Старуха обливалась кровью, а он втыкал в неё острую сталь, приговаривая:

— Не калечь молодые души, не порти их баснями!

А потом пришёл черед научного руководителя. «Тяжелы чужие лавры?» — сдавив голову, топил он его в ванной.

И сладко улыбался.

Но это были сны.

А наяву Богораз и мухи не обидел, а потому считал себя героем. «Буйным прожить легко, а ты попробуй тихоней, — обращался он к Александру, слюнявя палец, перелистывая толстые фолианты. — Убить каждый может, а ты попробуй сдержаться».

А случалось, его прорывало, и он откровенничал в университетской столовой. Слушая вполуха, ему согласно кивали — Богораз давно слыл чудаком. «Каждый приходит к своей философии, пропуская жизнь через себя!» — горячился он и, путая тарелки, залезал вилкой к соседу. «Нормальные и так живут, — крутили у виска, — это больные себя заговаривают». И Богораз виновато улыбался. С годами он пришёл к выводу, что мир глубоко порочен, что исправить его нельзя, а можно лишь сильнее испортить. Книжный червь, не снимавший очки, даже когда спал, и кашлявший по утрам пылью библиотечных хранилищ, он понял, что его трагедия в отдалённости изучаемых событий, что нить, связывающая эпохи, давно истёрлась. Он осознал также, что всё, предлагаемое жизнью, — уродливо, и, отказавшись от карьеры, по-прежнему писал ненужные отчёты, составлял компиляции, на которые закрывали глаза, прежде чем отправить в мусорное ведро. В его решётчатом мире солнце сменяло луну, весну — осень, но Богораз не замечал времён года. В поношенном внесезонном пальто он ездил на работу, возвращался в одинокую квартиру, покупая по дороге в супермаркете готовую еду, ужинал, чистил зубы, разглядывая в зеркале морщины, и, разговаривая с собой, путал имена сослуживцев с именами из далёкого прошлого. А другой жизни он не знал: каждый живёт в своей скорлупе, чужая жизнь, как за витриной, — на виду, да не попробуешь.

И всё же однажды Богораз решил изменить жизнь. Долго топтался перед кабинетом ректора, тихо постучал в обитую кожей дверь. В кресле под собственным портретом сидел мужчина, который был его моложе, но выглядел старше. Пока не пропала решимость, Богораз скороговоркой попросил перевести его на факультет новейшей истории. «На неё ещё можно влиять», — невнятно закончил он. Стало слышно, как за стенкой тикают часы и шагают по мягкому ковру. «Мы подумаем», — пожав плечами, сказал о себе ректор во множественном числе. Обернувшись на свой портрет, он погладил бородку, потом склонился над бумагами, будто Евдокима уже не было, и на его усталом, брезгливом лице читалось: «Сиди жаба в луже — не то будет хуже!» Богораз толкнул спиной дверь, зажмурившись от стыда, а когда открыл глаза, цвёл месяц даисий сто четырнадцатого года Олимпиады. Евдоким гарцевал на коне с бычьей головой, и фалангисты, гремя поднятыми щитами, приветствовали его криком. Теперь он говорил на древнегреческом, называл их по именам, удивляясь не столько своей памяти, сколько произношению. Был полдень, и короткие тени втыкались в сухую землю. Подскочивший гетайр из первой илы доложил, что софист, накануне обвинённый в заговоре, побит камнями. Евдоким кивнул, точно знал, о ком идёт речь. Выдержав паузу, он поднял копье и, провозгласив новый поход, швырнул его далеко на восток. Воткнувшись, оно образовало с тенью острый угол. Это сопровождал вопль одобрения, но, вглядываясь в хмурые лица, Евдоким понял, что радость не искренна.

Так Богораз стал Александром. Теперь он ночи напролёт пировал с гетерами, совершал жертвоприношения богам, в которых не верил, водил войска на штурм крепостей, но впереди больше не дрался, потому что был слишком привязан к своему телу. Как больной, который ещё помнил себя здоровым, он не забыл свою прежнюю жизнь. Он видел в себе Александра и одновременно видел Александра со стороны, зная его больше, чем тот себя. Он знал про его Эдипов комплекс, про расправу над детьми, вся вина которых была в том, что имели царскую кровь, про убийства друзей, про неуёмное стремление освободиться от традиций во имя нового мира, который окажется не лучше старого. И Богораз ещё больше укрепился в мысли, что сверхчеловек — это недочеловек. Он вспоминал родителя Александра, создавшего непобедимую армию, и гадал, как избавить Александра от зависти к нему.

«Отец превратил горных пастухов в воинов, сын должен вернуть их к козам», — задрав голову, смотрел он на возвращавшихся в родные места перелётных птиц.

Заканчивался месяц таргелион. Выстроив войска, Богораз спешился, хлопком прогнав коня с бычьей головой, потом долго, точно пересчитывая, всматривался в молчаливо опиравшихся на копья воинов. «Я водил вас на край света, — подняв руку, громко произнёс он. — В горы, где коротконогие жители используют вместо дротиков обугленные палки, а камни для пращей берут из-под ног, в пустыни, где кочевники от нетерпения захлёбываются словами, так что их язык напоминает птичий, я водил вас и к их диким соседям, чей язык, как у детей, не поднялся выше повторений. “Чили-чили” или “тонг-тонг”, — бьют они себя в грудь, требуя хлеба и мяса, а их жёны, взяв имя мужа, выворачивают его наоборот, чтобы вместе образовать палиндром, я водил вас против племён, скачущих в битву на горбатых верблюдах, против народов, воюющих на колесницах, и против тех, кто сидит на огромных животных с двумя хвостами… — Богораз, набрав воздуха, крикнул: — А теперь я поведу вас домой!»

Рёв одобрения прокатился по рядам, плакали закалённые в боях ветераны, соскочив с коней, целовали землю мускулистые гиспасписты, а тяжеловооружённые педзэтайры, снимая доспехи, грудой бросали их вдоль дороги. Распущенное войско тронулось в обратный путь, и Богораз, провожая его взглядом, чувствовал себя героем.

Сломленный пирушкой, Александр весь день проспал в шатре.

А ночью к нему явилась тень казнённого софиста.

— Скажи, Александр, ради чего ты живёшь?

Он рассмеялся:

— Ради славы.

— Слава может быть и дурной.

— Добрая слава или дурная, зависит от потомков, но они вряд ли будут другими!

— Как знать… — вздохнула тень. — Значит, ты мечтаешь превзойти Рамсеса, Асаргаддона и Кира Великого? Но ты уже превзошёл их — варварством…

И тут Александр увидел разрушенные Фивы и Тир, увидел выросшие на костях «Александрии», увидел проданных в рабство, убитых из тщеславия, казнённых за несовершённые преступления, распятых за то, что защищали свой дом, он увидел сожжённый Персеполь и вытоптанные виноградники, которые не сажал. Бог, сын бога, он вдруг увидел себя ничтожным и жалким. От этих мыслей с ним случилась лихорадка. Собрав летописцев со всей империи, он приказал уничтожить книги о своих походах. А через три дня, двадцать восьмого даисия, Александр умер.

В этот день, вернувшись от ректора, Евдоким Богораз сжёг свои рукописи.

Иван Зорин. «Вечность мига» (2011)

РЕЧИ БЕЗ СЛОВ

Жёлто-зелёные болтливые попугаи, которых на пыльных дорогах продают босоногие индейцы, владеют испанским куда лучше гринго, скупивших земли вокруг. Воистину, деньги безмолвны, но легко находят общий язык!

Габриэль Субисаретта. «Путешествие в Каракас» (1878)

БЛИЗОСТЬ

Мужчина и женщина шли через пустыню. Они ели из одного котелка и спали под одним одеялом. «Береги воду!» — раздражённо покрикивал мужчина, видя, как расточительна женщина. «Разведи огонь!» — будил он её, бросая на постель охапку хвороста. Женщина сносила всё. Вечерами у костра мужчина с тревогой рассказывал, какой путь кажется ему короче, а когда замечал, что его не слушают, поднимал на женщину руку. Это случалось не раз и не два. Наконец, женщина не выдержала. «С другими я видела тебя любезным, — кусая губы, сказала она, — потому и согласилась пойти с тобой через пустыню. А со мной ты груб, разве можно платить за это любовью?» Мужчина взглянул на неё с удивлением, потом устремил глаза к горизонту. Он промолчал, но с тех пор относился к женщине подчёркнуто предупредительно. Теперь она пила вволю, а спала до захода солнца. «Давно бы так, — радовалась она про себя, — стоило разозлиться, как всё сразу наладилось!» А однажды у костра, обняв мужчину, спросила:

— Видишь, как нам хорошо, почему же ты раньше так обращался со мной?

Мужчина опять посмотрел на горизонт.

— Потому что раньше мы были вместе, а теперь — порознь.

И тут женщина поняла то, о чём он знал уже давно — из пустыни им не выбраться.

Неизвестный автор. «Наставления в семейной жизни» (XVIII в.)

МЕЖ ДВУХ ЗЕРКАЛ

Другой пример дурной бесконечности являет нам поэзия, известные строки Мандельштама, которыми заканчивается стихотворение «Декабрист»: «Всё перепуталось, и некому сказать, что, постепенно холодея, всё перепуталось…». Мысленно повторяя дальше «и некому сказать, что, постепенно холодея, всё перепуталось…», ряд можно продолжить беспредельно, выстраивая отражение отражения, отражение отражения отражения…

Лев Архипович Веденский-Коведяев. «Собрание бесконечностей» (1968)

НА МОГИЛЬНОМ КАМНЕ

Ходил на нелюбимую работу, жил с опостылевшей женой, родил себе подобных.

Статистики не испортил.

Охотился за здоровьем: лечился от болезней, которых у меня не было.

В гроб свела та, от которой не лечился.

Мечтал, чтобы у меня всё было.

И вот теперь у меня всё — было.

Похоже, не жил.

Может, и не умер?

Всё-таки ушёл от жены!

Был, как все.

И стал, как все.

Стремился избежать конфликтов.

Наконец-то удалось!

Ничего о себе не скажу.

В наше время известность — позор!

Аверьян Ксаверьянов. «Мир в эпитафиях» (1999)

КАКИН И ЛАВЕЛЬ

Были по отцу сводными братьями и жили в незапамятные времена, когда воздух был чище, а трава зеленее. Лавель был примерным мальчиком: слушался взрослых, не грязнил штанишек и не рвал за высоким забором соседских яблок. А Какин рос без матери, с малых лет курил, пуская в лицо колечки дыма, целыми днями гонял по двору кур, засовывая им головы под крыло, чтобы уснули, и подкладывал кнопки учителям. Ему постоянно хвалили Лавеля, но он только рукой махал. Время было золотое, поднялись оба, как на дрожжах: Лавель превратился в стройного блондина, Какин — в коренастого брюнета. Но жить продолжали по-прежнему. Лавель просиживал допоздна на работе, исправно платил налоги, а Какин бил баклуши и начальство не ставил ни в грош. Сколько раз ему Лавеля в пример ставили, только он и ухом не вёл! Шли годы, Лавель женился, по воскресеньям копался в огороде, а Какин кочевал по чужим постелям, плутал в трёх соснах и набивал шишки. И стал Лавель поддевать Какина. Пройдёт мимо со вздохом, будто жаль ему брата, или посмотрит издали с немым укором.

Долго терпел Какин, но однажды не выдержал:

«Ах ты, белокурая бестия, всю жизнь отравил!»

И убил Лавеля.

Но тот и в гроб сошёл, как жил, — с руками по швам. Так что, когда спросили у Какина: «Куда делся Лавель?», он с чистой совестью ответил: «Не я ему руки складывал!»

И суд его оправдал.

Еремей Брыль. «С какой стороны посмотреть» (1922)

ОТ ЛИЦА ПОТЕРПЕВШЕЙ

Переехав в Петербург, я поселилась в доме-колодце с окнами во двор и сразу занялась привычным бизнесом. Соседи меня уважали, правда, из-за возраста я начала менять пол: у меня выросли усы, а нос обтекали глубокие морщины, так что порой меня не узнавала родная сестра.

Познакомил нас один пьянчужка, которому некуда было идти, и он, как собачонка, тёрся в парадной, вымаливая на кабак. Но его имя вылетело у меня из головы. Жил он где-то рядом, поражая бледностью, при встрече сверлил глазами, так что мне делалось не по себе. Напрасно я потом тужилась, вспоминая его фамилию, его тяжёлый взгляд забил её, как сваю, в темноту.

Он был беден. Я давала ему деньги, но он их из гордости не взял.

— Изучали ли вы математику? — зашла я с другого конца.

— Разумеется, — ответил он.

Тогда я предложила ему за вознаграждение вычислять для меня сложные проценты.

Он отказался.

В моём офисе постоянно толпились клиенты.

— Алёна, Алёна, — во сне звала меня мать, — ты помогаешь людям?

— Да, мама, — убеждённо отзывалась я.

И только его взгляд, полный ненависти, не давал мне покоя.

«С возрастом образумится, — говорил мне про него познакомивший нас пьянчужка. — Все мы были студентами».

Раз я увидела его с детективом подмышкой.

— Так писать — преступление, — отозвалась я о книге, — а читать — наказание.

— Это с вами жить — наказание! — вспыхнул он.

И мы поспорили.

А на другой день он принёс свёрток.

— Что это? — удивилась я, разворачивая накрученное тряпьё.

— Та самая книга… — отступил он в тень.

Потом расстегнул пальто и, достав топор, ударил меня по темени. И в это мгновенье я вспомнила его фамилию. Раскольников.

Милослав Драгич. «Персонажи, читающие авторов» (1990)

ИНЕРЦИЯ ЖИЗНИ

— Вы опять брали мои тапочки!

— Да как вы смеете! Вчера перепутали зубные щётки — теперь мстите?

— Клеветник! Я буду жаловаться!

— Нет, это я попрошу, чтобы вас перевели!

— Ой, напугали! Да сколько угодно, лжец.

— Молчите, ничтожество!

В палате для неизлечимых им оставалось жить меньше месяца.

Порфирий Крымов. «Литература для покойников» (1909)

МЁРТВЫЕ ГЛАЗА РАЗЛУКИ

Без него она сходила с ума. «Задыхаюсь от тоски!» — запечатывала она письмо слезами, точно сургучом. Ответ приходил странный: «Ты предпочитаешь сон в одиночестве или одиночество во сне?»

И тогда она понимала, что спит.

— Пусто без тебя, — проснувшись, глухо шептала она по телефону.

— Не с кем поругаться? — слышался его слабый смех.

— С кем поругаться — всегда есть, помириться не с кем.

Его голос искажало расстояние, а образ тонул в памяти. Она видела родинку на его щеке, видела руки, жадно ласкавшие её, но видела их будто в осколках зеркала, не в силах разобрать, кому они принадлежат.

— Ты моя, моя! — ненасытно повторял он.

— Твоя, — эхом откликалась она.

И не понимала, что мешает им быть вместе.

Она поселилась в его «мобильном», который он, как женщина ребёнка, носил под сердцем — во внутреннем кармане пиджака.

— Пусто без тебя, — жаловался он.

— Поругаться не с кем? — смеялись на другом конце.

— С кем поругаться — всегда есть, не с кем помириться.

Старясь уловить её настроение, он жадно вслушивался в голос, искажённый расстоянием, но не мог представить её лица. Только иногда ему вспоминались её губы, и тогда он вдруг видел всю её, словно озарённую молнией. Но запечатлеть в памяти не успевал. В смятении он шёл в город, бродил по ночным безлюдным улицам, разглядывая свою тень, двоившуюся жёлтым светом фонарей, и, как на иголки, всюду натыкался на её отсутствие.

Часы разлуки казались ей бесконечными. «Заставляют быть с чужими», — кусала она губы. И злилась оттого, что не может противиться судьбе.

Ночи тянулись долгими вёрстами, а дни пролетали стайкой грязных голубей.

«Запихали, будто шапку в рукав», — думал он, и его охватывало бешенство. Он готов был сорваться за ней хоть на край света, приходя на вокзал, покупал билеты сразу во все города.

Но его никуда не звали.

Дни мешались с ночами, весна с осенью, а зимой она всё чаще видела на снегу птичьи следы, расходящиеся в разные стороны.

«Близость мимолётна, разлука бесконечна», — читала она их причудливые письмена.

И чувствовала себя героиней чужого сна.

Ночами она приходила во сне. Но и тогда он лишь смутно различал её черты. «Без тебя я — музейный экспонат», — шевелил он непослушными губами. А проснувшись, думал, что быть в разлуке, значит видеть сны-половинки, это значит блуждать впотьмах, как слепой, пробираясь на ощупь, то и дело натыкаясь на невидимую стену.

В другом сне они занимались любовью. Она сидела на нём верхом, повернувшись спиной, скакала, как всадница, постепенно исчезая. И тут он заметил рядом обнажённую девочку, которая протягивала к нему руки. Смущаясь, он притянул её и, обняв, понял, что это она, сошедшая со своих детских фотографий…

Она не знала ни его возраста, ни имени. «Мы как душа и тело, — думала она, — когда нас разлучили, мы умерли». Раз во сне они занимались любовью, она сидела на коленях, повернувшись к нему спиной, чувствуя, что на его лице, как в зеркале, повторялась её улыбка. И тут заметила перед собой мальчика, совершенно голого. Она взяла его за руку, и, разглядев на щеке родинку, поняла, что этот ребёнок — он…

Однажды ему почудилось, будто он находится в её квартире, и она ищет его, широко раскинув руки, как в игре в «прятки». Его сердце бешено колотилось, он вышел на середину комнаты, стал кричать, беззвучно шевеля губами, пока не понял, что остаётся для неё незримым.

И тут очнулся в своей постели, показавшейся ему чужой.

Иногда, выйдя из ванной, она чувствовала, что он рядом, в её квартире. Тогда, раскинув руки, она искала его повсюду, будто с завязанными глазами водила в «прятки», открывая двери и распахивая шторы, за которыми зияло пустое окно. Ей хотелось шагнуть в ночное небо, как птица, кружить над городом в безумной надежде увидеть его.

Но вместо этого она опускалась на одинокую постель.

И тогда квартира казалась ей чужой.

Случалось, от неё приходили листы белой, без единого слова, бумаги — письма без обратного адреса. Он долго вчитывался в их начертанные симпатическими чернилами буквы, водя пальцем по невидимым строкам, а потом выбегал на улицу, останавливая прохожих, спрашивал о ней. Но те с каменными лицами проходили мимо. А он, чтобы нарушить их заговор молчания, задирал голову к небу и кричал так, что в ушах лопались перепонки.

Разлука казалась безбрежной, а умещалась на одной подушке. Они спали в одной постели, и в плывших рассветных сумерках были как мертвецы. В окно светили звёзды, заглядывала луна, как недремлющее око Того, кто видел сразу оба их сна. Мужчина вздрогнул и, не просыпаясь, отвернулся к стене. От его движения женщина открыла глаза и долго смотрела в потолок.

Джемаль Ханатюрк. «Обеты безбрачия» (1996)

ВРЕМЯ И МЕСТО

Я смотрю на фотографии Святой Земли. Простой, грубо отёсанный крест на месте Нагорной проповеди, вдалеке — Иерусалим. В пустынный морской берег врезается заросший травой склон, с которого два тысячелетия назад Человек обращался к людям. Он говорил, и мытари не чувствовали себя отверженными, блудницы верили в любовь, а рыбакам судьба не казалась запутавшейся в сетях корягой.

Стоит лето, такое же, как на фото, на холмах Симонова монастыря густеет трава, а за рекой раскинулся город. Живо ли сейчас Слово? Ведь слова живут до тех пор, пока их повторяют, символы умирают, если за них не отдают жизнь. «Но если один утешит другого, — думаю я, — это происходит не только здесь и сейчас, но везде и всегда».

Монастырские стены испещрены надписями паломников, как иерусалимский крест зарубками крестоносцев. Трещат кузнечики, и кажется, что ветер, колыша листву, доносит: «Блаженны нищие духом…»

о. Ираклий Симоновский. «Исповедь священника» (1969)

СТАРАЯ ИСТИНА

Один влюбленный монах секты дзэн сочинял любовное послание. Искушённый в каллиграфии, он выводил строку за строкой, держа перед глазами древний сборник китайских стихотворений. Но ни одно его не удовлетворяло, и он, комкая бумагу, бросал шарики в печь. Близился вечер, луна уже повисла на ветвях сакуры, как вдруг на монаха нашло просветление, и он послал возлюбленной чистый лист.

Его возлюбленная была образована и тоже исповедовала дзэн. Распечатав конверт, она, прежде всего, подумала, что форма есть пустота, а потом сообразила, что письмо содержит как раз то, о чём она размышляла весь день. Закрывшись ширмой, она стала готовить ответ. Мысленно перебирая тысячу строк, она машинально обмакивала в тушечницу кисточку из тончайшей шерсти, так что чернила капали с неё, как слёзы, но подходящей не находила. И тогда сочла за лучшее отослать монаху его же листок. Получив ответ, монах поцеловал белую бумагу и, не медля, отправился к ней на свидание.

Языку любви не нужны слова.

Бэнкэй по прозвищу Мумон. «Дверь без двери или 101 история дзэн» (1228)

КОГДА ПОДВЕРНУЛСЯ СЛУЧАЙ

В моём возрасте в партии объединяются не по политическим взглядам, а по болезням. И я, попав в секту хромых, проводил всё больше времени на лавочке около моста. С годами каждый вмерзает в свои заблуждения, и я не находил общего языка с бывавшими там стариками. Кроме одного. Он был дряхлый, морщинистый, как печёное яблоко. «Стыдно, что зажился, — жаловался он, — дети умерли, а я вот… Но что поделать?» Я посмотрел на мост. «Много раз думал, — перехватил он мой взгляд. — Но не могу — страшно, жить привык. И к телу, и к болезням — только смерть разлучит нас! — Он рассмеялся беззубым ртом. — Уж, кажется, всё перевидал, всё перечувствовал, а никак не надышусь. Что же, прикажете мне взять эпитафией: “Кажется, вчера родился”? — Опять рассмеялся. — Вот если за компанию, — окинул меня взглядом, — на миру и смерть красна». Я промолчал. «Впрочем, мир миру рознь, — спохватился он. — Когда сверстник уходит, не совестно, а только холод пробирает, значит, рядом курносая косой машет… Хорошо умирать с молодыми!»

Мне стало дурно, я поднялся.

С месяц я не приходил к мосту, а, появившись, застал толпу. Оказалось, двойное самоубийство. Один был мой знакомый, другой — студент, покончивший с собой из-за несчастной любви.

Олеарий Солончаков. «Соло с верёвкой» (1887)

ТОСКА ПО УТРАЧЕННОМУ СМЫСЛУ

— Многие перед смертью чувствуют, что умирают, а я не чувствую, что живу. Я хожу на работу, занимаюсь любовью, но делаю всё, как во сне. Мне советуют отдохнуть, съездить к морю. Но, боюсь, здесь что-то глубинное.

Эндрю Т., 38 лет, менеджер. На препаратах полгода. Дозы не увеличивать.

— Доктор, мне страшно! Я едва сдерживаюсь, чтобы не убить собственного ребёнка! Бывают мгновенья, когда я ненавижу его, ненавижу! Я старею, у меня появляются морщины, дряблая кожа, а он всё время смеётся! Наливается, как яблоко, и смеётся! Разве это справедливо? Я дала ему жизнь, а он не может ею поделиться! Я понимаю, он не виноват, а я? Эта странная разновидность зависти сводит с ума, и я потихоньку превращаюсь в мамашу-психопатку из американского ужастика.

Кстати, доктор, вам нравится Голливуд?

Элизабет Н., 33 года, домохозяйка. Антидепрессанты употребляет месяц. Лечение не отменять.

— Моя девушка обожает вестерны. В кафе она садится напротив, и пока мы ждём заказ, выкладывает на середину стола купюру. «Сыграем в ковбоев?» Я завожу в «мобильном» мелодию, и мы, сложив руки, как школьники, замираем, сверля друг друга глазами. А когда музыка кончается, как револьверы, хватаем деньги. И я всё время накрываю её ладонь. Тогда я лезу в карман за новой купюрой. Играем до тех пор, пока к ней не перекочуют все мои деньги, так что она расплачивается за обоих. А ещё она строит из себя крутую. Если нам мешает официант, который топчется с подносом, она щурится, как гангстер: «Твоё дело крысячье: подал и — в подвал!» Чёрт возьми, до чего лёгкая у неё рука! Она вскидывает её, будто муха слетела! Однажды я попробовал обмануть — дёрнулся за бумажкой, едва зазвучала мелодия — она и тут опередила меня!

Доктор, мне хочется пристрелить её. Я уже приобрёл пистолет.

Грегори М., 19 лет, студент. К врачу не обращался. Прописаны лёгкие транквилизаторы.

— Я печатаю вслепую, как судьба, властвуя над бумагой. По раскладке букв на клавиатуре сослуживцы дразнят меня: «Фыва Прол». А мне слышится — «фифа прол». Откуда им известно, что я из рабочей семьи? Я презираю своё низкое происхождение! А они издеваются! И портят аппетит, не хуже диеты. Кстати, какую вы мне посоветуете? Ту, что рекламируют по телевизору? Ну, ту, в которой бегемот восклицает: «Фигура прежде всего!» Впрочем, какая разница, моя жалоба в другом — я не испытываю множественного оргазма, про который пишут женские журналы.

Фаина П., 27 лет, сотрудница офиса. Показан медикаментоз.

— Спасибо, док! После вашего курса я избавился от комплексов! У меня всё О.К.! Я уже выплатил кредит за дом, а жене купил новую машину. И через месяц меня повысят, это пока тайна, но вам — можно! А помните, каким неудачником я пришёл, самого сейчас оторопь берёт. И всё — вы! Дайте мне руку, док, убедитесь, какое крепкое у меня пожатие!

Пауль Ш., 43 года, банковский служащий. Проходил лечение в клинике. Назначен повторный курс.

— В поездах и самолётах, доктор, я много думаю. Вот миллиарды клеток внутри меня живут сами по себе, делятся, стареют, умирают, и вся их орава, точно сетью, тащит меня за собой. Получается, меня и нет? Тогда кто же думает? А знаете, отчего мы страдаем? Мы обделены — даже мухи счастливее! А виной всему земная поверхность и гравитация, которые ограничивают наше жизненное пространство, делая его двумерным. Да-да, мы, в отличие от птиц или пчёл, существа без третьего измерения! Нам только кажется, что мы пребываем в нём, но по большому счёту мы его не чувствуем, ползая, как тараканы, на плоскости. От этого наше сознание плющится — вот вам корень зла, вот разгадка человеческой неудовлетворенности!

Заметьте, мысль, залетая в мою голову, не умирает от одиночества! Тогда почему я продаю женское бельё?

Иосиф А., 52 года, коммивояжер. Рекомендована госпитализация.

— Я больше не могу. Не могу! НЕ МОГУ-У-У-У!!!

Зигфрид Г., 57 лет, психиатр. Неизлечим.

д-р Зигфрид Грейд. «Болезни “среднего класса”» (2007)

БЛАГОРОДНЫЙ МУЖ

В провинции Шэньси, в увеселительном доме за игрой в кости вспыхнула ссора. Брошенный нож проткнул циновку над головой Фэна. Им же он и зарезал противника, такого же молодого, как и сам. После этого Фэн бежал за тысячу ли в провинцию Сычуань. Фэн был бродяга без рода и племени, и неудивительно, что очень скоро его арестовали за ночную кражу в маленьком городке. На допросе начальник стражи спросил, что привело его в эти края, и Фэн честно поведал свою историю. Тот долго смотрел на него, а потом сказал: «Самым богатым в нашем городе является купеческое семейство Лю. Много лет назад их единственного сына, который запускал на улице бумажного змея, похитили бродячие актёры. Госпожа Лю до сих пор носит траур. Ты приблизительно одних с ним лет. На правой руке у маленького Сяо был выколот огненный дракон — родовой герб Лю. Я смогу сделать такой же, пока ты послушаешь их семейные предания. Потом ты представишься им как вернувшийся Сяо. А через день-другой взломаешь сундук, в котором купец хранит деньги. Судя по ночному происшествию, для тебя это не составит труда. Половину принесёшь мне, а потом исчезнешь. И я не стану тебя искать. Если же ты откажешься, то мне придётся посадить тебя в тюрьму. Выбирай!»

Так Фэн превратился в Сяо.

А через неделю у ворот дома Лю его поджидал взбешённый начальник стражи.

— Что же ты медлишь? — набросился он. — Или забыл уговор? А может, замок оказался слишком крепким?

— Мне нет необходимости ломать замок, — небрежно бросил Фэн. — Заперев сундук, господин Лю отдаёт мне ключ на хранение. Но я не стану обворовывать его. Раньше у меня никогда не было шёлкового платья, а теперь слуги убирают за мной посуду и стелют постель. Зачем же мне рубить сук, на котором сижу?

Начальник стражи злобно усмехнулся.

— Смотри, я раскрою обман, и тебе отрубят голову!

— А я скажу, кто научил меня, и тебе её отрубят вперёд.

— Но это предательство, и духи верности тебя покарают!

— Не думаю, когда увидят чистоту моего сердца. Всё дело в госпоже Лю. Когда, взглянув на мою руку, она признала во мне сына, то сняла траур. И сейчас за столом я часто замечаю у неё слёзы. Второго удара она не переживёт, так что мне придётся до конца звать её матерью.

— Ах, как благородно! Но ты — убийца!

— Это была честная схватка. Прощай!

Фэн собрался уходить. Но, уже отвернувшись, обнажил руку.

— К тому же убитый мною в Сычуане носил такую же татуировку.

Цзен Цзи-цзе. «Невероятные истории, которых не было» (1497)

ПРАВИЛА ХОРОШЕГО ТОНА

— Говорим о чём угодно, только не о жизни, смерти… Будто в поезде, изредка поглядывая в окно, обсуждаем внешность проводника, качество чая, удобства купе. И никто даже не спросит, а куда едет поезд? Какова цель путешествия?

— Так это неприлично! Чего зря беспокоить? Ответа всё равно не будет, а машинист промолчит.

— Ответа не будет, а спрашивать надо — на то и люди.

Арвид Сыникэ. «Паломничество в никуда: опыты литературной эвтаназии» (1896)

ВОЙНА

Мой дед застал ещё первую германскую. После ужина он снова попадал на неё, попыхивая кривой трубкой и разглаживая обкусанным мундштуком длинные усы. Ел он быстро, а говорил медленно, будто ступал по тонкому льду. У деда было маленькое, опрятное лицо, ямочка на подбородке — глубже рта, а скулы — шире улыбки. Он постоянно лохматил волосы пятернёй, и его глаза горели, как натёртые кирпичом медяки.

«Когда пришло время отдавать жизнь за царя, я был крепким двадцатилетним парнем, в самом соку, и девки, провожая меня, не жалели слёз. Стояла осень, в полях грудились клочья тумана, и чёрные галки с унылой тревогой кричали на пугало. Новобранцев побрили, выгнали мылом вшей, раздали серые шинели, сухари и погнали на станцию. Мы шли, чавкая по грязи, и глаза встречавшихся долго жгли наши голые затылки. Утирая платками лбы, за нами мелко бежали матери, отставая поодиночке, как брошенные в сторону спички, от которых прикуривали их сыновья. С непривычки ходить строем многие быстро устали и еле передвигали ноги. Небо слезилось мелким дождём, по обочинам дороги, сколько хватало глазу, желтело жнивьё, и на душе было пусто, как в кармане у нищего. На станции, протыкая каждого пальцем, нас пересчитал офицер. “На войне либо грудь в крестах, либо голова в кустах! — заламывая козырёк, окидывал он каждого взглядом бездомного пса. — Повезёт — доживешь до внуков, посчастливится — сдохнешь через неделю!” А потом по бумаге выкрикнули наши фамилии и погрузили в вагоны, которые раньше перевозили скотину, и запах коровьего помёта, въевшийся в доски, сопровождал нас на фронт, напоминая о стаде, которое на закате гонит с околицы пастух. А везли нас долго. Навстречу шли поезда с ранеными, которые мы пропускали, дико всматриваясь в заросшие щетиной бескровные лица, беспокойно зыркали, ища увечья. Поначалу мы считали недели, валяя по полу солому, а потом привыкли и к раненым, и к бесконечным стоянкам, во время которых спрыгивали мочиться в канаву, и к запаху дороги, поначалу резко ударившему в голову железнодорожными маслами и степным бурьяном. Сквозь щели мелькали верстовые столбы, и мы уже ленились припадать к дырам, чтобы взглянуть на плывущие города, иззубренные облака, синевшие леса, чтобы узнать, ночь на дворе или день. Нас везли и везли, и, казалось, наше прошлое отзвенело и забылось под сонный стук колёс…

Россия не миска щей, однако ж, и не океан — месяца через полтора доставили нас на позиции. Обучили, с какого конца заряжать винтовку, запихнули в окопы, из которых тянуло, как из могилы, показали ноздреватое от воронок поле, засевших на холме австрийцев и объяснили, что завтра штурм. Всю ночь мы не спали, бестолково таращились на звёзды, нюхая сырость, курили и думали, какого рожна нас оторвали от тёплых риг, девичьего смеха и кукушки на заре?

А утром, когда холод катал по траве росу, повыскакивали из ям, побежали, ширкая голенищами сапог, путаясь в полах шинели, перекрикивая нестройным “ура” хохот пулемётов.

Я так ни разу и не выстрелил, забыв положить палец на спусковой крючок, держа винтовку, как кол в драке, но остервенеть не успел, а когда зацепило, осел, глядя в спины торопливо лезущих на высотку, падающих на свою тень. А потом, теряя кровь, сомлел, будто мальчишкой у костра под сухой треск горящего хвороста. А это, расплёскивая землю, рвались снаряды…

Ногу мне отрезали сразу, но месяца два я ещё болтался в госпитале, прыгая воробышком к умывальнику, запивая спиртом лекарства и приноравливаясь к суковатым костылям. Врач был добрым, чихая с табака, краснел лысиной и невесело шутил: “До свадьбы заживёт” А потом нас, инвалидов, собрали и повезли обратно в Россию. И опять хлестал дождь, и опять, надрывая сердце, мы считали дни и вёрсты, мёрзли в теплушках, пропуская встречных, жадно всматривавшихся в наши худые, небритые лица, и старались прятать увечья.

Теперь вместо ноги у меня медаль, одинокая, как луна, она светит тускло и совсем не греет…»

Тарас Сырнев. «Кошмары ХХ века» (1973)

ЖИЗНЬ — ТЕАТР

В спектакле муж играл мужа, жена — жену, а её любовник — любовника. Из вечера в вечер муж убивал любовника, а зал глох от холостого выстрела и крика обезумевшей женщины. Это тянулось годами. Но однажды пистолет оказался заряженным, зрителей забрызгало кровью, а актриса, изображавшая истерику, до конца жизни не вышла из роли.

Аскольд Едреинов. «Под занавес» (1911)

КЛАДБИЩЕНСКИЙ ДИАЛОГ

— У меня под окном чистенькие, опрятные старушки на лавочке перемывают кости соседям. Они судачат о детях, внуках, сериалах. И всё-то у них правильно, всё разложено по полочкам! Кажется, и от их могил с разницей в датах чуть ли не в столетие веет аккуратностью, бытом, точно и на том свете они — рачительные хозяйки. Зато их мужья не доживают до могилы, не погребённые, брошенные, зарытые как попало в шар земной…

— Верное наблюдение! У нас одну старуху, на полвека пережившую мужа, похоронили в его могиле, а когда спустя годы решили перенести их прах, обнаружили, что старик лежит, отвернувшись…

Из Интернета. «Живой журнал М.» (2006)

ОПРОВЕРЖЕНИЕ МЕТАФОРЫ

В Галлии, блестя бронзовыми орлами, мимо Цезаря, когорта за когортой, шли солдаты десятого легиона.

— Так идут наши дни, — заметил находившийся рядом с Цезарем всадник.

— Поспешим же опередить их! — вскочив на коня, крикнул Цезарь и, выхватив меч, помчался в голову колонны.

В мартовские иды, когда Брут с ещё дымившимся от крови кинжалом склонился над умиравшим Цезарем, то услышал, как тот прошептал: «Ну вот, последний солдат и обогнал меня…»

Карло Манчини. «Анекдоты из римской жизни» (1827)

ГДЕ РОДИЛСЯ, ТАМ И ПРИГОДИЛСЯ

В палату принесли ужин.

— Всё зависит от обстоятельств, — облокотившись на койке, повернулся я к нему.

— Это как? — оживился он, ловко орудуя вилкой.

— А так. Вот, к примеру, Аттила — гуннский вождь, бич божий и всё такое… А родись он в нашу эпоху? В добропорядочной семье? Карлик же! В школе таких травят, девушки презирают. Превратили бы Аттилу в ходячий комплекс. Устроился бы кое-как клерком в банк, терпел бы издевательства, лебезил перед начальством. И рад бы был, если какая вдовушка взяла в подкаблучники. Вот тебе и Аттила. Тьфу, плюнуть и растереть!

У него сузились глаза.

— Нет, характер берёт своё. Мне всё равно, когда родиться!

И воткнул мне вилку в живот.

«Мнит себя Аттилой», — значилось в его истории болезни.

Ивица Кралич. «Танцы на руках» (1950)

ЖЕНСКОЕ СЕРДЦЕ

После смерти короля собрались все знатные бароны и решили развести его дочь, которой перешло королевство, с монсеньором Гюгом, чтобы найти более достойного быть их сеньором. И сделали это. Но потом никак не могли прийти к согласию, за кого её выдать. В конце концов, они доверили выбор самой королеве, вручив ей корону. Дама взяла её, поглядела направо и налево и возложила на голову бывшего мужа.

Так мессир Гюг стал королём.

Жоффруа де Валинкур. «Королевские хроники» (1213)

РАКУРСЫ ВРЕМЕНИ

— Старость — это понимание того, что ошибки — ступени мудрости, что каждый проживает со своим арсеналом заблуждений и что ударам судьбы можно противопоставить лишь долг.

стоик Лехтон. II в.

— Старость — это когда зверь внутри умирает, и душа может беспрепятственно общаться с Богом.

Серафим Отшельник. IV в.

— Старость — это когда день уже прошёл, а ночь ещё не наступила.

поэт Рустани. XII в.

— Старость — это когда годам всё труднее пробиваться сквозь боль, отчаяние и тьму.

философ Снук-Хьяркьяер. 1830-е гг.

— Старость — это когда вместо действий заводят разговоры, вместо интрижек — огород, а вместо жены — собаку.

Пелам О' Мерли, писатель. 1910-е гг.

— Старость — это когда океанским закатом любуешься больше девушек на пляже.

Хёрст Элиндуэй, психолог. 1960-е гг.

— Старость — это пенсия, шанс пожить по-человечески!

Бобби Фрэнки, рок-музыкант. 1980-е гг.

Сборник высказываний. «Эпохи и люди» (1996)

ВКУС ПОНЕДЕЛЬНИКА

Закончилась воскресная служба, и выходящие за церковные ворота видели, как моложавый, подтянутый мужчина энергично выговаривал бомжу.

— Я — настоящий мужик, — крутил он ключи от машины, — вкалываю — и получаю! Карьеру сделал, дом — полная чаша, и всё — без доброго дяди, не будь я Мирон Охочий! За свои полвека сам поднялся, детей поднял. А мы, похоже, ровесники…

Неожиданно пошёл дождь, Мирон распахнул зонт.

— А ты? — ткнул он в мокнувшего нищего. — Бродяга. И пьёшь. Говоришь — от тоски, мол, никого не встретил… А счастье-то — рядом, только руку протяни! А то выйдешь глубоким стариком, а она: «Вот же я — в соседнем подъезде всю жизнь тебя прождала!» Обидно-досадно? А кто виноват?

Собралась толпа, вокруг одобрительно кивали. Чувствуя поддержку, Мирон расходился всё больше.

— Пойми, я не хвалюсь, зачем? Просто хочу, чтобы ты понял, чего на свете стóишь! Вот и сейчас хнычешь… Не стыдно? Работать надо, а ты — на паперти…

Сплюнув, он порылся в кармане, вынув мятую купюру. Протянул, держа двумя пальцами за край. Нищий взял за другой. В этот момент Охочий моргнул. И оказался в тесной квартирке на первом этаже, с окнами во двор. Шёл дождь, он смотрел, как вороны в помойном баке расклёвывали арбузную корку, и в кармане у него лежал паспорт на имя Демида Пустобега.

В подворотне виднелся храм, ворота уже закрылись, и паперть пустовала. Там, где был нищий, блестела лужа. И Мирон понял, что занял его место в жизни. Он огляделся — грязный пол, убогая мебель, продавленная, узкая кровать. В столе он наскрёб немного мелочи. На хлеб без масла. Стены давили, оставаться было невыносимо, и он выскочил на улицу. Кое-как Мирон добрался домой — передвигаться без машины было непривычно, а трамвай громыхал бесконечно долго. Но в подъезд его не пустил охранник. Потоптавшись на улице, Мирон дождался жену. Когда садилась за руль, окрикнул. Она удивлённо обернулась.

— Мне бы Мирона… — уже безнадёжно спросил он.

— Муж в офисе — хлопнула она дверцей.

Пока трамвай вёз обратно, Мирон обзвонил друзей. Его не узнали. Тогда он удалил все номера. В Москве он был теперь, как Робинзон на своём острове. И у него не было даже Пятницы. Вернувшись, Мирон долго сидел, обхватив голову руками, потом взял лист бумаги, расчертил на клетки и, как это делал в прежней жизни, заполнил их неотложными делами, распределяя по степени важности. На первом месте оказалась «Работа». Всю следующую неделю он обходил бывших деловых партнёров, предлагая те же выгодные проекты, которыми занимался раньше.

Его выставляли за дверь.

«Ничего, с моей-то квалификацией…» — храбрился он вечерами.

И, заводя будильник, падал на визжавшую ржавыми пружинами кровать.

По утрам он находил в ящике стола небольшую сумму, так что голодная смерть ему не грозила. Но упрямо искал работу. Купив газету вакансий, обходил место за местом, заполняя бесчисленные анкеты, оставляя резюме, но всюду разводили руками: «Возраст…» Молоденькие секретарши выпроваживали его с той обворожительной, холодной улыбкой, с какой выставляла нежеланных посетителей его собственная. Но Мирон не сдавался. Выбритый до синевы, он ходил и ходил. Неделя за неделей. Давал он и объявление, предлагая открыть совместный бизнес. Никто не откликнулся. И постепенно он стал ненавидеть мир, где трясутся за кресло, без которого превращаются в ничто. Его квартирка оказалась дворницкой, и, чтобы не выгнали, приходилось подметать двор. Поначалу Мирон впрягся в эту работу, но она не отвлекала от мыслей. Приглядываясь к прохожим, Мирон видел, что они тянут лямку, вцепившись в привычную жизнь, выпав из которой сходят с ума. «Как всё зыбко, — бормотал он, ширкая метлой, — как случайно…» Раньше его график был забит, а неделя пролетала, как один понедельник. А теперь будни не отличались от праздников, и он целыми днями не знал, куда себя деть. Чтобы уйти от щемящей пустоты, пробовал читать. Но книги, от которых давно отвык, казались скучными и быстро утомляли.

Был серый, унылый день, кропил дождь. Растянувшись на кровати, Мирон вспоминал, как в детстве боялся смерти, о которой в последние годы не задумался ни разу. Он гнал эту мысль, вытесняя чередой повседневных забот. По воскресеньям он ходил в церковь, сжимая свечу, молился, исповедовался, каялся, но всё — механически.

— Ты верил детским сказкам, — рассмеялось пятно на обоях, — а попал во взрослую!

Мирон узнал Демида Пустобега.

— Надеюсь, ты понял, почему «деньги» существуют во множественном числе, а «горе» — в единственном?

Мирон кивнул.

— Вот-вот, каждый за своё цепляется, тяжело прожить и не рехнуться…

А перед Мироном проплыли бывшие знакомые, с холёными лицами и потухшим взглядом. «Подтухшим! — оскалился Демид. — Чтобы узнать себе цену, не нужно карабкаться на Эверест, достаточно отключить «мобильный», отрезав себя от прошлого…

И Мирон понял, что раньше у него было всё, но своего — ничего. А теперь обнажилась его душа, а там — пустота, в которую он страшился заглянуть.

«Ну что, Мирон, понял теперь, чего ты стóишь?»

Мирон задрожал и с головой накрылся одеялом.

Шло время, Мирона по-прежнему душила тоска, от которой он забывался теперь за бутылкой. Он опустился, оброс щетиной и пил с окрестными бомжами. Мучаясь похмельем, он чувствовал себя на тысячу лет и относился к жизни, как к громоздкому чемодану, нести который тяжело, а бросить жалко.

— И главное, ничего не изменить, — каждый вечер долбил Демид. — Кто как жил, так и помирать будет…

Он издевательски кривился.

— А знаешь, какая у тебя будет эпитафия?

И выждав, хохотал:

«Ай, да Мирон, подвинься хоть здесь на микрон!»

Светила луна, и её отражение в лужах дробилось под каплями дождя. Мирон лежал с открытыми глазами и думал, что провёл жизнь, как заводная кукла. «А теперь завод кончился», — прошептал он и истерично расплакался. В шею ему упиралось что-то твёрдое. Под подушкой Мирон нащупал пистолет. Решительно, как делал всё в жизни, прислонил его к виску и, зажмурившись, спустил курок. Раздался сухой щелчок. Мирон распахнул ресницы — он стоял у церковной ограды, протягивая нищему мятую купюру.

Воскресенье кончилось — начиналась трудовая неделя.

Джафар Афаров. «Сказки для офисных работников» (2009)

ТАЛАНТ НЕ ВЫБИРАЕТ

Одно время у Трибунского в Одессе было столько подражателей, что начинающим поэтам давали советы, как стать вторым Трибунским. Или как им не стать. Удивительно легко его стихи находили дорогу и к сердцу юной девушки, и её бабушки, покоряли и утончённого художника, и портового грузчика. Без преувеличения, половина города были его поклонниками, другая — поклонницами. И вот меня, молодого сотрудника «Литературной Одессы», отправили брать у него интервью! «Баловень судьбы», — перечитывал я ночью строки, за которыми вставал образ Печорина и Чайльда Гарольда. А утром, разыскав нужный дом на Молдаванке, долго топтался перед массивной, дубовой дверью. «Из газеты, — торопливо пробормотал я вышедшей в грязном халате женщине, по-видимому, домработнице. — Можно видеть Трибунского?» «Трибунка?» — хихикнула она. И проводила на пропахшую рыбой коммунальную кухню, где костлявый, бойкий старичок в цветастых трусах чесал языком с красномордыми толстухами-соседками.

Аркадий Южный. «По ту сторону поэзии» (1926)

ГРАНИЦЫ СОСТРАДАНИЯ

Я стою в церкви, где отпевают моего приятеля. Он был большим ребёнком: добрым, капризным, невыносимым в быту. Не выдержало сердце. Ещё бы — ни кола, ни двора, в последние годы мыкался по чужим углам. «Безумно жалко!» — всхлипывают рядом в платок. Плачут женщины, даже у священника слёзы, когда он читает молитвы, его голос срывается. Как часто мы были жестоки, равнодушны! А теперь его не вернуть! Господи, неужели я больше не увижу его кротких, с прищуром глаз! Казалось, ещё вчера он приходил в нашу маленькую квартиру, принося запах улицы, громко смеясь, пока жена на кухне готовила чай. И меня не покидает ощущение нереальности. А вдруг он сейчас воскреснет, встанет из гроба и превратит собственные поминки в шумную пирушку? А вдруг, хлопнув по плечу, потом придёт ко мне жить? Ведь идти ему больше некуда. Я представил, как он разбрасывает мои вещи, внося смуту в привычный распорядок… Нет, это совершенно невозможно, совершенно!

Бог умер, похоронив с собой любовь к ближнему, осталось одно лицемерие.

Владимир Мурыгин. «Наблюдения над собой» (2008)

ОТЦЫ И ДЕТИ

В токийской многоэтажке живут две семьи. У четы на седьмом этаже трое детей — старшая девочка и мальчики-близнецы, супруги на шестом растят дочь. Обе пары приблизительно одного возраста. Однажды на седьмом этаже жена жарила рыбу и вдруг обнаружила, что кончилась соль. Это имело важные последствия. Она спустилась за солью к соседям, муж в это время там был один, и в результате рыба сгорела, а она забеременела. Когда дело вскрылось, женщина заявила, что не может жить без своего любовника, и переехала в его квартиру. Своего мужа она не спрашивала, а любовник не возражал. Однако возмутилась жена любовника. «Убирайся! — закричала она изменившему ей мужу. — И забирай дочь, я теперь её видеть не могу!» Любовники переехали на окраину, и, пока оформлялись разводы, женщина родила. Таким образом, дети перераспределились: теперь на седьмом этаже мужчина один воспитывал троих, а этажом ниже женщина коротала дни в одиночестве. Как-то она предложила соседу жениться на ней.

— Трудно без хозяйки, — сказала она, заглядывая в глаза.

— Мне помогает дочь, — отказал он, умолчав, что повзрослевший ребёнок перестал улыбаться, несмотря на все его старания.

С тех пор бывшие супруги жили врозь, но через несколько лет все четверо снова породнились — дочь, которую мать выгнала вместе с мужем, вышла замуж за одного из близнецов с седьмого этажа…

Кэндзабуро Баяши. «Дневники повешенного» (1970)

ГОЛОД И СУБОРДИНАЦИЯ

Когда в крепости съели всех кошек и мышек, сгрызли кожу с поясов и подпруг, то принялись за мертвечину. А однажды к начальнику осаждённого гарнизона подступила толпа: сослуживцы умершего солдата заявляли на него своё право, а родственники — своё. «Как и во всём на войне, при поедании должен соблюдаться строевой порядок!» — кричали первые. «Он наша кровиночка, — жалобили вторые, — кто был ему ближе?» Начальник не знал, как рассудить, и, опасаясь, что процесс обернётся против него самого, бросился за крепостные ворота. Этим воспользовались враги, которые ворвались внутрь и взяли крепость.

Гурам Ругали. «Дисциплина превыше всего!» (1775)

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ БАРЬЕРЫ

— Он барражировал вдоль берега, демонстрируя разнообразные стили. «Прекрасный пловец», — подумал я. И предложил вместе переплыть речку. «Увы, — вздохнул он, — я тонул и теперь должен чувствовать под ногами дно». Другой пример. На серебряной свадьбе все поняли, какой муж подкаблучник. Жена его откровенно третировала, а он только улыбался. «Почему он терпит? — удивлялись гости. — Почему не разведётся?» Но я-то знал, что старому рабу не нужны оковы! Да, миром правит привычка, а человеком — инерция мышления. Когда одному палачу предложили выйти на пенсию, он отказался: «Без работы, какая жизнь?!» Сходные чувства, вероятно, испытал и король, которому предложили отречься. «И чем же прикажете заняться?» — недоумённо вскинул он бровь.

Голос из зала:

— Это тот, который сказал: «Государство — это я!»?

— Нет, другой. А тот, кстати, явно поскромничал, для здорового индивида весь мир — это я! Но вернёмся к нашей теме. Недавно в суде серийный убийца назвал себя жертвой психической травмы. «Значит, и убитые — её жертвы? — заметил прокурор. — Но травмы, как собаки, — их выгуливают на коротком поводке и за них отвечают».

Из лекции профессора Круглянского. «Виктимология на каждом углу» (1898)

ДНИ РОЖДЕНИЯ

Один миланец, опоздав на самолёт, избежал авиакатастрофы. Этот случай он стал отмечать, как второе рождение. А через год ему сделали операцию, вытащив с того света. И в этот день он также стал праздновать своё рождение. Со временем таких дней накопилась неделя. И тут во сне ему явился ангел. «Понимание всё отравляет, — сказал он. — Осознание, что навеки исчезнешь, заставляет умирать до срока. Болезни, обстоятельства, враги — всё норовит сжить со света. Стоит лопнуть кровеносному сосуду, который тебе не подвластен! А знаешь, сколько тёмных, гибельных мгновений, собиравшихся, как тучи, над головой, ты пережил? Даже не подозреваешь! Вручи же себя Господу и считай чудом, что проснёшься!»

С тех пор миланец справлял день рождения каждые сутки.

Иезуит Чезаре Маскони. «Откровение в эпоху Интернета» (2002)

ВТОРОЕ ИМЯ

Его давали на Руси при крещении, чтобы не сглазили. Известно оно было только духовнику, родителям да самым близким. Первым именем прикрывались на людях, храня в тайне настоящее. Бывало, к человеку всю жизнь обращались Федот, а на поминках выяснялось, что он Федот, да не тот. Что при рождении его нарекли Дмитрием. Известен случай, когда боярский сын под одним именем служил в царском войске, а под другим дезертировал, с явным именем венчался, а с тайным проходил в холостяках, и так привык к своей двуимённости, что, когда был убит под первым, под вторым ещё долго здравствовал.

Ермолай (первое имя) Костожаров. «По русскому обычаю» (1860)

ОПЫТЫ ГИЛЬОТИНЫ

Когда я нагнул ему голову под нож, он сказал:

— Скоро ты узнаешь, чувствуют ли что-то без туловища — в этом случае я подмигну.

— И так знаю! — рассмеялся я. — Каждую неделю мне приходится менять корзину для голов — всю искусанную.

Гаспар Барер. «Дивный вид с эшафота» (1793)

СЛЕПОТА НАСТОЯЩЕГО

— Жили же тысячу лет при рабовладении — и ничего, считали свои порядки единственно правильными! И тысячу лет христианского Средневековья, когда под еретиками полыхали костры, были убеждены, что по-другому нельзя, верили в своё совершенство, с пренебрежением вспоминая варварское прошлое. И сейчас, не представляя иного, говорят, что демократия и потребление — вершина человеческой цивилизации! Нет, мы обречены жить со своими заблуждениями, подчиняться законам, которые со временем покажутся до нелепости жестокими. И, думая о нас, потомки спросят: «Как они могли так жить?», не отделяя наше просвещённое время от тёмных невежественных веков.

— Да оставьте вы потомкам их иллюзии! Чем они будут лучше? Кто знает, в какую эпоху больше смеялись? влюблялись? были счастливее?

Божен Цыплятев. «Изнанка прогресса» (2000)

ТРИ СЕСТРЫ

Они жили в горах, и выше обитал только Бог. На троих у них было два глаза и четыре уха, и, доберись к ним геронтологи, они бы побили рекорд долголетия. Природа не терпит одной краски, мир от земли до неба, как слоёный пирог, — внизу в городах время бежит, как испуганная лошадь, а у Бога оно стоит. Старухи ютились под самой его крышей, и в их саклях время текло медленнее, чем кровь у флегматика. Они ели козий сыр, похожий на обгрызенную луну, носили ветхие платья, в которых дыр было больше, чем материи, и пили вино из эдельвейсов. Они были неграмотны, считали, загибая пальцы, и образование им было нужно, как скребущимся на чердаке голубям.

Как-то младшая из сестёр качалась в гамаке, когда старшая работала в огороде. Та рассердилась и отпустила колкость. Слово не воробей, оно кружило вороном над жилищем старух, разбрасывая молчание, которое, как мальчишка в угол, вписывалось в безмолвие гор. Оглохшее от тишины время, едва ползшее по перевалам, измерялось теперь длинной овечьей шерсти и величиной горбов. Наконец, средняя из сестёр не выдержала. «Пора мириться, — сказала она, — тридцать лет прошло…»

До ближайшей церкви им было топать полжизни, но старухи свято соблюдали правило «в пятницу не смеяться, чтобы в воскресенье не плакать», опасались дурного глаза и сторонились чужаков. А своими у них были ласточки, чахлые деревца и глазастое солнце. Они также остерегались певцов, полагая, что тот, кто может пронзить сердце песней, может достать его и кинжалом. Поэтому, когда они услышали смерть, которая карабкалась по скалам, напевая под звяканье косы, то сильно испугались.

— Мы привыкли жить, — взмолилась старшая из сестёр. — Куда спешить — впереди вечность, дай нам приготовиться.

— И дорога, видать, далека, — поддакнула средняя. — А мы давно никуда не выбирались.

Младшая уставилась единственным глазом, в котором навернулась слеза, сразу сделавшая мир таким же маленьким, как темнота, которую носят в кармане.

— И в самом деле, надо собраться, — согласилась смерть. — Да и срок ещё не вышел.

Сёстры обрадовались, скинув, казалось, полстолетия, оживились, как засохший кактус после нечаянного дождя.

— А чтобы с пустыми руками не возвращаться, — умасливали они смерть, — возьми хоть собаку.

— Не могу, — отказалась та, — у собаки собачья смерть.

И напоследок сообщила, когда вернётся.

Этим она повернула время вспять, ведь для тех, кто знает час своей смерти, время начинает обратный отсчёт. Теперь оно не ползло улиткой, как это было от рождения, но неслось стремительно, как бегун на финише. Толкая в спину, оно заставляло жадно скалиться вслед упущенному дню, а вместо стакана вина выпивать два.

И старухи изменились. Перевернув время, смерть перевернула их жизнь. В обратном измерении старшая из сестёр оказалась младшей, вскрылись старые обиды, и они на краю могилы стали сводить счёты.

Кончилось тем, что, переругавшись, они стали кликать смерть.

Антонина Щапова. «Сказки тёти Моти» (1955)

УПРЯМСТВО

— Мы искренни только во сне. С пробуждением в нас воскресают надежды, обиды, желания. Днём мы набираемся впечатлений, а по-настоящему думаем лишь ночью, когда мозг, перебирая дневные образы, складывает их в копилку, которую зовут опытом. А почему во сне мы свободны? Потому, что мы — герои без автора, потому что у нас, как у лягушек и муравьёв, отсутствует «я».

— А кто же тогда меня сейчас учит, раби?

— А тебе только кажется, что учит! Никто не может учить никого.

— Но тогда кому это кажется?

раби Моше бен Леви. «Апокрифические сказания» (около 1430)

НА ЛЫЖНЕ

Два старика. Один высокий, худой, второй — грузный, мордатый.

— Я полжизни в авиации прослужил, а потом, судьба так сложилась, — в ядерной энергетике, — опёрся на лыжные палки высокий.

— И что дала тебе твоя ядерная энергетика? Грошовую зарплату? Нищенскую пенсию? А я в торговле всё имел, и дом сейчас — полная чаша!

— Немало дала, — смерил взглядом высокий. — Одно то, что не имел дело с такими, как ты.

И покатил прочь.

Александра Сокольникова. «Встречи» (2010)

ЧУДО ИЗ ЧУДЕС

В библиотеке халифа — да смилостивится над ним Аллах! — я натолкнулся также на книгу, которая, говорят, хранилась под небесным престолом вместе с Кораном, пока её ни выкрал шайтан и ни сбросил на землю. Она называется «Превращения» и меняет содержание с каждым новым прочтением. Трус в ней вдруг превращается в храбреца, герой — в женщину, а богач — в нищего. В один день разгневанный падишах казнит в ней визиря, в другой — коварный визирь, устроив заговор, поражает кинжалом падишаха. В книге постоянно меняются сюжет, действующие лица, развязка. Впрочем, я не могу утверждать этого наверняка, потому что книгу, как и жизнь, выдают в библиотеке только раз.

Васил ан-Зари. «Сказания о вечном» (1177)

СЕСТРА ТАЛАНТА

Шофёр Ганс, прикуривая, подошёл к бензобаку. Покойнику было сорок лет.

Юрген фон Зеедорф. «Лекции о вреде курения. т. III» (1938)

РАЗОЧАРОВАННЫЙ ДЕМИУРГ

Вот какую историю вкладывают некоторые в уста Тифона, победившего самого Зевса:

«То, что для всех станет могилой, для меня было чревом — Земля, моя мать, сочеталась с мрачным, как ночь, Тартаром, чтобы родить ребёнка. Содрогнувшись, она нашла меня достаточно ужасным, чтобы отомстить Зевсу за смерть моих братьев-титанов. “О, сын мой! — слышал я в детстве, когда играл скалами в родной Киликии. — Мужай на горе Зевсу, стань его проклятием!” В этих словах не было любви, и я возненавидел свою мать, для которой был лишь орудием мести!

И вот тело моё упёрлось в созвездие Пса, гонящего лисицу, а руки простёрлись от восхода до заката. Сто глав, сто огнедышащих пастей заканчивали их, а ногами мне служили извивавшиеся кольцами змеи. Напрасно напрягал я зрение, чтобы окинуть взглядом своё огромное тело, напрасно прислушивался к своим шагам, далёким, как бездна. И тогда я решил штурмовать небо. Когда, нагромождая горы, я стал медленно взбираться, то боги, хвастливые на пирах, бросились бежать, превращаясь в трусливых шакалов, гиен и крокодилов. Их виночерпий обратился в дикую лозу, а хромой кузнец — в колченогую лань, вызывавшую смех. Я не стал ловить их — пусть они вечно пребудут зверьми! Их повелитель, более смелый, принялся издалека швырять в меня молнии, опалявшие волосы, а, когда я приблизился, бросился на меня с кривым мечом. Но я уклонился, а громко свистящие змеи, опутав, вырвали его клинок. Им я и вырезал Зевсу сухожилия. Взвалив на плечи, я отнёс его за море, в родную Киликию. Завернув сухожилия в медвежью шкуру, я положил их перед входом в пещеру, куда запер пленника. Дурно пахнущая драконица вызвалась его сторожить, и я положился на её преданность. Всего за одну ночь я стал властелином мира, победа далась мне на диво легко, и я должен бы торжествовать, но лишь неизбывная грусть тяготит мне сердце.

Судьбы не избежать. Я знаю, что завтра, едва солнце запряжёт свою быстрокрылую колесницу, хитрые боги обманом освободят своего вождя, вправят ему сухожилия, и он будет метать в меня перуны до тех пор, пока не низвергнет в Тартар. И хотя я могу помешать богам, я не стану делать этого. Ведь побыв Владыкой только день, я смертельно устал. Я понял, что не смогу оставаться богом. У меня хватило сил, чтобы победить Зевса, но их мало для того, чтобы отвечать за мир, и ещё меньше, чтобы презреть его. Поэтому завтра я позволю прежнему богу, простоватому и жестокому, испепелить меня.

Вон уже померкли звёзды, вон за камнями мелькнули тени — это, стараясь оставаться незамеченными, крадутся вороватые приспешники бога…»

Лже-Аполлодор. «Библиотека опровержений» (I в. до н. э.)

ЖЕРТВА ФАМИЛИИ

Орехов? Отправляйся на сбор орехов! Петухов? Марш резать петухов! Баранов? Иди пасти баранов? Орлов? Стрелять орлов! Быковский? Э-э… Повесить Быковского!

Ферапонт Осмоляк. «Шутки Гражданской войны» (1922)

БЕЗ КОМПЛЕКСОВ

Я — подкидыш, вырос в детском доме, потом стал моряком. Добра я не нажил, кроме полупустого сундука и золотого медальона, который болтается на шее, сколько себя помню. Был вечер, когда я сошёл на берег в далёкой стране. Пользуясь темнотой, ко мне стала приставать портовая шлюха с дряблой, морщинистой кожей. Дело происходило под трактирным фонарём, я разглядел её прелести, после чего двинул сильнее, чем требовалось. Она ударилась головой о дощатый настил и, когда я склонился, была уже мертва. Место было чужим, не зная, куда деваться, я укрылся в трактире. В углу горбился лысый старик, показавшийся мне завсегдатаем. Подсев, я угостил его выпивкой. Завязалась беседа. Очень скоро я изрядно набрался. А когда в дверях появились полицейские, старик кивнул им, и они скользнули по мне равнодушным взглядом. Мой план сработал! Но страх ещё не покидал меня. Поэтому, когда трактир закрылся, а старик пригласил к себе, я согласился. Его называли царём портовых бродяг, и нищая конура соответствовала прозвищу. На стене — и это меня удивило! — висело фото той самой шлюхи. Неужели она была так популярна? А когда мы распили ещё бутылку, он показался мне гомосексуалистом, и я удовлетворил его похоть.

А теперь мне говорят, что я убил свою мать и открыл наготу отца! Старый пьяница узнал медальон, когда я забылся мертвецким сном!

И мне грозят выколоть глаза!

Они что, варвары?

Э. Дипс О’ Фокл. «Греческое эхо» (1968)

СОЛО ДЛЯ СОМНАМБУЛЫ

Во сне я умнее. «Грамотный менеджмент наладит жизнь? Нет, жизнь шире, глубже, она сложнее любых расчётов». Мне крутят у виска. Те, кто правят миром. Кто считает, что миром правит не слепая воля, а слепая кишка. Я цитирую классиков, привожу десятки аргументов, главный из которых — презрительная улыбка. Да, во сне я умнее. И смелее. На работе я тише воды — простой корректор, куда уж ниже. А тут соседка в метро уткнулась в глянцевый журнал. «Мне за это платят, — поворачиваюсь к ней, — но вы-то зачем читаете?» Она открывает рот, кричит, что не позволит вмешиваться в её жизнь, от крика у меня закладывает уши — это звонит будильник. Спускаюсь в подземку, еду в издательство. Соседка уткнулась в глянцевый журнал. Исподтишка разглядываю — вроде нормальная. Открываю, было, рот, но — молчу. Она улыбается. Опять открываю рот, как рыба, выброшенная на берег. «Мне за это платят…» И прикусываю язык. Она меряет взглядом и отодвигается. Да, во сне я определённо смелее. На работе — голова кругом! А в конце дня крутится: «Вот бы нам бы дам бы! Я бы им и ямбы, сам бы им и самбы, я бы ту бы — в тубы, я бы эту — в губы!» На дом взял халтуру. Засиделся допоздна, а ночью пришло: «Вот бы нам бы дам бы? Стали бы, как дамбы, дамы-то как мамбы! Абы да кабы бы, а самих — на дыбы! Но и мы не рыбы, тут же бы на «ры» бы, встали на дыбы бы!» Жена спит и не подозревает, какой рядом женоненавистник и бунтарь. Даже во сне я не болтаю лишнего. Только мечтаю: «Вот бы нам бы нимбы! Вот бы сразу в лимб бы!» И жду будильника. А меж тем годы — не грибы, годы — как гробы! «Сорок лет! — кричу во сне. — Возраст айсберга, плывущего по течению, чтобы раствориться водой в воде! А внутри-то ещё огонь! Смотришь на сорокалетних, будто на стариков, пока не окажешься у зеркала…» И просыпаюсь от ужаса. Мне-то — пятьдесят!

Во сне или наяву? Где течёт моя жизнь? Где я — настоящий?

Любомир Струсь. «Человек, похожий на всех» (2011)

НА СВОЁМ ЯЗЫКЕ

В тот вечер Моника решилась.

— Почему ты не женишься на мне? Тебе не нравится моя грудь?

Анджей отвернулся. Они уже год занимались любовью в дешёвых гостиницах, но разве это повод для знакомства? Моника не знала, что он писатель, что его последний роман забраковала критика, что профессор Зайонский опять рекомендовал ему лечь в клинику. Ему и в голову не приходило делиться этим с Моникой: кроме постели у них было мало общего. А теперь женитьба. Он знал, что рано или поздно всё придёт к этому, но вопрос всё равно застал его врасплох. И теперь приходилось мучительно искать слова. В какой-то момент Анджею захотелось пойти напролом, говорить о себе, своих планах, рассказать о той щемящей пустоте, которая в последнее время не покидает его даже во сне.

Он уже открыл рот, но вместо этого глухо произнёс:

— Да, мне не нравится твоя грудь…

Кшиштоф Беднарский. «Да или нет» (1975)

ЛИТЕРАТУРА РАЗВИВАЕТСЯ?

— А по-моему, поэтов допушкинской поры невозможно читать, все эти высокопарные сумароковы-державины безнадёжно устарели.

Он усмехнулся:

— Бывает, я декламирую современных «королей поэтов» — про ананасы в шампанском и страусовые перья. Так те, о которых ты говоришь, считают их стихи моветоном. «Низкий слог, — морщатся они, — таких сочинителей в наше время секли на конюшне».

Сатаниил Урбасов. «Беседы с сатаной» (1916)

ОПЫТ САМОУБИЙЦ

Один вельможа-казнокрад не стал ждать ареста и справедливого приговора. Он приказал слугам до бесчувствия настегать себя крапивой, а когда жжение сделалось невыносимым, без колебания принял заранее приготовленный яд.

Один деликатный бродяга, перед тем как свести счёты с жизнью, оставил на дверях туалета записку: «Не входите, я повесился!»

Одна истеричная кокаинистка явила пример самоубийства двойной надёжности. Приняв лошадиную дозу снотворного, она, прежде чем умереть, впала в сомнамбулическое состояние и выбросилась из окна.

Один влюблённый юноша, отвергнутый избранницей, искал смерти. В зоопарке он залез в клетку со львами, но те разбрелись по углам, опустив хвосты. Тогда он пробрался в серпентарий, но и змеи уползли от него, спрятавшись по норам. В трактире с сомнительной репутацией ему уступили место, а в тёмном переулке перед ним расступились. Тогда, отчаявшись уйти из жизни, он плюнул на гордячку и женился на её подруге.

Один благочестивый католик, помолившись, написал: «Я хочу умереть во сне от сердечной недостаточности через сто лет». Но чернила, странным образом высыхая с конца, превратили запись сначала в «Я хочу умереть во сне от сердечной недостаточности…», потом в «Я хочу умереть во сне…» и, наконец, в «Я хочу умереть…»

Тут его желание исполнилось.

В сущности, все наши желания — предсмертные, и потому сбываются.

Один больной, у которого невыносимо ломило кости и которого врачи считали неизлечимым, говорят, решил утопиться. Заплыв на середину реки, он глубоко нырнул. Но когда начал задыхаться и его стали обжигать скользкие водоросли, испугался. Захлёбываясь, он кое-как добрался до берега, где его, совершенно обессилевшего, вырвало.

И тут — о, чудо! — болезнь прошла.

В иной передаче больного жалили пчёлы, когда он нарочно потревожил их улей (или змеи, когда он воткнул палку в их клубок), а излечил — яд.

Терентий Гробовой. «На каждый день» (1907)

В ЧУЖОМ ПИРУ ПОХМЕЛЬЕ

Я её семь лет знаю. И мужа её. Сын у них взрослый — в армии. Не то, чтобы подруга, в сорок уже не сходятся, а так — позвонить-посудачить. Я одинокая, мне мужчин всласть обсудить, а она мужу кости перемывает. За глаза можно, а так он строгий, врач. У меня чуть какая болячка — к нему иду, под вечер приём окончит, меня осмотрит и в шкаф — за рюмками. А под коньячок жалуется, мол, жена не понимает, любовь ушла. Я у них вроде исповедника. Он говорит, а я думаю, есть ли она, любовь-то? Оказалось, есть. Прибегает раз его жена в слезах:

— Муж ушёл!

— Далеко?

— К молодой! — и ревёт белугой: — Развод требует…

Что тут скажешь? Ну, всплакнула, конечно, за компанию.

А через год у него уже ребёнок. И квартирка чуть больше детской кровати. Он с работы — ужин холодный, он засыпает — у ребёнка сопли-вопли. Жена сцены закатывает. А тут ещё её родители зачастили. Муж косится, а тесть раз и залепил: ты старый, нашёл бы ровню, всё равно наша доченька тебя бросит. Муж и спустил его с лестницы. А жена отмалчивается. К тому же стал он её в измене подозревать. С работы по три раза на дню домой бегает, от ревности убить готов. И однажды решил её выгнать, а самому с ребёнком остаться. Но она ни в какую, идти, говорит, мне некуда, к родителям не поеду. Мне и тут хорошо, хоть завтра второго рожу. Но пелёнки стирать не буду, не домработница. Он ей: ты не мать, ехидна! Я тебя прав материнских лишу! Подал в суд. А самому куда? Пришёл к бывшей. Так и так, возьми назад с ребёнком, будем вместе воспитывать. А у той уже новый мужчина появился. Нет, говорит, хватит одного. У мужа истерика. Дома тесть хозяйничает, тёща заживо ест. Что делать? И вдвоём с бывшей удумали. Звонят: у тебя же комната есть, пустишь? Он согласен и гражданским браком, а хочешь — женится. И ребёнок готовый, тебе всё равно рожать поздно. Ну, каково! Я-то здесь причём?! С другой стороны, куда ему деваться? Делать нечего, пустила.

Генриэтта Чилиндарова. «Мужчины a la deja vu» (1961)

СТАРОСТЬ, КАК ОНА ЕСТЬ

Уличный художник поймал за рукав прохожего, у которого упала визитка. На ней значилось: «Букин. Всегда к услугам».

— Вот… — протянул он карточку. — А вот к ней и портрет…

Он показал масляную картину.

— Не похож, — отмахнулся Букин. — Слишком молод.

— Желаете взглянуть на себя в старости? — поправил берет художник. И не дожидаясь ответа, нарисовал

ПОРТРЕТ БУКИНА В СТАРОСТИ

Все знают, что пот в старости источает чужой запах, а глаза делаются, как медяки, которые кладут мертвецам. Но это открытие удивляет так, что на лбу собираются складки, а уши меняются местами. И Букин не стал исключением. Он подолгу смотрел в зеркало и жадно принюхивался к сладковатому аромату, которым пропитался его дом. Он полагал, что постиг образ мира, а на самом деле созерцал его изнанку, ведь за окном цвели «медвежьи ушки» и пахло весной.

Не скопив богатств, Букин кичился бедностью. «Мне фигуру беречь надо, — отказывался он, когда ему предлагали лишний кусок, — мне просторный гроб не по карману!» И всем делалось неловко, все чувствовали вину за его годы, которые, пробежав по телу мурашками, отдавались болью в суставах.

Старость обидчива не потому, что немощна, а потому, что приспособилась. Она злорадна и не прощает своей откровенности. Теперь Букин часто говорил с собой. И не делал различия для собеседника. Его присказками стали болезни, пенсия, страх быть обузой. Он жаловался на детей, всеобщую чёрствость, врал, что не сможет жить захребетником, и ему нравилось видеть смущённые лица.

Однако признаться в этом он не мог — сколько бы ни смотрелся в зеркало, Букин не видел себя. Так защищается старость, у которой три стража: слепота, немота и глухота. Они не допускают искренности и позволяют раскаиваться только в излишней доброте…

— Хватит, хватит, я понял! — замахал руками Букин. — Юность щетиниста, как ёрш, а старость едка, как каустик, так что обеими можно чистить туалет!

Он развернулся и зашагал прочь.

— Старость кусает, как августовская муха, — неслось ему вслед, — чтобы освежить свою кровь, она пьёт чужую!

Букин втянул шею, пригибаясь, точно от пуль, свистевших у виска.

Гаврила Гаврилюк. «Приключения Букина» (1982)

ПОВОДЫРЬ

Он не терпит вмешательства. Он сам по себе. Зато меня водит на коротком поводке. Я ем, сплю, завожу детей, но не знаю, зачем? А он молчит. Когда я думаю, мне приходят его мысли, когда говорю — его слова. Я следую его правде, осознавая, что повторение чужой истины есть ложь.

Когда я бунтую, он быстро меня усмиряет. Раз во сне я увидел его на кресте и пронзил копьём. И тут же вскрикнул от боли. Это он живёт, а я — существую! Я раб, он — царь, мы вместе старимся, и однажды он утащит меня за собой в могилу. А куда деваться от собственного организма?

Марат Сысоев. «Меня опять убили!» (1923)

«ПЕЩЕРА» ДЖОНА БРАСТА

Этот фантастический роман — аллегория. Герой, а повествование ведётся от первого лица, просыпается в гостинице незнакомого города. Он настолько забыл своё прошлое, что мысль о прежнем существовании даже не приходит ему в голову. Амнезия, от которой он не страдает, заставляет его начать жизнь с чистого листа. Ни он, ни читатель так и не узнают, откуда он пришёл и как его звали. Загадка его происхождения остаётся неразгаданной, тайна — неразрешённой. Однако, проступая в каждом абзаце, она придаёт сюжету детективный характер, а повествованию — фантасмагорический оттенок. Герой берёт, точнее, получает от горожан новое имя — старое мы так и не узнаем, — овладевает профессией, вступив в должность, мечтает о карьере. Он видит, что и другие попали в город точно так же, как и он, и это его успокаивает. Он не стремится как можно больше узнать о городе, который не покидает, и живёт одним днём — радуясь успехам, огорчаясь неудачам. Получая удовольствие от вина, сигар, женщин, он живёт, возможно, так же, как и в прежней жизни, а, возможно, и совершенно иначе. Он ходит в церковь (при других обстоятельствах, ею могли бы оказаться синагога или мечеть), верит проповедникам и считает себя вполне счастливым. Постепенно он совсем осваивается, женится, заводит детей. Но тут приходит смерть, и он вдруг с ужасом осознаёт, что прожил, как сомнамбула, двигаясь лунатиком по тонкому канату, что только сейчас, очнувшись, заметил черневшую под ним бездну. От его беспечного бесстрашия не остаётся и следа, он содрогается, представив новый город и новую гостиницу, в которой, возможно, окажется.

Мы все — герои брастовской притчи, каждый из нас такой человек. Параллели настолько прозрачны, что, на наш взгляд, портят роман, снижая его пафос.

Критики слышат у Браста, долгие годы жившего в Индии, отголоски восточной философии, учения о карме и метемпсихозе. Но истоки его замысла представляются нам в другом.

Известное место у Платона уподобляет мир сумрачной пещере, в которую едва пробивается свет. Мир — только слепок, отражение небесных архетипов, о которых мы лишь смутно догадываемся. Наше сознание — это припоминание, вспышки откровения, озаряющие на мгновенье другое пространство, из которого мы пришли. Но человек, по Брасту, не делает попыток прозреть, довольствуясь слепотой. Лишённый любопытства, он приспосабливается, обделённый воображением, привыкает. Его не томит загадка, не мучает неведение. Не ища объяснения своему назначению, он, как ребёнок, цепляется за первое попавшееся.

Быть может, в этом его спасение? Дарованный свыше рецепт счастья?

Освальд Хрубиш «Рецензии на несуществующие романы» (1946)

БОГ ИЗ МАШИНЫ

— Чем могу служить? — поднялся он из-за стола.

— Мне бы стать художником… Известным…

— Считайте, что стали.

— Но я…

— Что?

— Не умею рисовать.

— Да какая разница!

Я повеселел.

— Тогда, может, писателем?

— А чеки выписывать умеете?

Я кивнул.

Теперь повеселел он.

— Ну, вы талант!

И двумя пальцами поднял со стола чистый лист бумаги.

— Завтра о нём заговорят. Как о «Чёрном квадрате». Автор нового направления! Литература без слов! Как вам?

— Подойдёт, а то я неграмотный.

— Главное, не немой! А читать можно и по лицу.

Он протянул руку:

— Готовьтесь к славе!

Будто райские врата, я закрыл дверь рекламного агентства.

Джеральд Блуз. «Герострат отдыхает!» (2006)

ДЕТИ, КУХНЯ, ЦЕРКОВЬ

В тот день всё шло наперекосяк. Маленький Ганс разбил чашку, пирог подгорел, а пастора свалила простуда. Норма была в отчаянии, её мир рушился! Прибежав на службу к мужу, она бросилась ему на шею, но, сославшись на занятость, он её не выслушал. Поражённая его чёрствостью, Норма побрела в слезах, не разбирая дороги, и оказалась в районе красных фонарей. «Что плачешь, дорогуша?» — попалась ей навстречу падшая женщина. О таких Норма только в книгах читала, но с горя уткнулась ей в плечо и, рыдая, выложила всё — про подгоревший пирог, заболевшего пастыря, жестокосердие мужа. «У нашей сестры главное — красота, будешь реветь — потеряешь, — гладя её золотистые кудри, утешала женщина. — Оно тебе надо?» Норма затрясла головой. «Весь дом на тебе, — продолжала та. — Ты что, лошадь, воз тянуть? Плюнь на всё и живи в удовольствие». Норма в ужасе отшатнулась. Но вдруг ей сделалось невероятно легко, точно слова этой женщины прорвали плотину, и она поняла, как давно ей не хватает ласки. «Пойдём, дорогуша, — взяла её за руку проститутка, — посмотришь мои платья». И Норма подумала, что в общепринятой формуле женского счастья её лишали четвёртого «к»[4].

И махнув на всё, пошла на панель.

Катарина Бауэр. «Истоки феминизма» (1954)

СЮЖЕТ

Проснувшись, А. выходит из дому. И тут замечает, что его преследует Б. Безликий негодяй в бежевом плаще с косым шрамом на щеке. А. догадывается, что Б. хочет его убить. Он пытается скрыться в привокзальной толпе — в спешке не обращая внимания на её неподвижность, потом в загородном доме, из двери которого торчит ключ. Напрасно! В подъезде мелькает зловещая тень, потом, в предрассветных сумерках тень превращается в силуэт, который обретает черты негодяя в бежевом плаще. А. снова спасается бегством. Но в безлюдном кафе его настигают, Б. запускает руку в карман плаща. Загораживаясь от кошмара, А. вскидывает ладони.

И тут Б. просыпается.

Вскоре он выходит на улицу. И вдруг замечает, что за ним следят. Безликий негодяй в бежевом плаще с косым шрамом. Б. понимает, что тот хочет его убить. В ужасе он отправляется на вокзал, потом — за город. И повсюду: в скудном мерцании уличных фонарей, в доме с торчащим наружу ключом, в опустевшем кафе — его настигает В.

А когда Б. вскидывает ладони, В. пробуждается.

Для В. события из сна повторяются наяву до мелочей. Роль его «убийцы» играет злонамеренный незнакомец в плаще и со шрамом. Он загоняет В. в опустевшее кафе. Вот он сунул руку в карман. Однако В., ожидая развязки, уже не боится, осознавая себя героем чужого сна.

Обрывая кошмар, просыпается А.

Педро Эрнастио Далгиш. «Сновидение» (1979)

НИКТО НЕ ЗАБЫТ

Одного модного поэта тяготила известность. Честолюбие он сравнивал с глупостью Герострата. Проникшись безудержной скромностью, он взял псевдоним, а вскоре перестал подписывать стихи. Но и этого показалось мало. Он не хотел оставить после себя ничего, чтобы носило отпечаток его личности, решив искоренить все следы своего пребывания на свете. Он выкупал, где только мог, свои книги и сжигал их. «Напрасный труд! — смеялись над ним. — За тебя всё сделает время». Но поэт упорно уничтожал всё, связанное с ним: портреты, детские вещи, бережно сохранённые нянькой, спрятанные в стол ученические работы, черновики, письма. Однажды ночью он зарыл шпагу, подаренную в армии, и тут подумал, что воспоминаний сослуживцев ему не стереть. Он на мгновенье возненавидел их, представив копилкой с краденым, от которой необходимо избавиться. У него даже мелькнула мысль убить их. А чуть позже её сменила другая: он продолжает оставлять следы, и начать надо с себя. Но, поразмыслив, пришёл к выводу, что смерть сотрёт впечатления о нём, как мел с грифельной доски.

В ту ночь он заснул беспокойным сном. И ему явился Господь. «Зачем изгонять то, что тебе не принадлежит? — сказал Он. — Ты часть мира, который сотворил Я, и ты навечно замурован в нём. Знай же, что воспоминания наследуются, как цвет глаз, и, чтобы вытравить память о себе, придётся истребить всё человечество. — Здесь Господь криво усмехнулся, превратившись в дьявола: — Предоставь это мне, а сам тихо жди, пока мимо пронесут гроб с твоим телом!»

аббат Лоренцони. «Фантасмагории» (около 1795)

ИДЕАЛЬНАЯ ПАРА

Взяв молодую, он смеялся: «У меня неравный брак!» Она слышала его чаще в телефонной трубке, звала «мой маленький бэйджик», а, овдовев, выпустила бестселлер «Преимущества жизни со стариком». Он был трудоголик, у него под рукой всегда был компьютер, под подушкой, вместо револьвера, — мобильный, а про умерших он говорил: ушли в бессрочный отпуск. Чтобы не изменять, он избегал женщин и окружил себя некрасивыми мужчинами. «То ли мы знаем, из того, что знаем? — листала она женские журналы. — И то ли не знаем, из того, что не знаем?» Он вёл деловую переписку, складывая бумаги в несгораемый шкаф. Она писала стихи, которые потом сжигала. «Трудно написать, — жаловалась она ему, — но ещё труднее отказаться от написанного».

Вечера он проводил в клубе. «Скромность всегда лишняя», — стучал он вилкой по рюмке. Она коротала дни в дорогих бутиках и на Интернетовских форумах. «Все мечтают опередить время, — стучала по клавиатуре. — Но время опережает всех». Возвращаясь поздно ночью, он стаскивал ботинок о ботинок:

— А всё же, деньги — это свобода!

— От денег, — кривилась она, показывая новое платье.

Спали они в разных постелях, а любовью занимались при бессоннице. Он был героем её фантазий, она — героиней его грёз. Он прожил убеждённым холостяком, она рано вышла за сверстника, с которым состарилась, ведя молчаливые диалоги.

Василиса Пукирева. «Ужин на беговой дорожке» (2010)

СО СВОЕЙ КОЛОКОЛЬНИ

На медицинской кафедре заговорили о Страшном Суде.

— После воскрешения нам отрежут голову, — убеждённо сказал один анатом. — Чтобы посмотреть нашу жизнь, из неё извлекут память, которая хранит всё происходившее, так что, дожидаясь своей очереди, мы будем сидеть с головами в руках, как с анализом мочи у кабинета врача.

— Хороший анализ гарантирует рай, — поддержал другой, — плохой — ад.

— А чистилище, — подвёл черту третий, — обрекает на вечность перед дверью.

Алесь Трухичёнок. «Бубновый туз червовой масти» (1918)

СВЯТЫЕ И ГРЕШНЫЕ

Дело происходило на техасской границе, в таверне, попавшей в перекрёстье дорог, будто в прорезь прицела. Была сиеста, от жары задыхалась текила, в стаканы падали мухи, и тени зарылись в землю.

— Всех ведут неведомыми тропами, — вздохнул человек в чёрном плаще, потягивая матэ. Его суковатая трость занимала стул, похожий на гриб, а локти — половину стойки. Ни бармен, ни веснушчатый сосед не поддержали беседу, но человек в плаще не смутился. — Однажды в этот бар ворвалась шайка Живопыры Эрнандеса, — завернул он лицо в ладонь. — Головорезы праздновали освобождение под залог. Вы же знаете, все эти продажные судьи… — Он брезгливо скривился: — Бандиты уже перевернули вверх дном окрестные городишки, поставили на уши деревни и приплясывали, как тени в аду. А посетителей, как сейчас, было мало. В углу вяло перебрасывались в карты пастухи, а за стойкой какой-то рыжий иностранец… Кстати, вы ведь тоже из дальних краёв — одежда не нашего кроя, и без револьвера… — Сосед неопределённо кивнул. — Путешествуете инкогнито, ну-ну…

Человек в чёрном повернул кулаком нос, точно тумблер времени, и вернулся к прошлому.

— «Заведение угощает!» — бросил Живопыра тоном, которому не возразил бы и покойник. У него был тусклый голос и глаза, как пустыня. И вместе с тенью он тащил славу безбожника. Он застрелил капеллана, ограбил церковь и поджёг богадельню для ослепших от золота… — Человек в чёрном поправил шляпу и безразлично зевнул. — Здесь в мексиканской глубинке всё, как в кино: стрелков больше, чем тарантулов, и убивают, не пойми за что… — Он зажал чашку в кулаке и покосился на собеседника. Над стойкой плакало распятие. — Да, у нас этих деревяшек, как родительских фотографий, — перехватил он взгляд рыжего. — Индейскую набожность скрестили с испанским фанатизмом…

Поглаживая бороду, иностранец продолжал смотреть на резного Христа.

Из часов выскочила кукушка, и её тень стала клевать крошки на столе.

— Впрочем, о чём это я? — хлопнул себя по лбу чернявый. — Вернёмся к Эрнандесу… Он был плешив, с длинными волосатыми руками и грудью такой широкой, что в дверь входил боком. В гардеробе у него были два шестизарядника, истина, что все смертны, и набор мрачных улыбок. Бандиты расселись по лавкам, на столы полетели сомбреро, а усы утонули в стаканах. Живопыра расставил пятерню и втыкал между пальцев нож быстрее, чем стучат кастаньеты. Но очень скоро ему это надоело, и он нацепил самую мрачную из своих улыбок. Потом, достав из рукава червового туза, сжевал, выплюнул на ладонь и рукой, которая не знала промаха, отправил в пепельницу на стойке. Бумажный шарик, описав в воздухе дугу, прилип к стеклу. У бармена задрожал затылок, но картёжники остались невозмутимы, как идолы ацтеков под испанскими палашами. Они продолжали метать колоду, где дамы били тузов, а шестёрки — королей… — Чернявый прихлебнул матэ и указал на картёжников: — Можете спросить, и они скажут, что черви означают рыжих… У вас, кстати, волосы крашеные, или носите парик? — Незнакомец промолчал. — А вы сегодня не в духе… Ясное дело — жара! И тогда от неё скорпионы кусали себя, а у Живопыры чесались руки, которые нашли успокоение в пощёчине иностранцу. Топор судьбы не разбирает, вы не находите? Он, как шишка в лесу…

И тут дверь распахнулась, и в неё протиснулся крепыш с грудью шире улыбки и глазами, как пустыня. «Заведение угощает!» — бросил он, и за ним, расталкивая стулья, устремились мужчины в пыльных шляпах. Они тащили с улицы духоту, а их лица бились в шрамах, как рыба в сетях. Жара растворила время, и обезумевшая кукушка выскочила из домика быстрее своей тени. Рыжий иностранец с недоумением покосился на человека в чёрном — тот развёл руками…

Эрнандес уже сжевал червового туза и теперь подходил, придерживая уголками губ мрачнейшую из своих улыбок.

— Так это ты — царь прерий и укротитель мустангов?

Рыжий перевёл глаза.

— Ты говоришь.

Живопыра почуял неладное.

— Для чужака ты неплохо держишься, — засопел он, — но, может, спрячем языки и достанем ножи?

Рыжий опять посмотрел на чернявого, которого Живопыра, казалось, не замечал.

— Он чудотворец, — тихо сказал человек в чёрном, так что Эрнандесу показалось, будто прошелестел ветер, — он может превратить твою ночь в день.

— А я, — ухмыльнулся Живопыра, поигрывая пистолетом, — могу превратить его день в ночь!

Но в его выжженной пустыне промелькнуло сомнение.

— Умирая, отец сказал мне: не плачь — твоими слезами будут мыть ноги. И на мне трупов больше, чем колючек в хвосте у лошади… — Он воткнул палец в распятие. — А это, это только обещает сделать дальнозорким, а делает близоруким.

Он стал, как кактус, и, боясь наколоть глаза, от него все отвернулись. Как на кресте, повисло молчание.

— Богов давно порешили, — прочитал его неграмотный Эрнандес. — Теперь ни бога, ни чёрта…

Человек в чёрном беззвучно рассмеялся, а рыжий удивился:

— Разве можно похоронить солнечного зайчика?

Все слышали разговор, игроки в карты и ухом не повели, зато бандиты навострили уши. Отступать было некуда, Живопыра перевернул револьвер курком вниз и почесал рукояткой подбородок.

— Вот и посмотрим, — надул он щёки, — если ты бессмертен, тебе ничего не сделается, а если только крут, — заплатишь!

Теперь и бандиты почуяли неладное. «Уймись, Эрнандес — урезонивали они, — видишь, человек не в себе» Но Живопыра скалился, как крыса, и крутил барабан, собираясь пересчитать всех пулями. От его горящего взора перестрелка вспыхнула, как сухой вереск. Прежде чем умереть, Эрнандес положил на пол бывших друзей и, изрешечённый пулями, стал пропускать свет. Напоследок он выстрелил в рыжего. Увидев, что тот не падает, на радостях выпустил всю обойму…

— Опять твои козни, — вздохнул рыжий, когда дым рассеялся. — И снова гибель богов.

— Никакой отсебятины, — возразил чернявый, опираясь на трость, которая вела его к двери, — мы люди маленькие, это «Фатум», «Рок» и «Вещун», — он указал тростью на игроков, — кидают жребий, а мы подчиняемся…

Рыжий задумался.

— А всё же, я возьму Эрнандеса с собой, — после некоторых колебаний произнёс он. — Эрнандес на секунду уверовал, а богоборец дороже мне девяноста девяти равнодушных… Кстати, его отец у тебя?

Хуан Альварес. «Бог путешествует инкогнито» (1933)

ЖИЗНЬ — СОН

У одного человека была жена, как роба заключённого, и дети — иллюстрации болезни Дауна. Рожая последнего, жена кричала так, что оглохла повитуха, и с тех пор не могла остановиться. Зато во сне мужчину окружали женщины, грудь которых могла отдавить глаза, а ноги — свести с ума евнуха. И они дрались туфлями за ночь с ним. В жизни ему везло, как утопленнику, его радости умирали, не успев родиться, и он бегал между их могил, как кладбищенская крыса. А во сне, прежде чем остановиться, шарик в рулетке спрашивал, на какой цвет он поставил. Днём он считал в кармане дыры, а ночью понимал, почему куры не клюют денег. Так его пространство раскололось, а время раздвоилось: с опущенными ресницами летело, как стрела, с поднятыми — текло по усам.

Но близкие грызли его, как сахарную кость, а жизнь била всё сильнее. Он еле успевал уворачиваться от её тычков и подставлять левые щёки, и оттого спал всё дольше. Он стал, как слепой: во сне видел море, скалы, темневших в ночи чаек, а наяву — ничего. В конце концов, он пробудился всего на минуту. «Жизнь — сон», — развёл он руками.

С тех пор его выражение прицепилось к миру, как репейник.

Гарольд Витек. «Новейшая этимология» (1974)

ЧТО НА РОДУ НАПИСАНО

Он бежал и бежал. Дзинзарий среди дзинзариев. А кругом — нихтонги! За каждым деревом. Надо дорого продать жизнь! Пока руки сжимают топор, надо их убивать! Ещё в детстве он клялся в ненависти к ним. Как отец. И дед. Один лес помнит, с чего началась война. Но её не остановить! Отец погиб на ней. И дед. Но почему он должен умереть? Потому что родился дзинзарием? Лучше об этом не думать. Только лесные духи знают, как всё устроено. А он всего лишь человек. Листик в лесу. Упал — и нет! И всё же, он так молод! И ещё ничего не видел! А надо умирать! За что? За что? «За что-о-о?» — подхватило крик эхо.

И он проснулся. Нихтонгом. В лесу, полном дзинзариев.

И крепче сжал топор.

Вера Закатова. «Дзинзарии и нихтонги» (1969)

РЕВОЛЮЦИЯ В АМЕРИКЕ

Венедикт Головня не находил себе места: жена задерживалась с работы, а мобильный отключила. «У неё кто-то есть, — вышагивал он из угла в угол, — определённо есть». Темнело, он то и дело поглядывал в окно, под которым, хлопая дверью, входили в подъезд припозднившиеся прохожие.

Венедикт включил телевизор.

«Тысячи американцев вышли на улицы, — трещал диктор. — Они требуют отставки президента и смены конституционного строя».

Приглушив звук, Венедикт уставился на покрывавшую телевизор пыль. Он вспомнил, как выследил жену у любовника, и как дома она всё отрицала. Сучка! Чёртова сучка! И чего не хватает? Зарплата у мужа приличная, через месяц — повышение. У него прихватило живот. Вымыв руки, он оттянул на щеках кожу и долго смотрел в зеркало. А в комнате переключил канал.

«Американцы устали от капитализма: львиная доля национальных богатств у горстки заправил…»

Если бы был ребёнок… И какого чёрта сразу не завели? Думал, молодая, пусть жизнь посмотрит. Насмотрелась! Тряпки, мужики, а рожать — тебе надо, сам и рожай!

«Ясно, что американские события изменят мир. Но как? На этот вопрос ответит ближайшее будущее, оставайтесь с нами…»

Венедикт утопил кнопку. Сварив кофе, сделал бутерброд и, зацепив ногой табурет, уселся по-турецки. А может, на работе начальству кости перемывает? Или корпоративная вечеринка — пятница же? Но нет! У сучки одно на уме!

Он включил радио, поискал музыку.

«Колонны протестующих стекаются к Белому дому, правительство не контролирует ситуацию…»

Венедикт отшвырнул приёмник и, обхватив голову, разрыдался.

У подъезда качался фонарь. «Марксистко-троцкистская идеология, давно пустившая корни в университетах, выплеснулась на площади», — слушал он, барабаня по стеклу пальцами. Только появись, сучка, только появись! Вспыхнули бесчисленные обиды, вспомнилось, как, отказываясь от его фамилии, рассмеялась: «Не хочу быть головнёй!» «Будешь разводкой!» — чуть не закричал Венедикт, бросившись собирать вещи, но, вытащив из шкафа платье, окаменел. К горлу подступил ком, навернулись слёзы. Чёрт с тобой! Найду, где переночевать, но и ты у меня попляшешь! Кинув платье на постель, он перебирал слова, которые бросит с порога, и холодно улыбался, представляя, как оставит жену в одиночестве созерцать пейзаж после битвы.

В двери повернулся ключ. От жены пахло вином, глаза блестели.

— Могла бы и позвонить.

Он не узнал своего голоса.

— Да аккумулятор разрядился. А ты уже поужинал? Без меня?

Венедикт побагровел.

— Не верю! Ни одному слову!

— Так я же ничего не рассказала.

Она бесстыдно ухмыльнулась.

— Так давай же, рассказывай! Где была?

— Это что, допрос?

— А ты опять будешь изворачиваться? Шлюха!

Жена опустилась на постель. Щелкнув пультом, уткнулась в экран.

«Социалистические преобразования неизбежны — Америка слишком глубоко увязла в коррупции, увлекая за собой остальной мир…»

— Я подаю на развод.

«Двухпартийная система — это двухсотлетний фарс, которому пора положить конец…»

— До суда поживёшь у матери.

«Американцы заслуживают свободы не меньше других народов…»

— Ты меня слышишь?

«Состоится экстренное заседание сената…»

— Будешь играть в молчанку?

Не отрываясь от экрана, она процедила:

— Кто тебе дал право так со мной разговаривать?

— Мои нервы!

— Нечего было попусту их тратить, надо было выслушать.

— Слушаю!

— Нет уж, развод так развод!

На Венедикта надели смирительную рубаху.

— И всё же, объясни.

«…американцы повсюду насаждали демократические принципы, чтобы теперь самим от них отказаться…»

— Разве трудно было одолжить телефон?

Она облизнула губы.

— Хотела, да Ленка забыла свой на работе.

— Какая Ленка?

— Сослуживица. Ей сегодня тридцать стукнуло, а пригласить некого. Ну и пришлось ей слёзы утирать.

У Венедикта выросли крылья.

— И куда ходили?

— Да в кафе за углом.

«Завтра проверю», — подумал он.

«Армейские части вряд ли станут подавлять выступления, военнослужащие разделяют народное возмущение…»

— А почему не к нам?

— Ну, ты же с работы, устал.

Выключив телевизор, она отвернулась к стене.

Венедикт сел рядом.

— Но, дорогая… Ты же знаешь, как я тебя люблю…

Она отстранилась.

— Ну, прости, бог знает, что в голову лезло…

Он виновато улыбнулся.

— И почему я должна прощать? — повернулась она. — Только потому что люблю тебя?

Венедикт закрыл ей рот поцелуем.

А под утро, выключая ночник, зевнул:

— Слышала про американцев?

— А ну их, — сонно отозвалась жена. — Вечно в центре внимания.

Пахом Шашура. «Обыватели и политика» (2011)

ВНУШЁННЫЙ БОГ

Греки, высмеивая египтян, приписывали им такую легенду. Одного фараона с колыбели убеждали, что он бог. Во всех храмах стояли его статуи, которым молились об урожае, богатстве или наследнике. Ему говорили, что от него зависит рост тростника, разливы Нила и победа над чернокожими нубийцами, нападающими из-за верхних порогов. В речах, длинных, как день, жрецы славословили фараона, а по вечерам слёзно просили его сделать так, чтобы утренняя ладья снова привезла в мир солнце. Для этого ему достаточно было трижды ударить в ладоши. Так продолжалось много лет, и, в конце концов, фараон сам уверовал в своё могущество. Но вот однажды, правя колесницей, он натёр руку и решил не причинять себе боль, хлопая в ладоши. «Ничего не случится, — заявил он жрецам, — если мир один день проведёт в темноте». После этого ничего не оставалось, как отправить фараона в царство мёртвых. Иначе, увидев на другой день солнце, он сошёл бы с ума.

Жрецы проткнули его бронзовыми кинжалами так, чтобы не испортить будущую мумию.

Тони Арнольд. «Ненависть цивилизаций» (1934)

НАСЛЕДНИКИ ВЕЛИКОГО МИФА

Эх, Гомер, жив курилка!

На футбольных полях побеждает «Аякс», в больничном гардеробе словно написано: «И Ахилл не пройдёт без бахил!» Разве и сегодня каждый обманутый муж не Менелай? А каждый парламентский созыв — не список кораблей? Вот косметический салон «Прекрасная Елена». Вот советы соблазнителям «Парис». Бюро политических прогнозов «Кассандра», деревянные лошадки в Диснейленде — «Троянские кони». А туристическое агентство «Одиссей»? А швейная фабрика «Пенелопа»? Или парикмахерская «Златокудрый Аполлон»? Золотое яблоко присуждают на конкурсе стриптизёрш. Рекламные журналы поют, как сладкозвучные сирены. «Слеза Андромахи» — название для общества вдов, «Руины Илиона» — для агентства недвижимости, для бракоразводной конторы — «Гектор и Андромаха».

Нет, слепому старику не уснуть от слепого поклонения!

Слышите, как он ворочается в гробу?

Маруся Папрыйко. «Арена метаморфоз» (1999)

ЧУДА НЕ УТАИТЬ

На одного раввина, отличавшегося осторожной предусмотрительностью, упала с неба цилиндрическая банка. «Вначале Бог сотворил небо и землю…» — прочитал он на ней. Вращая её слева направо, как велит еврейское письмо, раввин сделал оборот, но слова в надписи не повторялись. Они разворачивались, точно свиток Торы. Раввин вертел банку, и буквы разматывались, будто тончайшая нить, оставляющая неизменной катушку. Он вернулся в другую сторону — там по-прежнему было начало Торы! Тогда он посмотрел на банку сверху, пытаясь разглядеть боковую поверхность, но букв не увидел. Схоронив банку в полах лапсердака, раввин принес её домой, а ночью, пока не увидели другие, зарыл во дворе.

На другой день была суббота, и раввин вышел из дома с молитвой, возведя глаза к небу. Но в том месте, где зарыл банку, наткнулся лбом на столб. «Вначале Бог…» — значилось на нём, как на театральной афише. Раввин обошёл столб вокруг, читая Моисеево Писание, как вчера на банке, будто выросшей из-под земли. Раввин ожидал селян, просивших у него совета, и от посторонних глаз быстро завесил столб овечьими шкурами. Он засиделся до глубокой ночи, растолковывая трудные места Писания, а, проводив гостей, уснул.

Наутро он первым делом проверил столб. Тот исчез. А вместо него появилась широкая дорожка. Через несколько шагов она сворачивала на другую, упиравшуюся в третью. Побродив по дорожкам некоторое время, раввин залез на дерево и сверху разглядел составленную из них «бет» — первую букву Торы. Дальше, за изгородью шёл «нун» — второй знак в Брешит. Начертанное таким образом Писание лежало под ногами, бесконечно огибая землю.

Яков Мудрик. «Восточноевропейская агада» (1735)

ИГРА

Она может называться «Политика», и, учитывая усиливающееся вторжение виртуальной реальности в повседневность, мы уже в ближайшем будущем можем стать её участниками. Суть её сводится к следующему. У игрока, а их число ограничивает лишь количество стран на земле, находятся в распоряжении все ресурсы государства, он наделён всеми полномочиями лидера — президента, премьер-министра или монарха. Как и география страны, её парламент, вооружённые силы и финансы — всё максимально приближено к реальности, в зависимости от конкретно выбранного государства. События же, которые заполняют симулятор, черпаются из ежедневных новостных лент: мир целиком перемещается в компьютер, планета находит своё виртуальное отражение на экране. Таким образом, каждый сможет попробовать себя в роли правителя своей страны, сможет принимать законы, разрешать конфликты, реагировать на все изменения бурлящего мира. Несколько игроков, представителей разных стран, смогут в масштабе экрана разыграть геополитическую партию, распоряжаясь судьбой своего народа, а в случае крупных держав — и мира. Им предоставляется возможность встречаться на саммитах вместо президентов, вести за них переговоры, вершить историю, не покидая кресла, не выходя за рамки игры и её Интернет-форумов. Выдвигая собственные программы, проигрывая свой сценарий, они смогут потом оценить результат, сравнив с тем, которого добился руководитель их государства. Игроку будет необходимо также бороться с оппозицией, лавировать между общественными движениями, раздавать невыполнимые обещания, стремясь любыми способами удержать власть. Сколько игроков увидит своих правителей в ином свете, испытав себя в их качестве?

«Политика» — это ролевая он-лайн игра, обучающая, с обратной связью, которая осуществит, наконец, извечное желание побыть на вершине власти. Она настолько правдоподобна, насколько подлинны компьютерные объекты, послушные воли сидящего за клавиатурой. Аналогию с реальностью подчёркивает и то, что для настоящих политиков мы являемся такими же виртуальными персонажами — массой без мыслей, чувств и души. Иначе, чем объяснить, что они с такой лёгкостью и бесцеремонностью распоряжаются нашими судьбами?

Уин Доуз и Майк Рософт. «Компьютерные стратегии в третьем тысячелетии» (2011)

ПРОГРЕССИЯ ПОКОЙНИКОВ

Некто, поругавшись с женой, топил горе в вине, «соображая» на троих. Но спирт оказался палёным, компания — сомнительной, а квартира, где пили, — с железной дверью и глухим окном. Непогашенная сигарета довершила дело: все трое, уснув, задохнулись при пожаре от дыма.

На поминках друзья покойного сидели всю ночь, опустошая водочные запасы, а под утро захотели добавить. Набились в авто, которое помчалось с большой скоростью в магазин, но на повороте врезалось в дерево.

Так ещё шестеро отправились к праотцам.

Вскладчину дешевле — и родственники погибших устроили коллективные похороны. За длинным столом собралось больше сотни, в шесть стаканов под срезкой чёрного хлеба налили водку. Но она оказалась «левой», и двое тут же отравились. Стали выяснять, кто принёс. В результате вспыхнула драка — бутылки против табуреток, вилки против ножей. Вызвали милицию, но столкновение с ней переросло в массовые беспорядки с десятками жертв.

Через неделю, когда стянули войска, винные погреба в городе оказались опустошёнными, а кладбище, наоборот, переполненным, так что пришлось открывать новое.

Иван Мутаперл. «Русские были» (2005)

КРОВАВОЕ ВРЕМЯ

Обедали тут же, на стройке, расстелив газету, спрятавшись от июльской жары под нависшей плитой.

— Слышь, бригадир, — жевал бутерброд жилистый крановщик. — В этом месяце премия не помешала бы…

— А за что?

— За ударный труд.

— Конечно, — поддержал басом седоусый монтажник с котлетой на вилке. — У тебя же четвёртого жена носит. За такой ударный труд медаль положена!

Расхохотались, тряся стаканами с квасом.

— Ой, ой! — передразнил крановщик. — О вас же, черти, пекусь. Вон, и студенту деньги не будут лишними.

Студент промолчал.

— Нет, он сознательный, комсомолец, забесплатно вкалывает.

— У него трудовой семестр!

— Ну, чего к парню пристали? — вступился бригадир. — Передайте-ка соль.

— Мы же любя. Правда, студент? И не жалко с нами каникулы гробить?

— Да матери помочь надо. Одна в деревне. А себе я пару недель оставил — отгуляю.

Он говорил механически, из уважения к старшим. А думал о девушке, с которой познакомился в клубе на танцах, и решал, на какое кино её пригласить.

Бригадир достал папиросы:

— Угощайтесь.

— А у меня самосад, — в свою очередь открыл табакерку седоусый. — Давай сравним.

Поплыл дымок.

— Слышь, бригадир, — замялся крановщик. — Про премию-то я так, не подумай…

— А я думаю. Премию не обещаю, а на крестины скинемся.

Замолчали, лениво раскинув ноги, передвинулись в тень.

— Студент, а студент? — вдруг пробасил монтажник, так что все вздрогнули.

— Ну, чего?

— А ты на кого учишься?

— На строителя.

— Ого! Вернёшься, значит, начальником?

— А ты как думал, — оживился крановщик. — Ты с ним поосторожнее.

— А мне — что начальник, что нет, задеру штаны, да выпорю.

— Да ты хоть одного выпорол?

— Будет первым.

Забираясь под плиту, солнце выгоняло тень, обдавало полуденным зноем. Бригадир поднялся.

— Ладно, кончай балагурить, пора работать.

— Слышь, а студента-то, похоже, сморило! Толкнуть?

— Бог с ним, пускай покемарит, крепче вырастет.

Поплевав на окурки, встали, завернув объедки в газету с портретом вождя и статьёй о врагах народа в партийном руководстве.

Емельян Клёц. «Эпоха как вещь в себе» (1998)

О СТАРОСТИ

…с возрастом постигаешь будущее, перебирая прошлое; с годами шагаешь по жизни спиной вперёд — глядя назад. Старшим в своём окружении делаешься незаметно, когда начинаешь жить по инерции, и тебе больше не требуется оправдания своему существованию. Вместо чувств вырабатываются рефлексы, вместо разума — привычка, которую с ложным пафосом зовут опытом. И самые простые вещи — выпить вина или переспать с женщиной — превращаются в проблемы. Недаром говорят, что малая нужда для старика, как оргазм. (То же относится и к старухам, ведь годы стирают пол.)

В детстве сорокалетние кажутся стариками. Но и в сорок представление не меняется, невозможно причислить себя к ровесникам, когда речь заходит о сверстнике, думаешь о нём, как о пожилом.

А это значит, что, дожив до старости, никто не чувствует себя стариком…

барон д’Эспине. «Новейший Цицерон» (1855)

СУДЬБА

Я не понял, как родился. Не помню, зачем пошёл в школу. Не успел оглянуться, как закончил институт. Не знаю, почему женился. О ребёнке меня, правда, предупредили. Но задним числом. Я учу других, надеясь, что пойму сам. Я не знаю, что ничего не знаю. И не хочу знать! Работаю я неизвестно на кого. И неизвестно зачем. В гости хожу незнамо к кому, и ко мне приходит незнамо кто.

Заболеваю я всегда неожиданно. И, вероятно, не почувствую, как умру.

Анастас Курилко. «Меня не спросили» (1959)

ДОРОГА

К её строительству привлекают всех. Тех, кто посмышлёнее, после обучения берут инженерами, остальных — рабочими. Целыми днями на стройке кипит работа: стучат топоры и визжат пилы, а, когда дорога вгрызается в скалы, раздаются глухие взрывы.

Мы движемся со скоростью трёх метров в день. Пот льёт с нас ручьями, мы стараемся изо всех сил, и всё равно ползём, как черепахи. Строитель за свою жизнь не проходит и сотни километров. А сколько их впереди? Чтобы подхлестнуть нас, начальство иногда объявляет сроки окончания строительства, но, когда наступает этот день, сроки отодвигаются. Новички, едва поступившие к нам, верят, что увидят завершение стройки. Однако с годами их надежды тают, постоянная отсрочка кажется бесконечной, и на место несбывшихся мечтаний заступает усталость.

Куда тянут дорогу? Одни считают, на Юг, другие — на Север. Некоторые утверждают, что её цель — море, по которому можно уплыть в далёкие, дивные страны, другие говорят, что это — высокая гора, с которой можно увидеть весь мир. Есть и такие, кто полагает, что дорога никуда не ведёт, что само её строительство и является нашей главной целью. «Его затеяли, — перешёптываются они, — чтобы занять наши руки и мысли».

Но абсолютное большинство верит начальству и не задумывается о назначении дороги.

Половина строителей — женщины. Тут же, на стройке, рождаются дети — будущие рабы дороги. Женщины ревниво следят, чтобы мужья не ленились, чтобы дорога выходила ровная и гладкая, ведь по ней доставляют всё необходимое. Когда на стройке вспыхивают бунты, в снабжении случаются перебои, и это вынуждает всех, побросав оружие, снова засучить рукава.

По обочинам дороги тянутся кладбища. На ещё свежие могилы возлагают венки, но дорога неумолимо движется, и вскоре они остаются позади, превращаясь в развалины, над которыми гуляет ветер. На их каменных плитах тускнеют царапины с едва различимыми датами: время, как и всё на стройке, подчинено движению дороги. Оно измеряется вёрстами, при этом каждое событие помечает путевой столб. Иногда дорога расширяется, иногда сужается, но никогда не стоит на месте. Передают, что её старые участки упираются в непроходимые болота, на которых умерли прежние строители, так что новым пришлось начинать на голом месте. Все опасаются такой судьбы. Однако думать, что работа бессмысленна, невыносимо. Тогда обступает девственный лес с его полной чудовищ тьмою, от которой некуда деться. От ужаса строителей ограждает лишь зыбкое «доказательство от противного». «Предположим, что дорога упирается в бесконечный тупик, — повторяют они, как заклинание. — Тогда остаётся опустить руки и погрузиться в безумие — но это же так противно!» «Да-да, противно! — морщатся они, торопясь сделать вывод. — А значит, такого не может быть!»

Однако сомнения не исчезают. На каждом шагу одни предлагают свернуть направо, другие — налево. Бывает, разгораются беспорядки, победители выбирают новое руководство, как им кажется — более прозорливое. С воодушевлением взявшись за лопаты, все работают тогда с удвоенной силой, пока не обнаруживают, что, дав крюк, вернулись к исходной точке. Многие после этого решают, что дорога петляет, что она представляет собой гигантскую спираль, раскручивающуюся во все стороны. Бросив работу, такие идут назад, надеясь достичь её центра. Неизвестно, добрались ли они — никто из них не вернулся. Зато вместо них появляются те, которые выдают себя за посланников из центра. Размахивая руками, они рассказывают небылицы, из которых надеются извлечь выгоду.

Сначала им верят, затем — проклинают.

Ходят упорные слухи, будто на дороге мы не одиноки, будто другие бригады движутся нам навстречу, и, когда мы увидим их, работа закончится. Бывает, впереди слышится неясный гул, различаются фигуры, но каждый раз это оказывается миражом.

Ведёт ли куда дорога? Я задавался этим вопросом много лет. Но теперь я смертельно устал. Сидя на обочине, я безразлично смотрю вперёд, и только одна мысль не даёт мне покоя. Что, если общей для всех дороги не существует, что, если у каждого она своя, как тот единственный человек, который, быть может, ждал меня на одном из её поворотов, и мимо которого я прошёл, не заметив.

Гвидо Буззони. «Притчи и аллегории» (1948)

ВОЙНА И МИР

Со стороны это выглядит очень странно: пекутся о справедливости, превыше всего ценят человеческую жизнь, отменяют смертную казнь, а потом — раз, и мильон невинных одной бомбой!

Парфён Холостой. «Странности, к которым все привыкли» (1981)

ТВОРЧЕСТВО КАК ТОВАР

Один художник не мог завоевать признания и сходил от этого с ума. Стеллажи в его мастерской прогибались от картин, а самого — съедало неудовлетворённое тщеславие. Тогда он обратился в рекламное агентство. Там предложили сделку: ему сделают громкое имя, но всю прибыль заберёт агентство. Художник согласился. И вскоре мир узнал его — у него появились подражатели, его работы украшали модные салоны, а музеи дрались за его наброски. Художник трудился, как вол, агентство богатело, а у него по усам текло, да в рот не попало. Кончилось тем, что он стал голодать. При мысли же о баснословной цене своих работ, он кусал локти и был на грани помешательства. Обращался он и к критикам, и к коллекционерам, но те лишь разводили руками. Всех интересовали только его картины. От этого художник окончательно спятил.

Однако в сумасшедшем доме он оказался счастлив. Ему оставили краски, и врачи, прежде чем передать агентству, ставят за рисунки «пятёрки».

Рой Роллс. «Ничего личного» (1903)

ЭТИ СТРАННЫЕ ЧУЖЕЗЕМЦЫ

В Скифии много удивительного. Вместо хитона мужчины там носят штаны из козлиных шкур, напоминая издали бога Пана, а пьют кобылье молоко или кровь, делая надрез на шее лошади. Бесчисленных овец пасут у скифов козлы, которые выполняют здесь роль собак, в отсутствие пастухов защищая стадо от хищников. Местные козлы смышлёнее наших и по разуму приближаются к людям.

Архидам из Спарты. «Путешествие за край ойкумены». (IV в. до н. э.)

ОБРАТНАЯ ХРОНОЛОГИЯ

Пробивая висок, пуля вылетела из ствола. «Не задержу», — откликнулся он бармену секундой раньше, когда, протирая за стойкой стаканы, тот бросил: «Мы закрываемся». За последние дни бармен привык к посетителю, засиживающемуся допоздна. Сосредоточившись на рюмке, он в одиночестве тянул виски, лишь изредка поднимая палец, чтобы повторить. А появился он с крашеной брюнеткой, яркая помада которой странно контрастировала с заплаканными глазами и бледным, осунувшимся лицом. Они заняли дальний столик, едва освещавшийся миньоном, закурив, молча выпили по бокалу. Его рука безвольно лежала на столе, и женщина накрыла её своей. «Трогательное прощанье», — подумал бармен, уловив исходящую от них тихую грусть. Но он не слышал состоявшегося до этого разговора. «Ты не можешь так поступить! — кричала она, кусая губы. — Мы вместе уже семь лет! Я отдала тебе молодость, а теперь ты бросаешь меня! И ради чего? Ты даже не можешь объяснить толком, куда едешь! Ну, зачем тебя посылают в эти чёртовы джунгли?» Он вспомнил, как лгал ей про эпидемию среди африканцев, про долг врача, видя, что она не верит, гнул своё, убеждая, что не может отказаться. Он и сейчас только махнул рукой. Повторяться не было желания, а для правды пришлось бы многое рассказать. Да и к чему? Лишняя боль. А ещё он вспомнил, как они познакомились. Худенькая, неуклюжая, как подросток, она поступила в отделение под вечер, когда он уже осмотрел всех пациентов. «У меня что-то страшное? — испуганно сжимала она сумочку. — Только не обманывайте, доктор, ради бога, не обманывайте!» И он дал слово никогда ей не врать. Хотя врал с самого начала. А через неделю её выписали, и из больницы они пошли в церковь. Он уже был женат, неудачно, — как и все ранние браки, держащиеся на постели, его — быстро распался. Так что разводились, как чужие, и у него даже в мыслях не было рассказать о диагнозе, поставленном ему накануне. «Ты сам врач, — прятал глаза коллега. — Процесс затормозился, но ты носишь бомбу…» «Каждый носит свою смерть», — хватило у него сил усмехнуться. И натянутость пропала. Слушая, что до часа «икс» он абсолютно здоров и может дышать полной грудью, перебил: «Конец будет мучительным?» Коллега опустил глаза. А он твёрдо решил до него не доводить, и, прикрывая дверь, подумал, что очень кстати приобрёл месяцем раньше пистолет.

Яя Соверш-Турэ. «Эксперименты со временем» (1963)

КРЕСТ-НАКРЕСТ

Телефонные звонки

Элен: Алло!

Майк: Как дела?

Элен: Майк! Рада тебя слышать!

Майк: И я. Как мама?

Элен: Слава богу.

Майк: А тётушка?

Элен: Поправилась.

Майк: Я слышал, у тебя проблемы с…

Элен: Ничего, обойдётся. А что у тебя?

Майк: Хорошо. Тут провернул одно дельце… (Пауза) Элен, а почему бы нам вместе не поужинать?

Элен: О, я в восторге от этой идеи!

Майк: Тогда мой бьюик…

Элен: У тебя опять новая модель!

Майк: Жизнь не стоит на месте. Заеду за тобой в…

В разговор вторгаются

Мэри: Алло!

Джон: Как дела?

Мэри: Джон! Рада тебя слышать!

Джон: И я. Как мама?

Мэри: Слава богу.

Джон: А тётушка?

Мэри: Поправилась.

Джон: Я слышал, у тебя проблемы с…

Мэри: Ничего, обойдется. А что у тебя?

Джон: Хорошо. Тут провернул одно дельце… (Пауза) Мэри, а почему бы нам вместе не поужинать?

Мэри: О, я в восторге от этой идеи!

Джон: Тогда мой бьюик…

Мэри: У тебя опять новая модель!

Джон: Жизнь не стоит на месте. Заеду за тобой в…

Майк: Чёрт! Вы вклинились в наш разговор, повесьте трубку!

Джон: Хм… Нет, это вы мешаете!

Мэри и Элен одновременно:

Перезвони, Джон.

Перезвони, Майк.

Телефонные звонки.

Элен: Да.

Джон: Хорошо меня слышишь?

Элен: Прекрасно, милый.

Джон: В баре на углу. После работы. О. К.?

Элен: Да.

Мэри: Да.

Майк: Хорошо меня слышишь?

Мэри: Прекрасно, милый.

Майк: В баре на углу. После работы. О. К.?

Мэри: Да.

Джон: Опять вы?! Невыносимо!

Майк: Хм… Чёртова линия!

Элен и Мэри в унисон:

До встречи, дорогой!

Эжен и Сэмюэль Беккенеску. «Радиопьесы» (1962)

РЕВОЛЮЦИОНЕР

Один философ, рассуждавший о социальной справедливости и всеобщем равенстве, был рантье. Каждую неделю по четвергам он аккуратно получал деньги в банке, где перед ним всегда обслуживали одного и того же клиента, который был богаче, а в очередь за ним вставал человек беднее. К первому он испытывал такую ненависть, что едва сдерживался, чтобы не отлупить тростью, ко второму — покровительственное снисхождение. И вот однажды на него свалилось наследство. Придя вскоре в банк, он привычно занял своё место, как вдруг почувствовал, что не испытывает больше ни злости, ни снисхождения. Их сменило чувство превосходства. И философ понял, что втайне считал себя обделённым, что его мечты о мировой справедливости питала зависть, а значит, он был недостоин их.

У него хватило мужества уничтожить свои книги.

Магдалена Нойдер. «Спиной вперёд» (1897)

ГЕОГРАФИЯ СЛОВА

Когда на изнеженном Юге проповедовал Назаретянин, на суровом, как правда, Севере объявился Бурляй Тунгус. Он потеснил засиженных слизняками идолов и был проклят за то, что нарушил их поросшие мхом законы. Одни сравнивали его с северным сиянием, а другие — с водяным. Он был старше воздуха и обжигал, как лёд, ходил по болотам, как по мерзлоте, а клюквой питался с такой же жадностью, как и слухами.

«Плоть не может кланяться плоти, — учил он, взобравшись на холм, запорошенный жухлой травой, — у всех один отец — Великий Дух, и чтить родителей — значит грешить! — Тунгус был плешив, и снежинки шипели на его лысине, как на сковородке. — А разве на свете есть блуд? — надув щёки, выл он, как Северный Ветер. — Плотью нельзя согрешить, земле не осквернить неба! Воздай же земле земное, а небу — небесное…»

После таких слов Бурляя часто мазали тюленьим жиром и валяли в перьях, соединяя на его теле небесное и земное. Но он оставался неукротим. Его яловые сапоги топтали северное бездорожье, а в жилах закипала кровь, от которой пьянели комары.

«Кабан дерёт берёзу, волк — кабана, а охотник — волка, — косился он поверх косматых голов. — Так устроил Великий Дух, а быть милосердным — значит бунтовать! — Бурляй медленно жевал слова, но они разлетались по округе гагачьим пухом. — Любовь делает слабым и немощным, — доносилось в ледяной синеве, — глупый лосось нерестится в верховьях рек, где кормит медведей и орлов. Любовь, как стрела, — отвлекает свистом, а несёт смерть…»

Короткими северными днями Тунгус кочевал по пропахшим кострами чумам, меняя своё слово на мех выдры и заворачивая его в шкуру росомахи, а полярной ночью длиной в жизнь — гадал, воткнув палку в помёт. Он считал звёзды по их отблеску на белесом ягеле и видел линии судьбы также отчётливо, как оленьи тропы. Его окружал холодный, неприветливый мир, от которого глаза заволакивала ряска. К нему приходили немыми, а уходили глухими.

«Любовь — это ненависть, — распинался он в натопленном чуме, кашляя от дыма, — Великий Дух ждёт от тебя не любви, а правды!» «А разве похвала создавшему этот кусок мяса — не лицемерие? — здесь Бурляй бил себя в грудь, и кулак проваливался в густую шерсть. — Вот мои заповеди, — перечислял он, загибая пальцы и вынув тину из глаз. — Возненавидь ближнего своего, как самого себя, и возненавидь себя, как своего ближнего… — Бурляй повторял это семь раз, и от частого моргания его глаза зеленели. — А главное, возненавидь Великого Духа всем сердцем твоим, и всей душой, и всем неразумением! Отрекись от Него, как от самого себя, и перестань быть солью, которую лижут лоси!»

Постепенно Бурляй входил в раж, и тогда его за версту обходили звери, а птицы избегали пролетать над его головой.

Но ему всё было нипочём. «А молитесь так, — бесновался он, — о, Великий Дух, видим волю Твою на земле и находим её злой, а на небе — не ведаем! Моржей и пушнину забери Себе, ибо не хотим быть обязанными телом, но хотим — духом. Не прощай Себе грехов Своих, как не прощаем Тебе и мы их, и не введи нас в слепоту, но избави от лицемерия!»

У этого странного учения нашлись последователи, один из которых за бусы из тридцати моржовых клыков выдал Бурляя собранию шаманов.

— Любишь ли ты Великого Духа? — спросили его.

— Есть не могу — так ненавижу!

Его приговорили к колесованию. Он увидел в этом успех своих проповедей. Во время казни море вдруг заходило буграми, вздыбилось, буйно шлёпая о берег, стало выносить на снег клубки водорослей. «Видно, он и вправду был великим пророком!» — зашептались вокруг. С тех пор сторонники Тунгуса стали обносить лицо сложенной в горсть ладонью, будто утирали. «Учителя больше не встретишь ни среди рыб, ни среди поедающих рыбу, — гордились они, — он попрал презрением земное пребывание, искупив его ненавистью…»

Герда Салтуп. «Не библейские пророки» (1879)

СИЛЛОГИЗМ

— Все мы — люди. Сократ — смертен. Следовательно, я — Сократ!

— Но не все смертные — люди. Сократ — человек. Значит, ты — не Сократ!

— Да бог с ним, с Сократом, главное я — смертен!

Стакрат Пантелех. «Сапёр ошибается дважды» (1944)

ДАМА С СОБАЧКОЙ

Они встретились на одном южнорусском курорте. Кричали чайки, которых она кормила с руки хлебными крошками, а пудель смешно подпрыгивал, трогая лапами её узкую спину. «Я люблю вас!» — начертил он палкой на песке. «А я — нет, — дописала она, — у вас колючая борода и рыжие усы» Её «у» горбилось, как путник, а «о» кривилось, как рот новорождённого, так что учительницы, ведя за руку детей, морщились, указывая на них пальцем. Буквы смывал прилив, их, ревнуя, вытаптывала собачка, но на другой день они появлялись снова.

Недаром говорят: переписываться — всё равно, что строить дом на песке. К тому же, скоро они расстались.

Однако их строчкам суждено было развернуться в роман.

Он разыскал её в провинциальном городе — она оказалась замужем за тем, кого не стоит и упоминать, — и увёз в Москву. Вначале роман вспыхнул газетным заголовком, но потом его страницы начали желтеть, как осенние листья, а буквы — сопротивляться чтению. Молчание делалось невыносимым, а разговоры вязли на зубах. Он стал томиться, как сад за оградой, и от скуки ходить налево. «Пусть станут груди их, как волчцы, — проклинала она соперниц, — а соски, как крысиный хвост!» Её «у» сделалось сухим, как камбала, а «о» сдавленным, как в SOS.

«Твои слова, как шелест, — упрекала она, — они легче пустоты». Он оправдывался, как на Страшном Суде, зная, что приговор уже вынесен.

В Москве вместо чаек кружили вороны, которые однажды выклевали собачке глаза.

И концовка этой истории утонула в её пустых глазницах.

Любовь Модернова. «Разоблачённая классика» (1994)

ПИСАТЬ НАДО ТАК, ЧТОБЫ…

— Писать надо так, чтобы, перечитывая через годы, не было стыдно. Так, чтобы и через сто лет говорили: а ведь она была не глупа.

— Писать надо так, чтобы хорошо продавалось! А посмертная слава — как роспись в гостинице, из которой давно выбыл.

Ёсико Накамура. «Перечитывая Сэй-Сёнагон» (1947)

РАЗГОВОР С САМИМ СОБОЙ

Эйнар Озолиньш: Настоящее определяется прошедшим, чтобы его понимать, надо изучать минувшее.

Эйнар Озолиньш: Вовсе нет, настоящее определяется будущим, в нём можно разобраться только спустя время, когда оно станет прошлым, а, стало быть, на сегодняшнее надо глядеть издалека, ухватившись за стрелу времени.

Э. О.: Убедили, будущее всё расставляет по местам. Но — в обратном порядке. Знаете, кто первый устроил геноцид собственного народа? Моисей! Он не только вывел евреев из цивилизованного Египта в полудикую Палестину, но за сорок голодных лет поголовно истребил в пустыне всех ушедших, так что никто из них не увидел Обетованной. А когда обречённые на смерть обратились к золотому тельцу, лишил их последнего утешения — свободы совести.

Э. О.: Прямо скажем, пример — не комильфо. Положить столько жизней на алтарь идеи! С другой стороны, святую цель преследовал Чингисхан, величайший из миротворцев. Как гласит его Яса, монголы должны напоить коней у Последнего моря, чтобы под их властью прекратились, наконец, все войны и воцарился вечный мир.

Э. О.: Да, будущее — великий путаник! Оно, как шулер, с которым, как ни играй — останешься в дураках. Вот Донской, верный подданный Орды, поддержал законного хана против взбунтовавшегося темника. Князь просто исполнил долг. А что с ним сделала история?

Э. О.: Тс-с! Опасно связываться с мёртвыми, пока у них остаются заступники! Попробуйте заикнуться о сексуальных пристрастиях посланца Аллаха, взявшего в жёны ребёнка, или усомниться в добродетелях Христа. Но кто отомстит за Митру? Кетцалькоатля? Языческих идолов? И корни ясеня, срубленного на капище саксов, уже не вырастут! Погибшие герои, растеряв приверженцев на историческом пути, умирают вторично — как символы.

Э. О.: Да, горе павшим, у которых не сыщется защитников! Их имена растопчут, могилы осквернят. Род человеческий отличается не только каннибализмом, но и некрофагией.

Э.О. (шепчет на ухо): По секрету: у нас нет уважения к чужим гробам, потому что мы не доверяем даже себе…

Эйнар Озолиньш. «Энциклопедия моих заблуждений» (1983)

ПРЕДАННОСТЬ

Модэ, сын гуннского хана, задумал убить отца. Однажды он вывел перед воинами своего любимого скакуна. «Стреляйте в него!» — приказал он. Зазвенели тетивы, а тех, кто отказался подчиниться, Модэ тут же казнил. В другой раз он вывел из шатра свою молодую жену. «Стреляйте в неё!», — крикнул он лучникам. И снова казнил ослушавшихся. Когда же на облавной охоте он встретил отца, ему достаточно было указать на него кривой саблей — и тот покрылся стрелами, как дикобраз.

У-ди. «Легенды времён династии Хань» (III в.)

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Как отличить реальность от вымысла? Как отделить историю, которая встречается в других книгах, от существующих лишь в этой? И как догадаться, что в списке она — последняя?

Примечания

1

Истории простого народа (араб.)

2

Книга о книгах (араб.)

3

О мёртвых либо хорошо, либо ничего! (лат.)

4

Kinder, Kuche, Kirche, Kleider — Дети, Кухня, Церковь, Наряды. (нем.)

Content

Иван Зорин «Вечность мига: роман двухсот авторов»

ПРЕДИСЛОВИЕ

НЕОСТОРОЖНАЯ МЫСЛЬ

ДЕЛО СЛУЧАЯ

РАННИЕ НАКЛОННОСТИ

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ЗА НАМИ

ЛИКИ ПРОГРЕССА

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ИСТОРИИ

ПОСЛЕДНЯЯ КАПЛЯ

ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

ЧЕЛОВЕК — МЕРИЛО ВСЕГО

СМЕРТЬ ПРАВОЗАЩИТНИКА

ЮМОР ВИСЕЛЬНИКА

СЕБЕ ВО ВРЕД

ПСИХОЛОГИЯ ЦИФР

ЧЕТВЁРТАЯ ВЛАСТЬ

СКАЗАНО — СДЕЛАНО

«УМОМ РОССИЮ НЕ ПОНЯТЬ…»

ИЗОЩРЁННЫЕ КОЗНИ

ГОЛЫЙ КОРОЛЬ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

УЧЕНИЕ — СВЕТ!

ДУМАТЬ ПОЗИТИВНО

ЛИЧНЫЕ МОТИВЫ

МУДРОСТЬ ПРОСТОДУШИЯ

НАХОДЧИВОСТЬ

АБСОЛЮТНАЯ ИСТИНА

РЕКВИЕМ ПО ХУДОЖНИКУ

ЛЮДИ И ЗВЕРИ

ОСНОВНОЙ ВОПРОС ФИЛОСОФИИ

СТРАШНАЯ МЕСТЬ

ФАТА МОРГАНА

ДИАЛОГИ НА КУХНЕ

ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ

ЛЮБОВЬ К ЖИЗНИ

ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НАРОДА

ТЕЛО, ПОГРУЖЁННОЕ В ЖИДКОСТЬ

ВСЁ И ЕЩЁ ПОЛОВИНА

О ПОЛЬЗЕ КНИГ

БЕССОННИЦА

ДВОЙНОЕ ДНО

МУЖСКОЕ ВОСПИТАНИЕ

АЛЬТЕРНАТИВА

ДРУГОЙ, ТОТ ЖЕ САМЫЙ

ВСЕ ТАМ БУДЕМ

ОТ ПРОТИВНОГО

ПЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ

МНОГО ШУМА ИЗ-ЗА ЛЮБВИ

УЛЫБКИ РЕЗАК-БЕЯ

ИСТИНА — В СЛОВАХ!

ДРУГОЕ КИНО

КАЗУС

ВСЕЛЕННЫЕ ИЗ РУКАВА

ЛЮБОВЬ

ЧТО ВРЕМЯ, ЧТО ПРОСТРАНСТВО

ДЕЛО В ПОДХОДЕ

ЛЕГЕНДА ОБ ОТВЕРЖЕННОМ АПОСТОЛЕ

ОКНО В ЛИТЕРАТУ. РУ

ХИРОМАНТИЯ В ЦИФРАХ

ДУША НАРОДА

ЗАБВЕНИЕ

УДЕЛ БОГОМАЗА

НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ ВЕЩЕЙ

ТЫСЯЧА И ОДНА МОСКВА

ФИЛОСОФЫ

ЦИВИЛИЗАЦИЯ В УПАКОВКЕ

МОЛОДО — ЗЕЛЕНО

ШКОЛА МУДРОСТИ

СНЫ

МУКИ ЛЮБВИ

НЕПРЕХОДЯЩИЕ НАСТАВЛЕНИЯ

УНИВЕРСИТЕТ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

ГЛУХАРИ

В ОДНУ ВОДУ ДВАЖДЫ

КАПРИЗЫ ИСТОРИИ

СТРАШНЫЙ СОН СТАЛИНА

ЛИТЕРАТУРНЫЕ РАССЛЕДОВАНИЯ

ИСТИНЫ И ТОЛКОВАНИЯ

ИСКУССТВО КАК ОНО ЕСТЬ

РОЛИ НЕ ВЫБИРАЮТ

ИНТЕРВЬЮ

ПРИЧУДЫ ЛЮБВИ

КАК МИР СОШЁЛ С УМА

УВЕРЕННОСТЬ

КОШМАР БИРЖЕВОГО МАКЛЕРА

ПОВОРОТ

БЕСКОНЕЧНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

ЧЬЯ ВЛАСТЬ, ТОГО И РЕЛИГИЯ

ТАЙНА МИРА

СЛЕД

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ТИТУЛА

ТАЙНА ИМЕНИ

КАК СОЙТИ С УМА НЕЗАМЕТНО И ТИХО

ИСПРАВЛЕННОМУ ВЕРИТЬ

ПРИЗНАНИЕ

РАДОСТЬ МАЛЫХ, ГРУСТЬ ВЕЛИКИХ

ОХОТНИК В КАПКАНЕ

ЗЕРКАЛО

ЭГОИЗМ

РОМАН С ПРОДОЛЖЕНИЕМ

НЕ ЗНАЕШЬ, ГДЕ НАЙДЁШЬ…

ЗЕМЛЯ ДЕРЖИТСЯ НА АВТОРИТЕТАХ

ОБМАНУТАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

КРОВЬ — НЕ ВОДИЦА!

СУДЬБА БУНТАРЯ

МИЛОСЕРДИЕ

ОЧЕРКИ ВЗРОСЛЕНИЯ

РУССКИЙ ХАРАКТЕР

ЕСЛИ БЫ МОЛОДОСТЬ ЗНАЛА, А СТАРОСТЬ МОГЛА

НЕВЫСТРАДАННЫЕ ПАРАЛЛЕЛИ

МОНОЛОГ ПОДКИДЫША

УДИВЛЕНИЕ

БЕГСТВО

ДЗЭН И СОБАЧНИК

ЧЁТКИ ИСТОРИИ

СВОЯ ПРАВДА

НА ВЕСЬ ОКТЕТ ОДИН ОТВЕТ!

ОТКРОВЕНИЕ ОТКРОВЕНИЯ

У КАЖДОГО СВОЙ ХЛЕБ

ПРАВДА О ГУБЕРНАТОРЕ

ПЛОДЫ БОГОСЛОВИЯ

НАДВОРНАЯ ПРОПОВЕДЬ

КАЛИФЫ НА ЧАС

ПЕРЕВОДНЫЕ КАРТИНКИ

НАУЧНЫЙ СУБЪЕКТИВИЗМ

НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТЬ УБЕЖДЕНИЯ

КУЛЬТ МЁРТВЫХ

НАКАЗАНИЕ ЧЕРЕЗ НАГРАДУ

ОСЛЕПЛЕНИЕ

ПЕТЛЯ ЖИЗНИ

ГЕРОЙ

РЕЧИ БЕЗ СЛОВ

БЛИЗОСТЬ

МЕЖ ДВУХ ЗЕРКАЛ

НА МОГИЛЬНОМ КАМНЕ

КАКИН И ЛАВЕЛЬ

ОТ ЛИЦА ПОТЕРПЕВШЕЙ

ИНЕРЦИЯ ЖИЗНИ

МЁРТВЫЕ ГЛАЗА РАЗЛУКИ

ВРЕМЯ И МЕСТО

СТАРАЯ ИСТИНА

КОГДА ПОДВЕРНУЛСЯ СЛУЧАЙ

ТОСКА ПО УТРАЧЕННОМУ СМЫСЛУ

БЛАГОРОДНЫЙ МУЖ

ПРАВИЛА ХОРОШЕГО ТОНА

ВОЙНА

ЖИЗНЬ — ТЕАТР

КЛАДБИЩЕНСКИЙ ДИАЛОГ

ОПРОВЕРЖЕНИЕ МЕТАФОРЫ

ГДЕ РОДИЛСЯ, ТАМ И ПРИГОДИЛСЯ

ЖЕНСКОЕ СЕРДЦЕ

РАКУРСЫ ВРЕМЕНИ

ВКУС ПОНЕДЕЛЬНИКА

ТАЛАНТ НЕ ВЫБИРАЕТ

ГРАНИЦЫ СОСТРАДАНИЯ

ОТЦЫ И ДЕТИ

ГОЛОД И СУБОРДИНАЦИЯ

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ БАРЬЕРЫ

ДНИ РОЖДЕНИЯ

ВТОРОЕ ИМЯ

ОПЫТЫ ГИЛЬОТИНЫ

СЛЕПОТА НАСТОЯЩЕГО

ТРИ СЕСТРЫ

УПРЯМСТВО

НА ЛЫЖНЕ

ЧУДО ИЗ ЧУДЕС

СЕСТРА ТАЛАНТА

РАЗОЧАРОВАННЫЙ ДЕМИУРГ

ЖЕРТВА ФАМИЛИИ

БЕЗ КОМПЛЕКСОВ

СОЛО ДЛЯ СОМНАМБУЛЫ

НА СВОЁМ ЯЗЫКЕ

ЛИТЕРАТУРА РАЗВИВАЕТСЯ?

ОПЫТ САМОУБИЙЦ

В ЧУЖОМ ПИРУ ПОХМЕЛЬЕ

СТАРОСТЬ, КАК ОНА ЕСТЬ

ПОВОДЫРЬ

«ПЕЩЕРА» ДЖОНА БРАСТА

БОГ ИЗ МАШИНЫ

ДЕТИ, КУХНЯ, ЦЕРКОВЬ

СЮЖЕТ

НИКТО НЕ ЗАБЫТ

ИДЕАЛЬНАЯ ПАРА

СО СВОЕЙ КОЛОКОЛЬНИ

СВЯТЫЕ И ГРЕШНЫЕ

ЖИЗНЬ — СОН

ЧТО НА РОДУ НАПИСАНО

РЕВОЛЮЦИЯ В АМЕРИКЕ

ВНУШЁННЫЙ БОГ

НАСЛЕДНИКИ ВЕЛИКОГО МИФА

ЧУДА НЕ УТАИТЬ

ИГРА

ПРОГРЕССИЯ ПОКОЙНИКОВ

КРОВАВОЕ ВРЕМЯ

О СТАРОСТИ

СУДЬБА

ДОРОГА

ВОЙНА И МИР

ТВОРЧЕСТВО КАК ТОВАР

ЭТИ СТРАННЫЕ ЧУЖЕЗЕМЦЫ

ОБРАТНАЯ ХРОНОЛОГИЯ

КРЕСТ-НАКРЕСТ

РЕВОЛЮЦИОНЕР

ГЕОГРАФИЯ СЛОВА

СИЛЛОГИЗМ

ДАМА С СОБАЧКОЙ

ПИСАТЬ НАДО ТАК, ЧТОБЫ…

РАЗГОВОР С САМИМ СОБОЙ

ПРЕДАННОСТЬ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания