Тони Хоукс

С холодильником по Ирландии: «Гиннеса» много не бывает

От автора

Все события, описанные в этой книге, произошли на самом деле, а все упомянутые герои действительно существуют. Я воспользовался настоящими именами, за одним или двумя исключениями, где, из уважения к личной жизни человека, я окрестил его по-другому. Я хотел бы выразить искреннюю благодарность всем, кто помогал мне в подготовке к публикации этой книги, и в не меньшей степени тем героям, о которых написал. Надеюсь, я никого не обидел.

Пролог

Вообще-то я не спорщик. Однако страницы этой книги свидетельствуют об обратном. Да и появились они на свет только благодаря спору.

Вообще-то я не пью. Но участие в споре, благодаря которому появилась эта книга, свидетельствует об обратном. Потому что спорил я, будучи мертвецки пьяным.

Все, что вы прочтете далее, — дань уважения тому, чего можно достичь после дикой ночной попойки.

Глава 1

Если бы только

В 1989 году я впервые побывал в Ирландии. Не знаю, почему я так долго не мог туда съездить. Какие-то уголки мира стремишься увидеть поскорее, а какие-то ждут, пока тебя не забросит туда судьба.

Отправиться на Изумрудный остров меня заставила отвратительно написанная песня. Один мой ирландский приятель из Лондона, Шеймас, упросил меня сочинить для него и его товарища Тима песню, которую они исполнили бы на международном музыкальном конкурсе, ежегодно проходившем в его родном городе. Выход в финал, как объяснил он, стал бы лишь формальностью, если бы я согласился пошутить на сцене перед публикой минут двадцать, пока не появится жюри. Шеймас хотел исполнить какую-нибудь смешную песню и попросил меня придумать что-нибудь такое, что «выделило бы» его на фоне остальных занудных выступлений. На самом деле его выделило бы строгое соответствие нормальным стандартам.

Песня, которую я написал, называлась «Я бы хотел попить чайку с Бэтмэном». Это сейчас я считаю себя успешным автором песен (несмотря на единственный коммерческий успех однодневного хита под названием «Заикающийся рэп» в исполнении «Моррис-Майнор-энд-Де-Мэджорс»[1]), но эта песня была, как бы выразиться поточнее, слабовата. К их чести, Шеймас и Тим придумали настоящее представление под стать песне.

Их выдающуюся задумку в лучшем случае можно было расценить как нечто сюрреалистическое, а в худшем — позорное. Они оделись в костюмы Бэтмэна и Робина. По крайней мере, им так казалось, но ограниченный бюджет на костюмы вывел их на сцену в позаимствованных у кого-то блестящих колготках и профессорских мантиях, выступавших в роли плащей. Они были похожи на маленьких мальчиков, приведенных участвовать в конкурсе на лучший маскарадный костюм родителями, которым на все наплевать. Шеймас выглядел совершенно невозмутимым, его теория комического подразумевала, что если у тебя эпатажный прикид, этого уже достаточно. А затем его посетила шикарная идея — они оба будут держать в руках по чайнику.

Отдадим должное его смелости, ведь он выступал перед родным городом и всеми, с кем он вырос. Друзья, семья, учителя, лавочники, бармены, пьяницы и священники — все болели за него. Для того, кто собирался жестоко уронить себя в чужих глазах — а Шеймас совершенно определенно собирался это сделать, — трудно представить себе толпу, реакция которой была бы более бурной.

Шеймас и Тим вышли на главную сцену. Публика изумленно ахнула. Никто и предположить не мог, что перед ними Бэтмэн и Робин, и потому всех несколько смутило смелое цветовое решение костюмов и странное сочетание колготок и кухонной утвари.

Я наблюдал за происходящим из-за кулис, впервые испытывая непривычно смешанные чувства удивления и дискомфорта, и видел по лицам обоих участников, что их собственная вера в выбор костюмов угасала с каждой секундой промедления. К счастью, недоумение потонуло в нетерпеливых аплодисментах. Дирижер поймал взгляд наших супергероев, и те кивнули в подтверждение того, что готовы. Оркестр заиграл. Музыкальное вступление закончилось, однако ни Тим, ни Шеймас петь не начали. Они с укором смотрели друг на друга. Перенервничав, один из них пропустил свою партию. Кто-то рядом со мной осмелился прыснуть со смеха, закрыв лицо руками. Шеймас, человек импульсивный, вышел вперед и начал подавать дирижеру знаки, чтобы оркестр перестал играть. Поразительно, но дирижер его игнорировал. Он делал вид, что не замечает исступленных сигналов Шеймаса. Боже мой, насколько плохим должно было быть его зрение! Можно ли не заметить разноцветного крестоносца в плаще, размахивающего руками и гневно потрясающего чайником?

Дирижер был сосредоточен и отрешен так, как большинство из нас может только мечтать. У него впереди был долгий вечер, и он собирался пройти через конфуз как можно скорее. Останавливаться и играть с начала для каких-то психов не входило в его планы, даже если это был «добрый старина Шеймас», живущий дальше по улице. И поэтому с непреклонностью генерала времен Первой мировой войны он упрямо не поднимал головы, а оркестр продолжал играть.

Время замерло. Я даже не могу представить, сколько времени прошло до момента, когда Шеймас оставил яростную жестикуляцию, пнул Тима, и они оба начали петь. Вот честно, не могу вспомнить, насколько плохо они исполнили песню. Да и какая разница? Аудитория аплодировала, они выиграли приз за «Самое веселое выступление», и тогда меня впервые очаровала Ирландия.

Помимо катастрофы на музыкальном конкурсе, был еще один инцидент, который запечатлел эту первую поездку в Ирландию в моей памяти. Когда я прибыл в аэропорт Дублина, меня встретил старый друг Шеймаса Киеран. Он повез меня в Каван. Мы ехали на север и обсуждали перспективы шоу Бэтмэна и Робина (Киеран крайне сдержанно отзывался об этом, и позже я понял, почему, узнав, что он бывал на репетициях), когда я заметил на обочине человека, пытающегося поймать машину. Я присмотрелся, что естественно, когда видишь голосующих, чтобы за долю секунды оценить их внешность и решить, насколько подходящим попутчиком они могут оказаться. Это был странный тип. Очень странный. У него с собой было кое-что, на что он облокачивался. Холодильник. Этот парень голосовал с холодильником.

— Киеран, парень с холодильником хочет поймать машину?

— Да, видимо.

В тоне Киерана не было ничего, что хоть как-то походило бы на удивление. Я, очевидно, оказался в стране, где понятие «эксцентричный» включало в себя больше, чем я привык думать.

Прошли годы (всегда хотел написать эту фразу). Музыкальный конкурс стал анекдотом, который разряжал атмосферу на званых ужинах приблизительно раз в два года, и упоминание об автостопщике с холодильником всегда сопровождало его в качестве эпилога. Не знаю, почему, но образ этого человека с большим белым другом оставил неизгладимый след в моей памяти. Я все еще видел его у дороги, и на его лице было некое выражение предельной уверенности в том, что наличие холодильника ни в коем случае не умаляет его шансы поймать машину. Порой я начинал Думать, что это плод моего воображения, но нет, Киеран тоже был свидетелем чуда.

Если бы не Киеран, я бы позволил своему воображению развить образ Человека-с-Холодильником в некое подобие духовного откровения; в видение, в ангела, который мне явился как символ оптимизма в суровом циничном мире. Я мог бы быть апостолом, который разносил бы весть о том, что все мы можем транспортировать нашу ношу по жизни с легкостью «Человека-с-Холодильником», если только поверим в то, что наш ближний остановится и поможет на нашем пути. Я мог бы раздавать листовки у железнодорожных станций и организовывать собрания, постоянно набирая последователей и приверженцев утопии, в которой, открывая дверцу, ты видишь свет, озаривший твои продукты и весь чудный мир.

Либо я просто мог бы взять себя в руки.

Именно так я и сделал. История с холодильником была забыта, загнана в глубины моего разума, где скрывалось весьма незначительное число умозаключений. Однако чрезмерное употребление алкоголя снова вывело ее на поверхность.

Это произошло на ужине с друзьями в Брайтоне. Вина было выпито немало, и атмосфера была, скажем так, оживленная. Около полуночи присутствующие занялись обсуждением достоинств нового холодильника, который купил Кевин, а затем, после множества разговоров на другие темы, наше сбитое с толку внимание переключилось на поездку в Ирландию, которую Кевин планировал. Это сочетание привело к торжественному возрождению моей истории об автостопщике с холодильником, которую я изложил гостям длинной вязью едва произносимых слов. Ответ Кевина был однозначным.

— Чушь собачья!

— Это не чушь, — воспротивился я.

Я надеялся, что ответ его убедит, но дальше — больше.

— Чушь! Никто и никогда не подвезет парня с холодильником.

— В Ирландии подвезут, это волшебная страна.

— Волшебная! Тогда моя задница тоже волшебная!

Я пропустил это мимо ушей. Умудренный опытом, я знал, что, когда кто-то упоминает свою волшебную задницу, продолжать разумный и взвешенный спор не входит в его планы.

Проснувшись в состоянии, которое служило напоминанием о прошедшей ночи, я нашел у кровати записку:

Настоящим удостоверяю, что ставлю сто фунтов на то, что Тони Хоукс не сможет объехать Ирландию автостопом с холодильником за один календарный месяц.

Затем следовала подпись Кевина, а ниже — неразборчивые каракули, которые, похоже, были моими.

Так было заключено пари.

Нет смысла притворяться, что мне бросили в лицо перчатку и на кону стояла моя честь, если бы я ее не поднял и не принял брошенный мне вызов. Я был пьян, как и Кевин, а если бы люди держали свое слово, сказанное в таком состоянии, то мы все были бы трагическими героями, запутавшимися в своих ничтожных жребиях, навлеченных на нас нашими же опрометчивыми словами. Я бы все еще встречался с Элисон Уилкокс, которой, как я как-то, будучи подростком и перебрав пива, ляпнул в разгар романа на одну ночь, что «готов любить ее вечно». С трудом могу представить нас сейчас вместе: ипотека, дети и «форд мондео», учитывая, что единственным, что нас действительно объединяло, была полная невозможность вспомнить наутро имена друг друга.

На самом деле, когда я наконец набрал номер Кевина, у него были крайне смутные воспоминания обо всей этой печальной саге. И меньше всего он собирался заставлять меня сделать то, о чем едва ли мог вспомнить. Так почему же спустя месяц я стал серьезно рассматривать возможность принять вызов? В этом не было никакой необходимости, абсолютно никакой, и все же я изучал карту Ирландии и пытался рассчитать расстояние поездки в оба конца по побережью. Увы, меня поразила болезнь, которую психоаналитики называют синдромом ХСКГ[2].

Естественно, логика, принятая теми, кто страдает синдромом ХСКГ, небезупречна и легко может быть разрушена. Я могу продемонстрировать, насколько это просто, в коротком разговоре с альпинистом (альпинисты, вероятно, чаще других страдают от этого феномена):

— Почему в суровых условиях альпийской зимы вы пытаетесь покорить крутой и опасный северо-восточный склон ужасного Маттерхорна?

— Потому что он есть.

— Но есть же еще тапочки и пульт к телевизору!

Что и требовалось доказать.

Зачем подвергать себя лишениям и хождению по мукам, когда можно выбрать хождение по магазинам с небольшими передышками на лавочке? Зачем что-то разведывать, когда можно навести порядок там, где ты пребываешь? Зачем совершать одиночное плавание, когда можно почитать в одиночестве книжку, идти пешком, когда можно взять такси, спускаться по веревке, когда можно пойти по лестнице, стоять, когда можно сидеть, или слушать великие хиты Нила Седаки, когда можно жить собственной жизнью?!

И не надо притворяться, что синдром ХСКГ — редкое явление, потому что мы все знаем кого-нибудь, кто им болен. Кто-то из коллег, его брат или кто-то в классе аэробики непременно бегал марафон. Двадцать шесть миль. Двадцать шесть бесцельных миль. И знаете ли вы хоть кого-нибудь, кому это понравилось? Конечно же, нет. Они могут говорить, что им понравилось, но это будет наглая ложь. Жизнь полна загадок, сомнений и необъяснимого, но, если в этом мире можно быть хоть в чем-то уверенным, так это в том, что пробежка на двадцать шесть миль — вовсе не развлечение.

Кажется, один американец как-то изрек: «Если голова болит — значит, она есть». Хочется думать, как было бы здорово, если бы, едва он произнес эти слова, кто-нибудь как следует треснул его по голове, чтобы доказать правоту его слов.

Так что я был введен в заблуждение, как марафонец, а может, даже еще хуже. То, что я задумал, не поддавалось никакой логике. Я сидел допоздна, взвешивая все «за» и «против». Что ж, «против» с легкостью побеждали, однако порой мне удавалось вообразить, насколько все это заманчиво. Приключения, неизведанное, возможность сделать что-то, чего никто никогда раньше не делал. Ух ты! Что-то, чего никто никогда раньше не делал — об этом большинство из нас может только мечтать!

Если вы не в курсе, какие расстояния люди готовы преодолеть, чтобы отличиться от своих соплеменников, в следующий раз, когда у вас выдастся пара-тройка минут в читальном зале, полистайте «Книгу рекордов Гиннеса». Именно этим я и занялся как-то утром — проверкой достижений в разделах «Холодильники» и «Автостоп», просто чтобы убедиться, что путешествие «а-ля Ирландия с холодильником» еще не совершил с успехом какой-нибудь семнадцатилетний студент биологического факультета из Шеффилда. Изыскания принесли облегчение, когда я выяснил, что никто не совершал этого, однако вы не поверите в то, что другие уже совершили.

Акира Мацусима из Японии проехал на одноколесном велосипеде 5244 км из Ньюпорта, штат Орегон, в Вашингтон, округ Колумбия, с 10 июля по 22 августа 1992 года. Впечатляет, учитывая, что большинство из нас будут вне себя от радости, если проедут из одного конца комнаты в другой.

Однако успех Акиры затмил еще один честолюбивый велосипедист, Ашрита Фурман из США, который хотел установить собственный рекорд езды на одном колесе, но подумал, что не сможет превзойти в мастерстве японца. И что же делать? Конечно же — это очевидно, разве нет? Начать тренироваться ездить на одноколесном велосипеде задом наперед.

Ашрита Фурман из США проехал 85,5 км задом наперед по Форест-парку в Куинсе, США, 16 сентября 1994 года.

Что ж, надеюсь, родители им гордятся. До чего же бесценный навык получил их сын! Дальнейшее изучение этой наидичайшей книги выявило, что Ашрита был одним из многих, кто придерживался направления научной мысли, которое гласит: если не можешь установить мировой рекорд, двигаясь вперед, то лучший способ добиться своего — двигаться задом.

Тимоти Бадина по прозвищу Бад быстрее всех пробежал марафон задом наперед — за 3 часа 53 минуты и 17 секунд — в Толидо, штат Огайо, 24 апреля 1994 года.

Я проверил, не попал ли Тимоти Бадина по прозвищу Бад заодно в раздел «Самый большой придурок», но, к моему разочарованию, оказалось, что нет. Что ж, тогда мои поздравления члену парламента от консервативной партии Эдварду Ли.

До того как вернуть книгу на полку, я пробежал все страницы в поисках раздела «Самые неудачные попытки попасть в книгу рекордов Гиннеса», в надежде увидеть что-нибудь вроде:

Самое большое количество съеденного сыра при силе ветра 8 баллов.

Наибольшее число лет в попытках каждое утро напугать почтальона.

Самые прозрачные уши.

Самый большой кусок дерева, окрашенный карандашом.

Самая широкая собака.

Самая длинная рыба.

Самые маленькие плавки.

Но, увы, ничего такого я не нашел. Надеюсь, когда-нибудь издательство поумнеет и введет подобную категорию.

Что ж, благодаря стараниям Ашриты Фурмана, Тимоти Бада и компании, я смог сделать вывод, что мой замысел был вполне разумным, так как большую часть времени я собирался двигаться в направлении, известном как «вперед». Радуясь тому, что я все-таки не спятил (на самом деле я был так счастлив, что плясал джигу и орал во весь голос песни на Хай-стрит), я рассмотрел еще один фактор, оказавший влияние на процесс принятия решения. Это сожаление.

Мне вспомнилось, что Найджел Уокер как-то сказал: «Есть три слова, которые я не хотел бы произнести в старости, и это: „Если бы только…“» Если бы только. У всех нас есть свои «если бы только». Если бы только я лучше учился, если бы только я ходил на те уроки музыки, если бы только я заговорил с той девушкой на автобусной остановке, если бы только я не заговорил с той девушкой на автобусной остановке, если бы только я вспомнил имя Элисон Уилкокс наутро.

Найджел Уокер — валлиец, бывший участник олимпийских игр по бегу с барьерами, который бросил легкую атлетику и стал игроком регби международного класса. Как-то мне выпала честь познакомиться с ним на одном корпоративном рауте, который я вел, и он рассказал о своей жизни с точки зрения «необходимости приспосабливаться». Немногие могли бы рассуждать на эту тему с большим знанием дела. Его речь сопровождалась видеоклипами о его спортивных достижениях и одной спортивной неудаче. Олимпийский забег с препятствиями на 110 м в 1984 году. Полуфинал и кульминация четырех лет напряженных, утомительных и порой суровых тренировок. Найджел показывал ролик с забегом, и все мы в ужасе смотрели, как ногой он зацепил седьмой барьер и рухнул на землю. В тот миг все присутствующие прочувствовали разочарование Найджела. Это внезапное крушение мечты, к осуществлению которой он так долго шел, и стремление к славе были жестоко оборваны болью, душевной и физической.

Найджел остановил ролик и улыбнулся. (Должно быть, он тренировался несколько лет, чтобы это исполнить). «Ну, и что дальше?», — спросил он, типично, по-валлийски, недоговаривая. И объяснил, что хотя и подумывал о смене карьеры в тот не самый удачный период, но понял, что должен уйти в регби, лишь когда не прошел олимпийскую квалификацию 1992 года. Друзья и коллеги отговаривали, но он настоял на своем, не в самую последнюю очередь потому, что не хотел бы в старости произнести: «Если бы я только серьезно занялся регби».

Ролики, которые последовали за этим, были еще более впечатляющими. Это была подборка великолепных попыток Найджела выступать за Уэльс на международных матчах, и она оставила аудиторию в таком приподнятом настроении, которого я никогда прежде не видел. Но беспокоиться не стоило — спич генерального директора «Корпоративная реструктуризация на внутреннем рынке» очень скоро вывел всех из этого состояния.

Однако до того как гендиректор гордо зашагал к помосту и приступил к своему выступлению, которое убило все чувства преобразившейся аудитории, меня попросили пройти к Найджелу на сцену и провести короткое интервью. И я просто не мог удержаться и не спросить:

— Найджел, был ли момент, когда ты думал, лежа ничком на олимпийском треке рядом с опрокинутым барьером и разодранными коленями: «Если бы только я подпрыгнул немного выше…»?

Глава 2

Принц и кокос

Конечно, вопрос, заданный мною Найджелу, был немного жесток, но смех, который он вызвал, меня оправдал. (По крайней мере, в моей книге.) Найджел даже посмеялся со всеми, ведь прошло достаточно времени с того кошмара 1984 года. И, несмотря на то, что я пошутил на эту тему, на самом деле я считал, что Найджел воплощал собой первоклассный подход к жизни. Мне понравилась идея сделать все возможное, чтобы свести к минимуму вероятность произнести в старости «если бы только».

Скрытый смысл моего вопроса (если принять, что он там был) состоял в том, чтобы показать, что «если бы только» неизбежны, это неотъемлемая часть жизни. Если бы только тот самолет не упал, если бы только тот вулкан не взорвался, если бы только я не наступил в собачьи какашки. А идея в том, чтобы быть хозяевами своей жизни в той степени, в которой нам это доступно, и принимать все превратности судьбы с иронической улыбкой. Мы не должны упускать свой шанс. Только дурак пройдет мимо тех великолепных возможностей, которые предлагает ему жизнь. И именно так я оказался в супермаркете электроники в поисках холодильника тоже мои, на рынке есть поразительные модели!

Даррен был чрезвычайно внимателен. Я знал, что его зовут Даррен, потому что на его бейдже было написано «Даррен», а ниже — «Я здесь, чтобы вам помочь». Ему, должно быть, было около двадцати, а то и меньше, и он нервно потел. Галстук на нем был завязан неаккуратно и надет с явным нежеланием. Форма компании — голубой свитер и брюки в тон — едва ли говорила о корпоративном успехе, если принять за образец Даррена. Для него «стиль» был просто словом в словаре между «сопение» и «ступор». Весь его вид говорил о том, что он работает здесь не потому, что среди всех остальных он гений, когда дело касается продажи электротоваров, а потому что за это его ждет невероятно мизерное почасовое жалование.

Мы рассматривали холодильники. Белая масса занимала весь угол супермаркета. Кто сказал, что выбор — это хорошо? Столь широкий выбор никак не мог сделать жизнь проще, он только мог, можете быть уверены, превратить жизнь Даррена в жуткий кошмар.

— Что именно вы ищете? — тихо спросил он.

В том-то и проблема. Что требуется от холодильника? И нельзя просто ответить:

— Ну, я ищу такой, чтобы охлаждал продукты.

Какие еще соображения? Это ведь не то, что покупать машину? Я не могу выразить пожелание об автоматической коробке передач или гидроусилителе руля или обсудить цвет. Все холодильники в этом магазине были белыми. Девственно белыми. Поэтому, отказавшись от непринужденного ответа, вроде «Знаете, Даррен, я ищу светло-голубой», я попробовал так:

— Какая у вас самая легкая модель?

Даррен побледнел. Пройденный им краткий тренинг никак не мог подготовить его к такому вопросу.

— Самая легкая?

— Да, легкая.

— Но… Вы собираетесь его часто двигать?

— Да, можно и так сказать.

В тот день я ничего не купил. Даррен тут ни при чем. На самом деле его демонстративное невежество в области «всех этих холодильников» вызвало во мне большую симпатию к этому парню. Мне не хотелось бы слушать технические термины — требовались именно те фразы, которыми мы обменялись с Дарреном.

Тони: — О, а этот на пятьдесят фунтов дороже, он, наверное, лучше.

Даррен: — Да, наверное.

Даррен считал, что клиент всегда прав. Соответственно для него это означало, что сам он практически всегда неправ. Но я ничего не купил, потому что не хотел, чтобы меня заманили ширпотребом, который бедные продавцы обязаны втюхать. Убедив вас совершить покупку рассказами о том, какой это практичный и надежный товар, они приступают к уговорам подписать гарантию, утверждая, какой это непрактичный и ненадежный товар. Продавцам непросто преуспеть, и мне не хотелось, чтобы Даррен даже начинал. Я слишком ему симпатизировал.

Кроме того, до того, как что-то покупать, я хотел обсудить этот вопрос с Кевином. Я хотел купить маленький холодильник, который бы не превышал размерами двух квадратных футов, потому что такой холодильник можно положить на заднее сиденье седана, что значительно увеличило бы мои шансы поймать машину. Что ж, тот автостопщик, образ которого стоял у меня перед глазами все эти годы, имел мужество предпринять свою авантюру с крупным холодильником, у которого сверху была морозильная камера, но есть вероятность, что он просто катил его по дороге и не собирался совершать путешествие такого размаха, как мое.

Переговоры прошли проще, чем я ожидал. Как выяснилось, Кевин даже не мог себе представить, что я окажусь и начну все планировать, так что он с легкостью согласился мне помочь. На самом деле, как и ожидалось, в отношении исхода спора он был уверен в своей правоте.

— Размер не имеет значения, — хмыкнул он.

Лично я так никогда не считал. Насколько я могу судить, люди, которые говорят, что размер не имеет значения, недостаточно широко мыслят, чтобы признать свою неправоту. Кевин назвал одно условие. Бросив взгляд на карту, он настоял на том, чтобы мое путешествие включало поездку на остров Тори на крайнем северо-западе Ирландии, на остров Кейп-Клир на крайнем юго-западе и в Уэксфорд на самом юге. В остальном я мог выбирать любой маршрут, который показался бы мне подходящим, учитывая, что я должен был передвигаться автостопом. С холодильником. Мне даже разрешили проехать на автобусе первые несколько миль от Дублина и приняли мои доводы по поводу того, что Северная Ирландия должна быть исключена, так как там у меня налицо все шансы быть принятым за террориста с бомбой в холодильнике. Непросто определить цену пари, ради которого стоит рисковать своей жизнью, но, по-моему, 100 фунтов — маловато.

Было бы глупо отправляться в подобное путешествие без тщательно продуманного плана, однако, учитывая всю странность этого мероприятия, даже небольшая подготовка лишила бы предстоящее событие духа приключений. Поэтому я подумал, что лучшее, что я могу сделать за неделю до начала поездки, — перекрыть доступ в свой разум реальности, которая меня ждала. Несмотря на то, что я много говорил об этом путешествии и услышал немало добрых слов от друзей и коллег, которые испытывали мучительное восхищение тем, что им казалось романтической причудой, когда дело доходило до изучения основ логистики, я быстро находил другие, более интересные занятия. Я вел себя как любой приличный школьник: собирался сесть за сочинение лишь вечером накануне сдачи, чтобы в итоге оно получилось сырым и неаккуратным, но достаточно грамотным, чтобы не завалиться. По крайней мере, я на это надеялся.

Я решил, что хотел бы совершить свое путешествие в мае, когда, по моим прикидкам, в Ирландии будет сухо и тепло, а туристов еще мало. Мы с агентом подобрали подходящую дату для вылета. Меня просили о шестиминутном выступлении на гала-концерте для принца в Оперном театре в Манчестере. План был таков: выступить перед его королевским высочеством принцем Уэльским и двумя тысячами зрителей на одном из самых звездных и зрелищных событий года, а на следующее утро свалить в Ирландию и стоять на обочине в обнимку с холодильником. Если все пройдет по плану, будет неплохо. На ум пришли философские беседы, торжественность, сыр и бред, только немного в другом порядке.

За два дня до поездки, вместо того чтобы сосредоточиться на подготовке к выступлению на королевском гала-концерте, которое могло бы значительно улучшить мою карьеру, я стал переживать по поводу того, что меня ожидало после. Мое воображение работало сверхурочно, рисуя картинки мрачных мокрых обочин и бессердечных водителей. Я был близок к чему-то вроде паники.

То, что в пабе показалось шуткой, постепенно становилось реальностью. В один прекрасный момент я начал звонить с просьбами о том, чтобы друг моего друга купил для меня в Дублине холодильник, изучать разные типы тележек, чтобы выбрать ту, которая лучше всего подойдет для ежедневных перемещений, и досконально изучать карту Ирландии, пытаясь решить, ехать по или против часовой стрелки. Мне было страшно. Я боялся, что меня ждет большой позор. Я уже переживал когда-то сильное смущение — а кого минула чаша сия? — но мне казалось, что я рискую очень крупно опозориться, так, что это могло оставить шрам на душе и привести к бессоннице.

Когда мне было лет десять, я часто ходил с отцом смотреть на игры футбольного клуба «Брайтон энд Хоув Альбион», и на каждом домашнем матче мы стояли на восточной трибуне. Обычно я стоял на ящике, и все происходящее приводило меня в трепет. Меня завораживал не только футбол (в конце концов это был «Брайтон энд Хоув Альбион»), но и вся атмосфера, выкрикивание речевок, ритуальная демонстрация цветов команды и грохот трещоток. Особенно трещотки. Не думаю, что сейчас их можно увидеть или услышать, похоже, они вышли из моды, но тогда среди фанатов было модно всю дорогу вертеть деревянную трещотку.

Как-то на Рождество мне подарили игрушечный автомат. Когда я нажимал на курок, он издавал точно такой же звук, что и трещотка. Я решил, что возьму его в следующий раз на домашний матч и буду трещать, как все остальные «трещоточники». Даже не знаю почему, но мне жутко этого хотелось, и когда мы с папой отправились в пешую двадцатиминутную прогулку на стадион, я держал в руках игрушечный автомат. Не успели мы дойти до турникетов, как ребята намного старше меня увидели автомат и подняли руки вверх с криками: «Не стреляй! Не стреляй!» И тут же все взгляды обратились на меня. Все смеялись. Я чувствовал себя униженным, испуганным и нелепым одновременно. Это быстро закончилось, но люди в очереди за нами отпустили еще пару шуток по поводу автомата. Я был в смятении, до истерики боясь, что когда мы пройдем на стадион, вся толпа обернется на меня и закричит «Не стреляй! Не стреляй!»

Я посмотрел на отца, он улыбался кому-то из шутников. Ему-то что — это была не его идея взять автомат. И что это за идея такая?! О чем я только думал?

Я попросил отца забрать у меня автомат и спрятать под пальто. Он сказал, чтобы я не глупил, но когда я попросил его снова, и он увидел навернувшиеся на мои глаза слезы, то сделал то, что любой отец должен сделать в такой ситуации — он смотрел футбольный матч с игрушечным автоматом в руках.

И сейчас я начинал чувствовать себя так, будто меня ждал столь же великий позор. Едва я начну катить свой холодильник к обочине, чтобы поймать машину, кто-нибудь отпустит колкость, и на этом все закончится — вся авантюра рассыплется в пух и прах в начале пути. И рядом не будет отца, чтобы пережить за меня смущение. Думаю, это взросление — приходится самому держать игрушечный автомат. Или быть, как все, и играть с ним дома, а холодильники держать на кухне.

В ночь накануне поездки я почти не спал. Бывает, что ночь настолько раздувает все проблемы и беспокойства, что к 3:30 утра они кажутся совершенно непреодолимыми. Я начал всерьез бояться за свою жизнь. Что, если я застряну на какой-нибудь глухой сельской дороге и меня просто никто не подберет, когда наступит ночь? А вдруг похолодает (в Ирландии как раз выпал снег), и я не смогу найти подходящее укрытие и попросту замерзну насмерть?

На следующее утро я первым делом отправился в крупнейший в Лондоне магазин спортивных товаров, чтобы купить палатку и спальный мешок. Уже на входе я отказался от идеи о палатке, потому что даже самые маленькие были слишком большими, и я понял, что умру от отчаяния, пытаясь ее установить, прежде чем наступит переохлаждение. Я купил самый что ни на есть лучший спальный мешок. Он был маленьким и легким и стоил сто фунтов, но, выходя из магазина, я почувствовал, что смерть отступила.

Я собирался не в самом веселом расположении духа. Я нечасто веселюсь, когда пакую вещи. Есть только одно занятие, к которому я испытываю еще большую ненависть, — это распаковывание вещей. Я торопился, потому что сборы в дорогу — то, что всегда делаешь в последнюю минуту. Все, кто собирается за два дня до поездки, должны обратиться к психиатру. Нормальные люди запихивают свои вещи в сумку, когда уже надо выходить из дома. Это естественно.

Паковаться и вправду было ужасно, потому что я откопал для этого путешествия старый рюкзак и забыл, насколько это неприятное изделие. Его единственное преимущество — в том, что руки остаются свободными. Не бог весть какое достоинство, ведь то же самое можно сказать о заразных болезнях. Похоже, я был обладателем худшей модели, представленной на рынке, — он был своего рода противоположностью черной дыры. Огромный снаружи, но в него абсолютно ничего не помещалось. Две рубашки, джемпер, пара брюк, туфли и трусы с носками в разумном количестве переполнили рюкзак, и пришлось применить унизительный метод утрамбовывания вещей, чтобы это дьявольское изобретение застегнулось. Хотя бы наполовину. Ну, или чтобы он хотя бы не был открыт нараспашку. После этого я вспомнил, что не положил дождевик. И мне снова пришлось тянуть за многочисленные завязки и шнурки, которые, казалось, обвивали рюкзак со всех сторон, чтобы снова открыть это дьявольское изобретение, все вынуть и пройти через ненавистный процесс еще раз. Я помолился, чтобы наши отношения с холодильником оказались более безмятежными. В любом случае я это сделал — я упаковал все, что надо. И готов был собой гордиться, но вдруг в сердце что-то оборвалось. Из угла комнаты на меня смотрел спальный мешок.

Без него ехать я не собирался — он мог спасти мне жизнь. Я рухнул на пол рядом с рюкзаком и попытался решить, чем можно пожертвовать ради свободного пространства. Трусами? Месяц без трусов, колеся по Ирландии с холодильником? Нет, либо трусы, либо никакой Ирландии. Я посмотрел на рюкзак, но устоял перед искушением встать и как следует ему наподдать. И меня осенило, что все эти веревки, кисточки, шнурки и завязки, которые свисали с боков, предназначались не только для того, чтобы обладатель этого рюкзака почувствовал себя опытным путешественником, но и в конце концов имели функциональное значение. До дизайнера дошло, что в рюкзак ничего не поместится, и тогда он позаботился о многочисленных завязках, чтобы привязывать добро снаружи. Спустя полтора часа многочисленных ругательств спальный мешок был успешно привязан к рюкзаку. Я с трудом набросил на плечи ремни, водрузил рюкзак на спину и гордо встал напротив зеркала. То, что я увидел, мне понравилось. Я и вправду был похож на закаленного и опытного путешественника. Если бы не домашние тапочки.

Я собрался. В ожидании такси я вспомнил, что сегодня день королевского гала-концерта. Интересно, остальные артисты так же готовились к выступлению?

Я намеревался лететь прямым рейсом в Дублин на следующий же день, поэтому на мне было надето то, в чем я собирался ходить весь месяц. Мои костюмы для выступления и вечернего приема были в дорожном гардеробе, который мой агент после шоу заберет с собой в Лондон. «Карлтон телевижн» предоставила мне такси до аэропорта, откуда я вылетал в Манчестер. Стоило ли садиться на самолет ради столь недолгого путешествия, не знаю, но их делом было предложить, а моим — согласиться; так или иначе, это показалось более гламурным, чем тряска на поезде. Я не был одет для гламура — ветровка, заношенные брюки, походные ботинки и рюкзак. Приехало такси, только это было не такси, а лимузин. Телекомпания, должно быть, перепутала меня с Филом Коллинзом. Представляю, как он взбесился, когда к его дверям подъехал семилетний «дацун черри».

Итак, мои соседи наблюдали необычную картину: одетый с иголочки шофер держал дверь перед взъерошенным туристом, который забирался на заднее сиденье блестящего черного лимузина. Могло показаться, что я не до конца понял смысл пешего тура.

В аэропорте Манчестера меня ждал другой дорогой автомобиль. Помню, я подумал, что надо наслаждаться моментом, зенитом моего путешествия, так как его закат был не за горами. Я подъехал к театру и увидел толпы фотографов и охотников за автографами. Они пришли ради меня или существовала вероятность того, что их, возможно, больше интересовали «Спайс герлз», Фил Коллинз и Дженнифер Энистон? Я вышел из лимузина, и зевак окатила волна растерянности. В одно мгновение их возбуждение сменилось оторопью. В программу вечера входило выступление группы «Спортивные туристы»? Я прошел к служебному входу, с рюкзаком на плечах, и в толпе повисла странная тишина. Запахло недовольством. Как я посмел выйти из такой машины и не быть тем, кого они так хотели лицезреть? Если бы нахмуривание бровей сопровождалось какими-нибудь звуками, шум был бы оглушающим.

Шоу прошло неплохо. Не сказать, что превосходно, но неплохо. Не уверен, хорошо ли я выступил, но когда мы все выстроились для финального поклона, один из танцоров группы «Кид креол» показал большой палец. Мне этого было достаточно, я был абсолютно счастлив, что получил одобрение «креола». Именно ради этого мы и работаем. Продюсеры шоу, хоть и выделили мне место для поклона в переднем ряду, однако поставили сбоку, а это означало, что, когда потребовалось повернуться направо и поклониться принцу, я оказался так далеко, что поклонился прямо в стену. Там, передо мной, вместо его королевского величества принца Чарльза, принца Уэльского, стоял жирный работник сцены, который посчитал мой поклон признаком кретинизма и громко прыснул. Я улыбнулся, потому что не знал, что делать.

Вскоре занавес упал, и я оказался в очереди тех, кого должны были представить принцу Чарльзу. Ожидая, я слушал весьма своеобразные и умопомрачительно неестественные разговоры, которые ему приходилось вести. Этот способ общения явно не был дарован ему от рождения, а выработан годами тренировок, после которых он вполне преуспел в умении составлять короткие бессмысленные фразы. Мне стало его жаль, однако это вполне могло быть моей обязанностью, родись я в королевской семье. После относительно непринужденной болтовни с артистами «Цирка дю солей», которые облегчили принцу жизнь, съехавшись со всех уголков земного шара и показав зрелищное и необычное представление, включающее элементы пластики и акробатики, подходила моя очередь. Все шло довольно хорошо — в какой-то момент даже поднялось легкое веселье, когда принц спросил русскую девушку, как она умудрилась принять такую позу. Ну вот, теперь я — тот славный малый, который вышел, поговорил шесть минут с публикой, вызвал несколько смешков и снова скрылся за кулисами. Принц пожал мне руку. По его глазам я видел, что бедняга абсолютно не знает, о чем со мной говорить. Миг полной тишины. Что со мной не так? На мне даже рюкзак не надет. Я заглянул ему в глаза — он смотрел прямо сквозь меня. Он не мог сфокусировать взгляд, пытаясь родить какой-нибудь подходящий вопрос.

— Вы проделали долгий путь, чтобы сюда добраться? — произнес он, наконец.

— Да нет, я из Лондона.

Я не дал ему шанса. Он только и смог сказать:

— О, Лондон — там живет моя мама — у нее небольшая квартира на юго-западе.

И снова в его глазах промелькнула паника. Ну, давай же, Чарльз, возьми себя в руки — еще пара вопросов и очередь перейдет к Фрэнку Бруно, с ним будет гораздо проще.

— Трудная была публика?

Уже лучше, на троечку, но все же годится. Это не тот вопрос, который хочется слышать юмористу. В идеальном мире он всегда уморителен, аудитория забывает обо всем на свете, умирая со смеху, и такой вопрос был бы излишним.

— О, я бы не сказал.

Я действительно не сильно старался помочь, но, полагаю, какая-то часть меня просто этого не хотела. Какой смысл? Мой внутренний голос говорил: «Послушай, давай поболтаем по душам, или оставим эту затею». Но мне казалось бессмысленным усложнять дело еще больше.

А принц Чарльз, казалось, немного расслабился, возможно, осознав, что, каким бы неудачным ни оказался следующий разговор, по крайней мере, со мною беседа заканчивается.

— И чем вы собираетесь заняться?

Я переждал секунду, чтобы с невозмутимым видом ответить:

— Попутешествовать по Ирландии автостопом с холодильником, ваше высочество.

Его реакция была по-королевски великолепна. Он просто улыбнулся и притворился, что не расслышал. Или не понял. Или и то, и другое. Кто его осудит? Мой ответ провоцировал последующий вопрос, на который уже просто не было времени. Он начал мне нравиться, когда снова улыбнулся и отошел — в конце концов зачем спрашивать, если тебе все равно? Чудно, но наш недолгий разговор предоставил принцу редкую возможность быть честным. И за это, я уверен, он бесконечно мне благодарен.

Перелет из Манчестера в Дублин занимает минут сорок. Но когда в трех рядах от тебя проходит холостяцкая вечеринка, создается ощущение, что он длится дольше. Я сидел рядом с почтенной дамой средних лет, чьи цыканья и вздохи раздражали больше, чем неприятные звуки, издаваемые отрывавшимися ребятами. Было всего 11:30 утра, но они уже были в стельку пьяными и собой не владели. Дама читала впечатляюще толстую книгу в твердой обложке. Я не смог разглядеть название, но глава, которую она читала, называлась «Доминирование и гегемония».

Я сделал вывод, что она была либо профессором, либо садомазохисткой. Я закрыл глаза, и нежное звучание инструкций по технике безопасности меня усыпило. Однако спал я недолго, потому что на мальчишнике начали петь. Мне хотелось встать, развернуться и сказать:

— Пожалуйста, перестаньте. Я вас прошу.

Но этого не понадобилось, потому что почтенная дама решила сделать то же самое, только менее вежливым тоном. Можно и не говорить, что ее слова имели обратный эффект и привели к повышению громкости и исполнению нескольких песен, посвященных ей лично. Внезапно мне стало легче. Теперь слова песен были веселее, потому что у них появился объект насмешек, а растущее недовольство дамы каким-то образом меня успокаивало.

Не обращая внимания на турбулентность, я начал изучать карту Ирландии. Я мало что знал об этих местах и не имел ни малейшего представления о расстояниях, но мой мозг не был готов напрягаться и высчитывать их сейчас. Я прикинул, какое расстояние я могу попытаться преодолеть в первое утро. Я собирался сесть на автобус, идущий из Дублина в Каван, сойти и начать путешествие автостопом ровно с того места, где, по моим подсчетам, все эти годы назад я видел того самого «Человека-с-Холодильником». Это было, как мне казалось, где-то в районе Кавана. Я посмотрел в иллюминатор. Шел дождь. Ирландия этим славится. Чтобы взбодриться, я начал искать на карте места с дурацкими названиями. Я нашел Ноббер и Мафф. Мафф находился на побережье, и мне сразу захотелось туда съездить и попытаться взять на прокат акваланг.

Самолет приземлился. Одиссея началась.

Глава 3

Этот автобус идет в Каван

Шейн, видимо, очень хороший друг Шеймаса. Я просто видел его лицо, когда он отвечал на звонок.

— Привет, Шейн! Это Шеймас. Ты можешь оказать мне услугу?

— Конечно.

Ошибка номер один. Он не поинтересовался заранее, что это за услуга.

— Мой друг Тони собирается совершить путешествие автостопом по Ирландии с холодильником.

— Хм-м-м-м-м-м.

— Ты не мог бы купить маленький холодильник и тележку и встретить его в Дублинском аэропорту? Он отдаст деньги, когда прилетит.

— Но…

— Здорово, просто отлично… Я позвоню тебе в пятницу и скажу номер рейса.

И вот он, человек, которому доверили покупку попутчика для круиза на ближайший месяц, что скорее ассоциируется с Бангкоком, чем с Дублином. Хоть мы никогда и не виделись, но сразу же узнали друг друга. Он, должно быть, заметил дикий страх в моих глазах, а я — смятение в его взоре. Однако он довольно тепло меня поприветствовал, и мы пошли к машине. Холодильник был там, как он сказал, безошибочно предположив, что местонахождение агрегата — моя главная головная боль.

Я немного нервничал перед нашей встречей. Он получил подробные инструкции и казался вполне смышленым, но что, если он купил не тот холодильник? Я внезапно подумал, что зря перенес ответственность за приобретение этого важнейшего предмета моего снаряжения на кого-то другого. В конце концов я уже много знал о холодильниках, благодаря подробной информации такого эксперта, как Даррен. Но так было правильнее, потому что было воскресенье, не самый подходящий день для поисков холодильника, а я хотел отправиться в путь с утра. Я, можно сказать, выходил на новую работу — в понедельник утром, спозаранку, в лучшей форме и в ожидании новых впечатлений.

Мы поднялись по лестнице на многоэтажную парковку, на которой, что удивительно, ничем не пахло. Шейн показался мне неразговорчивым парнем, но в тот день, думаю, он был замкнут сильнее обычного, потому что все его мысли были о масштабе услуги, которую он сможет потребовать от Шеймаса в ответ. И она определенно была немалой, что-то вроде: «Я хочу, чтобы ты убил вон того парня…» Затем я впервые увидел холодильник. Шейн оказался молодцом. Именно то, что я искал, белый куб размером около двух квадратных футов. Я нежно его погладил, и Шейн отвернулся, чтобы нас не смущать. Потом он достал тележку, и мы в почтительном молчании привязали к ней холодильник, благоговейно наблюдая за рождением истинного симбиоза.

Я прокатил холодильник по автомобильной парковке, как спортсмен на разогреве, и мне все понравилось. Холодильник, тележка и я должны были отлично поладить. Мы могли бы быть идеальной командой, если бы не рюкзак. Не обычный обряд посвящения был совершен. Шейн даже превысил свои полномочия и забронировал для меня номер в небольшой гостинице к югу от реки Лиффи, в районе под названием Доннибрук. Он немного расслабился, и мы разговаривали уже свободнее. Он признался, что был очень удивлен, услышав о моей предстоящей экспедиции, и предложил мне связаться с программой на радиостанции «„Ар-ти-и“ FM 2» под названием «Шоу Джерри Райана». Он сказал, что они всегда рады поддержать идиотские затеи, и моя авантюра идеально вписывалась в их формат. Я не думал ни о чем таком, но по мере того, как мы медленно продвигались по запруженному центру Дублина, эта идея начала мне нравиться.

Мы добрались до Доннибрука, и я отдал Шейну 130 фунтов за холодильник.

— Кстати, на сколько вы поспорили? — спросил он.

— На сто фунтов, — ответил я.

На мгновение он растерялся, затем поспешно пожелал мне удачи и отъехал с таким выражением лица, которое говорило, что он испытал облегчение от того, что меня больше нет в его машине.

В гостинице разряда «пожрать и бежать» меня встретил Рори, молодой человек, который выглядел так, будто только что окончил школу, и был не очень-то похож на пожилую семейную женщину по имени Рози, которую ожидаешь увидеть во всех подобных заведениях. У него были очки с очень толстыми линзами, и увеличенное изображение глаз за ними приводило в некоторое замешательство. Он объявил, что никаких проблем со свободными номерами нет, так как гостиница пуста. Вначале, когда я вкатил холодильник в холл, он ничего не сказал, но наблюдал с таким видом, будто просто не уверен, что линзы в его очках достаточно толстые. Через несколько секунд он сдался.

— Это холодильник? — спросил он.

Этот вопрос мне предстояло услышать еще не один раз в ближайшие недели.

— Да, — только и сказал я.

Он не стал расспрашивать дальше, а я больше ничего не стал говорить, хотя ответил бы ему, если б он поинтересовался. Я заранее решил, что постараюсь не выдавать сразу всю информацию об этом холодильнике добровольно, до тех пор, пока меня не спросят, и только тогда расскажу всю правду. Мне было интересно узнать, сколько людей не станут ничего спрашивать, либо из вежливости, либо просто из-за отсутствия интереса. Рори попал в последнюю категорию.

Вскоре после того как я разместился в своем номере и начал спокойно распаковывать вещи, в дверь постучали. Это был Рори, он спросил, не могу ли я оказать ему услугу. Я беспечно ответил «конечно» таким тоном, которому позавидовал бы Шейн. Рори сказал, что ему нужно выскочить ненадолго, так что не мог бы я ответить на телефон, если тот зазвонит, и я снова произнес вежливое «конечно». Через сорок минут и три брони я решил, что лучшим выходом из ситуации будет выйти самому.

Я чувствовал себя жутко усталым после бессонных ночей и перелета, но хотел сделать кое-что до того, как лечь спать. Во-первых, так как Шейн заметил, что студия «Ар-ти-и» случайно оказалась в пяти минутах ходьбы отсюда, я подумал, что не произойдет ничего страшного, если я заброшу записку для «Шоу Джерри Райана» с подробностями своего путешествия. Я собирался оставить номер телефона гостиницы Рори, если они захотят со мной поговорить утром. А еще я хотел кое-что сфотографировать.

В прошлый раз, когда я был в Дублине, я отправился в ночной клуб под названием «Бак Уэйлиз», который находился в подвале на Лисон-стрит. Тот вечер ничем особо не отличился, за исключением таблички агентства по недвижимости, которая предстала моему взору. Через две двери от «Бак Уэйлиз» был еще один подвальный клуб, уже закрытый, однако слово «Дискотека», составленное из неоновых ламп, еще висело. Снаружи агент по недвижимости повесил объявление:

СДАЕТСЯ

КОММЕРЧЕСКАЯ НЕДВИЖИМОСТЬ

Подходит для дискотеки

Я был поражен. В конце концов вы платите за это деньги. Без столь блестящей экспертизы агента по недвижимости и без столь тщательно подобранных слов «Подходит для дискотеки», бог знает, какое еще обреченное предприятие задумает в этом помещении бизнесмен, беспечно вывозя барные стойки и разрушая танцпол, чтобы открыть обувной магазин.

Я нашел это место и увидел, что запечатлеть его на камеру мне не удастся, так как объявления больше не было — кто-то последовал мудрому совету и снова открыл там дискотеку. Вполне заслужили свои комиссионные господа Дейли, Куиллигэн и О’Райли.

Я бросил свою пояснительную записку в ящик «Ар-ти-и», съел абсолютно невкусный ужин на вынос, вернулся к Рори, принял душ и пошел спать. К счастью, я так устал, что сразу же уснул. Если бы нет, я начал бы нервничать по поводу того, что день грядущий мне готовит.

На следующее утро меня разбудил стук в дверь. Это был Рори. Я подумал: «Боже, верно, ты снова хочешь выйти, посадить меня на телефон и заставить самому себе готовить завтрак?» Но вслух произнес:

— Да?

Не самый удачный ответ, зато занял всего секунду.

— Вам звонят, — взволнованно произнес Рори. — Из «Шоу Джерри Райана».

— Да?

Я проснулся всего несколько секунд назад и не слишком хорошо понимал, что все это значит. Я открыл дверь, и Рори вручил мне один из тех беспроводных телефонов, в которых, как правило, ничего не слышно, хотя производители обещают обратное. Я приложил трубку к уху.

— Алло?

— Здравствуйте, Тони. Это Шиобан из «Шоу Джерри Райана», не кладите трубку, через минуту вы будете говорить с Джерри.

Джерри? Я не знаю никакого Джерри. И почему он не может поговорить со мной прямо сейчас? До того, как я смог что-то сказать, я уже слушал Криса Ри, и тут до меня дошло. О, нет, после этой песни я буду в эфире! Что с моей прической? Я несколько раз откашлялся, пытаясь сделать голос не похожим на такой, какой бывает, когда ты только что проснулся. Я старался не обращать внимания на песню Криса Ри, потому что мысль о том, что ты с самого утра на «дороге в ад» несколько нервировала. Однако когда готовишься к такому предприятию, как мое, это похоже на издевательство.

Сквозь затихающую песню послышался голос Джерри Райана.

— А сейчас у нас на линии Тони Хоукс. Доброе утро, Тони. Мы узнали, что ты собираешься совершить интересное путешествие. Не мог бы ты рассказать нам о нем?

По-моему, едва очнувшись от крепкого сна, можно было бы заняться чем-нибудь попроще.

В общем-то, я неплохо справился с задачей, объясняя, что я собираюсь сделать и почему, и даже умудряясь время от времени шутить.

— Не знаю, будет ли мне и дальше смешно, — сказал я Джерри в какой-то момент. — Я веселюсь, потому что еще не начал свой путь.

— Ну, думаю, если погода будет хорошая, то все пройдет как надо. А отлично зная, как устроено у людей в этой стране мировоззрение, могу сказать, что тебя скорее всего примут очень тепло — и это будет большой шаг для всего человечества.

— Что ж, надеюсь, что сегодня я уже буду ехать по Северной Ирландии, так что, если я могу что-нибудь сделать для мира во всем мире, я буду очень счастлив. Может быть, мы примемся водить хороводы вокруг холодильника. Люди пытаются организовывать круглые столы, и это не помогает, ведь язык тела за столом обманчив, так что давайте соберемся вокруг холодильника.

— Думаю, здесь ты попал в точку, Тони. Эти слова могут стать девизом для мирного урегулирования — «Давайте соберемся вокруг холодильника».

Мне показалось, мы болтали минут шесть-семь, что меня удивило, потому что я привык, что на британском радио вы едва успеваете издать короткий звук, как они уже ставят следующую песню. Мы даже ответили на один звонок от владельца паба, предложившего устроить «Холодильную вечеринку», когда я буду в Корке. Я поблагодарил и пообещал рассмотреть его предложение, но интересно, имел ли он хоть малейшее представление о том, что должна собой представлять «Холодильная вечеринка»? Видимо, это было неважно.

Должен сказать, Джерри Райан был очень опытным ведущим, который преуспел в мастерстве спокойно справляться одновременно с четырьмя делами, ведя при этом разговор. Он также показался искренне заинтригованным нелепостью моей авантюры и закончил интервью словами:

— Нам всем любопытно, как пройдет твое путешествие. Держи нас в курсе! Вся команда «Ар-ти-и» будет болеть за тебя, ты позвонишь нам завтра?

— Конечно, Джерри. С удовольствием!

— Удачного дня!

— Удачного дня!

Мой голос был радостным, и я действительно был счастлив. Но лишь потому, что я не вполне пробудился (как в физическом, так и метафорическом плане) для реальности, которая ждала меня. Более того, я не выглядывал в окно и пребывал в блаженном неведении относительно того, что там ливень.

В телефонной трубке я услышал, как Джерри произнес завершающую фразу:

— Удачи тебе, Тони… Что ж, должен сказать, это совершенно бессмысленная, но чертовски забавная затея.

Я надеялся, что остальная Ирландия была того же мнения.

По пути в гостиную меня с лучезарной улыбкой перехватил Рори.

— Так зачем тебе холодильник, псих?

Он провел меня на кухню и посадил за стол, откуда я мог наблюдать, как он готовит завтрак. Вероятно, этой чести удостаивались только гости, выступающие по национальному радио. В ближайшие несколько минут Рори рассказал о себе, о своих занятиях, путешествиях и деловом партнерстве с отцом, и все это в ущерб моему бекону. Но он не расстроился. Он просто выбросил сгоревшие ломтики и экстравагантно извлек свежие. Эти действия были произведены в ущерб моей яичнице. Из него был неважный повар и, возможно, мне было бы легче, если бы не приходилось на это смотреть. Однако его это совсем не беспокоило, он был слишком занят, рассказывая мне о пятилетнем экономическом плане, который разработали они с отцом.

Не знаю, что привело к этому словесному поносу, но, полагаю, выяснение, почему кто-то путешествует с холодильником, настраивает на непринужденную беседу, какой бы глупой ни была причина. Еще вчера Рори, вероятно, думал, что его единственным постояльцем был опасный психопат, но теперь-то он знал правду. Я оказался просто эксцентричным парнем с хорошим чувством юмора, для которого завтрак был чем-то второстепенным. На самом деле ему отлично удавалось полностью меня игнорировать. Три раза он исчезал, чтобы ответить на телефонный звонок, и его длительное отсутствие вынуждало меня назначать себя шеф-поваром. Но это ничего, потому что готовил я лучше и был рад, что у него в гостинице растет количество забронированных номеров. Тот уровень заселенности, который наблюдался вчера вечером, явно не соответствовал пятилетнему плану.

Рори вернулся после очередного телефонного звонка как раз тогда, когда я уже доедал завтрак.

— Вкусно? — спросил он, не извиняясь за неучастие в процессе приготовления.

— Очень. Спасибо.

Через двадцать минут я уже ехал в такси к автобусной станции. Рори взял с меня половину стоимости номера.

— Если ты будешь целый месяц останавливаться в гостиницах, тебе надо экономить деньги, — сказал он.

Очень мило с его стороны — если только он не пытался заманить меня к себе отработать полный рабочий день.

Таксист помог мне с холодильником, но не нашел в этом ничего, достойного разговоров. У него были свои темы, ему хотелось поговорить о дорожных пробках в городе, ненужных кольцевых развязках и бездумном введении системы одностороннего движения. Таксисты везде одинаковы — это великие сторонники равенства. Запрыгни в их машину Нельсон Мандела, президент Клинтон или Мишель Пфайффер, они ни за что не станут с ними общаться иначе. Водитель наведет на них такую же смертельную скуку, как на вас и меня.

На автобусной станции мне повелось узнать, что везти на тележке холодильник через толпу спешащих куда-то людей непросто. Поворачивать было труднее, чем я себе представлял, а спускаться по лестнице вообще рискованно. Я понял, что в ближайшие несколько недель не желаю слишком часто спешить. Я осторожно пробрался к билетной кассе, стараясь не поранить маленьких детей своим громоздким багажом. Теперь я был в курсе, что на улице ливень, и приготовился к тому, что в любой миг мое радостное настроение сменится отчаянием.

Я купил билет в Наван, где собирался начать путешествие автостопом. Было бы очень хорошо добраться до Кавана до темноты, а затем, на следующее утро, отправиться бы в не предвещающее ничего хорошего путешествие в Донегол. Насколько я мог судить по карте, дороги, ведущие в Донегол, начинались и заканчивались в Северной Ирландии, а мне очень не хотелось передвигаться автостопом в этой части света. Не считая рассказов о том, что местные водители очень редко останавливались, чтобы кого-то подвезти, я осознавал, что мой маленький белый контейнер вполне мог заинтересовать службу безопасности. Из всех романтичных и героических способов покинуть этот мир подрыв на крупной бытовой технике имеет самый низкий рейтинг. Этому не станут посвящать стихи и песни. И не только потому, что к слову «холодильник» очень трудно подобрать рифму.

Водитель автобуса, седеющий добродушный дядюшка средних лет, помог мне погрузить холодильник в просторное багажное отделение в задней части автобуса. Никаких сумок там больше не было, и я забеспокоился, не будет ли груз мотаться из стороны в сторону на поворотах.

— Он не будет мотаться из стороны в сторону на поворотах? — спросил я водителя.

— Да нет, все будет хорошо, — авторитетно убедил он меня.

Никаких надежд на то, что пятидесятиминутная поездка на автобусе будет приятной, я не питал, поскольку из-за ливня все окна запотели. Я не понимаю, почему это происходит с точки зрения физики, но знаю, что настроение это явление не поднимает. Мой персональный барометр настроения качнулся с отметки «веселый» в сторону отметки «отчаявшийся» с небольшой остановкой на «слегка несчастный».

Мы ехали сквозь дождь по направлению к Навану, пять человек, рассевшихся в разных углах автобуса. Кто-то читал, а кто-то, как я, предавался болезненному самокопанию. Никаких разговоров, которые отвлекали бы меня от мыслей о неизбежном будущем; единственными звуками были гудение мотора и стук холодильника, болтающегося из стороны в сторону на поворотах.

Наконец мы куда-то доехали, и я подумал, что это Наван. Мы поднялись на холм, и справа я с трудом разобрал табличку с надписью «Ноббер моторе». Отлично — это меня приободрило — салон подержанных автомобилей «Ноббер моторе», где продавцы непременно вас нагреют.

Я протер запотевшее окно и смог разглядеть еще кое-что. Дождь припустил еще сильнее, а центр Навана отнюдь не выглядел подходящим местом для поиска попутчиков, потому что все либо ездили по магазинам, либо ехали в банк за деньгами. Предположив, что, возможно, на севере города будет подходящий отрезок дороги, я решил проконсультироваться с водителем.

— Простите, а автобус останавливается на севере Навана?

— А куда вы едете?

— Э-э… в Каван.

— Этот автобус идет в Каван.

— Да… э-э… да… но дело в том… что я хочу сойти на подходящем отрезке…

— Вы сказали, что вам в Каван?

— Да, но…

— Этот автобус и идет в Каван.

— Я уже знаю, но…

— Куда вы едете?

— Э-э… в Каван.

— Этот автобус идет в Каван.

Я вернулся на свое место, ни капли не сомневаясь в том, куда идет автобус. Он шел в Каван. С моей точки зрения, разговор с водителем был унизительным поражением. Все, чего я смог добиться, — это не подразумевающего никаких сомнений подтверждения того, что я уже знал, и теперь сойти с автобуса было настоящей проблемой; водитель, похоже, твердо решил непременно доставить меня в Каван. Любые попытки заставить его остановиться и позволить мне выйти прямо на дороге заканчивались утверждением, что это еще не Каван и что автобус как раз туда едет.

Я мог бы настоять на том, чтобы он остановил автобус и позволил мне сойти, в конце концов, это было моим неотъемлемым правом пассажира, и, кроме того, я проехал уже больше, чем позволял мой билет. Но я страдал английской немощью — нежеланием закатывать скандалы. Как и большинство англичан, я попадаю в категорию тех, кто переживет третьесортный ужин в ресторане с неважным обслуживанием, а затем, столкнувшись с вопросом официанта: «Вам все нравится, сэр?», просто ответит «Да, все отлично, спасибо». Это лучше, чем закатить скандал. Последнее, что мне захочется сделать, — закатить скандал.

И все же мне надо было придумать, как не доехать до Кавана на автобусе. Не закатывая скандал. Я решил попытаться выскользнуть из автобуса на следующей остановке, рассчитывая, что выходящие и заходящие пассажиры станут достаточно надежным прикрытием. Это было рискованное предприятие, однако должно было сработать. Через пятнадцать минут мы остановились на окраине небольшого городка и несколько человек, которые присоединились к нам в Наване, встали и направились к выходу. Сейчас или никогда. Я быстро вскочил на ноги и проскользнул между пожилой женщиной и женщиной с ребенком. В любой миг водитель мог заметить меня краем глаза, но я мастерски скрыл лицо за рюкзаком. Это был высший пилотаж. Я был на высоте, спускался по ступенькам автобуса и уже чувствовал запах свободы. Я был в таком восторге, когда ступил на землю и пошел прочь, что даже не обратил внимания на встретивший меня ливень. Внезапно я замер на месте. Холодильник! Я забыл холодильник!

Я обернулся как раз в тот миг, когда двери автобуса закрывались. Я бросился назад и только-только успел стукнуть кулаком в закрытую дверь до того, как автобус тронулся. Водитель посмотрел вниз и узнал меня. Он открыл двери и сказал:

— Это еще не Каван.

И мы снова завели спор.

— Я знаю. Но дело в том…

— Запрыгивай назад, этот автобус идет в…

— Каван, да, я знаю, но я просто подумал, что, возможно, побуду для начала здесь.

— В Келлее?

Он выглядел слегка удивленным, желание побыть в Келлее выражали нечасто. Осмотревшись вокруг, я заметил лишь паб, магазин и причину удивления водителя. А потом я осознал, что идет дождь. Ливень. Я вспомнил уютную жизнь дома, и понял, что мне требуются паб, магазин и психиатр.

Я ответил недоумевающему водителю.

— Да, мне здесь нравится. Очень.

Возможно, я переусердствовал.

— Помогите открыть багажник и достать свои вещи.

Водитель послушался, но без особого энтузиазма и отчасти с неодобрением. Он не купился на все эти небылицы вроде «я хочу побыть в Келлее», и, насколько я понял, я сильно его разочаровал, не доехав с ним до Кавана. Он помог мне выгрузить холодильник, обращаясь с тем как с обычным чемоданом, и произнес «Всего хорошего» таким мрачным тоном, который явно дал понять, что он глубоко во мне разочарован.

Что ж, иногда в этом мире приходится чем-то жертвовать.

Глава 4

Дождь, грязь и Джек Рассел

Вот она. Причина моего пребывания здесь, предел мечтаний, которым я так долго дорожил, и начало невероятного и непредсказуемого путешествия в поисках открытий. Я очутился там, откуда уже не было пути назад. У меня были рюкзак, холодильник и целеустремленность. Ничто не могло меня остановить.

Кроме дождя.

Знаю, звучит неубедительно, но дождь и правда был слишком сильным. Мне показалось неразумным отправляться в путь мокрым и жалким. Ну хорошо, признаюсь, еще я должен был набраться смелости какого-нибудь голландского сорта.

Когда я вкатил холодильник в паб, маленький старичок у барной стойки тут же повернул голову.

— Это холодильник? — спросил он.

— Да, — ответил я.

У меня уже неплохо получался этот ответ.

Последовала пауза, старик задумчиво рассматривал мой багаж.

— Боже ты мой, никогда прежде не видал, чтобы сюда захаживали парни с рюкзаками и холодильниками, — произнес он.

Потом он улыбнулся:

— У тебя там бомба?

Я рассказал ему о пари, и он недоверчиво потряс головой, но затем уступил:

— Очень славный маленький холодильник, такие должны быть у всех.

Я согласился и поднял вопрос о том, есть ли какой-нибудь шанс, что за барной стойкой когда-нибудь кто-нибудь появится и нальет мне выпить.

— Позвони в звонок — и он явится. Он проводит инвентаризацию — считает бутылки, или что-то вроде того.

Я позвонил, и за десять минут, которые ушли на то, чтобы вызвать реакцию со стороны бармена, я узнал почти все, что можно было узнать о жизни этого старика. Его звали Уилли, он жил в Келлее, с 1952 по 1962 год провел в Лондоне, воевал за британцев во Второй мировой войне в Северной Африке, а теперь тратил военную пенсию на одно из своих любимых хобби — виски. А еще в его крови не было филадельфийской хромосомы. Я понятия не имел, что за группа крови у меня, зато уже знал, как обстоят дела у Уилли. Он только что вернулся из Навана, где сдавал кровь, и был горд тем, что в Ирландии не так много людей, у которых в крови нет Ph-хромосомы. Счастливчик, ему повезло родиться особенным, а кому-то приходится таскать за собой холодильник, чтобы получить этот статус.

Наконец из недр собственного паба невозмутимо и без извинений явился хозяин, и я заказал выпить.

— У него лед с собой, — сказал Уилли владельцу, который не понял шутку, потому что еще не видел холодильник у подножия стойки. Но Уилли все равно рассмеялся, и я улыбнулся за компанию.

— У вас будет что-нибудь поесть? — спросил я смущенного хозяина.

Он затряс головой и пробормотал:

— Нет.

— О…

— В будущем году.

— Что?

— В будущем году. Мы начнем готовить в будущем году.

Я не на шутку проголодался и прикинул, что будущий год наступит еще не скоро, поэтому сбегал в магазинчик через дорогу, чтобы купить сэндвич.

Когда я вернулся, народа в пабе прибавилось, все были возбуждены и громко общались. Атмосфера изменилась, не изменился только хозяин, для которого пересчет бутылок был важнее, чем продажа спиртного. Вошли две пары средних лет, и Уилли подверг их строгому перекрестному допросу. Как можно вежливее я пробрался между ними, чтобы спасти свое пиво, и сел послушать, пока не получил достаточно информации, чтобы выяснить, что именно там происходит. Новоприбывшие были сестрами, родом из Келлса, но теперь жили в Канаде со своими канадскими мужьями. Сестры уехали из Келлса в 1959 году и с тех пор больше не приезжали. Каждая встреча с очередным зашедшим местным жителем, которого знал и Уилли, и сестры, сопровождалась восторженными воплями, что заметно начало злить мужей. Они раньше своих жен заметили отсутствие живого бармена. Очередной взрыв восторга последовал после того, как выяснилось, что много-много лет назад мать сестер делала прически матери Уилли. Последовали другие столь же важные открытия, и вдруг атмосферу разорвал громкий и раздраженный голос канадца:

— Откуда вообще здесь берут пиво?

Уилли вежливо объяснил принцип действия, прозвенел звонок, и погружение в прошлое продолжилось, однако на более приемлемом уровне громкости. К тому же появилась новая тема для обсуждения.

— Вы помните маленькую женщину, с рыжеватыми волосами — прекрасно танцевала… Рози… она еще жила у церкви?

— Да, конечно помним.

— Умерла.

— О, боже мой! Ну, она, должно быть, была уже совсем старой.

— Была.

— А ее сестры?

— Умерли.

— А брат?

— Умер.

Следующие двадцать минут выяснялось, кто с 1959 года в Келлее был жив и кто умер. Самым ярким моментом было появление хозяина, которое успокоило нервы канадского контингента и пополнило мою кружку пивом.

А потом леди узнали две важные новости. О том, что в крови Уилли не было Ph-хромосомы, и о том, что я путешествую с холодильником. Сестры посчитали последнее забавным, это даже вызвало некоторое удивление в многострадальном канадском лагере.

— Парень, ты таскаешь за собой на тележке этот холодильник? На кой черт?

Я рассказал им о пари.

— И какой же идиот тебя подвезет?

Я сказал им, что холодильник вполне поместится в четырехдверном седане.

— Ну, удачи, надеемся, у тебя крепкие ботинки и непромокаемый дождевик.

Все развеселились еще больше. Это не добавило мне уверенности. Шутки были добродушными, но все же подрывали мое и без того хрупкое душевное равновесие.

Я посмотрел на холодильник и представил вместо него игрушечный автомат.

Я не ездил автостопом уже лет пятнадцать. И надеялся, что вытянутый большой палец не потерял своих древних магических свойств. Я путешествовал в одиночку по Америке, осознание опасности каким-то образом меня оберегало. В один прекрасный день, я добрался из Ниагара-Фоллс до Нью-Йорка быстрее прямого рейсового автобуса. Я познакомился со многими приятными людьми, и все были ко мне очень добры. Один парень, заметив, что я голоден, настоял и купил мне огромный ланч, а когда я поблагодарил его за его доброту, просто сказал: «Угостишь тоже кого-нибудь». Мне понравилась эта бескорыстная идея — отплати мне, вознаградив кого-то другого щедрой порцией изъявления добра.

Единственный раз в немного щекотливое положение я попал во Франции, когда меня вызвался подвезти один пожилой мужчина, чьим вторым ко мне вопросом было: что я думаю о купании нагишом. Уже сообщив, что я направляюсь в Леон, я тут же изменил направление и настоял на том, чтобы он высадил меня в Шалон-сюр-Сон. Когда я вышел из машины, он сказал что-то по-французски, я не понял что именно, но думаю, что-то вроде «Этот автобус идет в Каван».

Я медленно подтащил свой багаж к подходящему месту на обочине, отметив с некоторым опасением, что автомобили проезжали через подозрительно неравные интервалы времени. В физическом и эмоциональном состоянии, близком к оцепенению, я устроился у дороги и попытался заставить себя думать о приятном. Дождь стих, но с неба все еще капало, и тучи на горизонте наводили на мысль, что довольно скоро придется доставать дождевик. Я осмотрелся и понадеялся, что это место не станет для меня слишком родным, так как заметил, что для начала путешествия выбрал пустынный и негостеприимный отрезок дороги. Не уродливый, но и определенно не привлекательный, просто тоскливый отрезок ирландской дороги. Линии электропередачи, пара полей и обзор оборотной стороны дорожного знака, смотрящего в другую сторону, который, в лучшем случае, гласил: «Никакого зубоскальства над автостопщиками». Я поставил холодильник слегка перед собой и прислонил к нему рюкзак, пытаясь создать ощущение нормальности — холодильник и рюкзак должны быть вместе, — и вытянул большой палец.

Мимо пронесся «форд фиеста». Затем «воксолл кавалье». Дальше «рено», потом красная машина, марку которой я так и не разглядел. Уже четыре автомобиля, и ни один из них не продемонстрировал никаких признаков желания остановиться. Что не так? Может, они не видели мой большой палец? Не были заинтригованы видом холодильника? После «ситроена», большого грузовика, «форда эскорт» и «БМВ» я присел на минуту на холодильник и собрался с мыслями. Проехало восемь автомобилей, и я стоял уже десять минут. Я подсчитал, что это означает менее одной машины в минуту. Я проверил минутную стрелку своих часов и засек минуту. Мама дорогая! Никого. Дела шли все хуже. Уже меньше одного автомобиля в минуту. Я постарался выбраться из этой статистической трясины, ободрив себя беседой, во время которой я решил минут пятнадцать думать о хорошем. Я поднялся с холодильника и попытался принять вид сильного, позитивного человека с налетом эмоциональности, рассчитывая, что это привлечет всех без исключения проезжающих водителей.

От этого у меня свело судорогой мышцы. Поэтому я снова уселся на холодильник и подивился, как можно быть таким наивным и ожидать постоянного потока транспорта по главной дороге. Может, достать кусок картона и написать на нем направление. Или достать кусок картона и написать на нем «Куда угодно». Или надо было вовремя понять разницу между забавной идеей и попытками ее осуществить. Машины проезжали так редко, что об автомобильных пробках оставалось только мечтать. Оцепенение, которое я ощутил вначале, давным-давно прошло, вместо этого мои эмоции бросались из одной крайности в другую. Каждый раз, когда на горизонте я видел легковую машину или грузовик, меня переполняли надежды: «Вот он! Это он!» По мере того как автомобиль приближался, я позволял своим надеждам окрепнуть настолько, что, когда тот проносился мимо, ощущал себя жестоко отвергнутым. Через двадцать минут и семнадцать жестоких предательств я начал чувствовать себя несколько подавленно. Три или четыре недели подобной пытки закончатся для меня дорогостоящими консультациями у психоаналитика. Мои мысли обратились к пари. Я мог бы пережить потерю ста фунтов, а удар по моему самолюбию был бы гораздо легче ежедневной дозы того, что я испытывал сейчас. Мысли о том, чтобы сдаться менее чем через час, совершенно не казались подходящими тому путешествию, на которое я настраивался. Никаких сомнений, я был близок к краху. Точнее, я был в нокдауне, и рефери уже досчитал до шести.

Время от времени мимо проезжали пары, и я даже мог видеть что-то похожее на начало разговора.

— Это холодильник?

— Что?

— Тот парень позади — автостопщик — у него с собой холодильник?

— Ты устал, дорогой. Остановись на минутку, я сменю тебя за рулем.

Про себя я думал: «Хватит болтать, остановись и подбери беднягу! Эгоистичные подонки, у вас в машине полно места. Больше никогда не проеду мимо автостопщика у дороги».

Я стал рассматривать возможность спрятать холодильник и выставить его на обозрение только тогда, когда водитель уже остановится и предложит подвезти. Я подумал, что это не будет мошенничеством, однако к этому способу я прибегну только через пару часов — или если пойдет сильный дождь. Оба условия казались не такими уж невероятными. Я встал. Я пытался улыбаться автомобилям. Это не срабатывало, зато, вероятно, делало меня похожим на душевнобольного. Чтобы снять тоску, я стал тренироваться принимать озадаченный вид, чтобы просто посмотреть, выйдет у меня или нет. Если ты можешь внезапно озадачиться, это говорит о великом актерском мастерстве.

И когда я менее всего ожидал, точнее, когда я тренировался в изображении недоумения, прямо ко мне подъехал грязный красный «форд фиеста». Я не мог поверить, что он останавливается ради меня, и побежал проверить. Взъерошенный старик и его терьер, породы Джека Рассела, изучали меня через открытое окно.

— Я еду только до Карреррерары, — промямлил он. Не пес, а старик.

По крайней мере, мне так послышалось, потому что у него был сильный акцент, и он, очевидно, считал, что разговаривать лучше всего с полузакрытым ртом.

— А далеко Кар…эээ… ерара?

— Вы имеете ввиду Карреклунаррерару?

— Да, Кар… да, именно, далеко до него?

— Карререраоунанррара? Это в трех милях.

О господи! Три мили никого не спасут. По своему опыту я знал, что, когда путешествуешь автостопом, иногда лучше отказаться от предложения, чем принять такое, которое завезет тебя неизвестно куда. Мне не понравилось название «Каррерререррара» и его способность каждый раз звучать по-разному. Я попытался выяснить, будет ли Каррераноунара подходящим местом, чтобы поймать машину.

— Есть ли там где-нибудь место, где бы я…

— Забрасывай, забрасывай, — он показывал на мой багаж.

— Какая там дорога в Карра…

— Забрасывай, забрасывай, — с таким же успехом это могла говорить его собака.

— Простите, просто иногда лучше…

— Слушай, просто забрось эти чертовы шмотки в эту чертову машину, ладно?

Это сработало. Я отреагировал мгновенно и вопреки здравому смыслу стал загружать свои пожитки в обшарпанную машину, чтобы проехать три лишних мили. Ну что ж, я где-то слышал, что путешествие в тысячу миль начинается с одного шага.

Пока я затаскивал холодильник в багажник, и старик, и пес с интересом наблюдали.

— Что там у тебя?

— Холодильник.

— О, никто бы не стал слишком долго разъезжать с холодильником.

Никто не стал бы? Думаю, что нет, не стал бы. Я сел вперед, пес запрыгнул мне на колени, используя меня как приспособление для улучшения обзора из окна.

— Куда вы едете? — просил я.

— На рынок скота.

— Собираетесь купить корову?

— Нет, время убиваю.

Внезапно я почувствовал себя далеко от дома. Я был там, где люди ездят на распродажу скота, чтобы убить время. А потом я заметил кое-что, что все это время было очевидно, но ускользало от моего внимания, настолько я напрягался, чтобы понять, что он говорит. Старик был весь в грязи. Биологи или врачи рассказывают бредни о том, что человек состоит на 90 % из воды, но этот парень состоял, по меньшей мере, на 25 % из грязи. Он выглядел так, будто в ней катался. Вероятно, чтобы убить время. Но странно то, что его пес был чист. Как такое возможно? Собаки гордятся собой, когда пачкаются, и быть чище своего хозяина для них позор. Я решил, что именно поэтому пес так стремится смотреть в окно — чтобы установить местонахождение других собак и не наткнуться на них, сохранив уважение в этом районе.

Мы все приехали в Карреррерару очень быстро. Шесть минут в компании этого покрытого грязью человека и его пса ненадолго отвлекли меня от мысли о том, что я сделал большую ошибку. Путешествие с холодильником возможно. Этот человек остановился и подвез меня и холодильник. Мне просто не повезло в том, что ему надо было проехать всего несколько миль. И просто не повезло в том, что этот Каррерре-хрен-его-знает-как был одним из худших мест для автостопа во всем Северном полушарии.

Когда старик остановился на обочине, его поприветствовали еще три пожилых фермера, тоже покрытые грязью. Они были не такими грязными, как он, но, несомненно, достаточно грязными, чтобы быть членами комитета грязевой партии. Я вышел из машины, забрал свои вещи и попрощался, осознавая, что нахожусь на рынке скота в ирландской глубинке, с рюкзаком, холодильником и слишком тонким слоем грязи, чтобы слиться с местным населением.

Все вокруг меня было сплошной автомобильной пробкой, о которой я мечтал всего несколько минут назад. Грузовики, фургоны, телеги, «рейнджроверы» и старые красные «фиесты» прибывали на рынок и были мне совершенно бесполезны. На деле они являлись огромной помехой, потому что было довольно сложно найти место, откуда бы виднелись проезжающие машины. Я поставил холодильник на тележку, водрузил рюкзак на спину и пошел по дороге. Можно даже не говорить, что она была грязная. Я обернулся, чтобы помахать на прощание, но старик уже ушел, а вместо него на меня пренебрежительно таращился через лобовое стекло его терьер. Интуитивно он, видимо, знал, что дорога, которую я выбрал, была неправильной. Я показал ему средний палец и пошел дальше.

Я шел и слышал быструю, как автоматная очередь, речь ведущего аукциона, которая раздавалась на всю округу. Ради него самого я надеялся, что не вся аудитория состояла из тех, кто пришел убить время. Я все шел и шел. Один фермер уставился на меня. «Что с ним?» — подумал я не сразу сообразив, что он только что видел, как негрязный парень с холодильником показал средний палец терьеру.

Наконец я нашел место, которое показалось наименее неподходящим для того, чтобы ловить машину. Я все еще стоял у припаркованных автомобилей, но подумал, что стоит попробовать. И только я добился максимальной привлекательности, как пошел дождь. Настоящий ливень.

У меня было два выхода. Либо я начинал унизительную борьбу со своим рюкзаком в попытках изъять дождевик, либо отправлялся на поиски укрытия. Проблема со вторым вариантом заключалась в том, что единственным доступным укрытием было здание, в котором проходил аукцион скота, и я побоялся, что в состоянии отчаяния и исступления одновременно предложу слишком хорошую цену за корову. А путешествовать автостопом по Ирландии с холодильником и коровой будет уже слишком.

С немалым беспокойством я взялся за рюкзак. И стоило мне его открыть и начать перебирать одежду в поисках чего-нибудь подходящего для подобных погодных условий, как, слава богу, возле меня остановилась машина. Синий универсал «дацун», «санни», или «черри», или что-то из них — нет, я знаю, что это за модель — это «дацун сэвиор». Я подскочил к пассажирской дверце и распахнул ее.

— Вы далеко едете? — спросил я.

Водитель с ужасом посмотрел на меня.

— Я вообще-то паркуюсь, — ответил он.

О! Я отошел, позволив ему завершить маневр без лишних помех. Впереди остановился и припарковался еще один автомобиль. Я и правда стоял в самом неподходящем месте. Я вернулся к своим придорожным иждивенцам. Автомобиль впереди засигналил. Ему явно было сложно припарковаться. Я в отчаянии снова занялся поисками дождевика. И тогда автомобиль впереди сделал что-то очень странное. Внезапно он дал задний ход и остановился напротив меня. Водитель потянулся, чтобы опустить стекло пассажирского окна, и произнес:

— Я слышал тебя по радио сегодня утром. Думал, ты уже уехал.

После неудачного начала путешествие началось по-настоящему.

Глава 5

Кто пришел пятым?

Мой спаситель Брендан был одет безукоризненно — в костюм с галстуком, — и на нем абсолютно не было никакой грязи. Гем утром он слушал радио и был в курсе того, что я замыслил и почему делаю то, что делаю, то есть, учитывая мой прежний опыт, он знал больше, чем я сам.

Он был коммивояжером из Северной Ирландии, который недавно завел клиентов в республике. Он получил высшие баллы сразу по трем предметам: был обаятелен, составлял приятную компанию и ехал в Каван. Пока дворники его машины работали сверхурочно, очищая лобовое стекло от проливного дождя, мы беседовали о жизни, любви, политике, религии и растущих ценах на дезодоранты. И все это в красивом сухом салоне автомобиля. Черт побери, да я счастливчик!

Не доезжая до Кавана, Брендан сказал, что ему нужно сделать пару деловых звонков, и спросил меня, не возражаю ли я. Конечно нет, он ведь мой спаситель. Он мог просить о чем угодно, и я бы не возражал. Ну, почти о чем угодно. И мы доехали по дождю до Кутхилла, где он продал кое-какие туалетные принадлежности, а я выпил кофе в необычной чайной. Пить кофе в чайной всегда доставляло мне наивысшее удовольствие из-за ощущения, что я плюю на привычный уклад. Это все равно что есть спагетти в пиццерии, цыпленка в стейк-хаусе или разминать шею в массажном салоне в Бангкоке. Мы поехали на север в Клоне, графство Монахан, которое Брендан назвал «бандитским краем» республики. Я не знал, как себя вести в этом районе, но решил, что, если, размахивая ружьем, нас остановит человек в вязаном шлеме, я безоговорочно забуду о своих беспечных шутках и постараюсь не проболтаться, что в школьном возрасте учился в Объединенном кадетском корпусе. Когда мы приехали в Клоне, я подождал в машине, пока Брендан сбывал товар в небольшом круглосуточном магазине. Ждать пришлось довольно долго, что меня удивило. Я рассчитывал, что туалетные принадлежности легко сбыть как раз в круглосуточном магазине. Он, должно быть, почувствовал себя виноватым, потому что через пятнадцать минут принес мне мороженое, извинился и сказал, что больше так сильно задерживаться не будет. Здорово. Такое ощущение, будто мне снова восемь лет. Через сорок минут мы были в Каване, месте назначения на тот день. Я был вполне доволен собой, когда мы подъехали к району, где, по мнению Брендана, имелись какие-то гостиницы. Было еще только около пяти часов, но следующий этап моего путешествия — заскочить и выскочить из Северной Ирландии — мог оказаться весьма рискованным. Мне не хотелось забрести в потемках в учебный военный лагерь и выяснять, где можно найти недорогой ночлег. На унылой улице мы остановились у негостеприимного на вид отеля, я вышел и начал вытаскивать вещи. Мне было жаль оставлять Брендана, потому что он как будто был за меня, когда все остальные — против. К тому же он купил мне мороженое.

Я весело бросил на прощание:

— Если я когда-нибудь в Англии увижу тебя с холодильником на обочине, непременно подвезу.

— Если ты когда-нибудь в Англии увидишь меня с холодильником на обочине, значит, ты только что принял галлюциногенные таблетки.

— Приятной дороги домой в Северную Ирландию.

— Что?

— Приятной дороги домой.

— Я не домой.

— А куда тогда?

— В Донегол.

— Зачем?

— У меня там утром пара дел.

Мы так быстро поладили, что забыли перекинуться парой слов о кое-каких важных мелочах. Я подумал, что стоит рассказать о них сейчас.

— Вообще-то мне нужно в Донегол.

— Не в Каван?

— Каван — просто остановка по пути в Донегол.

— Ясно. Ну, тогда лучше бы тебе запрыгнуть в машину.

И я снова с радостью запрыгнул в машину.

Этот день был вихрем эмоций, но теперь, когда мы ехали по захватывающему дух берегу озера в графстве Ферманах, по берегу Лох-Эрн, я позволил себе отдаться новому чувству — торжеству. Даже солнце выглянуло на пять минут, и намокший от дождя пейзаж сиял точь-в-точь как я, только с меньшим налетом самодовольства. Я гордо нарисовал на карте наш путь и отметил абсурдное расположение Нижнего Лох-Эрн над Верхним. Брендан объяснил, что на карте оно сверху, но географически просто ближе к уровню моря и потому определенно ниже из двух озер Лох-Эрн.

Торжество тут же сменилось стыдом. Местная история изобиловала картографической некомпетентностью и без моего невежества. В конце концов мы были в Северной Ирландии. Нам всего лишь требовалось проехать полицейский участок с нелепыми заграждениями, напоминающими об этом.

Вскоре мы въехали в столицу графства Ферманах, Эннискиллен. Эннискиллен. Самого названия уже достаточно, чтобы в памяти всплыли телевизионные ролики об одном из наиболее частых злодеяний во время волнений в Ольстере, но здесь передо мной был реальный город, не выпуск новостей, который я смотрел в уютной Англии. Я вырос на постоянных заголовках насчет Северной Ирландии и выработал к ним иммунитет, никогда на самом деле даже не догадываясь, что эти люди ходили по магазинам на главной улице, как у нас, пользовались телефонными будками «Бритиш телеком» и выбирали членов парламента в наше правительство. Я имею в виду, в их правительство; в общем, не важно — сдается мне, в этом-то вся проблема. Мирный на вид приграничный городок Беллик остался позади, мы проскользнули через последний безлюдный пропускной пункт и снова въехали в республику. Меня ввела в заблуждение та часть Великобритании, которую я не мог признать или понять, но сейчас, по мере того, как мы приближались к Донеголу, меня снова наполняло чувство успеха. Знаю, это был лишь первый день, но я уже проехал много миль и доказал себе, что все возможно.

Оказавшись в Донеголе, я понял, что я в том месте, которое будет одновременно началом и концом турне по графству Донегол, и потому оно имело одно преимущество, заодно с Дублином — это было единственное место в Ирландии, которое я собирался посетить дважды. Въезд в город украшали маленькая гавань и великолепный вид на залив.

Брендан высадил меня у гостиницы, у входа которой высвечивалось: «Свободные номера», и мы договорились встретиться чуть позже, чтобы выпить в его отеле по кружке пива. Адреса были не нужны, это был Донегол и, учитывая его размеры, этой информации было достаточно. Возможно, свободные номера были и в его отеле, но я посчитал свою высадку намеком Брендана. Мы стали проводить так много времени вместе, что проживание в разных гостиницах было чем-то вроде важного подтверждения нашей гетеросексуальности.

Меня встретила хозяйка гостиницы, будто встречать англичан с рюкзаками и холодильниками было обычным делом. Ее голос дрожал, разговаривала она очень медленно, словно только на прошлой неделе освоила навык говорения. В одном мучительно длинном предложении она объяснила, что я могу оставить холодильник у входной двери, рассказала принцип работы душа и поведала, что было бы очень хорошо, если бы я заплатил вперед. Когда она закончила, было уже почти пора встречаться с Бренданом, чтобы пропустить стаканчик. Я забрался в свой крошечный номер и подумал об удивительном дне, который ждал меня завтра, а еще о том, бывал ли я когда-нибудь в комнате меньшей по размеру, чем эта.

До встречи с Бренданом хватило времени только на то, чтобы быстро обежать город. Жаль, что я не успел сделать второй круг. Донегол — крошечный городок, и смотреть в нем особо нечего, кроме замка, который оказался просто милым старым зданием с подобием укреплений, возведенных ради того, чтобы поднять его статус до «замка».

Мы с Бренданом выпили в трех барах, и последний, бесспорно, понравился мне больше всех. Начиная с внешнего вида, который мало чем напоминал паб: тюлевые занавески, старая лампа и выцветшая табличка с написанной на ней фамилией. В Ирландии, по большей части, не прибегают к громким названиям, вроде «Карета с лошадьми» или «Принц Уэльский», они просто называют пабы в честь их владельцев — «У Дэйли» или «У Маккарти», это первая примета того, что внутри вас ожидает более теплый прием. Я стал называть эти заведения «приятельскими пабами», где все общались и не смотрели на то, кто ты есть, отчасти потому, что завсегдатаи всегда дружелюбны, а отчасти потому, что завсегдатаи всегда вдрызг пьяны.

В оркестре есть первая скрипка, а в большинстве пабов есть первый пьяница. Или Местный Выпивоха. Должно быть, у него с хозяином своего рода соглашение о том, что он не платит за те напитки, которые еще в состоянии заказать. Его основная роль, похоже, — приветствовать новых посетителей потоком громких стонов и размахиванием руками, подобно утопающему, до тех пор, пока его шаткое равновесие в центре собственной гравитации не нарушится до такой степени, что барный стул решит жить своей жизнью. И именно в этот миг Второй Местный Выпивоха инстинктивно вытягивает левую руку, чтобы остановить падение друга на пол, сжимая кружку с выпивкой в правой. Это выглядит так, будто весь эпизод отлично отрепетирован. Что соответствует действительности — ведь все повторяется каждый вечер в течение десятилетий.

Вскоре мы с Бренданом увлеченно общались с завсегдатаями на тему, которая прозвучала с телеэкрана за барной стойкой — прошедший в тот день гран-при. Я отстранился от этого обсуждения, во многом из-за своего невежества в области автогонок и невозможности понять хоть что-то из сказанного. Насколько я смог разобрать, главной темой разговора было выяснение того, кто пришел первым, вторым и третьим.

Местный Выпивоха находился к этому времени уже практически в коматозном состоянии, бурное приветствие в наш адрес исчерпало запас его сил. Было предложено и отвергнуто множество имен, но через десять минут оживленного спора установлено, что Шумахер победил, а Эдди Ирвайн пришел третьим, и присутствующих, похоже, удовлетворило это достижение. Внезапно Местный Выпивоха промямлил из небытия:

— А кто пришел пятым?

Все в шоке обернулись. Откуда это донеслось? От человека, который сидел сгорбившись на своем стуле последнюю четверть часа. Все мы задались тремя вопросами. Как он вообще понял, что происходит, как сумел произнести первое небессмысленное предложение за весь вечер, и какая ему разница, кто пришел пятым?

— Кто пришел пятым? — повторил он свой необычный вопрос, но в этот раз решил, что лучше прореветь во весь голос.

Впервые за вечер (и, подозреваю, за много лет) все посетители бара замолчали. Никто не мог понять, какие провода замкнулись в его мозгу, вызвав именно этот вопрос, тогда как «Кто пришел вторым?» был важнее, а стон «Помогите!» более подходил к ситуации. Но главное, тишина установилась потому, что никто на самом деле не знал, кто пришел пятым. Когда наконец начались обсуждения этой загадки, мы с Бренданом решили, что пора идти спать. Наш «на посошок» обернулся в «три на посошок», и появилась угроза оказать посошку слишком большое почтение.

Утром я успешно принял душ, причем за время намного меньшее, чем заняли вчерашние инструкции по его эксплуатации, а вот оделся с большими затруднениями, стоя на узкой полоске ковра между кроватью и дверью. Эта комната, в буквальном смысле, была спальней. То есть комнатой для сна. В ней помещалась только кровать, остальное пространство предназначалось для того, чтобы можно было открыть дверь. Когда я подошел к лестнице, внезапно открывшиеся просторы напугали меня так, будто я страдал агорафобией.

Внизу у лестницы я был изумлен, увидев, что холодильник исчез, но его не украли, как старательно объяснила хозяйка за завтраком:

— Я… поставила… его… в… магазин… на… хранение.

Я не был уверен в том, что это значило, но решил, что выясню это быстрее, если не буду задавать вопросов. Ко мне за столом присоединился единственный, не считая меня, постоялец, коммивояжер, у которого один глаз глядел на меня, а другой — нет. Хитрость заключалась в том, чтобы решить, в какой из них смотреть. Пока ел овсянку, я остановился на левом глазе, но когда дошел до тостов, я переключился на правый, хотя и засомневался на этот счет. В конце концов я сдался и сфокусировался на его носе, что было довольно странно и неблагоприятно сказалось на моем аппетите. Этот парень продавал сувениры и почти все время за завтраком жаловался на то, как трудно продавать сувениры в такую дождливую и холодную погоду. Я подумал, что скорее уж его нытье снижает продажи.

Накануне вечером Брендан предложил подвезти меня миль на сорок до Леттеркенни после того, как уладит свои утренние дела в Донеголе, а потом вернется в Северную Ирландию; мне же снова предстоит довериться переменчивому нраву большой дороги. Пока он делал утренний обзвон, у меня было время зайти в турбюро и выяснить, как лучше всего добраться до острова Тори. Мне сказали, что почтовое судно отправляется каждое утро в 9 часов из местечка под названием Банбег, так что главной задачей этого дня было добраться именно туда.

Как выяснилось, мой холодильник отдали «на хранение» в мясную лавку за соседней дверью. Не знаю, зачем, потому что когда я зашел туда, чтобы его забрать, то увидел, что «на хранение» он был поставлен у прилавка со стороны зала в абсолютно безлюдном магазине. Я кашлянул, чтобы привлечь внимание в надежде, что, может быть, появится мясник в предвкушении продажи крупной партии свиных отбивных, но безрезультатно. Поэтому я поднял холодильник на тележку и направился к выходу. Только тогда возник хозяин:

— Это ваш холодильник?

— Да.

— Очень хорошо.

Господи, первоклассная охрана! Если бы холодильник не был моим, и я бы не смог сообразить, что ответить, с моей преступной жизнью было бы покончено.

— Сколько вы за него заплатили? — добавил мясник.

— Сто тридцать фунтов.

— А, мы платили столько же. У нас такой же наверху, в квартире.

— Вы им довольны?

— Господи, конечно! Они прекрасно подходят для чертовски маленьких помещений.

Прежде чем надолго увлечься разговором о холодильниках, вроде того, что заводят любители мотоциклов о мотоциклах, я попрощался, а он пожелал мне удачи, радостно убедившись в том, что в местном магазине сети «Холодильники для вас» его не надули. Я понадеялся, что осознание этого факта поднимет его тонус и поможет пережить еще один напряженный день на посту главного мясника Донегола, и увидел, что он исчез за прилавком, чтобы продолжить занятия, которым предаются мясники, когда их не видно.

Брендан, милый Брендан терпеливо ждал в машине, пока в телефонной будке на площади я предоставлял краткий обзор моего первого дня в «Шоу Джерри Райана». Он был впечатлен моими достижениями и объявил, что Донегол к концу первого дня — это «невероятно, чертовски потрясающе». Я рассказал ему о своих планах поехать в Банбег, а затем на остров Тори, и он попросил водителей высматривать меня к северу от Леттеркенни где-то через час. Это и правда было очень мило с его стороны и, учитывая угрожающе нависшие дождевые тучи, могло избавить от продолжительного лечения в больнице от воспаления легких. В конце интервью мне сообщили, что, пока мы были в эфире, позвонил слушатель и предложил бесплатный номер в гостинице Банбега, и я записал адрес, пораженный тем, что на мое предприятие реагируют с такой отзывчивостью. Я повесил трубку с растерянным, но довольным видом. Подобные эмоции не просто выразить.

Где-то я читал, что во всем графстве Донегол только в Леттеркенни есть светофоры, что говорит либо об удаленности и спокойствии этой провинции, либо об отказе в основных правах человека автостопщикам. Если причина кроется в последнем, что вероятнее всего, то путешествовать автостопом в этих краях будет непростой задачей. Когда Брендан высадил меня у дороги как раз к северу от Леттеркенни, я вздохнул с большим облегчением, так как в этот миг продолжительный ливень, который сопровождал нас всю дорогу, временно прекратился. Мы уже репетировали прощание, поэтому все прошло на высшем уровне, и Брендан сказал, что вернется проверить, не застряну ли я здесь, после того, как закончит свои дела в городе. Право, не знаю, что, кроме сочувствия, он мог мне предложить, если я все еще буду тут.

К счастью, этого я никогда не узнал. Я как раз встал в подходящую позу для того, чтобы поймать машину, и начал прикидывать, что можно предпринять в случае неизбежного продолжения ливня, когда огромный грузовик, я имею в виду — действительно огромный, резко затормозил и встал в сорока ярдах от меня. Оставив свои вещи, я побежал вперед, чтобы узнать, остановился ли он ради меня или чтобы кого-то не задавить. Грузовик был таким большим, что я с трудом смог достать до дверной ручки кабины. Я открыл дверь, и водитель спросил:

— Ты Тони?

— Да.

— Тащи холодильник.

Дела шли неплохо.

Глава 6

Банбег

Восхождение в кабину грузовика заняло некоторое время, внутри, как ни удивительно, оказалось тесно, особенно после того, как за мое сиденье был втиснут холодильник. Отсутствие свободного места выглядело парадоксально, учитывая, что за собой мы тащили прицеп длиной сорок пять футов.

После официального знакомства (ну, настолько официального, насколько это было возможно в данной ситуации), я узнал, что оказался в компании Джейсона, человека, сияющего от возбуждения, которому было немного за двадцать и который не терял времени даром, заваливая меня вопросами.

— Так что ты все-таки делаешь с этим холодильником?

— Ну, я путешествую с ним, чтобы выиграть кое у кого пари.

— Псих. Я слушал тебя по радио сегодня утром и весь извелся.

Я не вполне понял, отчего он извелся, но Джейсон улыбался, и я допустил, что в этом ничего страшного не было.

— Я как раз ехал в сторону Донегола, когда ты сказал, что собираешься начать с Леттеркенни, так что я следил за тобой.

— Здорово! Ты добрый малый.

— Я не понял, кто стоит у дороги, пока не увидел холодильник, и тогда я подумал…

Он залился хохотом и долго не мог успокоиться.

— Ай, отличная фишка.

Прекрасно, он меня понимает!

Мне нужно было время, чтобы переварить происходящее. Холодильник оказался вовсе не помехой, а наоборот — положительным стимулом, а также главным героем путешествия, которое становилось все более фантастическим.

Из теплой кабины грузовика я смотрел, как струи дождя заливают лобовое стекло, и чувствовал себя в какой-то степени неуязвимым, особенно, когда Джейсон объявил, что как раз едет в пункт моего назначения — Банбег. Отлично, правда, мне придется подождать, пока он развезет груз, но я не возражал. Почему, собственно, я должен был возражать? Вчера я занимался продажей косметики — сегодня продуктами, естественно, их надо доставить. И я собственными глазами смотрел на то, что заставляет мир крутиться, — на хороший честный труд.

Одна из остановок была у магазина «Макгинли» в городке Данфанаги, и, наблюдая за тем, как Джейсон таскает тяжелые коробки и ящики, я почувствовал одновременно воодушевление при виде его адской работы и удовлетворение от того, что я не принимаю в ней участия. Даже на вид было тяжело. Кто-то рожден, чтобы работать, а кто-то — чтобы смотреть. Было несложно определить, к какой из двух категорий отношусь я. Долгие годы я измерял степень своего успеха в избранной мною карьере тем, насколько мало груза мне приходилось поднимать. Поднятие тяжестей хорошо для души, но вредно для спины и, как правило, мешает валять дурака.

Забив продуктами супермаркет «Мейс» в Данфанаги, мы поехали через один из самых диких, заброшенных и продуваемых всеми ветрами ландшафтов Ирландии. Суровые серые горы возвышались над темными застывшими озерами, болотами и реками, которые будто извинялись за дорогу, а упрямые овцы преграждали путь везде и всегда, как только чувствовали в этом необходимость. Подумаешь, что на них летит чертовски громадный грузовик; они отходили только тогда, когда им хотелось, и ни секундой раньше. Насколько я видел, для этих овец простирались бесконечные мили открытых пространств, отличные пастбища, но упрямые твари все равно предпочитали собираться на середине дороги. Только не говорите мне, что они не испытывали извращенного удовольствия, создавая нам неудобства. Овцы вовсе не глупы. Они мелочные, злобные и извращенные. «Проклятые бараны», — думал я, когда в миллионный раз подряд грузовику приходилось стоять, прикидывая, что, возможно, сегодня вечером у нас есть шанс нажарить котлет из баранины.

Так или иначе, места овечьих «митингов» остались позади, и Джейсон понесся вперед на десятой передаче своего гигантского грузовика, пока мы не добились ощущения, что едем на предельной скорости. Куча денег Евросоюза ушла на улучшение дорог в Ирландии, однако на дорогах Северного Донегола не было никаких признаков этих вложений. У Джейсона имелся собственный метод борьбы с неровностями грунта — на ухабах он просто давил на газ и летел вперед.

Когда мы налетали на ямы побольше, я взмывал к потолку, моя пятая точка в одно мгновение отрешалась от всего земного, и я очень недолго, но самостоятельно парил в воздухе. Неприятные издержки проявлялись через долю секунды, при посадке, и незамедлительно сопровождались сильным ударом об острый верхний левый угол маленького холодильника, прямо беззащитной лопаткой. Каждый раз, когда это случалось, что, как ни прискорбно, происходило каждые двадцать секунд, я старался не корчиться от боли и улыбался непоколебимому Джейсону, у которого было преимущество: он знал, где были ямы, и обходился без болезненных ударов холодильника по лопатке, которые приходилось выносить мне.

— Ничего, что холодильник сзади тебя? — спросил Джейсон.

— Ничего, — солгал я.

Мне не хотелось осложнений.

Как и следовало ожидать, к тому времени, когда Джейсон смилостивился и высадил меня в месте, которое он назвал Банбегом, а большинство из нас назвали бы просто отрезком дороги, дождь окончательно прекратился. Передо мной был отель, пара домов, большое открытое пространство и прекрасный вид на песчаный пляж. Бесплатный номер мне предлагали в «Банбег-хаусе», который, по словам работников радиостанции, находился дальше, у гавани. Расспросы в отеле помогли уточнить адреса и принесли первую плохую новость. В вежливой беседе я позволил себе рассказать, что направляюсь на остров Тори, на что местные отреагировали качанием головы:

— Вы не попадете туда до пятницы.

Оказалось, что раз в год паром уходил в Киллибегс на профилактический ремонт, и в этом году на ремонт он как раз отплыл нынче утром.

Парома не будет три дня. Боже мой. О боже мой, боже мой! Это большая задержка. Попасть на остров Тори было обязательным условием пари, и именно сейчас провести три дня на этом отрезке дороги казалось слишком долгим сроком. Поэтому я сделал то, что следует делать всем, когда их нервы испытывают на прочность: сел и плотно пообедал. Баранины в меню отеля не было, так что я заказал пирог с картошкой и заел его желе и мороженым, это успокаивало всегда, так меня утешала мама в трудную минуту. Желе.

Я не ел желе со времен вечеринки у Марка Эвершеда. Слегка странное угощение для празднования сорокалетия, но жизнь полна сюрпризов. Например, ушедших паромов.

Двадцатиминутная прогулка по узкой извилистой тропинке к гавани была самой жесткой проверкой для тележки с холодильником. До сих пор она вполне справлялась со всеми поставленными перед ней задачами, однако эта дорожка была больше мили длиной и едва ли рельефом походила на железнодорожную платформу, для преодоления которой она и предназначалась. Наша команда, состоявшая из меня, рюкзака, холодильника и тележки, отправилась в путь и вскоре, когда колеса тележки покатились по неровному шоссе № 1, послышался привлекающий внимание, однако не совсем приятный грохот. Холодильник работал звукоусилителем, увеличивая громкость шума, что только усугубляло ситуацию, поскольку и без того все выглядело довольно подозрительно. Это вызвало реакцию американского туриста, стоявшего у отеля. По крайней мере, я предположил, что он американец, из-за яркой одежды, которая кричала: «Я американский турист».

— У тебя с собой собственный холодильник? — спросил он с акцентом, который подтвердил мое предположение.

— Да.

— Отличный способ путешествовать.

— Ага.

— Я до такого бы не додумался. Правда, круто.

Я покатил дальше, не тронутый его насмешливой похвалой, и через пять минут дорожной тряски добрался до места, откуда вид на пляж, по моему мнению, требовал, чтобы его сфотографировали. Я усадил свой фотоаппарат на забор и принялся выбирать автоматический режим. Это должно было быть проще простого, учитывая, что моя камера рассчитана на дураков, и в ней все работает автоматически. Однако необходимость по требованию рынка изготовить маленькую и простую камеру совпала с необходимостью добавления новых функций. Дополнительные функции означают дополнительные рычажки и кнопки. В результате лучшая модель на рынке — это самая маленькая, простейшая камера, управляемая миллионом кнопок и рычажков. Именно такая, как у меня. Поэтому, когда я нажал на то, что считал кнопкой таймера, пленка полностью смоталась на начало, и в последовавшей за этим растерянности я умудрился сделать что-то, что стерло все ранее сделанные снимки. Так как я уже пообедал, а следовательно, исполнил то, что предписывается всем, у кого нервы на пределе, то я выбрал запасной вариант. Я выругался.

— Вот мать твою! — воскликнул я так громко, что американский турист поднял на меня глаза, и я весьма неблагодарно заявил ему: — И твою мать тоже!

Это я, конечно, зря, но промах с фотоаппаратом был исключительно моей ошибкой, и я это знал, поэтому следовало просто оглядеться вокруг в поисках виновника, а американские туристы подходят для этого идеально.

Чертова камера. Как и со всеми новыми покупками, я полностью проигнорировал сопровождавшую ее брошюру, на которой было жирным шрифтом написано: «Пожалуйста, внимательно ознакомьтесь с инструкцией», и забросил ее куда подальше, уверенный в том, что здравого смысла и толики удачи окажется достаточно, чтобы гарантировать длительные и плодотворные отношения с этим специфическим куском японского дерьма.

— Твою мать, твою мать, твою мать!

Американский турист почувствовал облегчение от того, что наши отношения не зашли дальше пары ничего не значащих фраз. Я уселся на холодильник, злой на себя, на фотоаппарат и на повальное стремление к миниатюризации, забыв о том, что именно стремление делать вещи меньше обеспечило мне такую роскошь, как сидение на холодильнике.

Со мной поравнялась машина, стекло опустилось.

— Куда едешь?

О нет, водитель подумал, что я ловлю машину. Должно быть, он заметил мое выражение безутешного отчаяния и воспринял меня как брошенного на произвол судьбы автостопщика. Я постарался разочаровать его помягче.

— Вообще-то, я сейчас не ловлю машину, я…

— Ты ведь тот парень, который таскает с собой по Ирландии холодильник?

Я только и смог, что кивнуть.

— Я слышал тебя вчера по радио, так куда тебе?

— В Банбег.

Сорокалетний на вид мужчина в модном костюме на мгновение замешкался.

— Но это и есть Банбег.

— Правда? Отлично, тогда план на сегодня выполнен.

— Что ты забыл в Банбеге? Тут же ничего нет.

— Я собираюсь добраться на пароме до острова Тори.

— Не думаю, что паром сейчас ходит. Он разве не в Киллибегсе на…

— Точно, на ремонте. Думаю, что да.

Внезапно я понял, что оставаться здесь, если попасть на остров Тори невозможно, не имеет смысла. И так оно и было. Вряд ли Кевин заставил бы меня непременно выполнять все условия пари. Я решил выяснить, сможет ли этот парень, который выглядел как еще один коммивояжер, мне помочь.

— А куда ты едешь?

— Сначала в Дунглоу, а потом в Донегол. Запрыгивай, подвезу.

Мое путешествие было торжеством нелепости, а я был ее чемпионом, но даже в этих условиях я не мог сделать такую глупость и провести в дороге весь день только для того, чтобы вернуться к вечеру туда, откуда отправился утром. Именно по этой и только этой причине я решил зависнуть здесь и узнать, нет ли другого способа добраться до острова Тори. Я поблагодарил водителя, и он уехал, одарив меня тем же взглядом, что и водитель автобуса, который шел в Каван. Удивительно, но я не чувствовал за собой вины. Боже ты мой, жизнь на дороге делала меня крепким орешком, мне было совершенно все равно, кому я не угодил.

Солнце почти вышло из-за туч, когда я спустил свой груз с небольшого холма и повернул направо за пабом, не соблазнившись его гостеприимством, за что мне можно выдать медаль. Я оказался на особенно тихой дороге, и дребезг холодильника прокатывался эхом по окружающим холмам, даруя пейзажу неуместное звуковое сопровождение. Я завернул за угол, и увидел вдалеке заброшенный дом и две женские фигуры с мольбертами. Я подошел поближе, сгорая от любопытства, какой будет их реакция на дикое видение, с которым они вот-вот встретятся. Они подняли взгляд, испуганные грохотом, когда я к ним приблизился, и объект их рисования отошел на второй план. Наконец, я поравнялся с ними — с одной пожилой и одной молодой и привлекательной леди.

— Добрый день, — сказал я.

Старшая посмотрела на меня с недоверием.

— О господи, молодой человек, путешествующий с холодильником! — произнесла она с американским акцентом.

— Отнюдь. Вам обеим просто снится фантастический сон.

— Вполне может быть, — сказала дама помоложе, с акцентом, который был больше похож на местный.

У нее были красивые глаза.

Я мельком взглянул на мольберты и постиг их необычное восприятие заброшенного дома. Ох! Я не силен в искусстве, но теперь я знаю, что мне точно не нравится.

— Я ищу гавань, — сказал я осторожно, не упоминая, как сильно мне не понравились их рисунки.

— Она прямо за поворотом, идите вниз по холму и увидите. Там красиво.

И там было действительно красиво. Хотя едва ли это можно было назвать гаванью. Скорее, узкая бухточка с пятью рыболовецкими лодками, три из которых были на воде, а две на покраске в сухом доке. По бокам причала стояли два здания, одно было закрывшимся хостелом, а второе — «Банбег-хаусом», дешевым пансионатом и причиной моего пребывания в этом городе. Я позвонил в дверь и сделал несколько движений, чтобы поправить свою одежду и в общем как-то привести себя в порядок, но быстро сдался, когда понял, что не знаю, к чему именно мне готовиться. В любом случае это было не важно, потому что внутри никого не было. Новаторский подход к содержанию гостиницы, хотя в целом вполне ожидаемый. Затем я заметил на окне объявление, которое гласило «Скоро вернусь», что навело меня на мысли о том, что я имел дело с людьми, обладающими огромным опытом в предпринимательской деятельности. «Скоро вернусь» звучало немного двусмысленно, что слегка меня обеспокоило. «Скоро», в любом разумном понимании, могло означать пару часов, но это был Банбег, графство Донегол, и не было никаких гарантий того, что владелец появится раньше середины октября. Я был в забытом богом краю, не знал, где переночевать, у меня не было абсолютно никаких причин здесь находиться и никаких гениальных идей.

Я решил забыть о повестке дня и позволил себе снизить обороты до «местного уровня», поэтому оставил свой рюкзак и холодильник у входной двери и отправился на двадцатиминутную прогулку в паб. Если владельцы «Банбег-хауса» «скоро вернутся», они увидят холодильник и точно узнают, кто сегодня будет их особым гостем. Что-то вроде визитной карточки, только слегка громоздкой.

По пути назад я прошел мимо моих двух художниц, и та, что была помоложе, крикнула:

— Где ваш холодильник?

Я подошел к ним с объяснениями. Вполне естественно, что они захотели знать больше о том, почему я тащил с собой холодильник; на самом деле, подозреваю, что последние десять минут у них не было других тем. Я постарался объяснить все вкратце, но они неустанно забрасывали меня вопросами, вроде «И что за люди останавливаются, чтобы вас подвезти?» или «Вы храните в холодильнике еду?», и на выяснение всего этого у нас ушли добрые полчаса.

Обе женщины выглядели нарочито неряшливо, что мне кажется брендом всех художников. Лоис была солидной дамой зрелого возраста, у которой, к моему удивлению, имелась собственная галерея в Нью-Йорке, на 57-й улице. Я пришел к выводу, что она должна быть известной художницей, потому что, насколько я знал, собственные галереи не появляются автоматически после окончания художественной школы. Та, что помоложе, Элизабет, была замужем и жила в Нью-Йорке, хотя была родом из Уэст-Корка. Скорее всего, она была не так успешна, но, возможно, Лоис ей покровительствовала как восходящей звезде. Я узнал, что последние два дня без остановки лил дождь, и что леди решили сделать наброски одного сарая, который нашли в конце грязной дороги в каком-то фермерском хозяйстве. Они сидели в машинах с альбомами для рисования на коленях, зарисовывая этот сарай, когда увидели в одном из зеркал заднего вида стоявшего поодаль молча глядевшего на них старого фермера. Он, видимо, подумал, что эти две женщины сидят в машине прямо напротив его сарая и зачем-то на него пялятся. Элизабет и Лоис рассказали, как он возвращался каждые два часа, чтобы проверить, все ли еще там эти женщины, глазеющие на его сарай. На следующий день безостановочный дождь дал возможность завершить наброски, а фермер был просто ошарашен решением женщин провести еще сутки за созиданием образа сарая. «Кто они такие? И почему они пялятся на мой сарай?» Это были очевидные вопросы, которые он предпочел не задавать. Вместо этого он просто каждые два часа устраивал проверку «зевакам». Он так никогда и не узнал, зачем Две женщины приезжали неизвестно откуда, чтобы поглазеть на его сарай из стоящего автомобиля, и я подозреваю, что, скорее всего, он и говорить об этом никому не стал. Именно в этом разница между пожилыми фермерами из Донегола и… ну, и всеми остальными.

За время нашего разговора я, должно быть, продемонстрировал полнейшее незнание этого края, поскольку Элизабет и Лоис объявили, что прервут на день свою работу, чтобы познакомить меня с местными достопримечательностями. В путешествиях с холодильником явно есть что-то такое, что раскрывает людей с лучшей стороны.

Элизабет, которая была за рулем, указала мне на брошюру с работами Лоис на заднем сиденье, которую я просмотрел довольно бегло. Рисунки были великолепны, и я осудил себя за поспешно пренебрежительную оценку. Очередное подтверждение, что никогда нельзя судить о работе, пока она не закончена. Я хотел сформулировать, что мне понравилось в ее стиле, но не смог, поэтому бросил взгляд на текст брошюры, чтобы узнать, справились ли ее авторы с этим лучше меня: «Искусство Лоис ставит вопрос об отношении к реализму, порождая дискуссию об освобождении абстракционизма и его жизнеспособности в мире конфликтов».

Именно это я и хотел сказать, хотя, возможно, выразился бы несколько иначе. Поэтому я сказал: «Здорово», быстро закрыл брошюру и перевел разговор на тему, в которой чувствовал себя увереннее.

— Что ж, Лоис, значит, погода значительно улучшилась?

— Верите или нет, но сегодня лучший день из всех, что мы здесь провели, — ответила она. — Знаете, как тут говорят: «Если видны горы, значит, будет дождь, если гор не видно, значит, дождь уже идет».

— Точно! Или вы просто занавески не отодвинули, — сказал я.

Они рассмеялись. Боже ты мой, да я душа компании. Я утвердился в своем решении не обсуждать освобождение абстракционизма и его жизнеспособность в мире конфликтов. В конце концов об этом можно поговорить всегда, а вот рассмешить собеседников сложнее.

Дамы объяснили, что мы в Гвидоре — районе, где говорили на гэльском, или гэлтахте. Местность была гористой, с редкой порослью можжевельника и разбросанными по ней, будто конфетти с неба, маленькими белыми домишками. Мы подъехали к мысу Блади-Форленд, «кровавому» отрезку побережья на северной оконечности Донегола, названному так из-за ярко-красного оттенка, который обретал склон мрачной скалы на закате, а не потому, что ее открыватель поцарапал здесь коленку, как подумалось мне. Отсюда открывался прекрасный вид на далекий остров Тори, и мне оставалось только гадать, станет ли он воплощением пословицы «видит око, да зуб неймет».

Когда меня высадили у «Банбег-хауса», ни рюкзака, ни холодильника не было, то есть либо их занесли вовнутрь, либо их украл какой-то эксцентричный авантюрист. Я сам относился к разряду последних и потому попрощался с моими очаровательными гидами. Когда они уехали, я прождал подозрительно много времени в ожидании хоть кого-нибудь в ответ на дверной звонок и представил, сколь необычным будет наш разговор с ирландской полицией, если мои вещи все-таки украли.

— Я бы хотел заявить о краже рюкзака и холодильника.

— Холодильника?

— Да, я с ним путешествую.

— Очень забавно. Да ты, наверно, юморист?

— Ну, вообще-то да.

— Убирайся отсюда и хватит тратить наше время!

Потом я начал гадать, во что ввязался, приехав сюда.

Что за человек звонит на радиостанцию и предлагает бесплатный ночлег парню, путешествующему с холодильником? Либеральный филантроп? Слабоумный психопат? Или…

Дверь открылась:

— Эй, друг, как жизнь?

Кокни. Точно, кокни. Энди из Бермондси, ныне житель Банбега. И, черт побери, он был рад меня видеть. Он пригласил меня в гостиную.

— Заходи, садись. Расскажи, что ты там замышляешь. Я готовил сегодня утром завтрак и слышал, как ты рассказывал о себе, о холодильнике, и подумал, что должен позвонить и предложить бесплатный номер — все, кто ездит с холодильниками, черт побери, заслуживают этого.

Тоже правда. Он продолжил, так и не дав мне возможности что-нибудь ответить.

— Я подумал: вот классная идея — холодильник! Тебе, наверное, сейчас проще простого поймать тачку, когда за тебя «Шоу Джерри Райана». Он славный малый, этот Джерри, ты можешь на него положиться — вы хорошо ладите с ним? Садись, садись — ух ты, здорово. Холодильник. Я сказал своей жене Джин, она поверить не могла, ты знаешь, она беременна!

Звучало так, будто она удивилась исключительно из-за того, что была беременна. Хм, странно устроен мир.

— Хочешь чая?

Это могло бы меня занять, пока он говорил.

— Да, было бы замечательно.

— Извини, нас не было. Мне надо было отвезти Джин в больницу. Вообще-то уже все нормально, ничего страшного.

Он посмотрел на меня и закачал в изумлении головой.

— Человек-холодильник. Человек-с-Холодильником. Не могу поверить. Садись же.

Я давно сидел. Мы продолжали беседу с Энди в том же духе, я лишь изредка успевал отвечать на его вопросы, однако никаких признаков угасания энтузиазма или чашки чая не наблюдалось. Похоже, его вопрос «Хочешь чая?» был задан просто, чтобы теоретически узнать, правда ли я хочу чая, и отнюдь не означал серьезных намерений принести мне напиток.

— Я покажу тебе твою комнату, ты примешь душ, почистишь перышки и отдохнешь — может, потом сходим в бар, выпьем по кружечке?

— Да, было бы замечательно.

То же самое я отвечал на вопрос о чашке чая, но почему-то у меня было нехорошее предчувствие, что пиво в местном баре имело больше шансов на воплощение, нежели чай.

Комната была первоклассной. Она относилась к современной пристройке, которую Энди сделал к и без того внушительному зданию, и была гораздо удобнее и больше, чем я ожидал. Это был самый приятный номер из всех, в которых я когда-либо останавливался, и, вероятно, в которых мне еще доведется остановиться за время поездки. Особенно по цене. Однако, несмотря на живописное расположение у гавани и просторные номера, «Банбег-хаус» почти пустовал. Полагаю, что в сезон он набит туристами, однако в тот момент в нем остановился только парень со своим холодильником и еще одна пара.

— Ну вот, друг! — сказал Энди, провожая меня до номера. — Две кровати. Одна для тебя, другая для твоего холодильника.

Энди выглядел лет на сорок, был довольно стройным, у него было озорное лицо с острыми чертами и лысина, которая начинала смиряться с идеей облысения. Поначалу возбуждение добавило властных ноток в его тон и несколько угнетало, но когда он пришел к сомнительному заключению, что тот, кто путешествует с холодильником, ничем не хуже любого другого человека, то стал гораздо более приятным собеседником. И я начал испытывать к нему более теплые чувства, когда он перестал предлагать мне присесть. Он порекомендовал один паб, где можно поужинать, и сказал, что присоединится ко мне после того, как я поем.

Я принял душ, который вел себя весьма своевольно, будучи то слишком горячим, то чересчур холодным, а затем воспользовался главным удобством номера — принадлежностями для приготовления чая и кофе. Есть что-то успокаивающее и ободряющее в возможности сделать чай или кофе в номере. Я обожаю эти разнообразные упаковки с чаем, кофе, сахаром и молоком и потому испытал огромное удовольствие от ритуального наполнения невесомого чайника, длительных поисков кнопки включения, а затем волнующего ожидания, приведет нажатие кнопки на задней стороне к включению или выключению прибора. По мне, если я приготовил где-то чашку чая, то в каком-то смысле я уже обустроился. Я как будто пометил территорию, и всякий, кто попытается прийти и заварить чай в моей комнате, получит самую яростную контратаку на моей территории в форме изъятия у него молока и песочного печенья.

До того как зайти в паб, я позвонил и оставил сообщение на автоответчике «Шоу Джерри Райана», дав знать, как со мной связаться, если Джерри захочет утром поговорить, отлично осознавая, насколько эта болтовня облегчает мне жизнь. Когда я вошел в «Гуди Бигз» (местный бар со странным названием), было около восьми, в зале еще очень немноголюдно, однако, когда я поел, паб заполнился на удивление молодой публикой. Когда появился Энди, моя анонимность уже развеялась. У барной стойки ко мне подошли две девушки и спросили, не я ли тот парень, который путешествует с холодильником. Я не мог в это поверить. Я оставил холодильник в «Банбег-хаусе» и начал волноваться, что в моем поведении проявляются признаки психического расстройства. Оказалось, что одна из них видела меня, когда я совершал героический поход по шоссе № 1. Вскоре меня окружили их друзья и начали забрасывать вопросами. И как только выяснилось, что у меня проблема с тем, как попасть на остров Тори, весь паб, казалось, мобилизовался на поиски решения.

Вскоре у меня уже были телефонные номера пяти рыбаков, которые, возможно, отправлялись утром на остров Тори. В руку мне сунули двадцатипенсовые монеты и отправили к телефонному автомату, чтобы я проверил информацию. Однако, увы, ничего не вышло. Я только услышал вежливое и полное сожаления «Нет, не могу вам помочь». Рыболовство, вероятно, было развито на острове неважно, потому что абсолютно никто туда не отправлялся.

— Почему бы не спросить Пэтси Дэна? — сказал кто-то.

— Кто такой Пэтси Дэн? — спросил я.

— Король Тори.

— Что?

— Пэтси Дэн Рождерс — король Тори.

Я не ослышался. На острове Тори была древняя традиция назначать собственного монарха, и на тот момент правящим королем был Пэтси Дэн.

Мне дали его телефонный номер. Само по себе это было необычно. Думаю, обычно личные телефонные номера королей не раздают направо и налево в барах.

— Ладно, а зачем мне ему звонить? — спросил я.

— Может быть, он сможет организовать что-нибудь с того берега.

И вот я уже шел к телефонному автомату, ободряемый местной толпой, чтобы сделать звонок королю и объяснить, что мне и моему холодильнику нужно попасть на его остров по делу чрезвычайной важности. Был вечер вторника. В путь я отправился в понедельник утром. Я не ожидал, что дела зайдут так далеко за столь короткий период времени.

— Здравствуйте! Это Пэтси Дэн? — спросил я, когда маленькая группа моих самых пылких фанатов окружила телефон, чтобы меня поддержать.

— Да, это я, — у него был глубокий, сиплый голос.

— Вы король Тори?

— Да, да, это я.

— Отлично. Я звоню, чтобы узнать, не сможете ли вы мне помочь. Я путешествую по Ирландии с холодильником, чтобы выиграть пари, и мне нужно попасть на остров Тори, чтобы выполнить первое условие этого спора, но, как вы, возможно, знаете, паром не ходит…

И я продолжал в таком роде. Пэтси внимательно меня слушал и, казалось, не находил в моей просьбе ничего необычного.

— Конечно, нам бы хотелось, чтобы вы приехали на Тори, и я буду рад встретить вас по прибытии. Я дам вам номера, по которым вы можете позвонить и выяснить, не собирается ли кто-нибудь на остров.

Он говорил не спеша, растягивая фразы, и назвал имена и телефоны всех тех рыбаков, которым я уже звонил. Я поборол искушение сказать «Спасибо, что не помогли» или поинтересоваться, нельзя ли воспользоваться королевской яхтой.

Так что мы снова вытянули проигрышный билет. Однако легион моих помощников не сдался, а, наоборот, вернулся к коллективному обсуждению дальнейшего плана действий. Поэтому Энди был весьма впечатлен, когда пришел.

— Вот это да, Тони, да ты скор на новые знакомства!

Возможно. Он тут же присоединился к комитету по доставке Тони на остров Тори, точнее, взял на себя роль председателя, несмотря на опоздание на собрание. Пиво расходилось с невероятной скоростью, и предложения становились все более необычными. А затем от стойки бара подошла девушка и сказала, что она только что говорила с парнями из военно-воздушных сил, которые разместились неподалеку. Какой-то голос воскликнул:

— Провалиться мне на этом месте! Точно! Мы отправим вашего парня на вертолете!

Понадобилась доля секунды на то, чтобы тишина сменилась всеобщим одобрением. Отлично, эта толпа собиралась отправить меня на остров Тори на вертолете. Все были за.

— Давай, Тони, пошли перекинемся с ними парой фраз, — сказал Энди, и его акцент напомнил о доме и более рациональном мире, из которого я уехал.

И мы подошли к барной стойке, где меня заставили встать перед группой военнослужащих и просить подбросить меня кое-куда на вертолете. Насчет всего этого у меня были большие сомнения. Начало было неважным, и дела пошли еще хуже, когда я попытался забросить удочку насчет холодильника и увидел, как лица военных сменили выражение с удивленного на недоуменное. Я не знал, что сказать еще, и Энди перехватил инициативу.

— Слушайте, парни, мы здесь не шутки шутим, этот человек должен попасть на остров Тори, он выступает по национальному радио, и, если мы сможем его туда доставить, это поможет развитию туризма — и на острове Тори, и у нас. Понимаю, вам нет до этого никакого дела и вы сами не местные, но подумайте о хороших отзывах в прессе, которые вы получите, если поможете ему, и обо всех добрых чувствах, которые вызовете у народа.

У него отлично получалось. Он продолжил:

— Ну же, ребята, у кого-то должен найтись вертолет.

И все усилия пошли прахом после одной неосторожной фразы.

Мы не добились успеха у барной стойки, несмотря на то, что бойкая реклама Энди в конце концов встретила сочувствие. Пилоты сказали, что с удовольствием бы мне помогли и назвали нам имя женщины из министерства обороны в Дублине, у которой надо было просить разрешения на эту «спасательную операцию». Мы вернулись на свои места с полной уверенностью, что она поможет.

— Она же не станет возражать?

— Конечно, нет.

Вполне обычный разговор между двумя мужчинами в баре, только обычно такие разговоры ведутся о менее благородных делах.

Мы позволили выпивке раздуть наш скромный успех до размера громкого торжества. Мой утренний полет на вертолете на остров Тори воспринимался как решенное дело. Любые сомнения, которые могли задержаться в моей голове, быстро вымывались непрерывным потоком пива, который не прерывался всю ночь.

— Видишь, чего можно добиться, если подойти к делу с умом? — сказал Энди.

Мы видели. Возможно, слегка нечетко, но мы видели. Хозяин ждал у двери в пижаме и звенел ключами, что мы посчитали легким намеком на то, что, возможно, он хочет, чтобы мы шли спать, что мы и сделали. По дороге к выходу я получил последний совет: «Когда доберешься до острова Тори, возьми холодильник на вершину крутой горы и сбрось его с края, чтобы он скатился вниз и вызвал оползень».

О количестве выпитого недвусмысленно говорило то, что подобный комментарий вызвал всеобщий радостный хохот. И если застывшая фигура хозяина в ночном белье служила недостаточно убедительным подтверждением, что пора уходить, уж эта-то фраза сомнений не оставляла. Мы громко и неуклюже попрощались, напомнили друг другу обещания, которые потом все равно забыли, не говоря уже о том, чтобы их сдержать, и разбрелись в ночи.

Когда мы с Энди вернулись в «Банбег-хаус», он открыл свой бар, и мы сделали роковую ошибку, приняв по стаканчику на ночь. Это оказалась именно та последняя капля, которая превращает утром умеренную головную боль в пульсирующую. Свобода выбора. С виски в руке глубокой ночью мы поднимали друг за друга тосты, два англичанина в самом сердце ирландской глубинки, бессвязно беседуя о всякой ерунде. Но мы все равно были горды тем, чего достигли. Энди еле держался на ногах; раскачиваясь из стороны в сторону, он поднял свой стакан и произнес настолько убедительно, насколько только смог, то же, что уже произносил немногим раньше.

— Видишь, чего можно добиться, если подойти к делу с умом?

Я видел. Если подходить к делу с умом, есть большая вероятность сильно напиться. Пора было желать спокойной ночи.

— Добр… ночи.

— Добр…ночи. С бо…гом.

Мы поняли друг друга.

Глава 7

Остров Тори, вот и я

Пробуждение было соответствующим: во рту пересохло, в висках стучало, а под правой лопаткой жестоко болело. Я был готов горы свернуть при условии, что их тоже так ломает.

С трудом держась на ногах, я осторожно подошел к окну и с трепетом человека, собирающегося нырнуть в очень холодную воду, отдернул шторы. Я отшатнулся, но не так сильно, как рыбак, который прямо за моим окном красил свою лодку и стал нечаянным свидетелем яркого зрелища неухоженной мужской наготы. Его оскорбленное лицо сказало мне, что этот отвратительный спектакль сильно его расстроил и сегодня утром он, пожалуй, пропустит завтрак.

И снова душ хлестал мое тело то ледяной водой, то кипятком, но на сей раз я пережил это с гораздо меньшей стойкостью и предпочел хорошенько на него накричать. Если бы никто не провел с ним воспитательную беседу, он бы просто продолжил свое мокрое дело.

За завтраком ко мне присоединились единственные кроме меня постояльцы «Банбег-хауса», Кейт и Рольф, пара, которая приехала покататься на каноэ. Их брак был необычен тем, что Кейт была из Ирландии, а Рольф из Германии, то есть они были из стран, которые казались противоположными краями спектра. Германия, страна, отличающаяся точностью и пунктуальностью, и Ирландия, которая держалась на легкомыслии и чрезвычайно гибком графике принятия на грудь. Акцент Рольфа был, мягко сказать, оригинальным, немецкое произношение с двадцатилетним ирландским влиянием. Так, в представлении своих недоброжелателей, мог бы говорить голкипер «Манчестер Юнайтед» Петер Шмейхель. Энди подошел ко мне из другого конца столовой и позвал к телефону. Он был бледен, будто провел пару суток под лампами вроде ультрафиолетовых, но создающими противоположный эффект.

— Тебе звонят из «Шоу Джерри Райана». Тони, не забудь ему сказать, что мы пытаемся найти вертолет. Вдруг он поможет.

О боже, вертолет! Совсем забыл.

С «Шоу Джерри Райана» попросили подождать и сказали, что начнут интервью сразу после девятичасовых новостей. Я стоял с телефонной трубкой около уха, обеспокоенный тем, что прошлой ночью убил столько клеток мозга, и теперь кусок сыра сможет дать интервью лучше, чем я. Энди снова подошел ко мне. Что ему нужно?

— Тони, ты не мог бы взять трубку в баре? Потому что тогда я смогу включить радио тут, в гостиной, чтобы Кейт и Рольф могли послушать. Просто из-за динамиков будет эхо, если ты будешь разговаривать здесь.

— Ты уверен? Они вот-вот выведут меня в эфир.

— Да ничего страшного, у меня все работает, это новая система, мы все настроили, просто вешаешь трубку здесь, потом поднимаешь в баре и нажимаешь кнопку четыре.

Я положил трубку, взял телефон в баре и нажал четыре. Связь на линии оборвалась. Новые системы подводят. Зато в другой комнате четко и без всякого эха Кейт и Рольф слышали, как Джерри Райан взывает:

— Тони? Ты здесь, Тони Хоукс?.. Что ж, забавно, только что он был на связи, но мы его потеряли…

Я посмотрел на Энди, который рассматривал свои ботинки, а затем перевел на меня смущенный взгляд.

— Они еще позвонят, не переживай.

— Можно, в следующий раз я не буду брать трубку в баре и нажимать четыре?

— Ты прав, Тони, ты прав. Я ошибся в цифре, думаю, надо было нажать шесть.

— Если уже все равно, я лучше больше не буду рисковать.

— Ты уверен, Тони? Дело в том, что если не четыре, то уж точно шесть. Если ты возьмешь трубку здесь, Кейт и Рольфу придется слушать через наушники.

Насколько я понимал, Кейт и Рольф могли и так все слышать, в конце концов мы все находились в одной комнате. Однако Энди почему-то считал своим долгом сделать так, чтобы они слушали это интервью подобно всем прочим жителям страны, причем любой ценой, даже за счет возможности вывести меня в эфир.

Зазвонил телефон, и я схватил трубку до того, как Энди успел отправить меня в другую комнату, чтобы я нажимал там цифру шесть или еще какое-нибудь произвольное число, активирующее «новую систему». В трубке я услышал взволнованный голос.

— Тони?

— Да.

— Переключаю вас на Джерри.

Вот так проходило мое третье интервью по национальному радио — на фоне полного переполоха, который устроили Энди, Кейт и Рольф, пытаясь поделить одни наушники. Стараясь нормально разговаривать с Джерри, я наблюдал за тем, как шесть рук отчаянно распутывали чрезвычайно запутанные провода, а уши мелькали и маневрировали в пределах досягаемости проводов крошечных наушников. Словно трое избалованных детей дрались за подарок, который очень сильно хотели заполучить и я, не поверите, находил эту возню раздражающей. Однако я четко изложил необходимую информацию, не забыв упомянуть вертолет, и Джерри отправил соответствующий призывы по радиоволнам:

— Итак, перед нами стоит задача доставить Тони и его холодильник на остров Тори. Тогда вперед! Если у вас есть вертолет, подводная лодка, воздушный шар, катер на воздушной подушке, гидросамолет, яхта или даже скромная рыбацкая лодка — звоните нам, 1850 85 22 22, линия Райана свободна.

За охваченным радостью столом в гостиной, в сплетении трех рук поднялись три больших пальца моих преданных слушателей — все пришли к общему мнению, что после этого интервью для меня уж точно найдется вертолет. Телефон может зазвонить в любую минуту, и министр обороны предложит «билет в оба конца до острова Тори» с компанией «Военно-воздушные силы». А почему бы нет? Перелет на вертолете займет пять минут, вояки все равно сидят на задницах в ожидании, кого бы спасти.

Кейт и Рольф задержались на пятнадцать минут, чтобы получить хорошие новости из первых рук, однако, когда ничего не произошло, они пожелали мне удачи и отправились кататься на каноэ. Три чайника чая спустя телефон еще молчал, и мы с Энди начали нервно мерить шагами столовую. Энди, для которого эта миссия имела гораздо большее значение, чем забота о беременной жене, был уверен, что нужно позвонить в офис Джерри Райана и узнать, не поступало ли каких-нибудь предложений о помощи. Я не был так уверен, мне не хотелось выглядеть нахальным, но Энди сломил мою волю убедительным доводом:

— Если там пусто, мы сможем проверить контакты, которые нам дали вчера вечером — но если мы начнем это делать сейчас, а люди Джерри уже с ними общаются, мы только все испортим. Так что звони, Тони.

Иногда разразившаяся война может пробудить в человеке героя. Личной трагедией Энди было то, что его героизм раскрылся при появлении Человека-с-Холодильником. Поэтому когда мы узнали плохие новости о том, что «Шоу Джерри Райана» не получило ни одного звонка с предложением помочь мне добраться до острова Тори, Энди, несмотря на мертвецки бледный вид, внезапно ожил и начал делать один звонок за другим, заявив:

— Не волнуйся, Тон, мы доставим тебя туда.

Имя, которое нам дали накануне ночью, абсолютно ни о чем не говорило никому в министерстве обороны, поэтому он позвонил непосредственно в приемную ВВС, потом в местную газету, связался с местным членом парламента и через сорок пять минут почти непрерывного потока полного бреда в конце концов добыл телефон самой крупной шишки в министерстве обороны Дублина. Нам всего лишь требовалось, чтобы он разрешил ВВС тренировочный полет. Наступил «звездный час» Энди. Он уже доказал, что может убедительно нести несусветную чушь, но все это было тренировкой перед последним звонком. Он был великолепен. Я в изумлении слушал, как он убеждал дублинского бюрократа в том, насколько жизненно необходимо доставить Человека-с-Холодильником на вертолете на крошечный, малозаселенный остров в Атлантическом океане.

— …Понимаете, он англичанин, и здесь следят за его перемещениями, все утро меня заваливает звонками пресса, которая хочет знать, как продвигаются дела. Для нас это большая беда, потому что это одна из самых больших возможностей сделать хорошую рекламу Донеголу и острову Тори. Мы все в шоке, потому что меньше всего ожидали, что паром сломается, все страшно разочарованы, так как приложили столько усилий… Это просто гром среди ясного неба, прошлой ночью каждый делал все возможное, чтобы помочь… ага… ага… Я понимаю… верно. Я просто не хочу быть одним из тех, кто вернется в комитет и скажет, что у нас ничего не получилось. Если мы подведем Тони, мы подведем Ирландию и потеряем миллионы фунтов, которые может принести туризм.

Я слегка покраснел. Энди положил трубку и повернулся ко мне.

— Это… последний шанс. Они пообещали, что перезвонят через двадцать минут и скажут, да или нет.

— И каковы наши шансы, по-твоему?

— Хорошие. Очень хорошие. Было ощущение, что он правда хочет помочь.

Я немного разволновался. Прежде я никогда не летал на вертолетах.

Несмотря на то, что еще ничего не известно, разве я не читал, что вертолет — самый опасный вид воздушного транспорта? Я начал дрожать и попытался успокоиться, убеждая себя, что самое опасное — взлет и посадка. Потом я понял, что, учитывая расстояние перелета, мы, собственно, и собирались только взлететь и приземлиться. Легкая дрожь переросла в дикий ужас.

Но беспокоиться было не о чем, потому что через двадцать минут позвонили из министерства обороны и сказали, что им жаль, но помочь они не могут.

Мы испытали то, что, должно быть, чувствует теннисист, проиграв матч после серии матчболов. И пусть матчболы подавал оппонент, и подавал хорошо, все, что нам было нужно, это лишь немного удачи — задень он сетку или раздражительно промахнись по мячу, и мы бы выиграли. Адреналин бил через край, ощущался запах победы и миг торжества. Еще не наступил полдень, а нам показалось, что день уже прошел.

Мы утешали себя бессмысленными банальными фразами типа «может, это и к лучшему», «ну, по крайней мере, мы попытались», и, что неудивительно, они утешали мало. Энди выглядел более удрученным. В конце концов он потратил часы на то, что многие назвали бы бесполезным занятием, и его усилия действительно оказались тщетными. Похоже, мысль о том, чтобы провести остаток дня в менее бесполезных делах, его не вдохновляла. Он удалился, вероятно, чтобы возродить знакомство со своей женой и семьей, и сделать несколько дел, которые уже давно пора было сделать. Я побрел к причалу, чтобы проверить, не найду ли я рыбацкую лодку, которая может отправиться на остров завтра. Если ничего не выйдет, мне, возможно, придется признать свое поражение в организации поездки на Тори.

Снаружи от яркого света с новой силой запульсировала боль в висках, напоминая, что в будущем следует предпринимать более решительные попытки обращаться со своим телом так, как оно того заслуживает. В нескольких ярдах от «Банбег-хауса» я заметил сурового рыбака, лениво возящегося на корточках со снастями, и, приблизившись к нему, с облегчением увидел, что с ним у меня нет общих тайн. Я смущенно кашлянул, чтобы привлечь его внимание.

— Здравствуйте, не знаю, сможете ли вы мне помочь, я пытаюсь попасть на остров Тори, парома не будет до пятницы, и я хочу спросить, не знаете ли вы, не собирается ли кто туда.

Он посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Рори Макклафферти уплыл час назад.

— Что?

— Рори Макклафферти только что уплыл. Около часа назад, я бы сказал. Он уплыл с блоками, повез их туда.

— Вы хотите сказать, что он уплыл на лодке от этого причала на остров Тори?

Я не мог поверить своим ушам.

— Ну да, уплыл час назад. Говоришь, хочешь попасть на Тори?

— Можно и так сказать.

Я показал на «Банбег-хаус».

— Мы провели там все утро, взывая о помощи по национальному радио и пытаясь получить разрешение от министерства обороны на вертолет, чтобы добраться на остров Тори.

— Да, там ничего не светит, — сказал он, указывая на гостиницу.

Я восхитился его краткой и точной ремаркой.

— А кто-нибудь еще собирается туда, вы не знаете?

— Не сейчас, не с таким приливом, — он оторвал взгляд от своих сетей и усмехнулся. — Разве ты не выходил сегодня утром на причал?

— Э-э… нет.

— Что ж, если бы ты был здесь сегодня утром, кто-нибудь сказал бы тебе насчет Рори, и ты бы был уже на острове.

Естественно, был бы. Я сделал роковую ошибку. Я поверил в то, что Энди в курсе местных дел, Энди, человек, который приехал из Бермондси. Его осведомленность в том, что происходит с лодками у самой его двери, была такой же, как понимание новой телефонной системы. В то время как он отважно предпринимал бесполезные попытки найти вертолет, местная рыбацкая лодка отчаливала в нужном направлении буквально в нескольких ярдах от него. Вместо того чтобы обзванивать накануне вечером рыбаков, надо было просто спуститься к причалу и спросить у них лично. По дороге к «Банбег-хаусу» я усвоил поднесенный мне урок. Будь амбициозным, борись за новые высоты и не сдавайся — но вначале испробуй самое простое решение. Я решил сообщить Энди новости позже, подумав, что это может еще больше испортить его настроение. Кроме того, наш промах имел одно преимущество: свободный вечер, который я собирался провести за чтением и отдыхом.

Я был наивным оптимистом. Люди знали, где меня искать, и спрос на меня был велик. Весь вечер телефон разрывался от звонков, и гостиная Энди превратилась в мой личный кабинет. Первыми позвонили из телекомпании «Ар-ти-и». В дневном шоу под названием «Трехчасовая жизнь» услышали обо мне и выразили желание отправить своего ведущего и передвижную телестанцию, чтобы снять про меня сюжет «на обочине». Они хотели знать, где я буду в пятницу. Я тоже хотел бы это знать. Я попытался объяснить, но людям, работающим в мире телевидения, где расписано на бумаге все, включая время обеда, понять это было трудно.

— Но вы должны знать, где будете. Разве у вас нет плана действий?

— Мой план — никаких планов, — с нарочной неопределенностью сказал я.

Антуанетту, с которой я разговаривал, переполняло искреннее удивление от всей этой идеи «автостопом с холодильником», и расстройство от неизбежной неопределенности, которая все сопровождала. Она, вероятно, была продюсером, корреспондентом и ведущим «Трехчасовой жизни», и я был почти готов к тому, что наш разговор оборвется в любую минуту, когда ей будет нужно пойти наложить макияж или настроить камеру № 4. Она позвонила еще три раза за час, задав слишком много вопросов, на которые у меня не было удовлетворительных ответов. Я нисколько не упрощал ее жизнь своими «не знаю», «может быть» и «вероятно». Я мог бы оказаться и более полезен, но воспользовался тем, что мне было все равно, попаду я в эту передачу или нет, и потому не собирался уступать ни в чем.

— Слушайте, Тони, вы, конечно, ненормальный, я позвоню вам позже, но пока договоримся так. Я собираюсь найти кого-нибудь, кто довезет вас туда, где в пятницу будет передвижная телестанция, а затем отвезет назад туда, куда вам будет нужно, если вы проведете этот день, просто голосуя на дороге.

Несомненно, в этом что-то было.

Потом объявились местные газеты — «Дерри пипл», «Донегол демократ» и национальная гэльская газета «Фойнз», что, по моему мнению, переводится как «слишком впечатлительная», потому что они собирались поместить меня с холодильником на первую полосу. Работающий на них Донахью был моим третьим и последним фотографом в тот отведенный для релаксации вечер. Он был вежливым и эрудированным парнем и сразу признался, что сфотографировать человека, который путешествует по Ирландии с холодильником, ему посоветовали коллеги. Он провел фотосессию с гораздо более творческим подходом, чем предыдущие два фотографа, которым вполне хватило нескольких моментальных снимков и правильного написания моей фамилии. Донахью было интересно, кто я, чем я занимаюсь, и где можно сделать самые оригинальные фотографии меня с холодильником.

— Мы просто должны сфотографировать тебя и твой холодильник на фоне остова.

— Чьего остова?

Хорошо сохранившийся остов принадлежал некогда деревянной лодке, дожившей до столь преклонного возраста на открытом песчаном берегу залива, который мне так и не удалось сфотографировать накануне. Мы добрались туда и провели потрясающий час в этом чрезвычайно красивом месте, творя высокохудожественные снимки холодильника и рассуждая об истории гэльского языка. Я узнал об интересном факте, что Англия и Португалия — единственные страны в Европейском Союзе, в которых нет языков национальных меньшинств. (Если только не считать корнуэльский, а не сортом мороженого.) С некоторым удовольствием я заложил эту информацию в глубины своего сознания, зная, что, разгласив ее в подходящий момент и подходящему человеку, я могу произвести огромное впечатление. И продолжал засыпать Донахью высокоинтеллектуальными вопросами.

— А как по-гэльски будет «мой холодильник»? — спросил я, улыбаясь в его камеру, поставив одну ногу на холодильник, а руку положив на остов лодки.

— Мо кушнейр, — последовал ответ.

— Мо кушнар?

— Верно, мо кушнейр.

— Думаю, надо написать «Мо Кушнар» на дверце холодильника в знак уважения к гэльскому языку.

— Отличная идея. Если мы съездим в мой офис, там можно распечатать листок на принтере, и ты сможешь его наклеить на холодильник.

Так что, когда я вернулся в «Банбег-хаус», холодильник украшала надпись: «Мо Chuisneoir».

— Что это значит? — спросил Энди.

— Это значит «Всегда ищи простое решение».

— Чего?

Я объяснил ему, что значат эти слова, в ожидании чашки чая, которая так и не материализовалась.

Глава 8

Самый бедный король на Земле

На следующее утро я проснулся и сделал тот же промах со шторами, что и днем ранее, снова представ перед рыбаком, занимающимся покраской, «оконным нудистом». Похоже, вчерашний опыт его закалил, и он воспринял мое явление с большим мужеством или, точнее, с более мужественным мазком кистью, даже смог изобразить подобие кивка в знак приветствия.

Прошлая ночь по моим стандартам была спокойной. Я поужинал с Элизабет и Лоис, избегая чрезмерного гостеприимства «Гуди Бигз» в интересах самосохранения. (Я придумал собственное прозвище «Гуди Бигз» — «Гудини», потому что надо быть волшебником, чтобы оттуда выбраться.) Так что этим утром я чувствовал себя замечательно.

До завтрака я сделал то, что должен был сделать вчера утром, — отправился на причал, чтобы выяснить, не собирается ли кто-нибудь на остров Тори. Я окликнул одного рыбака, который сидел на коленях спиной ко мне, глубоко зарывшись в сети.

— Простите…

Он обернулся и посмотрел на меня с ужасом. Это был рыбак, который дважды видел мои гениталии. Ни у кого из нас не было достаточно развитых социальных навыков, чтобы справиться с этой ситуацией.

— О, здрасьте! — продолжил я, почему-то чувствуя необходимость признать, что мы знакомы. — Вы случайно не знаете, не собирается ли кто-нибудь из рыбаков сегодня на остров Тори?

Но он только в оцепенении смотрел на меня. Не думаю, что жизненный опыт требовал от него разговаривать с тем, кого он видел голым, и я предпочел удалиться до того, как ему понадобится кардиостимулятор. (Возможно, он имелся на почте в комнате для посетителей.)

Другой рыбак у причала, который не видел меня без одежды, был повежливее. Он сказал, что Рори Макклафферти говорил, что собирается отвезти еще одну партию блоков на остров Тори сегодня в одиннадцать и с удовольствием возьмет меня с собой. Это были очень хорошие новости, и я пружинистой походкой возвратился на базу.

Девять миль воды, которые зовутся проливом Тори, отделяют остров от берега, последние несколько миль известны своим коварством, подвержены сильным ветрам и опасным течениям. Порой зимой остров становится недоступен с континента на целый месяц, и часто лодки не могут добраться туда или выбраться оттуда по три дня подряд. В тот день дул легкий бриз, но, к счастью, от берега, и известные свои коварством волны были значительно меньше, чем если бы задувал норд-вест. По словам Донахью, остров, заброшенный, скалистый и бесплодный, был заселен с доисторических времен, а сейчас на нем жили около ста тридцати человек, которые зарабатывали рыболовством, некоторые из них еще подрабатывали художниками, рисуя пейзажи с модной и подкупающей наивностью. Я не видел их работ, но у меня были большие сомнения по поводу того, что они вызовут серьезные дебаты в вопросе свободы абстракционизма и его жизнеспособности в мире конфликтов. Я решил, что лучше не поднимать эту тему, если только подобный разговор никак нельзя будет обойти.

— Тебе звонят, Тони, — сказал терпеливый Энди, которому порой угрожало превратиться в моего секретаря.

Это была Антуанетта из «Трехчасовой жизни», и в этот раз она была гораздо менее терпима к моей постоянной нерешительности, давая понять, что у них есть материал на следующий день и они могут обойтись без таких слюнтяев, как я.

— Слушайте, вы ни к чему в своей жизни не относитесь серьезно? — сказала она, и ее слова отдались холодным эхом обвинений, по меньшей мере, двух моих последних подружек.

Потеряв хладнокровие после этого последнего замечания, я бездумно согласился на съемки, не осознавая, что при этом я жертвовал, по крайней мере, одной идеальной романтической ночью на безлюдном острове. По плану, на который я согласился, парень по имени Гэри должен был забрать меня в 10:30 утра и отвезти туда, где будет стоять передвижная телестанция. И отсюда проистекал еще один очень важный вопрос: как и когда я собирался возвращаться с острова Тори? И смогу ли я вообще вернуться вовремя?

Ничего не оставалось, как звонить королю.

— Здравствуйте, это Пэтси Дэн?

— Да, это я.

— Доброе утро, меня зовут Тони, я разговаривал с вами позавчера, не знаю, помните ли вы меня…

— Помню.

— Что ж, я нашел лодку, которая привезет меня на ваш остров сегодня утром, но мне нужно вернуться часам к десяти завтра утром — вы не знаете, какие-нибудь лодки будут отправляться в ближайшее время с вашего берега?

— Знаю. У нас на острове остановились несколько американцев, и Патрик Робинсон отвезет их назад около восьми.

— А для меня будет место?

— Найдется.

Отлично. После пары неудачных дней мне снова начинало везти.

— Надеюсь, я смогу вас увидеть — никогда раньше не встречался с королями, с принцем — да, но мы, если честно, не слишком понравились друг другу.

— Уверен, мы встретимся, остров не такой большой, и я буду рад рассказать тебе о Тори.

— Ас размещением не будет проблем? Я читал, что на острове нет отелей.

— Ну, один у нас появился. И в это время года там будут свободные номера. Ты везешь с собой холодильник?

— Конечно.

— В таком случае, добро пожаловать вам обоим!

Похоже, этот король был славным малым. Мне стало интересно, нельзя ли жениться на какой-нибудь принцессе.

— А у вас случайно нет незамужней дочери?

— Вообще-то есть. Ее зовут Брида.

— И сколько ей лет?

— Двадцать.

— Хмм… Буду ждать с нетерпением встречи с вами обоими.

Дорога в ближайший магазин и обратно заняла минут сорок и была довольно утомительной. Зато продуктивной. За завтраком Рольф не удержался и спросил:

— Тоньи, зачьем тьебе светы?

— Прости?

Кейт повторила за него:

— Зачем тебе этот букет?

— О, верно, прости, Рольф — ну, это для дочери короля Тори, я собираюсь на ней жениться и стать принцем.

Это вызвало гораздо большее удивление, чем того заслуживало. Энди предположил, что я не очень ей подхожу, Кейт провозгласила, что романтика еще жива, а Рольф подвел итог:

— Если ей понравицца твой холотильник, она — тфоя.

Я надеялся, что он прав — я уже потратил сорок минут свободного времени на потенциальную жену и делал ставку на то, что этого достаточно для достижения успеха.

Вскоре мы перешли на тему традиций местных рыбаков, и некоторые из них меня весьма обеспокоили. Сотни лет назад у рыбаков этих мест была оригинальная традиция не спасать утопающих. И это было не связано с неблагородным правилом «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих», а с поверьем, что любая встреча с морем предопределена, и спасать кого-либо — значит идти против судьбы, что могло навлечь беду на тебя и твою семью. Поэтому, если какой-нибудь неудачливый рыбак падал за борт, вместо того, чтобы бросаться ему на помощь, коллеги подбегали к краю судна и кричали:

— Брось нам свои часы!

Или:

— Можно забрать твой обеденный стол?

Приверженность этому опасному для жизни поверью даже допускала, что и простое умение плавать есть вмешательство в роковое право моря забрать твою жизнь, и (по словам Энди, Кейт и Рольфа) большая часть современных рыбаков в этих местах до сих пор не умеет плавать. Вместо того чтобы прийти в восторг от этого интригующего местного колорита, я воспринял его как неопровержимое доказательство недостойности этих людей сопровождать меня в пути через коварный пролив. Я бы предпочел моряков, которые умели плавать и не ведали суеверной ненависти к спасательному кругу. Мое путешествие было детской шалостью, во время которой, в худшем случае, можно было потерять свою честь. Терять жизнь — это для альпинистов и исследователей Антарктики, которые делают то, что делают, потому что не хотят слиться с толпой. Если бы я хотел пойти на ненужный риск во время путешествия, я бы попросил Марка Тэтчера подвезти меня сюда.

Немного отрезвленный этими откровениями, я вернулся в свой номер и стал собирать вещи. Я взял кое-что, что могло мне понадобиться, открыл дверцу холодильника, забросил эти вещи внутрь, превратив тем самым холодильник в дорожный чемодан. По пути к причалу меня остановил любопытный рыбак, который с интересом наблюдал за моим шумным перемещением.

— Это холодильник? — спросил он.

— Да.

— А цветы для кого?

— Для дочки короля Тори.

Он посмотрел на меня как на слабоумного. Невозможно было определить, что именно вызвало такое потрясение. Но бояться я не перестал.

Рори Макклафферти на своей лодке отчалил ровно в одиннадцать. Впервые более чем за четыреста лет в этой части света человек сделал что-то точно в то время, в которое собирался это сделать. Меня провожала небольшая группа поддержки — Кейт, Рольф, Энди и Джин и их трое детей, которых до сего момента, наперекор поговорке «детей должно быть видно, но не слышно», я слышал, но не видел. Холодильник и цветы были погружены озадаченными членами экипажа под одобрительные возгласы моих поклонников. Оба бесценных предмета небрежно свалили на груду шлакоблоков, и они выглядели там столь же неприкаянно, как я себя чувствовал. Мы мгновенно отдали швартовы и отчалили, одно из преимуществ системы верований рыбаков — нет никакой необходимости задерживаться, чтобы рассказывать, где спрятаны спасательные жилеты. В чрезвычайной ситуации действовало неписаное правило: «Если корабль пойдет ко дну — лучше тоните».

Путь от причала Банбега до выхода в открытое море пролегал через узкие, но исключительно красивые каналы. Солнце впервые светило изо всех сил, и Лондон казался невыразимо далеким. Я взглянул на дно лодки и увидел свой холодильник и букет цветов рядом с ним, мне было хорошо, и мне нравилось, как я сейчас жил. Я знал, что при тщательном анализе это чувство исчезнет, однако рядом не было никого, кто мог бы провести тщательный анализ, в этом отношении мне повезло, и я мог наслаждаться тем, что все великолепно и сходит мне с рук.

Первые сорок пять минут нашего путешествия ушли на прокладывание пути мимо маленьких островков, усеянных редкими заброшенными домиками. Рори сказал, что уже двадцать лет в них никто не живет и что по иронии судьбы эти поселения оставлены из-за близости к берегу. Ввиду того, что на большую землю легко попасть, островитяне гребли к берегу, чтобы вечером повеселиться, в своих примитивных весельных лодках — куррагах — и пытались возвращаться домой в абсолютно нетрезвом состоянии. У выпивших была отличная предрасположенность к падениям даже на твердой земле, а в неспокойных водах, где никто не умел плавать, с командой, у которой наверняка не было медалей за спасение на водах, это было последнее и, в некотором смысле, роковое средство от похмелья. Число жертв возросло настолько, что власти настояли на том, чтобы островитяне переселились на континент, за исключением жителей Тори, где тоже были пьяницы, но они безнаказанно валялись по местным канавам и потому выживали.

Осторожно я наступил на боковую балку и посмотрел на море с уважением, немного смутившись темным, как чернила, цветом и отказом отражать голубое небо. Возможно, оно предпочитало оттенок, более подходящий его траурному прошлому.

Вскоре на горизонте появилась крошечная точка. Это был остров Тори. Мы подплывали все ближе и ближе, а он рос и рос до тех пор, пока в конце концов не стало понятно, что он и правда очень маленький. Три мили в длину и полмили в ширину. Рори у штурвала правил к берегу, и я стоял позади, разглядывая через плечо карту острова. Там были четко отмечены «Ист-таун» и «Уэст-таун», хотя между ними, должно быть, было не больше нескольких сот ярдов. Я представил знаки на въезде в каждый из этих районов:

ИСТ-ТАУН

(объединен с Уэст-тауном)

ПОЖАЛУЙСТА, БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ!

УЭСТ-ТАУН

(объединен с Ист-тауном)

ПРИВЕТСТВУЕМ ВНИМАТЕЛЬНЫХ ПЕШЕХОДОВ!

Мы пришвартовались у пустынного пирса, и меня разочаровало, что никакие королевские особы заодно с красивой, сексуально неудовлетворенной принцессой, которая бы ждала предложения от рыцаря в сверкающих доспехах (ну, или парня с холодильником — смотря, кто приедет первым), меня не встречали. Наконец из одного из четырех строений окружавшей нас метрополии возникла пара неряшливых островитян и заговорила на гэльском с Рори и его командой. Один из них помог спустить холодильник на берег, и я воспользовался возможностью собрать кое-какую информацию.

— Я ищу Пэтси Дэна, короля Тори.

— О да.

— Я думал, он придет, чтобы меня встретить.

— Он, наверно, страдает после вчерашней пирушки.

— Он любит выпить?

— Я этого не говорил.

Он улыбнулся, запрыгнул на борт и начал передавать своему жутко страшному на вид коллеге шлакоблоки. Я не знал, имел ли место на острове инцест, но если бы требовалось доказательство, этого парня можно было бы представить в качестве наиболее убедительного довода. Я снова обратился к тому, с кем уже говорил, полагая, что из этих двоих он меньше похож на потенциального убийцу.

— Во сколько Патрик Робинсон отплывает с американцами?

— Да он уплыл час назад.

— Что?

— Точнее, около часа назад.

— Я думал, он не собирался назад до завтрашнего утра.

— Ну, американцы решили, что хотят уехать сегодня.

Я окинул взглядом крошечный аванпост цивилизации, и понял, почему американцы резко изменили свое мнение. Очевидно, между тихим и заброшенным, маленьким и крайне тоскливым — очень тонкая грань, и американцы явно ее пересекли.

— Значит, никто сегодня не собирается на континент?

— Первым судном в ту сторону будет почтовый паром завтра в полдень — если вообще будет.

Черт. Значит либо я возвращаюсь с Рори после того, как он разгрузит шлакоблоки, либо остаюсь и подвожу Антуанетту и ее коллег из «Ар-ти-и». Я обратился к Рори:

— Рори, сколько уйдет на разгрузку блоков?

— Думаю, около получаса.

И это все? После всех трудностей, через которые я прошел, чтобы попасть на остров Тори, я собирался пробыть на нем всего тридцать минут? Это смешно. К тому же было еще кое-что. Принцесса Брида. Можно ли за это время успеть убедить ее выйти за меня замуж? Я сомневался. Я посмотрел на часы, был час дня. И снова я подошел к Рори, который разгружал шлакоблоки, и которому на самом деле были некстати эти отвлекающие моменты.

— Рори! Патрик Робинсон уже уплыл, и если можно, я бы хотел вернуться с тобой, но если я не вернусь к половине второго, значит, я не еду.

Он кивнул, изо всех сил стараясь не показывать, что ему на меня наплевать.

Жители этого крошечного изолированного острова, должно быть, повидали в свое время множество странностей, но видели ли они когда-нибудь что-то столь же странное, как человек, везущий на тележке холодильник, и с букетом цветов в руках? Несколько парней у причала оставили все занятия и уставились на меня, совершенно не понимая, какие обстоятельства могли объединить эти два предмета.

Мне нужно было найти Пэтси Дэна, а цветы должны были найти принцессу. Я со своим грохочущим багажом остановился перед стариком, который так широко открыл рот, будто к его нижней челюсти были привязаны гири.

— Вы не знаете, хде Пэтси Дэн? — спросил я, и мое притворное «хде» должно было расположить ко мне местного жителя.

Он осмотрел меня и мои пожитки, а затем медленно подтянул свою челюсть ближе к лицу.

— Пэтси Дэн? Ну, он где-то неподалеку.

Это именно то, о чем вы должны знать, насчет того, кто находится на острове. Мне это не помогло.

— Может быть, он дома?

— Ага, наверно, дома.

— Где он живет?

Старик рассказывал, как найти Пэтси, не спуская глаз с моего холодильника и букета цветов, но не решаясь на расспросы.

— Сколько туда идти? — спросил я.

— Думаю, минут шесть или семь.

Должно быть, он учел, что меня будет немного замедлять холодильник. Шесть-семь минут туда, шесть-семь минут обратно. Оставалась четверть часа на то, чтобы заполучить руку принцессы, и больших надежд я не питал. Даже если бы ее звали принцесса Скороспелка, все равно пришлось бы попотеть. И потом, я мог здесь задержаться…

Пока тащил холодильник по неровной грязной дорожке, ведущей к резиденции короля, я решил, что, если принцесса будет дурнушкой, я вернусь с лодкой Рори Макклафферти. Солнце продолжало ярко светить, но какая-то холодная атмосфера окружала это место, наводя на любые мысли, кроме «Приезжай, оставайся и наслаждайся».

Человек в грубых толстых штанах, напоминающих подарочную пару из «Уолтоне», подтвердил, что я иду правильно.

— Все верно, он живет здесь, — гордо сказал он.

Если у короля острова и были какие-нибудь преимущества, то первоклассные жилищные условия в их число не входили. Я увидел белое бунгало, которое абсолютно не походило на дворец. Я постучал в дверь, и через пару мгновений из дома вышел приземистый, неряшливо одетый человек с роскошными усами и в кепке вместо короны.

— Здравствуйте, вы Пэтси?

— Да, верно.

— Пэтси, я Тони Хоукс.

— А, файлте, файлте!

Я посчитал «файлте» гэльским «добро пожаловать», хотя с такой же легкостью это могло означать «Исчезни!» Если так, то я, должно быть, сильно удивил Пэтси своим ответным «спасибо».

У меня был ответ на все. Я смело продолжил.

— У меня цветы для вашей дочери, потому что она принцесса, а принцессам нужно дарить цветы.

— Боже ты мой! Ее нет на острове. Она уехала сегодня утром на большую землю на пару дней.

Говорят, подходящий момент — секрет хорошей комедии. Это может оказаться полезным и в других областях.

— Обычно она дома, — объяснил Пэтси, — но вот уплыла с Патриком Робинсоном, потому что американцы захотели вернуться пораньше.

Это решало все, я возвращался с Рори.

— Ну, тогда возьмите цветы вы, Пэтси, или подарите их своей жене — пусть их получит королева.

— Боже ты мой, спасибо, спасибо большое.

— Какое безобразие, что вашей дочери здесь нет, я надеялся жениться на ней и стать принцем.

— Боже мой, ну, я не знаю, все не так просто. Вам бы пообщаться и повстречаться немного и так далее. Не хотите чашечку чая?

Звучало как запасной вариант.

— У меня есть время только на одну чашечку, а потом мне надо бежать к причалу, чтобы лодка не уплыла без меня.

И мы попили чая на тесной кухне дворца, проведя пять приятных минут за разговорами о жизни островитян и их борьбе за право остаться на Тори в 1970-х и 1980-х годах, когда ирландское правительство изо всех сил пыталось их выселить. Еще не так давно вдоль улиц острова пролегали сточные трубы, а горячая вода и электричество появились лишь лет двадцать назад. Мы поговорили о том, как Пэтси Дэн стал королем, и оказалось, что после смерти предыдущего короля его сын отказался от этой работы под предлогом слишком большой ответственности, а Пэтси очень хорошо подходил на должность, потому никто на острове за нее не брался. Никакой продолжительной кровавой борьбы за власть не было, разве что поток поддельных больничных листов и новые версии освобождений от занятий в школе, умело переработанные в серьезные причины для отказа от трона.

— Я не против стать королем, но у меня бородавка, а еще моя матушка не разрешает мне носить на голове никаких металлических предметов, вроде короны, а то у меня будет мигрень.

Пару раз Пэтси наклонялся в мою сторону, чтобы подчеркнуть важность своей мысли, и по запаху его дыхания я предположил, что он любил напитки покрепче чая. Я посмотрел на часы и удивился, как мне удалось учуять столько алкоголя в его дыхании уже к часу двадцати дня. Час двадцать! Пора идти. Я вскочил, мой желудок издал громкое урчание, будто напоминая ленному мозгу, что он оценил бы немного еды и чем скорее, тем лучше. Осознавая, что меня ждут еще два часа пути по морю, я окинул взглядом стол и заметил блюдо с фруктами.

— Можно, я возьму яблоко? — спросил я короля. (Извиняюсь, что прозвучало, как отрывок из детской книжки, но так и было).

— Боже ты мой, конечно же, бери!

Я взял яблоко, которое стало чем-то вроде воплощения всего, чего я здесь добился. Я извинился за смехотворно краткий визит, а Пэтси ответил мне извинением со своей стороны за то, что не встретил меня у пирса, когда я приплыл. Мы быстро попозировали для фотоаппарата с таймером у стен дворца, прощание было отложено, потому что Пэтси настоял на том, чтобы проводить меня, посчитав своим долгом тащить холодильник, чтобы, как он выразился, я «мог от него отдохнуть». Он был переполнен восхищением по поводу моего путешествия с холодильником, в основном потому, что был уверен, несмотря на мои попытки убедить его в обратном, что я путешествую по Ирландии пешком. Можно подумать, я бы предпринял такую глупость.

Пока холодильник радостно грохотал вниз по дороге к морю, я наслаждался тем, как прошла аудиенция. Гораздо успешнее, чем моя предыдущая встреча с королевской особой, и вдобавок я обзавелся яблоком. От самого короля. Моим единственным разочарованием было то, что переговоры с королем по краткости напомнили общение с принцем. Огромная груда шлакоблоков у пристани означала незамедлительное отплытие.

Пэтси пожал мне руку и произнес самые памятные слова:

— Знаешь, Тони, может быть, я и самый бедный король на Земле, но я счастливый король.

Это прозвучало замечательно. Конечно, походит на приманку для туристов, правда могла оказаться куда суровее, но пока лодка отдалялась от берега, а Пэтси стоял на пирсе, улыбаясь и махая рукой вслед, хотелось думать, что он понимает лучше других, как совмещать жизнь, любовь и монархию.

Глава 9

Бандитский край

У Гэри, похоже, было мало времени на то, чтобы отговаривать меня от пожелания пораньше лечь спать.

— Ай, не глупи, сходим и выпьем пару стаканчиков, — сказал он. — Я заеду в девять.

— Но…

Было уже поздно, он уехал и должен был непременно вернуться.

Гэри, худой тридцатилетний звукооператор с телевидения, жил в Дублине. Он переквалифицировался в моего шофера на завтрашнее утро, так как в этих местах у него был хороший друг, а также потому, что он был должен кое-кому из «Трехчасовой жизни». До его приезда, предпринятого заранее, чтобы вроде как познакомиться, а на самом деле затащить меня вечером в паб, позвонила Антуанетта и сказала, что ни при каких обстоятельствах я не должен разрешать Гэри тащить меня вечером в паб.

— Да, то же самое она сказала мне, — подтвердил Гэри с сильным дублинским акцентом, присаживаясь рядом со мной и стукнув двумя кружками по грубому столу «Гуди Бигз».

— Что?

— Она сказала, что ни при каких обстоятельствах я не должен тащить тебя вечером в паб.

— А, верно. Знаешь, если бы она этого не сказала, возможно, я бы и не пошел. Она просто разожгла мое любопытство — что такого ты можешь учинить.

— Антуанетта считает, что я пью до тех пор, пока не свалюсь с ног, и настаивает на том, чтобы меня останавливали.

— И это правда?

— Что верно, то верно. Но не волнуйся, я оклемаюсь.

Я почувствовал, что «Гудини» сегодня ночью оправдает свое прозвище.

К нам присоединились пятеро или шестеро друзей Гэри, пару из которых я уже встречал как-то вечером, когда тихо-мирно за кружкой пива мы пытались найти вертолет.

— Тебе удалось попасть на Тори? — спросил один.

— Да, спасибо.

— Как долетел?

Их лица вытянулись от удивления, когда они услышали, что никаких предложений о вертолетах не поступило.

Еще один голос прогудел:

— Как провел время?

— Ничего, встретился с королем, и он подарил мне яблоко.

— Хорошо, значит, не зря съездил.

В последнем замечании не было и намека на сарказм, собеседник просто не слушал, что я сказал, и автоматически ответил одобрением. Остальные выглядели слегка озадаченными, услышав о яблоке, но предпочли не развивать тему.

Гэри сообщил мне, что нашим пунктом назначения для телеинтервью был отрезок дороги к югу от Армы в Северной Ирландии. Очевидно, телестанция вела съемки у окраин Ньюри утром, и потому мы собирались записывать интервью для ирландского телевидения в британской провинции. Это определенно было странновато и выглядело формой самообмана, но я учился плыть по течению и не слишком вдаваться в подробности. Заговорили о Северной Ирландии, и возникли небольшие споры на тему «волнений в Ольстере», причем Гэри оказался человеком очень строгих взглядов. Хотя он не проявлял откровенно антибританских наклонностей, я решил, что не хотел бы спорить с ним на эту тему после распития еще нескольких кружек.

Звуковой фон нашей беседы обеспечивал Дэйв, пьянчуга, набравшийся так, что поверил, будто может вспомнить весь репертуар народных ирландских песен и исполнить их для собравшихся. К счастью для него, вся публика была доброжелательной и терпеливой. Видимо, со временем музыкальный марафон Дэйва должен был прекратиться, а сам он — сползти с барного стула, но пока народный талант еще не был к этому готов. Он не мог финишировать прямо сейчас, на этом бесконечном круге, вызвав у других слишком мало дискомфорта. Он был поистине самоотвержен.

Мне не хотелось, чтобы вечер перерос в ночное бдение но Гэри был иного мнения и в час закрытия объявил:

— Пойдем в «Доджиз» и напьемся по-настоящему!

— Нет, мне правда надо идти, — сказал я, чувствуя, что в «Доджиз» завершение ночи не будет столь приятным. Наивный, я посмотрел на остальных в поисках поддержки. Поддержки не последовало, и я столкнулся с чем-то вроде стены непонимания разных людей, которые в целом были против моего намека на то, что пора закругляться.

— Тони, идти спать крайне странно для парня, который путешествует по Ирландии с холодильником.

— Я знаю, знаю, просто я и вправду устал и…

— Да, понятно, но надо выпить «на посошок»!

— Мне надо немного поспать, честное слово.

— Значит, правда, что англичане — слабаки!

— Простите, но сегодня я — да, слабак.

Я встал с надеждой, что это поможет, но Гэри отреагировал стремительно:

— Сядь, черт тебя подери, потому что домой ты не идешь!

Я сел. Мы были в «Гудини», и моих навыков изворотливости не хватало. В конечном счете мой помутневший от выпивки разум помог мне обрести свободу. Я снова встал, повернулся к Гэри и постарался выглядеть решительно.

— Я ухожу, увидимся утром, Джеймс.

Джеймс. Я назвал его Джеймсом. Что ж, для такой ошибки, как назвать человека чужим именем в конце вечера, было достаточно оправданий, но из всех неподходящих имен, известных мне, я выбрал именно «Джеймс». Гэри изменился в лице, и я тут же испугался, что он счел мою ошибку оговоркой по Фрейду, и подумал, что я счел его «Джеймсом», моим ирландским рабом и утренним шофером. Я почувствовал себя белой вороной, старым английским лендлордом, возможно, милосердным, но все же олицетворяющим века несправедливости.

Усталость сделала меня параноиком. Все засмеялись, и если в поведении Гэри и был намек на гнев, то его прощальное слово было сказано довольно добродушно. И к тому же даровало мне свободу.

— Тони, раз ты назвал меня Джеймсом, значит, ты определенно должен идти домой.

Дорога обратно была в точности такой же, как та, когда я впервые прибыл в Банбег три дня назад. Она должна была быть легче, без холодильника и рюкзака, однако почему-то казалась длиннее, неверная походка человека в самом ужасном физическом состоянии удваивала расстояние. Вернувшись к пристани, я сел на пирс и стал смотреть на звезды, а потом на мягко мерцающую воду, и зеленые и красные огни, отмечающие границы гавани, придавали всему эффект цветного кино, создавали живую картинку для черно-белого фильма об идиллической сельской жизни. Я решил, что мне здесь нравится, и почувствовал духовную связь со всеми, кто уехал из Ирландии в Лондон, Нью-Йорк или куда-нибудь еще, но все равно питал непоколебимую преданность этому месту, этой милой бесценной родине. Из моего горла громко вырвалась отрыжка, которая подвела романтические мечтания к вульгарному концу и напомнила мне, что думать лучше всего утром, а ночью надо спать.

В 8:30 утра я проснулся с эрекцией. Никаких поводов к тому не было — со мной не было красивой женщины, и я не помню никаких эротических снов, просто мое тело предпочло таким вот образом поприветствовать начало нового дня. Этот феномен нежелательной, ненужной и более чем неприглядной эрекции, несомненно, является недочетом в дизайне, придуманном Богом. Бог довольно неплохо со всем справился, сотворив океаны, облака, ветры, снега, китов, тигров и упрямых овец. У него было много работы, и никто не станет отрицать, что Всемогущий сделал все по высшему разряду. Однако в конкретной области — дизайне и модусе действия мужского пениса — его проект сыроват. Бог, благослови его Господи, не имел над собой начальников, но если бы имел, на что была бы похожа его школьная ведомость?

География… 10/10. Отлично. Особенно хорошо вышло с озерами Окс-Боу.

История… 10/10. Очень хорошо. Если бы Ты не создал время, в расписании было бы большое окно.

Математика… 10/10. Похоже, все складывается.

Английский… 9/10. Хорошо, но было бы лучше, если бы англичане умели иногда «устраивать скандалы».

Обучение религии… 8/10. Можно было бы выразиться яснее о том, какой путь верен, но большинство людей, похоже, все равно Тебе поклоняются, поэтому зачтем.

Биология… 2/10. Дизайн мужского пениса ужасен. Посмотри на меня.

После завтрака позвонили из «Шоу Джерри Райана» и спросили, не мог бы я им вкратце рассказать, как идут мои дела; вероятно, слушатели страдали от неизвестности, попал ли я на остров Тори или нет. Я рассказал все новости и сообщил Джерри, что собираюсь завтра в графство Слайго, нарочно забыв упомянуть необычный маршрут, по которому я собирался ехать.

— Ты будешь завтра смотреть финал футбольного кубка? — спросил он.

Я совсем забыл об этом.

— Ну, да, хотелось бы. Его будут показывать по телевизору?

Да. Уверен, вы с холодильником отыщете подходящий паб, чтобы посмотреть матч. Хороших тебе выходных!

— Да, и тебе, Джерри!

Я был приятно удивлен, когда, опоздав всего на полчаса, объявился Гэри, гордо объявив, что он лег спать в 6:30. Мое появление в «Трехчасовой жизни» полностью зависело от участия Гэри в «Десятичасовой жизни», и в 6 утра эти два факта имели в лучшем случае равные шансы на успех. Я посмотрел на него, худого и изможденного, по его кровеносным сосудам тек алкоголь, и мне захотелось шофера, которого звали бы Джеймс, на приборной панели которого лежали бы леденцы, а на заднем сиденье покоились бы термос с чаем и плед. Вместо этого был сумасшедший парень, который так и норовил внести меня в статистику дорожных происшествий.

— Давай, голосуй! — прохрипел он голосом на октаву ниже того, который я помнил.

Прошлой ночью мы пришли к соглашению, что с моей стороны было бы неправильно принимать помощь Гэри, не отработав этого как полагается автостопщику. Поэтому, когда Энди собрал свою семью для официальной церемонии прощания, Гэри уехал разворачиваться, а я устроился на обочине и вытянул большой палец.

Спустя мгновение подъехал автомобиль. Окно было опущено, и худощавый и изможденный парень, у которого в венах циркулировал алкоголь, крикнул мне:

— Куда едешь?

— В Северную Ирландию, на юг в Арму.

— Тебе повезло, я тоже. Запрыгивай.

Боже мой, повезло так повезло…

Мне было жаль покидать Энди, Джин и их семейство. «Банбег-хаус» был моим домом три дня и три ночи, переполненных событиями. Энди не позволил мне заплатить за комнату и только после долгих споров взял немного денег за телефонные счета, которые, как я ожидал, удвоились из-за «инцидента с вертолетом». Пока Гэри увозил меня по узкой дорожке, которая стала такой знакомой, мы разминулись с фургоном с надписью «Ремонт сантехники. Донегол», и я испытал гордость от того, что хотя бы после меня в «Банбег-хаусе» улучшится состояние душа для постояльцев шестой комнаты.

Гэри доверил мне ориентироваться по карте, однако не очень вежливо ответил, когда я спросил его о конкретном адресе.

— Просто доберемся до Армы, а об остальном подумаем после. У меня где-то факс со всеми подробностями.

Я предложил маршрут, который Гэри одобрил с безразличием, что меня немного встревожило.

Он полностью сосредоточился на своей половине сделки — на вождении. Мне хотелось надеяться, что он способен водить.

— Ты не устал? — спросил я.

— А, нет, все отлично. Мне хватает трех с половиной часов сна.

Гэри был решительным водителем. На его лобовом стекле следовало написать «Не уступлю», из-за бескомпромиссности при выборе кратчайшего расстояния между двумя точками, а еще он обращал мало внимания на то, по какой стороне дороги едет, или на то, как себя чувствует пассажир. Что еще хуже, машина была взята на прокат, и Гэри мало беспокоила перспектива сохранности подвески. Так я и ехал по дорогам Донегола на бешеной скорости на встречу с телегруппой либо с Создателем, смотря к кому из них нам удастся попасть раньше.

И хотя пейзаж за окном пролетал быстрее, чем мне этого хотелось, все же удавалось наслаждаться дикой красотой. Будь это впечатляющая гора Эрригал, кварцевая вершина которой делала ее похожей на заснеженный пик, или острые скалы и болотистые равнины с мрачным названием «Ядовитая долина». Пока мы со свистом пролетали эти места, Гэри рассказал мне историю об одном мстительном британском лендлорде, который от отчаяния отравил воды долины, правда, я упустил подробности, потому что было непросто сконцентрироваться, когда каждый изгиб дороги грозил оборвать наши жизни. Мы прошли новый резкий поворот, и я в полной мере ощутил, что на мое появление в «Трехчасовой жизни» посягает участие в «Полуденной смерти».

В Страбане дорожные знаки изменились, и расстояния стали указываться в милях, а не в километрах, — я вернулся на земли Британского содружества. Это было графство Тирон, и вскоре мы уже мчались через центр их столицы Ома, где родился драматург Брайен Фрил. На создание пьесы «Филадельфия, я иду к тебе!» его, несомненно, вдохновили эти места, и ее с таким же успехом можно было назвать «Любое место, кроме Омы, я иду к тебе!».

Это был еще один солнечный день, почти безоблачный, но угрожающий обернуться знойным. Однако я все равно не мог понять, почему мне так жарко. А затем я понял.

— Гэри, ты в курсе, что обогреватель работает на всю мощность?

— Да, я не могу сообразить, как выключить эту хреновину.

Я потратил пять минут своей жизни и не достиг ничего, кроме осознания того факта, что тоже не мог понять, как выключить эту хреновину. Я покрутил единственный рычаг в машине, который знал, и опустил окно.

У Огнаклоя мы снова вернулись к границе, и Гэри сделал ради меня небольшой крюк, чтобы показать поселение ярых противников отделения Северной Ирландии от Великобритании, жители которого нарисовали британский флаг на камнях мостовой. Выглядело так, будто им хотелось воплотить в жизнь выражение «спустить флаг». Не дав себя переплюнуть, на своей территории сторонники независимости украсили брусчатку триколором. Битва за основы у самого основания. Если бы весь конфликт можно было полностью разрешить кистью и красками!

Я сверился с картой и предупредил Гэри, что Арма уже недалеко, и он попросил меня порыться на заднем сиденье в поисках факса с подробным описанием места нашей встречи.

— Конечно, район к югу от Армы — одно из немногих легко распознаваемых опасных мест в период волнений в Ольстере, — сказал он, начиная ухмыляться в предвкушении удовольствия. — Это бандитский край. Тут можно увидеть военные действия, вертолеты в небе и все такое. Ты знаешь, какой знак установили возле Кроссмаглена?

— Нет.

— Изобразили человека с ружьем и подписали «Вы — под прицелом». Когда националисты установили знак в первый раз, британская армия его убрала. Но тогда они сделали еще один и поставили снова, а когда его опять унесли, сделали еще один, и так продолжалось до тех пор, пока британцы не сдались и не оставили их в покое.

Звучит жутковато. Я попытался развеять мрачные мысли, предположив, что британская армия могла бы установить собственный знак с перечеркнутым изображением снайпера. Кто знает, может, подействует? По крайней мере, «Поворот направо запрещен» — действует.

Должно быть, картина была немного странной — зад, выставленный на обозрение проезжающим автомобилям, но это было неизбежными издержками поисков факса на заднем сиденье. Его нигде не было.

— Он, наверное, в багажнике, — уверенно сказал Гэри, и мы остановились у Армы, чтобы провести совместные поиски в багажнике.

Факса не было.

Ты смотрел под холодильником? — спросил Гэри.

— Нет, но…

Ну, так посмотри. Уверен, этот чертов факс лежит под этим чертовым холодильником.

Мы посмотрели, и факса там не оказалось. Его не было нигде, потому что человек, которому хватает всего три с половиной часа сна, просто не взял его в свою чертову машину. Он старался выглядеть беззаботным.

— Ничего страшного, потому что я помню, как Антуанетта сказала, что мы встречаемся где-то на дороге между Армой и Дандолком.

Я посмотрел на карту.

— Но, Гэри, я так понимаю, в Дандолк ведут две дороги, одна главная и одна поменьше — Б-31.

— Б-31? Уверен, они имели в виду Б-31.

На лице Гэри было написано, что он никак не был уверен в упоминании Б-31 в планах на день. Однако мы выбрали именно этот маршрут, а затем я понял, что происходит. Меня везли в неизвестном направлении по Северной Ирландии со слабой надеждой на то, что мы случайно натолкнемся на передвижную телестанцию, основываясь лишь на смутных воспоминаниях невыспавшегося похмельного водителя. Смысла в этом было мало, и я настоял на том, чтобы мы остановились у телефонной будки и позвонили в «Трехчасовую жизнь» в Дублин.

Из будки компании «Бритиш телеком» я сделал международный звонок в республику Ирландия, взволнованный секретарь «Ар-ти-и» дал мне адрес места нашей встречи, и я записал его координаты. Я посмотрел на часы — 13:30. По крайней мере, у нас было время, съемочная группа должна быть где-то недалеко, и оставался еще час до того, как в «Ар-ти-и» начнется паника.

— Гэри, мы ищем клуб Гэльской атлетической ассоциации «Силвербридж-Харп», — объяснил я. — Вероятно, нам надо проехать от Армы по трассе Р-177 пять миль на юг.

Теперь Гэри занялся изучением карты, его стремление ехать наобум временно ослабело после того, как мы перестали понимать, куда мы едем. Он изучил карту и затряс в расстройстве головой.

— Я не вижу никакой чертовой Р-177.

Я аккуратно взял у него карту, уверенный в том, что смогу расправить страницу, указать на нужное место и отеческим тоном произнести: «Вот. Р-177».

И я, несомненно, это бы сделал, если бы хоть где-нибудь нашел проклятую Р-177. Боже мой, куда она подевалась? Причина наших неудачных попыток найти дорогу выяснилась гораздо позже, оказалось, что в этом виновато изменение номеров и букв, обозначающих трассы, которые вели из Ирландской республики в Соединенное Королевство. В какой-то миг истории то или другое правительство решило, что культурную самобытность народа нельзя сохранить, не поставив собственные буквы и цифры для обозначения дорог. И если честно (надеюсь, вы понимаете, о чем я), получается, что я вряд ли почувствую себя истинным британцем и испытаю гордость от того, что еду по Р-177. А вот если я поеду по А-29, то, скорее всего, меня наполнит глубокое чувство преданности короне, и вообще я осознаю свою национальную идентичность. К несчастью, мы с Гэри не знали об этой жемчужине бюрократической мудрости и в результате окончательно заблудились.

Мы считали, что останавливаться и спрашивать дорогу равнозначно признанию собственного топографического кретинизма и противились этому до последнего. Когда мы поняли, что находимся уже не на Б-31, а кружим где-то в промышленной зоне у Маркетхилла, мы повернули на 180 градусов, и на дороге, и в убеждениях. Промзона — это место, куда, похоже, попадаешь постоянно, когда заплутал на автомобиле, и происходит это с тревожной регулярностью. Обычно, когда я вижу эти яркие разноцветные промышленные конструкции, то знаю, что сейчас будет либо истерика, либо слезы. В тот раз я продемонстрировал немалую силу воли и не показал ни того, ни другого, подумав, что громкие рыдания или крики могут подорвать доверие Гэри.

Сбежав из мрачного мира промышленной зоны, мы стали искать помощь на окраине Маркетхилла, где Гэри остановил машину на обочине, а я опустил окно, чтобы спросить дорогу. Прямо по курсу я увидел угрожающего вида рабочих, усердно распивающих чай.

— Простите, — сказал я, как-то внезапно осознав, что у меня сильный английский акцент, — никто из вас случайно не знает, где находится клуб Гэльской атлетической ассоциации «Силвербридж-Харп»?

Они посмотрели на меня, потом друг на друга. Никто ничего не ответил. Гэри засуетился и высунулся в мое окно.

— Ничего страшного, ребята, простите за беспокойство.

И быстро ударил по газам.

— Что с тобой? — спросил я.

— Думаю, лучше, если буду говорить я.

Его доводы показались весьма разумными. Недавние жестокости и надуманная причастность к ним ольстерской полиции подогрели настроения в националистических сообществах, а мы были в самом центре одного из них. Гэри сказал, что клуб «Силвербридж» — гэльский футбольный клуб и нечто вроде центрального пункта сбора республиканцев, поэтому расспросы человека с акцентом вроде моего, желающего нанести им визит, могли вызвать подозрение.

— Они здесь очень дружны, и у них есть все причины нас преследовать.

Я не сглотнул, хотя очень хотелось. Преследовать? А потом? Нас убьют? В жалкой попытке выглядеть спокойным я сменил тему и произнес то, что подтвердило, без всяких сомнений, место моего рождения.

— Это у нас жарко или я горю?

— Конечно, жарко, мать твою, потому что обогреватель шпарит вовсю.

Джеймс был более чем фамильярен.

Солнце одержало победу над тучами и начало палить с непривычным рвением. Гэри и я рисковали стать его потенциальными жертвами, бесцельно разъезжая по бандитскому краю в сауне на колесах. Это путешествие могло быть и лучше.

Я снова взглянул на часы. 14:25. По моим расчетам, в «Ар-ти-и» как раз должна начаться паника. Я был первым участником шоу приблизительно в 15:05. Учитывая, что мы нашли Б-78, все еще казалось, что проблем не будет. Я посмотрел на карту.

— Я почти уверен, что к Б-78 надо повернуть направо, съехать с этой дороги, — сказал я обреченно.

— И далеко до поворота?

— Миль шесть.

— Хорошо, можно разогнаться.

От этого нового и пугающего решения меня охватил ужас. И не зря: когда мы обошли автобус из Ольстера на скорости 95 миль в час, мне показалось, что справа промелькнул указатель на Б-78.

— Мы сделали этот автобус! — похвастался Гэри.

Тут не только обогреватель был горячим парнем.

— Да, здорово. Только мне кажется, что, возможно, мы проехали поворот на Б-78, когда его обгоняли.

— Черт! Ты уверен?

— Я почти уверен, что видел знак.

Гэри нажал на тормоза, и мы с визгом остановились. Нам надо было развернуться, но автобус, который мы обогнали, стоял на остановке, и машины объезжали его на большой скорости. Даже такой маньяк, как Гэри, знал, что пытаться разворачиваться, пока автобус не тронется, и мы не сможем видеть дорогу, — самоубийство.

Похоже, существует некая взаимосвязь между количеством времени, которое нужно другим, чтобы что-то сделать, и степенью вашей спешки. Этот феномен (который является одной из разновидностей закона подлости — назовем его законом задницы) был наглядно представлен на автобусной остановке позади нас. Каждый пассажир, видимо, не только не располагал мелочью, но и, должно быть, был родственником водителя, который чувствовал необходимость рассказать все последние новости о своем семействе за последние полгода. Никогда прежде я не видел, чтобы очередь продвигалась так медленно… Ну, во всяком случае, с тех пор как в последний раз спешил. Гэри и я бесились, ругались, и, по крайней мере, один из нас врезал кулаком по панели системы отопления с криками:

— Да мать твою, ты прекратишь жарить или как?

Надо отдать должное фермеру. Все выглядело так, будто он лежал и думал про себя: «Зачем переводить моих коров через Б-78 сейчас, лучше подождать пару часов, пока не появится кто-нибудь, кто жутко спешит». Выбор момента был безупречным или катастрофичным, в зависимости от того, собираетесь ли вы провести телеинтервью или нет.

Итак, мы сидели, одержав однократную победу над автобусом и наблюдая за томными коровами, неторопливо переходящими дорогу, и злобным фермером, поглядывающим на нас с самодовольной ухмылкой. Он размахивал палкой, будто говоря коровам:

— Ребята, не спешите, потому что эти двое выглядят так, будто им срочно куда-то надо.

Время шло. Без двадцати три.

— Антуанетта меня убьет, — сказал Гэри, когда лениво прошла последняя корова.

— У нас куча времени. Не будем паниковать, — сказал я в панике.

Конечно же, повода для паники не было. Только наша паника помогала торжествовать закону задницы, и лишь когда мы признали, что, вероятно, не успеем вовремя, все пошло относительно гладко. И получилось, что мы приехали очень рано. Ну, с нашей точки зрения, пять минут до прямого эфира — это целая куча времени. Антуанетте так не казалось.

— Боже мой, где вы, черт возьми, были? Мы уже гадали, чем заполнить семь минут эфирного времени.

Она осмотрела меня с ног до головы.

— Привет. Вы, должно быть, Тони — кретин с холодильником. Мне придется задать вам пару вопросов в эфире, потому что мы включаемся через пять минут.

Почему продюсер выбрал это место для интервью, было загадкой. Не считая того, что мы находились совсем не в той стране, по которой я путешествовал, это был еще и самый шумный участок дороги на мили вокруг. Без сомнений, у продюсера были причины, и без сомнений — они были полным фуфлом.

Зрители «Трехчасовой жизни», наверное, здорово удивились, почему гримеры подумали, что я буду лучше смотреться ярко-красным.

Спешка и суета вкупе с постоянным притоком раскаленного воздуха сделали меня похожим на помидор. Я определенно выглядел не самым лучшим образом и вряд ли понравился бы влюбчивым восьмидесятилетним зрительницам, которые смотрели это шоу от нечего делать в послеобеденное время. Еще одна упущенная возможность. Однако я говорил довольно хорошо, мои беседы с Джерри Райаном помогли мне привыкнуть к скороговоркам, объясняющим, чем я, собственно, занимаюсь, и интервью прошло очень гладко. Я стоял на обочине с холодильником, а Антуанетта засыпала меня вопросами, пока я пытался поймать машину. Лучше и быть не могло. Не важно, что проносившиеся грузовики заглушали все, что было сказано, это, похоже, совсем не волновало продюсера, который выглядел совершенно счастливым. Рядом стоял Гэри, с гордостью улыбаясь, будто говоря: «Вопреки всему я все-таки доставил этого парня сюда».

В конце интервью Антуанетта подарила мне три несмываемых фломастера, которыми все, кто меня подбросит, должны были расписываться на моем холодильнике. Неплохая идея. Затем, как меня и попросили, я объявил, что поищу местечко получше, поднял свой холодильник с дороги и покатил прочь от камеры, позволяя Антуанетте произнести заключительные слова. Когда мы вышли из эфира, я остановился и поднял глаза на дорожный знак, который висел надо мной. На нем был изображен человек в вязаном шлеме, а ниже было написано:

ВЫ — ПОД ПРИЦЕЛОМ

Спасибо, «Ар-ти-и». Они привезли меня в одно из самых опасных мест во всей Ирландии и заставили бродить по нему с холодильником. За этим, вероятно, следили республиканские военизированные подразделения, которые, когда мы душевно распрощались в эфире, вернулись в штаб-квартиру, составляя один из труднейших докладов, который им когда-либо приходилось делать.

— Мы выяснили, зачем сюда приезжала съемочная группа.

— Вот как? И зачем?

— Они разговаривали с парнем, который стоял у дороги с холодильником, а потом покатил его дальше на тележке.

— Имонн!

— Да?

— Когда ты в последний раз отдыхал?

Глава 10

Город серфинга

Это потрясающе, большое спасибо, сказал я Антуанетте по пути в Слайго.

— Не благодарите меня, скажите спасибо Каре, моему продюсеру. Она подумала, что будет замечательно, если люди смогут с вами связаться, поэтому позвонила приятелю в «Эйрселл», и они выдали аппарат. Телефон — ваш, при условии, что вы пару раз упомянете его номер по радио и проведете фотосессию с холодильником и телефоном, когда доберетесь до Дублина.

Это было уже что-то, — мобильный телефон. Дела пошли в гору.

— Мне его выдали на все время путешествия.

— Абсолютно на все.

— Почему?

— Потому что их впечатлил человек, путешествующий автостопом с холодильником.

Я поразмыслил. И сделал вывод: «Я люблю эту страну». Антуанетта стала моим новым Джеймсом. Она, вместо Гэри, взяла на себя обязанности личного водителя. Значительное улучшение в стиле вождения свело на нет ужасное состояние автомобиля. Правительство Ирландской республики не заставляло владельцев транспортных средств проходить техосмотр, и машина Антуанетты была явным свидетельством недальновидности этой политики. Назвать ее смертельной ловушкой означало бы отвесить комплимент. Обычно из ловушки нельзя выбраться, но в этой машине двери и окна угрожали распахнуться в любой миг и освободить взволнованного пассажира от потрепанных ремней на пассажирском сидении.

— Извините за машину, — сказала Антуанетта. — Это почти катастрофа. Единственное, что действительно работает, — обогреватель.

Какое облегчение!

Антуанетта была очаровательной, умной и к тому же хорошей матерью. Она не выглядела на возраст, в каком у женщин имеются четырнадцатилетние сыновья, но заверила меня, что сын присутствует. Слайго ее устраивал, потому что неподалеку жили ее друзья, у которых она могла остановиться после того, как высадит меня. Мы договорились, что это вполне подходящее место, куда я смогу добраться автостопом за день из Банбега, и доставка нас с холодильником в этот пункт была условием сделки, которую я заключил в обмен на телеинтервью. Мобильный телефон стал чем-то вроде бонуса.

Поездка в Слайго через Монаган, Ферманах и графство Лейтрим была приятной, и несмотря на то, что я уже начал привыкать, от пейзажа все еще захватывало дух; озеро Гленкар с одной стороны и высокие горы Дартри над нами — с другой. Мы были в «графстве Иейтса», которое называют так потому, что в Слайго когда-то жил Уильям Батлер Иейтс со своей знаменитой семьей. Они были довольно талантливыми ребятами, эти Йейтсы: брат Уильяма Джек и их отец Джон — оба считались художниками. Сам Уильям Батлер всегда открыто признавался в глубокой любви к своей маленькой родине и писал: «В каком-то смысле Слайго всегда был моим домом». В каком смысле? В том, что он предпочитал жить где угодно, только не там? Если честно, поэтам все сходит с рук только потому, что они умеют завернуть фразу. Ну, допустим, он захотел быть здесь похороненным, однако меня всегда это поражало. По-моему, чтобы выразить восхищение каким-то местом, лучше провести в нем время при жизни, а не после смерти. Как и Йейтсы, я бы тоже предпочел провести жизнь на Французской Ривьере, но различие между нами в том, что я не выбираю, где меня следует похоронить.

Антуанетта беспокоилась о том, где я собирался ночевать.

— Вы забронировали номер?

— Не-а.

У вас есть брошюра со списком гостиниц?

— He-а. Правильное место найдется само собой.

Тони, вы слишком беспечны, это может дурно кончиться.

— Я не беспечен, просто я верю.

— Во что?

Пауза.

Это единственное, о чем я не могу говорить с полной уверенностью.

Когда приехали в Слайго (крупнейший город на северо-западе, с населением 17 тысяч человек), мы припарковались на главной улице и пошли осмотреться. Я не нашел места, где бы мне хотелось остановиться, и сомневался, что хотел бы провести ночь с пятницы на субботу в центре города. Антуанетта завела меня в магазин кулинарии в надежде купить какие-то водоросли под названием «дилиск», но, к сожалению, они кончились. Не беда, в старике из магазина было что-то приятное, и он мне сразу понравился, а еще мое внимание привлекло огромное яйцо на прилавке.

— Что это? — спросил я.

— Утиное яйцо.

— Сколько стоит?

— Зачем вам утиное яйцо?

— Не знаю, просто нравится. Сколько стоит?

— Не валяйте дурака, вам не нужно утиное яйцо.

— Нужно, я хочу его купить.

— Да ладно вам, что вы собираетесь делать с утиным яйцом?

Куда подевалось агрессивное навязывание товара? Я не мог купить это несчастное утиное яйцо, не доказав, что оно действительно мне нужно. Этого я сделать не сумел, поэтому утиное яйцо осталось в магазине, чтобы ему нашли более подходящее применение.

Один отель, в который я зашел, был полон, но мне он не очень-то и понравился. Однако нам надо было освежиться после дороги, поэтому мы с Антуанеттой по-быстрому выпили в его неприглядном баре, где я заметил табличку:

ПЕТЬ СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО

Должно быть, недавно тут побывал Дейв, вчерашний пьяница. Никогда прежде я не видел подобных табличек, и это объявление показалось мне грубоватым. По-моему, с таким же успехом можно было пойти дальше и повесить объявление:

ВЕСЕЛИТЬСЯ СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО

Необходимость этого знака отражала восхитительную черту ирландского характера, а именно: когда ирландцы напиваются, они поют. Я уже был этому свидетелем в «Гуди Бигз», и хотя это был не самый приятный опыт, но вышло вполне терпимо. Петь лучше, чем драться, возможно, поэтому аудиокассета с боем Али против Формана продается не так хорошо, как «Великие хиты Фрэнка Синатры». Несомненно, будет правильнее, если пьянчуги в английском пабе загонят тебя в угол и будут петь «В субботние ночи можно и подраться» Элтона Джона вместо того, чтобы счесть название песни инструкцией для дальнейших действий. Пение, даже неважного качества, всегда лучше хорошей драки. (Может, только за исключением Криса де Бурга.).

Антуанетта, конечно, не преминула отметить, что в Слайго мне не удастся выкрутиться.

— Итак, ваша «вера» однозначно не помогла найти ночлег.

— Пока нет.

— Может, она бы помогла, если бы вы знали, во что все-таки верите?

— Да кому нужно заморачиваться ненужными подробностями?

Антуанетта все еще была настроена скептически, но я никуда не спешил, а потому попробовал ее переубедить.

— Думаю, я знаю, во что верю. Я верю в холодильник. Это походило на навязчивый бред. Может, и так. Возможно, фантастические события последних нескольких дней сказались на моей психике.

— Вы тоже можете поверить в холодильник, — сказал я, с каждым словом все яснее ощущая близость Судного Дня.

Я не был матерым проповедником, а надо уметь проповедовать, если просишь кого-то поверить в холодильник. За время поездки я еще больше убедился в том, что, куда бы ты ни поехал, с тобой будет происходить только хорошее, при условии, что ты искренне веришь, что так и будет. Когда же мы сидели в этом третьесортном заведении, где было запрещено даже такое естественное выражение человеческой радости, как пение, применимость моей философии оказалась под вопросом. А потом мне в голову пришла идея.

— Мы спросим у дядюшки из магазина.

— Что?

— Давайте допивайте и пошли спросим того старикана в магазине кулинарии.

Я испытывал терпение этой женщины, но она возражала недостаточно громко, чтобы воспрепятствовать возвращению в магазин и расспросу пожилого владельца.

— Если бы вам потребовалось остановиться где-нибудь в районе Слайго, какое место вы бы выбрали?

Ни намека на удивление. Я подумал, что он ждал от меня еще одной попытки купить утиное яйцо.

— Дорого или недорого?

— Не важно.

— Вы на машине?

— Да.

Я самонадеянно полагал, что Антуанетта не утратит интереса к моим попыткам убедить ее и не бросит меня с холодильником на улице.

— Ну, «Стрэндхилл» — очень неплохое место.

— Вы бы остановились там, если бы был выбор?

Он на минуту задумался.

— Да, думаю, да. Можете еще заглянуть в «Оушен вью», и на берегу есть пара гостиниц.

Они оказались весьма приятными, с видом на широкую полосу песчаного пляжа, с панорамой вечернего солнца, садящегося над Атлантикой. Я решил, что это место для меня. Наличие славного с виду паба в двух шагах никак не повлияло на мое решение. В обеих гостиницах были свободные места, но я остановился на той, в номерах которой был душ, решив, что это стоит лишних двух фунтов, только бы избавить других постояльцев от вида полуголого пьяного парня, пытающегося отыскать туалет посреди ночи.

Энн-Мари, хозяйка гостиницы, приняла меня как гостя своих владений и была довольно обходительна, но едва я покатил свой холодильник по главной дорожке, как она поняла, кто я такой, ее поведение изменилось, и даму охватило восторженное помешательство.

— Боже мой, это вы! По северо-западному радио всех просили вас высматривать. Что ж, отлично, что вы добрались до Слайго!

— Вероятно, да.

— Входите и выпейте чая.

Я улыбнулся Антуанетте, которая посмотрела на меня со смирением.

— Ладно, я верю в холодильник, — сказала она вполне великодушно.

Мы все вместе пили чай в гостиной, а я выдавал мудрые ответы на поток вопросов, которым Энн-Мари меня забрасывала. Почему я это делаю? Когда началась поездка? Трудно ли поймать машину? Когда она ушла за добавкой печенья, Антуанетта, которая стала теперь фанатиком моей веры, впервые продемонстрировала свой энтузиазм.

— А вы возьмете холодильник с собой на вечеринку?

— Что?

— Сегодня вечер пятницы, вы не можете оставить его в одиночестве.

— Хотите, чтобы я взял его с собой в паб?

— Да. И если вы так и поступите, я хочу это видеть.

— Разве вам не надо ехать к друзьям?

— Они подождут. Не каждый день увидишь, как человек затаскивает холодильник в паб.

Я был не в том положении, чтобы спорить.

Друзьям Антуанетты пришлось подождать, потому что их отсутствующая гостья была жутко занята, а именно, заливалась смехом, глядя на человека, везущего на тележке своего «дружбана» в сторону паба «Стрэнд». В некоторых частях света незнакомец, заталкивающий на тележке холодильник в бар в пятницу вечером, возможно, дает повод для хорошей взбучки, но здесь, вероятнее всего, меня заставят слушать песни.

Антуанетта открыла двери, и я гордо шагнул внутрь. Головы посетителей паба одновременно повернулись в мою сторону, прямо как головы болельщиков, следящих за полетом теннисного мяча на Уимблдоне. Человек с бородой, который мирно выпивал со своей подругой, бросил взгляд на холодильник. Его лицо засияло, а глаза загорелись, как у ребенка на Рождество.

— О, неужели это тот парень с холодильником?

Мы обменялись рукопожатиями, и я сказал:

— Привет. Меня зовут Тони. Это Антуанетта.

Он кивнул и повернулся к своей подруге.

— Мэри, ты слышала об этом парне? Он таскает с собой по Ирландии холодильник!

— Господи, ну и придурок! Что он пьет?

Это и в самом деле было проще простого. Мои новые приятели, Уилли и Мэри, взяли нас под крылышко и представили всем, кого знали в этом пабе. С пугающей предсказуемостью я снова стал участником вечера с выпивкой, разговорами и радушием, бьющим через край. Среди собравшихся поклонников я приметил высокого парня с собранными в «конский хвост» светлыми волосами, который смотрел на меня с интересом. Он подождал, пока стих первоначальный галдеж, а потом подошел ко мне, гордо неся перед собой порцию лагера.

— Я слышал, чем ты тут занимаешься, и просто хотел тебя поздравить.

— О, спасибо, — я на секунду задумался, — а с чем?

— Посмотри вокруг. Все чертовски веселятся, благодаря тебе и твоему холодильнику. Может, ты не в курсе, но ты разносишь радость.

Его звали Питер, и свободная одежда красно-розовых цветов наводила на мысль, что он был каким-нибудь буддистом. Мы разговаривали, смеялись, покупали друг другу пиво, и вскоре выяснилось, что мы шли по жизни абсолютно в одном и том же направлении. Я знал о его вере столько же, сколько о своей собственной, однако он отлично понимал причины путешествия с холодильником и выражал свое уважение там, где, как я думал, ни о каком уважении и речи быть не могло. Приятно слышать, что ты «выходишь за пределы материального мира», от того, кто только что выпил полную кружку пива и приступает к следующей.

Подошла Антуанетта и присоединилась к нам. Она тоже отлично проводила время или просто пыталась отложить общение со своими «друзьями» на как можно более поздний срок.

Я отлично провожу время, — сказала она, подтверждая верность первого предположения. Я тут познакомилась с Бинго. Он управляющий этого бара, и ты не поверишь (мы уже были на «ты»), я делала с ним интервью в 1988 году после того, как здесь прошел ураган. Сейчас он подойдет. Настаивает, чтобы мы поели, и через минуту принесет меню.

Бинго. Отличное имя, и в данных обстоятельствах его, как мне казалось, надо произносить погромче. Мой купон, по всей видимости, выигрышный.

Питер очаровал Антуанетту.

— Скажи, он умный? — прошептал я ей на ушко, и он тут же проявил свою мудрость и пошел в туалет, чтобы освободить больше места для пива.

Вокруг него и вправду витает спокойствие, — сказала Антуанетта, — и я хочу задать ему несколько вопросов о его философии.

— А как же твои друзья?..

Слишком поздно, она пала жертвой тайного наступления Майкла, и теперь сразу начинала улыбаться и кивать, чего и требовала беседа. Майкл был Местным Выпивохой паба «Стрэнд», подходя по всем необходимым критериям, кроме того факта, что пока еще не принял горизонтальное положение. Шатаясь, он все же был способен свободно перемещаться по пабу и заманивать в свои сети ни в чем не повинных посетителей, вынуждая тех слушать запутанные, не слишком умные и весьма невежественные соображения абсолютно на любую тему. Взгляд Антуанетты остекленел, а я с похвальной осторожностью удалился, вероломно ухмыляясь.

Выждав достаточно, чтобы это не выглядело так, будто я копирую мудрость Питера, я отправился в туалет. До моего возвращения прошли добрые сорок минут, интерес к моему холодильному путешествию явно охватил всех посетителей паба, и я почувствовал себя обязанным уделить время каждому поклоннику. Было бы неблагодарностью этого не сделать, и я понял, что пользуюсь тем, чему научился у принца Чарльза, — применяю его методику, только с меньшим числом рукопожатий. Когда я вернулся к Антуанетте, Майкла вроде как вывели из игры, а вот Питер стал центром внимания.

— Видишь ли, жизнь — не больше, чем просто сон, мир — не физическая реальность, а трехмерная иллюзия. Наше подсознание знает это, а сознание принимает материалистическую сторону. Наше подсознание знает, что жизнь — сознательно выбранное приключение. Мы разумные существа, которые сами выбирают физическую сторону. Сознание не возникает из материи, это материя возникает из сознания.

На этом месте пафос его просветленных разглагольствований был снижен предложенной кем-то новой пинтой. Он поднял вверх большие пальцы и беззвучно произнес слово «Карлсберг». Кажется. И продолжил:

— Все взаимосвязано: энергия, сознание. Нет «отдельных» предметов или «обособленных» существ. Время, пространство и обособленность — иллюзия. На самом деле ничто не существует.

Вслед за этими словами подоспела кружка пива, которую, несмотря на то, что она тоже вроде бы не существовала, он был более чем рад увидеть.

— Мой холодильник существует, — демонстративно заявил я.

— А! Ну, С этим спорить я не буду.

Мы все посмотрели на холодильник, весело и непринужденно стоящий у двери. Он стал очень терпимо относиться к выходкам хозяина. Сегодня его терпение мы собирались проверить на прочность по максимуму.

— Ты уверен, что не позволишь нам заплатить, Бинго?

— Конечно, уверен. Надеюсь, вам понравилась еда.

— О да, было очень вкусно!

Бинго был приятным парнем, на вид чуть старше тридцати, казался ответственным и спокойным. Возможно он так выглядел потому, что работал там, где: почта> все был пьяны в стельку. Он поставил на стоику бара два бокала, наполненных черной жидкостью с очень тонкой пенкой.

— Это похоже на маленькие порции «Гиннесса», — заметил я.

— Мы называем это «Крошка Гиннесс», — ответил Бинго. — Это смесь «Тиа Марии» и «Бейлиса». Попробуйте.

Я сделал глоток.

— М-м-м. Вкуснятина!

— Пусть Тони выпьет и мой, — сказала Антуанетта, пододвигая свой бокал, — мне больше пить нельзя, если я собираюсь вести машину, и мне правда лучше ехать, мои друзья ждут меня уже несколько часов.

— Я начал сомневаться в том, что твои друзья вообще существуют, — сказал я.

— Если верить Питеру, они не существуют. Однако я все-таки поеду, на всякий случай. Увидимся завтра.

— Завтра?

— Да, Питер собирается провести со мной сеанс рефлексотерапии. Так что я позвоню в твою гостиницу и узнаю, как ты, около одиннадцати. Не пей слишком много.

Совет запоздал, и пока Антуанетта пробиралась к выходу через переполненный бар, откуда-то появился еще бокал, и теперь передо мной стояли три напитка. И Майкл.

— Знаешь, какое у меня средство от похмелья? — произнес он.

Видимо, мое рвение немедленно воспользоваться советом в вопросе выпивки и подвело его к этой мысли.

— Нет.

— Что ж, я тебе скажу.

О да. Именно этого я и ждал. Что же это за средство? Стакан воды перед сном? Две таблетки аспирина по возвращении домой? Конечно же, нет. Я был далек от истины.

— Один «Драмбуи» по пути к выходу.

— Что?

— «Драмбуи» до того, как отправиться домой.

Я с недоверием покачал головой. Для предотвращения плохого самочувствия после чрезмерного потребления алкоголя этот человек со всей серьезностью предлагал выпить еще.

— Это что-то новенькое.

— Никогда не подводило.

— Я учту.

Паб закрывался около часа ночи, но никаких попыток выгнать народ не наблюдалось. Я пережил процесс своеобразного случайного отбора и стал одним из посетителей, получивших эксклюзивное право на участие в «закрытой вечеринке». Невод был заброшен довольно широко, объединив около половины прежних посетителей, однако те из нас, кто остался, подобно игрокам в гольф, которые прошли отборочный тур, почувствовали необходимость отметить это дело. Среди прочих уцелевших был Майкл, что вполне естественно, и Питер, который оставил свои прежние метафизические теории и обсуждал с Бинго серфинг.

— Я ни разу не занимался серфингом, в Стрэндхилле с этим как? — спросил я.

— Здесь пляж просто создан для этого, — сказал Питер. — Бинго — чемпион по серфингу, и если ты хорошо его попросишь, он возьмет тебя завтра покататься.

Бинго не пришлось долго упрашивать.

— Ай, конечно же, Тони, мы добудем тебе гидрокостюм и поставим тебя на доску за час.

— Правда?

— Я гарантирую.

Майкл взирал на нас с некоторым интересом. Потом решил вмешаться.

— Ты должен взять холодильник.

Мы все посмотрели на него так, будто не поверили своим ушам. Но… О да, мы расслышали правильно, потому что он продолжил:

— Тони, ты не можешь заняться серфингом и лишить свой холодильник шанса прокатиться. Если ты катаешься, то и холодильник должен — иначе нечестно.

Последовала пауза, пока до нас доходил смысл. А потом Питер посмотрел на Бинго.

— Ты смог бы поставить холодильник на доску?

Тот на минуту задумался.

— Да, думаю, это возможно.

И внезапно все начали оживленно обсуждать возможность поставить холодильник на доску для серфинга. Способы крепления к доске и техника балансирования на волнах обсуждались с неуместной серьезностью. Я вдруг почувствовал себя немного странно. В моей голове медленно проплыло все, что я сейчас слышал, кружась и сплетаясь с прежними речами Питера о реальности. И я уже не вполне понимал, существую ли я вообще. Споры о возможности отправить холодильник кататься по волнам Атлантического океана привели меня к выводу, что, скорее всего, я не существую.

Появление еще одного «Крошки Гиннесса» стало тому доказательством. Мне не следовало его трогать, потому что я и так выпил слишком много, но я бездумно выпил. Отсутствие дум оставило все сомнения позади — я не существовал. «Я думаю, значит, я существую». «Я не думаю, значит, я не существую».

Я определенно не думал, что засну. Всех, кто существовал, это бы чрезвычайно смутило. Я был благодарен, что не попадаю в эту категорию. Я попадаю в категорию валяющихся на полу паба.

Утро принесло разочарование от осознания того, что я существую. О силе, с которой я существовал, говорила пульсирующая головная боль. Я сам виноват, если бы я вспомнил, что надо выпить «Драмбуи» перед уходом, я не был бы сейчас в столь плачевном состоянии. Я лежал в кровати, тщетно пытаясь вспомнить, как сюда попал. Вдруг меня пронзила тревога: «Боже, холодильник!», но затем я увидел, что он смотрит на меня из угла комнаты, смотрит с укором. Знаю, ученые скажут, что холодильник не может переживать или выражать эмоции, но что они знают? Этот холодильник меня осуждал и хотел, чтобы я об этом знал. У него не было никакого права меня упрекать, надо было поздравить, что я вообще доставил его до дома, учитывая, что к концу ночи я сам ходил с трудом, не говоря уже о перевозке бытовой техники на тележке.

Иногда вы лежите в кровати, осматривая комнату, а тусклый свет и угол зрения в горизонтальном положении превращают то, что вы видите, в абсолютно иную реальность. Ремень может напоминать змею, складки джемпера, брошенного на пол, могут походить на маленькую собачку, спящую, свернувшись клубком. Этим утром я видел, как маленький космический корабль пришельцев заправлялся прямо на лету. Чем дольше я на него смотрел, тем больше не мог понять, чем же он был на самом деле. Что это могло быть?

Я лежал, пытаясь вспомнить о чем-нибудь из своего багажа, что могло бы навести на этот образ, но безрезультатно. На ум пришли слова Питера: «Видите ли, жизнь не более чем просто сон, мир — не физическая реальность, а трехмерная иллюзия».

Я знал, что подняться и включить свет все равно что признать поражение, но мне требовалось срочное подтверждение того, что я не трехмерная иллюзия.

Поднявшись и включив лампу у кровати, я ясно разглядел, что смотрю на провод, тянущийся от розетки на стене к моему новому мобильному телефону, который был поставлен на ночь заряжаться. Ну конечно. Я совершенно о нем забыл — о моем личном космическом корабле с пришельцами для использования на время путешествия. Я подумал было позвонить Энн-Мари, спросить, не зайдет ли она и не поможет ли спуститься к завтраку, но это показалось мне безответственной эксплуатацией космической техники.

Рядом с мобильным телефоном лежала записка с моими собственными кривыми каракулями: «Встреча с Бинго в 11 ч.». Конечно же, серфинг. Накануне вечером не было ничего невозможного, а сейчас, спустя всего несколько часов, даже завтрак виделся непосильной задачей.

Когда Энн-Мари принесла в гостиную чай и тосты, она была довольно хмурой.

— Прошлой ночью вы пришли поздно.

— Да, думаю, было довольно поздно.

— Полчетвертого.

— Не думаю, скорее около двух.

— Нет, было полчетвертого, потому что мы с мужем посмотрели на часы.

— О боже, простите, я вас разбудил?

— Вы? Нет.

Я вздохнул с облегчением, но она добавила:

— А вот ваш холодильник — да.

— Что?

— Нас разбудил грохот вашего холодильника, падающего с тележки.

— О, простите!

Передо мной были поставлены чай и тосты. Энн-Мари не демонстрировала никаких признаков гнева, похоже, ей просто было нужно ввести меня в курс дела.

— Мы с мужем удивились, почему вы не оставили холодильник внизу — ну, знаете, в коридоре, где вы оставили его до того, как уйти.

О нет! Они подумали, что я взял его с собой в постель, как какой-то холодильный извращенец! Я должен был использовать все свое красноречие, чтобы избежать конфузного недоразумения.

— Э-э, ну… хороший вопрос, Энн-Мари, и я… ну… я и вправду не знаю, что ответить.

К сожалению, в моем распоряжении не было ни капли красноречия, была только головная боль.

Моим единственным собеседником за завтраком была местная коммерческая радиостанция «Норт-Уэст радио», и в десять часов я стал слушателем передачи под названием «Извещения о смерти». Диктор, изо всех сил стараясь говорить мрачно и благоговейно, зачитывал длинный список людей, которые недавно умерли. Очевидно, «Норт-Уэст радио» считало, что его слушатели проживут этот день гораздо веселее, если им предоставят полный список тех, кому не удалось пережить день вчерашний. Это были скорее не последние новости, а новости о тех, для кого этот день стал последним.

— Деклан О’Лири из Слайго умер в своем доме после продолжительной болезни вчера вечером, похороны состоятся в следующий вторник. Маргарет Мэри О’Даун из Айнишкроуна мирно отошла в мир иной во сне, вчера в половину седьмого утра. Похороны состоятся в соборе Святой Мередит в Баллине. И на этом мы завершаем извещения о смерти. Напомним, что наш следующий выпуск сегодня в пять часов вечера. «Норт-Уэст радио» присоединяется к соболезнованиям родственникам усопших. Пусть земля будет им пухом.

Траурные настроения грубо развеяла веселая рекламная музыка, и жизнерадостный голос объявил:

— Прямо сейчас с «Макдонахс» — пора привести свой новый дом в порядок с помощью широкого ассортимента товаров для дома…

Просто совпадение, или мы были свидетелями, как «Макдонахс» со скоростью света пытался занять тех, кто унаследовал имущество покойных?

Меня не оставили равнодушным извещения о смерти, вошедшие в программу передач на радио. Они так уж необходимы? Настолько ужасно находиться в блаженном неведении, что человек, который однажды продал тебе пару ботинок в Драмклиффе, ушел в мир иной? Естественно, всех интересуют смерти тех, с кем они были достаточно близки. Неужели в этой части света родственные отношения настолько переплетены, что радио доверено извещать о подобном? Привет, дорогой. Представляешь, прадедушка умер.

— Правда? Откуда ты знаешь?

— Слышала сегодня утром по «Норт-Уэст радио», в извещениях о смерти.

— О, понятно. И когда похороны?

— Я не знаю, ребята разговаривали на работе, и я пропустила эту часть.

— Ничего, послушаешь в пятичасовом выпуске.

Вот почему так важно, чтобы было два выпуска в день. Плюс, конечно же, слушатель сможет узнать дополнения к десятичасовому выпуску. Мне очень хотелось позвонить на «Норт-Уэст радио» и попросить их непременно внести меня в список следующего выпуска, пообещав, что я буду крайне щепетилен и перезвоню, если по какой-то причине не умру к пяти часам.

Энн-Мари принесла полное блюдо с настоящим ирландским завтраком, который выглядел слишком обильным для немощного желудка.

— Придется повременить с завтраком, потому что вам звонят. Очень странные люди. Я ответила на звонок, а они сказали: «У вас остановился Человек-с-Холодильником?». Это «Норт-Уэст радио».

— Как они узнали, что я здесь?

— Почем я знаю, может, кто-то упомянул.

Энн-Мари отвела меня в холл, где я взял трубку, и секретарь объяснила мне, что менеджер «Абракебабры» в Слайго позвонил на радиостанцию и сказал, что если сегодня я посещу их ресторан с холодильником, то меня бесплатно покормят.

— Это замечательно, — сказал я, едва ли не высокомерно. — Я вам вот что скажу, у меня есть мобильный телефон — позвольте оставить вам номер на случай, если поступят более интересные предложения.

«Абракебабра». Какое поистине отвратительное название для ресторана. Однако мысль о том, что нет ничего лучше, кроме бесплатного обеда, меня соблазнила.

— Хочешь кофе? — спросил Бинго со своего привычного места за барной стойкой.

— Спасибо, было бы замечательно.

— Я подобрал тебе гидрокостюм.

— Что?

— Ну, тебе понадобится гидрокостюм, а то будет холодновато.

— Ты хочешь сказать, Бинго, что мы и правда собираемся катать холодильник на доске?

— Конечно.

— Но я думал, это просто пьяные бредни.

— Пьян был ты, а я — нет. У нас все получится.

Конечно же, нет. Но я смотрел на Бинго и видел, что он не шутит. А потом я услышал за спиной женский голос.

— А, вот ты где!

Это была Антуанетта, живая и веселая, просто воплощение сдержанной свежести. Она хитро скосила на меня глаз.

— Тони Хоукс, надеюсь, ты покидал это заведение с тех пор, как я видела тебя в последний раз?

— О, пару часов я провел на другой стороне улицы.

— И что ты собираешься делать сегодня утром?

Я посмотрел на нее и увидел женщину, которая побывала в компанией друзей. Умных, здравомыслящих, уравновешенных.

— Думаю, тебе лучше присесть…

Господи, это была борьба. Вероятно, гидрокостюм последнее, что вам захочется надеть, когда у вас сильнейшее похмелье, особенно гидрокостюм, который мал. Вернувшись к Энн-Мари, мы вступили в схватку в моем номере, ругаясь и врезаясь в мебель, и в общем издавая звуки, сопоставимые с теорией о том, что я извращенец. Пятнадцать минут невероятных физических усилий увенчались попаданием обеих ног внутрь, однако меня тут же ждало разочарование, так как я понял, что надевать костюм я начал задом наперед. Я издал вой, который мог значить для тех, кто находился в пределах слышимости, что чем бы странным я тут ни занимался, это действо достигло успешной кульминации. Еще двадцать минут борьбы — и мне удалось влезть в гидрокостюм. Не самые приятные ощущения, по длине брюк было явно заметно, что этот костюм мне мал.

Я открыл дверь спальни и увидел Энн-Мари, которая стояла на другой стороне лестничной площадки. Не знаю почему, но чувствовал я себя как-то неловко, выйдя из спальни в гидрокостюме и толкая на тележке холодильник. Энн-Мари не была краснощекой, но и тот слабый румянец, который присутствовал на ее щеках, тут же сошел, сделав ее похожей на бледное привидение, которое необходимо реанимировать. У меня никогда, даже в самые одухотворенные мгновения жизни, не хватало того остроумия, которого требовала ситуация, так что я лишь глупо улыбнулся и осторожно спустил холодильник по лестнице.

Когда я закрыл за собой дверь, то отчетливо представил, как Энн-Мари бежит звонить в полицию. Однако об этом я не беспокоился, зная, что к тому времени, когда прибудет кавалерия, я уже буду заниматься серфингом с холодильником, и все обретет смысл.

Антуанетта и Бинго сидели на пляжной стене и хихикали, когда я к ним подошел. Громкие вибрации грохочущего холодильника на тележке только усиливали головную боль. Было субботнее утро, и те, кто решил провести его, наслаждаясь прогулкой по пляжу, были по очевидным причинам ошарашены непривычной для них картиной.

Серфинг — гламурный вид спорта. Упомяни большинству девчонок, которых я знаю, о серферах — и они издадут забавный хрюкающий звук, который, как я всегда думал, означает, что они представляют себе привлекательного, здорового и сексуального парня. И правильно. В большинстве телефильмов об этом спорте, которые я видел, всегда снимают привлекательных, здоровых и сексуальных парней. Но есть два простых способа лишить серфинг гламура. Первый — надеть гидрокостюм, который на размер меньше нужного, а второй — взять с собой холодильник. Справедливости ради надо сказать, что Бинго выглядел как надо, но он был не один. Никаких сомнений: он был с придурком, который не только выглядел глупо, но и тащил за собой холодильник, а быть действительно сексуальным трудно, если ты в такой компании. Когда девушки выбирают «сексуальность», они приобретают полный пакет, а, к несчастью для Бинго, он продавался по акции «два в одном», где половина определенно была некондиционной.

Мы поднялись со стены, огораживающей пляж, и отправились к морю. Мы совершили краткую прогулку по променаду, а затем перебрались через камни, чтобы добраться до широкой полосы открытого песчаного берега. Гидрокостюм душил меня все сильнее, и сгибать ноги и руки становилось все труднее. В результате вся моя сексуальность практически сошла на нет. Я двигался, как монстр из фильма ужасов тридцатых годов, и единственным для наблюдателей доказательством того, что я им не являлся, было присутствие блестящего белого бытового прибора одной из последних моделей, представленных на рынке.

Когда я чуть не упал, Бинго великодушно отдал мне свою доску для серфинга и взял на себя бремя холодильника, тем самым отказавшись от того пляжного статуса, который он, возможно, когда-то имел. Теперь я мог собственными глазами видеть, насколько нелепо выглядит человек в гидрокостюме, тянущий за собой холодильник. Когда мы начали карабкаться по камням, я заметил у пляжной стены небольшую изумленную толпу.

Условия для серфинга были далеко не идеальными, море слишком спокойное, но это, возможно, и лучше для холодильника, для которого все в новинку и который не создан для подобных занятий.

— И какой план? — спросил я Бинго, когда мы забрались в воду.

— Думаю, нам надо удержать холодильник на доске, а потом я запрыгну на нее и прокачусь на волне.

С учетом вчерашнего вечера я считал его ответственным человеком.

— Хорошая идея, — солгал я, удерживая доску, пока он поднимал на нее холодильник.

Удивительно, но на доске тот выглядел устойчиво, центр тяжести у холодильника был неоспоримым достоинством. Однако способность распределять центр тяжести на волнах не была его сильной стороной, и, к несчастью, первая же волна, которая ему досталась, была довольно большой. Несмотря на мастерство в области серфинга, у Бинго не было опыта в искусстве удержания холодильника на доске, и, когда волна внезапно подтолкнула доску вверх, он не удержал холодильник, и тот боком соскользнул в море. К счастью, он оставался на плаву достаточно долго, и мы с Бинго успели к нему подплыть и вернуть в исходное положение над соленой водой. Это был опасный момент. Если бы он снова упал в воду, и мы не успели бы быстро его поднять, он мог бы заполниться водой и утонуть, а тяжесть воды сделала бы затруднительным или даже невозможным подъем со дна без профессионального снаряжения. Я же по глупости не взял с собой никакого профессионального водолазного снаряжения.

Если бы я потерял холодильник таким вот образом, было бы непросто объяснить причину невозможности выиграть пари: «Ну, все шло на самом деле очень гладко, пока я не добрался до Стрэндхилла, и мне просто немного не повезло, когда холодильник утонул у самого берега и мы не смогли его поднять».

Кроме того, если бы холодильник затонул, это создало бы значительные неудобства для купающихся, которым пришлось бы либо запоминать местоположение потерпевшего крушение холодильника, либо рисковать своими пальцами, которые могли застрять в заржавевшем металлическом каркасе. В будущем, возможно, даже появились бы военно-морские карты этих вод, а начинающие штурманы гадали бы, что это за небольшой белый куб, обозначенный как источник опасности прямо у берега.

Мы снова подняли холодильник на доску, и Бинго подтолкнул его вперед, в этот раз уделяя больше внимания встречным волнам. Я наблюдал, как он преодолел приличное расстояние, держа камеру наготове, чтобы снять это безумие на пленку. Он повернулся и принялся выбирать волну в ожидании подходящего момента. Внезапно появилась волна покруче, и Бинго запрыгнул на свою доску, присоединившись к холодильнику. Это была самая невообразимая картина. Человек и холодильник катились по волнам в идеальной гармонии. Несколько восхитительных ярдов оба плыли вдоль берега с такой непринужденностью, что, казалось, у Бинго было время открыть дверцу и достать прохладительный напиток. Наблюдатели на променаде взорвались стихийными аплодисментами, а у воды нас храбро приветствовала Антуанетта. Дело было сделано, холодильник прокатился на доске, и более того — в фотоаппарате у меня были доказательства, если я снова не напортачу с пленкой. Пусть серферы не покрыли огромное расстояние, и Бинго очень скоро пришлось спрыгивать с доски и спасать холодильник от еще одного намокания, тем не менее, на несколько секунд это была великолепная победа Человека и Бытового Прибора над бурной морской стихией.

— Мои поздравления, Бинго, по-моему, это высший класс, — сказал я.

— Спасибо. Теперь хитрость в том, чтобы заставить эту штуку прокатиться самой.

— А?

— Мы должны заставить холодильник прокатиться самостоятельно.

— Должны? Зачем? Честно говоря, с этим народом трудновато — не одно, так другое. Вот взять меня, невинно пытающегося с холодильником объехать Ирландию автостопом. Тут я постоянно сталкивался с людьми, которые хотели придумать что-то новое и необычное для холодильника.

— О, хорошо, — малодушно ответил я. — И как лучше всего это сделать?

— Что ж, предлагаю следующее. Ты ждешь здесь, а я зайду немного глубже в воду и, когда увижу подходящую волну, толкну доску, и если хоть немного повезет, холодильник прокатится на доске, а ты его поймаешь. Что может быть проще?

Гики, крики и аплодисменты, которые мы услышали с берега, были полностью заслуженными.

— Нам лучше больше не пробовать, — сказал я. — Еще раз так же хорошо никогда не получится. Ни за что в жизни.

Это было как во сне, точно как планировал Бинго: холодильник сам оседлал волну, а доска, как по сигналу, подплыла к моим распростертым рукам, будто управляемая пультом дистанционного управления. Вот это зрелище. Фантастическое, забавное и в каком-то смысле вдохновляющее. Ради толпы примерно в пятнадцать человек, которым никто не поверит, когда они придут домой, трюк, который можно ожидать от высокобюджетного фильма, был исполнен парой шутников от нечего делать. Эйфория даже прояснила голову. По сравнению со стаканчиком «Драмбуи» перед выходом из бара это было чрезвычайно сложное средство от похмелья, но зато какое эффективное!

— Вы, ребята, — это что-то, — сказала Антуанетта, когда мы вышли на берег, продолжая сюжетную линию фильма, который мог бы украсить наш номер.

Она попала с точку. Несомненно, мы были чем-то. Но скорее в ругательном смысле.

Глава 11

«Выжри свое сердце, Майкл Флэтли»

— Не волнуйся, это звонят мне, — сказала Антуанетта, держа в одной руке кофе, а в другой гордо сжимая мобильный телефон. Естественно, я не изучал инструкцию и потому не смог добиться какого-либо прогресса в отношениях со своей новой игрушкой, но Антуанетта не испытывала никаких проблем и уже разговаривала с кем-то, кто ей перезвонил.

— Алло, Питер?.. О, прекрасно, никогда не догадаешься, что мы только что сделали… Черт, откуда ты узнал?.. О… Слушай, ты все еще не против сеанса рефлексотерапии?.. Да… Хорошо… Что ж, я ему скажу.

— Это был «Питер Мудрый»? — спросил я, изучая телефон, когда Антуанетта его вернула.

— Да, он сказал, что примет тебя сразу после меня, вероятно, около 14:30.

— Хорошо, — я подождал секунду, не зная, на что согласился, и в надежде, что последуют дальнейшие разъяснения. — Э-э… А зачем он, собственно, собирается меня принимать?

— Ну, видимо, на рефлексотерапию. Он сказал, что вчера вечером ты проявил настоящий энтузиазм, и он записал тебя на прием.

— О, точно, точно!

Ужас. Я, честно говоря, абсолютно об этом не помнил.

— Просто дело в том… ну…

— Что?

— Ну, просто финал кубка начинается в три.

Антуанетта скорчила такую гримасу, на какую способны только девочки, сытые по горло мальчиками и футболом.

— Тони, в худшем случае ты пропустишь первые пятнадцать минут. Тебе нужно расслабиться после всего, через что ты проходишь. Ты всерьез собираешься повернуться спиной к потенциально полезному новому впечатлению ради футбола?

Как это у нее получается? Как можно впрыснуть столько яда в одно-единственное слово «футбол»?

Конечно же, она была абсолютно права, финалы кубков приходят и уходят и обычно приносят одни разочарования, а здесь появилась возможность открыть для себя что-то новое. Мне никогда раньше не массировали ступни ног. И уж точно этого не делал парень, с которым я познакомился накануне в баре.

— До того как вы этим займетесь, вы должны увидеть Глен, — сказал Бинго. — Вы не можете уехать, не увидев Глен.

— Что за Глен?

— Увидите. У вас же есть машина? Это займет всего полчаса.

И так в неумолимой программе событий появилось посещение глен. Ни Антуанетта, ни я не имели ни малейшего понятия, что это такое, но нас заверили, что нам нельзя уехать, не увидев это место, и как два сторонника новой «веры» мы знали, что будет неправильно упустить возможность.

У Бинго, должно быть, появились сомнения, когда он Увидел машину Антуанетты. Он ничего не сказал, но выражение его лица говорило: «И вы хотите, чтобы я в это сел?»

Когда-то Бинго подробно рассказывал отдыхающим, как туда проехать, но никто из них не мог найти Глен. Это своего рода секретное место не было отмечено ни в одном путеводителе, о нем знали лишь избранные. Через десять минут дорога пошла вокруг холма, открывая панораму красивых бухт и фьордов по правую руку и крутых заросших травой берегов по левую.

— Отлично, остановимся тут, — сказал Бинго.

Он повел нас через дорогу к крошечным воротам, почти полностью скрытым разросшимися кустарниками и высокой травой.

— Это здесь.

Короткая прогулка вниз по узкой тропинке — и мы оказались в месте, которое действительно было особенным. Как трое детей из приключенческой книжки, мы принялись спускаться по узкой дорожке у подножия двух огромных каменных склонов. Существуют две теории о том, что стало причиной этого огромного разлома известняковой скалы примерно во времена ледникового периода. Либо землетрясение, либо напор подземной реки. Теперь мы оказались свидетелями потрясающего результата этого воздействия. Растительность, покрывшая поверхность скалы, и капли воды с известняковых сталактитов создали свой микрокосм, собственный тропический лес в Слайго. Слабые проблески света, прибивающегося сквозь свисающие ветви и листву над нашими головами, звук проточной воды и эхо наших голосов создавали мистическую атмосферу, которая требовала, чтобы мы замолчали и просто слушали. Слушали голос Природы.

Я прошел вперед, сел на корягу и поднял взгляд на огромные известковые стены, которые окружали и защищали нас. Я смотрел на живую воду крошечного водопада, который падал с узкого каменного края, и позволил его нежному звуку ввести меня в состояние легкой медитации. Редкий момент умиротворения за время путешествия, ставшего сумбурным и шумным торжеством абсурда. Внезапно я почувствовал благодарность за все, что со мной происходило, поднял глаза и тихо прошептал:

— Спасибо.

Это не было адресовано кому-то или чему-то конкретному, а просто кому-нибудь или чему-нибудь, кто слышал и мог поставить это себе в заслугу. Я оглянулся вокруг, увидел, что Бинго и Антуанетта тоже расположились уединенно для минутного молчаливого созерцания, и почувствовал себя избранным, получившим право находиться в таком потрясающем и одухотворенном месте.

Здесь, в Глен, я достиг минутного равновесия, внутренней тишины и просветления, но мое следующее действие стало напоминанием о том, что изменять своему духовному пути я не намерен. Я посмотрел на часы и заметил, что до начала финала кубка осталось меньше часа.

Мой голос, резкий как автомобильная сигнализация, разрушил умиротворяющую атмосферу.

— Нам лучше ехать, если я хочу успеть на финал кубка.

Остальные обернулись, испуганные этим вторжением в их сокровенные раздумья, но сразу вспомнили о том, кто они, где они и, самое важное, с кем они. И, к несчастью для них, они были с парнем, который хотел смотреть финал кубка.

— Хорошо, нет проблем, — смиренно сказал Бинго.

Антуанетта ничего не сказала, но ей было не обязательно озвучивать эту мысль.

По дороге к машине мы заметили свидетельства того, что здесь рубили деревья и разжигали костры.

— Это место стало популярным для проведения время от времени рейв-вечеринок, и, к несчастью, дети не всегда относятся к Глен с тем уважением, какого оно заслуживает, — объяснил Бинго.

— В этой части Ирландии есть проблемы с наркотиками? — спросил я.

— Полиция не признает этого, но они есть.

И Бинго рассказал о том, как один не пользующийся любовью полицейский чин гордо хвастался отсутствием каких-либо проблем с наркотиками в Слайго и произнес фразу, которую местная газета сделала крупным заголовком:

У НАС НЕТ ПРОБЛЕМ С НАРКОТИКАМИ

А кто-то из наркодилеров не смог этого пропустить и расклеил по всему городу листовки, вырезав этот заголовок и приписав:

У НАС НЕТ ПРОБЛЕМ С НАРКОТИКАМИ,

Их можно достать где угодно!

Какими бы ни были ваши отношения с наркотиками, ясно, кто победил в этой битве.

Время иссякало, но в «Бинго-тур» входила еще одна короткая остановка у старого заброшенного поместья ленд-лорда, великолепие которого восстанавливал местный предприниматель, чтобы впоследствии открыть отель. Ирландские деревни сплошь усеяны заброшенными домами без крыш, каждый из которых олицетворяет отдельный период непростой истории. Государственный налог на крыши привел к тому, что землевладельцы в Англии стали разрушать крыши ирландских поместий, которые они больше не могли позволить себе содержать или в которые им больше не хотелось приезжать. Британия пережила собственное специфическое и неприятное проявление стремления человека избегать налогов, когда после введения «налога на окна» владельцы многих больших домов в Англии стали закладывать окна кирпичом. Казалось, что чем привилегированнее положение в обществе, тем более извилисты, хитры и решительны твои попытки обеспечивать его, избегая какой-либо платы. Безусловно, шрамы на ирландском пейзаже в виде этих старых и лишенных крыш особняков — памятники человеческой тяги к накоплению личного богатства за счет социального неравенства. Именно в тот период истории, когда в главном праве человека иметь «крышу над головой» было отказано огромному количеству ирландского населения, крыши активно разрушались во имя сбережения счетов на острове по ту сторону Ирландского моря.

Кардинальный переворот в моей личной истории начался первым звонком на мобильный телефон из «Норт-Уэст радио». Они дали мне имя и адрес владелицы гостиницы в Баллине, которая предложила мне бесплатный номер, на случай если я к ним заеду. Вот, у меня опять есть кров!

Антуанетта недоверчиво покачала головой.

— Честное слово, перед тобой открываются все двери! Мне надо взять тостер и начать путешествие по Ирландии.

— Баллина? Значит, туда ты и отправишься? — спросил Бинго.

— Значит, туда.

Я не горжусь тем, что пропустил сеанс рефлексотерапии с Питером. Предпочесть просмотр футбольного матча в шумном баре Слайго расслабляющему массажу от одного из ведущих целителей было мелко и инфантильно, но финал футбольного кубка — это финал футбольного кубка, и его пропуск будет брешью в личном опыте, которая может в будущем поставить вас в весьма неудобное положение в разговоре за пинтой пива.

Честь быть первым, кому предстояло подписать холодильник, выпала Бинго, когда мы высадили его у бара «Стрэнд». Написанные зеленой ручкой слова «За ваше здоровье! С любовью, Бинго» возвестили о начале процесса преобразования обычного домашнего холодильника в личный эксклюзив.

Глупая необходимость увидеть матч поставила меня в очень узкие временные рамки, и я оказался в непривычном для меня положении — мне требовался план действий.

— Я думала, ты никогда не строишь планов, — сказала Антуанетта, когда я известил ее об этом.

— Никогда, но сегодня — особенный день.

На самом деле ничего особенного. Это был точно такой же день, как и предыдущий, с той лишь разницей, что мне было нужно успеть кое-куда к трем часам.

Бросившись прочь от красоты и умиротворенности Глена и отказав своим ступням в роскоши хорошего массажа, я урвал достаточно времени, чтобы успеть перекусить до начала матча. Поэтому, когда мы добрались до центра Слайго и я в последний раз выбрался из машины Антуанетты, моим намерением было найти «Абракебабру», потребовать свой бесплатный обед, оставить у них холодильник и посмотреть игру в ближайшем пабе. Это был хороший план, несмотря на то, что я был единственным в машине, кто так думал.

Мы с Антуанеттой обнялись и пожелали друг другу удачи.

— Спасибо за самые необычные выходные в моей жизни, — сказала она и тронулась в сторону Дублина, назад к относительной нормальности.

В отличие от нее, я повернулся, натянул на плечи рюкзак и покатил свой холодильник через толпу спешащих покупателей в центре Слайго.

«Абракебабра» оказалась рестораном быстрого обслуживания, и хотя это было не совсем то, что я себе представлял, «быстрота» обслуживания могла иметь огромное значение, учитывая, что стрелки часов неумолимо двигались вперед. Владельца, которому пришел в голову такой великолепный маркетинговый ход, как предоставление бесплатного обеда всякому, кто закатывает холодильник в его заведение, не было, однако смущенная леди по имени Мэри подтвердила соглашение и позволила мне оставить холодильник и рюкзак в подсобном помещении.

Без двух минут три я выскочил на улицу, сжимая в руке сэндвич, и зашел в первый попавшийся паб. Он был пуст, и причина очень скоро раскрылась. В нем не транслировали матч. Время истекало. Я ринулся наружу и не увидел больше ни единого паба. Куда лучше, направо или налево? Я пошел налево.

Поворот налево был ошибкой, и он привел меня к единственной во всей стране жилой квадратной миле, где не было пабов, но я припустил изо всех сил и добежал до одного за время, которое, будь это официальный забег, стало бы, без сомнений, личным рекордом. Снаружи висела большая доска с объявлением «„Челси“ против „Мидлсбро“». Я взглянул на часы: всего одна минута четвертого. Неплохо. Совсем неплохо.

Но неплохо это было бы при обычных обстоятельствах. При обычных обстоятельствах обе команды гоняют друг друга первые сорок пять минут в тоскливом и нервном первом тайме, игра оживает в будоражащие последние двадцать минут, что и придает всему зрелищу смысл. В тот день, когда я опоздал на одну минуту — на одну несчастную минуту, «Челси» забил через тридцать пять секунд. Тридцать пять секунд! Такого не бывает, не в финале кубка. Я был в бешенстве. Мне срочно требовался сеанс рефлексотерапии, чтобы успокоиться. Вместо этого я выбрал гораздо менее здоровый релаксант и сел, временами его потягивая, в надежде, что стремительное открытие счета станет началом настоящей борьбы и феерии последующих голов.

Паб был просторным и выглядел так, будто три отдельных помещения объединили в одно для эффекта открытой планировки. Два больших экрана в каждом углу были центрами внимания всех собравшихся. Всех, за исключением Местного Выпивохи. На самом деле, я думаю, этот парень был неместным выпивохой, возможно, арендованным из Тони Хоукс другого паба, и стоимость трансфера подвергалась обсуждению. Конфетти в его волосах и довольно строгий костюм наводили на мысль, что он только что со свадебной церемонии. Вероятно, бесплатный бар был осушен, и он решил продолжить успешную рабочую деятельность где-нибудь еще. Именно в этот миг тот парень был самым пьяным человеком в Ирландии и значительно оторвался от соперников. Используя галстук в качестве микрофона, он стоял в одном конце паба, прямо под телеэкраном и пел в своей интерпретации «Я не люблю понедельники» Боба Гелдофа. Это было фальшиво, громко и неприятно. По мне — так очень близко к оригиналу. Потом он начал прыгать вокруг, будто через его тело пустили пять тысяч вольт. Если бы не восклицания, никто в пабе не имел бы ни малейшего представления о том, что он делает.

— Выжри свое сердце, Майкл Флэтли! — вопил он во всю глотку.

А, так вот что это было! Он исполнял номер «Ривердане». Он так старался, что, я думал, с ним непременно случится сердечный приступ. Вместо этого он сделал огромный глоток из кружки и столько же пролил мимо, между ртом и костюмом.

Этот человек был сильнейшим раздражителем для большинства тех, кто, как и я, пришел в паб в первую очередь смотреть футбол. Но никаких признаков враждебности к нему не проявлялось. Посетители улыбались, смеялись или добродушно качали головами. Для меня это не было естественной реакцией, но скоро я понял, что лучший способ снять раздражение — улыбаться вместе со всеми. Если не можешь побить противника или присоединиться к нему, посмейся над ним.

Я и правда был ему благодарен. Он был гораздо увлекательнее футбола, а его «песни» заглушали скучные речи комментаторов. Я мог только различить отчетливо гнусавый голос Тревора Брукинга.

— Уже в пятый раз Раванелли в офсайде, и это не предел — он оказывается там постоянно.

Естественно, он там постоянно, я слышал, он получает 20 тысяч фунтов в неделю.

«Челси» выиграл 2: 0. Второй гол они забили, когда я был в туалете. Я немного сочувствовал «Мидлсбро»; в конце концов в этом сезоне они попали в два финала, оба проиграли и вылетели из Премьер-лиги. Что говорит менеджер своим игрокам после серии сокрушительных неудач? Не могу придумать ничего помягче, кроме: «Вы кучка лузеров».

Держу пари, для игроков все было не так плохо, как для фанатов. Большинство игроков на той же неделе перешло в другие клубы, а вот фанаты продолжали жить в Мидлсбро со своими разбитыми надеждами. Вероятно, это все равно, что оставить их без извещений о смерти по местному радио.

Я сидел в пабе в Слайго и на время забыл, что я делаю в Ирландии — настолько сильным было мое сочувствие фанатам «Мидлсбро». Я ощущал эту боль. Я был там. Последней командой, которая проиграла финал кубка Футбольной ассоциации и вылетела в низший дивизион, был «Брайтон-энд-Хоув-Альбион». Я был на «Уэмбли» и видел, как моя команда проиграла 4: 0 «Манчестер Юнайтед», это был самый позорный проигрыш для любого клуба со времен Второй мировой войны. Честное слово, это был позор. Однако у меня хотя бы не было с собой игрушечного автомата.

Когда я выходил из паба, самый пьяный житель Ирландии увеличивал разрыв между потенциальными соперниками, только что проиграв напряженную гонку по осушению кружки пива, и теперь кричал на работников паба, требуя два больших бренди. У него, должно быть, крепкое здоровье — хотя вряд ли кто будет отрицать, что оно нуждалось в некоторой поправке.

В «Абракебабре» я забрал свои вещи, сказал, что мне понравился футбол, хоть это и неправда, и вызвал по мобильному такси.

— Вы могли бы отвезти меня к шоссе на Баллину? — спросил я.

— Без проблем. Такси будет через пять минут, — ответили мне.

Я прождал у «Абракебабры» двадцать минут. В конце концов коренастый парень не старше тридцати, с интересом разглядывая мой холодильник, подошел ко мне.

— Это ты был на телевидении вчера днем?

— Я.

— Так я и думал, я узнал… холодильник. Куда направляешься?

— Я жду такси, которое отвезет меня к шоссе на Баллину и буду ловить там машину.

— Подожди здесь, я заберу свой фургон. Я довезу тебя туда.

Отлично. Я настолько преуспел в своем мастерстве, что меня подвозили даже тогда, когда я об этом не просил.

Киеран занимался доставкой фруктов и овощей. (Но в его плотном ежедневном графике, очевидно, нашлось время посмотреть дневное телешоу.)

— Я как раз шел домой, когда тебя увидел. Я закончил на сегодня, но потом вдруг понял, что забыл завезти шесть огурцов, и пришлось снова выводить фургон.

Вот и все стрессы, связанные с такой работой. В общем, своим спасением я был обязан исключительно шести огурцам. Поставим галочку — в следующий раз начнем с этого.

— Очень мило с твоей стороны подвезти меня вот так.

— А, я с удовольствием. Не каждый день встретишь такого придурка, как ты.

В точку.

Киеран провез меня около пяти миль из Слайго мимо восхитительного залива Баллисадер-Бей.

— Смотри, — сказал он. — Телешоу Господа.

Мы подъехали к развилке дорог, где узкая Н-59 сворачивала к Баллине, и пора было выходить на дорогу. Часы показывали только полшестого, а я снова в пути. В буквальном смысле. Я не знал, что меня ждет. Мне начала нравиться непредсказуемость этого приключения с холодильником. И лишь в одном я мог быть уверен: в том, что мне не придется долго ждать, и один из славных водителей в этой чудесной стране выдернет меня с обочины и повезет дальше.

Глава 12

Рошин

Спустя полтора часа я все еще стоял у дороги, и мое настроение начинало портиться. С чрезмерной самоуверенностью, граничащей с зазнайством, я думал, что могу выехать из города когда угодно и без проблем поймать машину, но реальность была иной. Еще через час стемнеет, и мне придется сдаться и вызывать такси обратно в Слайго. Могла моя печень пережить еще одну ночь в «Стрэнде»? Я тяжело облокотился о холодильник, уставший и отчаявшийся.

Два маленьких ребенка, мальчик и девочка, прошли мимо меня. Мальчик посмотрел с интересом и спросил:

— Что ты делаешь?

Я сам уже начал задаваться этим вопросом.

— Голосую.

Он кивнул. Похоже, его удовлетворил ответ, хотя он явно не знал, что значит «голосую».

— Ты только что из школы? — спросила маленькая девочка.

Я затряс головой, скорее с недоверием, чем в ответ на вопрос. Какие провода в ее мозгу могло замкнуть, что она выдала такую фразу? Полнейшее отсутствие логики. В этой стране ее ждет блестящее будущее.

Наконец остановилась машина. Но водитель вылез из нее и пошел в магазин через дорогу.

Издевательство.

Следующие десять минут все водители, похоже, были одинокими дамами, а по понятным причинам одинокие дамы не останавливаются. Особенно в субботу вечером и когда у парня холодильник. Мимо проехал священник, но он махнул рукой налево, давая понять, что очень скоро поворачивает. Довольно многие водители делали то же самое, и я отнесся к этому вежливому жесту с уважением, даже несмотря на то, что девять из десяти, по всей вероятности, нагло врали.

Мучительно долго тянулись следующие двадцать минут. Хватаясь за последнюю соломинку, я решил, что мне не хватает картонки с написанным на нем местом назначения. До сих пор я не утруждал себя этим занятием, потому что, в общем-то, в этом не было нужды. На самом деле было не важно, куда ехать, любая машина в нужном направлении вполне меня устраивала. Приятная девушка в магазине дала мне кусок картона, и после небольшой творческой работы фломастером я приступил к своему прежнему занятию с новыми силами, гордо держа перед собой табличку с надписью «Баллина».

И никакой разницы. Хотя нет, разница была. Теперь водители точно знали, куда они не собирались меня подвезти. Было почти полвосьмого. Я решил, что еще двадцать минут — и я сдамся, вызову такси и поеду назад к Энн-Мари. Трое подозрительных парней вывернули из-за угла и направились ко мне. Впервые за всю поездку я почувствовал себя немного неуютно. Был вечер субботы, они смахивали на отъявленных бандитов, и я мог стать объектом их возможных забав. Они собирались что-то сказать? Или, еще хуже, что-то сделать? Я затаил дыхание и закрыл глаза, но они молча прошли мимо. Был ли я для них слишком сложной задачкой, или они просто являлись законопослушными честными гражданами, не знаю. Вероятно, с холодильником я выглядел крепким орешком.

Я уже готов был сдаться и только начал собирать свои необычные пожитки, как передо мной остановился «воксолл кавалье». Я с подозрением посмотрел на него, в ожидании, что водитель выйдет из машины и направится в магазин, но тот оставался на своем месте и смотрел через плечо на меня. Я подбежал к окну.

— Вы едете в Баллину?

— Я тоже.

Мне снова подфартило.

Тем утром Крис был на ярмарке коз, а потом нанес краткий визит друзьям в Слайго, чтобы пропустить по стаканчику. Он видел меня по пути в город и узнал во мне странного парня, который рассказывал в начале недели о своем путешествии с холодильником. Он не удивился, что я все еще стоял у дороги, когда он снова выезжал из города. Он сам путешествовал по Ирландии автостопом много лет назад и знал, что дольше всего ему пришлось ждать, когда он пытался уехать из Слайго. Он отметил, что еще труднее было выбраться из Лимерика, и я отправил эту полезную информацию в затуманенный и измученный мозг.

Одна из наиболее утомительных сторон передвижений автостопом — это необходимость быть общительным и поддерживать беседу с тем, кто тебя подвозит. Будет невежливо принять предложение, запрыгнуть на пассажирское сиденье, а потом вырубиться, пока не доедешь до места назначения. Как бы я хотел именно так и сделать, но вместо этого весело болтал, хотя силы и покидали меня с каждой фразой до тех пор, пока Крис не высадил меня по адресу дамы, предложившей мне бесплатный номер в гостинице.

Одна из наиболее утомительных сторон принятия предложения о бесплатном размещении — это необходимость быть общительным и поддерживать беседу с тем, кто его тебе предложил. Будет невежливо явиться, выгрузить сумки, заползти в спальню и попросить разбудить пораньше. Как бы мне хотелось именно так и сделать, но вместо этого я весело болтал с Марджори, хотя силы и покидали меня с каждой фразой, пока чай не был выпит, пирог съеден, и я наконец-то не набрался смелости упомянуть о том, как я устал. Я извинился и сказал, что мне просто нужно поспать пару часов, и Марджори с пониманием показала мне мой номер.

Эта комната тоже была красивой, с прекрасным видом на реку Мой, благодаря тому, что дом стоял на крутом высоком берегу. Я поблагодарил Марджори за ее доброту.

— Тони, даже не думай об этом. Когда я услышала, что ты затеял, я просто должна была позвонить на радиостанцию и предложить тебе комнату. Я считаю, это прекрасная идея.

Конечно прекрасная. Я никогда и не сомневался.

Было почти полдевятого, когда я прилег, чтобы пару часов подремать.

Я крепко спал, но, когда проснулся, было всего 8:45. Я встал в туалет и выглянул в окно ванной — над рекой сияло яркое солнце. На востоке. Было утро. Я подремал двенадцать часов пятнадцать минут. И чувствовал себя очень хорошо.

— Хорошо спалось? — спросила Марджори за завтраком.

— О, отлично!

Отметив, что я выбрал на завтрак, Марджори оставила меня наслаждаться видом реки и болтать с другими постояльцами. Я понаблюдал за ними и решил не беспокоить. Их было трое: молодая женатая пара и одинокий толстый немец — все сидели за одним столом и явно не слишком весело проводили время. Они не произнесли за все время ни слова, и эта тишина, похоже, ужасно их угнетала. Стук столовых приборов по посуде отдавался эхом по всей гостиной и будто усиливался в десять раз. Становилось очевидным, что задача по введению слов в дело становилась для них все труднее с каждой минутой. Они склонили головы над тарелками с угрюмой решимостью, сознавая, что чем скорее они поедят, тем скорей закончится это неприятное мероприятие. Я был рад, что не сел за их стол.

Голос Марджори показался оглушительным, когда она вошла с великолепным завтраком на тарелке. Накануне за чаем она сказала мне, что прочла две кулинарные книги, и даже в рамках обычного завтрака явно хотела продемонстрировать мне свои умения в области кулинарии. Я нисколько не возражал, копченый лосось, томаты и прекрасный яичный омлет вполне меня устроили. Насколько я мог судить, она полностью заслуживала одну звездочку «Мишлен», которую, как она призналась, ей страстно хотелось получить. Но большое ли дело? Я никогда не понимал необходимость получать признание «Мишлен». Какая разница, что они думают? Кому нужны многоугольники на блюде?

Марджори уже была на пороге среднего возраста, но ее жизнелюбие било через край, как в юности. После того как молодая пара и теперь еще более толстый немец сбежали из гостиной в убежища своих номеров, она рассказала мне, как развелась с мужем и почувствовала, что начинается новая жизнь, а в будущем ее ждет только хорошее.

— Я живу полной жизнью! — сказала она. — Думаю, именно поэтому я поняла, что должна с тобой связаться, потому что то, что ты делаешь, означает, что ты тоже живешь полной жизнью.

— Верно.

Я знал, что она хотела сказать, но никогда не предполагал, что мое путешествие с холодильником можно использовать в контексте развода.

— Так ты сегодня собираешься снова вытаскивать свой холодильник на дорогу, Тони?

— Ну, воскресенье — обычно выходной, и я подумал, что, может быть, зайду слишком далеко, но если не возражаешь, я останусь здесь еще на одну ночь — я все оплачу.

— Даже не думай об этом, ты останешься здесь бесплатно, и не спорь. Так чем ты собираешься сегодня заняться?

— О, думаю, просто отдохну, немного почитаю или попишу, может быть, прогуляюсь к реке.

— Моя подруга Элси приедет в час дня. Она та еще штучка — ты просто должен с ней познакомиться. Хотя предупреждаю, тебе может понадобиться валиум.

Марджори не преувеличивала. Элси, активная и разговорчивая женщина, сократила мое свободное время, приехав на час раньше, и возвестила о полудне большим влажным поцелуем прямо в губы.

— Ты меня прости, Тони, но такая уж я есть, — защебетала она, когда я в шоке отпрянул. — Я ворвалась слишком рано?

Она, может, и да, а вот я — определенно нет.

— Нет, ты как раз вовремя, я почти закончил читать.

Элси не медлила с наступлением. За две минуты, что мы были знакомы, она показала мне стихотворение, которое она написала, и попросила меня его прочесть. Пока я пытался это сделать, она продолжала говорить, рассказывая, что еще сочиняет и исполняет песни и скоро будет записывать свой диск. К сожалению, непрерывные речи Элси не давали сконцентрироваться на стихотворении.

— Здорово, — сказал я, возвращая стихотворение и надеясь, что она не захочет, чтобы я пересказал его содержание.

После вкуснейшего ленча, который можно было обвинить только в пугающей близости к завтраку, две дамы взяли меня в тур по достопримечательностям Баллины. Холодильнику пришлось ехать с нами, и во всех местах, по настоянию Элси и Марджори, приходилось выставлять его на показ, как знаменитость, чтобы все видели.

Мы посетили водорослевые ванны в Килкуллене, округ Эннискрон, где я удостоился чести быть обернутым водорослями и погруженным в огромную ванну с горячей морской водой. Эта идея выглядела нелепой, но процедура оказалась на удивление расслабляющей. Мы заскочили в замок Беллик, величественное сооружение, которое возведено среди тысячи акров лесного массива на берегах реки Мой, но изучить его весь нам не удалось, потому что осмотреть его можно только по предварительной договоренности. Обычно ведь так говорят агенты по недвижимости? Вряд ли мы бы его купили.

По пути назад, в гольф-клубе, где дамы начинали брать уроки, мы пропустили по стаканчику. Мне тоже предстояло здесь кое-чему научиться. Когда я закатывал холодильник в бар на тележке, Элси громогласно объявила:

— Это Тони Хоукс из Англии! Он возит с собой холодильник по Ирландии! Вы, скорее всего, знаете о нем из «Шоу Джерри Райана»!

Объявление Элси встретила гробовая тишина. Отдыхающие игроки посмотрели на меня с подозрением и вернулись к разговорам. Мы с Марджори и Элси выпили свои напитки, и ни одна душа не подошла с нами поболтать или отвесить шутку по поводу холодильника. Уверен, мы стали свидетелями не холодности гольф-клуба, а скорее «ирландской скупости». Я вспомнил, как кто-то в «Гуди Бигз» назвал это национальной чертой, и я понял это так, что люди не станут уделять тебе много времени, если ты сам навязываешься или заявляешь о своем превосходстве; вместо этого им нужно дать время и возможность выяснить это самим. Это непременно надо было заложить в уже переполненный мозг, но я нашел место только для «Из Лимерика трудно уехать автостопом» и «Англия и Португалия — единственные страны ЕС, где язык этнических меньшинств не имеет официального статуса».

Все послеобеденное время Элси поддерживала постоянный поток шуток и непристойных выражений, и каждое сопровождалось извинением:

— Прости, пожалуйста, но такая уж я есть.

На самом деле она говорила «Прости, пожалуйста, но такая уж я есть» столь часто, что я начал задумываться над тем, что, возможно, она такой вовсе не была. Но какой бы она ни была, она была хорошим другом Марджори.

— Некоторое время назад, когда мне было плохо, — рассказала Марджори, когда Элси не было рядом, — я звонила Элси по восемь раз на дню. И когда я ей звонила в восьмой раз, она разговаривала со мной так, будто это был первый звонок. Вот это друг!

Или тот, кто страдает очень плохой памятью.

Был прекрасный вечер, мы немного прогулялись до паба, придерживаясь берега Мой, а заходящее солнце бросало последние мягкие лучи на равномерно текущие воды реки. Марджори и Элси вдохновляли меня. Пятидесятилетние женщины, которые жили полной жизнью. Марджори с ее кулинарными книгами и Элси с ее стихами и песнями. У меня не было ни малейшего понятия, отличались ли результаты их усилий высоким качеством, но это было не важно. Гораздо важнее радость, которую им это доставляло.

В жизни бывает так, что нужно танцевать, не думая о том, кто на тебя смотрит.

Паб назывался «У Мерфи», это был только что со вкусом отремонтированный бар, переполненный молодежью. Молодыми привлекательными людьми. Молодыми привлекательными девушками. Я заказал пиво и позволил себе немного ощутить приятное волнение. Я облокотился о стойку и обозрел помещение в поисках самой симпатичной. Ее было несложно найти. Она сидела за столиком на слегка приподнятой площадке, общаясь с двумя парнями. У нее были темные волосы, большие сияющие глаза и губы, которые вне всякого сомнения требовали поцелуя. Я размышлял о том, насколько приятным может быть это занятие, когда она подняла глаза и увидела, что я на нее смотрю. Я не отвел взгляд. Она одарила меня чем-то вроде полуулыбки и вернулась к разговору с друзьями. Хорошо. Полуулыбка — хороший знак.

Возможно, здесь мне следует отвлечься и объяснить, как в области ухаживаний за женщинами я всегда демонстрировал исключительную приверженность самообману. Мне всегда удавалось убедить себя в том, что я добился гораздо большего, чем было на самом деле. С уверенным изяществом и на прозрачных крылышках я летел навстречу реальности и никогда не замечал, что меня ждет аварийная посадка. К примеру, в данном случае я полностью опустил тот факт, что объект моего интереса сидел в компании двух мужчин, которые, без сомнений, как и я, были в курсе, что ее губы требуют поцелуев.

Вот она оставила своих друзей (потому что в моих глазах они все явно были друзьями), подошла к стойке, чтобы заказать напиток, и встала рядом со мной, давая мне возможность, которую я не мог позволить себе упустить. Однако я сделал ошибку, слишком долго размышляя о том, с чего начать. Конечно, лучший способ в этой ситуации — сказать первое, что приходит в голову, и не беспокоиться о смысле сказанного. Считается, что если в целом ты девушке понравился, она простит тебе первые минуты заигрываний.

В данном случае, совершенно некстати, единственной фразой, которая пыталась сорваться с языка, была: «А ты знаешь, что из всех стран ЕС только в Англии и Португалии нет официально признанных языков этнических меньшинств?».

Услышав такое, немногие женщины, как бы им ни понравился твой внешний вид, подумают: «Э, да это парень, с которым мне хотелось бы побыть подольше», а от тех, которые так подумают, вероятно, лучше держаться подальше.

Она вот-вот собиралась отойти от стойки, и я знал, что должен срочно что-то сказать.

— Сегодня вечером викторина? — выпалил я, отводя взгляд от объявления «Сегодня вечером викторина», которое висело на стене прямо напротив нас обоих.

— Да, — мягко ответила она. — Вы можете присоединиться к нашей команде, если хотите.

Про себя я запрыгал от радости, а внешне сдержался и попытался сделать вид, что мне все равно.

— Если вы настаиваете, — сказал я, а потом, подумав, что перестарался, добавил: — Спасибо, с удовольствием.

Ее звали Рошин (пишется, как я позднее узнал, «Roisin»), и она пришла не с теми двумя парнями за столиком, а с толпой друзей, которые сидели у стойки слева от меня. Очень вежливо, что обычно непозволительно по отношению к незнакомцам, которые задают тупые вопросы, она представила меня своим друзьям по очереди, но их имена были просто звуками, которые мне не удалось уловить, так сильно я был сосредоточен на ней, повелительнице обряда знакомства. Главное, я запомнил ее имя. Рошин. Прекрасная Рошин. С губами, которые требовали поцелуев.

Что неприятно, Рошин начала болтать с двумя подругами, а я завел разговор с Декланом. Я не имел ничего против Деклана, кроме того факта, что он не был Рошин, и потому его мне целовать не хотелось. Он спросил, что я делаю в Ирландии. Я надеялся, что хоть какое-то время мне не придется отвечать на этот вопрос, и постарался не упоминать холодильник.

— Значит, ты просто собираешься месяц путешествовать по стране?

— Да.

— Здорово, — а потом последовал удар. — А что тебя привело к такому решению?

Расспросы продолжались бы до тех пор, пока правда, невероятная правда, не была бы из меня вытянута.

К моему облегчению, викторина началась до того, как слово «холодильник» смогло достигнуть ушей Рошин, и, хотя мне не было стыдно того, чем я занимаюсь, хотелось сообщить ей об этом самому. Объяснение, чем я занимался, могло показаться глупым, если не подойти к нему деликатно.

Викторина была на тему поп-культуры, и я оказался полезным дополнением к их команде. Я знал ответы на первые четыре вопроса, и очень скоро все стали обращаться с вопросами или за подтверждением своих предположений ко мне. Во второй части викторины ведущий включал первые несколько аккордов мелодии, а нам надо было назвать исполнителя. В этом я тоже оказался знатоком, в тот вечер я определенно был в ударе, но знал, что когда касается поп-музыки, существует тонкая грань между впечатляющим и печальным. Я преступил эту черту на пятой песне, когда после трех или четырех нот я выпалил:

— Это же «Особенный момент в нашей жизни» Билла Медли и Дженнифер Уорнз!

Я произнес это возбужденно, слишком пылко и на громкости, которая тут же выдала информацию нашим соперникам.

На всем протяжении действа я пристально наблюдал за Рошин, тайно надеясь, что, когда касается викторин на тему поп-культуры, она питает слабость к мужчинам, которые могут ответить на десять вопросов из десяти. Пару раз она подняла на меня глаза и наградила полуулыбкой, и это придало мне достаточно мужества, чтобы к ней подвинуться.

— Как проводишь время? — спросил я без пафоса.

— О, шутишь. Ты ведь неплохо выступаешь? Думаю, мы можем выиграть.

— А что за приз?

— Ну, имена всей команды пишут на бумажках и кладут в шляпу, и чье имя будет вытянуто, тот получит ужин с шампанским на двоих в ресторане наверху.

И снова полуулыбка. Боже, как она красива. Внезапно я понял, что мы должны выиграть, и, судя по тому, что мне пока везло, мое имя вполне могли вытянуть из шляпы, и тогда у меня будет свидание с ней за ужином с шампанским. Ведущий задал последний вопрос:

— Как назывался первый хит, автором слов которого был Нейл Даймонд?

Вся команда обернулась и посмотрела на меня. Полную победу и второе место, вероятно, разделял лишь этот вопрос. Потрясающе, я знал ответ.

— «Юби 40» — «Красное, красное вино».

Мы сделали это! Все ответы были верны. Теперь все, что нам оставалось — ждать, пока судьба решит, кому достанется романтический ужин.

Через десять минут (к моему разочарованию, я провел их, общаясь с Декланом) голос в микрофон грубо прервал беседу.

— У нас есть одна команда, которая сегодня ответила верно на все вопросы, так держать.

И он зачитал ответы.

— …И, конечно же, один из самых трудных вопросов вечера, ответ на который… Билл Медли и Дженнифер Уорнз.

Я посмотрел на Рошин. Она улыбнулась в ответ. В этот раз полной улыбкой, а не теми полуулыбочками. Пусть прибережет их для лузеров.

— …И вот, мы подошли к финальному вопросу вечера. Какой первый хит написал Нейл Даймонд? И ответ, конечно же, «Я верю» в исполнении «Манкиз».

Я не взглянул на Рошин, а извинился перед всеми остальными членами команды.

— Простите, я думал, это «Красное, красное вино», — пробормотал я в пол.

— А, да какая разница! — великодушно отозвался Деклан.

Я родился не в то время. Как бы мне хотелось быть лихим парнем 1930-х или 1940-х годов, когда танцевальные ансамбли и оркестры играли на танцполах, и ты мог крепко прижать к себе партнершу и шептать на ушко сладкие глупости, вальсируя с ней под стук своего сердца.

Мне никогда не нравились дискотеки. Я никогда не понимал, почему в месте, специально отведенном для знакомств, все сделано так, чтобы тебя не слышали до тех пор, пока ты не начнешь кричать. Кричать — некрасиво. Это точно не в моем стиле, и сомневаюсь, что это показывает нас с лучшей стороны. Почему мы пришли к сумеречному миру развлечений, созданному по заказу преподобного Иэна Пэйсли? Что касается лично меня, я всегда предпочитал более деликатный подход к ухаживаниям, и нет никакого сомнения в том, что сдержанные замечания теряются, если их выкрикивать.

Эти места — великие уравнители в интеллектуальном смысле, самый проницательный ум падает до уровня самого низкого общего знаменателя, чтобы быть понятым. На таких ночных дискотеках (еще один неприятный момент — называйте это «ночным клубом» или не произносите вовсе) обычно разговоры сводятся к чему-то вроде этого:

Тони: (кричит девушке) Не хочешь потанцевать?

Девушка: (кричит в ответ) Что?

Тони: (кричит громче) Не хочешь потанцевать?

Девушка: (кричит) Да, была. Но только на школьной экскурсии в Кале.

Тони: (кричит еще громче прямо в ухо девушке) Нет, я спрашиваю, не о том, «была ли ты во Франции», а «не хочешь ли ты потанцевать»?

Девушка (кричит) Да, спасибо. Я бы выпила большой джин с тоником.

Тони: (едва слышно) Тупая корова.

Девушка: А это я слышала.

Клуб, в котором мы находились и который располагался под пабом «У Мерфи», имел все неприятные свойства, с которыми я ассоциировал подобные места — переполненный танцпол, громкие басы, стробоскопическое освещение и бездумные замечания от диджея «Само Совершенство». Все, чтобы заставить меня чувствовать себя не в своей тарелке. Мне показалось, что я переместился во времени и вновь переживал один из бесчисленных неприятных вечеров в подростковом возрасте. Это был кошмар, и в большей степени потому, что я совершенно потерял из вида Рошин.

Она была здесь, по крайней мере, сказала, что придет, но в этом многолюдном потном притоне я нигде ее не видел. Естественно, столкнись я с Рошин, я бы взял ее руку в свою и повел на танцпол, и обстановка показалась бы мне гораздо приятнее. Однако я ограничился распитием пива и наблюдением за танцующими девушками. Мужчина во всей своей красе.

Я стал перекрикиваться с одной англичанкой из Финчли. Подумав, как ужасно, если Рошин была где-то в клубе и видела меня, стоящего без дела, как чей-то папочка, я предложил девушке из Финчли потанцевать.

Она ответила, что была во Франции, ездила два раза в гости к друзьям по переписке в Лион. Я понял это как знак, что мне следует вернуться к своему одинокому простаиванию у танцпола и снова вошел в роль пьющего и не танцующего.

Уже ближе к концу вечера я решил завязать с пивом, отправился на танцпол и исполнил небольшую джигу с максимальным достоинством. Никто не звал меня танцевать, и я танцевал один. Полагаю, это единственный плюс современных дискотек. Сделав то же самое на танцполе 1930-х, я немедленно был бы выброшен за дверь. Внезапно меня схватила какая-то девушка и начала раскачиваться со мной, положив себе на плечи мои руки. Было непонятно, танцует ли она со мной или готовит меня к допросу. Если последует допрос, я непременно выдам всю информацию. Она продолжала виться вокруг меня до тех пор, пока я не оказался близок к истощению. Я не возражал, но я даже не спросил ее, была ли она во Франции. Когда песня закончилась, включился свет — и все, вечеринка завершилась.

За исключением, конечно же, того, что никто не собирался уходить. А зачем уходить? Музыка больше не орала, и у людей появилась первая возможность поговорить друг с другом.

По пути к дверям я столкнулся с Рошин, которая стояла в очереди в туалет.

— Где ты была? Я искал тебя, — сказал я.

— Я разговаривала с Полом.

— Кто такой Пол?

— Пол — тот, кто пригласил меня сюда. Это наше второе свидание.

— О, — я почувствовал, как напитки, поглощаемые в течение двух часов, подступили к горлу. — Ты знаешь, я считаю, что ты милая.

— Правда? Как мило, — она выглядела искренне довольной, хотя есть вероятность, что она знала, чего ждать от речей «пьяного парня в три утра на диско». Ну и ладно, главное, я сказал, что думал.

— Он тебе нравится? — спросил я.

— Кто?

— Пол — твое второе свидание.

Она замешкалась и ответила как политик, осторожно подобрала слова:

— Он живет здесь дольше, чем ты.

В точку.

После этого в краткой беседе я раскрыл ей правду про холодильник, которую она восприняла с удивительной легкостью, а потом взял ее адрес, пообещав послать ей утром цветы.

— Ты не пошлешь. Ты только говоришь, — утверждала она.

— Увидишь. Ты получишь цветы. Ты — моя принцесса, а принцессы заслуживают цветов.

Не знаю, слышал ли последние слова Пол, когда возник рядом со своей подругой, но выглядел он не слишком довольным. Я, извиняясь, пожал плечами, поцеловал ручку Рошин и отправился в долгий путь назад, в свои апартаменты.

Я упал на кровать, в ушах звенело, комната кружилась перед глазами, и мне стало интересно, сколько времени еще мне предстоит спать одному. Я снова почувствовал себя девятнадцатилетним.

Глава 13

Свобода

Дальше по плану был Уэстпорт. За завтраком Марджори сказала, что это небольшой милый городок и что я должен зайти в паб «Мэтт Моллойз» и послушать, как Мик Левелл будет исполнять «Лотерейную песню». Это абсолютно ни о чем мне не говорило, и исключительно по данной причине я решил послушаться совета.

У цветочного магазина, пока я собирал второй за время путешествия букет, в машине меня терпеливо ждал Мартин, водитель такси, и тем же самым он занимался, когда я, нервничая, шел по дорожке к двери дома Рошин. Хоть он явно удивился моему желанию завезти эти цветы, но согласился, что я поступаю правильно.

— Что ж, если ты сказал, что принесешь цветы, то неси. Что в этом плохого?

Она жила в небольшом жилом квартале, в доме номер двадцать четыре. Звоня в дверь, я нервничал сильнее, чем во время выступления на королевском гала-концерте. Я не знал, чего ждать. Дверь открылась, и предо мной явилась прекрасная Рошин, без макияжа, в отличие от прошлой ночи, но от этого она выглядела только свежее. Я улыбнулся и протянул цветы.

— Привет, помнишь меня?

Она была в полном ужасе. Потом приложила указательный палец к губам, давая знак, чтобы я не шумел и сделала еще кое-что, что, как мне всегда казалось, происходит только в дешевых комедиях положений. Для кого-то, кто был в комнате, она громко заявила:

— Нет, спасибо, но нам ничего не нужно.

О нет! Внутри был кто-то, кому не следовало обо мне знать. У меня началась паника. Боже мой, что я наделал? Возможно, прошлой ночью отношения между нею и Полом-второе свидание развивались стремительно, и он провел с Рошин ночь. Возможно, у него был жестокий нрав, криминальное прошлое и склонность к размахиванию более опасными, чем цветы, предметами. Неужели на вопрос Мартина по поводу цветов «Что в этом плохого?» я получу обстоятельный ответ?

Рошин наклонилась вперед и зашептала. Даже в столь щекотливых обстоятельствах было приятно к ней приблизиться.

— Моя тетя дома.

Ее тетя? И что? Что здесь такого? Это что-то новенькое. Ревнивая тетя?

Рошин, должно быть, поняла по моему недоверчивому выражению лица, что мне нужны разъяснения.

— Слушай, я не сказала тебе вчера, но я только что развелась с мужем, и семья не знает о Поле, не говоря уже о…

— Придурке с цветами.

— Да. То есть, нет. Нет, конечно. Ты не придурок.

Да, еще какой придурок. Что, если сейчас явится муж?

Ревнивый, жестокий психопат.

— Ну что ж, большое спасибо. Заходите на следующей неделе, — прокричала Рошин для тетушки.

— Я лучше пойду.

— Прости.

Все это было довольно печально. Я вручил ей цветы.

— Спасибо, Тони. Они чудесные.

— Слушай, у меня есть мобильный телефон, запиши номер на случай, если тебе когда-нибудь захочется мне позвонить.

— Спасибо.

— Хотя вряд ли тебе захочется.

— Нет, я позвоню, — она посмотрела мне в глаза. — Я позвоню.

Что-то в этом взгляде заставило меня поверить, что Рошин позвонит. Она не исчезала из моей жизни навсегда. Во всяком случае пока.

Я вернулся в такси с тихо ухмыляющимся Мартином, предоставив Рошин объяснять тетушке, почему коммивояжер принес ей букет цветов.

— Я выписал тебе счет, — сказал Мартин, помогая выгрузить багаж на обочину. И вручил мне листок. Я прочел:

Дата: 19 мая

Куда: Трасса Дублин — Баллина

Откуда: гостиница Марджори.

Водитель: Мартин Макгерти.

Оплата: 0.00 фунтов.

— Спасибо, Мартин, это так мило с твоей стороны.

Особенно учитывая, сколько времени я потратил на цветочный магазин и сцену на крыльце.

— Разве я мог взять деньги с Человека-с-Холодильником?

Я не мог спорить с его логикой и был безмерно благодарен за то, что эти чувства, похоже, разделяли очень многие его соотечественники.

Стоял прекрасный день, яркое солнце роняло на меня свои лучи, когда я снова выставил вперед судьбоносный палец. Совершенно случайно лучшее место для того, чтобы поймать машину, оказалось сразу за углом дома Рошин, и, честно говоря, с дороги было видно входную дверь. Мне пришло в голову, что я мог бы проследить, когда уйдет тетушка, и если она уйдет, вернуться к дому Рошин и провести блаженный остаток дня, занимаясь любовью.

Через двадцать минут все мои надежды рухнули, когда Майкл остановил свою красную «тойоту» у обочины и предложил подвезти.

Испортил весь кайф.

Майкл был наемным строителем, который направлялся в Суинфорд. Он ничего не слышал о моем путешествии, но посчитал это забавной идеей. По ходу разговора мы перешли на тему предстоящих всеобщих выборов, и я сделал большую ошибку, спросив, как работает ирландская избирательная система. По мере того как Майкл объяснял, я начал понимать, что все непросто.

— Наша система работает на основе голосования с указанием кандидатов в порядке предпочтения. Ты имеешь всего один голос, но можешь голосовать за всех в избирательном бюллетене.

Я уже запутался. Он продолжил.

— Ты голосуешь на выбор за одного или шестерых, или десятерых, или сколь угодно человек в бюллетене. Если кандидатура, которой ты отдал наибольшее предпочтение, исключается, то номер второй, которого ты выбрал, становится номером первым.

А, теперь все становится на свои места.

— … и так твой голос может перераспределяться до тех пор, пока в ходе четвертого, пятого или шестого подсчета голосов не будет кто-нибудь избран.

Нет, ты снова меня запутал.

— Кажется очень сложным, но на самом деле это не так.

Да ладно тебе, Майкл, признай, это так.

— Эта система внедрена британцами, чтобы избирались многочисленные мелкие партии, и это привело бы к отсутствию единства в парламенте. Однако в Ирландии система работает исправно, она отражает истинные пожелания электората.

По ходу беседы Майкл произвел впечатление не только обширными познаниями в избирательной системы Ирландии, но и тем, как он рассказывал.

— Ты здорово в этом разбираешься.

— Ну, мне просто интересно. Именно не в политическом смысле, а в общем. Философия «согласия на то, чтобы тобой управляли» — вот что мне интересно. Здесь мы даем согласие на то, чтобы нами управляли именно таким образом, а вы в вашей стране даете согласие на управление другим способом. Проблема Северной Ирландии в том, что там нет всеобщего согласия на то, чтобы ими управляли, и как раз это разрушает их общество.

Я подумал, что не в первый раз сталкиваюсь с кем-то столь же красноречивым, как Майкл. Местные жители любят поговорить, и получается у них это очень хорошо.

Он высадил меня у перекрестка, на котором автомагистраль из Суинфорда соединялась с трассой Н-5, построенной, как рассказал Майкл, на средства, выделенные ЕС. Когда он обернулся к заднему сиденью, чтобы подписать холодильник, то рассмеялся от души, увидев слова «Мо Chuisneoir», напечатанные на дверце.

— Это же значит «Мой холодильник»? — спросил он. — Да.

— Так и знал.

На дороге в нескольких сотнях метров от себя я увидел еще одного туриста. У меня не было другого выбора, кроме как ловить машину там, где меня оставил Майкл, но, по сути, получалось, что я грубо влез без очереди перед этим парнем. Это выглядело не очень хорошо, и мне стало неудобно. Без сомнений, я испытывал своего рода природную британскую потребность играть по правилам, когда дело касается очередей. Думаю, она корнями уходит в колониальное прошлое. Расстрел непокорных граждан своей же страны был приемлемым, если в том имелась необходимость, но пролезание без очереди всегда считалось недопустимым. Весь смысл существования обширной Британской империи заключался в желании научить невежественные народы соблюдать порядок очередности. Британцы — первая в мире нация в области стояния в очередях. (Ну, была таковой, пока другие страны не пролезли нагло вперед.) И теперь я пренебрегал своей обязанностью добропорядочного британского гражданина уважать это основное право человека.

Но что я мог поделать? Для меня было слишком далеко тащить холодильник и рюкзак, чтобы встать в очередь, и, естественно, тот парень сам должен был исправить ситуацию. Должно быть, он не на шутку разозлился из-за того, что кто-то влез перед ним, но не сделал ни шага в моем направлении, чтобы выразить протест.

Трасса Н-5 была, несомненно, лучшим участком дороги, на котором мне доводилось стоять с тех пор, как я оказался в Ирландии, однако пользовались ею определенно нечасто. Машины проезжали мимо с частотой одна в минуту. Этот временной интервал между автомобилями был крайне неудачным, поскольку был достаточно большим, чтобы понять после очередной машины, что больше никого не будет, сесть на холодильник, расслабиться — и сообразить, что уже пора вскакивать на ноги и снова вытягивать большой палец.

Н-5 была неудачной и в другом отношении. Оказавшись на относительно ровном участке дороги, ирландские водители явно чувствовали крайнюю необходимость развить максимальную скорость на выбранном ими средстве передвижения. Это означало, что бедного путешественника замечали лишь в последнюю минуту, когда водитель проносился мимо, и притормаживать было уже слишком поздно.

Может быть, поэтому турист, стоявший за мной, не стал протестовать по поводу моего появления, посчитав, что тормозной путь любой машины, которая захочет остановиться для меня, будет таким, что водитель окажется прямо рядом с ним. Умный сукин сын.

Я посмотрел на часы и увидел, что стою уже больше часа. Я не расстроился. Я наслаждался драгоценным временем в компании самого себя. Как путешествующий в одиночестве, я думал, что таких моментов будет гораздо больше, но, как выяснилось, дежурства на дороге были моими единственными оазисами спокойствия.

Джек ударил по тормозам. Экстренная остановка. Естественно. Если ты увидел на обочине Человека-с-Холодильником, что еще остается делать? Боже, Джек был в восторге. Он был большим поклонником «Шоу Джерри Райана» и сказал, что следил за моими передвижениями с первого дня. Я забрался в кабину его грузовика, забитую коробками. Туда можно было только-только втиснуться. Я посмотрел дальше по дороге и увидел, что другой турист все еще стоял на прежнем месте. Наверняка он не был счастлив, но, возможно, утешал себя мыслью, что я буду достаточно порядочен и попрошу водителя подвезти и его. Я бы сделал это, найдись в грузовике место.

Когда мы проезжали мимо, я попытался помахать в знак извинения, что, вероятно, не получилось и выглядело так, будто я издевался. Она помахала в ответ. Она? Я снова пригляделся и увидел, что да, это была девушка. О нет! Это еще больше оскорбило мои врожденные колониальные чувства. За это я непременно предстану пред судом вице-короля:

— Ну, Хоукс, ты отлично знаешь сам, что мы не любим тех, кто лезет без очереди, но для мужчины, который опустился до того, чтобы влезть перед женщиной, есть всего одна мера наказания. Перкинс! Увести и расстрелять.

Джек направлялся в Уэстпорт и вез огнетушители. Я никогда не думал, что кто-то доставляет огнетушители, но со временем понял: чтобы предмет оказался там, где он есть сейчас, его нужно доставить. Доставка заставляет землю вертеться. Меня она точно заставляла вертеться.

— Элейн? — Джек достал свой мобильный. — Ты никогда не догадаешься, кто со мной в машине.

Элейн не догадалась, но Джек ей сообщил, и телефон передали мне, чтобы я поболтал. Это был необычный разговор, который протекал с трудом, но причина, зачем он вообще был нужен, была очаровательной. Джек был рад везти в своем грузовике Человека-с-Холодильником, а еще был рад, что у него такая подружка, как Элейн. Мне это напомнило слова Джерри Райана по поводу моего путешествия, когда я говорил с ним в первое утро: «Это абсолютно бессмысленная, но чертовски хорошая идея!»

То же самое можно было сказать об этом телефонном звонке.

Джек высадил меня на главной улице Уэстпорта. Я обратился к девушке в аптеке:

— Вы не знаете, где находится паб «Мэтт Моллойз»?

— Он за вашей спиной, — сказала она, а ведь до рождественских чудес было еще семь месяцев.

Я обернулся и увидел простой двухэтажный дом на двух хозяев, окрашенный в красный и черный цвета. Было странно думать, что одно упоминание Марджори об этом аккуратном маленьком пабе было причиной моего приезда в Уэстпорт, но именно так и разворачивалось мое путешествие. Я доверял своей интуиции. Я решил зайти, быстро пропустить стаканчик и отправиться в туристическое агентство, чтобы решить вопрос размещения на ночь.

Наступила вторая половина дня, в пабе было всего шесть-семь посетителей. Однако очень скоро выигрышная комбинация холодильника и рюкзака привела к всеобщему обсуждению преимуществ и недостатков подобного путешествия.

— И на сколько спорили? — спросила Ниам, которая лето подрабатывала барменом.

— Сто фунтов.

— А холодильник сколько стоил? — спросил заинтересовавшийся наблюдатель Джон.

— Сто тридцать фунтов.

— Господи, ну ты и придурок, — добавил Шеймас, управляющий.

— Ниам, налей этому парню пива, — заключила Джеральдина, босс и жена Мэтта, в честь которого был назван паб, а еще мать Ниам.

Я начал понимать, как функционирует ирландское мышление. Чем глупее, иррациональнее или удивительнее ведет себя человек (а я, естественно, попадал в эту категорию), тем шире распахивались приветственные объятия гостеприимства. И я уже был окружен любознательными посетителями и работниками паба. Из-за барной стойки, расставив бутылки, вышел Брендан.

— А у холодильника есть имя?

— Ну, вообще-то нет.

— Ты должен дать имя холодильнику. Нельзя путешествовать с безымянным холодильником.

Хор одобрения разделил мнение Брендана.

— Какого он пола? — спросил Этан.

События развивались для меня слишком быстро.

— Я как-то не думал об этом.

— Должен быть способ это определить.

На фоне общего веселья выдвигались невероятные способы, и тот, что предложил Джон, был принят единогласно.

— Тебе нужно поставить его между двумя ослами разного пола и посмотреть, какой из ослов подойдет к холодильнику.

Я был бы рад принять этот способ как бесспорное доказательство пола холодильника, однако очевидное отсутствие ослов ограничивало мои возможности.

— Почему бы тебе не дать ему имя, которое подходило бы любому полу? — спросила Джеральдина. — Ну, типа Ким, Лесли или Вэл.

— Хорошая идея, — поддержал Брендан, — только, блин, нельзя называть холодильник Вэл!

Я согласился. Ни один мой холодильник не будут называть Вэл.

— Как насчет Сирша? — предложил Шеймас.

— Сирша?

— Да, Сирша. Так могут звать и мальчика, и девочку, и на гэльском это значит «свобода». Немного встретишь таких свободолюбивых холодильников, как этот!

Прямо в точку.

— Полное имя Сирша Моллой, — сказала Джеральдина.

— Мне нравится, — ответил я под одобрительные возгласы. — И я нарекаю этот холодильник Сирша Моллой.

Джеральдина была заметно тронута пополнением семейства и поинтересовалась:

— Где ты остановился, Тони?

— О, я еще не выбрал, хотел найти какую-нибудь гостиницу.

— Если хочешь, можешь устроиться в квартире над пабом.

— Правда?

— Ниам, сходи, принеси ключи. Давай уложим их с Сирша наверху.

— Вы уверены? Это так приятно.

Немало времени в этой поездке уходило на выражение благодарности людям за их доброту.

Я не ожидал, что мимолетное упоминание о серфинге с холодильником вызовет настоящий фурор. Реакция последовала незамедлительно, будто был брошен вызов. И мои новые друзья решили его принять и придумать что-нибудь сумасшедшее для меня и холодильника. Предложение о том, что Шеймас должен поставить его на водные лыжи, набирало популярность, но Шеймас, явно практичный парень, увидел некоторые затруднения, хотя остальные не понимали, какие тут могут быть проблемы. Привязываем веревку, разгоняем катер — и Сирша делает все остальное.

Джеральдина представила меня паре по имени Тони и Нора, друзьям их семьи, которые приехали в гости на выходные.

— Если когда-нибудь окажешься в Эннистимоне, мы возьмем Сирша поплавать с аквалангом, — сказал Тони, вкладывая мне в руку клочок бумаги. — Это наш адрес — тебе не нужно будет искать отели и все остальное — приезжай и останавливайся у нас.

— Вы уверены, что это не пустая пьяная болтовня? — пошутил я.

— А я не пью, — сказал он, гордо подняв стакан с апельсиновым соком.

Эта поездка была полна сюрпризов.

Уже вечерело, когда мне выдалась возможность осмотреть Уэстпорт. Стыд и позор, если бы мне довелось увидеть в этом городе лишь интерьер паба «Мэтт Моллойз». Уэстпорт был процветающим городом лендлордов, спроектированным архитектором Джеймсом Уаттом в восемнадцатом веке. На то, чтобы сделать полный круг и понять, что его улицы расходятся из одной точки восьмиугольником, у меня ушло десять минут. Здесь стоял памятник Святому Патрику, гордо занявший место монумента британскому сановнику, смещенного после угасания господства Британии. Надпись под ним была довольно любопытна:

Я ПАТРИК

Самый безграмотный грешник

Худший из всех праведников

Всеми презираемый

У этого парня были проблемы с самооценкой, однозначно.

Я увидел указатель, на котором было написано «Пристань Уэстпорта», и так как вечер был прекрасным, решил прогуляться в ту сторону. Пристань оказалась дальше, чем я думал, но она того стоила. Мне повезло, погода была определенно нетипичной для западного побережья Ирландии. Ясное синее небо и мягкое заходящее солнце висели над заливом Клу, пока я приближался по пыльной дорожке к величественному зданию, видневшемуся вдалеке. Этот роскошный дом находится в удивительном месте с потрясающей панорамой залива. Очевидно, это было поместье лендлорда, вокруг которого и построили Уэстпорт, чтобы расселить работников поместья. Я пролез в дыру в заборе, окружавшем участок, и позволил себе слегка нарушить границы частного владения. Этот дом был особенным и заслуживал дальнейшего изучения. Впоследствии я узнал, что это было поместье Уэстпорт и что спустя месяц оно превратилось в недешевую туристическую достопримечательность, но в тот момент было закрыто для широкой публики, а я искренне верил, что мне подвернулась уникальная возможность взглянуть на дворцовое великолепие, куда вход простым смертным запрещен.

По пути назад откуда ни возьмись появились грозовые тучи — и небеса разверзлись. Я попытался поймать машину, но, по иронии судьбы, я был без холодильника, и никто даже не думал останавливаться ради меня. Пока дошел до паба, я вымок до нитки. Внутри не было никого из дневной «крестной команды», и я воспользовался возможностью проскользнуть наверх, обсохнуть и пораньше лечь спать.

Я лежал в постели, а звуки из паба внизу напоминали мне далекое детство, когда я пытался заснуть, пока на первом этаже развлекались родители. Казалось даже, что внизу был кто-то с таким же взрывным смехом, как у моего отца, но грубый хохот этого человека был, предположительно, реакцией не на свои, а на чужие шутки. Стоило мне заснуть, и даже традиционная ирландская музыка, раздававшаяся прямо из-под пола, не смогла отнять у меня восемь крепких, здоровых, основательных часов сна.

Рошин не позвонила.

Глава 14

Крестины и благословение

Я проснулся, умылся, решил сообразить себе завтрак и вскоре оказался на чужой кухне. Это ужасно, особенно, если тебе нужно чем-то воспользоваться. Простых задач здесь нет, даже такая скромная цель, как моя — чайник чая и пара тостов, — становится огромной проблемой и жесткой проверкой на терпение. На чужой кухне.

Начиналось все хорошо. Я нашел чайник, и мне даже удалось сообразить, как его включить. Поиск пакетиков чая уже пошел не по плану, но через две-три минуты слегка раздраженного открывания и закрывания дверей буфета они нашлись на одной из полок слева под мойкой. Странное место для пакетиков чая, но я не стал об этом задумываться и пока оставался относительно спокоен. Поиски заварочного чайника были тщетными. Искать его с самого начала было глупой затеей. Те, у кого богатый опыт пребывания на чужих кухнях, знают, что заварочный чайник всегда ставится в самые невероятные места, известные только членам семьи, и этот секрет передается из поколения в поколение исключительно в устных преданиях.

Дела совсем разладились. У них не было кружек. Как у кого-то на кухне не может быть кружек? Это же самое главное! Я смотрел везде. Я обследовал каждый квадратный сантиметр буфета, но нигде не было ни одной кружки. Хорош исследователь, который добрые пять минут не догадывался заглянуть в посудомоечную машину. Через пятнадцать минут я был готов сделать какую-нибудь глупость острым кухонным ножом.

К счастью, я его не нашел.

— Было очень вкусно, спасибо, — сказал я официантке, которая унесла мою тарелку со скудными объедками настоящего ирландского завтрака.

Когда я направился к выходу из кафе, ко мне подошла седая женщина в годах.

— Простите, — сказала она, — вы случайно не из компании по мойке окон?

— Нет.

— Просто я должна встретиться здесь с человеком из клининговой компании, но я его не знаю.

Я пожал плечами и вышел из кафе, не завидуя этой даме, которой предстояло все утро обращаться к незнакомцам с вопросом, из клининговой они компании или нет. А еще я не мог понять, почему встреча была назначена в кафе, а не по конкретному адресу, и зачем маленькой старушке понадобилось встречаться с представителем компании по мойке окон. Но это было не важно, на самом деле это отлично вписывалось во всю нелепость моего путешествия.

К обеду я вернулся в бар, закончив дела в прачечной Уэстпорта, чтобы попрощаться.

— Ты уверен, что тебе нужно уезжать сегодня, Тони? — спросила Джеральдина.

— Думаю, будет правильно ехать дальше.

— Безобразие, мой муж Мэтт возвращается из Дублина завтра, я говорила с ним по телефону и он до смерти хочет с тобой познакомиться.

— В другой раз, Джеральдина, в другой раз.

— Не хочешь пинту пива на дорогу?

Опасный момент. Это уже знакомо. Надо быть осторожнее.

— Ну, давайте, — сдался я. Безоговорочная капитуляция.

— Фрэнк будет здесь через минуту, — сказала Ниам.

— Фрэнк?

— Да, Фрэнк. Из местной газеты «Мэйо ньюс».

— Из местной газеты? Зачем?

— Он собирается сделать несколько снимков церемонии крещения.

— О, я не знал.

Голова Брендана вынырнула из-под барной стойки.

— Вчера мы дали Сирша имя, — сказал он, — сегодня мы его покрестим.

Все это явно было решено в мое отсутствие, но кто я такой, чтобы становиться на пути группы людей, собирающихся крестить мой холодильник?

Джеральдина как раз поставила кружку темного пива, когда в паб зашел молодой парень по имени Брайан, жалуясь на ужасное похмелье после невероятной пьянки накануне. Он был бледен и еле стоял на ногах, а когда взял свою кружку в руки, те жутко затряслись. Вскоре после того, как мне его представили, я всем объявил:

— Я поднимусь наверх, заберу вещи, и мы займемся крещением холодильника.

Брайан посмотрел на меня с крайним недоверием, когда это услышал. Он окинул взглядом остальных и пришел в еще большее недоумение оттого, что ни в ком не увидел и намека на то, что фраза прозвучала слегка необычно. Он снова повернулся ко мне и собрался что-то сказать.

— Даже не спрашивай, — опередил я.

Он послушно кивнул. Он еще не был готов. Все знали, что сначала ему надо допить пиво.

Церемония крещения прошла на тротуаре прямо у входа в паб и была довольно скромной. В ней участвовали я, Джеральдина, Ниам, Брендан, Этан и Брайан (который к тому моменту был уже в курсе дел). Мы почтительно окружили холодильник. Брендан держал в руках бутылку детского шампанского, которую мы собирались использовать вместо настоящего, а остальные стояли вокруг, не зная, что от них требуется, пока Фрэнк активно фотографировал. Постепенно собралась толпа поклонников, кто-то — из любопытства, но, подозреваю, что большинство — из-за полного отсутствия других дел.

Внезапно я перехватил инициативу. Я прочистил горло, вышел вперед и объявил:

— Итак, мы нарекаем этот холодильник Сирша Моллой. Да хранит Бог путь, что ему предстоит проехать.

Это была короткая, но, мало кто поспорит, просто блестящая речь. Брендан пролил немного детского шампанского на холодильник под всеобщие одобрительные восклицания. Одна из самых нетрадиционных религиозных церемоний завершилась.

Этан скрылась с улицы сразу после официальной части, но быстро вернулась, гордо сжимая в руке большой голубой сертификат, который и вручила мне. Текст гласил:

СИРША

От Saiorse, что в переводе с ирландского означает «свобода».

Переносит все невзгоды с высоко поднятой головой.

Достоин восхищения за самобытность и преданность важному делу.

Добрый и великодушный холодильник.

Всегда твердо стоит за свои принципы, хотя не всегда ему удается следовать собственным путем.

Многие считают этот холодильник чрезвычайно умным. Выдано: паб «Мэтт Моллойз»

20 мая 1997 г.

Я был тронут. Мне не выдавали сертификатов с тех пор, как я закончил шестой класс по фортепиано, и этот был гораздо важнее.

Стоя на узком отрезке дороги на окраине Уэстпорта, я внезапно понял, что почти не видел двухдверных автомобилей. Все четырехдверные. Один из плюсов пребывания в доброй католической стране. Путешествие с холодильником облегчал тот факт, что у местных жителей были большие семьи, и потому они покупали четырехдверные машины. Аккуратный маленький «фиат пунто», который остановился напротив меня через пятнадцать минут, был первым двухдверным автомобилем, который я увидел.

— Мы слышали тебя за завтраком, верно, Джейн? — сказал Билли из-за руля взятого на прокат автомобиля.

— Да, в гостиной отеля было радио, и мы прислушались внимательнее, когда узнали твой английский акцент.

— Поэтому, когда увидели холодильник, мы поняли, что это ты.

— Мы никогда раньше не останавливались, чтобы кого-то подвезти. Я вечно его прошу остановиться, а он ни в какую… Правда ведь, Билли?

— Ну, сейчас-то я остановился.

Непривычно, что меня решила подвезти пара, особенно с ньюкаслским акцентом. Ну, почти с ньюкаслским.

— Вообще-то мы не из Ньюкасла, мы из Мидлсбро, — объяснил Билли.

— О, сочувствую по поводу финала кубка.

— Боже мой, Тони. Ну и день. Слава богу, мы еще не едем домой. Естественно, мы уже потеряли Раванелли, Жуниньо и Фестера.

Вот так мой первый выезд на природу Коннемары был дополнен подробным анализом трагического футбольного сезона «Мидлсбро». Возможно, это отчасти мешало наслаждаться буро-коричневыми и мягкими фиолетовыми силуэтами гор, но Билли и Джейн были такими милыми, что остановились и вызвались подвезти меня и мой холодильник, и им было нужно выговориться. Лучше высказать, чем молча страдать, и я знал, что оказывал им большую услугу, разделяя их горе.

Как раз между фразой «Вот когда у команды действительно дела пошли плохо» и «Как тренер может думать о будущем», у меня появилось время выглянуть в окно и вспомнить лица моих новых друзей из «Мэтт Моллойз», машущих на прощание. Да они теперь больше, чем друзья, подумал я, они моя семья. Ну, семья моего холодильника. Менее чем за сутки мы оказались связаны узами настоящей любви, которые грешным делом оформили официально и скрепили церемонией крещения. Я подумал, что буду по ним скучать.

Билли и Джейн путешествовали по западу Ирландии в свой отпуск и были без ума от этих мест. Джейн была убеждена, что хочет все бросить и поселиться здесь.

— Сейчас тут здорово, но, может, стоит посмотреть, что будет в разгар зимы, — сказал я, предлагая проявить осмотрительность.

— Думаю, намного хуже, чем в Мидлсбро, не будет, — сказал Билли, полагая, что ему, вероятно, не стоит слишком настаивать.

— Так что насчет Кайлморского аббатства, Тони? — спросила Джейн.

— Это женский бенедиктинский монастырь.

— И ты правда хочешь, чтобы мы высадили тебя там?

— Если честно, не уверен, что я в чем-то уверен, но мне кажется, будет неплохо туда съездить.

Последовала пауза, а потом Билли спросил:

— Ничего, если мы спросим, зачем тебе туда нужно?

— Ничего. Просто один парень, Брендан, сказал, что мой холодильник должна благословить мать-настоятельница.

Снова пауза. В этот раз тишину нарушила Джейн:

— Вот это честность!

Действительно. Может быть, это была бессмысленная причуда, граничащая с бесцеремонностью, зато — честно.

Вначале вы видите аббатство, когда заворачиваете за угол, потом за заросшим камышом озером, на берегу которого оно располагается, взору открывается внушительное здание с башенками, под лесистым склоном холма, возвышающегося сразу за ним.

— Ух ты! — выдохнул Билли. Его восклицание не отличалось красноречием, зато лучше всего выражало чувства, вызванные увиденным.

На автомобильной стоянке аббатства Джейн склонилась, чтобы добавить свою подпись на боку Сирша, и я заметил, что свободного места для подобной писанины становилось все меньше и меньше. На нем расписалась вся банда «Мэтт Моллойз», плюс немало поклонников на улице у паба. Пусть они не имели ни малейшего отношения к холодильнику или его владельцу, это не мешало им кричать:

— Дайте мне ручку, я подпишу, черт возьми, этот холодильник!

Когда я закатывал холодильник в приемную при монастыре, краем глаза я увидел, что Билли и Джейн смотрят на меня в крайнем изумлении. Думаю, реакция, которую я вызываю у людей, вырабатывает энергию для моих дальнейших перемещений. Чем необычнее мое поведение, тем свободнее я себя чувствовал. Мне везло, и самоуверенность зашкаливала. Для меня и Сирша теперь не было преград.

Девушка в приемной выглядела потрясенной. Даже оторопелой, я бы сказал. Да, точно оторопелой, на лбу написано. Не забывайте, у нее была веская причина для столь сложных чувств, ведь о том, о чем ее спросил я, можно почти с уверенностью сказать, спрашивали у нее не каждый день.

— Нельзя ли мне увидеть мать-настоятельницу? — спросил я. — Я хотел бы, чтобы она благословила мой холодильник.

— Я приведу сестру Магдалену, — ответила она.

Правильно, молодая леди, просто сплавим этого типа сестре Магдалене, как только пошли каверзные вопросы; почему бы нет?

Сестра Магдалена долго и внимательно смотрела на холодильник.

— Вы ходите с ним по Ирландии?

— Езжу.

— Ездите. О, понятно, — сказала она, — и на что вы собираете средства?

— Я ничего не собираю. Я делаю это на спор.

— Понятно.

Но ей было непонятно. Абсолютно ничего не понятно. Она продолжала:

— Что ж, мать Клэр сейчас занята, но, возможно, она сможет принять вас до молитвы.

— О, это было бы великолепно!

Потом ей было бы о чем помолиться.

Я побродил по аббатству вдоль озера, где меня окружали фуксии и рододендроны. Я зашел в небольшую часовню, которую, как я узнал позже, построил первый владелец аббатства, Митчелл Генри, манчестерский магнат, лендлорд и член парламента от графства Голуэй. Должно быть, ему очень нравился собор в Норидже, потому что он приказал построить эту неоготическую часовню по его образу в миниатюре. Слава богу, архитекторы догадались не уменьшать все подряд, в том смысле, что в часовню можно было попасть, не становясь на четвереньки.

Матушка Клэр была очаровательной женщиной с мягкими чертами лица. Когда сестра Магдалена объявила ей, чем я занимаюсь, ее лицо просветлело, и она воскликнула:

— Боже мой! А что у вас в холодильнике? Ничего, что я спрашиваю?

— Боюсь, сейчас только грязная одежда.

— Ну, по крайней мере, она не нагреется. И вы возите с собой холодильник по всей стране?

— Да.

— Что ж, примите поздравления за ваши энергию и энтузиазм.

— Я хотел спросить, не могли бы вы благословить холодильник и подписать его.

— Конечно.

Естественно. Чем еще заниматься целыми днями бенедиктинкам?!

Вероятно, я им понравился, этим монашкам, потому что меня пригласили на ужин, однако я был жестоко разочарован, так как это означало, что мне пришлось сидеть в одиночестве в специальной гостевой комнате. Я-то надеялся посидеть вместе с монашками и поболтать с ними о жизни, может быть, даже пригласить одну из них на свидание. Нравятся мне трудные задачки. После ужина меня спросили, не хотел бы я поприсутствовать на репетиции хора. Я ответил, что хотел бы, но очень скоро об этом пожалел. Репетировали они долго, и, если честно, им бы еще репетировать и репетировать, но для меня ощущение новизны прошло через первые полтора часа.

Подкошенного суровым испытанием церковными песнопениями, сестра Магдалена подвезла меня до ближайшей деревни Леттерфрак. Это было очень мило, потому что в начале путешествия я никак не думал, что меня будут подвозить монашки. По пути я громко чихнул.

— Дай тебе Бог здоровья! — сказала она.

До чего приятно услышать это от человека, имеющего соответствующие полномочия.

Глава 15

Самая долгая ночь

В районе проходил какой-то музыкальный фестиваль, и это означало, что свободных номеров ни в одной гостинице Леттерфрака нет. Сестра Магдалена высадила меня у здания, которое абсолютно не было похоже на старый монастырь и которое называлось хостел «Старый монастырь». Хостел? У меня были сомнения на сей счет, но, по крайней мере, его название поддерживало духовное настроение этого дня. Я зашел внутрь и никого не увидел. Объявление, написанное мелом на доске, приветствовало новоприбывших: «Добро пожаловать. Пожалуйста, располагайтесь у огня. Кто-нибудь скоро к вам подойдет. Все, что вам нужно, находится на этом этаже; кухня, гостиная, души и туалеты. Завтрак накрывают в 9 утра в кафе, вниз по лестнице. Завтрак бесплатный, в меню — горячие натуральные лепешки, горячая овсяная каша, натуральный кофе и чай. Отдыхайте, будьте счастливы и приятного пребывания».

По мне, так слишком много натурального. Я не был обут в сандалии, не издавал плесневелый аромат хны, мои волосы не были собраны в пучок — и я почувствовал, что здесь мне рады не будут. Я завернул налево и оказался в просторной общей спальне. Казалось, двухъярусные деревянные кровати были повсюду. Впервые за всю поездку, с самого первого дня, мне начало казаться, что я переоценил свои силы. Я выбрал верхнюю койку и пометил свою территорию, водрузив на нее рюкзак. Затем подкатил холодильник к окну и оставил его там. Как я заходил в спальню, никто не видел, и выдалась возможность провести ночь, не привлекая внимания, которое сваливалось на меня, когда люди узнавали, что я его владелец. Кроме того, подумалось мне, будет довольно забавно, когда все в хостеле начнут с подозрением поглядывать друг на друга, пытаясь выяснить, кто из них тот придурок, который путешествует с холодильником. Обожаю делать людям мелкие пакости.

В комнату зашел парень китайской наружности. Я поздоровался с ним, но он ничего не ответил. Либо его знание английского не распространялось до таких сложных выражений, как «привет», либо он просто был уродом. Окинув взглядом просторную спальню я увидел свидетельства, в виде рюкзаков, брошенных на кровати, наличия еще пятнадцати потенциальных уродов. Позавчера ночью, когда я лежал в кровати и гадал, когда же наконец проведу ночь не один, я имел в виду не это.

Вошла молодая пара американцев, и я понял, что это смешанная спальня. Вслед за парой вошла крупная дама, которую я принял за голландку. Я судил только по размерам, так что моя догадка оказалась неверной. Но какой бы национальности она ни была, она говорила по-английски лучше, чем китаец, потому что, когда я сказал «здравствуйте», она сказала «здравствуйте» в ответ. Я вежливо ей улыбнулся, а затем обернулся к тому парню и бросил на него взгляд, который должен был означать: «Что, так трудно?». Впрочем, он этого не видел, он был занят раскладыванием своих носков на кровати. Это походило на древний ритуал, в котором по носкам определяли будущее.

Я вызвал, по меньшей мере, три резких вздоха неодобрения в комнате, когда воткнул свой мобильный телефон в одну из розеток, чтобы его зарядить.

— Простите, — сказал я, понимая, что подобное поведение совершенно неприемлемо в месте, где подают натуральные лепешки.

Однако это было необходимо, потому что я знал, что утром «Шоу Джерри Райана» выйдет на связь, и к тому же я уже проехал достаточно, чтобы иметь основания позвонить Кевину в Англию и сообщить ему, что его сто фунтов в опасности.

— Алло, Кевин? — сказал я, сидя на столбике, на пол-пути к вершине горы в Национальном парке Коннемара.

Я мало что хорошего могу сказать о мобильных телефонах, но их плюс — свобода, которую они дают, возможность выбрать потрясающий горный пейзаж в качестве рабочего места. Недолгая прогулка от хостела привела меня к месту, откуда на севере можно было увидеть долину с возвышающейся над ней грядой Твелв-Бенз, а на западе — глубоко изрезанное побережье Атлантики с множеством бухточек и заливов. Я с нетерпением ждал следующего вопроса Кевина.

— Где ты? — сделал он одолжение.

Я довольно обстоятельно ответил.

— А что с твоим холодильником? Полагаю, ты давно от него избавился?

— Нет. Он все еще со мной, ну, не прямо сейчас, он вернулся в хостел.

— Хостел? Значит, ты там живешь, как король?

— Большую часть времени именно так.

К несчастью, как король Тори.

— Да, да, не сомневаюсь.

— Я просто предупреждаю тебя, что, похоже, у меня получится. Я собираюсь объехать автостопом всю Ирландию с холодильником. Так что тебе лучше начать переговоры со своим банкиром по поводу превышения твоего кредита на сто фунтов.

— Слушай, ты не прошел еще даже половину пути. Все изменится. Я и не подумаю волноваться до тех пор, пока ты не будешь в паре миль от Дублина. Ты забываешь, что…

Беседа оборвалась, сигнал пропал.

По крайней мере, так он подумал. На самом деле это я нажал кнопку, которая его вырубила. Еще один плюс мобильных телефонов. Цинизм здесь ни при чем. Мне не надо было звонить. Выпендреж. Ну не смог я устоять.

Пока я спускался по холму назад к хостелу, непонятно почему я стал напевать песню Джонни Нэша «Теперь я ясно вижу, дождь прошел, я вижу все преграды на пути».

Я остановился и подумал про себя: «Нет, не вижу. Вот в чем прелесть. Я не вижу ни единой преграды».

Я оборвал наш разговор с Кевином как раз в тот миг, когда он собирался указать мне, какие меня могут ждать неприятности. Я посчитал, что человек, который не знает, что есть препятствия, всегда будет опережать того, кому придется их обходить, так как он или она знает, где препятствия расположены. Эта философия могла довести меня либо туда, куда мне было надо, либо до больницы, если я с разбега ударюсь головой обо что-нибудь непробиваемое.

Нужно было немедленно принимать решение. Прогулка до местного паба или вечер в гостиной в обществе закаленных бродяг. Из соображений заботы о здоровье я выбрал последнее.

Гостиная представляла собой просторную комнату с обеденным столом в одном углу и большим камином в другом. За столом, уткнувшись в толстые книжки в твердых обложках, сидела толпа людей с окрашенными волосами и проколотыми носами. У камина несколько стульев были заняты не столь жуткой на вид группой. Кресло, которое казалось самым удобным, заняла местная собака, и если бы я ее согнал, это явно расценили бы как святотатство, и дружить со мной никто бы после этого не стал. Однако один невзрачный стул был свободен, и я на него сел. Я почувствовал себя белой вороной. Зря я не взял с собой книгу. Все остальные, похоже, читали, и выглядело так, будто я пришел исключительно, чтобы отвлекать остальных от этого похвального занятия. Увидев, что кухня находится совсем рядом за аркой, я встал, хлопнул в ладоши и потер руки.

— Отлично, — сказал я, как стеснительный учитель, изо всех пытающийся понравиться ученикам, — кто-нибудь хочет чаю?

Большинство проигнорировало меня полностью, однако некоторые нашли в себе силы оторваться от чтения и потрясти головой. 4-й «Б» был крепким орешком. Коллективный отказ. Не самое удачное начало.

Через мгновение и во второй раз за день я оказался на чужой кухне. И, естественно, нигде не мог найти чайных пакетиков. Пошумев и поизрыгав проклятия под вздохи, которые, должно быть, опечалили читателей в гостиной, я был вынужден выглянуть за дверь с унизительным вопросом: «Никто не знает где чайные пакетики?».

Последовали, по крайней мере, один щелчок языком и два вздоха. Американец, который ближе всех сидел к камину, взглянул на меня:

— Разве у вас нет своих?

— Что?

— Здесь у всех свои.

— О да, конечно.

Я сел, с мыслью о том, что у кого-нибудь доброе сердце и он предложит мне один пакетик чая. Вначале доброго сердца не нашлось ни у кого, но, когда я сконцентрировался на жалостливом выражении лица, американка справа от меня сдалась:

— Можете взять один чайный пакетик у меня, если хотите. Только они с лимоном и имбирем. Любите лимон с имбирем?

Без понятия. По отдельности я не имел ничего против этих ингредиентов, но никогда не пробовал их вместе. Да и почему я должен был их пробовать? Я и наркотики не употреблял.

— Лимон и имбирь? Да, думаю, да, спасибо, очень мило с вашей стороны, — ответил я, взяв пакетик чая и снова исчезая на кухне, чтобы залить его кипятком.

Когда я вернулся, американка с интересом смотрела, как я делаю первый глоток. Едва чай достиг моих вкусовых рецепторов, я тут же пришел к заключению, что имбирь необходим лимону, как варежки пианисту.

— Ммм, интересный вкус, — кашлянул я, сдерживаясь, чтобы не выплюнуть жидкость.

«Интересный». Какое великолепное неоднозначное прилагательное. Это мой любимый эвфемизм для еды, которая мне не нравилась на приемах.

«Интересный рецепт… интересный вкус». Интересно, как вы умудрились приготовить такое отвратительное и вонючее блюдо?

Я завел разговор с американцами и не мог понять, были ли они просто хорошими друзьями, путешествующими вместе, или их отношения выходили за рамки дружбы. Я определенно не хотел проснуться от звуков, которые могли бы прояснить дело. У камина сидели еще двое. Одной из них была девушка из Швеции, которая присоединилась к нашей беседе с американцами и у которой был большой свежий засос на шее. Я очень надеялся, что это не результат ночи, проведенной в хостел. Еще одним участником команды у камина была девушка, которая показалась мне довольно симпатичной и рядом с которой я бы сел, если бы хозяйская собака первой не заняла это место. Девушка ничего не говорила и все время читала. Однако в относительно забавные моменты нашего разговора она улыбалась, и, возможно, на самом деле, не читала, а подслушивала разговор, в который не была готова вступить.

— Так что вы делаете в Ирландии? — в конце концов спросил меня американец.

Я попытался как можно меньше отклоняться от истины, но моя сдержанность только разожгла его любопытство, и, когда расспросы продолжились, я в конце концов прокололся и выдал, что приехал в Ирландию из-за пари.

Естественно, он захотел узнать, что за пари. Я вполголоса рассказал ему о холодильнике. Внезапно симпатичная девушка, которая была увлечена чтением, оторвала глаза от книги.

— Так ты парень с холодильником? — спросила она. — Да.

— Ты украл мой шанс уехать раньше.

— Что?

— Вчера. Ты оставил меня на дороге.

До последнего момента совпадения в моей жизни были не настолько потрясающими. Самыми удивительными совпадениями были встречи со знакомыми в аэропортах. Но ночь в одной спальне с девушкой, перед которой я влез без очереди, когда ловил машину, вероятно, станет самым невероятным из всех совпадений. Я должен был извиниться.

— Мне очень-очень жаль, — сказал я.

— Ничего.

— Я бы попросил водителя остановиться, но там просто не было места.

— Из-за холодильника?

— Э-э, ну да.

— Знаешь, я простояла там два с половиной часа.

Ладно-ладно, не будем усугублять. Мне и так было не по себе.

Тина путешествовала по Ирландии автостопом, а потом возвращалась в родную Данию, чтобы изучать психологию. Как и многие ее соотечественники, она обладала обезоруживающим умением полноценно участвовать в разговоре на английском, и все отлично ее понимали, несмотря на то, что это не ее родной язык. Она была исключительно приятной, и я начал испытывать угрызения совести из-за истории с автостопом. Будь бы мы в отеле, я бы встал и сказал, что меньшее, что я могу сделать, — это угостить ее чем-нибудь, может, даже заказать бутылку шампанского, но в данных обстоятельствах мои руки были связаны. Все, что я мог сделать, — предложить ей чашку чая с лимоном и имбирем, при условии, что мой американский поставщик меня не подведет. На всякий случай я взял ее адрес в Дании и пообещал отправить ей подарок в качестве извинения. Она вежливо улыбнулась и ушла спать. Когда она подошла к двери, мне ужасно захотелось крикнуть ей вслед:

— Я буду через минуту, дорогая!

Но я понял, что для подобной реплики аудитория не подходящая, и сдержался.

Когда наш разговор начал истощаться, я пожелал всем спокойной ночи и направился в спальню. Было темно, а я не был уверен, какая из кроватей моя. Я представил, как будет неудобно, если я залезу на чужую. Необъятная голландка, Тина и недружелюбный китаец — все были потенциальными жертвами моей дезориентации, и их реакция на посетителя, решившего составить компанию, могла варьироваться от гостеприимных объятий до приема кун-фу в пах или криков, что такого подарка в качестве извинений не надо. Однако я с трудом смог различить очертания холодильника, который стоял у окна, и прикинул, что, если дойду до него, то смогу взять свои вещи и вычислить траекторию движения к кровати. Вот и еще один плюс: холодильник как ориентир.

Я постарался раздеться как можно быстрее, но чем больше я старался, тем более неуклюжим становился. Я сбросил вещи с кровати на пол и чуть не свалился сам, пытаясь снять джинсы, потому что одна нога застряла в штанине. Каждый изданный мною звук казался оглушительным. Я стал чрезвычайно восприимчив к звукам, которые могли мне помешать, когда я приступлю к выполнению задачи по засыпанию.

Все начиналось неплохо, потому что я довольно быстро удобно устроился. Но вскоре стало очевидно, что я совершаю ту же ошибку, что и пытаясь заснуть в самолете. Я слишком много думаю об этом процессе. Принимая новую скрученную позу в кресле самолета с непонятными пропорциями, я начинал думать: «Вот, это должно помочь… теперь удобно… пять минут — и я точно буду спать».

Естественно, уже через несколько секунд где-то что-то начинает болеть, и вы понимаете, что поза не самая удачная для безмятежного сна, о котором вы так мечтали.

Сплю я не так уж чутко, и обычно у меня нет с этим проблем. Я бы сказал, я мастер спать. Я хорошо сплю. Практически без ошибок. Если бы существовали олимпийские соревнования по какому-нибудь виду спорта с названием вроде «сон», у меня были бы неплохие шансы попасть в британскую сборную. На самом деле, я считаю, необходимо ввести соревнования по «сну» в программу Олимпийских игр. Это был бы отличный легкоатлетический вид спорта, в котором «атлеты» (за неимением более подходящего слова) лежали бы в кроватях, прямо за полем для метания копья, и первый, кто заснет и проспит три часа подряд, получал золото. Мне, например, было бы интересно увидеть, какие нервы нужно иметь, чтобы спать в условиях конкуренции. А какие перспективы — комментатор оживляется, когда спортсмен «почти клюет носом», или выражает разочарование, когда молодой британец трагически просыпается под стартовый выстрел, а ведь еще пять минут клевания носом — и бронза была бы его. (И кто захочет пропустить замедленный повтор происшедшего?)

Я посмотрел на часы. 1:30. Не то чтобы мне совсем не хотелось спать. Два раза я почти заснул. И каждый раз мое приближение к этому умиротворенному состоянию нарушалось маленьким взрывом. Это было центральное отопление хостела, которое злобно спроектировали так, чтобы оно каждые сорок минут взрывалось. Интервалы между взрывами давали возможность заснуть, но все же недостаточно крепко, чтобы не проснуться от следующего резкого хлопка в бойлерах.

В 2 часа большинство тех, кому посчастливилось впасть в забытье, снова пришли в себя из-за шумного возвращения моего соседа с нижнего яруса. Такие приметы, как отрыжка и пение, позволили предположить, что этот человек, столкнувшись с трудным выбором занятия на вечер, выбрал вовсе не то, что полезнее. Я не мог не отметить, что теперь этот парень сделал правильный выбор: едва он покончил с неловким и шумным процессом раздевания, его голова упала на подушку — и он захрапел. Ну, не то чтобы захрапел. Он почти захрапел. Глубокое дыхание сопровождалось чем-то вроде похрапывания, только негромкого. Было очевидно, что этот человек способен храпеть гораздо громче, а пока он только разогревался. Мне требовалось заснуть до того, как он захрапит на полную громкость.

Здесь я проиграл, и через час его храп достиг такого уровня, что он получил бы медаль на чемпионате Европы. Все свидетельствовало о том, что через четверть часа он может достигнуть пика и издаст храп, который побьет какой-нибудь мировой рекорд. В своих опасениях я был одинок, поскольку мог судить по отчетливо слышимому дыханию остальных в комнате, что всем, кроме меня, удалось заснуть.

Мне было не впервой прислушиваться к храпу, но никогда раньше этот звук не исходил прямо из-под меня. Каким-то образом это приводило в еще большее замешательство и создавало иллюзию неминуемого землетрясения. Глубокой ночью перестаешь рационально соображать, и, хотя Ирландия не славится вулканами и землетрясениями, после, по меньшей мере, двух громовых раскатов под моей кроватью я в ужасе вскакивал на постели.

Я против смертной казни. Я считаю неправильным убивать людей, чтобы показать, что убивать людей — плохо. Однако я не возражаю, чтобы время от времени казнили тех, кто храпит. Да, признаю, это грубо, варварски и против всех истинных человеческих ценностей, но дело в том, что больше никакого средства от храпа нет. Люди перепробовали миллиарды средств, и ни одно не помогло. Да, можно разбудить, но только они начнут засыпать, как все начинается сначала. Единственный эффективный способ излечить человека от храпа — убить его.

Я лежал на кровати, перебирая варианты. Удушение показалось наиболее подходящим способом, но повешение тоже ничего. Мне казалось, что любой суд войдет в мое положение, учитывая смягчающие обстоятельства. Но затем, довольно неожиданно, он перестал храпеть, будто его известили о политической договоренности по прекращению огня. Тишина меня не успокоила. Я знал, что это лишь временное прекращение военных действий и что он скоро опять начнет храпеть, поэтому нужно спешно засыпать. Я должен действовать немедленно. Я перевернулся на другой бок, закрыл глаза и попытался потерять сознание.

Желающих найти мое сознание не нашлось. Очевидно, такая личность, как моя, не подходила для сна под давлением. Не попаду я в британскую олимпийскую сборную по сну. Одно дело засыпать на тренировке и другое — по часам.

Ночь тянулась бесконечно.

Краткий обзор основных ночных событий:

3:30. Пьяница снова захрапел.

3:45. Еще один храпун в другом конце комнаты решил составить ему компанию. (Эффект стереозвучания.)

4:30. Я встал и пошел в туалет. Ударился пальцем об угол кровати.

4:33. Я вернулся из туалета и ударился тем же самым пальцем о другой угол кровати.

4:55. Серьезно подумал о том, чтобы завопить: «Вы все! Убирайтесь из моей комнаты!»

5:05. Рассмотрел возможность самоубийства как выхода из ситуации.

5:07. Отказался от самоубийства как выхода из ситуации на основании того, что подниму шум, и все проснутся.

5:15. Решил, что эта ночь — наказание за то, что я поймал машину перед Тиной. Сдался и смирился с тем, что спать сегодня мне не суждено.

5:16. Заснул.

6:30. Проснулся от будильника китайца.

6:31. Решил, что убийство — слишком мягкая мера наказания для китайца. Закажу всю его семью.

8:00. Решил вставать.

8:01. Обнаружил, что у меня совершенно неуместная и абсолютно бесполезная эрекция.

8:01–8:30. Ждал, пока все уйдут.

8:32. Спальня почти пуста. Рискнул встать. Необъятная голландка заметила необычную выпуклость в моих трусах. Улыбнулась.

8:40–9:10. Завтрак. Все время избегал встречаться взглядом с голландкой.

9:30. Выехал, поклявшись, что, пока я жив, никогда больше не остановлюсь в хостеле.

Самая долгая ночь позади.

Глава 16

Затерянный в Голуэе

Страна жаждала последних новостей о моих приключениях. В эфире Джерри Райан проницательно отметил общее их свойство.

— Тони, похоже, большую часть времени ты проводишь в пабах. Думаю, важно указать на это сейчас, на данном этапе.

— Ну, проблема в том, Джерри, что меня из них не выпускают. Я захожу с холодильником на буксире, и тут же выход перекрывают — и все. Я попался.

— Когда-нибудь надо будет и мне воспользоваться таким предлогом.

Конечно, он был прав. Я проводил большую часть времени в пабах. Смех в том, что в ночь, когда я никуда не пошел, все закончилось тем, что спал я меньше двух часов.

— Народ, внимание! — сказал Джерри, заканчивая наше интервью. — Он в Леттерфраке и сегодня собирается в Голуэй, так что, если увидите джентльмена, выглядящего в меру добродушным и с холодильником под боком, пожалуйста, остановитесь, поздоровайтесь и, если он не покажется опасным, пожалуйста, подвезите его. И снова доброго тебе пути, Тони, будем на связи!

Я покатил холодильник к обочине, сознавая, что эти беседы по национальному радио словно заливают полный бак бензина в авто. Местные водители не забывали обо мне и, как только видели холодильник, с радостью распахивали пассажирские двери.

А потом я понял, что у меня проблема. Поймать машину на этой дороге можно было только в одном месте, и кто-то там уже стоял. Я не был к этому готов. А следовало бы. Восемнадцать лет власти консерваторов дома должны были подготовить меня к конкуренции.

— О, привет, — нервно сказал я коллеге. — Я просто отойду метров на двадцать, ничего?

— Ничего, ничего. Не переживай. Я не спешу.

— Что?

— Я вовсе не возражаю, на здоровье.

И парень рукой махнул на участок дороги перед собой.

— Но ведь ты пришел первым.

— Знаю, но я не Человек-с-Холодильником. Правда, я не спешу, прошу. Удачи. Куда направляешься?

— Клифден, потом Голуэй, думаю.

— Ну, проблем не будет. По крайней мере, не с этой штукой.

Падрейг учился на плотника в школе, которая стояла прямо за нами. Он сидел рядом на ограде и болтал со мной, пока я ловил машину. Несколько водителей проехавших мимо, показали мне, что собираются сворачивать, махнув налево.

— Ненавижу, когда они так делают, — сказал Падрейг, — отсюда до Клифдена нет ни одного поворота налево.

Мне пришлось восхититься его осведомленностью.

Притормозивший молодой водитель фургона был довольно хорошо знаком с Падрейгом, но у него в машине было место только для одного Человека-с-Холодильником, так что сработал принцип «пришел вторым — обслужен первым», и Падрейг остался. Он ни капли не возражал и радостно махал рукой, пока Брайан увозил меня в сторону Клифдена. Брайан разделял всеобщее одобрение моего приключения и сделал остановку, чтобы похвастать мною в ткацкой мастерской, где он работал, и где меня угостили чашкой чая с сэндвичем и заставили расписаться в книге почетных гостей. К часу дня я обошел гигантский Клифден, город, который считается столицей Коннемары, и устроился на безлюдной главной дороге из города. На меня накатила усталость, и я с трудом сдерживался, чтобы не закрыть глаза, когда опустился на холодильник и снова вытянул большой палец. Водитель грузовика у стройки напротив увидел меня и крикнул.

— Это стиральная машина?

Как мило — вариации на тему!

— Нет, холодильник, — ответил я.

— О, здорово. Надеюсь, тебе скоро повезет. Я видел, как автостопщики стояли тут подолгу.

«Только у них, вероятно, не было с собой холодильников», — подумал я.

Через полчаса я все еще стоял на обочине, в подтверждение его слов, а строитель, вернувшись с грузом и увидев меня, сочувственно пожал плечами. Я пожал плечами в ответ. Бессмысленные жесты, но, что удивительно, они немного подняли мое настроение, как раз тогда, когда это было необходимо. Пожимать плечами хорошо, решил я. Люди должны больше пожимать плечами. Политики никогда не пожимают плечами (они считают это признаком слабости), но, несомненно, одна из причин, почему в Северной Ирландии столько проблем, — то, что политики ни одной из сторон не пожимают плечами. Нет ни единого жеста, который бы лучше олицетворял философию холодильника — спокойное отношение к тому, что было, и здоровое незнание того, что будет.

Двое смахивающих на испанцев ребят на велосипедах, увидев холодильник, чуть не упали. Когда они проехали, один из них обернулся и прокричал:

— Эй, удачи, друг!

Милый парень. Мне стало хорошо оттого, что велосипедист-испанец положительно отнесся к холодильнику. Может быть, в будущем году повторю это в Испании.

Пожелание велосипедиста сбылось, удача пришла в виде Мэтта, чья работа заключалась в поездках по Мэйо и Голуэю для ремонта кассовых аппаратов, ломтерезок и весов, которые выходили из строя. Полагаю, раз вещи надо доставлять, то их надо и ремонтировать. Мэтт собирался жениться через три месяца.

— Я немного волнуюсь, — сказал он, — потому что, если ты собираешься жениться в церкви, ты должен пройти добрачный курс.

— И кто его ведет?

— Католическая церковь, священники.

— И сколько он длится?

— Два дня.

Потрясающая идея. Два дня советов на тему «как жить в браке» от людей, которые никогда не были женаты и не позволяли себе никаких сексуальных связей. (Не будем глумиться, это правда — ни-ни.)

— И что по окончанию курса?

— Тебе выдают сертификат. Без него ты не можешь венчаться в церкви.

— Так это обязательно?

— Нет, это не обязательно, но это нужно сделать.

Мэтт высадил меня на автомобильной парковке большого торгового центра на окраине Голуэя, проехав лишних сорок миль ради нас с холодильником, и я, осыпав его благодарностями, потащил свои пожитки к центру города. Тележка, состояние которой до сих пор превосходило все мои ожидания, по какой-то причине настойчиво теряла свой груз каждые тридцать метров. Все бы ничего, если бы я не так устал. До центра было далеко, а по дороге я не встретил ни одного отеля или гостиницы. Если бы не случайный ободряющий гудок автомобиля или воодушевляющий крик доброжелательного местного жителя, я, возможно, уже бросил бы холодильник на ближайшей помойке и отказался от всей затеи.

В тот вечер я решил наградить себя за старания хорошим отелем, сколько бы это ни стоило, однако лишился мужества, узнав, что ни в одном нет мест. По крайне мере, мне так говорили. Я, должно быть, выглядел подозрительной личностью, прорываясь к стойке регистрации с рюкзаком и затаскивая за собой холодильник на полуразвалившейся тележке, не походил, вероятно, на элитную клиентуру, которая была им нужна. Последний администратор, который отказал, дал мне список телефонных номеров дешевых гостиниц.

Выйдя на улицу, я воспользовался своим мобильным телефоном. Ответил женский голос.

— Здравствуйте, Стелла слушает.

— Здравствуйте, Стелла, меня зовут Тони, у вас есть свободные номера?

— Да, Тони, на сколько человек?

— На одного.

Она дала мне адрес и начала объяснять, как до них добраться. Я остановил ее:

— Не надо, ничего, я возьму такси.

— Где вы?

— Ки-стрит.

— О, да вам не нужно такси, это совсем рядом.

— Вы уверены? Просто я уже немало прошел, и у меня с собой холодильник.

Упоминать это было не обязательно, но до последнего момента опыт показывал, что, когда люди слышали о моем приключении, их отношение резко менялось. Стелла, видимо, была не в курсе.

— Что?

— Холодильник. Я путешествую с холодильником.

— Понятно. Ну, в любом случае я бы не стала тратить время на поиски такси, это недалеко.

Это было далеко. Это было очень далеко, и, более того, объяснения Стеллы оказались совершенно бесполезными. Через полчаса и после трех телефонных звонков я наконец добрался до пансиона в пригороде Голуэя, и Стелла, улыбчивая женщина средних лет с подозрительно черными волосами, открыла двери.

Она увидела холодильник:

— О, так вы не шутили. Раз так, вам следовало взять такси.

За чашкой чая я узнал две важные новости. Что «Спасение домашних животных» — любимая телевизионная передача Стеллы и что ее память на имена — такая же, как и ее способность понятно объяснять, как куда-либо добраться.

— Откуда именно из Англии вы, Крис? — спросила она.

— Из Лондона.

Я уже собирался сказать ей, что меня зовут не Крис, но потом вовремя спохватился, подумав, что побыть Крисом для разнообразия будет неплохо.

— О-о, Лондон, какое совпадение, Крис, потому что как раз пятнадцать минут назад сюда заехал еще один парень из Лондона. Он наверху, может быть, вы с ним познакомитесь позже.

Я так и не познакомился с ним, а Стелла рассказала, что, когда он приехал, из-за его английского акцента она подумала, что он — это я, и спросила, где же холодильник. Она не сказала, что он ответил, можно только предполагать, но меня впечатлило, что он решился остаться на ночь. Он был, несомненно, смелым парнем, раз зарегистрировался в гостинице, где перво-наперво спрашивают: «Где ваш холодильник?» Особенно, если вы приехали на мотоцикле, как в его случае.

Стелла приготовила домашний ужин для меня и Оуэна, студента из графства Килдэр, который снимал у нее комнату и которому я беспечно представился как Тони.

— Хотите еще десерта, Крис? — спросила меня Стелла.

Оуэн обвел комнату взглядом в поисках Криса.

— Да, пожалуйста, — ответил я, а что еще оставалось делать?

Оуэн пожал плечами. Хороший мальчик. Ответ верный.

Джерри Райан отзывался о Голуэе крайне положительно.

— В Голуэе тебя встретят более чем добродушно, могу сказать, там есть отличные гостиницы, а народ действительно очень образованный и воспитанный, — говорил он.

Но я настолько устал, что мое знакомство с Голуэем ограничилось вечером с Оуэном и просмотром футбольного матча сборной Ирландии против Лихтенштейна по телевизору в гостиной Стеллы. И даже на это пришлось призвать свои последние силы. Игра мне понравилась, но в основном потому, что микрофоны стояли на земле, так что были отчетливо слышны выкрики из толпы.

— Давай, Кеннеди! Шевели задницей! — поддерживал команду какой-то старик.

Это сработало, Кеннеди зашевелил задницей — и Ирландия выиграла 5: 0. Оуэн был счастлив, и, пожелав ему спокойной ночи, я поздравил его с победой сборной. Было бы крайне невежливо заметить, что Лихтенштейн — далеко не гигант мирового футбола.

Утром я проснулся от звонка мобильного. Это была радиостанция «Голуэй-Бэй ФМ», и они хотели взять у меня интервью. Мой номер явно ходил по рукам. Они сказали, что перезвонят через двадцать минут, и в ожидании я нашел их частоту, чтобы понять, что они собой представляют. Шла реклама. Одно из объявлений выделялось на фоне остальных. Чувственный голос с упоением объявил:

— Приезжайте в Баллингери, графство Типперери, в эту субботу, 24 мая, с 10 утра до 6 вечера на событие всей своей жизни — «Овцы-97»!

Мне уже нравилось. А чувственный мужчина продолжал:

— В рамках мероприятия пройдет Национальный чемпионат племенных овец, организованный службой сельскохозяйственного развития, а также соревнования по стрижке ягнят и овец. Вас ждет выступление Дэвида Фэйгена, настоящего мирового чемпиона по стрижке, множество информации и отраслевых выставок, оценка и ремонт силосных траншей, демонстрация оборудования и главное — сеанс высокоскоростной завивки! Чтобы узнать больше, звоните 067 21 282 и помните, если вы занимаетесь разведением овец, то вам нельзя пропустить выставку «Овцы-97»!

Неважно, занимаетесь вы разведением овец, не занимаетесь вы разведением овец, «Овцы-97» должны стать обязательным развлечением для всей семьи, разве нет? Разве найдется здоровый десятилетний ребенок, который не рвется попасть на «оценку и ремонт силосных траншей»? И только полный дурак пропустит «потрясающую демонстрацию высокоскоростной завивки». Большинству из нас не приходится наблюдать никаких завивок, но тем, кому повезло больше, ясно, что все происходит с черепашьей скоростью. И наконец-то! Возможность увидеть не только хорошую, но и скоростную завивку. Дух захватывает. Если в субботу судьба занесет меня куда-нибудь недалеко от Баллингери, то «Овцы-97» могут рассчитывать на мое участие. Я мог бы взять с собой Рошин. Если она позвонит. Хороший вопрос — почему она не позвонила? А, ладно, терпение, Тони, терпение. К моему удовольствию, как раз до того, как Кит Финнеган начал свое интервью, реклама «Овец-97» прошла еще разок, и в этот раз я отметил, что у невидимого диктора был такой акцент, что слово «стрижка» звучало как «отрыжка». Поэтому для кого-то предложение в этой рекламе прозвучало так: «А также соревнования по отрыжке ягнят и овец».

Это должно гарантировать присутствие на выставке извращенцев с собственным определением «скоростной завивки».

Кит Финнеган, по вполне понятным причинам, прошел тот же путь, что и Джерри Райан, и «Трехчасовая жизнь». Самый естественный вопрос: «Почему?» Как только я объяснил всю ситуацию и сказал ему, что собираюсь на юг, Кит радостно вписался в веселую компанию тех, кто хотел мне помочь, и обратился с мольбой к водителям такси подвезти меня на главную дорогу из города. Мгновенно ото¬звался водитель из «Оушэн хэкниз» и сказал, что уже едет ко мне. Я поблагодарил Кита, повесил трубку, улыбнулся, посмотрел в зеркало и ущипнул себя. Нет, я не спал, это происходило на самом деле.

Я достал свою карту и изучил район к югу от Голуэя в поисках подходящего места назначения. Я увидел местечко под названием Эннистимон и вспомнил, что это название было написано на клочке бумаги, который вручил мне в Уэстпорте Тони, парень, который предлагал мне устроить подводное плавание с холодильником.

Тогда в Эннистимон, если не вмешается судьба!

Глава 17

Спасенный

Я спросил Ноэля, таксиста, почему он ответил на призыв радиостанции.

— Потому что ты отчаянный парень, и у тебя есть чувство юмора.

Полагаю, это две обязательные предпосылки того, чем я занимался.

Ноэль подписал холодильник размашистым почерком и оставил меня стоять с вытянутым пальцем прямо напротив дорожной развязки на краю шумной автострады. Снова зазвонил мобильный телефон. Я услышал выговор кокни:

— Эй, это Тони?

— Да, это Энди? — Я подумал, что это Энди из Банбега звонит узнать, как у меня дела.

— Нет, это Тони. Из службы спасения лебедей.

— Откуда?

— Если скажешь мне, где ты, я подъеду и подберу тебя.

Что, черт возьми, происходит? Похоже, англичанин по имени Тони принял меня за лебедя и собирался спасать.

— Я слышал тебя сегодня утром по радио, — объяснил Тони, — и подумал, что смогу подвезти, так что говори, где ты сейчас.

Я сказал, на что он ответил:

— Оставайся там, и я буду через десять минут. Высматривай маленький белый фургон с надписью «Служба спасения лебедей».

Трудно было представить себе более необычные обстоятельства: автостопщик, который стоит на обочине и надеется, что никто не остановится; чтобы наверняка никто не остановился, мне пришлось спрятать холодильник, иначе его слава могла заставить кого-нибудь затормозить, независимо от того, голосую я или нет. Я прислонил к холодильнику рюкзак и набросил сверху куртку. Я начал новую страницу в истории автостопа. Я принимал заказы.

Через двадцать минут я начал думать, что стал жертвой самого странного в мире телефонного мошенничества, но фургон «Службы спасения лебедей» все же появился, и я был спасен. Похоже, им было не важно, что я не лебедь. В тот день была облава, и ловили даже сбившихся с пути туристов.

— Далеко едешь? — спросил я Тони.

— Я никуда не еду, я просто довезу тебя до горта.

— Что значит, ты никуда не едешь?

— Я никуда не еду. Я нарочно предложил тебя отвезти — ну, знаешь, чтобы протянуть руку помощи. Я довезу тебя до Горта, это где-то в часе езды отсюда.

Поведение англичан, с которыми мне доводилось сталкиваться, осложняло доказательство теории о том, что причина текущего успеха моего путешествия — сумасбродность ирландцев. Один англичанин провел все утро на телефоне, пытаясь вызвать вертолет, чтобы доставить меня на остров, когда всего в нескольких метрах от его гостиницы отплывала лодка, а второй совершает двухчасовую поездку в оба конца, просто чтобы протянуть руку помощи. Пожалуй, эксцентричным было поведение не ирландцев, а моих соотечественников. Однако и Энди, и Тони питали искреннюю любовь к ирландскому образу жизни.

— Я провел большую часть жизни в Хэмптон-Корте, — объяснил Тони, — но мне нравится здесь. Здесь ты живешь по-настоящему. А в Англии ты существуешь.

Думаю, будет справедливо отметить, что Тони на самом деле, не так уж ко мне спешил. Тот факт, что он мог позволить себе это филантропическое путешествие, позволял предположить, что в районе Голуэя мало лебедей, которых надо спасать. Не странно ли сидеть у телефона в ожидании звонка о том, что какой-то лебедь в опасности? Было бы у него больше работы, если бы он не ограничивался одними лебедями? Мне стало жутко интересно, что бы он ответил, если бы получил звонок с сообщением о раненой утке.

— О, простите, вы ошиблись номером — мы служба спасения лебедей. А вам нужно спасти утку, так что, если подождете, я дам вам правильный номер.

Тони высадил меня на дороге в конце унылой и глухой главной улицы Горта. Большая часть проезжающего транспорта, видимо, была местной, и я начал чувствовать себя лебедем, которого, в общем-то, и не спасли, а просто подобрали и перевезли на другой, менее полезный для здоровья пруд. Горт не был таким уж ужасным, но точно не впечатлял. Горт. Название очень подходило. Я приготовился к неизбежности долгого ожидания.

Вскоре ко мне подошел улыбающийся беззубый пьяница.

— Ой, да ты же Человек-с-Холодильником! — гаркнул он.

Снова английский акцент. Он глотнул сидра из банки и показал мне другую банку в сумке.

— Тяпнешь?

— Нет, спасибо, я стараюсь не пить до обеда.

— Я тоже, но у меня сломана челюсть.

Я вспомнил слова Джерри Райана: «Надо будет как-нибудь самому использовать такой предлог».

— Меня зовут Иэн, а тебя? — продолжил он знакомство.

— Тони.

— И куда направляешься?.

— Эннистимон.

Он многозначительно ткнул пальцем мне за спину и сказал:

— Дай мне пять минут.

Еще одна бронь? Если так, и если этот парень — водитель, который побежал за своей машиной, мне придется придумать, как бы отказаться повежливее. Это будет непросто, но придется.

Через пять минут на узкой улочке появилась разбитая колымага. Внутри я увидел четверых, одним из которых был мой беззубый приятель, сидящий на заднем сиденье и сияющий от счастья. Он опустил окно и прокричал:

— Запрыгивай! Мы довезем тебя до Эннистимона.

Приглашение требовалось тщательно обдумать, а у меня не было времени, поэтому я обдумал его быстро и решил рискнуть. В конце концов меня успокоило то, что у водителя не было в руке банки с сидром, зато зубов было значительно больше, чем у Иэна. Знаю-знаю, мимолетный обзор полного комплекта зубов, безусловно, не является надежным и проверенным способом подтверждением водительских навыков, но я посчитал, что в экстренных случаях это вполне разумный метод.

Я втиснулся на заднее сиденье к Иэну и маленькому ребенку, а холодильник бесцеремонно бросили в багажник. Мы сидели в старой «тойоте карине», которая являлась колесной версией лица Иэна — страшная, беззубая, но все еще бодренькая. По сравнению с ней машина Антуанетты казалась новинкой.

Я оказался в компании путешественников. Иэн был ветераном дорог с двадцатилетним стажем, тогда как Нил, Вики и их маленький сын были относительными новичками в этом сообществе. Однако им нравилось, и они предпочитали дом на колесах особняку в Шеффилде. Мы разговаривали об их образе жизни, который казался весьма приятным, хотя и основывался на мнении, что все остальные должны его спонсировать.

— Чем вы зарабатываете на жизнь? — спросил я.

И получил два одновременных ответа — «Справляемся» от Иэна и «Не спрашивай» от Нила. Мне больше понравился ответ Иэна, поскольку он вызывал менее зловещие ассоциации. «Не спрашивай» же оставлял вероятность того, что они зарабатывали деньги на продаже туристов в рабство. Я сменил тему.

— И где сейчас ваша база? — спросил я, выразившись неудачно, будто они служили в ВВС.

— Прямо в центре Баррена, — ответил Иэн.

Название показалось знакомым. Я что-то такое читал.

Сто квадратных миль узорчатого серого известняка, сформированных воздействием холода, дождя и ветра. Геодезист Кромвеля в 1640-х годах описал это место как «дикий край, в котором нет ни достаточного количества воды, чтобы утопить человека, ни деревьев, чтобы его повесить, ни почвы, чтобы его похоронить». Заключение, которое довольно хорошо раскрывало главную цель походов Кромвеля в Ирландию.

— А Баррен сейчас где-то рядом? — невежественно поинтересовался я.

— Прямо к востоку от нас, — сказала Вики. — Ты же приехал из Голуэя и направляешься в Эннистимон?

— Да.

— Ну, тогда ты бы проехал сквозь него, если бы продолжал путь вдоль побережья, а не ехал через Горт.

Старая добрая лебединая служба спасения. Меня избавили от посещения одного из мировых геологических чудес, которое, как рассказывали, напоминает поверхность Луны. Вместо этого я посмотрел Горт. Что ж, будет о чем рассказать внукам.

Пэдди, гринкипер местного поля для игры в гольф, был моим последним спасителем. Когда он остановился, выяснилось: он решил, что я купил холодильник в городе и везу его домой. Готовность помочь со стороны тех, кто не знал, кто я такой, ибо не слушал радио, обнадеживала. Она доказывала, что со своей задачей я мог бы справиться и без помощи средств массовой информации, хотя не факт, что это было бы так весело. Из машины я позвонил Тони и Норе и договорился встретиться с Тони в пабе под названием «Дэйлиз» на главной улице Эннистимона.

В Эннистимоне я почувствовал себя в самом центре неиспорченной ирландской глубинки. Это было милое местечко с разноцветными фасадами магазинов и изобилием маленьких баров, причем для своих, а не на потребу туристов. Я окинул взглядом главную улицу и насчитал более двадцати пабов. Позже я узнал, что когда-то их было сорок два, и все в основном обслуживали посетителей скотного рынка, который увеличивал население городка во много раз.

Я нашел крошечный «Дэйлиз» рядом еще с двумя — «Дэворенз» и «Пи Бэглиз». Я заметил, что «Пи Бэглиз» закрыт, и предположил, что он пал жертвой жестокой конкуренции. Я зашел в «Дэйлиз», и ко мне повернулись головы удивленных посетителей. Лишь в одном взгляде не было удивления. Во взгляде Тони.

— А, смотрите-ка! Придурок пожаловал! — объявил он.

Мне налили пива, а холодильник подняли на почетное место на соседнем барном стуле, и всем новоприбывшим он показался бы еще одним завсегдатаем. Тони сказал, что должен забрать дочь из школы и что, когда вернется, устроит мне экскурсию по местным достопримечательностям.

Я заметил, что человек с седыми волосами и такой же бородой с интересом изучает холодильник, медленно потягивая пиво. Через несколько минут мы встретились взглядами, и он кивнул мне, указав на холодильник, восседающий на барном стуле.

— Здорово видеть такое в необычном окружении.

Мне понравилась взвешенная осторожность его замечания, резко контрастирующая с обычно шумной реакцией, которую вызывал холодильник. Я встал и присоединился к нему.

Его звали Уилли Дэйли, и он был владельцем паба. Через несколько минут разговора я узнал, что, возможно, он заслужил небольшой отдых, потому что владел фермой, организовывал верховые прогулки на пони, у него были паб, ресторан и семеро детей.

Будто этого мало, чтобы себя занять, в сентябре он становился главным сватом на фестивале сватовства в Лисдунварне. Он рассказал мне, что этот праздник зародился в начала века, когда многие фермеры из соседних графств стали стекаться в город на «целительные воды» минеральных источников. Они вечно болтали о своих сыновьях и дочерях, оставшихся на фермах, и так родилась традиция сводить молодых людей вместе. Раньше в сельской Ирландии познакомиться с кем-то, живущим далее нескольких миль, было непросто, а кровосмесительные браки стали приносить потомство, единственное достоинство которого состояло в умении махать руками пролетавшим самолетам. Поэтому любые способы, которые облегчили бы знакомство с кем-нибудь, у кого другая фамилия и иная форма носа, только приветствовались. В наши дни в этом фестивале стали принимать участие и представители других стран. Множество мужчин и женщин приезжают из Америки или с Филиппин в поисках подходящего партнера или спутника жизни. По словам Уилли, многие американки среднего возраста, которые, возможно, не раз побывали замужем и финансово состоятельны, приезжают с надеждой влюбиться в ирландца в грязной одежде и с плохими зубами, ведь тот умеет наигрывать разные мелодии на свистульке и много пьет.

— Они же не всерьез ищут человека с плохими зубами?

— Очень даже всерьез. Отличительная черта ирландца, с американской точки зрения, — неважное состояние зубов. В Америке мужчины доживают до шестидесяти, семидесяти, или восьмидесяти, и их зубы слишком хороши для остальных частей тела. Как-то я познакомил женщину с мужчиной, у которого был всего один зуб, и она осталась в восторге.

«По крайней мере, он — его собственный», — сказала она.

Вот где должен проводить каждый сентябрь скиталец Иэн!

— Многие из этих женщин успешны, — продолжал Уилли, — Может быть, они найдут мужчину, который не был с женщиной уже много-много лет. Может, они могут предложить любовь, которой не пользовались двадцать или тридцать лет.

Первая брачная ночь у этих ребят обещает быть интересной.

— Ты не мог бы свести с кем-нибудь мой холодильник? — вежливо спросил я.

Он рассмеялся.

— О, сейчас это выше моих возможностей.

Ну, только подумайте! И он называет себя сватом…

Когда мы с Тони отправились на экскурсию, я узнал, что есть два варианта написания названия «Эннистимон» и что местные власти не смогли принять окончательного решения по этому вопросу. Правила написания зависели от того, приезжали вы в город или выезжали из него. При въезде вас приветствовал знак «Эннистимон», однако на выезде из города значилось перечеркнутое «Эннестимон». Абсолютно неуместный компромисс и жульничество.

В программу экскурсии входили потрясающие утесы Мохер, деревня Дулин, сама Лисдунварна и коптильня Баррен, где работала невестка Тони. Эта энергичная женщина настояла на том, чтобы я посмотрел видео, которое обычно демонстрировали туристам, о копчении лосося. Я терпеливо просидел весь сеанс, несмотря на полное отсутствие интереса (никогда не думал, что буду удостоен возможности наблюдать процесс копчения лосося в порядке признания моего особого социального статуса), а потом меня наградили доброй порцией готового продукта на вынос. Смешно, но у меня не было возможности сохранить его свежим, несмотря на то, что я путешествовал по стране с холодильником.

За исключением женщины, которая работала в баре, вечерняя аудитория «Кулиз» была исключительно мужской, и я оказался самым молодым с некоторым преимуществом. В дальнем конце бара один парень довольно неплохо играл на банджо, а менее умелый пианист пытался ему аккомпанировать. Когда мы с Тони вошли, Местный Выпивоха прокричал:

— Привет, Тони, иди возьми свой ящик!

Сначала я подумал, что это мне предложили пойти и принести холодильник, но другой Тони бросился к своей машине. Я улыбнулся присутствующим, пытаясь показать, что знаю, что такое «ящик» и почему он мог понадобиться в подобных обстоятельствах. Выпивоха, изо всех сил пытаясь сфокусировать на мне налитые кровью глаза, положил руку на мое плечо в знак дружбы, что, по счастливой случайности, вдобавок удержало его от падения. Зачем-то он объяснил:

— Он ушел за своим ящиком.

Да, подумал я, существует большая вероятность того, что к концу вечера этот приятель туда и сыграет.

Тони вернулся с аккордеоном, из ниоткуда материализовались музыканты и инструменты. Местный Выпивоха внезапно вытащил из кармана пару ложек и забренчал на них с величайшим мастерством и ловкостью. Кроме способности заказать выпить, это, должно быть, был единственный его дар. Я всегда думал, что игра на ложках — развлечение исключительно для смеха, но в правильных руках они превращались в настоящий ударный инструмент. Квартет превратился в квинтет, когда зашел Уилли Дэйли со своим бойраном (чем-то похожим на бубен, по которому надо колотить палкой) и присоединился к веселой группе. У него, должно быть, имелось внутри устройство, которое инстинктивно угадывало, когда начинается концерт.

То, что последовало потом, принесло мне огромное удовольствие. Это была национальная ирландская музыка, которую я надеялся увидеть и услышать, спонтанная, душевная и не для туристов. Сидя с кружкой в руке, наслаждаясь джигами и рилами, я видел радость на лицах музыкантов и зрителей, которые притопывали ногами и весело хлопали. Музыка приносила радость. Никакой платы или требований по длительности выступления. Просто играй, пока тебе нравится. Это было самовыражение, а не выступление. Кто-то начинал наигрывать мелодию, а остальные тут же прислушивались и присоединялись, когда чувствовали подходящий миг. До последнего такта мелодию играли с удовольствием всем ансамблем. Благодаря этому каждая песня завершалась самым громким крещендо, на которое только были способны оркестранты.

Банджо выглядело неуместно, но и его встретили с радушием, которое оказывают блудным сыновьям. Огромный живот музыканта свисал над ремнем, который, казалось, чудом выдерживал напряжение. Если ремень порвется, живот точно перевесит, и парень рухнет. Для изношенного ремня — слишком большая ответственность.

Он играл с Тони, признав в нем совершенного аккордеониста, и они улыбались друг другу с обоюдным восхищением. Не слишком талантливый гитарист брал то верные, то неверные аккорды в одинаковом количестве. Однако, пускай порой он и портил общее звучание, он не получал ни замечаний, ни недовольных взглядов, и с ним обращались как с талантливейшим музыкантом.

А где-то через час началось пение без аккомпанемента. То есть — каждый исполнитель закрывал глаза и дарил свой коронный номер многоуважаемой публике, которая высказывала замечания по поводу слов в конце каждой песни. Песни исполняли по очереди, как в английском пабе обмениваются шутками. Кто-то терпеливо ждал, желая показать свои таланты, из других песни приходилось вытягивать силой. Главное, что те, кого приходилось поощрять, пели лучше, но никакого намека на конкуренцию не было, и каждый певец, хороший или плохой, получал свою долю признания. Я ломал голову над тем, какую песню я мог бы спеть, если меня попросят, однако, к счастью, этой чести меня не удостоили. Про себя я подумал, что надо придумать что-нибудь для таких случаев, потому что мне нравился этот подход к пению — закрываешь глаза и горланишь от всей души. Этот стиль, похоже, был специально подобран для нетрезвой публики, но Тони доказал, что напиваться не обязательно, потому что его вклад после всего лишь четырех газировок был в тот вечер одним из самых искренних и душевных.

Тони продолжал петь и в машине, пока развозил нас по домам. В песне была строчка: «Я встретил путника, он был красив и высок», и на мгновение я подумал, что это обо мне, но прислушался повнимательнее — и разочаровался: ни одного упоминания о холодильнике. Выходит, я еще не стал народным героем.

На следующее утро мне пришлось кое о чем упомянуть. Я удивился, что Тони ничего не сказал, а уехать, не подняв этот вопрос, я не мог.

— Ты по-прежнему готов нырять с холодильником?

— Ну, я понял, что мы не сможем поднять эту штуковину со дна, когда она наполнится водой. Нам нужны воздушные подушки, а у меня их нет.

Черт, у меня тоже их не было.

— Ничего, все равно никто не поверил бы, что мы это сделали, — сказал я.

— Прости. Если хочешь, можем посадить холодильник на пони Уилли Дэйли и устроить ему верховую прогулку.

Честное слово, этот неодушевленный предмет получал больше предложений, чем я.

— Думаю, пони испугается. Пусть лучше ловит машины.

Когда Нора высадила меня в неприветливом районе, где были одни коттеджи в аренду, у дороги из Лахинча в Килраш, я не имел ни малейшего понятия, куда я еду. До этого мгновения я всегда знал, по крайней мере, направление, даже если причина посещения того или иного места была не слишком убедительной, например, случайно оброненные слова о приятном пабе. Однако на сей раз у меня не было никаких идей. Я собирался просто подождать и увидеть, что же произойдет.

Никто не мог предвидеть такого.

Глава 18

Холостяк

Машины проезжали редко, а небо было непредсказуемым, как и мое настроение. Выспался я хорошо, но почему-то чувствовал себя раздраженным. Дождик сначала был мелким, но потом зарядил так, что пришлось доставать ветровку из рюкзака. Естественно, она не ждала сверху, а пряталась где-то в глубине. Я занялся раскопками. После трех заходов я начал злиться. Я старался изо всех сил, но найти эту ветровку не мог. Дождь припустил сильнее, я начал по-настоящему промокать. Оставалось лишь наорать на рюкзак. Что я и сделал. Мне стало легче, но от дождя это не спасло. Я снова порылся в рюкзаке, почти в бешенстве. Бог в ответ увеличил мощность дождя. Мне захотелось пнуть рюкзак и погрозить кулаком небу, но я понял, что рискую превратится в Бэзила Фолти[3].

Я очутился в безвыходном положении. Очевидно, единственный способ найти то, что я искал, — вытряхнуть всю одежду из рюкзака на обочину, но тогда дождь хорошенько ее намочит, и остаток дня она будет преть. Однако, оставаясь под дождем без защиты, я рисковал заработать насморк, грипп и воспаление легких. Легко! Будь я лет на тридцать моложе, я бы точно знал, что делать. Разреветься. Поплакать как следует. Но я был зрелым мужчиной, и социальные нормы не допускали подобного поведения. С годами приходят мудрость, осмотрительность и изобретательность. У меня появилась идея. Я понял, что нужно делать. Я отошел на три шага от рюкзака, набежал на него и как следует пнул. Потом посмотрел на небо и злобно погрозил кулаком.

— Эй, дождь, проваливай! — закричал я.

Это сработало. Дождь прекратился. В нескольких десятках метров от меня молодая женщина перешла на другую сторону дороги. Она, конечно же, помнила наставления матушки — не приближаться к людям, которые грозят небесам.

Ветровка мне больше была не нужна, осталась лишь морось. Но морось обманчива. Двадцать пять минут под мелким дождем — и ты промок насквозь, а водители не считают нужным испытывать сострадание к путешественнику. Я смиренно сел на холодильник. Я забыл, что он мокрый и что поклонники его подписывали. Теперь на моем заду красовалась надпись «С наилучшими пожеланиями» в зеркальном отображении. Для большинства это была просто абракадабра, но прочитать эту надпись могли водители, которые проезжали мимо и смотрели на меня в зеркало заднего вида. И все выглядело так, будто я не сильно расстраивался из-за того, что они не остановились.

— Милый, невероятно! Этот парень ловит машину с холодильником, и у него на заду написано «С наилучшими пожеланиями!».

— Оригинально.

Меня спас веселый водитель грузовика Том.

— Куда направляешься? — спросил он.

— Честно говоря, не знаю.

— Да, это точно, никто не знает.

Том развозил строительные материалы и любил пофилософствовать.

— Я могу высадить тебя в Киллимере, откуда ты сможешь переправиться на пароме через Шаннон в графство Керри, — посоветовал он.

На пароме в Керри. Звучало неплохо. Я достал карту.

— Да, а потом я смогу добраться до Трали.

— Точно, — сказал Том, — и окажешься в Трали.

— Да, мне нравится эта идея.

День подходил к концу, а у меня только возник дерзкий план. Том высадил меня у терминала парома, где попозировал для фото со мною, холодильником и какими-то девицами из кафе, которые увидели холодильник и выбежали к нам, чтобы с ним поздороваться. Меня начинало слегка коробить оттого, что холодильник привлекал больше внимания, чем я сам. До отправления парома оставался час, и девушкам хватило этого времени, чтобы доказать еще раз, что есть на свете кое-что покруче бесплатного обеда.

Оказавшись на борту, я понял, что являюсь единственным пассажиром без автомобиля, а так как погода все еще была не очень, большинство водителей остались в своих машинах. Я сообразил, что все эти машины уедут раньше, чем я успею добраться до дороги, поэтому единственный реальный шанс получить помощь на другой стороне реки у меня был, если обратиться к водителям здесь. Это было ужасно недостойное занятие, поскольку оно подразумевало, что придется стучать в окна и обращаться с просьбой. Мне было неудобно, но без этого никак, потому что паром выгрузит следующую партию автомобилей не раньше, чем через час, и даже тогда было бы сложно найти место, где бы водители с парома остановились.

Либо мне ужасно не везло, либо не слишком хорошо удавались мольбы, но южный берег Шаннон становился все ближе, а я не получил ни одного предложения. Может быть, тот факт, что со мной не было холодильника, которого не было видно с другого борта парома, не внушал доверия. Водитель автобуса отказал, потому что у меня не было страховки, в «рейнджровере», набитом американскими игроками в гольф, просто не было места, а все остальные говорили, что едут в другую сторону.

Наконец я подошел к грязному автомобилю, который оставил на крайний случай, если положение окажется совсем безнадежным. Я постучал в окно, и на меня посмотрели двое взъерошенных мужчин.

— Простите, но вы случайно не едете куда-нибудь в сторону Трали?

— Мы едем в Листоуэл, — не слишком тепло ответил водитель.

— Это же пути?

Заблаговременное изучение карты оказывало неоценимую услугу.

— Думаю, да.

— Вы не могли бы меня подвезти? Дело в том, что, похоже, никто не едет в ту сторону, и я в затруднении.

Эти двое, которые, видимо, были строителями, судя по песку, цементу и пыли в их волосах и на одежде, переглянулись, и тот, что постарше, на пассажирском сиденье, кивнул.

— Ладно. Мы довезем тебя до Листоуэла.

Они согласились не слишком охотно, зато я был спасен.

Я представился и, пока ходил за своими вещами, понял, что эти ребята, Пэт и Майкл, ничего не знают о холодильнике. Все, кто останавливался, чтобы меня подвезти, до настоящего момента, по крайней мере, видели, что у меня с собой громоздкий багаж. Интересно, что мне скажут? Долго ждать не пришлось.

— Боже мой, и что это такое? — спросил Пэт.

— Холодильник.

— Так я и подумал.

Они оба разглядывали его с недоверием.

— Он поместится в машину? — вежливо спросил я, зная, что поместится.

— А, да. Мы засунем его в багажник, — сказал Майкл, почесывая голову. — Прости мой французский, но на кой хрен тебе холодильник?

Я объяснил, и Пэт с Майклом обменялись взглядом, который явно говорил: «Что ж, по крайней мере, нас двое».

Пэт, который был за рулем и помоложе, минут через двадцать расслабился и стал непринужденно со мною болтать. Однако Майкл сидел с каменным лицом на переднем сиденье, убежденный в том, что они сглупили, дав возможность опасному психопату спокойно их зарезать. Он нервно ерзал, когда я говорил, и вздрагивал всякий раз, когда я делал резкое движение. У меня сложилось впечатление, что он не верил ни одному моему слову и был уверен, что в холодильнике хранятся внутренности моих жертв.

Когда мы остановились в Листоуэле, Пэт вышел и подписал холодильник, а Майкл остался на своем сиденье и следил за мной в боковое зеркало, на случай, если в последний миг я наброшусь на Пэта, заберу ключи и отвезу его в свое логово, где начну пытать.

— Ну, удачи, — сказал Пэт, пожимая мне руку.

— Спасибо.

Я с трудом разобрал бормотание Майкла на переднем сиденье:

— Да-да, счастливо.

Этот человек испытал огромное облегчение.

Полагалась кружечка пива, чтобы отметить успешные переговоры на сложном этапе моего путешествия. Пэт посоветовал бар под названием «Джон Б. Кинз», который принадлежал автору книги, по сюжету которой был снят фильм с Джоном Хертом и Ричардом Харрисом. Шагая по шумной главной улице, я прошел мимо таблички со стрелой, указывающей на «редкую торговую площадку». Что это? Место, специально отведенное для продажи и покупки редкой одежды? Увижу ли я, завернув за угол, скопление лавок, забитых пачками, килтами и охотничьими сапогами? Или это место, где редко можно что-нибудь купить? Продавцы валяются в шезлонгах, читают книжки и изредка, между главами, уделяют внимание покупателям. В «Джон Б. Кинз» для пяти вечера был довольно оживленно. Моим первым впечатлением, когда я огляделся, было великое множество претендентов на звание Местного Выпивохи, и я почувствовал себя на съезде местных выпивох. Настроение царило приподнятое, и появление незнакомца с рюкзаком и холодильником привело к увеличению степени громкости, возбуждения и смеха.

Вэл, худой мужик лет пятидесяти, в очках, с усами и в фуражке с козырьком, был самым горластым. Он объявил, что он полицейский в штатском, и задал мне несколько вопросов.

— Что в холодильнике?

— Кое-какая обувь.

Это была правда. Тем утром мне никак не удавалось запихнуть обувь обратно в рюкзак, так что куда ее оставалось деть?

— Никто не хранит обувь в холодильнике, — сказал Вэл вполне логично.

— Я храню.

— Позволь взглянуть. Я полицейский, — объявил он присутствующим. — Я должен проверить, что в этом холодильнике, может, там бомба.

Его авторитет был серьезно подорван теми, кто его близко знал; его засыпали замечаниями вроде «Оставь бедного парня в покое» и «Если Вэл полицейский, то моя задница — президент».

— Нет-нет, ничего, — сказал я. — Мне нечего прятать. Пусть полиция делает свою работу.

Под громкий хохот Вэл присел на корточки и приготовился открыть дверцу холодильника.

— Да никто не будет, черт побери, хранить обувь в холодильнике!

Когда он открывал дверцу, вокруг в ожидании собралась толпа. К смятению Вэла, на ковер выпала пара коричневых ботинок. Взрыв хохота. Вэл повернулся ко мне:

— Откуда ты?

— Из Лондона.

— Откуда из Лондона?

— Из Уимблдона.

— А, Уимблдон. Так ты Уимблдонский Странник. Как тебя зовут?

— Тони.

— Тони. А фамилия?

— Тони Хоукс.

— Хоукс. Хокс. Как кокс на заводе. Кокс. Ты славный парень. Все, кто хранит обувь в холодильнике, хорошие люди.

Он обернулся к барменше:

— Элси, налей этому парню пива.

Никогда в жизни я не получал дармовое пиво подобным образом.

Холодильник стоял посреди бара, и посетители выстраивались в очередь, чтобы выказать ему дань уважения, словно какой-то святыне. Две пожилые дамы, Финола и Морин, пришли в восторг от моего пари и засыпали меня вопросами. Каждый ответ сопровождался смехом, а вопросы становились все более необычными.

— Ты в нем и спишь?

— Конечно, сплю. Он внутри, как Тардис[4]. Открываешь дверь — и оказываешься в трехкомнатной квартире. Две ванные комнаты, одна смежная с большой спальней.

Морин, которая размахивала перед собой, как факелом, большим стаканом виски, начала мне рассказывать о том, что в Листоуэле сейчас проходит неделя писателей, и что она состоит в комитете, а потом отошла от темы и стала рассказывать о своем сыне в Новой Зеландии, но сочетание ее акцента, невнятной речи и периодических требований Вэла заткнуться, не давало уследить за ходом ее мыслей.

— Заткнись, Морин! Оставь Кокса в покое, — орал Вэл.

Я был в пабе всего полчаса, а у меня уже появилось прозвище. Наконец-то я узнал, в чем ирландцы по-настоящему быстры.

— Где ты остановился, Кокс?

— Не знаю, Вэл. Я еще не решил, останусь в Листоуэле или нет.

— Ну, если решишь, можешь остановиться у меня. У меня большой дом на холме — очень тихий и спокойный. Почувствуешь себя в ложе умиротворения.

Я оценил старание выразиться покрасивее, но предложение расположиться в его доме слишком походило на описание могилы, чтобы немедля соглашаться.

— Очень мило с твоей стороны. Если ты не против, я посмотрю, как пойдут дела.

— Пойдут, поедут. Кокс. Кокс, Уимблдонский Странник.

Древний старик у барной стойки, с говором, как у моей хозяйки в Донеголе, только в еще более медленном воспроизведении, объявил, что ему восемьдесят четыре. Иногда пожилому человеку достаточно и этого, но он хотел еще что-то добавить. Он посмотрел на холодильник и сказал:

— У этого холодильника дух кочевника.

Ну совсем никакого конфликта поколений в описании странствующего холодильника.

Морин настояла, чтобы я присел рядом, пока она писала адрес своего сына в Новой Зеландии. Она вручила мне листок бумаги, на котором я смог разобрать только цифру 7, но ни одного читабельного слова там не было. Я пообещал навестить ее сына, если когда-нибудь окажусь в Новой Зеландии, хотя у меня было предчувствие, что адрес 7 Gty$a RelT Broi/9under, GoptS-yyi[5] найти будет непросто.

По другую сторону от меня, задрав ноги, сидели два неумытых бездельника, наслаждаясь шоу, которое устраивали для них остальные.

Один из них, с усами и явно более тонким слоем пыли на одежде, нагнулся ко мне и спросил:

— Ты холостяк?

Такого вопроса я не ожидал.

— Да, — ответил я несколько подозрительно.

— Естественно, да, — сказал другой, — черт, ты же не думаешь, что жена отпустила бы его таскаться по Ирландии с холодильником на буксире?

О таком аспекте женатой жизни я никогда не задумывался.

— А что? — спросил я, обороняясь.

— Сегодня вечером в Баллидафе начнется праздник холостяков, и мы тут прикинули, что будет хохма, если тебе туда сходить. Ты мог бы взять и холодильник, если только он не женат.

Я понятия не имел, женат ли мой холодильник. Я полагал, что, если ты покупаешь новехонький холодильник, он холост. А вот покупать подержанный холодильник опасно. Никогда не узнаешь, через сколько жестоких разводов ему пришлось пройти.

— Может, они женаты? — спросил тот, что с усами. — Они ведь вместе путешествуют. Может, у них медовый месяц.

У публики случился приступ хохота. Настал миг поставить все на свои места.

— Мы с холодильником не женаты. Мы просто хорошие друзья, и ничего между нами нет.

Я бы не пригласил в свидетели Энн-Мари, хозяйку гостиницы, которая видела, как я в гидрокостюме вытаскивал холодильник из своей спальни.

Этих двоих шутников звали Брайан и Джо, они занимались укладкой деревянных полов и, похоже, большую часть клея тратили на себя, а не на полы. Оба были женаты, так что сами на праздник холостяков попасть не могли, но знали владельца бара «Лоуз», где проходило это мероприятие, и были уверены, что, несмотря на опоздание, смогут записать меня в участники. Весь паб пришел к мнению, что я должен пойти с ними и попытать счастья. И хотя я не имел ни малейшего понятия, что такое праздник холостяков и что от меня может потребоваться, эта идея прельщала больше, чем ночевка у Вэла.

Ехать куда-то с двумя слегка подозрительными на вид парнями, с которыми я был знаком пятнадцать минут, — достаточно рискованная затея. Если бы меня больше никто не увидел, было бы справедливо задаться вопросами о разумности и трезвости ума, которые я выказывал в последние часы.

Холодильник погрузили в кузов фургона, я забрался в кабину и пристегнулся ремнем безопасности, зная, что между выживанием и ложем спокойствия имеется существенная разница. И мы помчали в Баллидаф.

Зазвонил мой мобильный. Невероятно, это была мой агент из Лондона.

— Привет, Тони. Это Мэнди. Где ты?

Честное слово, из всех бессмысленных вопросов она задала именно этот. Разве не понятно? Я еду по трассе в фургоне на праздник холостяков в Баллидаф с двумя укладчиками деревянных полов, а ты думала, где я могу быть?

— О, Мэнди, сложновато будет объяснить, где именно я сейчас. Я в пути.

— Но ты в надежных руках?

Ха!

— Вроде того.

— Звонили из «Радио Фо» и спрашивали, сможешь ли ты провести «Простите, понятия не имею» в следующий четверг. Ты успеешь вернуться?

— Не думаю, а если и успею, сомневаюсь, что мой мозг будет в состоянии шутить и острить.

— Что им сказать?

— Прости, понятия не имею.

Брайан и Джо закричали:

— Привет, Мэнди! Как жизнь?

И сигнал телефона пропал, когда мы сделали еще один поворот где-то в самом сердце графства Керри. Бедная Мэнди, порой я, должно быть, приводил ее в отчаяние.

Деловые вопросы были успешно отложены, и настало время взяться за более важное дело.

— Так что именно мне придется делать на этом празднике холостяков?

— О, ответишь на вопросы, может, исполнишь какой-нибудь номер.

— И что будет, если я выиграю?

Я снова занимался самообманом.

— Получишь неделю на празднике холостяков в Баллибуннионе. И, полагаю, если выиграть и там, тебя зашлют еще куда-нибудь. Не удивительно, что в Ирландии рано женятся — лишь бы избежать этого замкнутого круга праздников холостяков.

Не уверен, что Баллидаф отмечен на туристических картах, и вряд ли там был большой выбор гостиниц, чтобы остановиться на ночь. На самом деле, возможно, лучшее, что мне могли предложить, — чистое поле. Однако не о чем было беспокоиться, потому что жена и дети Брайана уехали к родственникам в Северную Ирландию, и он сказал, что я могу без проблем остановиться у него.

У него была весьма шикарная одноэтажная резиденция, которая заставила меня предположить, что грязный клей, размазываемый за день по одежде, приносит очень неплохой доход.

Возможно, разговор с Уилли Дэйли об истории фестиваля сватовства навел меня на мысль, что это тоже будет освященное веками событие, ставшее традицией и почитаемое одинокими женщинами со всей округи, которые искали себе жертв. (В отличие от праздника Лисдунварны, этот, как я посчитал, вероятно, еще не обладает такой репутацией, чтобы привлекать американок, поэтому замазывать черной краской зубы не стоит.)

Когда около девяти мы подъехали к бару «Лоуз», было еще слишком рано, и единственным намеком на то, что в пабе будет проходить праздник холостяков, была маленькая табличка со словами «Сегодня вечером — праздник холостяков». Сам паб был не старомодной традиционной пивной, которую я ожидал увидеть, а большим и недавно отремонтированным заведением с телеэкранами, танцполом, диджеем и сотрудниками в униформе. Такой паб скорее характерен для Суиндона, а не для крошечного сельского поселения на западе Ирландии. Было и еще кое-что, что напоминало паб в центре Суиндона, — почти полное отсутствие народа. Нам сказали, что все начнется не раньше полуночи, и мы ретировались в маленький паб через дорогу, где музыка была не такой оглушительной, и мы могли пообщаться без особого вреда для голосовых связок.

После нескольких кружек пива и не слишком бодрящей игры в дартс мы вернулись в «Лоуз», который уже заполнили молодые люди. Диджей объявил о незамедлительном начале праздника холостяков. Праздник? Я огляделся и не увидел никакого намека на праздник. Атмосфера была точно такая, как в ночном клубе, где интерес публики подогревался желанием увидеть, как опозорятся напившиеся друзья и знакомые. Мужчин было больше, чем женщин, что навело на мысль: либо женское население Баллидафа уже занято, либо ему известны способы получше. Неравные силы на обоих фронтах, определенно, не были результатом огромного числа участников праздника.

Нас оказалось шестеро.

Диджей начал с громкого объявления в микрофон, с ирландской версией среднеатлантического акцента, на котором говорят все диджеи. Двое молодых людей, которых пригласили на сцену, были толстыми и пьяными. Он что-то бормотали в микрофон и не пели, а скулили по-собачьи. Аудитория поддерживала их криками, что было больше похоже на всеобщие проклятия.

Я приободрился — конкурс оказался не таким уж страшным, но, с другой стороны, публика была самой неискушенной из всех, с какими мне только доводилось сталкиваться. Я понятия не имел, что делать, когда вызовут меня. Я обернулся к Джо, который стоял рядом, как личный мой импресарио. «Как быть?»

— Ну, расскажи пару шуток.

Это моя профессия, а значит, область, в которой я мог преуспеть. Я почти уверен, что ни у кого из остальных холостяков не было за плечами королевского гала-концерта (разве что король Тори проводил таковые), и я знал, что это дает мне преимущество, но, как ни старался, я не мог вспомнить ни одного отрывка выступления, способно удовлетворить вкусы этой разгоряченной толпы.

Передо мной выступал парень по имени Джон. Он был значительно лучше предыдущих двух участников. Он не был пьян и неплохо пел. Впервые я занервничал. Наконец подошла моя очередь, и диджей объявил.

— И наш последний участник, молодой человек, который путешествует по стране с холодильником. Возможно, вы о нем знаете из «Шоу Джерри Райана». Леди и джентльмены — Тони Хоукс!

Мое восхождение на сцену сопровождалось радостными криками и свистом. Я все еще понятия не имел, что буду делать или говорить. Необычайно худой ассистент вручил мне микрофон и одарил глупейшей улыбкой.

— Добрый вечер, леди и джентльмены, — начал я, призывая на помощь весь свой опыт. — Я рад находиться здесь. Я холостяк, что, полагаю, не удивительно, так как я путешествую по стране с холодильником, но мне всегда в глубине души хотелось жениться на девушке из Баллидафа.

Пока все шло хорошо. Эту фразу женская аудитория встретила с восторгом, а одна девушка где-то там, в темноте настойчиво закричала: «Давай!», будто этого было уже достаточно и мы могли бежать к священнику и обсуждать последние детали свадьбы. Шум не утихал, как мне показалось, очень долго, хотя прошло всего несколько секунд. Большинство присутствующих предлагали разнообразные мнения по поводу плюсов моего брака с местной девушкой. А я стоял, на время загипнотизированный криками толпы. Я практически покинул свое бренное тело и, паря над самим собой, смотрел на все это безобразие и твердил: «Какого черта ты в это ввязался?». Особо пронзительный женский голос вернул меня к реальности. К невероятной реальности.

— У холодильника есть морозилка? — закричала она что было сил.

Внезапно гомон стих. Похоже, она затронула вопрос, ответ на который хотели знать все.

— Я пока не принимаю вопросы, — ответил я.

Это вызвало смех. Тридцать секунд, все пока неплохо.

А вот с этого мига дела пошли хуже. К первой минуте я вспотел, а к минуте тридцать секунд оказался в беде. Каким-то образом я смог вспомнить часть своего материала, которая могла бы спасти положение, и рассказал ее со всей уверенностью, на какую только был способен. Это не спасло положение. Скорее, подарило мне еще несколько секунд перед публикой, которая, возможно, была на моей стороне, но никогда бы не оценила полностью то единственное, что я мог им предложить.

— Я не очень представляю, что мне сейчас делать, — честно признался я.

— Покажи Тони Блэра — и все будет в шоколаде! — прокричал мужской голос.

— Зачитай «Заикающийся рэп» — предложил другой, раскрывая мое трагическое прошлое.

Джо, который стоял позади меня, пылко прошептал:

— Пошути еще. Расскажи что-нибудь смешное.

Я бы пошутил, если бы мог вспомнить хоть что-нибудь смешное. Излишества последних нескольких недель временно стерли шутки из моей памяти. А потом у меня появилась идея.

— Я знаю, что я сделаю. Я спою песню, — объявил я под скептические возгласы. — Я научился здесь, у вас, тому, как это надо делать — закрыть глаза и петь душой. Эта песня не ирландская, потому что я не знаю ни одной ирландской песни — эту песню написал я сам несколько лет назад. Вот она.

Наконец-то воцарилась такая же тишина, как после вопроса о морозилке. Я глубоко вздохнул, закрыл глаза и запел:

Давали бы доллар за каждую ночь без тебя,

Что я по тебе тосковал,

Я бы не стал путешествовать без багажа,

Ведь денег немало тогда б я собрал.

Ведь я был скитальцем, пока я скитался,

Меня этот мир пополам разделил,

Давали бы доллар за ночь без тебя,

Я был бы богат, одинок и уныл,

А так — небогат, одинок и уныл.

Пение занимает особое место в сердцах ирландцев. Мне позволили исполнить ее в почтительной тишине, а восторженные аплодисменты доказали: я всех уделал.

— Доброй ночи, — пожелал я, помахав по рок-н-ролльному на прощание.

Путевка в Баллибуннион точно была моей. Пока я гордо спускался со сцены, а в ушах все еще звучали восторженные возгласы, я заметил, что диджей куда-то подевался. Меня перехватил необычайно худой ассистент, чья глупейшая улыбка превратилась в глупейшую гримасу. Он махал мне, чтобы я вернулся на сцену.

— Ты должен показать что-нибудь еще. Кэллум в туалете, — сказал он.

— Что?

— Ты должен занять публику, пока наш диджей Кэллум не вернется из туалета. Он слышал, что ты вроде какой-то юморист и подумал, что ты будешь выступать минут двадцать и он успеет сходить в сортир.

— Может, я представлю следующего холостяка?

— Нет, Кэллум взял программу с собой.

Боже мой, зачем ему программа? Там нет туалетной бумаги? Ассистент подтолкнул меня назад к микрофону. Это погубило все, чего я добился песней, потому что ничего больше придумать я не мог. Хор бесполезных предложений начался снова, и все это время Джо настойчиво шептал за моей спиной: «Пошути еще».

Кэллум не торопился. Впервые за всю карьеру мой успех на сцене полностью зависел от работы кишечника диск-жокея. Я был на грани краха. Захоти вы наглядно показать кому-нибудь значение выражения «на грани краха», вы могли бы просто привести его сюда и показать на меня: «Посмотри на этого малого — вот тебе „на грани краха“». Положение нужно было спасать, и Брайан сделал первый шаг в этом направлении. Поняв, что никакой я не выдающийся шоумен, он выскользнул на улицу к фургону, чтобы притащить кое-что, способное, по его мнению, помочь. Как раз тогда, когда крики толпы достигли такого уровня, что случайному посетителю показалось бы, что назревает восстание, на середину танцпола вышел Брайан, и он тянул за собой холодильник.

— Холодильник! Это холодильник! — закричали возбужденные голоса.

Брайан подкатил его ко мне и снял с тележки. И ретировался, оставив нас двоих, англичанина и холодильник, на обозрение баллидафских кутил. Мы, должно быть, неплохо смотрелись вместе, потому кто-то выкрикнул:

— Эй, смотрите, а они хорошо смотрятся вместе! Держу пари, он все-таки не холостяк!

— Я холостяк, — ответил я. — Мы одна команда. Другого и быть не может. Это как в пословице — «Любишь меня, люби и мой холодильник».

Публике понравилось, и она наградила меня вежливыми аплодисментами. Вежливые аплодисменты, видимо, были таким необычным явлением, что заставили диджея Кэллума закруглиться с банными процедурами и вернуться со слегка паническим видом. Он посмотрел на меня и пожал плечами, будто говоря: «Как ты умудрился выжать аплодисменты из этой толпы?». Я пожал плечами в ответ. К концу путешествия эти пожимания точно меня обессилят. Мне хотелось нагнуться к микрофону и сказать:

— А теперь я пойду, миссия выполнена.

Наверно, слегка напыщенно.

— Передаю вас снова в руки диджея, — сказал я с огромным облегчением. — Доброй ночи, вы были великолепны!

Ух! «Доброй ночи, вы были великолепны!» Что ж, я определенно призвал весь свой опыт в шоу-бизнесе, чтобы под конец выдать публике непревзойденную фразу банального лицемерия. Однако никто не возражал, и второй раз за ночь я покинул сцену под восторженные крики. Уже знакомый женский голос перекрыл все остальные:

— У холодильника есть морозилка?

Она бы составила кому-нибудь интересную партию.

Через полчаса был объявлен победитель. Брайан, который знал организаторов, меня уже известил.

— Что ж, Тони, хорошая новость — ты выиграл. Плохая новость — они не могут отдать тебе приз, потому что должны наградить местного.

Ну, не такие уж и плохие новости. Не уверен, что я действительно хочу провести целую неделю таких вечеров, как этот, в Баллибуннионе. Кроме того, справедливость восторжествовала. Главной причиной, почему я заслужил благосклонность публики, была компания холодильника, а уж это никоим образом не делает одного холостяка лучше другого.

Я присел и посмотрел на холодильник, окруженный молодыми людьми, желавшими подписать его ручками, карандашами и всем, что попадалось под руку. Рядом стоял Пэдди, победитель праздника холостяков в Баллидафе 1997 года. Никто не обращал на него внимания. Похожая судьба ждала и остальных холостяков, включая меня самого. Похоже, те немногие женщины из Баллидафа, которые оказались в пабе в тот вечер, мужчине предпочли маленький бытовой прибор. Для некоторых это предпочтение станет правилом в течение всей семейной жизни.

Диджей продолжил программу, а я вырвал холодильник из рук сумасшедших писак, которые покрывали его своими именами, сообщениями и шутками. В какой-то миг во мне зародилось странное чувство, что я должен его защитить. Я подумал, что из благоразумия такие чувства не стоит поощрять. Подводки для глаз, фломастеры и вездесущий коричневый карандаш шли в дело в процессе превращения холодильника в модернистский шедевр. При более близком рассмотрении оказалось, что послание матери-настоятельницы было практически уничтожено. Ее слова «Благослови, Господи, Тони и Сирша» стали едва различимы под грубыми каракулями баллидафской молодежи. Чем не иллюстрация положения церкви в современном обществе?

Помимо особо грубой шутки, которая теперь украшала дверцу холодильника, мое внимание привлекла еще одна надпись. Сбоку прямо под «Не горячись! С любовью, Крис и Джин» было написано: «Жизнь — чудо, а не задача. Ее надо проживать, а не решать».

Ну вот. Даже среди самой буйной пьяной толпы найдется мудрость. Мы с Брайаном и Джо вняли нашей собственной мудрости и решили ехать спать.

Глава 19

Безумный Данмануи

Несмотря на переменчивую погоду, мне везло. Все время, пока шел дождь, мне удавалось пережидать его либо в автомобиле, либо в пабе. Бывали периоды драгоценного солнечного света, но всегда сбегались нетерпеливые тучи, угрожая возвращением погоды, которой так славилась Ирландия. Сегодняшний день выдался иным. Ясное голубое небо даже без намека на кучевые, либо слоистые, облака, которые могли бы покуситься на господство солнечного света. Освежающего чистого воздуха Керри было в изобилии, лишь распахни дверь — и увидишь сочный зеленый пейзаж, нежащийся в лучах радующего глаз солнца. Прекрасное утро.

К сожалению, мы провели его в темном помещении без окон, в пабе городка Трали.

— Деревянные полы не положишь без дерева, — сказал Брайан.

Он знал свое дело. Его мобильный был включен, и как только до него дойдут новости о долгожданной доставке дерева, он отправится в Килларни, а пока — чем еще можно убить утро, если не бесконечной игрой в дартс?

Дартс. Игроки в дартс. Маловероятно, чтобы они так же возбуждали представительниц слабого пола, как, скажем, серферы. По необъяснимой причине подтянутый, мускулистый, загорелый и полуодетый дикарь, скользящий по волнам, всегда затмевает бледного пухлого парня, пьющего пиво и прицеливающегося крошечным метательным снарядом в маленькую мишень. Я страстно мечтал оказаться на улице, на солнце, и эти мечты явно отражались на качестве моих бросков. Какие бы правила ни принимались, я постоянно доказывал свое право на третье место, тогда как Брайан и Джо по очереди выходили победителями в титанической борьбе за безоговорочное первенство. Это почти увлекало.

— А далеко отсюда до Килларни? — спросил я, набрав тремя бросками всего шестнадцать очков.

— Около часа, — сказал Джо, проделав в уме арифметические действия. — Шестнадцать? Неплохо. Лучше, чем в два предыдущих раза.

Получи мы сообщение о срочной доставке, с дартс на сегодня было бы покончено, а Брайану с Джо пришлось бы начать задыхаться от клея и следить за тем, чтобы пол лег, как надо. Счастливчики!

К обеду ни слова о доставке еще не поступило, но мы все равно поехали в Килларни. Я не понял, в чем смысл, но не спрашивал, потому что именно в Килларни я планировал оказаться к концу дня. Когда мы туда приехали, Брайан и Джо провели экскурсию по городу, в программу которой входило изучение интерьеров трех пабов. Слава богу, все три были без окон и погружены во мрак, что приятно контрастировал с ослепительным солнечным светом, который приходилось терпеть тем, кто по своей глупости рискнул выйти на улицу. В одном из баров сухой старик, который выглядел так, будто за душой у него не было ни пенса, узнав, что я тот самый парень, который путешествует с холодильником, перегнулся ко мне и протянул Фунт стерлингов.

— Вот, возьми, и благослови тебя Бог, — наказал он.

— Зачем?

— На благотворительность, на которую ты собираешь деньги.

— Но я делаю это не ради благотворительности.

— А вот и нет, теперь нет. Ну же, возьми фунт.

— Честное слово, я не ради благотворительности это делаю.

— Да ладно тебе, зачем еще кто-то будет возить с собой холодильник по всей стране? Возьми фунт, ну же.

Прошло добрых пять минут, пока я не убедил его, что ни в каком благотворительном обществе я не состою и мне незачем давать фунт.

— А, ладно, тогда угощайся, — наконец сказал он и тут же потратил в два раза больше, купив мне пиво, когда я отвернулся.

Новости о доставке дерева для Брайана и Джо так и не поступили. Около пяти, после обеда в подвальном помещении китайского ресторана с искусственным освещением, мы попрощались. Брайан и Джо высадили меня у гостиницы на окраине города и поехали назад в Баллидаф. Вот и весь рабочий день обычных ребят, стелющих деревянные полы.

Я принял душ и прошел пару миль к замку Росс на берегу озера Лох-Лейн. Пока я гулял, мимо проехали туристы в двуколке, запряженной пони. Ну не дурацкая ли идея — пони с двуколкой — если кто-нибудь об этом вообще задумывался. Килларни оказался туристической столицей западной Ирландии, и явно потому, что это окно в мир для одного из самых захватывающих пейзажей страны.

Замок Росс был последним ирландским бастионом, который захватили войска Кромвеля в 1653 году. Я пришел туда в 18:53, идеальное время, потому что закрылся он в шесть вечера. Припозднившиеся туристы возвращались по домам, чтобы почистить перышки к ужину, и я смог в относительном уединении насладиться красотой этого места. Я пробирался по берегу озера, перелезал через ряды лодок и тащился сквозь кусты, пока не нашел отличное местечко, чтобы насладиться закатом. Это было абсолютно укромное и волшебное место, совершенное для того, чтобы наблюдать за солнцем, заходящим за озером и далекими горами Макгилликадди, отражающимися в воде. Природа будто считала, что их стоило увидеть дважды.

Пока я сидел над зеркальными водами, созерцая опрокинутый в них ошеломительный задний план, мои мысли тоже начали преломляться. Мне стало интересно, можно ли мое «холодильное путешествие» считать аллегорией жизни. Я решил, что для того есть весьма убедительные основания. Каждый день я сталкивался с выбором — что-то проще выбрать, что-то сложнее. То же самое происходит в жизни.

Я научился не переживать, просто делал выбор и ждал, что будет дальше. Обычно все складывалось удачно, а когда нет — вроде адской ночи в хостеле, — это закаляло характер. Не было правильных или неправильных дорог, они были разными, а куда вели, зависело от моего к ним отношения. Это тоже показалось мне уроком жизни.

Ну, что еще? Что ж, я бы не справился один. Суть путешествий автостопом такова (особенно если ты обременен бытовой техникой), что приходится полагаться на других. Мы можем этого и не ожидать, но в жизни всегда наступает миг, когда приходится голосовать в прямом либо переносном смысле. И не важно, насколько ты солиден, богат или талантлив; если твоя машина ломается, тебе приходится вытягивать большой палец и голосовать, и тогда твои ошибки и тот факт, что ты ничем не лучше других, становятся тебе совершенно очевидны. Понадобится чья-то доброта, чтобы добраться в безопасное место. Я начинал понимать, что моя новая вера не только веселит, но и раскрепощает.

Веселье. Оно подвело меня к последнему пункту приозерной диалектики — мое бесцельное путешествие замыкалось в цикл, как сама жизнь. Моя отправная точка, Дублин, символизировала начало жизни, а в конце путешествия она должна была стать последним пристанищем. Так как мой холодильник стоил дороже, чем это пари на 100 фунтов, у меня не было никакой финансовой мотивации для поездки, и в среди великих достижений человечества оно займет место в анналах истории в одной категории с Тимоти Бадиной (Бадом) и его марафоном задом наперед. Учитывая подобную бессмысленность, единственным оправданием моего подвига была, как я убедился, его забавность. У ирландцев есть подходящее слово, которое полностью передает этот дух. Craze — веселье. Едва местные узнавали, что я делаю это исключительно ради смеха, они полностью понимали меня и принимали с радушием. Здесь, болтая ногами в водах прекрасного озера, я решил всецело принять такой подход к жизни.

«Философия холодильника» обретала форму. Однако кое-что стало очевидным уже на этом этапе: необходимо придумать другое название до того, как она получит распространение.

Вечером я посмотрел на все проще, оставил холодильник отсиживаться в номере и воздержался от посещения пабов. Я прошелся по шумным улицам Килларни в поисках подходящего ресторана, где бы нечесаный индивид мог поужинать в одиночестве. Я думал было порадовать себя лобстерами в дорогом на вид рыбном ресторане, но вид лобстеров в аквариуме, шевелящих перевязанными клешнями, заставил меня передумать. В меню на окне было написано:

ВЫ САМИ ВЫБИРАЕТЕ СЕБЕ ЛОБСТЕРА ИЗ НАШЕГО АКВАРИУМА

Эта фраза мне тоже не понравилась. Она могла решительно изменить мой статус, превращая из посетителя ресторана в бога. Вместо «невинного» заказа чего-нибудь из меня вдруг просили принять ответственное решение, какому существу суждено сегодня умереть ради прихотей моего желудка.

Я поужинал в старомодном домашнем ресторанчике, где никто не требовал выбирать, какое животное убить, и где меня накормили таким ирландским рагу, будто его приготовила чья-то мама. Я шел домой, раздумывая, стоит ли продолжать путешествие утром, потому что завтра воскресенье и деловых поездок, которые обеспечивали мое продвижение, никто совершать не будет. Дойдя до гостиницы, я принял решение, что следующим утром проведу два часа на обочине и, если это не принесет никаких результатов, то откажусь от этой идеи и вернусь на берег озера для продолжения любительских философствований.

Я сел на кровать, изучил карту и жутко возгордился собой, когда увидел, сколько проехал. Я одолел больше половины пути. Моей новой целью было попасть на остров Кейп-Клир, и когда я это сделаю, то окажусь на финишной прямой. Я мысленно погладил себя по голове. А потом понял. Плохие новости. Сегодня же 24 мая!

Твою мать. Я пропустил «Овец-97»!

Мы все делаем ошибки. И все они простительны в конечном счете. Но через пять часов ожидания на обочине пустынной дороги в глуши Западного Корка мне было крайне трудно отпустить себе грехи.

Все шло хорошо. В гостинице за завтраком я познакомился с двумя австралийскими туристами, Крисом и Джен, и уговорил их совершить путешествие в Корк и прихватить с собой за компанию англичанина с холодильником.

Вначале это было непросто, потому что Крис и Джен были не в лучшем расположении духа, судя по нашему обмену приветствиями.

— Доброе утро, — сказал я, — правда, замечательный денек?

И это было истиной. Похоже, хорошая погода вырвалась на волю и подумывала о том, чтобы остаться.

— Пора бы уже, — ответила Джен. — Мы провели в Шотландии девять дождливых дней.

Крис и Джен покоряли Европу. Большая ее часть их не вдохновила. Им было непросто угодить — вот как, например, судил Крис о Венеции:

— Венеция? Разве ее не переоценивают? Для нас это просто грязный старый город, залитый водой.

А я-то вот, кажется, знал пару особенностей, которые компенсировали этот недостаток.

И снова холодильник меня спас. Упоминание о нем и его роли в моем путешествии значительно улучшило их настроение, вызвало улыбку и предложение подвезти меня, чего я и добивался все это время. Я даже уговорил их поехать в Корк через местечко под названием Скибберин; это означало, что я мог там сойти и продолжить путешествие автостопом в Балтимор, откуда отправлялся паром на Кейп-Клир.

Мы отправились в путь, и мне было доверено чтение карты, потому что Крис и Джен утверждали, что в этом они ничего не понимают. Пейзаж озер Килларни был настолько красив, что мои австралийские друзья пришли в восторг и даже остановили машину, чтобы поснимать видео. Один из плюсов передвижения по этому району с туристами — всегда можно остановиться и насладиться красивыми панорамами и достопримечательностями. Величественное поместье графа Бэнтри с потрясающим видом на залив Крис удостоил скупой похвалы:

— Бесплатные туалеты — прогресс по сравнению с другими местами, где мы были.

Мы не стали заходить вовнутрь, потому что плата за вход в размере 5 с половиной фунтов показалась высоковатой.

— Мы видели много старых домов в Вене, — сказала Джен, — и там не на что смотреть, кроме нагромождения дряхлой мебели.

Вполне справедливо. Мне тоже не так уж хотелось туда заходить. Внешний вид, окружение и общее положение интересовали меня гораздо больше, чем комнаты с веревочными ограждениями и бесконечные портреты предков. В отличие от Криса, бесплатный туалет меня не совсем устраивал. Бесплатно — может быть, но общая кабинка означала стояние в длинной очереди вместо ознакомления с садами в итальянском стиле. Предав свое британское наследие, я отказался от варианта с очередью и проскользнул между двумя изгородями в уединенное местечко, где самым бесчестным образом обильно оросил растительность. А затем я услышал голос и увидел женщину, высунувшуюся из окна, очевидно, ее квартиры, располагавшейся в поместье Бэнтри.

— Вы ничего не будете иметь против, если я скажу, что это наш сад! — произнес аристократический английский голос.

— Простите! — хихикнул я, как напроказивший ребенок, который в глубине души вполне доволен собой.

— Право слово! — сказала женщина и захлопнула окно.

«Право слово!» прозвучало так, что стало понятно — этот инцидент был последней каплей, и сейчас она обрушит свой гнев на мужа и скажет: «Так, хватит! Больше никаких туристов! Я просто не вынесу, если эти ужасные люди снова появятся на нашей земле».

Я возвращался к машине со смешанными чувствами. Я был рад, что пописал там, где пописал, но расстроен тем, что смог выдавить в ответ на брошенный мне вызов лишь ничтожное извинение. Где же дерзкое: «Если тебе не нравится, поставь больше туалетов, старая надутая корова!»? По-детски, да, и, возможно, несправедливо, но меня слегка злило, что британцы все еще живут в некоторых из этих величественных родовых поместий. Перемены явно не происходят за одну ночь.

Когда я пересказал Крису и Джен эту туалетную историю, они сразу прониклись ко мне огромной симпатией.

Теперь я был практически почетным австралийцем, так как, по меньшей мере метафорически, помочился на британцев. Мы начали разговаривать о жизни в Австралии и обращали мало внимания на дорожные указатели и на маршрут вообще. Когда я увидел знак, указывающий, что в шестнадцати милях от того места, откуда мы только что приехали, был Скибберин, в меня закрались подозрения. Мы остановились, совместными усилиями изучили карту и пришли к заключению, что каким-то образом проскочили Скибберин. Не очень умно с моей стороны убедить водителя отвезти меня именно туда, куда мне было надо, а потом позволить ему проехать на шестнадцать миль дальше. Надеяться, что Крис и Джен вернутся по тому же маршруту, было уже слишком, и меня оставили на обочине в ожидании последствий моей ошибки.

И, бог мой, я заплатил сполна за свою ошибку. Данмануи в воскресное утро — город-призрак, откуда сбежали даже привидения, так тихо в нем было. Ни души, лишь одна машина каждые десять минут на одном из самых унылых участков дороги, на который только ступало колесо моего холодильника.

Пять жалких часов в Данмануи — это так тоскливо! Никто никуда не ехал. Скоро я попытался найти что-нибудь хорошее в своем положении. Солнце еще не село — вот и славно. Чтобы взбодриться, я придумал игру, прибавляя себе очки, если правильно угадывал цвет следующей машины, но тот факт, что я был один, затруднял ощущение настоящей борьбы. Я даже попытался написать пародию на хит Фрэнка Синатры «Мой путь» в честь этого особенного этапа моего путешествия. Время от времени я орал его последние строчки как можно громче, чтобы убедиться, что все еще жив.

Полмира я исколесил,

Везде мой холодильник был,

Безумен я, как ни крути,

Что заскочил в Данмануи.

Ладно, признаюсь, я провел не все пять часов на этом пустынном отрезке дороги. В какой-то момент я подошел к паре домов, которые прикидывались городом, и нашел бар, где выпил две пинты пива «Мерфис». Потом вышел на главную площадь и заснул на лавочке. Черт, да я знал, как жить по полной. Когда я проснулся, удивленная женщина нервно рассматривала меня и мой багаж, а когда я улыбнулся, потащился с холодильником к дороге и начал ловить машину, она бросилась в стоящую позади церковь. Что ж, по крайней мере, эта ужасная ситуация, в которую я попал, приблизила кого-то к Богу.

Эта леди, должно быть, помолилась за меня, потому что через каких-то два с половиной часа возле меня притормозил молодой парень Киеран и довез до Дримолига, который был в десяти минутах езды оттуда. Дримолиг ничем не отличался от Данмануи, разве что был поспокойнее.

Спустя полтора часа я наконец добрался до Балтимора, благодаря Барри и Мойре, милой паре из Бэндона, которые помогли мне преодолеть последний этап этого марафона. Тот факт, что мы проскочили Скибберин, особенно раздражал, потому что я мог оказаться здесь на семь часов раньше, если бы не лопухнулся с картой в начале дня.

В Балтиморе, небольшом очаровательном портовом городе, я занял номер в гостинице с видом на красивую гавань и устроился у паба за соседней дверью с Барри и Мойрой. Я купил им по пиву в благодарность за то, что они проехали гораздо дальше, чем им требовалось, чтобы довезти меня сюда. Когда зашло солнце и было выпито достаточно пива, чтобы ужасы этого дня растворились, ко мне вернулось безмятежное настроение. Когда Барри и Мойра уехали, я столкнулся с толпой англичан из водолазного клуба Танбридж-Уэллс. Я немного засомневался, каким плаванием они могли заниматься, если, как я всегда считал, Танбридж-Уэллс, как и Швейцария, не имел выхода к морю. В любом случае, едва эти ребята услыхали о моих приключениях, они объявили, что у них есть воздушные мешки и подводная камера, и они с радостью возьмут холодильник поплавать с аквалангом. Я поблагодарил их, но отказался. Возможно, пора немного сбросить обороты.

И остров Кейп-Клир казался для этого вполне подходящим местом.

Глава 20

В поисках рая

Когда паром причалил к крошечной пристани, которую местные жители смеха ради называют портом, я оказался единственным пассажиром, искавшим на ночь гостиницу. Острову Кейп-Клир предстояло стать местом моего уединения после суеты последних двух с половиной недель. Он отлично подходил для этого, почти как остров Тори, только на юге. Короля здесь не было, зато росли деревья, и климат был более гостеприимным. Сегодня остров купался в теплом солнечном свете. Как мы и договорились по телефону на материке, меня встретила Элеонора, одна из немногих жительниц острова, которая сдавала комнаты, и чья машина по степени ветхости обошла развалину, принадлежащую беззубому Иэну и компании. Она не произнесла ни слова, когда я забросил холодильник на заднее сидение, и машина с трудом покатила вверх и вниз по узким островным дорогам, пока мы не добрались до дома на вершине холма.

Я собирался остаться здесь дня на три-четыре, просохнуть, отдохнуть и в общем подготовиться к последнему этапу путешествия в Дублин. Однако в четыре часа паром забрал всех нагулявшихся туристов на материк, и остров окончательно опустел, не стало ни пешеходов, ни экскурсантов, ни юных натуралистов. Я почувствовал себя забытым и одиноким. В одно мгновение желание остаться дня на три-четыре сменилось решением провести у Элеоноры лишь одну ночь.

Я снова оказался в одном из тех мест, где не проявляют любопытства. За все время моего пребывания в доме Элеоноры и ее семьи холодильник стоял в коридоре, но не получил ни одного замечания на свой счет. Он просто должен был стать темой для беседы — холодильник в коридоре, весь покрытый подписями и добрыми пожеланиями, — но удостоился лишь краткого упоминания. Тем вечером я ужинал с Элеонорой, ее семьей и двумя квартирантами. Когда мы перешли к яблочному десерту, муж Элеоноры Кроуир незаметно наклонился ко мне.

— Это твой холодильник в холле? — робко спросил он.

— Да.

Он выждал минуту, чтобы собраться с духом для следующего вопроса:

— А он ведь очень маленький?

— Да.

Тема закрыта.

После ужина я снова прогулялся к причалу, охарактеризованному одним из местных, причем без тени иронии, как центр острова. По пути я увидел теннисный корт, который был построен в самом поразительном месте, буквально на краю утеса, возвышающегося над Атлантикой. То еще место для игр, подумал я.

Когда я оказался в «центре», кто-то, должно быть, убрал неоновые огни и рекламные щиты и отправил толпы веселых отдыхающих по домам, потому что там стояла полная тишина. Два паба — и больше абсолютно ничего. В обоих никого не было. Я сел выпить в одном, и в конце концов ко мне присоединился англичанин, который сказал, что привозит свою семью на этот остров каждый год, чтобы погулять и понаблюдать за птицами. В тот вечер он оставил их дома и потому мог в одиночестве насладиться так называемой сумасшедшей ночной жизнью.

— Вы играли в теннис на том корте? — спросил я.

— О, не говорите мне о теннисе, — воскликнул он, — мои дети до смерти хотят поиграть с тех пор, как мы здесь, но не могут.

— Почему?

— На острове нет теннисных мячей.

— Шутите.

— Нет. Ни одного. В магазине они закончились, а парень, который должен был привезти их с материка, забыл.

Жизнь на острове протекала в изоляции от большого мира.

Когда я шел назад, небо было таким ясным, какого я никогда раньше не видел. Звезды сверкали, будто зубы в рекламе зубной пасты, а маяк Фастнет-Рок освещал остров каждые шесть секунд, словно стробоскоп, замедленный под стать ритму местной жизни. Дойдя до дома Элеоноры, я взглянул на горизонт и вынужденно признал, что это действительно особенное место, однако оно не по мне, и потому утром я уезжаю на девятичасовом пароме. Для кого-то изоляция и спокойствие были идеальными, но что касается меня, то, хоть мне и нравились покой и безмятежность, я предпочел бы иметь альтернативу. Сочтите меня чокнутым, но мне хочется быть там, где всегда можно достать теннисные мячи.

Удивительно, но я ехал в Корк на такси. Я познакомился с английской парой, которая приехала на остров на первую за сто с лишним лет протестантскую свадьбу. Когда я затаскивал свой холодильник на паром, они наблюдали за мной с некоторым удивлением и после непродолжительного английского молчания сообщили, что заказали такси, которое отвезет их и их пожилую тетушку в аэропорт Корка, и если я захочу втиснуться, они будут очень рады. Втиснуться оказалось непросто, а таксист не знал, что делать с человеком, который взял на свадьбу холодильник. Он ничего не сказал, отчасти потому, что был более чем занят слегка эксцентричной тетушкой, которая на переднем сиденье занимала его разговорами.

— Эта дорога такая ровненькая, — сказала она, махнув перед собой.

Таксист вяло кивнул, он все чаще и чаще использовал этот жест в качестве ответа по мере продолжения нашей поездки.

— Вам понравилась свадьба? — спросила меня тетушка.

— Я там не был, я просто путешествую по стране.

— О, как замечательно. Вы должны съездить в Сиэтл, а оттуда — на побережье.

Видимо, она думала, что мы на западном побережье Америки. Я поблагодарил ее и сказал, что подумаю об этом после того, как доберусь до Дублина.

Выкарабкавшись из такси напротив здания мэрии Корка и помахав на прощание, я с удовольствием посмотрел на плотное движение на дорогах и солидные здания вокруг. Я уже давненько не бывал в таких оживленных местах. Хоть город и не поразил меня особенной красотой, тем не менее он мне понравился. Я как раз обдумывал свои дальнейшие действия, когда ко мне подошел средних лет шотландец.

— Ты, должно быть, Тони, а это, должно быть, твой холодильник, — прямолинейно сказал он.

— Да, я холодильник, а это Тони, то есть, я Тони, а это холодильник.

Я произнес что-то несуразное, но он не возражал. Он следил за последними новостями обо мне по радио и настойчиво твердил, какая великолепная идея — путешествовать с холодильником. А через две минуты нашего знакомства поступило предложение.

— Если ты еще не выбрал гостиницу, то можешь остановиться у нас с Шейлой, моей женой. Мы займемся тобой, дадим возможность умыться, постираться и все такое.

— Это очень мило… э…

— Дэйв, меня зовут Дэйв Стюарт.

— Спасибо, Дэйв. Я просто еще не решил, что буду делать. Я думал о том, чтобы сходить в паб «Вестминстерз».

— О, ты там кого-то знаешь?

— Не то чтобы знаю, просто когда я впервые разговаривал с Джерри Райаном, мне сказали, что если я окажусь в Корке, они устроят в честь меня «Холодильную вечеринку».

— О я слышал об этом! Хорошая идея.

Дэйв объяснил мне, как найти «Вестминстерз» и написал на бумажке свой адрес и номер телефона, если я захочу принять его великодушное предложение. Я перешел дорогу, и из паба выскочил какой-то студент, требуя дать ему подписать холодильник. Я вернулся в мир «милых чудаков», и мне это нравилось.

В «Вестминстерз» здорово удивились, что я ответил на их предложение, сделанное почти три недели назад.

— Эрик будет раздосадован, что не увидел тебя, — сказал бармен Алан.

Эрик, босс и инициатор предложения, был в отъезде в графстве Мэйо, куда отправился ловить рыбу, и связаться с ним было невозможно. Но это не помешало остальному персоналу суетиться вокруг и угощать меня бесплатными напитками и стандартным ленчем. Интерьер паба объяснял его довольно странное название, «Вестминстерз». Тематикой был Дикий Запад, и стены украшали седла, ковбойские шляпы и ковбои с ружьями. Возможно, именно любовь к американскому Западу заставила Эрика принять близко к сердцу мое новаторское путешествие.

Я как раз завел беседу с одним бизнесменом, обедавшим за барной стойкой, о том, как я подумываю о том, чтобы съездить в Кинсейл, когда подошел Алан.

— Тони, тебе звонят.

Чудеса. Никто не знал, где я. Поправочка, один человек знал.

— Привет, Тони, это Дэйв. Дэйв, с которым ты только что познакомился на улице. Никуда не уходи, я тут связался с одним приятелем, редактором «Вечернего эха». Никуда не уходи, потому что они отправили к тебе репортера.

В Корке все делалось быстро.

После интервью я вернулся к своему пиву, а потом ко мне подошел молодой человек и сказал, что через четверть часа может отвезти меня в Кинсейл. В Корке и вправду все делалось быстро.

Все в «Вестминстерз» твердили о том, как было бы здорово, если бы я провел в Корке несколько дней и полюбовался местными достопримечательностями, не в последнюю очередь потому, что если бы позвонил Эрик, они могли бы рассказать ему о моем приезде и узнать, хочет ли он по-прежнему провести «Холодильную вечеринку». Я немало удивил работников паба, когда стал упаковывать вещи в холодильник, как в дорожную сумку, отведя ему роль, которой он не удостаивался со времен экскурсии на остров Тори.

Пусть вместо пятнадцати минут прошел почти час, но сказано — сделано. И вскоре Барри уже вез меня в другой город. Он в каком-то роде вписывался в сюжетные рамки моего путешествия — он оказался торговым представителем «Кэффриз», и первый заход в паб «Дыра в стене» в Кинсейле сразу обязал его угостить меня пивом, пока он занимался своими делами. Холодильник и пиво жили в симбиозе, и когда они оказывались вместе, ситуацию трудно было контролировать. Увы, ничего не попишешь.

Какой-то политик-лейборист, занимающийся агитацией, шествовал через двор паба со своей свитой и заметил меня с холодильником в окружении нескольких заинтригованных собутыльников. Он, очевидно, почуял славу, которую этот холодильник получил в его стране, а это означало, что совместная фотография могла бы значительно увеличить шансы на победу в выборах. Его помощники наспех организовали съемки, и вот меня уже обнимал Майкл Кэлнен, неестественно сияя и поднимая бокал «Кэффриз», предоставленный не менее предприимчивым Барри, в честь холодильника. Киеран, владелец паба, как раз пытался развернуть всех налево, чтобы название его паба красовалось на заднем фоне, когда Барри заметил, что инспектор дорожного движения кладет парковочный талон на его машину. За этим последовала необычная сцена, в которой Барри пытался аннулировать талон, взывая к авторитету кандидата от лейбористов и Человека-с-Холодильником. Несмотря на столь грозные силы сопротивления, девушка-инспектор настаивала на вручении талона. Но тут вмешался хор посетителей паба, распевающий: «Оставь его в покое, оставь его в покое, он везет Человека-с-Холодильником!», и она наконец капитулировала. Никто не сомневался в том, что не политик, а холодильник спас положение. Есть «власть народа», а теперь, пожалуйста, вот — «власть холодильника». Она уже избавила человека от парковочного талона — и кто знает, какой еще подвиг ради притесняемого государством жителя она совершит в следующий раз.

Когда мы с холодильником отошли от политической борьбы, то узнали, что Киеран не терял времени даром. Он организовал прогулку на лодке утром по гавани Кинсейла и бесплатный номер в отеле «Уайт-хаус». В ответ Барри устроил мне бесплатный ужин в баре еще одного заказчика «Кэффриз», ресторана прямо за углом, который назывался «Голубые небеса».

Вот это день, честное слово! С тех пор, как я ступил на паром с острова Кейп-Клир, все шло лучше некуда. Будто кто-то произнес заклинание, и я мог получить все, что хотел. Просто безобразие, что магия развеялась, когда я принялся между делом неуклюже заигрывать с Брендой, официанткой «Голубых небес». На ее небеса, какого бы цвета те ни были, вход был закрыт.

Глава 21

«Холодильная вечеринка»

Маленькое рыболовецкое суденышко Пэта Коллинза приняло нас радушно. Интересно, какие инструкции дал Киеран Пэту накануне вечером, потому что рыбак с радостью потратил на нас полтора часа своего утра, причем вовсе не из-за человека с холодильником, который не вызывал у него никаких признаков любопытства. Пэт помог нам с холодильником сесть на судно и сойти с него и даже позволил себя сфотографировать с холодильником в обнимку, однако не видел смысла тратить время на расспросы, какого черта я делаю с этой штуковиной. Полагаю, он считал, что подобные вопросы — для молодежи.

Когда мы шли по устью реки Бэндон в сторону открытого моря, по левому борту показался форт Чарльз. Этот укрепленный бастион в форме звезды построили британцы в семнадцатом веке, чтобы защитить гавань Кинсейла от атак с моря. Однако Вильгельм Оранский прекрасно знал, как напасть с суши, и без труда его захватил, когда все защитники форта высматривали врагов с моря. Японцы сделали то же самое в Сингапуре во время Второй мировой войны. Нечестно. Пэт показал место в устье реки, где немецкая подводная лодка выпустила торпеду и потопила «Лузитанию». Тоже нечестно. История, похоже, демонстрирует неуемное нежелание людей играть по правилам. И до сих пор на небесах верховный судья принимает это к сведению…

Море здесь было куда менее спокойным, и наше маленькое суденышко начало вальсировать, как чей-то папочка на свадьбе. Пэт обернулся от штурвала и махнул рукой куда-то назад.

— Ты бы присматривал за холодильником, — сказал он.

Я улыбнулся, меня порадовала забота Пэта и легкое противоречие его слов. «Ты бы присматривал за холодильником». Будто у холодильника была репутация распутника и развратника. Прости, Господи! Да его даже в розетку ни разу не включали!..

Киеран, плотный мужчина за тридцать, горел желанием мне помочь. Когда я вернулся с морской прогулки, которую он для меня организовал, он сказал, что отвезет меня назад в Корк. По пути мы заехали посмотреть на «Движущуюся статую Баллинспитла», грот со статуей Девы Марии, названной так потому, что тысячи людей утверждают, что видели, как она движется. Но минутку, Киеран точно знал, где статуя и, не задумываясь, отвез меня прямо туда. А ведь если бы движущаяся статуя отвечала своему названию, никто не знал бы наверняка, где она может находиться. Понадобились бы расспросы. Располагало ли местное радио свежими новостями о передвижениях статуи?

«В последний раз статую видели у супермаркета в Бэндоне и, говорят, она направлялась в сторону Клонакилти. Подробности о Движущейся статуе позже, а сейчас — „Извещения о смерти“ — Рори О’Брайан трагически погиб, когда статуя выскочила перед его мотоциклом на трассе Р-600…»

В Корке я купил газету и увидел, что красуюсь на первой странице «Вечернего эха Корка», рядом с историей о каком-то валлийском женихе, для которого мальчишник завершился в больнице, так как он выпал через стекло оранжереи. Похоже, вчерашний день явно был полон событий. Тем не менее мне это было на руку, потому что прямо под заголовком «Классная идея!» — фотография: мы с Сирша.

За этим следовала забавная статейка на третьей странице, где было еще две фотографии. Нет вчерашний день все-таки явно не изобиловал событиями. Я стал грандиозной новостью для Корка. Я занял первую страницу «Вечернего эха», и мне даже не пришлось пробивать телом стекло оранжереи.

Я въехал в отель, который забронировал для меня «Вест-минстерз». Не считая того, что там не работал лифт, у двери ванной комнаты не было ручки, занавеска на душе все время падала, окно не открывалось, а по телефону нельзя было никуда позвонить, кроме как администратору, все остальное было отлично. Эту бронь организовал Эрик, позвонив со своей рыбалки и узнав, что я в городе. Он значительно сократил свой отдых, чтобы «Холодильную вечеринку» можно было провести следующим вечером. Я все еще понятия не имел, что это будет за вечеринка. Но сколько я ни спрашивал, все, к кому я обращался, только вежливо пожимали плечами.

Эрик и его жена Кэролайн также не смогли пролить свет, когда я встретился с ними вечером в баре.

— Просто посмотрим, что выйдет, — сказал Эрик.

Эрик объяснил, что в тот день позвонил на «Шоу Джерри Райана» в шутку, потому что у него были проблемы с ребятами, которые чинили в пабе холодильник, и предложение провести «Холодильную вечеринку» должно было как-то их подстегнуть.

— Тогда шутка обернулась для тебя серьезными последствиями, потому что я здесь, — сказал я.

— Ничего страшного! Мы отлично проведем вечер.

Было решено, что завтрашний день я должен провести с пользой, и Эрик пообещал взять нас с холодильником к камню Бларни. Как гласит легенда, он одаривает магическим красноречием, а в этом, по крайней мере, один из нас должен был совершенствовать свои навыки. Большинству ирландцев, которых я встречал, такая помощь была ни к чему. Я же с нетерпением ждал, когда спросят, понравился ли мне камень Бларни, чтобы остроумно парировать: «Я так впечатлился, что потерял дар речи».

Уже не в первый раз за время путешествия я начинал день с беседы по национальному радио с Джерри Райаном. Его очень заинтересовала идея «Холодильной вечеринки».

— И что именно ты будешь делать на этой вечеринке?

— Если честно, мы не знаем.

— А если предложить всем взять что-нибудь из своих холодильников, формы для льда или лотки для яиц или что-нибудь еще, что объединило бы их в группу поддержки?

— Мне нравится идея, хотя и не представляю, что из этого может получиться.

Не важно. Согласно философии холодильника, поживем — увидим.

Я встал, воспользовался в ванной тем, что работало, и направился в «Вестминстерз», чтобы встретиться с Эриком. На большой доске у паба было с ошибками написано:

СЕГОДНЯ ХАЛАДИЛЬНАЯ ВЕЧЕРИНКА

Я начал волноваться.

Морской порт Ков стал главной достопримечательностью дня. Эрик позвонил и объяснил, что забыл о благотворительном вечере в гольф-клубе и потому не может отвезти меня к камню Бларни. Мою изящную остроту о «потере дара речи» пришлось приберечь до лучших времен.

В баре Алан и Ноэль настаивали на том, что я должен взять холодильник на дневную экскурсию.

— Ему будет одиноко, если ты оставишь его на весь день.

Жестоко. Мне нужно было сберечь силы для вечера, и я знал, что, если взять с собой холодильник, на нашу долю выпадут какие-нибудь приключения, и это все, без сомнений, закончится безнадежным простоем в том или ином питейном заведении.

Поездка в Ков стала моим первым путешествием на поезде по Ирландии. Она была омрачена тем, что я просчитался и сел напротив человека, чьи волосы выглядели так, будто их не мыли с 1967 года. А пахли так, будто их не мыли с 1952 года. Они казались ужасно тяжелыми, чем-то вроде трех влажных тряпок, надетых на голову. Резкий аромат волос хорошо ощущался по мере движения поезда, однако я не пересаживался, отчасти из-за боязни обидеть, а отчасти надеясь, что он вместе со своей, к счастью, неповторимой, аурой сойдет на одной из множества остановок, которые делал этот неторопливый поезд.

Ков — прекрасный образец портового города викторианской эпохи, обладающий одной из крупнейших в мире естественных гаваней. Его единственный минус состоял в том, что здесь жил человек с вонючими волосами, из-за чего по прибытии я с жадностью хватал ртом свежий воздух. Я забрался на холм, чтобы поближе рассмотреть величественный собор. При населении всего восемь тысяч человек Ков, казалось, не заслуживал такого огромного здания, расходы прихожан на его восстановление также были несоразмерны — 3 700 000 фунтов. Что происходит с церквями? Все без исключения церкви Европы нуждаются в средствах на восстановление, когда на американском Среднем Западе едва ли можно увидеть церковь, требующую реставрации. Довольно странно, потому что те церкви строили ковбои.

На обратном пути в поезде я заметил человека, читающего «Вечернее эхо» с моим изображением на первой странице, и задумался о природе славы. Учитывая ее характер, мое положение оказалось уникальным, так как я полностью контролировал свой статус. Если я хотел, чтобы меня узнали, и желал оказаться в центре внимания, я брал с собой холодильник. Если я хотел провести время для себя и вернуться к какой-то видимости нормальной жизни, я оставлял холодильник дома. Великолепно просто. Как, должно быть, Майкл Джексон и Мадонна мечтают о таком спасении! Что ж, им следовало задуматься до того, как продавать один за другим миллионы альбомов и помещать свои лица на постеры по всему миру. Может, у меня и нет их богатств, но я определенно перехитрил их в отношении славы, и это радовало.

Тем вечером я нервно ходил взад и вперед по своему номеру, репетируя речь, которую собирался произнести на вечеринке. У меня не было ни малейшего желания оказаться в том же положении, что и на празднике холостяков. В этот раз я следовал девизу Баден-Пауэлла для скаутов — «Будь готов».

Я отправился в паб. Все начиналось неплохо. Перетащив холодильник через пешеходный мост, я столкнулся с группой из пяти-шести студенток художественной школы Корка, которые шли на вечеринку. Если именно такую аудиторию собирался привлечь на вечеринку холодильник, то вечер обещал быть неплохим.

— Смотрите, это же Человек-с-Холодильником! — сказала хорошенькая круглолицая девушка, которая сразу понравилась мне больше всех.

Затем последовал непрерывный поток вопросов, и на все я смог ответить. Кроме одного:

— Так что это за «Холодильная вечеринка»?

— Я правда не знаю. Там видно будет, как пойдет. Все зависит от нас.

Это были неизведанные дали, ничего подобного раньше не бывало, и предсказать, какая среда лучше всего подойдет для проведения «Холодильной вечеринки», было невозможно. Зато узнать, какие условия будут неподходящими для такого события, было несложно, потому что они ждали нас, когда мы вошли в «Вестминстерз». Обстановка в пабе изменилась. Свет был приглушен, со сцены играла громкая музыка, выступал молодой дуэт в окружении синтезаторов и ударных установок.

— Что происходит? — прокричал я Алану, который стоял за барной стойкой.

— Это группа «Рыбы в квадрате». К сожалению, два месяца назад они договорились о выступлении сегодня вечером, и мы не смогли с ними связаться, чтобы отменить концерт.

Отлично. Это означало, что фоном для «Холодильной вечеринки» были кавер-версии хитов «Ирейжэ» и «Софт Селл», отмеченные фирменным знаком дуэта — чрезмерной громкостью. Я прокричал приветствия знакомым лицам — Дэйву, моему шотландскому пиарщику, который привел познакомить со мной свою жену, и Барри, агенту «Кэффриз», который пришел со своей девушкой и друзьями. Однако общение ограничилось элементарными приветствиями — слишком много шума было от «Рыб в квадрате». Я не специалист в астрологии, но с этими двумя рыбами у меня определенно не было совместимости.

Менеджер ребят гордо парил по сцене, подбадривая их и совершенно не замечая, что послание в стиле техно-поп остается неуслышанным. Судя по телодвижениям парней и их менеджера, стало ясно, что этот концерт был в каком-то роде прорывом в шоу-бизнесе и великим достижением их карьеры на сегодняшний день. И поэтому ситуация была в целом патовой. Амбициозная группа с энергичным менеджером играла для аудитории, состоящей из чудаков и странных личностей, которые пришли на «Холодильную вечеринку» и притащили с собой аксессуары, вынутые из своих домашних холодильников. Солист группы был явно в шоке.

Но имелась и другая сторона медали. Молодой англичанин, для которого в тот вечер должно было состояться празднование в честь его необычайных приключений с холодильником по всей Ирландии, не мог ни слова понять из того, что ему говорили, по причине какофонического шума, который создавала группа, игравшая так, будто билась в агонии.

— Хорошо играют, да? — прокричал Эрик, архитектор этой мешанины, указывая на группу. Он подошел ко мне и моему гарему студенток художественной школы. — Садись, мы принесем тебе пива. «Фостерз» поставил ящик пива в качестве спонсорской поддержки, так что тебе тоже причитается.

У «Холодильной вечеринки» был спонсор? Трудно представить телефонный разговор на эту тему.

Но у этого чудовищного безумия был несомненный плюс — я мог уделять все свое внимание Мэри, полюбившейся мне студентке художественной школы. Мы сидели рядом и на близком расстоянии нежно перекрикивались, временами перекрывая монотонные мелодии выступающей группы. Время от времени к нам подходили поклонники холодильника, чтобы выразить свое почтение и подписаться, однако децибелы «Рыб» не располагали к длительным беседам. Я не возражал. Это означало, что я мог продолжать кокетливо перекрикиваться с Мэри.

— Сколько тебе осталось учиться до диплома?

— Вообще-то нет, может, попозже. Не думаю, что ты сможешь под это танцевать, так ведь?

Развитие наших отношений временно приостановилось, когда меня попросили дать интервью студенту факультета журналистики, нагруженному записывающими устройствами. Когда через десять минут я вернулся, студентки робко и подозрительно улыбались.

— Что случилось? — спросил я, но никто меня не услышал из-за музыки.

А потом я увидел свою куртку.

Не думаю, что в компаниях друзей популярно брать с собой на вечеринку краски по ткани, однако студенты художественной школы, очевидно, исключение. За время моего отсутствия они воспользовались красками, и на спине моей джинсовой куртки появился рисунок холодильника, а под ним крупными красными буквами значилось: «Человек-с-Холодильником».

Девушки с волнением смотрели на меня. Как-никак они нарушили общепринятый этикет, расписав чужую куртку, оставленную без присмотра. Однако мне понравилась их шалость.

— Потрясающе! — объявил я, но из-за музыки меня не услышали. Ничего, они поняли, что я одобрил их затею, по моей сияющей улыбке.

Несмотря на то, что девушки были уже довольно пьяны (на ящик пива, который принес нам Эрик, был совершен серьезный набег), их художественный талант явно никоим образом не пострадал. Мне действительно очень понравилась их работа. Более того, я понял глубокий смысл их поступка. Когда я натянул куртку на плечи и гордо встал перед ними, то понял, что теперь я — «Человек-с-Холодильником». Звание, которое я в шутку присвоил одинокому парню, которого видел много лет назад на обочине, теперь принадлежало мне. Я стал воплощением собственной одержимости.

По понятным причинам группа поспешила завершить концерт.

— Доброй ночи, Корк! — прокричал солист, взмахнув рукой с таким торжествующим видом, что нельзя было не восхититься.

Публика, то бишь Корк, выдала жалкие аплодисменты, и менеджер потрепал ребят по волосам, что, должно быть, означало «на бис не надо».

Я был застигнут врасплох. Мне как раз удалось выяснить, что Мэри не училась в художественной школе Корка, а была лучшей подругой одной из студенток, когда я услышал голос, через микрофон вызывающий меня на сцену.

— Дамы и господа, поприветствуйте Человека-с-Холодильником.

Я почувствовал себя в нелепой третьесортной комедии, только вот публике я мало что мог предложить. Мой выход на сцену сопровождали пьяные вопли и выкрики, которые зловеще напоминали те, что я слышал в Баллидафе. Я срочно обыскал свои карманы в поисках листа бумаги с речью, которая должна была спасти это выступление от ранее пережитого фиаско. Я последовал совету Баден-Пауэлла и на сей раз подготовился.

— Добрый вечер, — уверенно начал я. — Сколько человек слышали обо мне и холодильнике?

Выкрики студенток художественной школы, больше практически никто. Боже. Пока я отсиживался в углу, посвящая время Мэри, паб наполнился совершенно другой толпой, которая ждала, когда же за стенкой откроется клуб. Все поклонники холодильника, очевидно, ушли, устав от тусовки и отсутствия интереса с моей стороны.

Через фонивший микрофон я объяснил главную мысль путешествия с холодильником аудитории, запасы внимания которой уже иссякли. Многие во мне разочаровались и возобновили свои разговоры. Вся моя подготовка оказалась абсолютно бесполезной. Наивно я предполагал, что встречусь с хоть немного благодарной аудиторией. Клочок бумаги, который я держал, помогал мне так же, как носовой платок парашютисту, у которого не раскрылся парашют. Несмотря на все советы Баден-Пауэлла, я все равно терпел неудачу, точно как скаут, делающий доклад на тему морских узлов. Я оставил все надежды на горячую дискуссию о том, надлежит ли людям освободить холодильники, и быстро переключился на более легкую задачу — проведение второсортного конкурса. Либо я это делаю, либо терплю полное поражение, а потерпеть полное поражение означало бы разонравиться Мэри.

— Ладно, настало время конкурса и шанса выиграть двухнедельный отпуск на Барбадосе! — объявил я.

Число моих слушателей значительно выросло.

— Как вы знаете или не знаете, сегодня утром в «Шоу Джерри Райана» мы просили вас принести какие-нибудь аксессуары из холодильников. Лучший выиграет путевку. Так, кто принес что-нибудь из своего холодильника?

Тут же передо мной появилась леди и протянула кубик льда.

— Ага! У нас первый участник. Честно говоря, тут пахнет вопиющим оппортунизмом, но эта леди представила кубик льда. Принесла она его из дома или просто вытащила из своего стакана — спорный вопрос, но тем не менее это участник номер один. Что еще у нас есть?

Тишина.

— Ладно, давайте немного упростим задачу. Я приму любой бытовой предмет, — сказал я, отчаянно пытаясь продлить свое время на сцене и спасти хоть какое-то доверие. — Ну же, вы не можете позволить этой даме выиграть двухнедельный отдых на Барбадосе лишь потому, что она вытащила кубик льда из своего стакана.

Одна из студенток художественной школы подбежала и вручила мне ножницы. Люди начали понимать, что значит участвовать. Последовала ложка, за ней — рулетка.

— Ну же, я жду ваших предложений. Через минуту мы проголосуем, и вы сами выберете победителя.

За этим последовала пластиковая вилка, потом расческа и, что просто великолепно, рисунок тостера. Никогда бы не подумал, что стандарты заявок будут настолько высоки. Я в последний раз призвал всех к участию. Внезапно поднялся ажиотаж, кто-то принес довольно объемный предмет, поднос от посудомоечной машины, скорее всего, украденный из кухни. Он оказался очень полезным и послужил вместилищем для всех остальных предметов, о которых я уже упомянул.

— И вот окончательный список претендентов на победу в конкурсе бытовых принадлежностей на «Холодильной вечеринке» 1997 года. Пожалуйста, криками выразите свое одобрение, и тот, кто получит самую громкую поддержку, станет победителем! — Я откашлялся. Наконец-то я привлек все внимание аудитории. Надо же, я вроде как ведущий. — Хорошо, начнем с ножниц!

Визги девушек, которые их принесли.

— Кубик льда!

Крики компании, которая предложила кубик льда. Здесь начала прослеживаться одинаковая тенденция. Каждый предмет получал поддержку исключительно заинтересованной в нем группы.

— …Расческа! Маленькая пластиковая вилка! Батарейка! Кисточка для рисования! Рисунок тостера!..

Я ждал громких возгласов, потому что рисунок нравился мне больше остального, но, к сожалению, реакция не оправдала моих надежд.

— …Рулетка! Ложка! Швейный набор! Зажигалка! И пустой стакан!

Пустой стакан был явно наименее интересным из всех предметов, однако получил самые громкие крики, исключительно голосовым связкам самой многочисленной компании.

— Не могу поверить! Вы что, толпа фанатиков? Мы же не можем отдать приз тому, кто принес пустой стакан?

— Ты не назвал поднос от посудомойки! — прокричал человек, который принес поднос от посудомойки.

— О да, я забыл про него. Хорошо, кто считает, что выиграть должен поднос от посудомоечной машины?

Поднялся дикий рев, и победа была законной. Я пригласил участника на сцену и попросил от него подтверждения того, что он не стащил поднос из кухни паба.

— Нет, я принес его из дома, — заверил он меня и публику.

— Понятно. У вас дома посудомойка промышленных масштабов?

— Ну да.

Он заслуживал несуществующего приза хотя бы за любовь приврать.

— Вы уверены, что не соврали?

— Уверен.

— Что ж, в таком случае вы только что выиграли две недели на Барбадосе.

Дикие вопли восторга.

— Но, к несчастью для вас, я соврал.

Еще более дикие вопли. Вперемешку со смехом. А я-то уж начал забывать, каково это слышать!

— Хочешь потанцевать? — прокричал я Мэри, стоя на краю танцпола.

Мы были в клубе в глубине «Вестминстерз», битком набитом людьми. Остатки участников «Холодильной вечеринки» полностью сдались натиску толпы гуляк.

— Хочу, — ответила Мэри.

Я, наверное, сглотнул. Я не ожидал, что она согласится. Теперь я должен был не упустить возможность ей понравиться. А она, несомненно, мне нравилась. У нее были очень чувственные губы.

Мы танцевали так, будто на нас никто не смотрел, и уже через час, недалеко от паба, сидели на ограде у канала и целовались точно таким же образом. Мы были так пьяны, что совершенно забыли о том, что находимся в общественном месте, и не заметили присутствия молодого парня, который стоял рядом. Когда наконец мы его заметили, он промолчал по поводу нашего отвратительно страстного поцелуя, который, возможно, скорее напоминал попытки двух людей накормить друг друга рот в рот. Вместо этого он произнес:

— У вас есть ручка?

— Что?

— У вас есть ручка? Хочу подписать ваш холодильник.

Я и забыл, что Сирша с нами. Как неудобно так себя вести на его глазах.

— Да, конечно, — сказал я и стал рыться в кармане, пока не нашел ручку.

— Спасибо, — сказал он, завершив свою роспись, и исчез в ночи.

Мэри рассмеялась.

— Твои поцелуи когда-нибудь прерывали таким образом? — спросила она.

О, боже мой, конечно. Постоянно.

Несмотря на то, что мы были ужасно, отвратительно и чрезвычайно пьяны, целовались мы воодушевленно. С каждым перерывом на вдох нам обоим хотелось сказать что-нибудь вроде «Это было здорово», или «Это было великолепно», и главное — мы не шутили. Поцелуи Мэри были чем-то особенным. Насколько я могу судить, она весь вечер не вынимала сигареты изо рта, однако в ее дыхании не было и намека на запах дыма. Именно это я называю чудом, и можете не рассказывать мне про свою Движущуюся статую в Баллинспиттле.

— Мне кажется, мы с тобой так близки, — прошептал я, нежно целуя ее в шею.

— Мне тоже, — ответила она, обнимая меня в удивительном порыве.

После чего я свалился с ограды.

— Не хочешь поехать со мной в отель? — спросил я жизнерадостно после того, как мы поняли, что прикосновений маловато.

— Я не думаю, что это хорошая идея, а ты? — получил я отрицательный ответ.

Почему девушки так делают? Говорят: «Не думаю, что это хорошая идея», а потом добавляют «а ты?». Будто им нужно от нас подтверждение. И будто похоже, что мы собираемся нечто подобное подтверждать. «Не думаю, что это хорошая идея, а ты?» — «Конечно же, ты абсолютно права. Это, вероятно, худшая идея, которая только приходила мне в голову (иногда в нее забредает такая хрень). Пойти со мной в отель — отвратительная идея, забудь, что я такое предлагал».

Однако дело в том, что я и сам подозревал, что это не слишком удачная идея. Мы должны были вырубиться каждый на своей территории.

— Я поймаю тебе такси.

Мы снова поцеловались. Целовать ее было на самом деле чертовски приятно.

— Поехали со мной, — сказал я, когда мы разомкнули объятия.

— Что? Я думала, ты собираешься поймать мне такси?

— Нет, поехали со мной, поехали со мной завтра. Поехали в Дублин. Давай завершим мое путешествие вместе.

Мэри посмотрела на меня так, будто и капли в рот не брала всю ночь. Шок может обладать отрезвляющим эффектом.

— Давай, — смело продолжал я, — только ты и я… ну, и холодильник.

Ничего романтичнее и быть не могло. Поразительно, но она начала сомневаться. Я настаивал.

— Мэри, сделай это! Не упусти свой шанс. Поехали со мной. Это будет правильно, мы ведь так сблизились.

— Я не могу, я должна завтра работать.

— О! А чем ты занимаешься?

Может, мы и не так близки, как я думал.

Глава 22

В собачьей будке

Я чувствовал себя избитым и разорванным в клочья, когда шел в «Вестминстерз» прощаться. Пока туда брел, я не мог понять, почему болит локоть, но закатав рукав рубашки, увидел, что он поцарапан, и тогда я вспомнил о героическом подвиге, из-за которого я получил это ранение. Прямо как сэр Ранульф Файнс, который вернулся из своей экспедиции на Южный полюс с таким сильным обморожением, что только трем его пальцам удалось избежать ампутации, я заплатил за храбрые изыскания. Я изучил свои раны и решил, что каким бы глубокими они ни были, ампутация вряд ли понадобится, по крайней мере, до возвращения в Соединенное Королевство. Я опустил рукав рубашки и принял решение прожить день, не обращая на увечье, по возможности, большого внимания. Я не имел права жаловаться. Я знал, как опасно сидеть на ограде и целоваться, но делал то и другое одновременно. Мне было больно, но не настолько, чтобы этого не вынести. Черт, к такому привыкаешь, когда постоянно рискуешь.

Парень в проехавшей мимо машине высунулся из окна и прокричал:

— Эй, Человек-с-Холодильником! Как жизнь?

Я предположил, что, должно быть, он был на вчерашней вечеринке, потому что я оставил холодильник в отеле и был в режиме «анонимности». Но когда через несколько минут то же самое произошло снова, меня осенило. Ну, конечно же. У меня на спине написано «Человек-с-Холодильником».

Я потерял свое преимущество перед Мадонной и Майклом Джексоном.

— Эй, привет, Тони, как дела? — спросил еще один водитель, в этот раз остановившись.

Странно. Откуда он знает, как меня зовут? У меня же не написано на спине, что я Тони?

— Тебе понравилось в Корке? — спросил он, выходя из машины.

Это был таксист, который вез меня и свадебную компанию из Балтимора в Корк. Когда он услышал, что я собираюсь снова ловить машину, то сказал, что вернется к «Вестминстерз» через десять минут и подбросит меня до трассы.

В Корке все делалось быстро.

— И куда ты теперь? — спросил Алан, выйдя с остальными работниками из бара, чтобы меня проводить.

— Куда удастся добраться. В Уотерфорд будет хорошо. В Уэксфорд — еще лучше.

Этот день должен был на время стать моим последним днем на трассе, потому что, как я узнал, в Ирландии на эти выходные выпадал большой праздник, и ни одна машина меня бы не подвезла. Я не хотел повторения Данмануи. Я хотел где-нибудь отсидеться и насладиться праздничными выходными вместе со всей страной, перед последнем рывком в Дублин.

На такси я заехал к Мэри на работу попрощаться. Странно, всего за несколько часов она превратилась из родной души в незнакомку. Чувства стали смешанными, когда девушка на коммутаторе спросила:

— Какая Мэри?

А я не знал.

— Ну, кем она работает?

— Я не знаю.

— У нас здесь три Мэри.

— О! Ну, все, что у меня есть — это номер на листе бумаге.

— У нас есть Мэри в бухгалтерии, Мэри в администрации и новая сотрудница с таким именем — я не знаю точно, чем она занимается, но она только что ушла домой из-за плохого самочувствия.

— Это, должно быть, она. Точно.

— Не бросайте трубку, сейчас узнаю, можно ли ее позвать.

До того, как я успел указать на бесполезность этого действия, мою линию заняла раздражающая резкая электронная мелодия, которая, как кто-то где-то установил, могла помочь людям расслабиться, пока они ждут ответа. Мое мнение по этому поводу было однозначным — я считаю это оскорблением человеческого достоинства. До того как я успел как следует разозлиться, резкие звуки прервал голос «умницы-разумницы».

— Боюсь, Мэри нет, она только что ушла домой из-за плохого самочувствия.

— О, ладно, — сказал я, пытаясь изобразить в голосе удивление. — Ничего страшного, все равно спасибо. И еще! Вас непременно должны повысить.

— Что?

— Ничего-ничего.

Я знал, что мне не придется долго ждать, пока кто-нибудь меня подвезет. Практически каждый в Корке должен был знать, что придурок с холодильником в городе. По национальному радио я рекламировал первую в мире «Холодильную вечеринку» (и, возможно, последнюю), а моя фотография красовалась на первой странице «Вечернего эха».

— О, я сразу узнал твой холодильник, — сказал Лиам, первый, кто вызвался меня подвезти в этот день, полицейский только что с дежурства.

Он провез меня минут двадцать по дороге к месту под названием Мидлтон, где подписал холодильник и позволил себя сфотографировать в униформе, делая вид, что арестовывает меня за лысые шины у тележки под холодильником. Красавчик.

В Мидлтоне начались проблемы. Именно тот участок дороги, на котором оказался я, облюбовало множество других автостопщиков, и я был четвертым в очереди. Медленно, но верно я приближался к выигрышному положению, а на освободившиеся второе и третье места прибыли новые претенденты. Меня ужасно разозлило, когда эти двое уехали раньше меня. Что происходит? Мне хотелось закричать: «Да вы знаете, кто я?»

Я предположил, что водители, должно быть, были с ними знакомы, потому что ни одной другой причины для пренебрежения правилом «первым пришел — первым обслужен», если только холодильник им совсем не надоел, я не видел. Может быть, я слишком примелькался. Прошло больше часа, прежде чем Томас, рыбак, который был в Корке на приеме у мануального терапевта, пригласил меня запрыгнуть в машину.

— Мне за пятьдесят, и мой организм начинает давать сбои, — сказал он. — Ты молодой, и у тебя еще ничего не болит.

Ну, это зависит от того, со скольких оград я падал.

— Что ты делаешь в Ирландии? — спросил он.

— Просто путешествую, смотрю по сторонам.

Я мог бы добавить что-нибудь еще, но был заинтригован тем, что Томас видел, как я клал холодильник на заднее сиденье, однако ничего на это не сказал. Если честно, я надеялся, что и не скажет.

Его познания в европейской истории и политике были потрясающими. Большую часть дороги он обсуждал достижения Тито в деле объединения Югославии и жестокие последние события, которые свели всю работу на нет. Он был умным человеком и активно интересовался мировыми событиями. Но, самое потрясающее, его совершенно не интересовало, почему пассажир предпочел путешествовать по Ирландии в компании с холодильником. Когда он высадил меня в Дунгарване и уехал, так и не подняв этот вопрос, я с триумфом тряхнул кулаком и воскликнул:

— Да!

Я хотел, чтобы это случилось.

Через пять минут полицейская машина развернулась и подъехала ко мне. Из машины вышли двое полицейских. Впервые мне пришло в голову, что то, что я делаю, может быть нарушением какого-нибудь древнего ирландского закона. Может, за путешествие автостопом с бытовыми приборами на дороге общественного пользования можно получить до пяти лет тюрьмы.

— Смотри, у него даже на спине написано «Человек-с-Холодильником», — сказал один другому, пока они приближались ко мне, глупо хихикая.

Стало ясно, что все в порядке.

— Мы слышали о тебе и видели тебя по телевидению. Чудная погода, не правда ли? Боже мой, да ты весь в краске. Мы проезжали мимо, и я сказал Джону: «Боже мой, это же Человек-с-Холодильником!»

Он болтал еще некоторое время. Следующие десять минут я отвечал на расспросы о моем путешествии, раз сто упустив возможность уехать, так как мимо проезжали машины, а происходящее, видимо, выглядело так, будто два копа выписывали холодильнику штраф за превышение скорости.

— У тебя был неприятный опыт?

— Ни одного.

— Это хорошо. Когда в этой стране устанавливается хорошая погода, все ведут себя хорошо.

А погода была хорошая, полная противоположность проливному дождю, обычно сопровождающему праздничные выходные. Было жарко. По-настоящему жарко. До такой степени, будто кто-то там наверху перепутал Ирландию с югом Франции. Великолепно.

— А вы можете меня подвезти? — нагло спросил я у офицеров.

— Мы бы с радостью, но не думаю, что нам можно. Ты ведь не застрахован.

— А если вы меня арестуете?

— А вот это хорошая идея. Мы можем тебя арестовать, а потом освободить, заявив, что решили обойтись предупреждением.

После чего последовало обсуждение, в ходе которого мы пытались придумать, какое именно преступление я мог совершить. Убийство мы посчитали слишком жестоким, пьянство и нарушение общественного порядка — недостаточно серьезным, а праздное шатание с холодильником и вовсе не было правонарушением. Я предложил, чтобы они арестовали меня за таран. Таран, в ходе которого преступник бросает холодильник в витрину, старательно его ремонтирует, накручивает цену и на следующий день забегает, чтобы проверить, продали его или нет.

К сожалению, один из полицейских в конце концов решил, что он слишком близок к повышению по службе, чтобы рисковать и производить фиктивный арест, а они не были уверены, что у их начальника есть чувство юмора.

— Конечно, я мог бы врезать одному из вас по морде, и тогда вам придется меня арестовать, — заметил я, вызвав истерический хохот.

Хотелось бы мне временами быть более устрашающим.

Парни в униформе вернулись к своей машине и крикнули:

— Что ж, счастливо и удачи!

Этими милыми словами завершилось мое столкновение с законом. Никогда у меня не было настолько непринужденного и приятного разговора с полицейскими, и сомневаюсь, что когда-нибудь будет.

Нечасто выпадает автостопщику поладить с человеком, который останавливается тебя подвезти, попасть к нему домой на чашку чая, добраться до места назначения, благодаря тому, что он проехал ради тебя лишние двадцать пять миль, выпить с ним по стаканчику, сходить в ночной клуб, а потом в итоге остаться на ночь в доме его родителей.

Так все и было с Томом. Ему было за тридцать, он был холост, и что-то в нем было обаятельно плутовское. У нас оказалось столько общего, не считая, конечно же, плутовства, но включая то, что мы оба участвовали в празднике холостяков! Том выиграл на своем и ездил участвовать в международном празднике в Баллибуннионе.

— И что там происходит? — спросил я.

— Просто пьешь десять дней подряд. Без шуток, — ответил он.

— Что? Просто толпы холостяков в одном месте?

— Боже, нет. Толпы девчонок.

— Здорово. И они приезжают туда в поисках мужей?

— Думаю, да.

— Но ты сам регулируешь процесс общения?

— Точно.

Странная идея, в каком-то роде типично ирландская. Праздник с целью сделать из холостяков мужей, помещает их на десять дней в место, где только алкоголь и девочки! Едва ли подходящая среда для переосмысления жизни и отказа от статуса холостяка — «Господи, я больше не могу вести такую отвратительную жизнь, я должен оставить все это и остепениться».

— Кто-нибудь из холостяков женился на ком-либо, с кем там познакомился? — спросил я.

— По крайней мере, я таких не знаю.

Ну, надо же, просто поразительно!

Том жил в Уотерфорде, там мы и попили чая. Его родители жили в Уэксфорде, там мы и переночевали. Мы доехали туда не раньше трех утра, проведя всю ночь в пабе под названием «Сентенари сторз», в котором, прямо как в «Вестминстерзе», за задней стеной находился клуб. Когда родители Тома проснулись от сообщения, в котором он извещал о том, что будет дома с гостем, а потом увидели у лестницы рюкзак с холодильником, они, должно быть, начали беспокоиться о том, в каких кругах вращается их сын.

Утром Том оказался в немилости, проспав на полтора часа игру в гольф, о которой мы договорились с двумя его друзьями, Бакстером и Джеффом. Когда мы туда приехали, нам повезло, непреклонный на вид администратор клуба разрешил начать позже, и мы продолжили игру в довольно жуткий гольф на восемнадцати лунках. И наплевать, что игра вышла ужасной — не важно, у меня был праздник. Время без холодильника.

Однако когда я загрузил свои взятые на прокат клюшки в тележку, мне показалось нелепым провести весь месяц, таская за собой холодильник, лишь для того, чтобы первым развлечением выбрать игру, в которой надо несколько часов подряд таскать на тележке инвентарь.

Когда гольф закончился, Том снова оказался в немилости, на сей раз за то, что не позвонил своей подруге ни вчера вечером, ни сегодня утром. Мы обсуждали отговорки, которые он мог бы использовать, чтобы выпутаться из затруднительного положения. Правду, на которой я настаивал, Том вовсе считал не вариантом.

— О, да, я просто скажу: «Прости, милая, я забыл тебе позвонить, потому что был занят — присматривал за туристом, который путешествует по стране со своим холодильником». Она просто повернется к своей подруге и скажет: «Сегодня Том в ударе».

Его подруга жила в Голуэе, куда он собирался поехать и провести с ней остаток выходных. Он полагал, что единственным вариантом будет подарить ей цветы. Возможно, он был прав. «Пусть цветы говорят вместо тебя», потому что девять из десяти раз попытки выразить чувства словами только усугубляют положение. Нет такого большого «прости», которое могло бы сравниться с добрым старомодным букетом, и большинство мужчин это знают.

До того как уехать, Том провез меня по Уэксфорду в поисках гостиницы. Но нигде не было номеров. Очевидно, немалая доля населения Дублина собралась в эту часть света на праздничные выходные. Однако у Тома возникла идея.

— Ты можешь остановиться у Батча.

— Правда?

— Да, он только что открыл хостел.

Уф! Опять это слово — «хостел».

— Э-э… вообще-то…

— Там и правда здорово. Гораздо лучше, чем в большинстве хостелов. Он открылся всего пару месяцев назад.

У меня не было выбора. Однако я был разочарован. Я пообещал себе, что больше никогда не остановлюсь в хостеле, пока я жив. Это было десять дней назад. Всего десять дней. Я должен себе большой букет цветов.

Меня встретили Батч и Карен, молодые и на вид нормальные ребята. Почему-то я ожидал, что те, кто работает в хостеле, будут похожи на статистов из фильма «Волосы». Они оба хихикали, когда я живо описывал им свои похождения с холодильником, но в конце концов успокоились и смогли ответить на мои вопросы по поводу жизни в хостелах.

— Я не могу спать, когда в комнате куча народу.

— Ничего страшного, — сказал Батч, — я размещу тебя в номере, где всего один сосед. Он тоже из Англии.

Это звучало вполне сносно, хотя я прекрасно осознавал, что то, что он «тоже из Англии», еще не означает, что он не храпит.

Все-таки Том прав, этот хостел был приличным. За чашкой нетравяного чая, что уже обнадеживало, Батч рассказал мне, как он и его девушка выкупили брошенную собственность и превратили ее в хостел. Никаких признаков суровости, где в почете правило «каждый — сам за себя», как в Леттерфраке. Это заведение скорее относилось к хостелам для менее закаленных, для тех, кто пил кока-колу, ел мясо и готовил в микроволновке, чтобы сэкономить время.

— Правда, она ушла, — грустно добавил Батч.

— Кто?

— Девушка. Мы разошлись как раз до открытия.

— О! А кто тогда Карен?

— А она не моя девушка, — рассмеялся он. — Она из Новой Зеландии. Остановилась здесь на несколько дней, а потом спросила, нельзя ли немного подработать. Она хороший работник.

Будто в доказательство слов Батча, она вошла с совком и щеткой, но тут же села пить с нами чай, снова пробудив некоторые сомнения.

— На сегодня я закончила, слава тебе господи, — сказала она.

Разговор неизбежно перешел на тему путешествия с холодильником, и я понял, что могу отвечать почти на все вопросы, даже не задумываясь. Я перевел тему, забросав Карен вопросами о ее путешествиях, и она, должно быть, тоже уже имела готовые ответы.

— А люди вначале думают, что ты австралийка? — спросил я.

— Да, знаешь, акцент выдает.

— Точно. Разве вы не говорите «жесть» вместо «шесть»?

— Видимо. Австралийцы всегда пытаются нас на этом поймать и задают вопросы вроде: «Сколько будет восемь минус два?». Но нас голыми руками не взять, мы просто отвечаем: «Полдюжины».

Я посмотрел на нее и пришел к заключению, что она была по-своему довольно привлекательна. Я начал думать о том, каково было бы обменяться с ней полудюжиной поцелуев.

— Мне нравятся твои красные шорты, — сказала Карен. — Классные.

— Спасибо.

Я не смог ответить на комплимент лестным замечанием по поводу того, чем я только что восхищался. Это было бы неприлично.

В комнату вошел лысеющий парень лет за сорок и поднял старую тему.

— Так ты тот парень, который путешествует с холодильником?

Это был Дэйв, мой сосед по комнате. Он задал все те вопросы, на которые я уже ответил, только с йоркширским акцентом. Это было ужасно, но если он не собирался храпеть, я был готов простить ему все.

План на вечер был довольно прост. Тупо посидеть с Батчем и Дэйвом перед телевизором, посмотреть квалификационный матч мирового чемпионата, Польша против Англии, в маленькой приятной гостиной хостела, а потом снять усталость и отправиться как можно раньше спать. Но кое-что нарушило все планы.

Хостел оказался переполнен.

Уэксфорд — живой, но компактный городок, и, очевидно, в праздники он заполнялся приезжими из Дублина. Батч даже впустил две женатые пары с детьми, до такой степени могли растягиваться городские гостиницы. На самом деле Батч был доволен, объявив, что это первая ночь с момента открытия, когда в хостеле нет свободных мест. Но мне трудно было разделить его радость. Это означало, что в моей комнате вместо двоих — меня и Дэйва — теперь было шесть человек, и один из них непременно окажется закоренелым храпуном.

Так что вместо тихого вечера я пошел на барбекю с Батчем, побродил по городу и как следует напился в одном из множества прекрасных пабов Уэксфорда. Под конец я оказался в «Джанкшн», своего рода клубе, выходя из которого, все говорят: «Клянусь, в последний раз я заходил в этот зверинец» и держат свою клятву до следующего раза, когда снова набираются, а кто-нибудь говорит: «Ай, да ладно, не так все плохо».

Я проснулся в 9:30. — миссия успешно завершена. Шесть часов непрерывного сна, ну пусть не сна, а беспамятства. В комнате пахло так, будто всю ночь проводились опыты с бактериологическим оружием. Вскоре я узнал, почему.

— Это четверо подростков из Дублина — они пердели всю дорогу с момента заезда, — сказал Дэйв, когда я присоединился к нему, Карен и Батчу за завтраком в маленьком саду за хостелом.

— И во сколько они улеглись?

— В восемь.

— Ни фига себе! Впечатляет.

— Они устроили настоящий салют, когда зашли, — продолжал Дэйв. — Удивительно, что они тебя не разбудили.

— Они бы разбудили, если бы я не напился до коматозного состояния, но сегодня вечером я не смогу это повторить, мой организм такого не выдержит.

— Думаю, придется постараться, — сказала Карен, — потому что на ближайшие две ночи нигде в Уэксфорде нет свободных мест, и то же самое по всему побережью, отсюда до Дублина.

— Нет, в эту комнату я больше не вернусь, кроме как забрать свои вещи, — возразил я. — Это самая вонючая комната на земле. Страшно подумать, что всего четыре задницы могут вызвать такое жуткое зловоние.

— Всего лишь одна из множества чудесных человеческих способностей, — цинично ответил Батч и показал в угол сада. — Ты всегда можешь перебраться в собачью будку.

Все засмеялись. Все, кроме меня. Я посмотрел. Собачья будка. Собачья будка? Я вскочил на ноги и подошел ближе, чтобы удостовериться. Это было маленькое деревянное сооружение футов шести в длину и четырех в высоту от гребня двускатной крыши. Я заглянул внутрь и увидел, что она забита всяким хламом.

— А где пес? — спросил я.

— Его забрала моя подруга, а будка осталась. Теперь это вроде мемориала наших разорванных отношений.

Подумаешь, мемориал. Да это оазис! В данных обстоятельствах очень привлекательный объект недвижимости. Я встал на четвереньки и немного залез внутрь. Там было темно и пахло плесенью, но по сравнению с моей комнатой, которую оккупировал квартет пердунов, это был дивный сад.

— Тони, выбирайся оттуда, там полно кирпичей и строительного хлама, — сказал Батч.

— Да, но я могу все расчистить.

— Не глупи, парень, это собачья будка. Ты же не всерьез собираешься там спать?

— Очень даже всерьез. Здесь есть все. Укромное место, тишина и туалет в номере, — сказал я, показав на сад.

Мою честность встретили с недоверием. Батч, Карен и Дэйв не понимали того, что отчетливо осознавал я, — что спать в собачьей будке намного приятнее, чем в моем номере. Помимо всего, это означало, что я мог лечь пораньше и предаться целительному сну, чтобы возместить моральный и физический ущерб последних трех недель. Без этого я мог просто свалиться с ног.

— Спорим, ты не будешь там спать, — сказала Карен.

— Осторожно, — сказал Дэйв, — с этим человеком опасно спорить. Посмотри, чем он занимается с холодильником.

— Он слишком высокий, чтобы там поместиться. Он не сможет, — настаивала Карен.

— Спорим, что смогу. Ставлю сто фунтов.

— У меня нет ста фунтов.

— Они у тебя будут утром, — заметил развеселившийся Батч.

— Ладно, тогда шестнадцать пенсов. Ставлю шестнадцать пенсов на то, что сегодня ночью я буду спать в собачьей будке, — сказал я, протягивая руку для закрепляющего сделку рукопожатия.

— Идет, тогда шестнадцать пенсов.

Мы пожали руки. Это было долгое, медленное рукопожатие, на самом деле только казалось, что это рукопожатие. Просто Карен не проявляла никаких признаков того, что отпустит мою руку, а я почему-то посчитал, что ответственность за это должна нести она. Мы пожимали друг другу руки и смотрели друг другу в глаза, этот интимный момент даже показался неловким. Краем глаза я заметил, что Батч и Дэйв нервно заерзали на своих стульях. Я сглотнул. Я должен научиться перестать так делать. Не думаю, что это круто.

Все-таки я отпустил руку. Моя решительность испарилась из-за того, что я увидел краем глаза. Невербальное общение завершилось, и хотя значение этого мига казалось вполне ясным, история показала, что язык жестов я растолковал успешно и абсолютно неверно. Карен, как я и подозревал, свободно говорила на этом языке. Большинство девушек отлично на нем говорят. Парни не говорят вообще, только понимают несколько наиболее важных слов. Их работа — не напортачить с переводом. Обычно они очень показательно засыпаются.

На то, чтобы выгрести «строительное дерьмо», как красноречиво описал содержимое будки Батч, ушло полтора часа. Закончив, я осмотрел новое спальное помещение. Да, возможно, условия спартанские, слегка унылые, но там было сухо, а погода, похоже, собиралась оставаться замечательной, так что вопрос о подозрительной крыше не стоял. В общем, это были апартаменты, вполне подходящие для короля Тори.

Большую часть дня я провел, как и положено по воскресеньям, рассиживаясь без дела и ничем особо не занимаясь.

— Дэйв, Карен, Батч, хотите чаю? — спросил я. Звучало так, будто я обращался к фолк-группе 1960-х годов.

Они, естественно, хотели. Они любили чай, Дэйв, Карен и Батч. Дэйв, как и Карен, жил в хостеле в ожидании, когда будет отремонтирована лодка, на которой он планировал возить туристов на рыбалку. Он был бы славным парнем, если бы не чрезмерная склонность к разговорам о лодках.

— Она сорок пять футов длиной, — говорил он, — с корпусом из стекловолокна, бегучий такелаж на алюминиевой мачте. На моей последней лодке был стоячий такелаж, но тоже на алюминиевой мачте. Клянусь алюминиевыми мачтами!

Самые скучные речи он толкал в процессе скручивания сигарки, чем занималась и Карен. По какой-то необъяснимой причине люди, которые крутят самодельные сигарки, всегда становятся умопомрачительно скучными, совершая это действо. Будто мудреный процесс сворачивания заставляет мозг зацикливаться исключительно на этом — и человек выдает медленные и длинные предложения. Он так концентрируется на работе, что абсолютно не смотрит на тех, кто слушает его болтовню, и потому не замечает того момента, когда слушатель перестает вникать в смысл. Как-то раз Дэйв и Карен крутили сигарки одновременно, и это было невыносимо.

— Знаешь, современный морской дизель, — бубнил Дэйв, — невероятно надежная штука. Основная проблема в том, что он не используется на все сто, по сравнению с вариантами стандартного двигателя, который сплошь и рядом работает тысячи часов на суше в автобусах, такси и тому подобном.

— Верно, Дэйв. У моего папы была лодка с дизельным мотором, и он пользовался ею только по выходным, — отвечала Карен, склонившись в священнодействии над листочками папиросной бумаги «Рицла», — и он всегда говорил, что дизели умирают от пренебрежения, а не от перегрузки.

Их разговор звучал, как кассетная запись для лечения бессонницы, и не стихал до тех пор, пока сооружение рыхлых сигарок не завершилось раскуриванием, заткнувшим рты.

Очередное одновременное скручивание десятой сигарки заставило меня придумать занятие и для себя — я позаимствовал у Батча велосипед и поехал в Каррэклой, на отрезок песчаного пляжа длиной шесть миль прямо на севере города, где я впервые увидел пробки на ирландских трассах, потому что толпы отдыхающих закупорили дороги, построенные для проезда пары тракторов, а вовсе не для такого глобального нашествия.

Уверен, что пляж Каррэклой изумителен в любой другой выходной день года, но не в этот, когда его захватили туристы, с успехом скрыв красоту. Большие магнитофоны, мусор, вагончики с мороженым, орущие дети и обнимающиеся парочки рассредоточились по пляжу и дюнам. Большинство людей выглядели обгоревшими. Ирландцы отлично поют, разговаривают и пьют, но когда дело касается загара — это катастрофа. Я вздрагивал, когда видел, как они подставляют под яркие солнечные лучи свои рыхлые, неприкрытые, покрасневшие телеса — плечи, бедра и проплешины, побуждая такого же багрового родственника замечать: «Мне кажется, ты немного перестарался».

По дороге домой я заметил машину с номером:

ВИЧ 966

Надеюсь, это просто случайные буквы.

Я представил, какой разговор мог бы состояться между владельцем этого автомобиля с полицейским.

— Это ваш автомобиль, сэр?

— Да, мой.

— Какой у вас номер?

— Думаю, у меня ВИЧ, но это не точно.

В тот вечер я повел Карен в паб. Это было чем-то вроде свидания. Я пригласил только ее, не распространив приглашение на Дэйва, который сидел с нами и смотрел какую-то скучную телепрограмму. Было две причины его исключения: одна — желание провести вечер без упоминаний о долгом сроке службы алюминия, другая — ну, другая, вероятно, подразумевала получение удовольствия от общения кое с кем другим. Это было глупо, и я это знал, не в самую последнюю очередь потому, что спал всего несколько часов за последние семьдесят два; это было скорее следствием того, что я слишком устал, чтобы принять разумное решение.

Когда мы вернулись в хостел, я высказал то, что вертелось на языке:

— Не хочешь зайти ко мне на чашечку кофе?

Карен рассмеялась.

— Ты действительно собираешься там спать?

— Шестнадцать пенсов есть шестнадцать пенсов. Я окажусь дураком, если не лягу там спать. Почему бы тебе не составить мне компанию и не выпить кофе перед сном?

— Ладно, — хихикнула она.

Это что-то новенькое. Я никогда раньше не приглашал девушку в свою собачью будку.

Мы сделали на кухне два кофе, вынесли их в сад и забрались в мои апартаменты.

— Эй, да туг на удивление уютно, — сказала Карен.

Так и было. До ухода в паб я накидал туда подушек из гостиной, расстегнул мой дорогой спальный мешок и расстелил его вместо покрывала. Я был рад, что он наконец-то пригодился, даже если не совсем выполнял функцию спасения жизни, которую я для него предусматривал.

— Чего здесь не хватает, так это свечей, — заметила Карен.

— Да, с освещением не очень.

Там было практически полностью темно.

— Я схожу принесу свечей, — вызвалась она с готовностью.

Для того, кто спорил на шестнадцать пенсов, она вела себя весьма безответственно.

Свечи почти завершили превращение собачьей будки в любовное гнездышко. Остальное было моей задачей. По Карен было видно, что она не влепит пощечину, если я решу ее поцеловать. Пора попытаться. Я глубоко вздохнул и постарался изменить положение, чтобы повернуться к ней лицом, но ударился головой о нижнюю балку двускатной крыши. Это было не нарочно и довольно больно, но я внезапно решил завершить начатое, несмотря ни на что. Это оказалось затруднительным, потому что Карен непроизвольно расхохоталась. Я замер в сантиметре от ее губ и вдруг сам осознал комизм ситуации, не сдержался и захихикал. Миг страсти сменился весельем. Я надеялся, что это не станет привычным для всех моих будущих занятий любовью.

Смешки стихли. И вот они мы, в сантиметрах друг от друга, прямо под крышей, так что свободы головных маневров хватало. Естественно, поцелуй стал неизбежным. Я медленно приблизился к ее рту. Она закрыла глаза, я закрыл глаза, и мы стали ждать, когда мое движение вперед нас объединит. Пока голос снаружи не прервал процесс:

— Мне показалось, я слышал здесь голоса — он что, правда собирается это сделать?

Пришел Дэйв.

Он присел на корточки и вглядывался внутрь, пока я поспешно возвращался в приличное положение, снова ударившись головой ту же самую потолочную балку, о которую уже бился.

— Я поставил чайник. Хотите чая? — спросил Дейв.

— Ага, давай, — сказала Карен.

«Ага, давай»? Что она хотела сказать своим «ага, давай»? Ответ был определенно «нет». «Нет, Дэйв, уйди отсюда, мы не хотим чая, мы хотим целоваться, убирайся». А не «ага, давай».

— А ты, Тони? — спросил он.

— Ага, давай.

Ему было трудно отказать.

Дэйв не был таким уж бесчувственным. Уже через сорок минут, потолкавшись в углу и без того переполненной собачьей будки, отстаивая преимущества стального корпуса судов над деревянным, он сообразил, что, возможно, между нами с Карен происходит что-то гораздо более захватывающее, и произнес то, что я был бы рад услышать уже давно:

— Я ухожу, не буду вас стеснять.

Ни я, ни Карен не стали спорить. Никто из нас не стал молить об обратном: «Нет, пожалуйста, Дэйв, останься еще на часок, было бы очень интересно узнать побольше о том, как гниющее дерево может привести к расколу стрингера». Мы однозначно были за его уход.

Наше молчание должно было намекнуть Дэйву, что ему лучше сразу уйти, но он все не уходил и не уходил. Он продолжал делать вид, что уходит, дразня нас время от времени такими словами, как «Я ухожу», но проблема в том, что он не совсем правильно понимал значение слова «сейчас». Через полчаса я уже был готов сказать ему: «Дэйв, пожалуйста, пожалуйста, свали отсюда», когда, по какой-то необъяснимой причине, он свалил добровольно. Может быть, он устал и наконец начал понимать намеки на то, что ему здесь не рады: так по мелочи, наше гробовое молчание в ответ на его речи.

Я подвинулся к Карен поближе, осторожно, чтобы в этот раз не стукнуться головой.

— Я думал, он никогда не уйдет.

— Я тоже.

И мы поцеловались. Можно сказать, в честь этого события.

Страсти не было. Минувший час нанес тяжелый урон. Однако мы продолжали целоваться, вначале просто от нечего делать, но потом, с течением времени, начало возвращаться желание. Руки приступили к первым разведочным движениям. Пробные покушения под одежду, и вскоре стало ясно, что необходимость экспериментов может скоро отпасть.

Страсти разгорались.

До тех пор, пока их не охладил голос с улицы.

— Ребята, вы что, правда внутри?

Пришел Батч.

— Дэйв сказал, что вы здесь.

Спасибо, Дэйв.

— Дайте место, я вхожу, — сообщил он.

Я надеялся, что соседи этого не слышали.

Батч был сильно пьян. Он обратился к своей вынужденной аудитории с бессвязной горькой речью, главной темой которой было неудовлетворительное состояние его личной жизни в настоящее время. Это было очень смешно, и даже в таких обстоятельствах он нас рассмешил. Но был он забавным или нет, нам все еще хотелось, чтобы он ушел. Он, похоже, пребывал в блаженном неведении того, что его тирада о неудовлетворительных сексуальных связях мешала начать новые.

— Оскар Уайльд сказал по этому поводу, — продолжал он. — «Любовь — когда между двумя глупцами возникает недопонимание».

Я подумал: «Да, и, пожалуйста, не мог бы ты свалить и дать нам возможность недопонять друг друга. Мы уже полтора часа до смерти хотим, чтобы между нами возникло недопонимание. Честно говоря, единственное, что мы поняли друг о друге, это то, что нам отчаянно хочется немножко недопонимания. Понимаешь?».

Наконец он ушел, но до этого подкатил холодильник ко входу со словами:

— Я принес холодильник, чтобы он присмотрел тут за вами.

Да, да. Очень смешно. Иди уже!

Существует причина, почему люди нечасто занимаются любовью в собачьих будках. Даже собаки этим не занимаются. Они скорее предпочтут испытать унижение и сделать все на улице, прилюдно, чем заняться этим в будке. Однако к нашей чести, Карен и я попытались и в данных обстоятельствах, мне кажется, справились неплохо. Одна из главных проблем состояла в том, что будка была для меня слишком короткой, и мои ноги пришлось высунуть наружу. Этим вечером, ясным и прохладным, сие означало, что во время наших занятий у меня были холодные пятки не только из-за того, что кровь прилила к другим местам. Из-за необходимости держать ноги снаружи будку пришлось оставить открытой, поэтому временами порывы холодного ветра проникали туда, где, как правило, холодному ветру не рады. Недостаток пространства для головы тоже порой создавал неудобства, и, если кто-то из нас терял концентрацию или на время забывал, где мы (об этом трудно забыть, но хочется верить, что это так), то тут же после удара головой вспоминал о своем местоположении. (Я описываю ночные события с некоторым сожалением, потому как использовать здесь слово «удар» могу лишь в самом целомудренном смысле.)

В общем, искусственные препятствия, которые нам пришлось преодолевать, сделали наше свидание похожим на участие в игре «Это нокаут». (Мне хотелось думать, что это был мини-марафон.) Мы старательно выступали за Банбери, но, вероятно, так и не смогли обойти Кеттеринг и выйти в европейскую лигу.

Утром я проснулся и выглянул на улицу. Оттуда на меня смотрел холодильник. Он ревновал, можно даже не сомневаться, но его вполне можно было понять. В конце концов его никогда не включали в розетку, а меня вот включили.

И за это я получил занозу.

Глава 23

Триумфальный вход

(Название, которое подошло бы предыдущей главе)

Сегодня праздничный понедельник, выходной. Было бы воскресенье, я бы сходил на исповедь. Слава Богу, мне наконец-то было в чем исповедаться.

— Падре, простите меня, прошлой ночью я переспал с девушкой в собачьей будке, прямо на глазах у холодильника.

Интересно, сколько «Аве, Мария» можно за это получить? Скорее всего, такого прегрешения не значилось в нормативной таблице искупления грехов.

На самом деле любую мою исповедь пришлось бы начать словами: «Простите меня, падре, ибо я вообще-то не католик».

Этого точно не было в нормативной таблице искупления грехов.

После эмоционального подъема на короткой церемонии, свидетелями которой стали Дэйв и Батч, Карен выплатила мне 16 пенсов, мы приклеили липкой лентой все монеты к холодильнику, и я почувствовал исключительную усталость. Мои силы угасали и требовали для восстановления калорий, которые мог обеспечить завтрак. Поэтому я отправился на набережную в кафе, которое мне рекомендовал Батч. Когда я вонзил зубы в свой омлет, меня осенило, что путешествие почти закончилось, и Дублин находится всего в нескольких часах езды отсюда. Чувства облегчения и грусти одновременно сменились беспокойством. Возможно, всего один день отделял меня от огромного разочарования.

До настоящего времени политика «поживем — увидим» работала на ура, но теперь настало время для дальнейших планов. Я остро чувствовал, что финал столь эпического путешествия требует какой-нибудь торжественной церемонии закрытия, и, покончив со своим завтраком, уже знал, что делать.

Я заказал второй чайник чая, позвонил с мобильного в офис «Шоу Джерри Райана» и рассказал о своей идее. Им понравилось.

— Мы перезвоним тебе через десять минут, Тони, — сказал Уилли, один из продюсеров шоу, — это стоит того, чтобы прервать наш выходной. Мы выясним, как именно можно это сделать, и выпустим тебя в эфир для беседы с Джерри. Завтра утром ты будешь у нас темой дня, только надо все подготовить.

Ответ, которого я и ожидал.

Джерри был в восторге, как всегда.

— У меня на линии Тони Хоукс, Человек-с-Холодильником, который за время своего путешествия по этому прекрасному острову завоевал сердца ирландцев и искупался в щедром гостеприимстве под стать национальному герою, попутно едва не утонув в паре пабов. Как у тебя дела сегодня утром, Тони?

— О, все отлично, Джерри!

— По-моему, ты на финишной прямой своей легендарной эпопеи. Отличная работа, мои поздравления! Так как ты собираешься завершить это путешествие?

— Ну, я хочу войти в Дублин с холодильником и хочу, чтобы люди присоединились ко мне.

— Хорошая идея, что-то вроде триумфального входа.

— Именно.

— Знаешь, Цезарь никогда не вводил свои легионы в Рим, но думаю, в этот раз мы можем сделать исключение — ты можешь взять холодильник в Дублин.

— И я подумал, что будет здорово, если люди присоединятся ко мне в этом марше с какими-нибудь бытовыми приборами.

— Еще круче: «С друзьями для холодильника».

— Именно, и я не говорю только о холодильниках, приносите чайник, тостер, да что угодно, потому что все бытовые приборы нужно выпускать за пределы кухни.

— Вы слышали это, друзья? Человек взывает к свободе разума, так что вытаскивайте из розетки ваш кухонный или любой другой бытовой прибор и присоединяйтесь завтра к маршу Тони, будь это чайник, тостер или утюг — или даже плита, морозилка или микроволновая печь.

Микроволновая печь. Мне надо было путешествовать с микроволновкой, я бы управился в три раза быстрее!

— А теперь, Тони, слушай внимательно, — продолжал Джерри, — я рассказываю разработанный маршрут твоего шествия. Мы хотим, чтобы люди со своими бытовыми приборами присоединились к тебе у станции Конноли в 11 утра, собрались там с миксерами, кухонными лопатками и чем угодно, и торжественная процессия двинулась по Тэлбот-стрит, Генри-стрит, до торгового центра «ИЛАК» на Мэй-стрит, где тебя будет ждать фантасмагория, чтобы наконец завершить твое путешествие. Так что пошевеливайтесь, друзья! Мы хотим сделать прибытие Тони в столицу зрелищным вступлением в Рим в стиле Диснея, мы хотим, чтобы его провезли если не в настоящей карете, то, по крайней мере, в воображаемой, перед всем ирландским народом. Тони, отдыхай, и до связи завтра.

Неплохо. Есть результат. Один звонок за завтраком — и страна мобилизована в мою поддержку. Непросто будет снова привыкнуть к жизни в Лондоне.

Мне вполне понравился план, и я заказал еще один чайник чая.

Я уже начал было грезить наяву о том, как толпы людей на улицах Дублина будут меня приветствовать, как смутно знакомый голос вернул меня на землю.

— Ну что, Тони, как поживаешь?

Это был Джим, один из приятелей Тома, с которым я познакомился в городе в пятницу вечером. Я рассказал ему, как поживаю, а именно — как сильно я начинаю уставать.

— Так почему бы тебе не остаться у нас сегодня вечером? Дженнифер не будет возражать, — великодушно предложил он.

Я не мог отказаться от такого предложения, хотя и подозревал, что, если соглашусь, вряд ли это понравится всем.

Но я зря волновался. Я льстил себе, думая, что Карен так или иначе начнет переживать.

— Боже, не хотела бы я провести там еще одну ночь, — сказала она после того, как я рассказал ей о своих намерениях, — к тому же мне тоже нужно немного поспать.

Я решил, что Карен — потрясающая девушка. Это чтобы не признавать, что моя гордость несколько уязвлена. Некая часть меня, конечно, надеялась, что я буду спать в собачьей будке, лишь бы кое-кто не гавкал.

Пора делать подарки.

— Вот. Они — твои, — сказал я, улыбаясь.

— Ух ты, потрясающе! Ты уверен?

Я кивнул.

— Спасибо, Тони, мне, правда, очень приятно.

Они были ей немного велики, но все-таки красные шорты хоть как-то напомнят ей обо мне.

Джим даже поднялся рано утром и в семь утра подвез меня к трассе в Дублин. Так что у меня было четыре часа на поездку, на которую, как заверяли, уйдет чуть больше двух.

— Все будет отлично, — сказал Ниалл на тихой домашней вечеринке, которую Джим и его жена Дженнифер устроили в мою честь, — машин будет много, все возвращаются в Дублин после праздничных выходных.

Это звучало вполне правдоподобно, однако на деле история оказалась совсем иной. Не так уж много автомобилей и полнейшее отсутствие интереса к автостопщику с холодильником.

К 8 часам я проехал около десяти миль, благодаря Сирилу, седовласому, но в хорошей форме мужчине лет шестидесяти. Он сказал, что ему холодильник показался «большой белой коробкой», что было довольно верным замечанием и отлично характеризовало сущность моего безмолвного спутника. Я даже не пытался воспользоваться его способностью охлаждать. На тот миг, судя по тому, как разворачивались утренние события, я не был уверен, что хоть что-то могло остудить мою горячую голову.

Я не должен был принимать предложение Сирила. Очевидно, когда дело касалось путешествий автостопом, за весь этот месяц я так ничему и не научился, потому что я совершил ту же самую ошибку, что и в первый раз, когда согласился на первое предложение в начале путешествия. Желая начать день с рывка, я принял предложение от человека, который собирался проехать всего несколько миль, и, таким образом, уехал с удачного отрезка дороги только для того, чтобы через несколько минут ловить машину в чрезвычайно неудачном месте.

И вот — еще одна попытка. Насколько я знал, никто никогда раньше не путешествовал автостопом в прямом радиоэфире. Обычно ловишь автомобиль с работающим по найму шофером-профессионалом. Я был весьма наивным, полагая, что слава, которая шла впереди меня, означала, что я не буду сталкиваться ни с какими трудностями, и совершенно не предполагал, что Сирил высадит меня именно на этом участке дороги, который был для автостопщика чем-то вроде бесплодной пустыни, с кружащимися над головой стервятниками.

Я стоял на трассе Р-741 у перекрестка, до поворота на Касл-Эллис. Перекресток был прямо посредине длинного отрезка прямой дороги, где машины развивали такую скорость, что просто не замечали путника. А те немногие, которые ехали достаточно медленно, чтобы успеть остановиться без ущерба для безопасности движения, сворачивали с трассы и потому в любом случае были для меня бесполезны. Ситуация казалась безвыходной. К девяти часам я начал отчаиваться. Я пытался махать машинам, но из-за этого стал похож на сбежавшего из психлечебницы, и потому это тоже не принесло никаких результатов. Мои опасения начали перерастать в легкую панику, когда мне позвонили из «Шоу Джерри Райана» и попросили поговорить с Джерри после того, как закончится очередная песня. Я уже приготовился к интервью, но тут сигнал исчез и связь прервалась. Этот отрезок дороги был ужасен не только потому, что здесь было невозможно поймать машину, но и потому, что в этом районе мобильная связь на вдохе появлялась, а на выдохе исчезала.

Впервые за три с половиной недели я очень беспокоился. Я должен был быть в Дублине в 11 утра, а сам все еще торчал неизвестно где, и надежд на то, что что-то изменится, было мало. Я обязан был что-то предпринять.

Я оставил свой холодильник и рюкзак у дороги и пошел по узкой аллее в сторону Касл-Эллиса. Я понятия не имел, что собираюсь делать, но знал, что просто стоять нельзя. Пройдя сотню метров, я увидел троих мужчин, которые изо всех сил пытались погрузить в фургон лошадь с жеребенком. Я подождал, пока они закончат, а потом обратился к ним:

— Простите, вы случайно не знаете, нет ли здесь где-нибудь телефона?

— Есть, — ответил один из них, — но это в деревне, и туда придется пройтись.

— Дело в том, что я должен давать интервью на радио, а сигнал моего мобильного пропал.

— Ну, — сказал другой, — мы бы подвезли тебя, но «рейнджровер» забит инструментами, мы втроем в нем еле помещаемся.

Они выглядели дружелюбно, и обстоятельства требовали напористости. И я надавил.

— А, может, я потесню лошадей? — спросил я, отчаянно пытаясь скрыть свое отчаяние. — Это довольно срочное дело.

Я был отчаянным парнем.

— Ну… только вот жеребенок не привык путешествовать в фургоне.

— Может, я смогу его успокоить. Ну, вроде как, сказать пару ласковых слов.

Я был крайне отчаянным парнем.

— Ну…

— Я обещаю не подавать на вас в суд, если меня лягнут или что-нибудь в этом роде.

Я превысил шкалу отчаянности.

Все решало время. Если меня не подвезут и придется идти в деревню пешком, то оставалось бы только ловить Деймона Хилла. Шансы были, так как у него дом где-то в Ирландии, но даже тогда успех оставался бы под вопросом.

Самый высокий из троих посмотрел на меня, пожал плечами и указал на фургон.

— Ладно, залезай.

Да! Боже, до чего я был благодарен.

— Ох, огромное спасибо, вы мне очень поможете, — сказал я, вполне вероятно, перестаравшись с благодарностями. — Только боюсь, у меня есть кое-какой багаж.

— Ничего.

Они еще не видели.

Я пошел назад и подождал их на перекрестке, и, когда «рейнджровер» подъехал, водитель увидел холодильник. Его челюсть отвисла.

— Черт дери, не верю своим глазам! — сказал он. — Я слушаю этого парня последние две недели!

— Что ты имеешь ввиду? — спросил его приятель, сидящий на заднем сиденье.

— Я слушаю его. Он ездит по стране со своим холодильником.

— Со своим чем? — выдохнул сидящий на пассажирском месте.

— С холодильником. Со своим холодильником — это парень с холодильником.

Пассажир высунулся из окна.

— Господи Иисусе, ты прав! Черт дери, у него холодильник!

— Да ладно! — сказал тот, что сидел сзади; обзор ему загораживала стопка седел.

— Да! Выйди и посмотри.

Он вышел и посмотрел.

— Черт тебя дери, это холодильник.

— Я же говорил.

— Это парень с радио. Парень с холодильником.

— О чем ты, черт тебя дери, что за парень с радио?

— Я же сказал, он путешествует по стране, кажется, из-за пари.

— Пари? С холодильником?

Как хорошо, что я не спешил…

Прошло еще десять минут, прежде чем мы решили куда-то ехать, так как нам надо было как следует обсудить, кто я такой и что я делаю. Один из трех ребят просто не мог поверить в то, чем я занимаюсь.

— Но, черт дери, холодильник! Почему, черт дери, холодильник? — твердил он.

И не важно, сколько раз я ему говорил почему, он все равно недоверчиво тряс головой.

Я забрался в кузов с лошадьми и изо всех сил постарался оказать успокаивающее воздействие на жеребенка. Хотя на самом деле он был гораздо спокойнее, чем я.

Время шло.

Это было одно из самых диких путешествий, которые я когда-либо совершал. Менее чем через два часа «Шоу Джерри Райана» должно было посвятить целый час празднованию моего путешествия по Ирландии. А я, главный герой этого мероприятия, все еще был тут, в кузове с лошадью, жеребенком и холодильником, и по сельским дорогам графства Уэксфорд меня везли трое нервных объездчиков лошадей.

Я уселся на пол фургона, устланный сеном, и задумался о своем положении. Чтобы быть точным, я находился где-то под хвостом лошади на юге Ирландии. Но было еще кое-что поважнее — можно было провести глубокую параллель, по крайней мере, для тех, чей ум находился в таком же замешательстве, как мой. Три мудреца. Стойло с сеном. Торжественный вход в столицу страны. Разве не очевидно? Я — новый Мессия.

Может быть, мое путешествие не заканчивалось, а только начиналось. Может быть, все, чему я научился, и мудрость, которую я почерпнул за последний месяц, возвещали об заре эры философии холодильника. Будущее было предопределено. Я должен донести послание холодильника людям, я должен всем рассказать об этом.

— Я — бог! — воскликнул я. — Разве вы не видите, лошади, я — бог!

На этой фразе лошадь подняла хвост и торжественно уронила мне на колени три больших куска качественного навоза. Это было очень вовремя, явный ответ на мое смехотворное заявление. Если бы я заявил это какому-нибудь человеку, он, вероятно, обернулся бы ко мне и сказал: «Бред сивой кобылы!», но лошадь смогла наглядно выразить те же чувства.

Помимо нечестивого ответа лошади, была еще одна причина усомниться в моих мессианских полномочиях. Согласно Новому Завету, Иисусу все же удалось прибыть к моменту своего торжественного прибытия в Иерусалим. А в данном случае росла вероятность того, что мне придется узнавать из вторых и третьих рук о том, как прошло мое вступление.

Трое мудрецов высадили меня у телефонного автомата в Балликенью, прямо у «иерихона»[6].

— Удачи, — сказал Дес. — Мы как раз говорили о том, что еще не дали имя жеребенку, и решили, что назовем его Фриджи.

Фриджи. Еще одно живое существо — молодую лошадь — назвали в честь холодильника. Я был тронут. Холодильник вошел в семью, когда был крещен как Сирша Моллой, но теперь, особым образом, он завел свою собственную приемную лошадиную семью. Я поблагодарил трех друзей и сказал им, что если через несколько лет лошадь по кличке Фриджи выиграет скачки «Гранд Нэшнл», это будет самый счастливый день в моей жизни.

— Как идут дела, Тони? — спросил Джерри, начиная интервью.

Пока не очень. У меня было не самое удачное утро, и я добрался только до Балликенью.

— Боже, если не поторопиться, ты не успеешь. Ладно, если кто-нибудь за рулем машины, автобуса или фургона находится недалеко от Балликенью, высматривайте Тони и его холодильник, чтобы отвезти его в Дублин, это в конце концов вопрос национального масштаба. Мы должны доставить его к станции Конноли к одиннадцати, чтобы вы могли присоединиться к нему со своими бытовыми приборами для торжественной процессии к центру «ИЛАК». они, людей непременно будет много, но у тебя найдется что сказать напоследок, что могло бы заставить нерешительных выразить свою поддержку?

Что ж, все, что я могу сказать Джерри, — то, что какие-то марши проходят за что-то, какие-то — против чего-то, но никогда не было маршей ради абсолютно ничего. У нас есть шанс это исправить. Хватайте ваш тостер и чайник и узнайте, как узнал я, как здорово посвятить себя чему-то истинно бесцельному. Делая что-то, в чем нет ни малейшего смысла, мы исключаем вероятность неудачи, потому что в каком-то смысле, чем хуже все идет, тем скорее дело можно посчитать успешным.

Именно! Очень воодушевляет, Тони, и нисколько не запутано. Что ж, здесь у тебя в союзниках славный народ Ирландии! Вот ваш шанс присоединиться к маршу, который выпустит на волю всю ерунду и бесцельность мира!

Верно. Конечно же, мы используем слово «ерунда» в самом положительном его значении.

Естественно. Что ж, Тони, удачи на последнем этапе путешествия сегодня утром, и мы ждем с нетерпением возможности пообщаться с тобой позже. Два наших лучших репортера, Бренда Донахью и Джон Фарелл, подробно расскажут нам, что именно будет происходить во время триумфального марша и последующего празднования у центра «ИЛАК». Это громкое событие, и не забудьте принять в нем участие, потому что пора дать право самовыражения вашим бытовым приборам. Тони, доброго утра.

— Доброго утра, Джерри!

Когда я вышел из телефонной будки, тут же подкатил грузовик, и водитель опустил стекло.

Я только что слышал тебя по радио, и ты подождешь здесь минут двадцать, я вернусь и довезу тебя до Арклоу.

И уехал.

У меня не было причин сомневаться в том, что он вернется, но я не мог себе позволить роскошь двадцати минут, и, если бы меня предложили подвезти до того, как он вернется, я бы согласился.

Пока ловил машину, я попытался придумать речевку, которую могли бы скандировать все участники марша, гордо шагая по Дублину. Я придумал несколько, но больше всего нравилась одна, которой надо бы научить толпу по прибытии:

Тони: Что мы хотим?

Толпа: Мы не знаем!

Тони: А когда мы этого хотим?

Толпа: Прямо сейчас!

Это цепляло.

Кевин и Илейн опередили водителя грузовика. Они слышали интервью и специально сделали небольшой крюк, а так как они тоже направлялись в Арклоу, я запрыгнул в их фургон, и мы поехали на север. Это была молодая пара, обоим примерно по двадцать, и, возможно, они были самыми молодыми из всех, кто меня подвозил.

— Если сейчас позвонить, мама Илейн приготовит нам всем завтрак в Кортаун-Харбор, — сказал Кевин.

— Это было бы здорово, но я опаздываю.

— Жаль, потому что она делает потрясающие завтраки.

Добравшись до Арклоу, я снова ловил машину. Я посмотрел на часы — 9:45. Успеть еще можно, но если я здесь простою долго, «Шоу Джерри Райана» придется поспешно пересмотреть свою программу.

Остановилась красная машина, и я подбежал, чтобы спросить водителя:

— Куда вы едете?

— В Дублин, — последовал волшебный ответ.

Я успевал точь-в-точь к нужному часу, но говорить о том, что все в порядке, было рано.

Питер был на тот момент безработным и ехал в Дублин к своим друзьям. Он не так давно был студентом, и, похоже, ему до сих пор нравилось жить так, чтобы совершенно не напрягаться. К сожалению, одной из сторон жизни, где проявлялся этот стиль, было вождение. То, что обещало стать громко-гудящим, шино-скрипящим и рискованным штурмом Дублина, стало неспешным воскресным въездом в город. Для полной картины нам не хватало одеяла в клеточку на заднем сиденье и жестянки с леденцами.

Поскольку большую часть времени я смотрел на часы и считал, сколько километров осталось до Дублина, я совсем забыл о всей серьезности происходящего. Питер был последним, кто меня подвозил. Вот и все, путешествие автостопом закончилось. Больше мне не придется стоять на обочине, полагаясь на милость местных водил. Мне будет этого не хватать.

Ну, во всяком случае кое-чего.

— Я могу высадить тебя у станции Сидни-Пэрейд-Дарт, мои друзья живут недалеко оттуда. В любом случае это быстрее, чем ехать в плотном воскресном потоке через центр, — сказал Питер.

— Как ты думаешь, у меня получится добраться на Конноли-стрит к одиннадцати?

— О, уверен, что все получится!

Почему люди так делают? Говорят «я уверен», когда абсолютно не уверены. Люди часто говорят: «О, уверен, что все получится», чтобы продолжить разговор. «Я должен обратиться с речью к группе фанатиков-шиитов о никчемности Аллаха, и немного волнуюсь по поводу того, как все пройдет». — «О, уверен, что у тебя получится!»

Было чуть больше половины одиннадцатого, когда мы приехали на станцию Сидни-Пэрейд. Через дорогу был опущен шлагбаум.

— Это значит, что прибывает поезд; если ты поторопишься, можешь на него успеть, — сказал Питер.

— А долго ждать следующего, если я пропущу этот?

— Они ходят каждые пятнадцать минут.

— Черт, тогда мне лучше успеть. Пока.

Я бросился бежать, едва успев пожать Питеру руку. С последним спасителем обошлись с презрительной фамильярностью второй половины, совершающей ежедневный забег к станции. Бедному парню даже не предложили подписать холодильник.

Я спешил изо всех сил, учитывая, что спешить с моим багажом было непросто. Когда я вбежал на станцию, на платформу, откуда следовали поезда до Дублина, как раз прибывал поезд, и я знал, что должен сесть в него. Еще пятнадцать минут — и будет слишком поздно. Времени на то, чтобы покупать билет, не было, и я был готов заплатить все штрафы, которые могли на меня наложить. Лишь бы сесть на этот поезд! Я пробежал мимо касс, с грохочущим и шатающимся холодильником за спиной и впереди увидел самое страшное — механические турникеты. У меня не было шансов проскользнуть мимо них, над ними, под ними, а ворота, через которые можно было провезти объемный багаж, открывал служащий. Я обратился к нему.

— Здравствуйте, не могли бы вы открыть ворота? Пожалуйста! Я должен успеть на этот поезд.

Он неохотно поднял глаза.

— У вас есть билет?

— Нет, но я куплю билет на конечной станции или где-нибудь еще, только, пожалуйста, откройте ворота!

— Но вам не разрешается…

— Прошу вас! Я Человек-с-Холодильником, и я должен быть на станции Конноли-стрит, чтобы участвовать в «Шоу Джерри Райана»!

Не уверен, что именно это на него подействовало, может, он просто он испугался настойчивости, с которой к нему обращались, но в любом случае нажал кнопку, которая открывала ворота. Я проскочил через них и добежал до поезда как раз в тот миг, когда закрывались автоматические двери. Я попытался захватить закрывающиеся двери изнутри, чтобы заставить их снова открыться, это, как я знал, срабатывало в лондонском метро, но в данном случае давление закрывающихся дверей было настолько сильным, что мне пришлось выдернуть руку во избежание угрозы ее потерять. Поезд отошел от станции, а с ним — мои шансы торжественно войти в город вовремя. Я достал свой мобильный телефон и позвонил на «Шоу Джерри Райана». Линии были заняты. Несомненно, они были увлечены последними приготовлениями для чрезвычайно волнующего прямого репортажа с городских улиц.

Пока они все это готовили, главные герои нервно метались по пригородной станции, думая, что это каким-то образом ускорит прибытие следующего поезда. Либо Питер ошибся по поводу интервала между поездами, либо помогло вышагивание, потому что через семь минут на станцию прибыл еще один поезд.

Поезд делал чрезвычайно много остановок. Сэндимаунт. Давай же, поезд, ты можешь ехать быстрее. Лэнсдон-роуд. Мы просто тянули время. На Пирс-стрит я заметил, что пассажиры начали на меня оглядываться. Я не мог понять, почему. Допустим, я вспотел и у меня холодильник на тележке, но, если не считать этого, я был абсолютно нормальным. Тара-стрит. Тара-стрит звучало как имя звезды в дешевом порно-фильме. Зашла женщина с двумя малышами в двухместной коляске. Они были еще слишком молоды, чтобы осознать, что во мне есть что-то странное, но посмотрели на меня так, будто инстинктивно поняли, что со мной что-то не то. Негодяи.

Когда мы пересекли реку Лиффи, я понял, что мы уже где-то рядом. Было 10:53. утра. На станции Конноли кондуктор помог мне спустить холодильник вниз по ступенькам, прямо как ребенка в коляске.

Как в голливудском фильме в 10:59 я был почти на месте, у станции. Теперь в любой момент на меня могла наброситься возбужденная толпа, обрадованная тем, что я все-таки их не подвел.

Я вышел через главный вход и начал спускаться по лестнице. Передо мной была — минуточку, это, должно быть, ошибка? — обычная улица во вторник в 11 утра. Где обожающие меня фанаты? Орды поклонников? Сторонники идеи со своими бытовыми приборами? Ничего. Никого. Только машины.

Я понял, видимо, что вышел не туда. «У главного входа», — сказали мне. Это, вероятно, какой-нибудь боковой вход. Это означало, что я не успел на прямое включение «Шоу Джерри Райана» в одиннадцать часов, вот идиот — даже не смог найти нужный вход.

Я развернулся и собрался вернуться на вокзал. Слева ко мне подошел какой-то старик в килте с волынкой.

— Это холодильник? — спросил он.

В ближайшие месяцы будет нелегко привыкнуть, что мне перестанут так часто задавать этот вопрос.

— Да.

По крайней мере, ответ был несложным.

— Как тебя зовут? Джон? — спросил этот человек, нежно поглаживая свою волынку.

— Нет, Тони.

— О, верно, странно, потому что мне сказали встречать здесь в одиннадцать Джона Фарелла.

— Что ж, я точно не Джон Фарелл.

— Но они говорили что-то о холодильнике.

— Кто?

— «Ар-ти-и».

— Радио «Ар-ти-и»?

— Я не знаю, моя жена разговаривала.

— Так тебя попросили прийти сюда из «Ар-ти-и»? — Да.

— О, теперь я понял! Они хотели, чтобы ты играл нам на улице во время моего торжественного входа. Джон Фарелл, видимо, репортер. Я тоже должен был с ним встретиться. Только беда в том, что мы не туда пришли, мы должны быть у главного входа.

— Это и есть главный вход.

Мое сердце екнуло.

— Что?

— Это главный вход на станцию Конноли.

— О!

Ладно, может, по какой-то причине толпа собралась в другом месте. Тут к нам подошел человек со шваброй в руках. Возможно, он выглядел усталым, напряженным и немного сумасшедшим, однако нельзя ожидать, что нормальные люди будут маршировать по Дублину с кухонными приборами. По крайней мере, у нас был один демонстрант.

— Привет, Тони, я Джон, — сказал он.

Значит, не демонстрант. Это был Джон Фарелл, лучший репортер.

— Приятно познакомиться, — продолжал он. — Боже, выглядишь потрясающе — посмотри на цвет своего лица, ты выглядишь так, будто объехал Вест-Индию, а не Ирландию.

Внезапно он перестал выглядеть сумасшедшим. Удивительно, как такая мелочь, как швабра в руке, может изменить мнение о человеке.

— Ну ладно, нам лучше идти, — с нетерпением проговорил он.

— Но, Джон, подожди, здесь никого нет. Ты уверен, что мы там, где надо?

— Мы там, где надо, все нормально. Такие вещи обычно медленно раскачиваются. — Он уже участвовал в подобном? Он продолжил: — Надо только начать, и все узнают об этом и присоединятся. У тебя есть радиоприемник с наушниками?

— Да.

— Тогда надевай наушники и слушай. Джерри как раз начинает, и, если мы перейдем к телефонному автомату, я проведу свой первый репортаж. Слушай, потому что я могу передать тебе трубку в любой момент.

Когда мы пересекли неутешительно пустую улицу, я надел наушники и не смог поверить своим ушам. Эффектная музыка — саундтрек из фильма «Бен Гур». А затем ее перекрыл чувственным и мелодраматическим голосом Джерри Райан.

— Он прибыл из-за океана, молодой человек со своим холодильником, он путешествовал по суше и морю в поисках смысла и цели в жизни. Мы говорим о Тони Хоуксе, Человеке-с-Холодильником. Тони Хоукс, который приехал, чтобы немного пожить среди нас, в каком-то смысле мессия. Мы чувствовали себя недостойными коснуться края его холодильника, но после поняли, что он обыкновенный человек, а его холодильник просто маленький холодильник — сын холодильника побольше — Большого Холодильника — огромного, гигантского Небесного Холодильника.

Мама дорогая, вот парня понесло!

— Он проехал нашу страну вдоль и поперек, он вошел в нашу жизнь. Мы приняли Тони Хоукса и его холодильник в наши сердца. Сегодня — финал его благородной одиссеи.

Его тон изменился, эпическая музыка стихла, и он попытался впервые связаться с корреспондентами.

— Бренда Донахью находится у центра «ИЛАК» в Дублине и интересуется, где же Тони и его холодильник. Как там ваше любопытство, Бренда?

— Доброе утро, Джерри. У нас здесь большая толпа прямо у фонтана центра «ИЛАК», и все мы ждем прибытия Тони Хоукса. Это его последнее место назначения, последний порт захода, люди съехались со всех уголков страны, и я должна сказать, атмосфера сегодняшнего утра многообещающая. Знаешь, такое ощущение затишья перед бурей, напряжение витает в воздухе, жажда, ожидание — мы не можем дождаться, когда его увидим, и нам интересно, как выглядят он и его холодильник. Здесь стоит миссис Берн, которая приехала из самой Дрогеды, меня окружают женщины из детского сада Портобелло, они все приехали с какими-то бытовыми приборами, но, кроме этого, у них есть для Тони речевка, так что, если он слушает, если он находится по дороге к центру «ИЛАК», здесь, в Дублине, у нас есть для тебя речевка, Тони, на счет три, скажите Тони, что вы хотите ему сказать. Раз… Два… Три… Вперед, Тони, вперед, Тони, вперед, Тони, вперед! Вперед, Тони, вперед, Тони, вперед, Тони, вперед!

Все это было невероятно. Происходившее на конечной остановке процессии было прямой противоположностью происходившего на месте ее отправления. Там, где был я, никакого ощущения «затишья перед бурей» не возникало, скорее, было опасение, что не нам светит даже легкий ветерок.

Тем временем по национальному радио Джерри Райан отреагировал на страстный лозунг девушек.

— Ну, разве это не великолепно?! Если бы я был Тони Хоуксом и стоял рядом со своим маленьким холодильником у станции Конноли-стрит, чтобы начать торжественный вход в Дублин, это меня бы тронуло.

Что ж, я там стоял и меня это тронуло.

Джон начал махать мне из телефонной будки, где он стоял с трубкой у уха. В своих наушниках я услышал причину от самого Джерри.

— А теперь мы отправимся на станцию Конноли в Дублине, где наш репортер Джон Фарелл находится на месте рядом с Тони. Джон?

Из телефонной будки Джон поднял большие пальцы вверх. Как он собирался разрешить эту ситуацию? По сравнению с тем, что происходило у центра «ИЛАК», и, если честно, по сравнению с чем-либо где-либо, наш марш был жалким провалом. Как Джон выкрутится? Вскоре я узнал, как.

— О, Джерри, я так взволнован. Этот парень за последние три недели и два дня объездил всю Ирландию и оставил глубокий след везде, где побывал. Сегодня я пришел сюда со своей скромной кухонной шваброй и формой для льда, так что я подготовлен. Хотя, как я уже сказал, ничто не могло подготовить меня к встрече с Человеком-с-Холодильником. Во-первых, я должен сказать, у него такой загар, будто он провел последние три недели где-то в австралийской глубинке, и это удивительно. Его холодильник подписан сотнями людей, которые желают ему всего хорошего, пишут, как он им нравится и как они любят его холодильник, и теперь его холодильник вернулся домой. У нас здесь волынщик, Кристи Райли, чтобы его поприветствовать, и думаю, вы слышите на заднем фоне, как он снова начинает играть…

Джон явно целовался по-французски с камнем Бларни. Он предпочел витийствовать, позаимствовать слова у политиков, весьма изворотливо. Все остальные назвали бы это дерьмом собачьим. Что за день! Он начался с лошадиного дерьма, теперь дерьмо собачье… Радовало только, что в марше не участвовали слоны. Я заглянул в телефонную будку и увидел, как Джон неистово сигнализирует Кристи, чтобы тот начал играть.

— …Кристи развлекает толпу своей волынкой уже час — о, вот оно! Это очень громкий, глубокий звук, Джерри, и он привлекает много внимания. Мы готовы начать шествие, но я подумал, может, сначала ты бы хотел услышать Тони.

Теперь настала очередь неистово сигнализировать мне. Я подошел и взял трубку, которую мне вручил Джон.

— Тони, как ты? — спросил Джерри. — Возбуждение растет?

— Джерри, это крайняя степень возбуждения. Не могу описать тебе волнение, которое здесь царит.

«Какого черта, — подумал вдруг я, — я тоже так могу!» Немного мифологии никому не повредит. Ну, не считая миллионов жертв жестоких и кровожадных религий. Это им слегка навредило.

— Не думаю, что когда-либо встречал таких людей, — сказал я. — Я завоевал сердца ирландцев, не вопрос. Здесь меня просто задушили ответными чувствами.

— Думаю, теперь нам следует подготовиться к тому, что ты продолжишь свой триумфальный марш, — произнес Джерри, аккуратно подводя шоу к рекламной паузе. — Цезарь входит в Рим, дамы и господа!

И вот марш начался. Картинка было немного не та, какую я рисовал себе за завтраком в Уэксфорде накануне утром. Хотя к этому моменту мое первичное разочарование уже ослабело, и я даже начал получать некое извращенное удовлетворение от жалкой реакции на мои призывы по радио и нарастающие крики. Я решил, что для истинно бесцельного марша это идеальная реакция, его и должны были встретить такой вдохновленной апатией.

Я взглянул на Джона и заметил, что тот абсолютно не удивлен нехваткой участников мероприятия. Он этого ожидал. А вот я был наивен. Конечно, эта наивность и привела меня сюда, но это был Дублин, а Дублин был реальностью. Дублин должен был стать сильной пощечиной. Процветающий деловой центр, утро вторника, чуть позже одиннадцати. Люди должны работать, проживать жизнь, кормить голодные рты и, слава богу, слушать радио.

Радиослушатели переживали один из самых зрелищных и удивительно трогательных дней в истории столицы. Однако была большая разница между представлением слушателей о том, что происходит, и тем, как события развивались на самом деле. Для тех, кто настроился на FM-волну «Ар-ти-и», будь они в Донеголе, Голуэе или даже на острове Тори, это событие было эмоциональной кульминацией трогательной истории, так как масса поклонников следила за маршрутом, бросала венки и махала своему герою. У демонстрантов, только что отправившихся от станции Конноли, взгляд был немного иным. Нас было трое. Я, пеший репортер со шваброй и преклонных лет волынщик, который не понимал вообще, что здесь происходит.

Мы прошли Тэлбот-стрит и попали в пешеходную торговую зону. Занятые делами дублинские покупатели, к несчастью, не слушавшие радио, смотрели на нас ошеломленно. Мы были участниками маскарада? Почему человек с холодильником, его приятель со шваброй в руке и волынщик гордо маршируют через торговую зону?

Никто из нас троих не испытывал ни малейшего смущения. А почему, собственно, мы должны были смущаться? Предположу, что Кристи надевал килт и выходил со своей волынкой на улицу несколько раз в неделю; я провел целый месяц в компании холодильника, а Джон предпочитал по жизни размахивать микрофоном. Что касается швабры, что ж, я думаю, мы все о ней забыли, Джон использовал ее как трость тамбур-мажора. Несколько минут мы свободно общались, не обращая внимания на окружающих и предполагаемую серьезность происходящего.

Когда мы пересекли О’Коннелл-стрит и пошли по Хенри-стрит, Кристи рассказал историю о том, как одна разгневанная жена, которая устала от безделья своего мужа, чтобы вытащить лентяя из постели, наняла его, чтобы на рассвете он пришел и поиграл на волынке под окном их спальни. Супруг не оценил шутку и забросал Кристи башмаками, флаконами духов и всем, что ни попалось под руку. Кристи прибавил, что никогда в жизни так не смеялся. Я надеялся, что после сегодняшнего дня эта история так и останется самой смешной в его жизни.

На какое-то время, пока я тащил за собой холодильник на тележке, он показался тяжелее обычного. Возможно, накатила усталость, потому что он впервые помнился бременем, которым, как я думал в начале пути, он будет, но так никогда и не стал. А потом я оглянулся и увидел причину. Маленький мальчик на роликах нагло решил прокатиться за мой счет, держась за ручку холодильника. Я улыбнулся. Хоть он и был тяжелым, я не стал его прогонять.

Он появился очень кстати, и прокатил я его с радостью: это символизировало мою благодарность всем, кто подвозил меня за последний месяц и сделал мое путешествие возможным.

Не дойдя до перекрестка Хенри-стрит с Аппер-Лиффи-стрит, я заметил, что мы потеряли нашего третьего участника марша. Джона нигде не было видно. Это меня несколько обеспокоило, потому что он был единственным, кто имел хоть какое-то представление о том, что нам делать. Теперь число участников торжественной процессии резко сократилось до двух, и мы чувствовали себя и так достаточно неловко, но нам с Кристи, вероятно, вскоре пришлось бы испытать еще большее унижение и начать расспрашивать прохожих, где находится центр «ИЛАК». Библейские аналогии уже не возникали.

Пока я стоял на скамейке, осматривая улицу в поисках каких-нибудь признаков Джона, в одном ухе я услышал голос Бренды Донахью, доносящийся из наушника, который транслировал для меня «Шоу Джерри Райана».

— Здесь у центра «ИЛАК» огромная толпа и мы все ужасно хотим увидеть Тони. Мы надеялись, что к этому моменту он уже будет здесь, но мы, похоже, потеряли связь с Джоном, поэтому не знаем, где они…

В нескольких сотнях метров от нас я разглядел Джона, бегущего в нашу сторону, его швабра была похожа на эстафетную палочку-переростка. Когда он нас нагнал, я спросил, где он был и предоставил ему для ответа одно свободное ухо.

— Извини, Тони, один парень позвонил мне на мобильный, и было бы очень некрасиво от него отделаться, — объяснил Джон.

— А ты не мог сказать, что ведешь прямой репортаж по национальному радио? — поинтересовался я.

— Ну, это не так просто. Видишь ли, он в тюрьме, и сказал, что это единственный раз, когда ему разрешили воспользоваться телефоном.

Я не стал выяснять подробности, посчитав, что, возможно, лучше мне их не знать.

Проблемы с тюремными узниками остались позади, и мы были готовы завершить марш и подвести итог. Наши ряды пополнились и вновь насчитывали троих участников, и мы чувствовали себя довольно неплохо. Я как раз начал подумывать о запевании речевки «Что нам надо? Мы не знаем», когда Кристи начал наигрывать на волынке бодрую музыку. Это наверняка сделало нас объектом всеобщего внимания.

Джон снова рассказал Джерри о последних новостях, которые я едва смог расслышать через пронзительные звуки волынки Кристи. Бренда О’Донахью брала интервью у людей, которые принесли с собой в центр «ИЛАК» бытовые приборы. Среди инвентаря были фен, стиральный порошок, консервный нож, венчик, щипцы для волос, а одна женщина утверждала, что ее подруга — уборщица и она специально привела ее сюда.

— Это замечательно, Бренда, — сказал Джерри. — Оставайтесь на нашей волне, поклонники холодильника. Думаю, со времен Евхаристического конгресса 1950-х мы не были свидетелями столь большой любви к человеку, который собирается возвращаться домой.

Он повышал ставку на каждой рекламной паузе. Главный приз должен был все оправдать.

— Думаю, теперь нам надо поторопиться, — сказал Джон, выйдя из телефонной будки, где он общался с Джерри. — Если не поторопимся, мы не доберемся до центра «ИЛАК» раньше двенадцати, и тогда шоу закончится.

Шоу закончится. Я почувствовал внезапный приступ грусти. Для меня тоже шоу закончится. А я не был уверен, что этого хочу.

— Ну же! — сказал Джон с удивительной настойчивостью. — Думаю, надо пробежаться.

Покупатели Дублина увидели новый спектакль, теперь трое взрослых бежали по центру города, нагруженные эксцентричными и разнородными аксессуарами. Кристи был неважным бегуном. Ему было за шестьдесят, и никаких причин бежать куда-либо вообще у него не возникало уже лет двадцать.

На бегу, пока холодильник шумно грохотал за моей спиной, я, раскрасневшись и вспотев, взглянул на Кристи и в полной мере ощутил, что после происходящего с ним сейчас хохма о «пробуждении ленивого супруга на рассвете» опустится с первого на второе место.

Мы завернули за угол, и впереди я увидел невероятный и отнюдь не пленительный конец моего путешествия — торговый центр, поэтично названный «ИЛАК». Завидев финиш, мы сменили галоп на более приличный бег рысцой и направились внутрь центра, не зная, что нас ждет. Нас приветствовала огромная толпа, больше, чем я ожидал. Пусть она не была такой большой, как описывала Бренда, однако около сотни человек собралось в центральном вестибюле торгового центра. Женщина с микрофоном махала мне рукой. Это, должно быть, Бренда, потому что ее рот двигался синхронно со словами, которые я слышал в наушнике.

— Джерри, Тони здесь! С нами холодильник! С нами Джон Фарелл, с нами наш волынщик — боже мой, он выглядит несколько запыхавшимся, — и с нами эта огромная толпа, которая, я уверена, собирается выразить свою признательность Тони и его холодильнику, что они после тридцатидневного путешествия по стране добрались сюда, до центра «ИЛАК» в Дублине. Так что давайте послушаем Тони!

Очередное громкое ликование сопроводило мой поклон. Джон сделал знак бедняге Кристи играть, но у него, к несчастью, не хватало самого главного для волынщика — дыхания. Он обессиленно рухнул на скамейку рядом с двумя старушками и старался изо всех сил, отчаянно пытаясь вдохнуть воздух в меха инструмента. Он выглядел, как умирающий лебедь. Все, что он смог выдавить, — это звук, напоминающий полицейскую сирену, у которой садится батарейка. Чтобы его заглушить, кто-то в студии догадался погромче включить воодушевляющую мелодию из «Бен-Гура». Бренда подвела Джона к микрофону.

— До того, как мы поговорим с Тони, скажите, Джон Фарелл, чем было его путешествие для вас?

— Это был истинно религиозный опыт для меня, Бренда, потому что я понятия не имел, как на жизнь людей влияют простые бытовые приборы. Но Человек-с-Холодильником помог мне увидеть свет, и я вижу его на лицах всех присутствующих здесь. Это потрясающий, потрясающий день!

— Бренда, — сказал Джерри в студии, — позови Тони к микрофону, я хочу спросить его, что он чувствует.

По сигналу я был у микрофона Бренды.

— Тони, ты сделал это. Хорошая работа, — сказал Джерри. — Ты, должно быть, очень горд собой. Как твои дела, и как там твой холодильник?

— Мы оба чрезвычайно взволнованы. Как вы знаете, холодильник получил имя Сирша, что на гэльском означает «свобода», и все признали, что этот холодильник свободен, он волен делать то, что ему хочется, волен идти туда, куда хочет, и быть тем, чем хочет, и, если этого может достичь холодильник, то что же мешает нам?

— Глубокая мысль, правда, Тони. Скажи мне, будет ли справедливо заметить, что этот холодильник тебе ближе всех в мире?

— Да, — рассмеялся я, — это моя личная трагедия, спасибо, что напомнили.

— Через минуту мы проведем небольшую церемонию, но до того, как мы это сделаем, может быть, ты, Тони Хоукс, скажешь собравшимся несколько слов на прощание.

Настал черед еще одной импровизированной речи. Я хотел воздать всем должное.

— Джерри, не могу выразить, как я тронут этим откликом — здесь тысячи людей… Возможно они прошли если не много миль, то много метров, несколько шагов в любом случае. Я просто хочу отдать должное народу Ирландии и людям, которые меня подвозили в пути. Этот холодильник — первый холодильник, который объехал автостопом ваш прекрасный остров. Предположу, что он не последний, думаю, последует множество подобных случаев, люди станут брать в дорогу разные предметы домашнего обихода, и я горд тем, что открыл для них этот путь. В этом путешествии были взлеты, такие как серфинг с холодильником в Стрэндхилле, и падения, вроде соскальзывания холодильника с тележки всю дорогу через центр Голуэя, однако все это время всегда кто-то был рядом, с дружескими словами и частенько с кружкой пива, и за это я просто хочу сказать громкое спасибо.

После моих слов раздались теплые аплодисменты. Джерри подвел итог происходящему:

— Что ж, нам остается только завершить эту одиссею особой церемонией. У Бренды в руках цепь мэра города из магнитов для холодильника от «Шоу Джерри Райана», который она вручит Тони, в комплекте с набором магнитов для холодильника по спецзаказу. Бренда, тебе слово.

— Тони, — торжественно объявила Бренда. — Ирландия нарекает тебя своим Человеком-с-Холодильником.

Толпа возликовала, музыка из «Бен-Гура» достигла максимальной громкости, и я склонился перед Брендой, как победивший на олимпийских играх спортсмен, чтобы она надела мне на шею цепь манитов. Я бросил взгляд на невероятную картину перед собой и помахал улыбающимся и смеющимся наблюдателям с искренней благодарностью.

К моему удивлению, по одной щеке у меня скатилась слеза.

Глава 24

Продается холодильник, в приличном состоянии

Все как в «Новом платье короля». Как только закончился радиоэфир, развеялись и иллюзии, которые его поддерживали. В один миг Человек-с-Холодильником стал обычным человеком. Ощущение триумфа растворилось в воздухе одновременно с радиоволнами. Это было весело, полезно немного посмеяться, но ведь это дурачество, а теперь с глупостями покончено. Толпа разошлась почти мгновенно. Люди должны были с кем-то встретиться, вернуться на рабочие места или забрать детей из школы. Никто не мог позволить себе потратить столько времени, сколько мне было выделено на завершение моего путешествия. Городская жизнь не допускала причуд.

Этот финал, возможно, был всего лишь позерством, но все, что ему предшествовало — нет. Для меня все это было реальным. Возможно, путешествие не изменило жизни жителей Ирландии, но оно изменило мою. Я изменился, стал лучше. Я сделал открытия, получил ряд важных уроков. Впредь с этого дня я собирался останавливаться для автостопщиков, смеяться вместе со счастливыми пьяницами в пабах и уважать право плохих гитаристов играть наряду со всеми. Я научился терпимости, я понял, что можно положиться на помощь ближнего, а также узнал, каким новым и весьма приятным образом можно загнать в задницу занозу.

Конечно же, в идеальном мире «Шоу Джерри Райана» было бы вечерним, и у нас была бы вся ночь впереди, чтобы веселиться. Но этого не произошло. Шоу закончилось в двенадцать, в полдень.

— Не хочешь что-нибудь выпить? — спросила Бренда.

Не хотел ли я что-нибудь выпить? Да я страсть как хотел безостановочного веселья все двадцать четыре часа.

— Да, с удовольствием!

— Тогда дай нам с Джоном десять минут, чтобы разобраться кое с чем, и мы сразу составим тебе компанию.

— Отлично.

Я стоял, ощущая себя брошенным. И одиноким. Я провел месяц, путешествуя сам по себе, и ни разу не чувствовал себя одиноким до этого мгновения. Я хотел, чтобы со мной были мои новые друзья. Я хотел увидеть Энди и его семью из Банбега. Я хотел видеть Джеральдину, Ниам, Брендана и всю банду из «Мэтт Моллойз». Мне хотелось увидеть Бинго с его доской для серфинга, Тони из Эннистимона с его аккордеоном, матушку-настоятельницу, Брайана и Джо — укладчиков полов, моих друзей из Корка и Уэксфорда. Мне хотелось обнять их всех. Мне хотелось увидеть кого-нибудь, кто был бы так же тронут, как и я, этим нереальным фантастическим опытом. Кого-нибудь, кто бы меня понял.

И такой человек нашелся.

— Тони? Черт возьми, как дела? — спросил женский голос.

Это была Антуанетта, которая брала у меня в первую неделю телевизионное интервью для «Трехчасовой жизни».

— Антуанетта! У меня хорошо, а ты как?

И я крепко-прекрепко ее обнял. Это было мое объятие для всех, но вынести его пришлось бедной Антуанетте. Слегка потрясенная, она высвободилась из моих рук и представила мне Кару, именно эта добрая душа организовала для меня мобильный телефон.

— Мы слушали тебя по радио, — сказала Антуанетта, — и это звучало так удивительно, что мы просто должны были уйти с работы и приехать сюда.

— Вы должны были прийти на марш. Почему вы не пришли на марш?

— Что, выглядеть полными идиотками? Нет, спасибо, мы предоставили это тебе.

Разница между их и моей работой стала очевидна.

— Я тут собираюсь выпить, — сказал я, — с Брендой и Джоном, вы к нам не присоединитесь?

— С удовольствием. У тебя все нормально? Ты выглядишь задумчивым.

— Есть немного. Так странно, когда все подходит к концу. Такой резкий спад. Думаю, я могу впасть в депрессию.

— О, уверена, ты будешь в порядке.

Может быть, путешествие и закончилось, но одна тема оставалась постоянной. Кто-то исправно спасал положение. На сей раз это были Антуанетта и Кара. Когда скромный праздничный напиток был почти выпит, Антуанетта повернулась ко мне.

— Что ты собираешься делать?

— Со всей откровенностью: не имею ни малейшего понятия.

— Почему бы тебе не пойти с нами? — спросила Кара. — Мэри из офиса уезжает, и мы идем на ее прощальный обед.

— Я бы с удовольствием, но я не могу явиться без приглашения.

— Можешь и явишься.

Довольно странный способ отметить мое достижение — явиться без приглашения на чужую вечеринку, однако цель была та же — отвлечь меня от мысли, что все закончилось. После того как обед был съеден, я взял такси до «Рориз», гостиницы, где я останавливался, когда впервые сюда приехал. Таким образом круг замкнулся, и путешествие обрело завершенность.

Казалось, машины были повсюду, все происходило ужасно быстро, целые толпы чем-то занятых людей сновали туда и сюда… Это был шок после тишины ирландской глубинки. В той тихой заводи я выявил прямую взаимосвязь между ритмом жизни и количеством времени, необходимым бармену, чтобы налить тебе пива. Там это было приятнее, потому что, пусть у бармена могла уйти целая вечность на то, чтобы тебя заметить, принять заказ, наполнить кружку на три четверти, потом подождать невесть сколько, пока пена осядет, и только тогда ты получал пиво, но все это включало также участие в разговорах и в самой жизни. Возможно, здесь, в Дублине, было то же самое, если ты соответствовал обстановке, но я не был готов перестраиваться, я был здорово выбит из колеи огромным количеством людей. И если Дублин вызвал шок, то как я себя буду чувствовать в Лондоне?!

В такси я передумал оставаться. До этого я планировал задержаться в Дублине на несколько дней, осмотреться и в общем-то покупаться в славе. Однако теперь это казалось неудачной идеей, отчасти потому, что работа, которую я приехал сделать, похоже, была сделана, а отчасти потому, что славы оказалось маловато, чтобы в ней купаться. Не лучше ли отправиться домой, зарядить старые батарейки и встретиться со старыми друзьями свежим и восстановившим силы? Решено, утром я выберу рейс и к вечеру улечу.

Остался один вопрос. Что делать с холодильником? И снова я изменил свое решение. Моей первой мыслью было попытаться его продать. Меня повеселила идея о размещении объявления в местной газете:

«Продается: холодильник, владелец заботливый, пробег небольшой, переносит дорогу хорошо, возможны повреждения из-за морской воды, ни разу не был включен в розетку, надо смотреть».

Второй идеей было предложить Джерри Райану выставить его в эфире на аукцион и пожертвовать деньги на благотворительность. Это был самый благородный вариант и, возможно, его и следовало выбрать, но проблема в том, что я слишком к нему привязался. Когда я смотрел на него, то испытывал истинную привязанность. Я знал, что это ненормально — испытывать подобные чувства к холодильнику, но я просто не мог его отпустить. Слишком уж через многое мы прошли вместе. Это был не обычный холодильник, это был Сирша Моллой, полностью, с верха до низа, покрытый надписями от поклонников и друзей. Это были мои воспоминания. Я мог бы держать его в своем кабинете дома. В конце концов бутылка минералки станет святой водой, когда ее поставят в холодильник, освященный матушкой-настоятельницей. И поздно ночью я мог бы поднимать необычный бокал, смешав его с каплей явно неосвященного алкоголя.

Рори был рад меня видеть.

— О, значит, ты сделал это. Можно я подпишу холодильник?

— Если найдешь место.

Он осмотрел всю поверхность и не нашел ни одного свободного участка.

— Тогда придется подписать его снизу, — сказал он, поднял холодильник и так и сделал. — Полагаю, сегодня ты устроишь грандиозную вечеринку.

— Вообще-то нет.

— Нет? Почему?

— Ну, на самом деле все не слишком сходится, да я и не уверен, что правда хочу каких-то вечеринок.

Рори посмотрел на меня так же, как тогда, когда я впервые приехал сюда недели назад в компании с холодильником. Как на сумасшедшего.

Я мог бы пойти повеселиться и хорошо провести время, Антуанетта и Кара были так добры, что пригласили меня присоединиться к их друзьям, чтобы выпить по стаканчику, но мне просто не хотелось. Вместо этого я прогулялся, в одиночестве спокойно поужинал и вернулся, чтобы посмотреть в своей комнате телевизор.

Делать было больше нечего.

Я сидел и смотрел политические дебаты между Берти Ахерном и Джоном Брутоном, двумя кандидатами на верховный пост в ирландской политике. Прошло всего несколько дней предвыборной кампании, а эти двое боролись с такой же идеальной осторожностью, какую я наблюдал всего месяц назад на всеобщих выборах в Британии. Выбирать между ними было непросто. Оба были льстивы, искусно манипулировали и избегали ответов на вопросы. Были ли они такими постоянно, вот что интересно.

— Как дела, Берти?

— Я с удовольствием подробно отвечу на этот вопрос, если можно, но сперва позволь ответить на вопрос, который ты задал мне в прошлый четверг…

Это было отнюдь не идеально — провести последний вечер в Ирландии за просмотром телевизора в номере отеля, но ничего больше не происходило, а у меня просто не было сил или желания сделать так, чтобы что-то произошло. Может, оно и к лучшему. Настало время «вернуться на землю». Я жил иллюзиями и теперь настал момент вернуться в реальный мир, где самодовольные политики борются по телевизору за голоса, которые помогут им сформировать наше будущее. Реальный мир, будущее. Где холодильники стоят на кухне.

До того, как лечь спать, я попытался поднять себе настроение и сделать звонок по телефону. Я позвонил Кевину сказать, что он должен мне сто фунтов. Его не было дома. Сегодня мне не слишком везло. Тогда я позвонил семье Сирша в «Мэтт Моллойз» в Уэстпорт, чтобы рассказать об успехах их родственника. Я поговорил с Ниам. Она была в восторге.

— Не могу дождаться, когда расскажу это остальным. Мы устроим собственный небольшой праздник. Спасибо огромное-преогромное, что позвонил, — сказала она.

Теперь я мог ложиться спать, зная, что где-то кто-то, как и я, взволнован тем, что эта глупая затея подошла к концу.

Всегда можно положиться на свою семью. Я пошел спать просветленным.

Дела у Рори, видимо, пошли в гору, потому что завтрак приготовил кто-то из персонала, и прогресс был налицо. Как и мое настроение, когда мне позвонила на мобильный Дейрдра из команды «Шоу Джерри Райана».

— Тони, кажется, со всеми вчерашними волнениями мы забыли упомянуть, что хотим, чтобы ты пришел сегодня с нами пообедать. Мы подумали, что, возможно, тебе захочется познакомиться с Джерри и остальными. Мы-то точно хотели бы с тобой познакомиться.

— Это было бы здорово, спасибо.

Может быть, все закончится не так простенько, как я думал.

В такси по дороге в ресторан я начал гадать, как выглядит Джерри Райан. Странно так много с кем-то общаться в течение месяца, но не иметь ни малейшего понятия, как он выглядит. Он и его команда были, вероятно, столь же заинтригованы моим обликом, но, по крайней мере, меня узнать им было проще. Меня вряд ли можно будет с кем-то спутать, если только кто-нибудь еще не войдет в ресторан с холодильником.

Официант сообщил, что столик Джерри Райана на восемь персон находится в глубине ресторана. Я прошел туда и услышал негромкое ликование со стороны указанного столика, как только там заметили холодильник. Человек во главе стола тут же встал и подошел поздороваться.

— Тони, — сказал он, — очень рад наконец-то с тобой познакомиться!

Это было невероятно, потому что Джерри выглядел именно так, как я его себе представлял — слегка редеющие рыжеватые волосы, ультрамодные очки и легкая щетина.

— Джерри, я тоже ужасно рад познакомиться, — ответил я.

— Я не Джерри, я Уилли. Джерри вон там.

Я посмотрел в ту сторону. Джерри встал. Как странно. Он не должен был так выглядеть. Он был высоким, хорошо сложенным с копной черных волос на голове и признаками растущего живота.

— Тони, — сказал он, подходя, чтобы пожать руку. — Отлично выглядишь. Ты не имеешь никакого права выглядеть так хорошо. Только не после того, через что ты прошел!

Мне представили остальных членов команды, всех, с кем я говорил по телефону в тот или иной раз. Уилли, Пол, Дженни, Шиобан, Дейрдра, Джоан и Шэрон. Мне предложили открыть шампанское. Я долго с ним возился, как обычно, но наконец пробка выскочила, и праздник начался, чего мне так хотелось накануне.

В какой-то момент Джерри наклонился ко мне. Наполнил вином мой бокал из только что початой бутылки белого и сказал:

— Тони, один вопрос, который мне ужасно хотелось задать, и который я не мог задать в эфире. У тебя был секс во всех пунктах путешествия?

Хохот и дразнящие выкрики.

— Ну, под конец я стал привлекать больше внимания, чем холодильник, после того, как добрался до Корка, но вам придется прочесть книгу, чтобы это узнать.

— Ты собираешься написать книгу?

— Да, я решил это прошлой ночью.

— Хорошая идея, — сказал Джерри. — Полагаю, это означает, что там будет и обо мне. Тебе лучше быть хорошим мальчиком и не упоминать о вопросе.

Он улыбнулся и погладил свою легкую щетину.

— Не буду, — ответил я со всей искренностью, на какую был способен.

— Может, когда-нибудь Голливуд снимет об этом фильм, — сказал Пол.

— Да-a, а если снимут, кто, как ты думаешь, будет играть Тони?

Вопрос Дейрдры вызвал оживленные споры. Моим любимым вариантом был Джонни Депп, а еще Мэл Гибсон, но большинство проголосовало за Брюса Уиллиса. Да, я уже видел, как это будет. Всегда видел себя таким вот Брюсом Уиллисом, который взрывает все подряд.

После десерта я предложил компании присоединиться ко мне с холодильником для общего снимка. Потом я оторвал надпись «Мо Chuisneoir», которая украшала дверцу холодильника с самого Донегола, это освободило место для подписей и посланий Джерри и его команды, и те заняли почетное место на переднем плане. В конце концов без их помощи это могла быть совсем другая история.

Джерри посмотрел на Сирша.

— Я знаю способы полегче заработать сто фунтов, — сказал он.

— Знаю, но есть ли способ лучше? — спросил я.

На минуту он задумался.

— Нет, думаю, нет. Правда, нет.

Мы вернулись за стол с вином и десертом. Эти ребята знали, как надо обедать. Было почти пять часов, а ресторан все еще отнюдь не пустовал. Подъехало мое такси, и я начал прощаться. Джерри Райан встал и поднял свой бокал, и остальные за столом сделали то же самое.

— За Человека-с-Холодильником! — сказал он, достаточно громко, чтобы все в ресторане это услышали.

— За Человека-с-Холодильником! — последовал ответ.

Я направился к выходу из ресторана, в последний раз везя за собой холодильник, а за столом Джерри раздались аплодисменты. И что удивительно — несколько человек за соседними столами присоединились к этим аплодисментам. Другие стали оглядываться, чтобы посмотреть, что происходит, и, когда они увидели меня с холодильником, то тоже стали аплодировать, словно, считая это своей обязанностью. Скоро весь ресторан погрузился в овации, вдобавок к восклицаниям, свисту и смеху.

Я чувствовал себя великолепно. Вчерашнее затишье больше ничего не значило. Теперь я понял. Вчерашний день был «липой», а вот этот был настоящим. Вчера я говорил: «Смотрите на меня». Это было неправильно и поэтому не сработало, а я ведь должен был это знать, получив урок к гольф-клубе в Баллине, когда Элси мною похвасталась. Теперь это работало, и работало потому, что я скромно выходил из ресторана без всякого жеманства, притворства и театральности. Посетители ресторана попались на это и выразили свое спонтанное и искреннее признание тому, к кому они испытывали весьма специфическое уважение. Этот миг был особенным, и я это оценил.

Я оглянулся и увидел, что за столом Джерри Райана все стоят, и остальные в зале тоже поднимались из-за столов. Просто невероятно. Когда сценарий для Голливуда будет написан, эта концовка может показаться слишком сентиментальной. Это сильно. Но в любом случае какая разница — ведь это правда.

Так что торжественный выход, а не вход, стал идеальным завершением моего странного и трогательного приключения. Я был рад, что уезжал именно из такой Ирландии, которую я узнал за последние четыре недели: теплой, милой и пьющей.

Когда я дошел до такси, мои глаза были полны слез.

— У вас все в порядке? — спросил водитель, открыв для меня дверь.

— Да, я просто счастлив.

— О, хорошо. Куда?

— В аэропорт.

Я уезжал из Ирландии. Дело было сделано, а вот дружба только начиналась.

Эпилог

Рошин так и не позвонила.

«Совершенно бессмысленная, но чертовски забавная затея...»

Высокохудожественный снимок с холодильником для «Донегол демократ»

Мы с Энди в Банбеге — пример напрасного энтузиазма

Холодильник и Местный Выпивоха. Встреча великих умов

Пэтси Дэн. Самый бедный король на Земле

«И я нарекаю этот холодильник Сирила, что означает „свобода“...»

Мы с холодильником совершаем незапланированную прогулку по гавани Кинсейла

Великий Джерри Райан. Один телефонный звонок после завтрака — и вся страна мобилизована в мою поддержку

Местный Выпивоха вдруг достает пару ложек и начинает играть на них с огромным мастерством

Укладчики полов за напряженной работой

В собачьей будке

«Цезарь входит в Рим, дамы и господа...»

«Тони, Ирландия нарекает тебя своим Человеком-с-Холодильником...»

Примечания

1

Это группа самого Тони Хоукса, прославившаяся в 1988 году благодаря как раз этой песне-пародии на популярную группу «Бисти бойз». — Примеч. перев.

2

Синдром «ХОЧУ СОТВОРИТЬ КАКУЮ-НИБУДЬ ГЛУПОСТЬ», термин предложен 3. Фрейдом. — Примеч. автора.

3

Персонаж британского сериала «Башни Фолти» в исполнении Джона Клиза. Главный персонаж сериала — Бэзил Фолти — винит всех и вся, поражаясь всеобщей глупости и непредусмотрительности, а себя считает образцом добродетели. — Примеч. перев.

4

Тардис — машина времени и космический корабль из британского телесериала «Доктор Кто», внешне имеющий форму полицейской телефонной будки, а изнутри куда более просторный. — Примеч. перев.

5

Так в бумажном оригинале. (примеч. верстальщика)

6

Иерихоном британцы в шутку называют туалет.

Content

Тони Хоукс
С холодильником по Ирландии: «Гиннеса» много не бывает

От автора

Пролог

Глава 1 Если бы только

Глава 2 Принц и кокос

Глава 3 Этот автобус идет в Каван

Глава 4 Дождь, грязь и Джек Рассел

Глава 5 Кто пришел пятым?

Глава 6 Банбег

Глава 7 Остров Тори, вот и я

Глава 8 Самый бедный король на Земле

Глава 9 Бандитский край

Глава 10 Город серфинга

Глава 11 «Выжри свое сердце, Майкл Флэтли»

Глава 12 Рошин

Глава 13 Свобода

Глава 14 Крестины и благословение

Глава 15 Самая долгая ночь

Глава 16 Затерянный в Голуэе

Глава 17 Спасенный

Глава 18 Холостяк

Глава 19 Безумный Данмануи

Глава 20 В поисках рая

Глава 21 «Холодильная вечеринка»

Глава 22 В собачьей будке

Глава 23 Триумфальный вход (Название, которое подошло бы предыдущей главе)

Глава 24 Продается холодильник, в приличном состоянии

Эпилог

Примечания