Суворов Дмитрий Владимирович

Все против всех. Гражданская война на Южном Урале

Дмитрий Суворов

Все против всех. Неизвестная гражданская война на Южном Урале

Предисловие

Почти восемьдесят лет отделяют нас от тех дней, слава которых «не смолкнет, не померкнет никогда», и все же Гражданская война еще не вполне стала историей. На наших глазах происходит великая переоценка ценностей, заставляющая вновь и вновь вглядываться в не такое уж далекое прошлое. Переоценка эта нужна, чтобы лучше понять настоящее, чтобы народу не захлебнуться кровью в будущем. Достаточно включить телевизор, и жуткие реалии гражданских войн обрушиваются на нас не только из так называемого ближнего зарубежья, но в последнее время и с окраин России. Вспомните, наконец, трагический октябрь 1993 года. Тогда нам всем показали, как гражданская война может стать реальностью для каждого из нас.

Стоит ли ворошить прошлое — спросят иные. Может быть, хватит бередить старые раны? Стоит. И не только потому, что, как сказал поэт Борис Чичибабин, «за боль величия былому пора устроить пересмотр», и не только потому, что элементарное чувство самосохранения заставляет задумываться о том, как начинается этот революционный кошмар и как его не допустить. Дело еще и в том, что общество, увы, по–прежнему расколото. Были и есть люди, молитвенно взирающие на красное знамя с надписью: «Вся власть Советам!» Для них это — святыня. Но были и есть другие люди, которые помнят: те, кто сражался по ту сторону баррикады под лозунгом «За единую и неделимую Россию», под трехцветным флагом — тем, что является сейчас символом государственной власти в нашей стране, — те тоже были дети России и боролись за ее будущее (вернее, за то, как они его понимали).

А ведь были еще и третьи — те, которые не принимали ни белый, ни красный идеал и шли в бой со словами: «Власть Советам, а не партиям, за вольную коммуну!» Как их только не называли — «зелеными», бандитами, повстанцами (последнее, наверное, более близко к истине). Но суть от этого не меняется: это было самостоятельное движение со своим, если хотите, политическим идеалом.

И, наконец, Гражданская война — это и время национальных движений. Собственно, начались они много раньше, еще на рубеже XX века, во всех национальных районах Российской империи и продолжались, кстати, очень долго — почти до начала тридцатых годов, а на Кавказе — практически до самого начала Великой Отечественной войны.

И у всех людей была своя правда. Вообще, любая гражданская война — это столкновение нескольких сил, у каждой из которых есть своя правда. Отдавая монополию на истину какой‑либо одной воевавшей стороне, мы неизбежно искажаем картину и грешим против истории. Ведь до сих пор в России едва ли не в каждой семье хранятся фотографии дедов и прадедов — в буденовках или погонах. Это и есть наша совокупная история, из которой, как из песни, слова не выкинешь.

Но для того, чтобы правильно оценивать историю, ее нужно знать. И величайший парадокс состоит в том, что гражданскую войну, затиражированную в книгах, запетую в песнях, тысячу раз изображенную в кинолентах, мы не знаем. Она для нас — неизвестная война. Я имею в виду не только то, как она конкретно происходила, но и сам образ этой войны, который для нас по–прежнему скрыт за пеленой привычных, но, увы, мифических представлений.

Мы до сих пор пользуемся заученными штампами–противопоставлениями: красные — белые, бедные против богатых, эксплуататоры — эксплуатируемые и т. д. И обманываем себя, ибо в жизни все было намного сложнее. И страшнее. В том числе и на Урале, где гражданская война началась очень рано (в конце 1917 года) и затянулась до конца 1921 года.

Начнем с того, кто кому противостоял. Красные белым? Но кого можно считать красными? Дело в том, что грань, отделяющая стопроцентных красных от крестьянских повстанцев — «зеленых», весьма зыбка.

Вспомните, как описывает Фурманов в книге о В. Чапаеве чапаевскую дивизию на первоначальном этапе ее формирования. Типичная повстанческая часть, готовая встретить коммунистов картечью. Отметим, кстати, что Фурманов был не большевик, а анархист — потому его в чапаевской дивизии более–менее сносно приняли в качестве комиссара: могло быть и хуже. Эту конкретную дивизию и ее командира в конце концов удалось приручить, и она стала одной из лучших на Восточном фронте: на вооружении ее состояли танки, бронетехника, авиация и даже химическое оружие (!), а сам начдив — вопреки распространенному мнению — академию все‑таки кончил (только диплом не получил, сбежал на фронт). Но не везде у красного командования все проходило так гладко. Вспомните ситуацию, описанную в романе того же Фурманова «Мятеж», когда крупное соединение Красной Армии становится не красным и не белым. Известны факты, когда М. Фрунзе на Восточном фронте приходилось снимать с передовой части для разоружения, а иногда и уничтожения взбунтовавшихся подразделений. Причем это опять‑таки не за переход к белым, а просто за отказ защищать красный политический идеал. А в 1921 году именно такие «промежуточные» силы составят костяк бойцов Урало–Сибирского восстания; в штурме Ирбита летом упомянутого года участвовали тысячи крестьянских повстанцев, вооруженных дрекольем.

Или вот такой почти неизвестный факт. В 1918 году в районе Красноуфимска произошло настоящее сражение между екатеринбургскими рабочими, пришедшими за хлебом, и местными крестьянами, не желавшими его отдавать. Рабочие против крестьян! Ни те, ни другие не поддерживали белых, но это не мешало им истреблять друг друга.

Впрочем, и отношения с белыми были у этих представителей народных масс не самые простые. На многих фронтах гражданской войны встречаем мы белых генералов и белые части с красным прошлым. Лидеры терского казачества — братья Бичераховы, прославившийся своей болезненной, садистской жестокостью генерал С. Булак–Булахович, а также так называемая Тульская дивизия Н. Юденича — всех их объединяет то, что начинали они свою войну в рядах Красной Армии. Я уже не говорю про известного повстанческого лидера на Украине, бывшего красного комкора, атамана Н. Григорьева.

Были ли подобные превращения на Урале? Да, были. Пример. Один из сподвижников атамана А. Дутова (а после его гибели в эмиграции от руки чекиста–диверсанта — командующий дутовской армией) — генерал Бакич. Член эсеровской партии и в начале гражданской войны — красный комбриг. Он провоевал до 1922 года на территории Китая и Монголии и впоследствии сдался в плен и был расстрелян без суда и следствия. Характерная деталь: Бакич воевал под… красным флагом, только на полотнище был пришит красный квадрат с цветами российского триколора.

А вот история чрезвычайно известная. В 1918 году против власти большевиков восстали рабочие Ижевска и Воткинска — важнейших пролетарских центров Урала. На их подавление были брошены отряды питерских рабочих, но они немедленно перешли на сторону повстанцев. Сопротивление на Западном Урале продолжалось два месяца. После чего ижевские и воткинские повстанцы прорвали фронт и ушли на соединение с Колчаком. Они воевали под красным знаменем, называли друг друга и своих командиров «товарищами», ходили в бой с пением «Варшавянки». И при этом стали самой боеспособной дивизией в армии Колчака и провоевали с красными до 1923 года. Именно они под командованием своего комдива Молчанова отбивали атаки В. Блюхера под Волочаевкой.

Так что не самые простые отношения были у большевиков и с крестьянами, и с рабочими. И не случайно не только карательный отряд белого капитана Казагранди свирепствовал в Богословске (нынешний Краснотурьинск) и Надеждинске (нынешний Серов), но и красный карательный отряд под командованием Ивана Михайловича Малышева расстреливал рабочих в Бисерти и Шайтанке (ныне Первоуральск). Помните слова в известном фильме: «Бей белых, пока не покраснеют, бей красных, пока не побелеют»?

Таких подводных камней в истории гражданской войны на Урале — хоть отбавляй. Казалось бы, общеизвестный факт: казачество в большинстве своем поддержало белых. Но… В составе партизанской армии Блюхера, совершившей летом 1918 года легендарный рейд на соединение с частями Восточного фронта, сражались 1–й Оренбургский казачий полк имени Степана Разина (комполка Т. Карташов), позднее развернутый в казачью кавбригаду (командующий Н. Темин). Оба командира были оренбургскими казаками. Да и не все помнят, что В. Блюхер стал командиром не в начале похода, а после сражения под Верхнеуральском, где был ранен первый партизанский командарм — казак Николай Каширин.

А национальные движения? Одной из лучших, элитных частей колчаковской армии была дивизия князя Голицына, целиком и полностью состоявшая из башкирских охотников–лыжников. У большевиков тоже были национальные башкирские части. Они так и назывались — «красные башкиры». Правда, Реввоенсовет предпочитал использовать их не дома, а подальше от родных мест, например, под Петроградом — против Юденича. Голицинские же башкиры скрещивали свое оружие с чапаевцами под Бугурусланом, Бугульмой и Белебеем… И не надо думать, что красные башкиры были сплошь бедняки, а белые — богатеи. Тот же Д. Фурманов на страницах «Чапаева» свидетельствует: при вступлении в Бугульму дивизия была обстреляна: «стреляли татары, и не богатенькие, а самая что ни есть голь перекатная». А при этом в авангарде Чапаевской дивизии шел Мусульманский полк.

Да и в рядах белогвардейцев мы не найдем желанной классовой ясности. Не только в рядовом, но и командном составе белых армий (в том числе и воевавшей на Урале Сибирской армии) практически нет ни крупной буржуазии, ни земельных магнатов, ни представителей правящей элиты царской России. Почти все руководители белых выдвинулись либо в годы войны (как А. Колчак), либо в Февральскую революцию (как Л. Корнилов и А. Деникин, а у нас на Урале — А. Дутов), либо, наконец, уже в саму гражданскую. Как самый молодой из белых командармов — 27–летний Анатолий Пепеляев, командующий Северной армией, «мужицкий генерал» — так его звали в Сибири.

И лозунги белого движения не были лозунгами восстановления дореволюционной России. Да, среди белогвардейцев было немало монархистов, но официальный лозунг Колчака — «Вся власть Учредительному собранию». Тому самому, разогнанному большевиками в начале 1918 года. И в этом смысле напрашивается поразительный вывод: и красные, и белые были «птенцами Февральской революции» и отстаивали ее завоевания, каждый на свой лад.

Отсюда поразительная схожесть методов как тех, так и других: «бред разведок», по словам поэта Максимилиана Волошина, соревновался с «ужасом чрезвычаек», а сибирских казачьих атаманов, изощрявшихся в расправах, А. Колчак в сердцах обозвал «белыми большевиками». Особенно ясно эта «взаимозависимость» видна, когда смотришь наглядную агитацию времен гражданской войны. Такое впечатление, будто делал один и тот же человек. На деникинском фронте, кстати, так и было! Дублируется все: сюжеты — только цвет флага меняется, тематика. Скажем, образ врага–чужеземца: для красных это — Антанта, для белых — латыши и китайцы. И даже конкретные детали плаката: так, известный красноармейский плакат «Ты записался добровольцем?» имел белый дубликат. Только надпись была иная: «Почему ты не в армии?» и песни обе стороны пели одни и те же, чуточку видоизменяя слова. К примеру, у белых:

Смело мы в бой пойдем

За Русь святую.

И, как один, прольем

Кровь молодую!

Вообще, степень абсурдности всего происходящего лучше всего демонстрирует историк Леонид Юзефович, описывая ситуацию, сложившуюся в Забайкалье летом 1918 года, в своей книге «Самодержец в пустыне».

«Установить точную численность войск Г. Семенова и С. Лазо практически невозможно. Сплошного фронта нет, все постоянно движется, меняется, сотни людей по несколько раз перебегают от красных к белым и обратно. Дезертирствуют тоже сотнями: целые полки бесследно растворяются в степи. Мобилизации, которые пытается производить каждая из сторон, увеличивают не столько их собственные силы, сколько армию противника. Поскольку реквизиции проводили и белые, и красные, врагом становился тот, кто делал это первым. Какое‑то разделение по имущественному признаку тоже не прослеживается: сплошь и рядом богатые крестьяне объявляют себя сторонниками советской власти, а бедные поддерживают Г. Семенова. Грабят и те, и другие, поскольку обе стороны объявляют себя носителями высшей справедливости, понимаемой как имущественный передел».

Часто красное или трехцветное знамя служило только поводом для сведения старых счетов… Обычно человек оказывался по ту или иную сторону фронта по причинам чисто житейским, не имеющим ничего общего с идеологией обоих лагерей. Большинство попросту не понимало, кто с кем и из‑за чего воюет. В те дни люди, еще не догадываясь об этом, выбирали судьбу на годы вперед. Это — о ситуации в Забайкалье, но это же можно сказать и применительно к Уралу.

Прибавьте к этому трагедию десятков иностранных бойцов, волею судеб заброшенных в Россию умирать и убивать, ставших палачами и жертвами одновременно. Вспомните чехословаков в рядах белой и венгров, латышей и китайцев в рядах Красной Армии. Сколько их нашло свою могилу на уральской земле — Бог весть. Не менее дивизии чехов упокоилось на кладбище вокруг Нижнего Тагила, а где‑то севернее нашел свой конец китайский красный отряд под командованием Жэнь Фученя. И многие из них оставили зловещий след — не забыть «интернационалистов», заливших кровью Ипатьевский дом.

Наконец (и это, пожалуй, самое существенное), любая гражданская война — звездный час полевых командиров. Тех самых, которых мы видели и в Афганистане, и в Боснии, и в Чечне. Если коротко, то это вожаки, каждый из которых мог бы подписаться под словами Шамиля Басаева: «Я подчиняюсь только Аллаху!»

Таких «подчиняющихся только Аллаху» было в те годы очень много. Они могли быть абсолютно бесконтрольными, как батька Ангел из фильма «Адъютант его превосходительства», или формально входить в ту или иную вооруженную структуру — неважно: в своих действиях они оставались «вольными птицами», то есть занимались, по сути, узаконенным бандитизмом. Бороться с ними было в тех условиях чрезвычайно трудно, и действия этих «шамилей басаевых» того времени страшно компрометировали ту воюющую сторону, флагом которой они прикрывались. Именно эти «полевые командиры» творили самые страшные злодеяния: так, формально подчиненная А. Колчаку Партизанская дивизия атамана Анненкова сожгла близ Тюмени село Куломзино со всем населением, а формально подчиненный Красной Армии партизанский отряд Якова Тряпицына вырезал до грудных младенцев город Николаевск–на–Амуре весной 1920 года. Особенно драматическую роль сыграли эти «партизаны» в судьбе белого движения и особенно Колчака, так как нигде официальные распоряжения командования, надо сказать, весьма гуманные и политически продуманные, не шли в таком противоречии с практикой поведения среднего и низшего звена офицерства, как это было в сибирских армиях белых. Естественно, когда А. Колчак подписывал указ о 8–часовом рабочем дне и организации профсоюзов, а его офицеры разгоняли эти профсоюзы пулеметами и шомполами, то все шишки сыпались именно на Колчака.

Окидывая непредвзятым взглядом реалии гражданской войны, невольно задаешь себе «еретический» вопрос: а было ли он, это противостояние, трактуемое в традиционном марксистском социально–классовом смысле? Не становимся ли мы жертвой этого вульгарного противопоставления — по типу «низы не хотят — верхи не могут»? Ведь если во всех без исключения враждующих лагерях были представители всех социальных слоев от знати до люмпенов и если схватка сводила лицом к лицу не только сыновей одной страны, но и, как бы сказали марксисты, «братьев по классу» — как это понимать? Или социальное расслоение России начала XX века было много сложнее, чем мы себе представляем? Скажем, напрашивается вывод о широком спектре разных интересов внутри одного социального слоя — к примеру, региональные различия, местные традиции, наконец, просто субъективные факторы. Ведь рабочие–блюхеровцы стреляли‑таки в рабочих–молчановцев.

Но несомненно одно: говоря словами уже упоминавшегося Максимилиана Волошина, в начале века «разгулялись по России бесы», и разгул этот делает по сути невозможным выстроить традиционную схему «наши — не наши». Слишком часто они менялись местами; слишком часто торжествовала, как говорил Рощин из романа «Хождение по мукам», «правда гражданской войны — это когда целишься во врага, а стреляешь в близкого человека». Наконец, и эту горькую истину мы к концу века, похоже, уразумели — слишком быстро в междуусобных войнах победители превращаются во врагов народа. Пожалуй, прав был Антон Деникин, назвав свои мемуары о той войне «Очерки русской смуты». Смута — вот лучшее определение, приходящее на ум в таких случаях.

Кто выиграл гражданскую войну? На мой взгляд, проиграли все. Проиграли белые, которых ждала смерть или эмиграция. Проиграли крестьянские повстанцы, получившие вместо «вольных коммун» пулеметы чоновских карателей или ГУЛАГ. Но не выиграли и красные, ибо вместо советской власти, за которую они сражались, возникла многопартийная диктатура. И «победители» в очень скором времени будут один за другим исчезать в пасти этого ими же созданного чудовища. Как сожрало оно в тридцатые годы героев гражданской войны на Урале — Блюхера, Каширина, Шорина, Кутякова, Онуфриева, Строда… Да, не было в этой войне победителей. И главное — проиграла Россия, ибо вместе с разрухой, доходящим до людоедства голодом, жуткими людскими потерями — от восьми до двадцати пяти миллионов человек — такова, по разным данным, амплитуда предположительного числа погибших в этой бойне — та война принесла стране, может быть, самое страшное — раскол общества на «своих» и «чужих». Раскол, до сих пор не изжитый.

Сейчас часто говорят и пишут о покаянии. Да, в нашей стране оно еще не наступило. И не уверен, что скоро наступит, — для него мы еще слишком погружены в сегодняшние заботы: для покаяния нужно, как минимум, задуматься о вечном. Но мне кажется, нам вполне доступен хотя бы первый шаг к покаянию — сказать самим себе: «Гражданская война — это наша общая боль». И больше не делить друг друга на красных, белых, зеленых или еще каких‑нибудь. Пусть у каждого останется свой образ и свой идеал той эпохи. Не для противостояния — для памяти. Не обязательно ставить общий крест на братской могиле «правых» и «левых», как это сделали в Испании по окончании гражданской войны тридцатых годов. Или увековечивать в монументах героев враждовавших армий на одних и тех же площадях, как это сделали в США. Но раз и навсегда отказаться от лозунга «Кто не с нами, тот против нас» — необходимо.

Хотели ли белые спасти царскую семью?

Один из узловых моментов гражданской войны, наиболее активно обсуждаемый в наши дни и к тому же всегда спаянный в сознании всего мира с Екатеринбургом, — это трагедия в доме Ипатьева. Убийство царской семьи. Сейчас об этом кровавом эпизоде нашей истории настрочили горы книг и статей, и все же…

Распространенный штамп восприятия: белогвардейцы «яростно рвались к Екатеринбургу освобождать царскую семью». Так написано в книге Э. Радзинского «Господи… спаси и усмири Россию». И это если не оправдывает, то хотя бы объясняет действия красных. Если их вообще можно понять и оправдать.

Итак, белые идут на помощь… А так ли сие? Обратимся к фактам.

Гражданская война на Урале началась в ночь на 15 ноября 1917 года захватом Оренбурга отрядом атамана А. Дутова. Сопротивление дутовцев было сломлено к середине апреля 1918 года, и до конца мая военных действий на Урале не проводилось. Вновь они начались 24 мая 1918 года в связи с восстанием чехословацкого корпуса. Центром размещения чехословаков на Урале был Челябинск. 26 мая город был захвачен ими. Это стало сигналом к выступлению всех антибольшевистских сил и открыло новую страницу в истории вооруженного противостояния на Урале.

Красным противостоят чехи и русские белогвардейцы, в основном казаки и офицерские части. Все это — регулярные, хорошо подготовленные войска с высокой боеспособностью. Чехов в царской России несколько лет готовили к участию в Первой мировой войне против регулярных германских и австрийских войск, и там, где такая встреча происходила, они этот экзамен выдержали с честью — об одном таком эпизоде повествует А. Н. Толстой на страницах романа «Хлеб». Уральские и оренбургские казаки… Что ж, боевые подвиги русского казачества известны всему миру. В австро–венгерской армии, к слову, существовала официальная инструкция — вступать в бой с казаками, лишь имея пятикратное численное превосходство (!). Наконец, что касается офицерских частей — пусть читатели вспомнят хрестоматийный эпизод «психической» атаки из фильма «Чапаев» и сделают свои выводы.

Характерная деталь: частями, наступавшими на Екатеринбург, будет командовать полковник С. Войцеховский. Это один из самых талантливых командиров Сибирской армии белых. Впоследствии С. Войцеховский в 1920 году заменит умершего от тифа генерала В. Каппеля на посту командующего армией и осуществит беспримерный по самоубийственному героизму прорыв от Иркутска к Чите в сорокаградусный мороз по льду Байкала — так называемый Ледовый поход. И тут возникает вопрос: а кто противостоит этому, весьма солидному противнику?

В Екатеринбурге к лету 1918 года гарнизон состоит из… нескольких сот человек. Мне довелось видеть фотографии того времени, запечатлевшие Красную гвардию уральской столицы: большинство вооружены охотничьими ружьями и револьверами. Дисциплина у них крайне слабая. Процветает пьянство. Показательно, что в день убийства царской семьи многие участники расстрела, в том числе верх–исетский комиссар П. Ермаков, были пьяны. Наконец, одна очень характерная деталь. Ее часто вспоминают, когда говорят об ужасающем зверстве большевиков в «ипатьевскую ночь» расстрела царя. Мне же хотелось бы обратить в той ночи внимание не на эстетическую, а на чисто военную сторону дела — опять‑таки к вопросу о пресловутой боеспособности красных. Итак, предоставим слово одному из участников расстрела, Кабанову: «Демидова лежала на полу еще живая… Я вбежал в помещение и крикнул — живых докончить штыками… Один из товарищей вонзил ей в грудь штык американской винтовки «винчестер». Штык был тупой и грудь не пронзил».

Как говорится, комментарии излишни… И не случайно генерал М. Дитерихс, военный комендант Екатеринбурга, после занятия его белыми, в своих мемуарах вспоминает: «Части полковника Войцеховского вошли в город, рассеяв Красную гвардию». Яснее не скажешь — не разбив, а именно рассеяв. Пишу об этом столь подробно с единственной целью — показать, что с военной точки зрения проблем со взятием Екатеринбурга у белогвардейцев явно не возникало.

Центр антибольшевистского сопротивления на Урале, как вы помните, был в Челябинске. От Челябинска до Екатеринбурга сегодня — шесть–семь часов по железной дороге (со всеми остановками) или три–четыре часа на «моторе» (без остановок). Что мешает белому командованию совершить этот рывок на север и с налету захватить Екатеринбург? Не обязательно даже удерживать город — достаточно ворваться в него хотя бы на несколько часов. Кстати, это постоянная практика гражданской войны, когда та или иная воюющая сторона захватывает город на несколько дней или даже часов либо проходит через него транзитом, не задерживаясь. Такую ситуацию описывают многие авторы — Н. Островский в романе «Как закалялась сталь», Н. Мельгунов в книге «Красный террор в России», В. Урусова в своих воспоминаниях и многие другие. Так что и с Екатеринбургом такое могло быть возможным — при условии, что жизнь царя, его близких была для белых «приоритетом номер один».

Такое могло бы быть. А что было?

Напомню: восстание в Челябинске началось 24 мая. А взятие белыми Екатеринбурга случилось 25 июля. Два месяца! За это время белогвардейцы и чехи захватывают города Кыштым, Миасс, Троицк, Верхнеуральск, Магнитогорск, Златоуст. Все города — южнее и западнее Челябинска, то есть на противоположном Екатеринбургу направлении. Также завоеваны Шадринск, Курган, Петропавловск (этот город к юго–востоку от Челябинска), Тюмень (этот захват вообще трудно комментировать). Наконец, белые после ожесточенных боев занимают Нижний Тагил, затем бросаются на Верхотурье, Надеждинск (Серов) и Богословск (Краснотурьинск). То есть к северу от Екатеринбурга! К концу июля город, по сути, окружен с трех сторон. Но кольцо не замыкается — железная дорога на Кузино, Кунгур, Пермь свободна, и по ней впоследствии большевики будут отступать. В ходе этих операций белые ввязываются в тяжелые бои с крупными, по местным масштабам, группировками красных в Троицке и Нижнем Тагиле. Оба города взяты со второй попытки — первый штурм в обоих случаях захлебнулся — с серьезными потерями. Два чешских полка в тагильских боях полегли полностью, под Троицком был уничтожен чешский бронепоезд. В Тагиле уличные бои шли в городском районе Гальянка, отделенном от центра города лишь прудом на реке Тагил. Красные в этих боях также пускались во все тяжкие. Например, первый штурм Нижнего Тагила был отбит благодаря переброске в город 1–го Петроградского полка из Перми (полк этот вступил в бой, плохо ориентируясь на местности, и его бойцы все поголовно погибли) и благодаря подходу отрядов из Егоршино и Алапаевска. Кстати, последний факт говорит об отсутствии ясно выраженной линии фронта: ведь и Егоршино, и Алапаевск — города, лежащие уже в Зауралье, в зоне, как бы уже контролируемой белыми. То есть на территории района имеются своего рода белые и красные анклавы, кстати, такое положение еще более типично для Сибири и Дальнего Востока, а также Северного Кавказа. В общем, антибольшевистские силы тратят энергию на любые задачи, кроме удара по почти беззащитному Екатеринбургу. Городу, где тщетно ждет спасения царская семья.

Еще деталь. В городе находится эвакуированная из Петрограда действующая Академия Генерального штаба. То есть в Екатеринбурге — много бывших офицеров. И ни одной попытки нападения с целью освобождения августейших узников. Кстати, не было их и в Тобольске, где до этого находился Николай II с семьей. Были только попытки связаться с пленниками со стороны некоего Соловьева, оказавшегося авантюристом и проходимцем. Впоследствии красные будут сами организовывать фальшивую «переписку» с царем, чтобы сфабриковать дело о несуществующем «монархическом заговоре» и на этом основании уничтожить узников. А если всерьез: зачем реальным заговорщикам переписываться с Николаем? Кстати, подобная переписка — лучший способ демаскироваться и сорвать свою операцию. Неужели у царя надо еще спрашивать разрешение на его спасение? Не лучше ли просто спасать? Повторяю, если это всерьез…

Наконец, еще одно соображение. Выкрасть царскую семью можно было бы и силами специально подготовленного диверсионного отряда, если хотите, спецназа. Чтобы читателю эта мысль не показалась слишком фантастической, приведу общеизвестный факт.

В 1921 году Азиатская дивизия барона Унгерна вместе с монгольскими повстанческими отрядами осадила город Ургу (ныне — Улан–Батор), занятый оккупировавшими Монголию китайскими войсками. Предстоял штурм, но… В руках китайцев на положении заложника находился Богдо–гэген Джебузун–Дамба–хутухта, духовный и светский владыка Монголии. Пока он был в руках китайцев, о штурме нечего было и думать. И вот по приказу Унгерна был сформирован отряд особого назначения, состоящий из стрелков под командованием бурятского офицера Тубанова. Цель — освобождение Богдо–гэгена (слепого старца, к слову) и его жены. Задачу отряд выполнил, что называется, ювелирно: сперва диверсанты поодиночке проникли в город и заняли позиции, затем под видом монахов провели в Ургу компактную группу «спецназовцев», перебили охрану дворца, где содержался пленник, затем вынесли царственную чету на руках (!) из города под грохот боя, который завязала другая часть отряда. В этом бою они не потеряли ни одного человека: спасена жизнь пленников и произведен поистине шоковый эффект на психику оккупантов, что обеспечило успех предстоящего штурма.

Отметим: все это унгерновцы проделали в городе, который обороняли почти десять тысяч китайцев! Когда впоследствии в ЧК допрашивали уже арестованного Унгерна, следователи поинтересовались, как барону удавались такие подвиги в стиле приключенческих романов. Надо сказать, в биографии Унгерна этот эпизод отнюдь не единичен. И барон ответил: «Все можно сделать, была бы энергия».

Да! Требовались энергия, желание, а возможности для освобождения царской семьи у белых, безусловно, существовали. Но желания, судя по всему, не было. И Екатеринбург до конца июля 1918 года, обложенный с трех сторон и почти не охраняемый, не подвергался нападению. Показателен в этом отношении следующий факт. Как известно, партизанская армия В. Блюхера в июле начала прорыв из Белорецка (в Башкирии) на соединение с основными силами красных. Конечным пунктом их похода стал Кунгур. Но мало кто помнит, что первоначальный маршрут блюхеровцев лежал на Екатеринбург — его считали местом, где Советская власть держится устойчиво. И лишь 28 июля партизаны, получив известие о сдаче города, изменили маршрут. Это говорит о том, что у красных было достаточно времени для маневра. И не только военного: судьба царской семьи решалась не в одночасье и не на берегах Исети. Такая ситуация смогла сложиться только потому, что со стороны чехов и белогвардейцев видимого нажима на екатеринбургском направлении не было.

Вообще, создается впечатление, будто белогвардейцы предлагают красным своего рода чудовищную «игру в поддавки»: мы даем вам время и шанс сделать ответный ход в отношении царской семьи; мы на вас наступаем, но не так, чтобы отрезать все концы, — нет, мы вас обкладываем, как волка флажками, но при этом ниточку Транссибирской магистрали не перерезаем: пожалуйста, драпайте, как вашей душе угодно! И царя вывозите, куда хотите! Ведь если вспомнить, что Голощекин умудрился в этой ситуации съездить в Москву за инструкциями и вернуться — вернуться в полуокруженный Екатеринбург — для того, чтобы ликвидировать семью, и отнюдь не сразу, а еще как минимум через неделю (в условиях гражданской войны это чудовищно много). И то после телеграфного сигнала, который дал ему из Перми командующий фронтом Р. Берзин. Как понимать такие действия «рвущихся на спасение» белых? И простым совпадением фактов все сие не объяснишь. Как писал известный писатель Виктор Суворов: «Золотой закон разведчика: если совпадений больше двух — это уже не совпадения». В нашем случае их куда больше двух.

Итак, похоже, белые не очень‑то спешили с освобождением Николая II и его родных. Звучит дико, ну, а если разобраться? Положение сразу проясняется, если мы вспомним, кто правил бал в политическом руководстве белым движением в Сибири и Поволжье весной и летом 1918 года. Это был так называемый комитет Учредительного собрания (Комуч) в Самаре, с филиалом в Омске. Доминируют в этом правительстве меньшевики и эсеры. Давайте назовем эти партии не традиционными прозвищами, а их подлинными именами: социал–демократы и социалисты–революционеры. То есть социалистические партии! Партии, всегда составлявшие левое крыло в политической палитре России, партии, всегда бывшие непримиримыми оппонентами самодержавия. Само название этого правительства говорит о том, что его члены отнюдь не считали себя правопреемниками не только имперской власти, но даже и Временного правительства. Комуч — представительный (по идее) орган разогнанного большевиками Учредительного Собрания, где большинство было откровенно эсеровским. И такое положение сохранится вплоть до 18 ноября 1918 года, пока в Омске адмирал Колчак не произведет переворот и не возьмет власть в свои руки. Но и А. Колчак объявит себя сторонником не монархии, но все того же Учредительного собрания. Так что абсолютно прав в упомянутой книге Э. Радзинский, говоря, что «свергая большевиков, чехи и Сибирская армия отнюдь не восстанавливали царскую власть… Если бы императора освободили — у освободителей наверняка возникли бы проблемы».

В этой связи чрезвычайно показательна следующая история. Войдя в город 25 июля, белые начали расследование резни в Ипатьевском доме. Генерал М. Дитерихс свидетельствует: в Ипатьевском доме он побывал уже 26–го. Общеизвестно: следствие вел Николай Соколов. Вел его всю жизнь — даже тогда, когда кончилась гражданская война и он оказался в эмиграции. Но мало кто знает, и во многих исследованиях — например, в «23 ступени вниз» Касвинова — сей знаменательный факт даже не упоминается, что Соколов был не первым следователем по делу об убийстве царя. Соколова назначил лично Колчак, а до него были два следователя, назначенные Омским правительством, — Наметкин и Сергеев. Почему мы о них ничего не знаем? Да потому, что от их деятельности не осталось никаких результатов. Если соколовское расследование было чрезвычайно плодотворным и легло в основу всех дальнейших изысканий на эту тему, то Наметкин и Сергеев вели дело без всякого энтузиазма. И это нельзя объяснить, скажем, нерадивостью или невысокой квалификацией следователей. Ну подумайте, кто же будет ставить ленивого или некомпетентного следователя на дело об убийстве императора? Нет, пассивность Наметкина и Сергеева можно объяснить только одним — они действовали в духе установок или инструкций омских властей, заинтересованных не столько в том, чтобы раскрыть дело, сколько в том, чтобы его замять. Что и дало моральное право исследователям проигнорировать их деятельность.

Такова неожиданная (и страшная) правда истории.

Но и у большевиков отношение к свергнутому императору не было столь однозначным, как это представляется теперь большинству людей. И сюда вмешивалась тайная политика. Как бы сейчас сказали — аппаратные, или подковерные, игры.

Большевики и царь: подводная часть айсберга

О трагедии в доме Ипатьева написано очень много. Кажется, мы знаем о ней практически все. Во всяком случае, что касается тех, кто убивал, и тех, кого убивали.

Как известно, отношение русского общества к Николаю II в феврале 1917 года было в целом отрицательным: не только левые, но и многие вполне респектабельные с точки зрения социальной принадлежности люди приветствовали «свержение тирана». Вспоминаю рассказ одной пожилой, ныне покойной, москвички, в прошлом помещицы, о том, как она и ее соседи по поместьям отреагировали на февраль: «Слава тебе, Господи, дожили до радости!» Причин для облегчения было много, но главная — грязные слухи, циркулировавшие вокруг Николая II, его семьи и ближайшего окружения в связи с Распутиным.

А также атмосфера таинственности, которая окутывала приватную жизнь царской семьи. Император и императрица не хотели делать достоянием гласности болезнь наследника и все, что с ней связано.

История эта давала пищу для самых невероятных измышлений и инсинуаций, чем великолепно пользовались все без исключения оппоненты Николая II. Нет нужды перечислять те политические и моральные (вернее, аморальные) клише, которые прилипли к Николаю, Александре Федоровне, Анне Вырубовой, Распутину и некоторым другим лицам, близким к царю. Важно, что общество воспринимало их как аксиому. Кстати, в советской литературе этот взгляд стал прямо‑таки каноническим. Вспомним характерные примеры из художественной литературы — «Заговор императрицы» А. Толстого, «Нечистая сила» В. Пикуля, фильм Э. Климова «Агония».

Мало кто знает следующее: в марте 1917 года, уже после отречения Николая II, Временное правительство создало Чрезвычайную Комиссию для расследования деятельности царя и его окружения. Секретарем этой первой ЧК (ирония истории!) был Александр Блок. Он принимал участие в допросах и много потом заносил в записную книжку. Благодаря этому мы можем узнать мнение великого поэта России о всех этих слухах.

Так вот, Блок записывает в своем дневнике результат расследований (вслед за самими членами этой ЧК): «Единственно, в чем можно упрекнуть Государя, — это в неумении разбираться в людях. Всегда легче ввести в заблуждение человека чистого, чем дурного. Государь был бесспорно человеком чистым». Яснее не скажешь. И подобные выводы Чрезвычайная Комиссия вынуждена была сделать, что называется, по всем пунктам. Разлетелась в прах легенда о зависимости политики Николая II от рекомендаций Распутина. Как выяснилось в результате исследования документов, большинство распутинских советов Николай реализовал с точностью до наоборот. Рухнули все без исключения эротические легенды о царице и Вырубовой. Последняя, к великому стыду допрашивающих, вообще оказалась девственницей. Наконец, как мыльный пузырь, лопнул и страшный образ Распутина — аморального чудовища, злого гения царской семьи, «святого черта». Так называлась книга о Распутине, написанная его злейшим врагом — иеромонахом–расстригой Илиодором, впоследствии сотрудником большевистской ЧК. В этой книге впервые был использован весь набор пропагандистских штампов о Распутине, ставший впоследствии хрестоматийным. Реальный облик Григория Ефимовича оказался совершенно иным, до сих пор непривычным для современного читателя. Чрезвычайно интересную, хотя и не всегда бесспорную информацию по этому поводу можно получить в книге историка О. Платонова «Жизнь за царя». В общем, Керенский мог с полным основанием заявить, ознакомившись с результатами работы комиссии: «Слава Богу, Государь невиновен!»

Другое дело, что Временное правительство, идя на поводу у массовых настроений и боясь потерять популярность, не опубликовало результаты работы комиссии. Настолько велик был пресс массового недовольства, и так хорошо пользовался этим главный оппонент Временного правительства — Петроградский Совет. Тем самым поток инсинуаций вместо плотины на своем пути (а опубликование отчетов комиссии, безусловно, сыграло бы такую роль) получил, по существу, «зеленый свет». Несомненно, это сыграло роковую роль в судьбе императора. Блок в те же дни записывал в дневнике: «Трагедия еще не началась… она будет ужасной, когда царская семья встанет лицом к лицу с разъяренным народом».

Впрочем, с момента прихода к власти большевиков все эти юридические проблемы враз потеряли актуальность. Для новой власти проблема виновности или невиновности Николая даже не стояла. Достаточно вспомнить, как большевики мотивировали свое, с позволения сказать, «судопроизводство»: «Для нас принципиальным является не конкретная вина человека, а его классовое происхождение: на основании этого мы решаем, целесообразно ли оставлять его в живых». Так напишет в инструкции для ЧК ее председатель, заместитель Дзержинского, Лацис. При такой постановке вопроса шансов выжить ни у Николая, ни у всех его родных не было абсолютно никаких. Вопрос был только в том, когда, где и как это произойдет. И кто конкретно станет палачом…

Тогда возникает вопрос: почему смерть настигла царскую семью именно в ночь на 18 июля 1918 года, а не ранее? Ведь большевики были тогда у власти больше чем полгода! Что их до поры сдерживало? Наконец, почему узников не убили в Тобольске, а повезли на Урал? Вопросы эти не праздные, ибо ответы на них проясняют многие темные моменты в истории становления советской власти как во всей стране, так и на Урале.

То, что уральские большевики (а они отличались особым радикализмом) с самого начала стремились ликвидировать царскую семью, явственно следует из отчетов комиссара Яковлева, конвоировавшего Николая и Александру Федоровну из Тобольска на Урал. Яковлев свидетельствует: в Тобольске его встретили два отряда, присланных из Екатеринбурга по поручению большевистского Уралсовета. Так вот, оба командира отряда, Бусяцкий и Заславский, категорически высказывались за немедленное уничтожение Романовых. Заславский заявил: «С Романовыми надо не возиться, их надо кончать!» Бусяцкий, кроме того, предложил конкретный план провокации: инсценировать нападение белых. «Белыми» должны были стать бойцы одного из отрядов красных. И в перестрелке «прикончить палача и всех с ним» (подлинные слова Бусяцкого). Да, радикализма уральским большевикам было не занимать — недаром впоследствии, на 8–м съезде РКПб) в 1919 году, в составе так называемой военной оппозиции, выступавшей против использования царских офицеров-»военспецов» в Красной Армии и настаивавшей на их истреблении, было как минимум три члена Уралсовета: Ф. Голощекин, Н. Толмачев и Г. Сафаров. Все они имели прямое отношение к ипатьевской трагедии.

Итак, почему же уральские большевики не убили царя в Тобольске? (Маленькая деталь: с конца марта в Тобольском Совете верховодят екатеринбуржцы, председательствует Павел Хохряков). Первое и самое элементарное объяснение: мешала охрана, отборные стрелки–гвардейцы во главе с полковником Кобылинским. Их назначил еще Керенский. Учитывая чрезвычайно низкую боеспособность красногвардейцев того времени, без разоружения гвардейцев о расправе не могло быть и речи. Разоружить же их удалось только постепенно, в ходе перевозки царя на Урал, путем дробления охраны на мелкие партии (окончательно это уже произошло в Екатеринбурге.)

Но это лишь верхушка айсберга. Причины глубже. Мы никогда не поймем потаенных пружин механизма истребления Романовых, если не примем во внимание факт ожесточенной распри в рядах самих большевиков. Распри на самых разных уровнях. И на самом верху: уже тогда лавинообразно нарастает вражда между Троцким, с одной стороны, и Зиновьевым, Каменевым, Свердловым, с другой. Идет заурядная драка за власть, детонирующая во все сферы. Это, к примеру, объясняет, почему большевики не пошли на то, чтобы судить Николая II.

Ведь не выводы же комиссии Временного правительства их удержали: первые же политические процессы 1918–1922 годов, описанные в «Архипелаге ГУЛАГ» А. Солженицына, показали, как новая власть умеет организовать репрессивную машину для расправы над абсолютно невиновными. По делу так называемого «Тактического центра» дочь Льва Толстого получила пять лет за то, что «поила чаем контру» — именно так выразился обвинитель Крыленко. Тем более что есть впечатляющий исторический пример: суд и казнь Людовика XVI во времена Великой Французской революции, которой явно подражали большевики.

Нет, отказ от суда над Николаем объясняется просто: в качестве обвинителя собирался выступить Троцкий. Из соображений престижа и, если хотите, саморекламы. И именно этого категорически не желала допускать вся вышеупомянутая компания его недругов.

Кстати, Свердлов в этой компании — фигура ключевая: председатель ВЦИК. «Первый советский президент», по позднейшим доперестроечным публикациям. Справедливости ради — «президент» явно марионеточный, ибо в структуре нового режима ключевые позиции были не у государственной, а у партийной власти. Он — личный друг вождя уральских большевиков Ф. Голощекина. Следовательно, главный уральский лоббист в Москве. И наконец, по всеобщему мнению — тень Ленина, его, если можно так выразиться, партийный адъютант. Не случайно через Свердлова протянутся все нити между Уралсоветом и Москвой, решившие судьбу Романовых.

Но вражда внутри нового режима пройдет и по иному, региональному водоразделу. Начало 1918 года — время отчаянного соперничества Омска и Екатеринбурга за преобладание в Урало–Сибирском регионе. При том, что в обоих городах — власть у РКП(б), и при том, что обоих соперников объединяет неприязнь к Москве — вечное столкновение центра и провинции! В этой ситуации разворачивается настоящая борьба между омичами и уральцами за право распорядиться судьбой Романовых. Заметим: и за право присвоить себе имеющиеся у них драгоценности. Эта борьба едва не приводит к вооруженному конфликту — «красных» с «красными». Вспомните уже упоминавшиеся два екатеринбургских отряда в Тобольске и П. Хохрякова в качестве председателя Тобольского Совета. Такая ситуация сложилась в результате прямого вооруженного вторжения уральцев в Тобольск и своего рода мини–переворота в городе. Кстати, омичи не остались в долгу и тоже прислали в город свой воинский контингент, вступивший с уральцами, по существу, в состояние войны.

Из дневника Николая II от 22 марта 1918 года: «Утром уезжали из Тобольска разбойники–большевики на 15–ти тройках. (Имеются в виду екатеринбуржцы — Д. С.) Их выгнал отсюда омский отряд». Не сумев одолеть друг друга в открытом противостоянии, сибиряки и уральцы вынуждены были обратиться к Москве как к третейскому суду, что позволило организовать «секретную миссию» В. Яковлева по конвоированию Николая. Эта странная, на первый взгляд, вражда прерывается только после мая 1918 года, когда начнется настоящая гражданская война и у обоих враждующих региональных кланов появится общий непримиримый враг — белое движение.

Вообще, не надо думать, что «война Исети с Иртышом» — явление исключительное. Противостояние кланов, группировок, лидеров зачастую на сугубо личной почве в Красной Армии в 1918–1920 годах, по сути дела, — система. Причем проходить борьба будет в духе времени, в виде жесткой конфронтации, а иногда — и кровавых разборок. Все мы знаем о 1–й Конной армии, но почему мы практически ничего не знаем о 2–й Конной? Да потому, что командармы 1–й и 2–й Конных армий С. Буденный и Ф. Миронов были заклятыми врагами. Вражда эта для Миронова закончилась бессудным расстрелом в 1921 году. Впоследствии Буденный постарался, чтобы и память о сопернике не пережила его собственную. Кстати, аналогичные отношения были у Буденного с другим талантливым кавалерийским военачальником красных, бывшим непосредственным начальником Семена Михайловича — В. Думенко. И для последнего это тоже закончится «стенкой» — уже в 1920–м. Общеизвестна вражда Тухачевского с командармами Гиттисом, Самойло, с тем же Буденным, Ворошилова — с командармом Шориным и т. д.

Зачастую эта вражда выливалась в открытые военные столкновения. Как у Буденного с Мироновым. И нередко они становились причиной стратегических катастроф на фронте. Так, в начале января 1920 года в ходе Егорлыкской операции на Кубани из‑за вражды Буденного и Думенко погибла почти вся Железная дивизия В. Азина. Та самая, что освобождала Екатеринбург от колчаковцев. Так что, возвращаясь к вопросу о царской семье, вышеупомянутая урало–сибирская разборка парадоксальным образом подарила Романовым несколько месяцев жизни.

Но была еще одна причина задержки с расправой, и ее истоки лежат далеко за пределами Урала. То, что трагическая судьба Романовых была предопределена, — несомненно. То, что команду на уничтожение дали в Москве, сейчас уже можно считать доказанным. О том, что Ленин имел к этому самое прямое отношение и что Свердлов сказал: «Мы здесь решали», поведал в своих мемуарах Лев Троцкий. Но зачем понадобилась комедия сваливания ответственности за убийство на Уралсовет? Ведь если уральские большевики гордо козыряли своим участием в убийстве Романовых и даже дрались между собой за право называться палачами царя, как это всю жизнь делали Юровский с Ермаковым, то центральные власти все семьдесят с лишним лет режима официально отрицали свою ответственность за зверство в доме Ипатьева и прятали в спецхран все имеющие к этому отношение документы. Что, не давала покоя кровь невинных? Смешно даже и ставить столь наивный вопрос. Тогда в чем дело?

На мой взгляд, это объясняется следующим образом. Режим пытался сделать жизнь Романовых разменной монетой в большой дипломатической игре. Не с белогвардейцами! Ведь белое движение не только не ставило на царя, но даже и не особенно рвалось его спасть. Нет, здесь ставки крупнее — на кону был вопрос о жизни самих большевистских лидеров.

Весна и лето 1918 года — время, когда падение советской власти вполне могло произойти. И тогда перед большевиками неизбежно вставала альтернатива: подполье, с весьма высокой вероятностью виселиц, или эмиграция. Но куда ехать? В Европу, перед носом которой только что вдоволь помахали красной тряпкой в виде Брестского сепаратного мира, демонстративного разрушения кредитной системы, призывов к мировой революции и прочего, прочего? Какая страна согласится после всего этого принять таких эмигрантов? И вот в этих условиях жизнь Романовых как заложников и как возможный материал для торга приобрела для режима весомый интерес. Именно поэтому Романовых уничтожали как бы поэтапно — в разное время, в разных городах (Пермь, Екатеринбург, Ташкент, Алапаевск, Петроград) и почти всегда — как бы анонимно. Только последнюю группу обреченных, убитых в 1919 году в Петропавловской крепости, казнили по прямому распоряжению центра. Всех остальных, включая самую многочисленную, алапаевскую группу, а также собственно царскую семью, ликвидировали либо имитируя самосуд (как Михаила в Перми), либо, как в большинстве случаев, демонстративно списывая ответственность на местные власти.

Кстати, по такому же сценарию в начале 1920 года уберут и Колчака: официально — по решению Иркутского Политцентра, фактически — по телефонной резолюции Ленина. Именно ленинский прагматичный стиль угадывается во всей тональности операции под кодовым названием «Истребление Романовых». Достаточно прочитать написанную в те роковые дни работу Ленина «Письмо к американским рабочим», чтобы убедиться: радикалы–фанатики типа Троцкого, Зиновьева или кровавых романтиков из Уралсовета, безусловно, действовали бы иначе. Они или устроили бы из расправы над царем шоу (как Троцкий), или просто «замочили» бы на месте (как предлагали Бусяцкий и Заславский).

Вместо этого умерщвление Романовых растянулось почти на год, стало уделом тайной политики. Чего стоит та же «секретная миссия» Яковлева или привлечение к подготовке казни главы Уральской ЧК Ф. Лукоянова, который несколько раз специально приезжал из Перми в Тобольск и Екатеринбург, перлюстрировал дневники Николая II, а затем организовал грандиозную провокацию переписки «заговорщиков–монархистов» с пленным царем — и все с целью создания компромата на Николая! А незадолго до роковой ночи 17 июля внезапно исчез из Екатеринбурга.

Кстати, Яковлев после ипатьевских событий тоже спланировал весьма далеко — аж в занятую белыми Уфу, где его официально… расстреляли. А через несколько лет он, живой и здоровый, под фамилией Стоянович, объявляется в Китае — советником у Сунь–Ятсена.

В общем, идет грандиозное заметание следов — так что и сейчас не всегда удается до всего докопаться. Объяснение этому может быть только одно: руководство РКП(б) в лице Ленина и его ближайшего окружения проводило уничтожение династии не как акт пролетарской мести, а, скорее, как некое подобие современного терроризма, когда выставляются определенные требования с угрозой в противном случае перестрелять заложников (зачастую — поэтапно). Отсюда и распространение фальшивок типа «царь казнен, семья эвакуирована в надежное место», отсюда и настойчивое стремление снять с себя ответственность за содеянное. «Мы тут ни при чем, это местное самоуправство, так что думайте, господа, и мотайте на ус» или что‑нибудь в этом роде.

Отсюда и желание впоследствии спрятать концы в воду (в спецхран). Отсюда, на мой взгляд, и установка на пересечение интереса даже к месту преступления — от многократного перезахоронения трупов до разрушения самого ипатьевского дома. А официальный расстрел последних Романовых в Петрограде в 1919 году, судя по всему, — знак того, что, когда большевики прекратили тайный торг с заграницей во второй половине 1919 года, им уже не нужно было думать об эмиграции — победа клонилась на их сторону.

Теоретически все это вполне четко обосновано Лениным в уже упоминавшемся «Письме к американским рабочим», где вождь революции недвусмысленно заявляет о готовности вступить в соглашение (и контрсоглашение) с любой политической силой для сохранения своей власти, «пожать руку партнеру, которого бы с удовольствием повесил» (буквально так!) и, опять‑таки с позиции политического прагматизма, быть готовым в любой момент не только отказаться от соглашения, самим же заключенного, но и предпринимать любые действия, которые представляются полезными для себя. «Морально все, что служит революции», — это у Нечаева, духовного отца Ильича, из «Катехизиса революционера». Именно такая стратегия своеобразного «аморального прагматизма» в конечном результате и принесла большевикам победу. И все это мы, как в капле воды, видим в отношении к свергнутой династии: не просто уничтожить (а уничтожить все равно, обязательно!), но извлечь из этого уничтожения максимальные политические дивиденды.

Вот что стоит, на мой взгляд, за странными играми вокруг обреченной семьи весной и летом 1918 года. Вот в чем «подводная часть айсберга».

Российская смута и национальный вопрос

В связи с историей убийства царской семьи в последнее время часто поднимается щекотливый вопрос — о роли инородцев в русской революции. Особенно в почете эта тема на страницах национал–патриотических изданий. Отталкиваясь от абсолютно бесспорного факта — наличия большого количества представителей нацменьшинств в верхнем и среднем звеньях большевистского руководства первых лет советской власти, а также участия их в трагедии в доме Ипатьева, «патриотические» авторы делают далеко идущие, чаще всего антисемитские выводы о разрушительной роли, которая якобы была стратегией малых народов (в первую очередь, естественно, евреев) в отношении России. Такая точка зрения не только безусловно аморальна, так как призывает к национальной розни и культивирует отрицательное отношение к целым народам за реальные или вымышленные прегрешения отдельных их представителей, но и является плодом невольного или умышленного игнорирования исторических реалий.

Антисемитизм, к примеру, в последние десятилетия существования Российской империи, как минимум, с 1881 года, был государственной политикой. Отступление от него было связано с реформами Александра II и вызвало огромные надежды среди еврейства, которые были похоронены контрреформами Александра III. Абсолютная порочность этой политики была очевидна для всех здравомыслящих людей. Великий русский политик–реформатор граф С. Витте описал в своих мемуарах следующую сцену. Александр III задал ему изумительный вопрос: «Вы что, за евреев?» На что Витте попросил разрешения ответить встречным вопросом и, получив согласие, спросил императора: «Ваше Величество, можете ли Вы утопить всех евреев в Черном море? Если нет, то дайте им все гражданские права — третьего не дано».

Почти в эти же годы великий русский философ В. Соловьев, отвечая на нападки антисемитов, писал: «Если евреи — враги, то Христос учил прощать врагов, а если не враги — за что вы их преследуете?» Чуть позже поэт Саша Черный напишет:

Для тех, кто носит имя человека,

Вопрос решен от века и вовек:

Нет иудея, финна, негра, грека —

Есть, был и будет только человек.

К сожалению, эти слова на позицию властей практически не повлияли. Но этот государственный антисемитизм был, как сказал по другому, правда, поводу наполеоновский министр Жозеф Фуше, «более чем преступлением — он был ошибкой». Ибо даже с сугубо прагматической точки зрения он не выдерживал критики.

Дело в том, что рубеж XIX и XX веков — время интеллектуального и политического пробуждения еврейства. Красноречивее всего говорит список великих деятелей культуры России еврейского происхождения тех лет: художники Левитан и Серов, скульптор Антокольский, композитор Глиэр, философы Шестов и Франк, скрипачи Хейфец, Эльман, Цимбалист, Полякин, Цейтлин, Ямпольский, Столярский, литераторы Мандельштам, Пастернак, Паустовский, Бабель, Шолом–Алейхем… Нелишне вспомнить, что именно в этот исторический период проходит деятельность Теодора Герцеля, Хаима Вейцмана и Владимира Жаботинского, благодаря которой рождается сионизм.

В этом свете надо воспринимать и резко возросшую активность евреев в рядах российских политических партий, большинство которых рождаются в первые годы XX века. Подчеркиваю: всех, а не толькоэкстремистских. Витте имел в виду именно последние, когда писал: «Из феноменально пугливых людей, какими прежде были евреи, внезапно вышла фаланга героев». Но хотелось бы особо отметить: евреи–политики есть в каждой партии (исключая, конечно, черносотенские) — среди октябристов, кадетов, энесов, малых либеральных партий, эсеров и социал–демократов всех оттенков. То есть во всех оппозиционных царизму политических течениях. Это было жестокой расплатой за юдофобию: энергия целого народа была невостребована и, естественно, нашла себя в оппозиции.

При этом, за исключением еврейской социалистической партии «Бунд», ни одна из вышеупомянутых партий не имела еврейского преобладания в своих рядах. В руководстве кадетов Герценштейн соседствует с Милюковым, Вернадским (тем самым!) и Набоковым (отцом великого писателя); евреи Аксельрод, Мартов, Дан делят руководство меньшевизмом с русскими Плехановым, Потресовым, Скобелевым, Верой Засулич; Абрам Гоц соседствует в эсеровских рядах с Борисом Савинковым и т. д.

Считать деятельность этих политиков деструктивной и русофобской нет никаких оснований: это либо нормальная политическая деятельность оппозиции (как у кадетов, октябристов и энесов), либо борьба с конкретной политикой и политическими структурами, как у эсеров и социал–демократов. Об экстремистах разговор особый, и он будет ниже, пока же отметим, что большинство населения России отнюдь не склонно было противопоставлять политиков–евреев их русским (или армянским, к примеру) коллегам и, тем более, считать их антирусским элементом. Напомню, что, когда в 1906 году черносотенцы убили Герценштейна, одного из кадетских лидеров, за его гробом шло около ста двадцати тысяч русских крестьян — они почитали убитого как народного заступника.

Еврейские влияния в рядах РКП(б), мягко говоря, явно преувеличены. Очень явственно это видно на примере ипатьевской трагедии. Из руководителей большевистского Урала, причастных к убийству царской семьи, евреями были Юровский, Голощекин и братья Вайнеры. Все остальные уральские вожди, приложившие руку к трагедии, — Белобородов, Сафаров, Дидковский, Толмачев, Хохряков, Авдеев, Лукоянов, Ермаков — русские. Среди непосредственных убийц только один еврей — Юровский, остальные — либо русские: Ермаков, Никулин, Медведев, Кабанов, Якимов, Проскуряков и другие, либо «латыши» — так называли в городе чекистов иностранного происхождения. В большинстве это были не латыши, а венгры, среди которых мелькает имя Имре Надь. Многие считают, что это тот самый Надь, что был вождем венгерского восстания 1956 года. На мой взгляд, это весьма вольное допущение: фамилия «Надь» — по–венгерски «большой, великий» — чрезвычайно распространена в Венгрии, как и имя «Имре». К убийству еще имели отношение два настоящих латыша: чекист Ян Цвикке (псевдоним — Родионов), участвовавший в конвоировании царской семьи из Тобольска, и командующий Восточным фронтом Рейнгольд Берзин. Это он передал на Урал окончательную директиву Центра на уничтожение. Кстати, в Центре судьба Романовых была решена в первую очередь Лениным, отнюдь не евреем.

Упоминая о евреях–большевиках, как в высшем руководстве, так и рядовых, мы зачастую неправильно представляем себе их взаимоотношения с национальными чувствами. Весьма показательна следующая история. В 1918 году представители ряда раввинатов черты оседлости передали через главного московского раввина Мазэ прошение на имя Троцкого: уйти в отставку, поскольку из‑за него и ему подобных евреев стали отождествлять с коммунистами. Как сказал Мазэ: «Троцкие делают революцию, а Бронштейны расплачиваются». Опасения не были напрасными — к этому времени среди казачества, к примеру, весьма популярными были слова, обращенные к пленным красноармейцам: «Жиды, комиссары и коммунисты — два шага вперед!» Об этом свидетельства в книге Д. Фурманова «Чапаев».

Что же ответил Троцкий? Его ответ вошел в историю: «Вы ошибаетесь, — сказал он, — считая меня евреем: я — социал–демократ».

Может, это была его личная позиция? Ничего подобного! Ответ Троцкого есть образчик большевизма. Это — идейное кредо людей, принявших постулат Маркса о том, что «рабочие не имеют отечества», людей, готовых подписаться под словами Ленина: «Трижды заслуживают презрения те хамы международного социализма, которые полагают, что можно жертвовать идеалами мировой революции во имя своего, буржуазией созданного отечества», людей, о которых еврейский социалист Либман с возмущением писал: «Они хотят, чтобы на вопрос о национальности человек отвечал: я — социал–демократ».

В том‑то и дело, что большевистская партия не только была в этническом отношении интернациональной окрошкой (один из самых яростных оппонентов большевизма писатель Аркадий Аверченко сказал: «Их лозунг — палачи всех стран, соединяйтесь!»), но и имела принципиально антинациональную (не только антирусскую) направленность. Большевики были интернациональны в самом прямом и самом ортодоксально–марксистском смысле слова, и в этом отношении абсолютно не играла роли их конкретная национальность — будь они русские, евреи или папуасы. И еще. Большевики были воинствующими атеистами, и мир традиционного еврейства с его жестокой регламентацией всей жизни по религиозным канонам был им, безусловно, ненавистен не меньше, чем православие. Недаром Юровский с крайней неприязнью вспоминал семью своих родителей — ортодоксальных иудеев. Между прочим, это тоже от Маркса с его лозунгом «Человечество должно быть освобождено от еврейства».

Вообще, у Маркса и Энгельса подобные пассажи можно найти по адресу практически любому. Они, как известно, настаивили на уничтожении России, однако Маркс призывал и к ликвидации(!) Пруссии, то есть, по сути, своего отечества, а Энгельс однажды пошутил, что роль поляков в истории — делать «смелые глупости». И это о народе, давшем миру Шопена и Мицкевича!

Думаю, картина получается ясная — перед нами то, что Лев Гумилев называл «антисистемой»: мировоззрение, органически не приемлющее никаких (подчеркиваю — никаких: ни русских, ни прусских, ни еврейских, ни ирокезских, если хотите) традиционных ценностей, мировоззрение, принципиально деструктивное, направленное исключительно на ниспровержение существующего. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» Мировоззрение, где созидательное начало безусловно утопично, зато механизмы слома не только вполне практичны, но даже весьма детализированы. В этом отношении (парадокс!) нет для иудейской ортодоксии, как для одной из наиболее традиционалистских систем в истории человечества, большего врага, чем марксизм. И не случайно Маркс и большевистские руководители 10–20–х годов — самые ненавидимые ортодоксальным еврейством герои мировой истории еврейского происхождения.

Представление о том, что в гражданской войне еврейство в целом выступало на стороне красных — очередное заблуждение. Да, среди политкомиссаров было немало евреев. Да, в чапаевской дивизии с лета 1919 года воевал еврейский социалистический отряд. Но вот факты иного рода. В войсках атамана Семенова, самого «крутого» из всех казачьих атаманов, была так называемая Иудейская сотня (то есть казаки–евреи). Верится с трудом? Но это факт. А вот другой, практически неизвестный. В 1919 году на улицах Челябинска была зверски зарублена дутовцами Соня Кривая, знаменитая большевистская подпольщица, еврейка по национальности. Это хорошо известно, но почти никто не знает, что дутовцам ее указали… собственные двоюродные братья, служившие в белой армии офицерами контрразведки. Впоследствии они отсидели десять лет на Соловках.

Ситуация, знакомая нам по таким литературным произведениям, как «Сорок первый» Б. Лавренева, «Любовь Яровая» Н. Тренева, «Донские рассказы» М. Шолохова — типичная национальная коллизия гражданской войны. Но никто и никогда не проецировал ее на евреев. А ведь здесь, как вы можете убедиться, картина та же самая: разлом проходит и через семьи, и через весь народ. Как были, к примеру, белочехи, «красночехи» (прошу прощения за «новояз», но первая кличка несколько более литературна), так были «бело» — и «красноевреи». Такова реальность.

Подобная ситуация, между прочим, касается не только евреев, но и всех нерусских, вовлеченных в водоворот гражданской войны. Судите сами. О чехах мы уже упоминали. Наиболее яркий представитель белочехов — генерал Р. Гайда. «Красночехов» было совсем немало — не менее шести тысяч, среди них был, кстати, писатель Ярослав Гашек. Но то же самое имело место и среди венгров. В уже упоминавшейся книге «По приказу революции» рассказывается, как венгры–офицеры всячески мешали своим подчиненным вступать в Красную гвардию — дело доходило до столкновений с применением оружия, ситуация эта — на уральском материале.

Что‑то подобное происходило и среди монголов, которые составляли более пятидесяти процентов личного состава войск Семенова. Отсюда популярный лозунг среди бойцов Сергея Лазо: «Бей косорылых». «Беломонголы», естественно, противостояли «красномонгольским» частям Сухэ–Батора. Такой же раздел произошел и среди китайцев. Последние, как известно, весьма охотно использовались большевиками в качестве карателей и палачей в ЧК и чоновских частях, однако китайцев мы встречаем — и в приличном количестве — и у белых: в Сибири и на Дальнем Востоке. И на тех же ролях! Весьма характерен апокриф, гулявший в те годы. Скорее всего, это легенда, но как фольклор все равно представляет интерес. Как известно, Колчака расстреляли в Иркутске вместе с его премьер–министром Пепеляевым. Так вот, согласно легенде, был и третий расстрелянный — китаец–палач из контрразведки. И, по этой версии, Колчак просил не унижать его казнью рядом с этим человеком.

Подобное противостояние коснулось и поляков: у того же Колчака в армии были польские национальные формирования и, кроме того, ряд его генералов: Вербжицкий, Лохвицкий, уже упоминавшийся Войцеховский — поляки. А на другой стороне баррикады — Дзержинский, Менжинский, Ганецкий, Кон… Кстати, в польской традиции их считают самыми страшными предателями за всю польскую историю — видимо, за их участие в марионеточном правительстве, которое большевики хотели посадить в Польше в 1920 году.

Наконец, самый больной момент — латыши. И, от себя замечу, также и эстонцы. Их кровавая роль в гражданской войне общеизвестна. Не все, однако, знают, что у себя на родине их считали врагами №1 и при попытке вернуться арестовывали прямо на границе. В Латвии и Эстонии им не могли простить службу режиму, против которого обоим молодым государствам в 1918–20–х годах пришлось вести освободительную войну, в которой большевики залили кровью города Тарту, Нарва, Везенберг — силами, между прочим, тех же латышских стрелков.

Аналогичная история имела место и в Финляндии, где, к примеру, судили вернувшегося в страну коммуниста Тойво Антикайнена за сожжение на костре в годы гражданской войны финских солдат (!). Вряд ли нужно комментировать все сказанное…

Наконец, последнее. Помимо, к примеру, евреев, занявших места на баррикадах противостояния, были еще евреи, оставшиеся вне схватки. Их было большинство, по сути дела, — весь народ. Образно говоря, главной фигурой в еврействе того времени был, безусловно, не «человек с ружьем», а мирный обыватель — такой, как Ефрем Магазанник из повести В. Гроссмана «В городе Бердичеве», или ювелир Либерман из фильма «Адъютант его превосходительства». Судьба этих людей была чрезвычайно трагична. Уже испытав на себе ужас погромов 1902–1907 годов (самый жуткий — белостокский — унес жизни восьмидесяти двух человек, и еще восемьдесят восемь были искалечены), мирные евреи вынуждены были испить более горькую чашу в 1918–1920 годах. Тогда погибло свыше семидесяти тысяч евреев, в основном в черте оседлости, но также и на юге России и в Монголии, где Азиатская дивизия барона Унгерна вырезала всю ургинскую колонию евреев до грудных младенцев. Ужас их положения состоял в том, что, оказавшись беззащитными — все, кто в их среде мог держать в руках оружие, оказались на баррикадах, — эти люди стали добычей абсолютно всех. Потрясающая деталь: первое место по погромам в процентном отношении уверенно держала… Красная Армия, особенно буденовцы: во время своего нахождения в местах компактного проживания евреев они уничтожали в каждом местечке от сорока до восьмидесяти человек — по современным представлениям, это геноцид.

На втором месте — банды атамана Григорьева. Между прочим, бывшего красного комкора. И лишь на третьем месте — петлюровцы, на которых обычно сваливают все эти преступления. Среди белых войск самыми антисемитскими были деникинцы, также вносившие свою лепту в погромы. Особенно зверствовали казачьи части. По сути дела, это была первая катастрофа еврейского народа в XX веке (катастрофой евреи называют обычно нацистский геноцид). Беда, которую евреи разделили со всеми народами бывшей Российской империи, ввергнутыми в ад братоубийственной войны.

Надо сказать, Урал и Сибирь в этом отношении представляли при белых выгодное исключение. Хотя многие белые генералы Сибирской армии, например, Молчанов, грешили антисемитской риторикой, хотя роковое отождествление «еврея» и «коммуниста» не было чуждо колчаковцам, факт остается фактом: за все время гражданской войны на Урале и в Сибири при белогвардейцах не произошло ни одного погрома. В контролируемой Семеновым Чите работал еврейский театр (на языке идиш), выходили еврейские газеты. Исключение, как я уже упоминал выше, — барон Унгерн, которого вообще трудно считать белогвардейцем. Он скорее может быть назван предтечей русского фашизма по всем особенностям своей политики и идеологии.

В целом же урало–сибирское еврейство даже отдаленно не испытало тех бедствий, которые выпали на долю их собратьев в европейской России. В Екатеринбурге, к примеру, белые заполучили в руки престарелую Эстер Юровскую — мать цареубийцы — и… не тронули ее пальцем. Она благополучно дождалась возвращения сына вместе с Красной Армией. (Яков Юровский, отступая в июле 1918 года из города с красногвардейскими частями, по сути дела, бросил мать на произвол судьбы).

Кстати, приход красных сулил евреям гораздо большую опасность по причине чисто социального порядка. Дело в том, что все традиционные занятия евреев: торговля, ремесла, мелкая кустарная работа, сфера культуры — с точки зрения вульгарно–марксистской ортодоксии красных, немедленно попадали в разряд «мелкобуржуазной стихии» и делали их носителей потенциальной жертвой. Как говорили позднее, при Сталине, «подударные профессии». Необычайно выпукло показана эта ситуация на страницах повести В. Гроссмана «В городе Бердичеве».

Наконец, нелишне вспомнить, что в первые же годы, последовавшие за победой красных, было запрещено изучение иврита по всей стране (в том числе, разумеется, и на Урале, где уже к 1925 году не осталось ни одной целой синагоги) и было разогнано русское сионистское движение, насчитывавшее триста тысяч членов. Уничтожены или изолированы его лидеры.

Резюмируя сказанное, можно констатировать: ни евреи, ни латыши, ни венгры никак не могут быть названы палачами России. Они разделили участь всей страны во всем ее трагизме. И убийцы типа Юровского, Ермакова, Берзина или Имре Надя несут двойную ответственность: перед всей Россией и перед своими народами, которые они протаскивали через кровавое чистилище братоубийственной бойни и которые они невольно компрометировали своими злодеяниями.

Казачья Голгофа

Один из центральных и, если хотите, больных вопросов истории гражданской войны — проблема казачества. Больным этот вопрос для советской историографии был по причине того, что казаки, как ни верти, не годились для надевания на них маски «эксплуататоров» или «буржуазии», даже мелкой, — с любой позиции, какую ни выбрать, они выглядят в своем истинном обличии тружеников и воинов.

Идеологи нового режима всегда не жалели черной краски, чтобы создать отрицательный имидж казака, однако для того, чтобы принять его на веру, необходимо было как минимум забыть обо всем военном прошлом России — от Полтавы, суворовских походов и 1812 года до Севастополя, Шипки и кровавых полей первой мировой войны. Только таким образом можно перечеркнуть заслуги казачества перед Россией. И при этом никуда не уйдешь от того непреложного факта, что в гражданской войне казаки в массе своей выступили не на стороне защитников советской власти.

Для Урала эта ситуация еще более актуальна, чем в целом по России. На территории нашего края находились два казачьих войска: Уральское — на территории современного Казахстана, и Оренбургское. Последнее имело на Среднем Урале, на территории нашей области, своего рода филиал — Исетское войско, подчинявшееся Оренбургскому казачьему кругу. Можно смело сказать, что Урал являлся — наряду с Доном и Кубанью — одним из главных казачьих регионов России. Причем, в отличие от сибирско–дальневосточных казачьих войск, которые структурировались в сравнительно позднее время — с конца XVII по первую половину XIX века, — уральские казаки жили на своей территории издавна, еще до включения этих земель в сферу влияния России.

Нелишне вспомнить, что в Смутное время (начало XVII века) Яицкий городок — нынешний Уральск — стал последним вольным прибежищем Ивана Мартыновича Зарецкого, одного из самых колоритных и противоречивых людей во времена русской Смуты, и его «походной жены» — легендарной Марины Мнишек. А в 60–х годах XVII века через Яицкий городок пролег маршрут в Персию ватаги Стеньки Разина.

Отношение большевиков к казачеству определилось буквально в первые часы существования нового режима. В работе Ленина «Советы постороннего», написанной в дни октябрьского переворота, вождь революции назвал казачий край Вандеей. Для справки: Вандея — провинция на западе Франции, поголовно восставшая против якобинцев в дни Великой французской революции и подвергшаяся за это столь же тотальной резне. Погибло более полумиллиона человек. Ленинская аналогия весьма прозрачна.

В этом слове не только отношение, но и контуры страшного сценария. И его не замедлили осуществить: уже в ноябре на Урале красногвардейцы И. Малышева и матросы из так называемого Северного летучего отряда разоружили в Екатеринбурге и Челябинске эшелоны енисейских и уссурийских казаков, просто ехавших домой и меньше всего думавших о каких бы то ни было военных действиях.

Между прочим, в первые месяцы существования советской власти казачество в целом стремилось к одному — к мирной жизни. Казаки, как и все прочие участники первой великой (мировой) войны, были крайне утомлены и с восторгом встретили Декрет о мире, а затем потоками, эшелонами ринулись домой. Эта ситуация, к слову, применительно к Дону описана в шолоховском «Тихом Доне», применительно к Кубани — в романе А. Серафимовича «Железный поток».

О том, что они не строили никаких планов борьбы, свидетельствует поразительный факт. В одном из этих эшелонов ехал домой Григорий Семенов — будущий грозный оппонент красных. По пути в родные места он встретился со своим будущим смертельным врагом Сергеем Лазо, и тот выдаст казаку мандат как «сознательному революционному элементу». Невероятно, но факт! И он говорит о том, что один из столпов антибольшевистского сопротивления на данном этапе еще не определился, за кого он будет сражаться. Если будет вообще!

Поэтому там, где верные Временному правительству казачьи генералы поднимали оружие против Ленина — Краснов на Северном фронте, Каледин на Дону, — их поддерживала весьма узкая группа людей, чаще всего — офицерство. Большая часть казаков вообще отказывалась биться за кого‑либо. А часть так называемых фронтовиков поворачивала оружие против упомянутых генералов, как против людей, мешающих установлению мирной жизни, то есть де–факто на стороне большевиков, хотя и не солидаризировалась с ними ни идейно, ни организационно.

Именно поэтому первая волна казачьего сопротивления была необычайно коротка. Характерная фигура этого, весьма специфичного периода гражданской войны — появление на политической сцене беспартийных, народнического толка казачьих революционеров, выдвинутых «фронтовиками». Они объективно помогали утвердиться советской власти, но неизбежно должны были рано или поздно войти с ней в конфликт по идеологическим причинам из‑за антиказачьей политики коммунистов. Таковыми были Подтелков и Кривошлыков на Дону, незаслуженно оболганный в эпопее А. Толстого «Хождение по мукам» Сорокин на Кубани; между прочим, Деникин считал его талантливым полководцем и человеком несомненно лидерского типа.

Были такие деятели и на Урале — это прежде всего братья Каширины. Один из них, Николай, уже упоминался выше.

Но вообще Урал был в этой картине исключением в том плане, что здесь казачье сопротивление сразу набрало силу. Урал стал краем, где борьба с большевизмом началась для казаков раньше, чем где бы то ни было в России. Уже 14 ноября 1917 года (по новому стилю) Оренбург бросил вызов Петрограду. Еще не поднял оружия Дон — лишь в начале декабря начнет военные действия Каледин, еще идут яростные дискуссии «за жизнь» на Кубани, еще едет за Байкал без четких планов на будущее атаман Семенов, еще не помышляют о вооруженной борьбе терские, астраханские, семиреченские, сибирские, енисейские, амурские, уссурийские станичники — а Урал уже вступил в бой. Вступил, чтобы не выйти из него до самого конца гражданской войны.

И еще один показательный факт: во всех казачьих областях лидеры сопротивления определятся далеко не сразу. Несколько раз сменятся они на Дону: Каледин, Краснов, Богаевский, Сидорин. В течение 1918 года выдвинутся Анненков в Сибири, Драценко в Астрахани, Калмыков на Амуре. О Семенове речь шла выше. Спецификой Кубани будет вообще отсутствие лидера и коллективное руководство движением — так называемая Кубанская рада под руководством атаманов Быча и Рябовола. Причем между самими кубанскими вождями постоянно будут возникать довольно крутые разногласия, вплоть до вооруженных конфликтов и политических убийств друг друга. Жертвой такого теракта, например, пал Рябовол.

На Урале все было иначе. Здесь сразу и на всю войну определился общекраевой лидер казачества, лидер военный и политический, с ярко выраженной конституционно–демократической программой. Им стал походный атаман Уральского и Оренбургского казачьих войск полковник (позднее — генерал) Александр Ильич Дутов.

Однако и на Урале к весне 1918 года установилось затишье. Дутов, не сложив оружия перед превосходящими силами красных, ушел в Тургайские степи Казахстана. Где и дождался мая 1918 года — начала выступления чехословаков. То есть на определенный и очень краткий отрезок времени во всех без исключения казачьих областях России наступила мирная передышка. Это стало возможным потому, что в массе своей казаки, безусловно, хотели мира и прохладно воспринимали призывы к борьбе, откуда бы они ни доносились. Сложилась уникальная ситуация, которую можно было использовать для установления прочного мира. При желании его установить!

Как же поступали в этой ситуации большевики? Сейчас этот вопрос звучит чисто риторически. Ответ на него общеизвестен!

Многократно отмечено, что коммунисты поддержали претензии так называемых иногородних на казачью землю. Нужно сделать пояснение. Иногородние — это пришлые крестьяне, арендовавшие у казаков земельные и иные угодья. После опубликования Декрета о земле иногородние стали требовать, чтобы их уравняли в правах с крестьянами регионов с традиционным помещичьим землевладением, то есть разрешили им поступить с казачьей землей, как с помещичьей, — отобрать. Такая постановка вопроса вполне вписывалась в марксистскую схему борьбы «бедных против богатых». Казаки, естественно, получались богаче, так как владели землей, а иногородние арендовали ее. И с этой позиции решение большевиков абсолютно логично. Если вообще можно назвать логичным общероссийскую экспроприацию мелких и средних собственников — ведь, не говоря о казаках и более–менее обеспеченных крестьянах, и среди помещиков тогда явно преобладали мелкопоместные. Напомним, что описываемый период — звездный час так называемых комбедов, по сути, органов диктатуры сельских люмпенов. Если хотите — первая серия раскулачивания. Именно комбеды обострят донельзя ситуацию в деревне и толкнут мужиков на сопротивление, то есть на новый виток междуусобной бойни.

Казачество, естественно, отреагировало на притязания иногородних и на покровительство большевиков последним примерно так, как отреагировал бы любой нормальный человек, сдав, к примеру, жилплощадь в аренду квартиросъемщику и узнав, что тот решил объявить себя владельцем снимаемой жилплощади. То есть обратился к помощи органов правопорядка, а за неимением последних применил бы силу.

Так был дан зеленый свет новому витку противостояния в казачьих областях, где иногородние автоматически оказывались в лагере красных. Подобная ситуация опять‑таки ярко показана применительно к Дону и Кубани в уже упоминавшихся романах «Тихий Дон» и «Железный поток». Но здесь есть еще один, почти всегда упускаемый из виду различными авторами момент.

Казачество — чрезвычайно своеобразный этнический феномен. Можно спорить, являются ли казаки субэтносом в составе русского народа (взгляд Л. Гумилева) или же особым этносом (как считают сами казаки), но несомненно одно: казачество, безусловно, имело свой собственный менталитет, отличный от общероссийского. Сюда входил и военизированный образ жизни, и многие нетипичные для русских особенности быта, и характерный диалект, и фольклор. Последний, как показал этнограф К. Листопадов, резко отличает казаков от остальных жителей России. Плюс к этому — особый антропологический облик.

В общем, если следовать терминологии того же Л. Гумилева, налицо все признаки поведенческого стереотипа особого этноса. Этноса своеобразного, входящего в более крупное этническое объединение — Великороссию, связанного с ним языком, религией, историческими судьбами и все же сохраняющего свою «самость». Кстати, казачество не только всегда эту «самость» явственно ощущало, но и энергично противилось всяческим попыткам нивелировки.

Не случайно столь болезненным был путь вхождения волго–донского казачества в орбиту Российского государства. На пути интеграции с Россией кровавыми межами пролегли Смутное время, война Степана Разина, восстание Кондрата Булавина. Уральское казачество прошло этот путь на сто лет позднее и с теми же издержками — в виде пугачевщины.

Этот страшный опыт не прошел для центрального правительства даром, и в XIX веке политическая организация казачества в России структурировалась в чрезвычайно своеобразную для Российской империи систему. Суть ее в том, что казаки получили весьма широкое самоуправление по принципу особого народа. То есть получили права, которыми пользовались в России многие инородцы, но никогда — великороссы. Право ношения оружия в мирное время, освобождение от обязательной воинской службы при формирования собственных, чисто казачьих частей на милиционной основе, то есть по принципу ополчения, собственная юрисдикция на территории своих «войск», то есть традиционного расселения, демократическая выборность на местах и так далее — все эти привилегии заставляют вспомнить, скажем, статус «мирных» горцев или, скажем, казаков, бурят, но никак не жителей, к примеру, Курска или Рязани.

Нелишне упомянуть также и о том, что к концу XVIII века приток беглых в казачьи области прекратился, и прирост населения здесь шел за счет только внутреннего воспроизводства. Причем браки в подавляющем большинстве случаев заключались только между представителями казачества. Такой этнический феномен, когда этнос брачуется внутри самого себя, ученые называют «изолят». И это характерно именно для этносов с очень высокой степенью традиционализма в образе жизни: скажем, для черногорцев, албанцев, басков, евреев.

Суммируя вышесказанное, следует признать, что правительство Российской империи относилось к казакам как к особому народу, а сами казаки стояли на такой же точке зрения. Не случайно в бурях гражданской войны родится идея о создании независимых казачьих государств. На Кубани это будет позицией Быча и Рябовола, нашедшей частичное воплощение в кратковременном существовании Черноморской республики; нечто подобное вынашивал в своих планах и Г. Семенов. Позднее, уже в годы второй мировой войны, реализовать эту идею попытается, как известно, неудачно, Петр Григорьевич Краснов.

В свете всего вышесказанного становится ясно, что ставка красных на иногородних — это не только и не столько имущественная, сколько демографическая проблема. Ведь естественным следствием такой политики должно было стать разрушение традиционного уклада жизни казачества с последующей дезинтеграцией его как этноса. То есть блок красных с иногородними де–факто означал расказачивание еще до того, как оно было официально объявлено. Поэтому неправомерно говорить о том, что, восстав весной и летом 1918 года против советской власти, казаки защищали лишь свое имущество — они защищали нечто большее: свое существование как народа.

Именно на этом этапе в среде казачества происходит окончательное размежевание между защитниками традиции и теми, кто избрал путь «советизации». Если хотите, выхода из казачества как из этноса. Произошло это не в одночасье, и сам процесс был неоднонаправленным. Многочисленные переходы из одного лагеря в другой и обратно зафикисированы всеми без исключения источниками. Опять‑таки это напоминает ситуации из «Тихого Дона». Многие, ушедшие к красным, субъективно не переставали ощущать себя казаками. Как те же братья Каширины, которые всю гражданскую войну безуспешно пытались тем или иным способом переломить настроение у дутовцев в свою пользу. Николай Каширин, будучи предшественником Блюхера на посту партизанского командарма, к примеру, настаивал проложить маршрут прославленного рейда исключительно через казачьи области, и лишь после того, как выявилась химеричность надежд повлиять на казачество таким способом, маршрут был изменен.

И тем не менее раскол в казачьей среде в конце концов стал очевидным. И это вызвало к жизни феномен так называемого червонного казачества. Именно так называлась на Украине красная казачья бригада под командованием В. Примакова. Здесь явная попытка «и яичницу сварить, и яйцо не разбить» — стать красным и остаться казаками. В конечном итоге, естественно, из этого ничего не вышло — все червонные казаки превратились в конце концов в просто червонных, как это произошло с Михаилом Кошевым из все того же «Тихого Дона».

Подобных соединений у красных было немало. Помимо уже упоминавшейся бригады Примакова была и Стальная дивизия Дмитрия Жлобы на Кубани, там же и легендарная Таманская армия, известная по «Железному потоку». Ее командарм, Елифан Иович Ковтюх, — кубанец. Это и Особый Донской кавкорпус, ставший впоследствии Второй Конной армией. Ее командарм — донской казак Филипп Миронов. На Урале это уже упоминавшийся 1–й Оренбургский имени Степана Разина полк, впоследствии развернутый в кавбригаду под командованием Г. Томина. Да и легендарная 1–я Конная в значительной степени состояла из казаков, и ее прославленный вожак Семен Михайлович Буденный — с Дона.

Между прочим, та смертельная вражда, которая разделила Буденного с его бывшим командиром Борисом Мокеевичем Думенко, комкором Особого конно–сводного корпуса, объясняется не только личными мотивами. Ведь Думенко в бытность свою командиром Буденного выпорол последнего плетями за то, что бойцы Буденного изнасиловали нескольких женщин. Подобные «подвиги» для буденовцев были едва ли не нормой, за что Деникин называл их бандой, а их шефа — бандитом–вешателем. Самое интересное, что почти в тех же выражениях величал Семена Михайловича и Троцкий. Но здесь явно застаревшая вражда и недоверие казака к иногороднему. Показательно, что такую же неприязнь к Думенко, не объяснимую никакими сугубо личными впечатлениями, питал и Жлоба.

Судьба этих червонных казаков после войны была трагична. Те, кому не «посчастливилось» пасть на фронтах, были поголовно истреблены советской репрессивной машиной. Первым эту чашу испил в 1921 году Миронов, но не миновала она в 30–е годы и Примакова, и Ковтюха, и Жлобу, и братьев Кашириных. Исключение — судьба Буденного: здесь сыграли роль его личная близость к Сталину и привилегированное положение, в которое была поставлена 1–я Конная армия как инструмент противостояния Троцкому в рядах Красной Армии. Это противостояние началось еще в годы войны, когда, к примеру, в 1920 году Реввоенсовет с подачи Троцкого приговорил буденновского начдива А. Пархоменко к расстрелу за дикие зверства в черте оседлости евреев. Сталин добился замены ему «вышки» на разжалование в рядовые, а через два месяца Пархоменко восстановили в прежней должности.

Большая же часть казачества уже к середине 1918 года сделала свой окончательный выбор: красные — враги. «Коммунисты дюже свирепы» — вот подлинное высказывание тех лет.

И красные тоже окончательно определились… Выходит в свет знаменитое постановление о расказачивании за подписями глав большевистского руководства. Громом прозвучит требование одного из руководителей Красной Армии Ионы Якира о «процентном истреблении всего мужского населения в казачьих районах» (именно так!).

Обратите внимание — казачество стало единственным этносом (или, если хотите, субэтносом) России, по отношению к которому большевики соблаговолили выпустить подобную директиву. Конечно, Ленин и его команда явно не считали казаков за народ и, призывая к его уничтожению, просто распространили на них систему красного террора как против неугодной социальной группы. Почти в то же время Ленин призывал, например, к истреблению интеллигенции. Однако факт есть факт: особая позиция по казачеству у красных несомненна. И она выражается в одном слове: убить.

«Нет ни одной семьи, где не оплакивали бы погибших… Дон онемел от ужаса», — написал летом 1919 года в своем воззвании Филипп Миронов. И так было повсеместно. Чудовищная статистика: только в азиатской части России — от Урала до Владивостока — к 1922 году было уничтожено до полутора миллионов казаков. Это не считая Дона и Кубани! Среди них погибших на фронтах — не более трети. Одним словом, мы имеем дело с натуральным геноцидом целого этноса, по масштабам сравнимым с турецкой резней армян в 1915–1923 годах или с Холокостом — уничтожением евреев нацистами в 30–40–е годы.

В этой жуткой истории у Урала своя, особенно трагическая страница. Если трагедию казака в годы гражданской войны можно назвать крестным путем, то Урал — это подлинная Голгофа. Роль палача Уральского казачества выпало сыграть Чапаевской дивизии. Фурманов свидетельствует: едва вступив на казачью землю, Чапаев «уловил, что с казаками бороться нужно иначе, чем с насильно мобилизованными колчаковскими мужичками…Главное здесь — не захватывать территорию, главное — уничтожать живую силу». И это стало обычной практикой. Описывая в одном из своих стихотворений известную историю контрудара казаков атамана Толстова против занятого чапаевцами Лбищенска (в ходе этой операции и оборвалась жизнь Василия Ивановича), поэт Михаил Зенкевич написал:

Но, оправившись от заминки,

Справили чапаевцы по ним поминки.

И далее — описание, как по всей земле казачьей не осталось ни кола, ни двора — ничего… Снова Дикое поле, не тронутое лемехом плуга. Как будто и не жил здесь человек.

Такой масштаб террора не имеет аналогов в практике расказачивания в других регионах. А вот и результат. Если на Дону и Кубани население все же осталось (это зафиксировано для Дона — Шолоховым в «Тихом Доне», для Кубани — Фурмановым в романе «Красный десант»), то казачество Оренбургского и Уральского войск было поставлено перед альтернативой: поголовное уничтожение с женами и детьми или исход «всем миром». Казаки выбрали второе. И начался, пожалуй, самый беспрецедентный эпизод гражданской войны, перед которым меркнут даже «ледовый переход» каппелевцев и знаменитая врангелевская эвакуация из Крыма.

Уральские и оренбургские казаки уходили на юг, через пески Средней Азии, всем народом. С наседающей на пятки смертью уральцы прошли вдоль всего казахского и туркменского берега Каспия до Ирана, через Иран — к водам Персидского залива, где их подобрали английские военные корабли и перевезли в Австралию. Там их потомки живут и доныне, не забывая родного языка. А оренбуржцы отступали восточнее — через пески и оазисы. Часть их пыталась укрыться в Хиве, столице тогда независимого Хорезма. Но красные пришли и туда, уничтожив суверенитет этого среднеазиатского государства, и оренбуржцам пришлось уходить еще южнее — в Иран, где они поступили на службу к шаху Реза Пехлеви. Большая же часть казачьих войск во главе с самим Дутовым прорвалась в Семиречье (район Алма–Аты), где соединилась с казаками–сибиряками Партизанской дивизии атамана Анненкова и с боями ушла в Синьцзян — одну из западных провинций Китая. Там оренбуржцы и сибиряки надеялись найти отдых и силы для дальнейшей борьбы.

Но их Голгофа была еще впереди.

Первые пограничные конфликты, или Зарубежный след бойцов уральского сопротивления

Тема столкновений на границе в 1919–1922 годах — одна из самых малораскрытых страниц истории гражданской войны в России. Собственно, то, о чем пойдет речь, уже нельзя назвать гражданской войной в точном смысле этого слова, ибо в центре нашего внимания окажутся конфликтные ситуации на границах Советской России с сопредельными государствами. Ранее эта проблема рассматривалась исключительно в плане пресловутой «интервенции», популярна была легенда о «походе 14 держав против Страны Советов» — классический пример политической мистификации!

Так называемая «интервенция» действительно имела место в трех регионах России: на Русском Севере (Мурманск и Архангельск), в Новороссии (от Одессы до Херсона) и особенно на Дальнем Востоке, где японцы дошли до Читы. Более нигде такая ситуация не прослеживается.

Ибо, к примеру, участие эстонских войск в наступлении Юденича на Петроград — это акция союзнического характера, при главенстве русского командования. И кстати, в ходе операции эстонцы, оскорбленные бестактными заявлениями Юденича в их адрес, прекратили военные действия, чем нокаутировали в конце концов всю операцию. Присутствие же германо–турецких, а затем британских сил в Закавказье (английских также и в Туркмении) — это нахождение войск на территориях, где к тому времени была власть суверенных государств, не входящих ни в красную, ни в белую Россию.

В тени же остался целый пласт исторических событий, когда границы переходила… Красная Армия. Все они падают на период, когда победа большевиков в этой войне уже определилась.

Начнем с общеизвестного. Как известно, в 1919–1921 годах 11–я армия (командующий — командарм М. Левандовский, политкомиссар — С. Киров) вторглась в независимые тогда Азербайджан, Армению и Грузию, ликвидировав их суверенитеты. Предлог — присутствие там отступивших из России белогвардейцев. Хотя в Армении их не было — ведь Армения не имеет общей с Россией границы. А в Грузии белых разоружали. Большевиков не смутил и тот факт, что ни одно из закавказских государств в гражданской войне не участвовало. Исключение — столкновение Таманской армии с грузинскими пограничниками в Туапсе в 1918 году, описанное в «Железном потоке». Строго говоря, закавказцам было не до России — у них шли свои междуусобные войны по знакомому сценарию: Грузия — Абхазия, Армения — Азербайджан (как все, увы, повторяется!). Не остановило Ленина и компанию и то, что у власти во всех трех государствах стояли социалисты. Мусават в Баку и Дашнакцутюн в Ереване — партии левосоциалистического толка. Дашнакцутюн и ныне в Армении — главная левая оппозиционная партия. А Грузия тогда вообще назвалась… ГДР, Грузинская Демократическая Республика, готовая аббревиатура для поклонников социализма на немецкой земле!

Для того чтобы придать делу «законный вид и толк», во всех трех государствах были организованы коммунистические путчи — чтоб было кому оказывать «интернациональную помощь». Но сработал этот сценарий только в Азербайджане, где и красное вторжение потому прошло гладко и почти без потерь. В Армении дело не выгорело — коммунистический путч (так называемое майское восстание) провалился, и его руководители С. Алавердян, Б. Гарибджанян и С. Мусаэлян заплатили жизнями за эту авантюру. Идти в лоб было рискованно — стойкость армянских войск в регионе была хорошо известна еще с Первой мировой войны. Из числа армянских офицеров того времени вышли, между прочим, начдив легендарной Железной дивизии Гайк Бжижкянц и будущий прославленный маршал Иван Христофорович Баграмян.

И большевики сделали «ход конем» — привлекли к акции по ликвидации армянской самостоятельности своего союзника — лидера турецких националистов Кемаля Ататюрка. Кемалистские войска, воевавшие тогда с Антантой, были вооружены при содействии Советской России, в их рядах находились десятки красных инструкторов, начальником штаба у тогдашнего турецкого главнокомандующего И. Иненю состоял известный красный военачальник, будущий герой войны в Испании мадьяр Матэ Залка. При этом большевики смотрели сквозь пальцы на истребление Ататюрком… турецких коммунистов! Турецкий генерал К. Карабекир нанес удар в тыл Армении, истребив при этом более полумиллиона армян, что сразу поставило Армению на грань катастрофы. И… дало возможность 11–й армии вступить на армянскую землю в качестве «освободителя». В награду за содействие в пользу Турции были отторгнуты от Армении Карсский, Сурмалинский, Ванандский и Араратский районы. А в пользу Азербайджана — Нахичевань и Нагорный Карабах: вот когда были заложены зерна нынешней трагедии.

Что касается Грузии, то тут обошлось без фиговых листочков — была совершена прямая агрессия, причем грузинские вооруженные силы оказывали сопротивление красным вплоть до 1924 года. И ломали это сопротивление мерами самыми чудовищными: в ходе так называемого очищения от дворянства людей свозили на станции Телави и Зестафони и там… сжигали в вагонах, перед этим иногда расстреливали из пулеметов, а иногда палили и живьем. Дворян среди погибших было не более десяти процентов… Но это лучше не комментировать. Одним из руководителей этой акции геноцида был молодой тогда Лаврентий Берия — именно отсюда начнется его путь наверх.

По такому же сценарию годом раньше красные уничтожили независимость Хорезма и Бухарского эмирата в Средней Азии. Об участи Хивы мы уже рассказали в предыдущей главе.

Повод для нападения на нее уже знаком. Видите ли, там дают приют белогвардейцам — бежавшим от красных оренбургским казакам. В Бухарском же эмирате белых почти не было, и пришлось прибегать к азербайджанскому сценарию — организовывать путч, так называемое восстание Колесова в 1919 году. А когда оно провалилось, принеся тысячи жертв, можно было под этим предлогом вводить в эмират войска под командованием М. Фрунзе, брать штурмом Бухару (взятие которой ознаменовалось беспрецедентным четырехдневным грабежом и даже работорговлей) и представлять все свершившееся народной революцией.

Кстати, жестокой платой за все эти художества стал небывалый всплеск повстанческого движения, известного как басмачество. Это движение существовало в Средней Азии еще с 1916 года, со времен среднеазиатского восстания против царизма. Октябрьский переворот внес определенные колебания в ряды повстанцев: одни (как, например, Амангельды Иманов) примкнули к большевикам, другие (как кокандский курбаши Иргаш) выступили против них.

Не все, однако, знают, что к середине 1919 года наметилась тенденция к определенному примирению лидеров басмачества с Советами. Именно в это время с Фрунзе заключают соглашения политическая организация казахских басмачей — Алаш Орда и так называемый амир Лашкор–баши (верховный начальник) туркестанских басмачей Мадамин–бек. Захват Хорезма и Бухары похоронил все соглашения и дал начало новому, самому кровавому витку противостояния, продолжавшемуся до 30–х годов и сократившему население Средней Азии почти наполовину.

По такому же сценарию большевики собирались действовать в Прибалтике. Уже после провозглашения независимости стран Балтии Красная Армия дважды вторгалась в Эстонию под аккомпанемент ленинского приказа: «Вступить в Эстонию и расстрелять в назидание не менее 100 тысяч помещиков, буржуа, священников и так далее». Однако в так называемой Освободительной войне прибалты отстояли свою независимость. Кстати, параллельно латыши под Ригой отбивались от… белогвардейских войск князя Бермонт–Авалова. Позднее, как известно, такую же попытку коммунисты предприняли и против Польши — с аналогичным, но еще более катастрофическим для себя результатом.

Но все это — факты более или менее известные. А вот — почти неизвестные. 17–18 мая 1920 года красная Каспийская флотилия под командованием Ф. Раскольникова провела так называемую Энзелийскую операцию. Суть ее в следующем. В иранском порту Энзели (на южном берегу Каспия) нашли приют двадцать три корабля, на которых эвакуировались из Красноводска белогвардейцы и гражданское население. Город охраняла 51–я английская пехотная дивизия. И вот к городу подходит красная флотилия, и ее командование предъявляет ультиматум: сдать город и корабли без сопротивления. Получив отказ, красные бомбардируют Энзели с моря, высаживают десант, опрокидывают английскую пехоту, берут в плен британского коммодора Фрайзера (по иронии судьбы, в 1941–1945 годах именно он в чине адмирала командовал союзными конвоями в Мурманск), захватывают корабли и принуждают англичан и белогвардейцев очистить город. После чего создается Персидская Красная армия под командованием М. Гикало и С. Орджоникидзе; срочно лепится Иранская компартия (на базе националистической партии «Адалет»), где вся руководящая головка даже не знала персидского языка, и начинаются казуистические аппаратные игры вокруг антианглийских повстанцев Северного Ирана — дженгелийцев (буквально — лесовиков), которые прошли путь от «борцов за советскую власть» до «бандитов» (причем сами дженгелийцы во главе со своим вождем Кучек–ханом об этом и не подозревали!). Была провозглашена Советская республика Гилян; наконец новоиспеченная Персидская Красная армия попыталась (правда, неудачно) штурмовать… Тегеран (так называемая Мазендаранская операция). При этом одновременно шли переговоры с… шахом (вот где класс цинизма!), а все художества Раскольникова, Орджоникидзе и К списали на… суверенный Азербайджан. И между прочим, флотилия Раскольникова воевала под азербайджанским флагом. Так сказать, агрессия Баку при малом нейтралитете Москвы…

Каково?.. В чисто военном отношении это одна из самых блестящих удач Красной Армии. И то, что она практически неизвестна (ее никогда не афишировали), объясняется двояко. С одной стороны, Ф. Раскольников, а также командир десантников начдив Кожинов в 30–е годы стали «врагами народа». Но с другой стороны, и, по–моему, это главное — руководители ВКП(б не могли не понимать, что геройствовали Раскольников и Кожинов на территории сопредельного суверенного государства, то есть совершили, по сути, акт агрессии.

Конечно, большевики с их теорией мировой революции не придавали большого значения таким «пустякам», как чужой суверенитет — они же не завоевывают, а только «раздувают пожар моровой». С этой точки зрения чем Энзели хуже Еревана, Тбилиси или, скажем, Варшавы? Но поскольку Иран в дальнейшем остался суверенным и с ним, хочешь не хочешь, приходилось иметь отношения, вспоминать о лихом энзелийском налете стало как‑то неудобно.

К слову сказать, провалившаяся авантюра в Северном Иране (персидские «красноармейцы» покинули Иран в 1922 году, предварительно восстановив против себя практически все местное население) была не единственной на Среднем Востоке. В те же 1920–1922 годы ашхабадские большевики (при полном одобрении центра) «раздували пожар» вокруг курдского курбаши Ходоу Сардара в Хорасане (Восточный Иран), чем спровоцировали там кровавую резню (а потом сами же сдали Ходоу шаху!). А в Афганистане на поддержку дружественного Москве эмира Амануллы в это же время появляется «ограниченный контингент» (вот когда уже успели!) под командованием комбрига Примакова. Результат получился, однако, не вполне адекватный: Аманулла вынужден был бежать в СССР (и его сын потом пополнил ГУЛАГ), а в Кабуле на трон сел таджикский басмаческий вождь Бача–и-Сакао (на два года; потом ему отрежут голову пуштуны). А в Иране хоть англичан и не потеснили, но к власти после всех описанных передряг прорвался (опираясь на казаков–эмигрантов) Реза–шах — будущий большой поклонник идей Третьего рейха. Так сказать, не только «владычице морей», но и самим себе нагадили. Что ж, Восток — дело тонкое…

Среди всей этой череды пограничных конфликтов и вторжений особое место занимают события на китайской и монгольской границах. Для нас они важны вдвойне, ибо судьбы уральского казачества, прослеженные в предыдущей главе, находят здесь свое завершение.

Китай и Монголия встретили российские события, находясь в достаточно сложном положении. В 1911 году оба государства пережили революции, результатом которых стало: в Монголии — восстановление независимости в виде теократической монархии Богдо–гэгена, в Китае — свержение маньчжурской императорской династии Цинь и провозглашение республики. Однако демократия в Китае была слаба и не смогла полностью контролировать ситуацию в стране, в результате чего власть на севере страны, в том числе и вдоль границы, оказалась в руках многочисленных военных хунт, постоянно соперничающих между собой и враждующих с Монголией. В общем, обстановка для любой смуты была прямо‑таки идеальная. И результаты не замедлили сказаться.

Взаимоотношения большевиков с китайской военщиной и вообще с китайскими вооруженными структурами — тема особая. Еще в 1918 году лидер владивостокских большевиков Н. Суханов пользовался финансовой и военной поддержкой главаря китайской мафии Гай–сэна в борьбе с Антантой. Об этом довольно откровенно рассказано в снятом в 80–е годы художественном фильме «Владивосток, год 1918–й». О тесных контактах Сергея Лазо с китайскими пограничными генералами в период борьбы с Семеновым вспоминала жена Лазо Ольга.

Между прочим, у Семенова не менее четверти личного состава его войска составляли китайцы. Об участии хунхузов — китайских бандитов — в красном партизанском движении прямо упоминается в фадеевском «Разгроме».

Наконец, вот один безусловно частный, но чрезвычайно характерный факт. Зимой 1920 года, уходя из пограничного с Китаем города Троицкосавска (ныне — Кяхта), так называемый добровольческий отряд семеновцев устроил в городе дикую резню. Спасая население городка, пограничный (белый!) комиссар Хитрово призвал на помощь… китайские регулярные войска, которые вступили в Троицкосавск, выбили оттуда семеновцев, навели порядок и… сдали город красным. В числе тех, кто «сделал гони» от большевиков, был и сам Хитрово, который уехал в Ургу (ныне — Улан–Батор), где и был спустя полгода расстрелян бароном Унгерном — бывшим семеновцем. Расстрелян за то, что позвал на помощь китайцев и фактически посодействовал большевикам.

А вот еще весьма характерный факт. В 1920 году власти Монголии, опасаясь русского проникновения, предпочли капитулировать перед китайцами, но те повели себя вызывающе, демонстративно попирая национальное достоинство монголов. Например, арестовали Богдо–гэгена: историю его освобождения мы уже описывали в предыдущих главах. Это толкнуло монголов на сопротивление, и в эту минуту под стенами Урги появился барон Унгерн во главе своей азиатской дивизии. Барон был воспринят в Монголии как освободитель и «восстановитель государства» — такой официальный титул был ему присвоен. Урга была взята — со страшной резней китайцев, евреев, да и многих русских — и китайские войска отступили на север, к российской границе. В местечке Кяхтинский Маймаиен (монгольский город Алтын–Булак) разъяренные китайские солдаты выместили свою ярость на беженцах из России, убив свыше трехсот человек.

И что же советские власти? Они посмотрели на это сквозь пальцы и пропустили через свою территорию командный состав группировки и часть беженцев (через Читу в Маньчжурию). Солдаты же и большинство беженцев были предоставлены сами себе и рванули обратно на Ургу — это был, безусловно, акт отчаяния, — где на подступах к монгольской столице, близ местечка Цаган–Цэген, были на голову разгромлены войсками Унгерна. Цаган–Цэгенская битва — едва ли не самая крупная за всю историю Монголии, начиная с XVIII века и по наши дни.

Сказанное отнюдь не означает полной идиллии между Советской властью и китайскими «гориллами». Когда под предлогом отражения нападения Унгерна на советскую территорию в Монголию вступили части Красной Армии, сибирских партизан и так называемые красномонгольские отряды Сухэ–Батора, на семьдесят процентов укомплектованные бурятами и калмыками, в Китае воцарилась явная нервозность. Ведь верховный маньчжурский «пиночет» Чжан Цзо–лин сам намеревался сделать то же самое. И тем не менее конфликта не произошло. Ссора с тем же Чжан Цзо–лином разразилась позднее — в 1929 году из‑за Китайско–Восточной железной дороги, но это уже новая страница истории. Применительно же к описываемому периоду определенный альянс «красные — северные китайские генералы» достаточно явственен. Как и довольно явное противостояние тех же северных генералов белогвардейцам, не случайно после краха Азиатской дивизии Унгерна китайцы охотились за ее военнослужащими как за дикими зверями.

К слову сказать, советизация Монголии — явление абсолютно того же порядка, что и нападение на Кавказ или Бухару. Известно, что монгольские революционеры были либо либерал–националистами, либо (как Сухэ–Батор) — мистиками–буддистами. Сухэ–Батор искренне считал, что воюет за Шамбалу, и не стеснялся прибегать к человеческим жертвоприношениям. Почти все революционеры после победы так называемой народной революции (читай — хорошо организованной красной интервенции, где красномонголы сыграли роль легитимного прикрытия) оказались абсолютно не нужны реальным хозяевам Монголии — командарму Щетинкину и начальнику ОГПУ Монголии (!) Блюмкину. Да–да, тому самому, что 6 июля 1918 года убил германского посла Мирбаха, а в 1924 году организовал убийство в тюрьме Бориса Савинкова. И потому жизнь многих из них (весьма вовремя) оборвалась почти синхронно — в 1922–23 годах. Либо от яда, как Сухэ–Батора, либо от «случайной пули», как народного героя Монголии князя Хатан–батор–Максаржава, либо просто у «стенки», как многих остальных. И у власти оказался просоветский ставленник Чойбалсан.

Но вернемся к Китаю. Самое потрясающее во всей весьма темной истории советско–китайских взаимоотношений тех лет — это факт совместных расправ красных и китайской военщины над осевшими вдоль границы белогвардейцами. Таких фактов чрезвычайно много, и все они проходили примерно по одному сценарию: по тайному соглашению китайцы внезапно открывают границу, в образовавшуюся брешь входят красные части и обрушиваются на ничего не подозревающих белых. Иногда в резне принимают участие и китайские солдаты. Потом красные благополучно возвращаются домой. Наиболее известная и трагическая история такого рода — это, безусловно, агония Оренбургской армии.

Как мы уже рассказывали, оренбургские казаки Дутова и присоединившиеся к ним в Семиречье сибирские казаки Анненкова в начале 1920 года прорвались в китайскую провинцию Синьцзян, где были интернированы в городе Чугучак. Там был построен лагерь. В 1921 году Дутов был убит чекистом–диверсантом Касымханом Чадьяровым. Об этом — снятый в 70–е годы художественный фильм «Конец атамана». От себя добавлю: Дутов — пожалуй, первая жертва чекистского террора за рубежом, потом за ним последуют многие. Вскоре уехал в Россию и был там расстрелян Анненков, и командование Оренбургской армией перешло к генералу Бакичу.

Голод свирепствовал в Чугучакском лагере. Умерли сотни людей, но уральцы и сибиряки держались. И даже получали пополнение — в 1921 году в Чугучак прибыли крестьяне–повстанцы из‑под Омска, разбитые красными карателями, но не покоренные. Это событие, однако, стало роковым. Китайские власти в очередной раз сговорились с красными и открыли границу для расправы с Оренбургской армией. Бакич буквально за считанные часы до начала акции узнал о ней и принял героическое решение. Моментально подняв весь лагерь (почти без оружия, без подвод, с женами и детьми), запалив Чугучак, генерал повел людей через джунгарские степи на восток. А через четыре часа после ухода Бакича красные ворвались в город!

Третья часть оренбуржцев погибла в этом страшном пути — уже котором в жизни! — от голода. Воистину это были годы самых жутких испытаний для уральского и сибирского казачества за всю их историю. Но оренбуржцы выдержали их и на сей раз. И, подойдя к пограничному с Монголией городу Шара–Сумэ, взяли его штурмом после трехнедельной осады. Взяли почти голыми руками — оружия почти не было — в бою с хорошо вооруженными китайскими пограничниками. Взяли для того, чтобы снова сотнями погибать от голода. Питались собаками и кошками — другой поживы не было. И надеялись на спасение — ведь пробились же полугодом раньше на запад Монголии с Алтая казаки–енисейцы под командованием атамана Кайгородова! Увы, судьба послала оренбуржцам не спасение, но гибель — на сей раз окончательную.

Осенью 1921 года смерть надвинулась на пришедших в монгольские степи оренбуржцев из Урги, где уже укрепились красные. Теперь уходить было некуда. На север путь был закрыт (Кайгородов прорвался‑таки с отрядом снова на Алтай, но лишь для того, чтобы там погибнуть). С востока наступали большевики, с юга — красноголовы под командованием Хатан–батор–Максаржава и «красного буддийского ламы» Хас–батора (да, был и такой тогда в Монголии), а на западе, на монголо–китайской границе, оренбуржцев неумолимо встретили бы вооруженные пикеты китайских солдат. Пространство жизни для армии Бакича сузилось до предела — кругом была смерть.

И последние бойцы урало–сибирского сопротивления приняли этот последний в своей жизни бой. Дрались отчаянно, яростно — в одном из боев погиб Хас–батор. Гибли от голода, холода, болезней и пуль, но не сдавались. Защищали уже не Родину, которую потеряли; не дом, который давно разорен; не жен и детей — они почти все уже полегли в монгольских и джунгарских степях. А что же тогда? Наверное, просто знали, что пощады от красных не будет. А может, гордая слава уральского казачества требовала, чтоб, как в песне «Врагу не сдается наш гордый…».

Но всему приходит конец. И когда кончились патроны, когда сопротивление стало абсолютно бесполезным — наступил последний, заключительный акт трагедии. Остатки Оренбургской армии складывали оружие на фоне картины, вызывающей евангельские ассоциации. По заснеженной монгольской степи навстречу красным пулеметам шел во главе своих повидавших все виды смерти воинов генерал Бакич с деревянным крестом в руке. Воистину, это был последний, крестный путь, ибо всех их ждал или расстрел (как самого Бакича), или ГУЛАГ. И они шли на свою Голгофу — казаки, крестьяне, офицеры белых армий и командиры повстанческих отрядов. Вечность уравнивает всех.

А мы в очередной раз вспомним, что произошло это не на русской земле (что еще как‑то можно было бы понять), а далеко за ее пределами. В забытых Богом степях Центральной Азии, куда занесло «цаган–орос» и «улан–орос» (по–монгольски — белых и красных русских), коим и родной земли оказалось мало для взаимного истребления.

Андреевский флаг над Камой

Матросы и революция… Само это сочетание стало неразделимым. Действия лихой братвы на фронтах гражданской войны в рядах Красной Армии многократно описаны. Ранее они однозначно трактовались как подвиги. Ныне наблюдается тенденция столь же однозначно трактовать их как злодейства. Образ матроса Железняка стал, если хотите, символом нового мира. (Правда, именно образ из песни, а не сам реальный А. Железняков — последний вряд ли годится на роль «идола»). И со школьных лет мы привыкли повторять романтические строки Николая Тихонова о революционных матросах–балтийцах (мы были убеждены, что это именно о них): «Гвозди бы делать из этих людей — крепче бы не было в мире гвоздей».

Увы, и здесь нас ждут неожиданные открытия. Начнем со стихотворения, из которого взяты упомянутые строки. Мне кажется, никто не взял на себя труда внимательно прочесть весь его текст. А зря! Даже при первом, самом беглом знакомстве с ним возникают, мягко говоря, недоуменные вопросы. Вот более полный текст Н. Тихонова:

Спокойно трубку докурил до конца,

Спокойно улыбку стер с лица.

«Команда, во фронт!

Офицеры, вперед!»

Сухими шагами командир идет.

И слова равняются в полный рост:

«С якоря в восемь. Курс — ост.

У кого жена, дети, брат, —

Пишите: мы не придем назад.

Зато будет знатный «кегельбан».

И старший в ответ: «Есть, капитан!»

А самый дерзкий и молодой

Смотрел на солнце над водой.

«Не все ли равно, — сказал он, — где?

Еще спокойней лежать в воде».

Адмиральским ушам простукал рассвет.

«Приказ исполнен. Спасенных нет».

Гвозди бы делать из этих людей —

Крепче бы не было в мире гвоздей.

Ключевые, на мой взгляд, слова в «Балладе о гвоздях» Н. Тихонова позволяют восстановить истинных героев стихотворения. В самом деле, какие еще офицеры в Красном Флоте? В Красной Армии в те годы само слово «офицер» было почти ругательством, синонимом слова «белогвардеец». Можно ли представить матроса Железняка играющим в кегли? Да он, скорее всего, не знал вообще, что это такое. Наконец, что за адмирал? Как известно, генералы и адмиралы в Красной Армии появились только перед Великой Отечественной войной. Так о ком Тихонов писал свою балладу?

Получается, что не о «братве» — хотя бы потому, что фигурируют здесь «офицеры». Тогда о ком? Между прочим, стихотворение входит в цикл «Брага», датированный 1921–1924 годами. Неужели о «них», о классовых врагах? Белые офицеры вроде бы исключаются. Сам‑то Тихонов воевал в 7–й армии (красной) против Юденича. Тогда остается единственный ответ: речь идет о царском флоте времен первой мировой войны. Скорее всего, Н. Тихонов имел в виду конкретный подвиг русских эсминцев в водах Балтики в 1915 году. Но тогда ситуация обретает еще большую пикантность, ибо «адмирал», которому единственно мог «отстучать рассвет» в те дни, носил конкретное имя — Александр Васильевич Колчак…

Мы специально привели столь пространственный пример для того, чтобы показать, как стереотип может заслонить совершенно очевидные факты.

Да, из русских моряков действительно можно было «делать гвозди» — их стойкость и мужество вошли в легенду. Во всех войнах России — от Петра и до Первой мировой войны — люди под Андреевским флагом стояли насмерть. И не только на море — морские пехотинцы России выбивали французов из Неаполя и Рима в войне 1799 года, на Бородинском поле покрыл себя славой гвардейский морской экипаж. Тот самый, что 14 декабря 1825 года выйдет на Сенатскую площадь. На флоте существовали настоящие офицерские династии, представители которых служили России поколениями — от прадедов до правнуков. Как, например, Римские–Корсаковы. Из этой семьи, кстати, вышел и великий композитор Николай Андреевич Римский–Корсаков, также начинавший морским офицером. Члены династий служили честно всегда — начиная с гардемарина и кончая подчас адмиралом (такой путь прошел и А. Колчак). И что важно: между матросами и офицерством не было китайской стены в плане социальном. Многие выдающиеся деятели русского флота вышли из нижних чинов. Как, к примеру, герой обороны Порт–Артура Степан Осипович Макаров.

Уважение и страх, который внушали за рубежом эти люди, лучше всего иллюстрирует следующий эпизод. За несколько лет до рокового 1914 года русская эскадра шла через Адриатику, мимо хорватского берега (тогда — территория Австро–Венгрии). Дело было после резкого ухудшения отношений Вены и Петербурга. Причина его — захват Австрией Боснии и Герцоговины. Австрийские корабли демонстративно не ответили русским на приветствие. И тогда… Взбешенный русский командир приказал зарядить орудия боевыми. Перепуганные австрийцы немедленно отсалютовали русскому флагу. Спустя некоторое время австрийский командир, оправдываясь в Вене за свое малодушное поведение, сказал: «Но ведь это же был русский флот!» Вряд ли тут требуется комментарий.

Трагедия русского флота в 1917 году началась даже не в октябре, а в феврале. Свержение царя стало щелчком спускового механизма, выпустившего из бутылки джинна темных инстинктов «братвы». Убийства офицеров — зверские, зачастую массовые — как в Кронштадте, Хельсинки, Севастополе — стали обычным явлением. На своих кораблях, в замкнутом пространстве, офицерство было практически обречено. Большевики впоследствии — примерно к лету 1917 года — подметили, что эта страшная сила им явно на руку, и стали покровительствовать «братве» и льстить ей. «Краса и гордость революции» — это ведь Л. Троцкий сказал о матросах; впрочем, это не помешает В. Ленину и тому же Л. Троцкому утопить «братву» в чудовищной крови при подавлении восставшего Кронштадта.

И вот что показательно. Реакцией лучшей части офицерства — и офицеров, и рядовых моряков — стало не бегство, вполне уместное в данных условиях, и не попытки мстить, тоже по–человечески вполне объяснимые. Эти «железные люди» предпочли остаться на своих местах, сохранить верность присяге — не правительству (правительства меняются, как перчатки), но Родине — и продолжать в невозможных условиях защищать свои рубежи. Малоизвестный факт: буквально в считанные недели до октябрьского переворота германский «флот открытого моря» двинулся на Питер. И балтийцы в условиях надвигающейся политической катастрофы, не получая приказов, по сути дела брошенные и преданные всеми, на свой страх и риск, ведомые только офицерами, вышли навстречу врагу, приняли бой у Моонзундских островов в Эстонии и… наголову разбили немцев, потопив у них восемнадцать кораблей и потеряв только один! Германский флот был отброшен от акватории Петрограда, и город был спасен. Воистину прав Н. Тихонов.

И здесь мы подходим к самому важному. Гражданская война расколола флот, как и все общество. Далеко не все моряки готовы были подписаться под словами большевика Годуна из лавреневской пьесы «Разлом»: «Срывают Андреевский флаг — триста лет нас на нем распинали!» Находились (и тогда находились) люди, подобные Берсеневу из того же «Разлома», не желавшие уходить с капитанского мостика; люди, предпочитавшие служить России при любых политических пертурбациях. Таким был, к примеру, адмирал Щастный, который с огромными трудностями вывел из блокированного немцами Хельсинки Балтийский флот и привел его в Кронштадт зимой 1917–1918 годов. Это — так называемый Ледовый переход. Большевики его в благодарность… расстреляли: видите ли, адмирал «совершил свой подвиг для саморекламы». Так сказал на суде над Щастным Л. Троцкий. Пикантная подробность: в это время на очень короткий период в Советской России была отменена смертная казнь, и по этому поводу официальному обвинителю — им был Крыленко — один из членов суда задал недоуменный вопрос. Крыленко, не моргнув, ответил: «А мы не казним — мы расстреливаем!» Что называется, тонкая марксистская диалектика…

Подобный урок не прошел даром. И люди, сохранившие верность Андреевскому флагу, оказались по ту сторону баррикады. То есть — у белых.

О том, что у белого движения были свои военно–морские силы, в общем‑то известно. Да и публикации на эту тему появлялись еще в перестроечные времена. Именно белые моряки осуществили беспримерные по экстремальности эвакуации войск А. Деникина из Новороссийска, П. Врангеля из Севастополя, сибирских белогвардейцев из Владивостока. Вывезли, заметим, вместе с огромными массами гражданского населения — из Крыма, например, было эвакуировано в считанные дни около полумиллиона человек! Уже одно это заставляет внимательнее присмотреться к морякам–белогвардейцам.

Но есть один факт, почти ни разу не выделенный в общей картине гражданской войны. Речь идет об одном эпизоде, когда белые и красные моряки скрестили оружие в прямом столкновении. Произошло это в 1918–1919 годах на… Урале. Да, именно наш сухопутный край стал местом единственного за всю войну военно–морского противостояния. Вернее, военно–речного, ибо полем, точнее, акваторией боя, стала река Кама.

Летом 1918 года после памятного восстания рабочих в Ижевске и Воткинске Западный Урал стал ареной ожесточенных сражений. И здесь борьба за Каму приобрела чрезвычайное значение, в связи с чем обе противоборствующие стороны создали свою Камскую флотилию. Во главе белой флотилии стоял адмирал Георгий Старк — весьма известная во флотских кругах фигура, предшественник С. Макарова на посту командующего Порт–Артурской эскадрой. Он же станет впоследствии последним командующим белого Тихоокеанского флота и проведет заключительную грандиозную эвакуацию русских в Китай, Вьетнам и на Филиппины.

А противник у него был тоже весьма колоритный. Это Федор Раскольников, профессиональный «морской волк», тоже из породы «Людей–гвоздей». Доверенное лицо Ленина. Именно ему вождь революции поручит секретную миссию по уничтожению Черноморского флота в Новороссийске весной 1918 года. Впереди у него — оборона Астрахани от восставших казаков атамана Драценко, Энзелийская операция, о которой мы рассказывали в предыдущей главе, затем — годы дипломатической работы. Но самым сокрушительным будет его финал. В 1939 году Ф. Раскольников порвет с Советской властью и из парижского далека напишет свое знаменитое обличительное письмо Сталину, после чего… скоропостижно умрет от «менингита». На самом деле сталинские диверсанты просто выбросят его в окно с четвертого этажа.

Борьба за Каму двух Камских флотилий — одна под красным, другая — под Андреевским флагом — продолжалась в течение всего 1918 и первой половины 1919 года с переменным успехом. Наиболее известная удачная акция Раскольникова — захват и освобождение так называемой баржи смерти. Плавучего концлагеря, на котором содержались пленные коммунисты и красноармейцы: их постепенно расстреливали — типичная форма расправы в те годы, практикуемая всеми воюющими сторонами. Определенную роль красная Камская флотилия сыграла и в наступлении 2–й армии красных (командующий — командарм В. Шорин) на пермском направлении летом 1919 года. Но и белая Камская флотилия провела ряд успешных операций, парализуя пути сообщений красных и сыграв значительную роль в сокрушительном поражении 3–й Красной армии (командующий — командарм М. Лашевич) под Пермью. Кульминация камских сражений — лобовое столкновение кораблей обеих флотилий у деревни Пьяный Бор 1 октября 1918 года; в этом бою белогвардейцы потопили раскольниковский флагман «Ваня–коммунист», при этом погиб комиссар красной флотилии В. Маркин.

Моряки Старка воевали не только на Каме. Они действовали на реках Белой и Волге, участвовали в обороне городов Казани и Уфы, доставляли грузы и боеприпасы в осажденный Ижевск, осуществляли курьерские функции в разных районах Волго–Камского междуречья (В. Молчанов, будущий колчаковский начдив и последний белый командир 1922 года, вспоминал, что ряд гарнизонов на стыке рек Волги и Камы сообщались между собой и с главными силами колчаковцев только при посредничестве Камской флотилии), производили основную часть внутренних перевозок в речном бассейне, прилегающем к театру военных действий на Урале и в Поволжье.

Однако, справедливости ради, надо отметить, что роль белой Камской флотилии в описываемых событиях могла быть гораздо более активной. «Старковцы», к примеру, не оказали помощь истекающему кровью Ижевску, да и их роль в обороне Казани была довольно скромной. Вообще создается впечатление, что общий настрой у моряков Старка был явно на оборону (и, как следствие, на сдачу красным наступательной инициативы). Это, по–моему, идет от личных качеств белого адмирала. Г. Старк предшественник С. Макарова на посту командующего Порт–Артурской эскадрой в годы русско–японской войны, и на Желтом море проявил себя в качестве инициативного флотоводца, не удалось ему это и на Каме. «Раскольниковцы», безусловно, действовали, не в пример ему, более дерзко и агрессивно. Вот весьма характерный пример. В ноябре 1918 года красная канонерка под командованием капитана Н. Турушева конвоировала транспортные суда с десантом. Этот эскорт попал в засаду «старковцев». И капитан Турушев принял неравный бой; принял и… вышел из боя после того, как десантная пехота успела высадиться на берег и спастись, при этом красная канонерка уцелела! Правда, ее экипаж был почти полностью выбит, а сам Турушев получил несколько тяжелых ранений и лишился зрения, но факт остается фактом: красный корабль вступил в бой с превосходящими силами белой флотилии и не был потоплен. Это — не просто подвиг командира: это, если хотите — почерк людей Раскольникова.

Трагический финал для флотилии Старка наступил в июле 1919 года, после взятия Перми 51–й дивизией В. Блюхера. Корабли под Андреевским флагом, отбиваясь от наседающих красных, отступали вверх по Каме вплоть до порта Левшино в устье реки Чусовой, у ее впадения в Каму. Дальше пути не было — Чусовая не судоходна. И уральские моряки — так их можно назвать, потому что все военнослужащие Камской флотилии в годы Первой мировой войны служили на Балтике или на Черном море — приняли решение, как ранее их предки в Севастополе или товарищи по оружию в Порт–Артуре. Они взорвали и сожгли свои канонерки и мониторы, транспорты и баржи, затопили остатки флотилии на левшинском фарватере, перекрыв путь флотилии Ф. Раскольникова, и с оружием в руках, под Андреевским флагом, выступили на фронт. Их дальнейший путь проляжет через все перипетии гражданской войны на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке — вплоть до 1922 года, когда все уцелевшие из них снова поднимутся на палубы кораблей. На сей раз на Тихом океане, под командой все того же адмирала Старка. А многие из уральских моряков примут свой последний бой… в 1923 году, участвуя в Охотско–Аянской экспедиции генерала А. Пепеляева на якутское побережье Охотского моря. Из этой экспедиции никому не суждено было вернуться — прямо как в балладе Тихонова!

Об уральских моряках сейчас почти никто не помнит. Земля и вода сомкнулись над головами офицеров и матросов маленького уральского флота. В устье Чусовой нашли свое упокоение их боевые корабли, так и не спустившие Андреевского флага. Нет в Левшино памятника затопленным кораблям, такого, как, например, в Севастополе. Но нам, из 90–х годов XX века оглядывающим его начало, стоит вспомнить, что «человек с ружьем» в матросской форме в те годы — это не только «братва», не только пресловутый матрос Железняк. Это еще и Андреевский флаг над Камой.

Рабочие против «рабоче–крестьянской» власти

В истории гражданской войны в России есть один весьма болезненный вопрос, из‑за своей щекотливости все предыдущие годы окутанный абсолютным мраком. Степень закрытости этого вопроса беспрецедентна даже для советской историографии, всегда строго дозировавшей информацию о «времени оном». Это вопрос о роли рабочего класса в событиях тех дней.

Как вы сразу же можете догадаться, вопрос сей необычайно неприятен для марксистско–ленинского истэблишмента. Ведь постулат о том, что у нас была социалистическая революция в виде диктатуры пролетариата (как гегемона всего движения) — святая святых всей исторической теории коммунизма, не подлежащий даже обсуждению. Поэтому всякие разговоры на тему «А как это было на самом деле?» были смерти подобны для любого исследователя. Между тем сохранить желаемую идеологическую девственность можно было, лишь игнорируя факты, лежащие, что называется, на поверхности.

Прежде всего стоит задуматься вот о чем. Численность рабочего класса в России на начало XX века едва дотягивала до пяти процентов от общей массы населения. Понятно, что при такой раскладке ни о каком гегемоне и тем более о пролетарской революции речи быть не могло. Именно поэтому русские социал–демократы (так называемые меньшевики) вполне обоснованно заявляли: «В России нет условий для классической революции «по Марксу». Кстати, сам Маркс об этом писал. В силу местных особенностей здесь можно и нужно начинать с решения буржуазно–демократических задач.

И Ленин яростно спорил с этими доводами, хотя, безусловно, понимал их правоту. После октября 1917 года он неоднократно констатировал, что как минимум до весны 1918 года у нас не было социалистического преобразования — все сплошь буржуазные! Но сказать об этом открыто, скажем, в 1905 году — сами понимаете… И на страницах своего фундаментального труда «Развитие капитализма в России» Ильич старается доказать недоказуемое — создать видимость того, что в России стремительно растет пролетариат. В основном он делает это на сельском материале, то есть совершает легкую подмену — выдает за пролетариат сельскую бедноту, совершенно иную социальную группу.

Истина же была посередине мнений спорящих. В результате реформ Витте — Столыпина, вследствие стремительной индустриализации России (как тогда говорили, «Манчестер ворвался в Царьград»), численность рабочих действительно увеличивалась — не так стремительно, как хотелось Ленину, но процесс все‑таки шел. Иначе и быть не могло — индустриальный рывок России в начале века был ошеломляющим. Достаточно вспомнить слова французского эксперта Эдмона Тэри о том, что «Россия движется вперед в геометрической прогрессии: если так пойдет и дальше — через 20 лет эта страна станет экономическим гигантом и будет доминировать над Европой и миром». (Увы, судьба сулила нам иное…)

Но здесь есть и еще одно «но». Говоря о численности рабочего класса в России, надо учитывать его региональную неравномерность в смысле процентного соотношения на душу населения. Пять процентов — это среднестатистический уровень. Можно назвать регионы, где эта цифра была на несколько порядков выше. Это, в первую очередь, наш родной край — Урал, который вообще формировался с петровских (как минимум) времен как промышленный форпост России со всеми вытекающими отсюда демографическими последствиями. На Урале рабочие преобладали не только до начала реформ Витте — Столыпина, но и до отмены крепостного права в 1861 году.

Правда, это не был пролетариат, а так называемые приписные — социальная группа, не имеющая аналогов в других социальных системах: своего рода промышленные крепостные (худшая форма крепостничества, по Мамину–Сибиряку). И все же это — прямые предки промышленного пролетариата. Любопытно, что после 1861 года, когда отжившая система «приписки» (так и хочется сказать «прописки») была упразднена, появилась теоретическая возможность превратить «приписных» в крестьян или мелких мастеровых — на этом, в частности, энергично настаивал Мамин–Сибиряк. Примыкавший по своим взглядам к народникам, писатель считал, что только таким путем можно избежать формирования на Урале настоящего пролетариата, и как следствие — возможности возникновения марксистской модели социального развития (что Мамину–Сибиряку представлялось катастрофой). Однако маминская идея — насаждать на Урале кустарные промыслы взамен крупной промышленности — была отвергнута самой логикой многолетнего развития края как одного из главных промышленных центров России. Ведь большинство крупных и средних населенных пунктов Урала так и назывались — «заводы» (отнюдь не города).

Естественно, что удельный вес рабочих здесь был намного выше, чем в среднем по России. И естественно, что марксистская пропаганда находила здесь отклик. Впоследствии это явилось причиной того, что край так и стали называть — Красный Урал (подразумевая сильное влияние большевиков), и именно поэтому так не хотел в 1918 году ехать сюда Николай II. По воспоминаниям очевидцев, он говорил: «Куда угодно, только не на Урал… Судя по имеющимся сведениям, Урал сильно настроен против меня». Как в воду глядел…

Но вот тут‑то при детальном рассмотрении «рабочего вопроса» как раз и начинаются неожиданности.

То, что рабочее движение в целом по России активизировалось, начиная с начала века, — общеизвестно. Но под какими лозунгами? Сперва — под чисто экономическими: 8–часовой рабочий день, повышение оплаты и безопасности труда и так далее. Чисто политические лозунги появляются не сразу: все наиболее известные всплески рабочего движения 1901–1903 годов (демонстрации в Ростове, Сормове, Петрограде) были под чисто экономическими лозунгами — это, кстати, породило течение в марксизме, известное как «экономизм». Первое чисто политическое движение именно в рабочей среде (я намеренно опускаю деятельность П. Алексеева, С. Халтурина и прочих революционеров–рабочих последней трети XIX века — они примыкали к народовольцам) — это, как ни парадоксально, зубатовщина, или «монархический социализм». Его феномен многократно описан, и я не буду повторяться.

После краха этого движения 9 января 1905 года в рабочее движение — по принципу «маятника» — проникают леворадикальные идеи. Хотя далеко не везде — показательно, что в 1905–1907 годах на Урале было, в общем, относительно спокойно и событий типа Красной Пресни здесь не наблюдалось. В целом же общая тональность политических требований рабочего движения тех лет — общедемократическая («Долой самодержавие!», «Да здравствует Республика!», «Вся власть Советам!»), но отнюдь не антибуржуазная. Мы, к примеру, ни разу не встретим лозунг «Долой финансовый капитал!», который родится спустя пятнадцать–двадцать лет совсем в другом месте. Его автором был не кто иной, как Гитлер…

И еще один любопытный момент. Мы, глядя из конца XX века в его начало и наблюдая там Обуховскую оборону 1901 года (она очень напоминала по технике выполнения первомайское побоище 1993 года в Москве), 9 января и Ленский расстрел, легко поддаемся «психологической провокации» и думаем: «Какая острота столкновений труда и капитала!» А на самом деле это было (как это ни дико звучит) нормальное состояние общества в тот весьма специфический период истории капитализма, который Ленин назвал «империализмом» (весьма произвольно, кстати) и ошибочно принял за высшую и последнюю его стадию. История XX века показала: так называемый империализм был своего рода «переходным возрастом», за которым наступила зрелость в виде последующих стадий. Характерно, что сейчас на Западе слово «капитализм», как и «пролетариат», не употребляется, говорят — «приватизм».

И кризисные явления этого переходного периода отразились — так или иначе — во всех промышленных странах мира. Раньше всех — во Франции, об этом роман Э. Золя «Жерминаль». Причем в формах гораздо более острых, чем в России. Судите сами: во время шахтерских волнений в г. Патерсон (штат Нью–Джерси, США), переросших в настоящие военные действия с применением артиллерии и огнеметов (Джон Рид написал об этом книгу «Война в Патерсоне»), погибло больше людей, чем 9 января, на Лене и на Пресне, вместе взятых. И… никакой социалистической революции в Америке! Работодатели сделали свои, весьма прагматические выводы, и родился… фордизм — система, ныне ставшая на Западе общепринятой. Нет оснований полагать, что в России это было бы иначе — если бы, конечно, не общий кризис, связанный с 1–й мировой войной, и не переплетение задач рабочего движения с целым букетом других (национальным, аграрным, общедемократическим). Но это уже специфика России.

И вот здесь‑то нас ждет самое интересное.

Как уже отмечалось выше, основная доминанта в политических требованиях рабочего класса на 1917 год — общедемократическая. Как известно, именно позиция рабочих Петрограда предотвратила коронацию Михаила Романова уже после Февральской революции. Именно рабочие наиболее активно выступали с антивоенных позиций. Общеизвестный пример — взрыв недовольства в апреле 1917 года в ответ на ноту министра иностранных дел Временного правительства П. Милюкова о необходимости войны до победного конца. С этих позиций рабочие поддержали и большевиков — вплоть до октябрьского переворота.

Эти общедемократические лозунги должны были неумолимо развести рабочее движение с новым победившим режимом — ведь там слово «демократия» едва ли не бранное! Посмотрите, кстати, полемику Ленина с К. Каутским на эту тему — весьма полезное для души и мозгов чтение. Конечно, «диктатура пролетариата» — это звучит заманчиво, привлекательно. Хотя 8–часового рабочего дня и сносной зарплаты, естественно, не заменяет.

Конечно, демагогия большевиков с их броскими лозунгами («Мировая революция!», «Кто был ничем, тот станет всем!», «Грабь награбленное!») манила, как пение мифических сирен. Но все это, так сказать, для этикетки. А что в начинке?

Почитайте статьи Ленина из тома № 36 полного собрания сочинений. Там вождь революции весьма откровенно высказывается по интересующим нас вопросам (датировка работ — с ноября 1917 года по март–июль 1918 года). Итак, слово Ильичу. «От трудовой повинности в применении к богатым власть должна будет перейти, поставить на очередь задачу применения трудовой повинности к большинству трудящихся рабочих». «Для учета производительности и для соблюдения учета необходимо устроить промышленные суды». «Подчинение, и притом беспрекословное, единоличным распоряжениям советских руководителей, диктаторов, выбранных или назначенных, снабженных диктаторскими полномочиями». «Это подчинение может принимать форму диктаторства, если нет идеальной дисциплинированности и сознательности, так или иначе, подчинение единой воле, безусловно, необходимо». «Вся наша задача партии — повести массу по пути трудовой дисциплины… и задач беспрекословного повиновения воле советского руководителя, диктатора во время работы». И т. д. и т. п.

И это диктатура пролетариата? По–моему, это диктатура над пролетариатом, причем такая, какая и не снилась ни царю, ни «проклятым капиталистам».

Кстати, насчет капитализма. Снова слово Ленину. Цитата из того же приснопамятного тридцать шестого тома. «Государственный монопольный капитализм есть полнейшая материальная подготовка социализма, есть преддверие его, есть та ступенька исторической лестницы, между которой и ступенькой, называемой социализмом, никаких промежуточных ступеней нет».

Так, пардон, за что боролись? За государственно–монополистический капитализм? Кстати, по Ленину, любая монополия есть загнивание: вот тут не ошибся Ильич — сие все мы на собственной шкуре чувствуем по сей день.

В общем, не надо быть Нострадамусом, чтобы понять: это явно не та цель, за которую боролись рабочие в Обухове, на Пресне, на Лене и на Выборгской стороне. Да и сам Ленин не строил иллюзий, говоря: «Мы знаем, как невелики в России слои передовых и сознательных рабочих». Еще бы, большинство «несознательных» заражены завиральными идеями демократии.

Гром грянул после разгона большевиками Учредительного собрания в начале 1918 года. Первыми на акцию протеста поднялись питерские рабочие. Их демонстрация будет расстреляна латышскими стрелками; количество жертв многократно превысит потери и января, и Лены. Ведь в общей сложности в ходе обоих столкновений — и в 1905–м, и в 1912–м годах погибло около трехсот человек. На могилу павших рабочих ляжет венок с надписью «Жертвам самодержцев из Смольного». И это было началом…

В предыдущих главах мы уже рассказывали об Ижевско–Воткинской рабочей дивизии — одной из лучших у… Колчака. Дивизии, воевавшей с большевиками вплоть до 1922 года — до Волочаевки — под красным знаменем, ходившей в атаку с пением «Варшавянки», дивизии, где белые солдаты называли белых офицеров «товарищи». Нонсенс? А если посмотреть более широко, хотя бы в масштабах всего Урала? Протесты — в традиционных для русского рабочего движения формах политической стачки и демонстрации — прокатились по Перми, Кунгуру, Сарапулу, Бисерти, Шайтанке и многим другим городам и весям Урала.

Были и другие формы неповиновения. Рабочие ВИЗа к моменту прихода в город белых организовали митинг под лозунгом «ВИЗ не несет ответственности за убийство в Ипатьевском доме» и впоследствии оказали немалое содействие миссии Н. Соколова. А пермские рабочие–портовики уже после окончательной победы красных отказались «раскулачить» пароходовладельца–миллионера Мешкова (о нем мы рассказывали раньше) и… избрали его свои директором. Такие акции, кстати, имели место во многих городах России: в Калуге местные рабочие так же поступили с фабрикантом А. Раковым, отцом известного советского композитора. Раков, как и Мешков, был одним из пионеров русского фордизма, то есть акционирования предприятий.

О том, что многие соединения Восточного фронта, набранные из уральских рабочих (например, в Алапаевске, Верхотурье, Егоршино), представляют из себя «материал сырой и ненадежный», сообщал в конце 1918 года Троцкому член Реввоенсовета Восточного фронта И. Смилга. А в целом по стране? Забастовки в Петрограде, Орле, Туле, Брянске, Астрахани, Киеве, Омске, Саратове, Баку, Одессе — да был ли хоть один крупный промышленный центр в России, где бы рабочие не протестовали против «диктатуры пролетариата»? И не когда‑нибудь, а в 1918–1920 годах, в то самое время, когда режим боролся за выживание.

А как же реагировали на все это большевики? Да в своем привычном стиле. «Избиение рабочих группками в 30, 40 и 60 человек имело место в Перми и Кунгуре. Обычно жертвы расстреливались, но чаще топились или рубились шашками» (из донесения английского консула Т. Эллиота). В конце 1918 года, при эвакуации Сарапула, большевики расстреляли всех заключенных местной тюрьмы (преимущественно там сидели рабочие–речники). О расстрелах, производимых карательным отрядом И. Малышева в Бисерти и Шайтанке, мы уже сообщали. Еще один английский дипломат, Д. Эльстон, сообщает: «Число зверски убитых в уральских городах неповинных граждан достигает нескольких сот». А впоследствии знаменитый русский историк С. Мельгунов, автор страшной книги «Красный террор в России», напишет: «В своей картотеке, относящейся только к 1918 году, я пытался определить социальный состав расстрелянных… Удалось получить сведения о 73 процентах погибших, из них рабочих и крестьян 33 процента». Нет слов…

А вот и кульминация антирабочего террора красных на Урале. По данным А. Деникина, число казненных рабочих в Ижевске и Воткинске достигает… восьмисот человек. Это не считая членов их семей, на которых тоже распространялись репрессии. Не удивительно, что оба завода не могли начать работу и были законсервированы до 1924 года — просто некому было работать.

Может, это только на Урале имела место такая свирепая политика по отношению к «гегемону»? Ничего подобного. Вот только голые факты: кровавое подавление петроградской забастовки 1920 года; Колпинский расстрел 1921 года; массовые расстрелы рабочих в Омске в 1920 году (перед казнью рабочих пытали); убийство нескольких сотен рабочих чекистом Панкратовым в концлагере на острове Нарген близ Баку в 1920 году; многочисленные жертвы среди рабочих–портовиков во время Крымской резни 1920–1921 годов (там рабочих даже вешали); избиение рабочих в Тбилиси в 1921 году (свыше трехсот зарубленных); подавление пролетарских митингов в Одессе с применением пулеметов в 1919–1920 годах; печально знаменитый «ров смерти» в Саратове, не пустевший всю гражданскую войну — не менее трети там оказалось «гегемонов»; шестьдесят расстрелянных в сентябре 1920 года в Казани рабочих за требование… восьмичасового рабочего дня; избиение в Орле, где рабочие на митинге затоптали до полусмерти Я. Свердлова в 1919 году; репрессии в Киеве, Архангельске, Туле, Брянске…

Жуткий апофеоз — бойня рабочих в Астрахани, здесь число жертв зашкаливает за пять тысяч человек только в течение марта–апреля 1919 года. Вина рабочих — митинг, на котором они обсуждали экономические проблемы задыхающегося от голода города.

Так что, увы, Урал не исключение. И тогда уральские рабочие взялись за оружие против «пролетарской» власти, которая расстреливала их. Вот сухая сводка вооруженных выступлений рабочих на Урале только за декабрь 1917 года — лето 1918 года.

Декабрь 1917 года — Ревда, Кушва, Ирбит, Камышлов, Березовский.

Январь–февраль 1918 года — Белорецк, Новомихайловск, Шемахинский завод.

Март 1918 года — Златоуст, Кизел.

Апрель 1918 года — Камышлов.

Май–июнь 1918 года — Полевской, Нейво–Рудянка, Северский, Павловский, Камбарка, Колчедан, Нижний Тагил, Шемахинский завод.

Июнь 1918 года — Невьянск, ВИЗ, Кусинский завод, Сатка, Бакал, Нижние Серги, Нязепетровск, Белебей, Ирбит, Златоуст, Шадринск, Екатеринбург.

Июль 1918 года — Шемахинский завод, Надеждинск, Суксун, Пермь, Березовский.

Август 1918 года — Пискор, Сеныч, Новомихайловск, Верещагино, Очер, Павловск, Оханск.

Август–сентябрь 1918 года — Камбарка.

Это только за полгода! Шквал восстаний, по сути, — рабочая война сопротивления. Кстати, И. Малышев был убит на этой войне в ходе карательной акции у Златоуста.

И тогда возникает сакраментальный вопрос: случайна ли Ижевско–Воткинская дивизия у Колчака? В свете всего сказанного — безусловно, нет. Восстание на западноуральских заводах — высшая точка протеста уральского рабочего класса против «рабоче–крестьянской власти». По такому же сценарию, кстати, развивались и пресненские события 1905 года: сперва стачка, а потом, когда коса нашла на камень, — восстание. А то, что ижевцы и воткинцы стали белогвардейцами — это в силу обстоятельств. Их вооруженное выступление было кульминацией антибольшевистской борьбы пролетариата, самостоятельной по своим целям и формам, но в условиях Урала 1918 года блокироваться повстанцам–рабочим, кроме белых, было не с кем. На Урале не было других мощных антикоммунистических движений (типа массовых крестьянских восстаний, которые происходили тогда в Сибири и на Украине). А в одиночку ижевцам и воткинцам выстоять бы не удалось, и они это отчетливо осознавали. Так и родился феномен белой рабочей дивизии — зримый символ крайне пестрого состава сил антибольшевистского сопротивления. Эта пестрота, к слову, — одна из причин поражения всего движения, так как ни цели, ни средства их достижения у большинства его участников не совпадали.

А то, что не только сами западноуральские повстанцы, но и все сражающиеся прекрасно понимали, что речь идет не о случайном событии, но о феномене самостоятельного рабочего сопротивления режиму, свидетельствует такой факт. Красные части, состоящие из мобилизованных рабочих центральной России, при соприкосновении с ижевцами и воткинцами немедленно переходили на их сторону, отнюдь не спеша это делать при столкновении, скажем, с дутовцами или каппелевцами. Как бы сказали марксисты, «пролетарская солидарность». Это и была она — в борьбе с антинародным режимом, как бы в насмешку назвавшим себя «диктатурой пролетариата».

Земля — крестьянам, или Первая попытка раскулачивания

Крестьянство и большевизм — еще один больной вопрос современного исторического сознания. На эту тему в последнее время было много публикаций, но достаточно редко эта проблема рассматривается на уральском материале. Это и понятно. Урал никогда не был крестьянским краем, в том смысле, как, скажем, Российское Черноземье, Украина или даже Сибирь. Поэтому, естественно, самые значительные события, связанные с крестьянской проблематикой, происходили за пределами Урала. И тем не менее…

В наших краях есть целый ряд районов с преобладающим крестьянским населением. Это, в первую очередь, Зауралье (Курганская область, ряд юго–восточных районов Свердловской области), где в свое время был даже очаг помещичьего землевладения. Это известный всем Далматовский монастырь. В XVIII веке дважды имели место антифеодальные выступления монастырских крестьян, о чем поведал Д. Мамин–Сибиряк в повести «Охонины брови». Затем обширные территории Южного и Юго–Западного Урала (Челябинская область и юго–запад Свердловской области, Башкирия), и по сей день имеющие сельскохозяйственную направленность. Затем обширные земли Приуралья (Удмуртия, Башкирия, Прикамье). И наконец, весьма протяженная территория по восточному склону Уральских гор, в природно–климатическом отношении примыкающая к Сибири (Ирбитский, Слободо–Туринский, Тавдинский, Туринский и другие районы Свердловской области, а также местность от Богдановича до Тугулыма). Там со времени освоения края существовала крестьянская культура фермерского типа, никогда не знавшая крепостного права. Прибавьте к этому крестьян–иногородних в казачьих областях, и вы получите картину, заставляющую пересмотреть традиционное отношение к Уралу только как к промышленному, «опорному краю державы».

На Урале была мощная крестьянская прослойка, и притом преобладали в ней зажиточные крестьяне. В этом достаточно убедиться, даже бегло посмотрев на старые уральские села, скажем, по Сибирскому или Курганскому тракту. Большие и Малые Брусяны, Логиново, Мезенка, Курманка — везде в облике сохранившихся построек (и в остовах разрушенных церквей, масштабами своими сделавшими бы честь немаленькому городу!) видны следы капитальности, основательности, которые не смогла искоренить до конца последовавшая позже разруха. Так что к общероссийским крестьянским проблемам наш край имеет прямое отношение.

Немного предыстории аграрного вопроса. То, что он был в русской революции центральным, стало уже общим местом. Однако и здесь есть свои нюансы. Наши представления о российской деревне как о пышащем недовольством вулкане при царизме, мягко говоря, преувеличены. Да, помещики в начале века спали с револьвером под подушкой (об этом мне рассказывали очевидцы). Да, в 1905 году по Центральной России и Поволжью прокатилась волна крестьянских бунтов, сопровождавшихся актами вандализма. Кстати, в основном не против лично помещиков, а почему‑то против их хозяйства, в том числе домашнего скота! И все же…

Во–первых, безусловно, столыпинская реформа резко ослабила социальное напряжение на селе. К 1911 году в районах, где реформа проводилась наиболее активно (к ним, кстати, относились практически все крестьянские территории Урала), имели место не только экономические успехи, но даже… электрификация и строительство домов культуры. (А мы‑то все повторяли: «Лампочка Ильича!»).

А во–вторых (и это, на мой взгляд, главное), в работе «Лев Толстой, как зеркало русской революции» Ленин откровенно признал, что явное меньшинство крестьян даже в 1905 году склонно было браться за оружие. Большая часть, по Ленину, плакала, молилась и посылала «ходателей» — совсем в духе Толстого. Стоит выделить здесь слова «посылала ходателей», ибо здесь гвоздь проблемы, на которую Ленин не обратил внимания (а может быть, и сознательно опустил ее).

Дело в том, что сей факт, трактуемый Лениным (и его последователями) как традиционная крестьянская отсталость, на самом деле говорит о совершенно обратном. Крестьянство в начале века, не проявив желания устраивать вселенскую пугачевщину, выказало при этом тягу к политической деятельности — сперва через крестьянские союзы, а затем — через непосредственную поддержку тех или иных фракций Государственной Думы. И практическую сметку при этом русские мужики выказали отменную: они прекрасно разобрались в том, кто в Думе болтается, извините, как дерьмо в проруби, на кого нет смысла тратить время, а кого можно и нужно поддерживать. Именно крестьянскими голосами во всех составах Думы поддерживались кадеты (до событий первой мировой войны) и в особенности — трудовики, легальное политическое крыло эсеровской партии.

Безумно интересное занятие — читать письма, в которых крестьяне давали наказы своим депутатам: даже сегодня полезно прислушаться к ним профессиональным политикам. В общем, сколько бы марксисты ни говорили о том, что «крестьянство консервативно и даже реакционно, оно стремится повернуть вспять колесо истории» (это я «Манифест Коммунистической партии» цитирую), факты русской истории свидетельствуют о другом.

В начале 1918 года, приняв с восторгом Декрет о земле (еще бы, с 1905 года именно этот проект проталкивался в Думе трудовиками), крестьяне тем не менее не попались на удочку, прекрасно вычислили подлинных адресантов (авторов декрета) — левых эсеров (по сути, авторство текста принадлежит в основном М. Спиридоновой). И на выборах в Учредительное собрание дружно провалили большевиков, отдав голоса своей «родной», народнической партии — социалистам–революционерам. Тем самым сорвали большевикам весь спектакль. Эти выборы нужны были Ленину, чтобы легитимизировать свою, взятую переворотом власть. И пришлось коммунистам разогнать Учредительное собрание — со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Уже из этого факта ясно, что отношения у большевиков с крестьянством должны были сложиться, мягко говоря, непростые. Не случайно с рубежа 1917 и 1918 годов у Ленина звучат в статьях следующие отдающие металлом нотки: «Большинство и громадное большинство земледельцев — мелкие товарные производители», «мелкие буржуи имеют запас деньжонок в несколько тысяч», «мелкий буржуа, хранящий тыщонки, — враг», «многомиллионный слой мелких собственников крепко держит деньги, прячет их от государства и ни в какой социализм и коммунизм не верит». И наконец — гром грянул: «Не видят мелкобуржуазной стихии как главного врага социализма у нас» (выделено мной — Д. С.).

Вот так, слово сказано. «Рим высказался». Главные враги, оказывается, мужички. А их, между прочим, восемьдесят пять процентов населения (!). То есть, по сути, вся страна…

Но кроме того, Ленин пишет (еще в начале октября 1917 года, то есть до переворота) следующее: «Хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность является в руках пролетарского государства, в руках полновластных Советов самым могучим средством учета и контроля… Это средство контроля и принуждения к труду посильнее гильотины… Нам надо сломить не только какое бы то ни было сопротивление, нам надо заставить работать в новых организационных, государственных рамках. И мы имеем средство для этого — хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность».

Все ясно? Или еще требуется доказывать, что именно «дедушка Ленин» — крестный папа тоталитаризма?

И тут вот в чем загвоздка. Крестьянам только что дали землю (по Декрету о земле). Иначе нельзя — и дня у власти в крестьянской стране не продержишься. Как же тогда осуществлять хлебную монополию? Да очень просто. Программа–минимум: отбирать у крестьян весь урожай. Программа–максимум: начать постепенно отбирать у крестьян всю землю. Третьего не дано.

И эти программы большевики, как минимум, с весны 1918 года начинают реализовывать. Для грядущей земельной экспроприации создаются так называемые комитеты бедноты. Тут самое время спросить: а откуда беднота? Ведь не только столыпинская реформа, но и раздел земли по упомянутому Декрету уже позади. Выходит, и при большевиках тоже — беднота?

А ларчик открывается просто: комбеды — это, если хотите, органы власти сельских люмпенов, которые были, есть и будут на селе всегда. Органы, заметьте, параллельные власти Советов — точь–в-точь как впоследствии «двоевластие» Советов и КПСС (а фактически власть только последней). У комбедов тоже цель двоякая: как минимум — расколоть деревню, устроить там «классовую борьбу» (удалось, надо сказать, блестяще). А в перспективе — отобрать землю в пользу «бедных» (то есть государства). Иначе говоря, раскулачить. Тогда это не получилось по причинам, о которых — ниже. А удалось раскулачить только в 1930 году.

А для изъятия урожая создаются печально известные продотряды, вводится продразверстка. И поскольку карательных войск на всю Россию не хватает, приходится натравливать на мужиков рабочих. Нет ничего проще: подержать крупные города месяц–другой на голодном пайке. В стране хлеба, что называется, завались, и Ленин это знает и даже прямо признает в статьях. Но особо верные заградительные части просто придерживают хлебные эшелоны до поры, не пропуская их в крупные центры.

А затем — лозунг: «Крестовый поход на голод»! И тысячи обманутых рабочих идут отбирать хлеб у крестьян. «Легко представить, — пишет по этому поводу писатель В. Солоухин, — с какой яростью шли они в продотряды, чтобы отнимать хлеб, и какую ненависть со стороны крестьян вызывали эти действия».

А у большевиков еще один шар ложится в лузу: стравили между собой «народные массы» — и можно не опасаться, что они объединятся против супостатов.

Так разжигалось пламя гражданской войны против крестьянства. И она заполыхала во всех мужицких районах страны. И едва ли не в числе первых оказался Урал.

* * *

Мы уже сообщали ранее о красноуфимском побоище, происшедшем в середине 1918 года. Явление само по себе не экстраординарное — продотряд пришел, ему сопротивляются. Впечатляет здесь именно масштаб: сопротивление вылилось в настоящее сражение с участием нескольких сот человек с обеих сторон, с применением всех имеющихся огневых средств и с тяжкими обоюдными потерями. Это уже не просто бунт — это начало настоящей крестьянской войны.

И она очень скоро заполыхает по всей России. Ситуация усугубится тем, что и белое движение не сумеет создать приемлемый «модус» решения крестьянского вопроса (во всяком случае, на практике), а демократические движения в годы войны отойдут в тень. И крестьянство выступит самостоятельно, под собственными лозунгами. Программным лозунгом восставших крестьян станет клич: «За Советы без коммунистов!» И плюс — вся традиционная аграрная программа эсеров и трудовиков.

Здесь есть очень интересный момент. Мы часто говорим о стихийности крестьянских восстаний. Она, безусловно, была — если иметь в виду огромное количество мятежей в масштабе одного уезда или даже села (на Урале такое было, к примеру, в Башкирии) и почти полное отсутствие координации усилий повстанцев в разных регионах. И тем не менее стихийность крестьянской войны 1918–1922 годов явно преувеличена. Это следует хотя бы из того, что практически на всех территориях, контролируемых повстанцами (а территории эти были весьма значительны — почти вся Левобережная Украина, многие районы Центральной России и особенно Южная Сибирь — от Алтая почти до Читы), были созданы органы политической власти в виде… Советов. Да–да, только там и была тогда в России настоящая Советская власть в ее непосредственном понимании! В ряде мест были провозглашены республики. Черноморская — со столицей в Сочи, Свободно–Баджейская и Минусинская в Сибири. И кроме того, повстанцы создавали большие и хорошо организованные армии, выдерживавшие противостояние с регулярным противником: формирования Махно на Украине, Антонова на Тамбовщине, Мамонтова, Громова, Кравченко, Щетинкина, Каландаришвили в Сибири.

И еще одна очень важная особенность событий тех лет. Крестьянское движение могло выступить совершенно самостоятельно (как на Тамбовщине), но очень часто оно блокировалось с другими политическими и военными силами. А вот с какими — выбор был зачастую случаен: по принципу «враг моего врага — мой друг». Именно поэтому очень много крестьян воевало в рядах белых, зачастую целыми дивизиями — не зря же звали командарма колчаковской Северной армии, 23–летнего А. Пепеляева, «мужицким генералом». Его армия держала фронт на Урале к северу от Екатеринбурга. При этом «белые крестьяне» отчетливо осознавали принципиальное отличие своей позиции от политического идеала белого движения и отнюдь не отождествляли себя с «барами», обещая при случае после победы над «бесами–большевиками» разобраться и с белыми. Об этом откровенно поведал на страницах своей книги «Конь вороной» Борис Савинков. Но то же самое наблюдается и в рядах красных! И тоже мы встречаем целые соединения, формально «красные», а фактически — «зеленые»…

Имело ли это место на Урале? Ответ, неожиданный для большинства читателей: да. Именно на уральском материале мы лучше всего и познакомимся с описываемым явлением. Дело в том, что наиболее широко известный феномен «красно–зеленого» соединения — всем хорошо знакомая Чапаевская дивизия.

Подавляющее большинство читателей сразу вспомнит легендарный фильм братьев Васильевых. Фильм, бесспорно, замечательный, однако что касается исторической правды… Напомню, что в Голливуде 20–х годов, посмотрев картину, оценили ее так: «Гениальный кинематографический эпос!» Тут ключевое слово именно «эпос» — то есть, по сути, мифология (в самый корень зрят американцы!). А настоящая правда лежит рядом — в… романе Д. Фурманова (только мало кто туда заглядывает).

Итак, прочтите внимательно литературный первоисточник. Там картина вырисовывается предельно ясная: Чапаевская дивизия возникла как территориальное ополчение крестьянской самообороны. И большинство полков носят названия местностей, где они были сформированы, — такие, как Домашкинский или Новоузенский. Специфика дивизии в том, что она состояла из крестьян–иногородних, антагонистов казачества, и поэтому оказалась на красной стороне баррикады. Но при этом чапаевцы отнюдь не забывали свое «зеленое» происхождение и, по свидетельству Фурманова, неоднократно приветствовали типично красноармейские части… картечью.

Да и впоследствии, интегрировавшись в Красную Армию, прославленная дивизия не раз преподносила командованию сюрпризы. Например, в 1919 году после взятия Уфы вдруг поставила М. Фрунзе ультиматум: воюем только с казаками, в направлении города Уральска! (Напомню, что это было стратегически не самое главное направление.) И красному командованию пришлось подчиниться: а иначе, чего доброго, и к противнику перейти могут! Фурманов, судя по его книге, опасался этого постоянно.

Да и назначение Фурманова комиссаром в Чапаевскую дивизию — факт, заслуживающий размышления. Я уже сообщал в предыдущих статьях, что Фурманов был анархистом. Факт, между прочим, беспрецедентный — политкомиссар одной из лучших дивизий самого важного для режима фронта — и не член правящей партии! Но это была неизбежная плата за приручение чапаевцев — «стопроцентного» коммуниста на этом месте могли просто пришить. И таких случаев на Восточном фронте, по словам того же Фурманова, было немало.

Вообще, восстания в крестьянских частях и их переход на другую сторону — едва ли не система. М. Шолохов в «Тихом Доне» описывает переход к белым Сердобского полка, набранного из поволжских крестьян. Если помните, при этом они перебили коммунистов. Такой же переход в масштабе целой дивизии (так называемая Тульская дивизия) зафиксирован в документах армии Н. Юденича. У него чуть ли не треть всей армии состояла из таких вот бывших «красных», если считать еще отряды атамана Булак–Булаховича, бывшего красного комбрига. Противоположный случай — переход мобилизованных белыми крестьян к красным — описывает все тот же Фурманов в «Чапаеве». А С. Касвинов в книге «23 ступени вниз» упоминает о подавленном восстании мобилизованных сибирских крестьян в Тюмени накануне ее взятия красными. Эти примеры можно множить…

Однако большинство уральских крестьян предпочитало не связываться ни с одной из воюющих сторон, а бороться за свою правду. И уже к весне — лету 1918 года все без исключения «мужицкие» области Урала заполыхали огнем войны сопротивления. От Верхотурья и Новой Ляли до Златоуста и Верхнеуральска и от Башкирии и Прикамья до Тюмени и Кургана — по всему уральскому краю крестьяне громили большевиков. Только в районе Оханска — Осы повстанцев было более сорока тысяч человек. Пятьдесят тысяч восставших обратили в бегство красных в районе Бакал — Сатка — Месягутовская волость. 13–15 июля у Нязепетровска и 16 июля под Верхним Уфалеем красноуфимские повстанцы разгромили части 3–й армии красных. 20 июля крестьяне взяли Кузино и перерезали Транссибирскую магистраль, заблокировав Екатеринбург с запада (при уничтожении заслона у Кузино погибнет Л. Вайнер). В это же время огнем восстания было охвачено около двух третей Кунгурского уезда. С марта 1918 года беспрерывно сражались Златоуст и его окрестности. Горело Приуралье: за оружие взялись крестьяне Глазовского, Нолинского уездов Вятской губернии. С весны 1918 года огнем восстания были охвачены Лаузинская, Дувинская, Тастубинская, Дюртюлинская, Кизилбашская волости Уфимской губернии. В общем, к концу лета огромные территории Урала, где — и это принципиально — белых еще не было, были самостоятельно освобождены от красных крестьянскими повстанцами. Это — почти весь Южный и Средний, а также часть Северного Урала. Факт, достойный тщательного осмысления…

Пик же самостоятельной крестьянской борьбы пришелся на 1921 год, когда белого движения уже не было и единственным врагом остались красные. Это год Кронштадта и Тамбовского восстания. И еще — год великого восстания в Западной Сибири, захватившего своим левым крылом и Урал. Мы уже ранее сообщали о штурме Ирбита, когда тысячи плохо вооруженных крестьян в течение суток шли на красные пулеметы. Тут большевикам удалось отбиться. Зато крупный успех выпал на долю повстанцев в Южном Зауралье, где они овладели городом Петропавловском (ныне в Казахстане). Город несколько дней находился в руках крестьян (большевики называли их, видимо из пропагандистских соображений, «белыми»); до этого крестьяне уже фактически контролировали все Зауралье.

Ожесточение с обеих сторон было ужасающее. Повстанцы с жуткой свирепостью расправлялись с коммунистами: берлинская газета «Руль» впоследствии сообщала, что, отбив город, красные в течение трех месяцев еженедельно, каждое воскресенье, с музыкой хоронили по пять — шестьдесят трупов коммунистов, страшно изуродованных. Красный террор был еще ужасней. По свидетельству той же газеты, все окрестные деревни были вырезаны: не щадили ни женщин, ни стариков, ни детей, ни даже скотину. Изувеченные тела крестьян лежали по дорогам, в деревнях и в… мясных рядах (!) городского базара. Лежали не один месяц — их запрещалось хоронить в назидание другим. В числе убитых был местный архиерей и несколько священников. Их трупы пролежали на привокзальной площади две недели… А в местном ЧК расстрелы (круглые сутки!) продолжались с марта по июнь 1921 года.

Стоит, пожалуй, лишь добавить, что уральские и сибирские повстанцы так и не сложили оружия. С боями прорвались они через границу и ушли в Китай, на соединение с белогвардейской Оренбургской армией. Трагический финал этой армии в Монголии я уже описывал.

Была ли крестьянская борьба тех лет напрасной? Едва ли. То, что большевики в 1921 году спасовали, пошли на отмену продразверстки, на введение НЭПа, то, что они на десять лет оставили идею раскулачивания, — следствие отчаянного сопротивления российской деревни. И не вина крестьянства в том, что режим, дав ему расслабиться, поверить в свою победу, затем смог нанести в 1929–1930 годах предательский удар под дых. Удар последовал, когда у крестьян не было в руках оружия и на горизонте уже не маячили ни белые, ни зеленые. Никто, кто мог бы прийти на помощь. Только тогда смогли осуществиться «гениальные» ленинские идеи о всеобщей трудовой повинности — во что это вылилось, мы все слишком хорошо знаем.

Вот что стоит вспомнить, когда мы снова читаем привычный лозунг: «Земля — крестьянам».

Каста должна быть разрушена. Интеллигенция в послеоктябрьских бурях

Среди многих мемориалов классам, нациям, сословиям, социальным группам России, так или иначе пострадавшим в революционные годы, одиноко и скорбно возвышается памятник интеллигенции. О том, какая ей выпала доля, можно даже особо не распространяться — отношение к этому социальному слою пережило революцию, гражданскую войну и все, что за ними последовало.

Вряд ли нужно объяснять тому читателю, которому за тридцать, что в советские годы само слово «интеллигенция» (чаще всего с эпитетом «гнилая») было эквивалентом презрительного ругательства, что ей было марксистской наукой отказано в праве называться не то что «классом», но даже «социальной группой». Было придумано определение «общественная прослойка», и слово это — «прослойка» — также немедленно приобрело уничижительный оттенок. Императивом официальной идеологии стала фраза из толстовского «Хождения по мукам»: «Вас, интеллигентов, надо перевоспитывать!» — со всеми вытекающими отсюда последствиями. К слову, китайский ГУЛАГ в годы Мао назывался «лагеря перевоспитания» (вот так!).

Наконец, материальная дискриминация интеллигенции не умерла и досель. Вопиющий пример: советские музыканты, одни из самых высоко котирующихся в мире, были одновременно и самыми низко оплачиваемыми в мире — здесь мы переплюнули даже Эфиопию, Гаити и Папуа — Новую Гвинею. Думаю, представители других интеллигентских профессий — учителя, врачи, «простые инженеры» и прочие — могут с успехом дополнить сей «обвинительный акт».

Однако вопрос об интеллигенции сложнее и глубже, чем может показаться на первый взгляд. Дело в том, что — как показывает самый беглый экскурс в прошлое — этот общественный слой никогда, ни при каких режимах и правительствах, не ходил в фаворитах, по крайней мере в России. Судите сами: средневековые предшественники интеллигенции — интеллектуалы из духовенства — начиная как минимум с XV века определяются в своей оппозиционности к власти великих князей московских либо пополняя собой ряды еретиков. Таковы братья Курицыны, одни из наиболее просвещенных людей в окружении Ивана III, одновременно вожди так называемых «жидовствующих» в конце XV века или жившие полувеком позже российские предтечи протестантизма — Феодосий Косой и Матвей Башкин.

Другие, требуя от государства гордого права на духовную независимость, отказываются от имущественных притязаний. Совсем как нестяжатели, следовавшие евангельскому «Отдайте кесарю кесарево, а Божие — Богу!».

Третьи напрямую вступают в интеллектуальный и этический поединок с властями, как Назарий Новгородец в XV веке и Вассиан Патришев в ХVI веке. И государство отвечало им «полной взаимностью»: все вышеупомянутые деятели были или убиты — сожжены, как Курицыны и Башкин, замучены, как Назарий или Вассиан, или, в лучшем случае, сосланы. Это, заметим, еще до опричнины. Сформировавшаяся приблизительно в Петровскую эпоху собственно интеллигенция проходит аналогичный путь. Разве что эпоха Просвещения вносит некоторые гуманные коррективы, и Ломоносов, Новиков и Радищев не горят, а только «сидят».

В XIX веке общий нонконформистский настрой интеллигенции по отношению к официозу несомненен: даже если многие деятели культуры декларативно солидаризировались с официальной идеологией, их эпистолярное наследство и особенно творчество убедительно свидетельствует об обратном. Наиболее показательный в этом плане пример — наш земляк Петр Ильич Чайковский.

К Серебряному веку эта тенденция еще более усиливается: в рядах почти всех формирующихся в начале XX века политических партий, разумеется оппозиционных, мы встречаем интеллигентов: социолога П. Сорокина среди эсеров, историка П. Милюкова и великого ученого В. Вернадского среди кадетов. Даже в пресловутой «черной сотне» мы встречаем художника с мировым именем — В. Васнецова. И отношение правящей верхушки — соответственное: вряд ли случайно, что во время подавления Краснопресненского восстания — как известно, рабочего — в декабре 1905 года карателям из лейб–гвардии Семеновского полка зачитали приказ, где зачинщиками «бунта» объявлялись… студенты! Привычный образ врага! И результат — всех, кто был в студенческой униформе, на улицах Москвы убивали на месте. И среди множества погибших абсолютно безвинных студентов оказался, в частности, племянник прославленного композитора А. Лядова.

Так что и раньше, в «проклятое» (или «золотое», как хотите) царское время, интеллигенция не пользовалась доверием власти. Кстати, именно этот факт служит сегодня поводом для воплей «патриотической» прессы о том, что‑де интеллигенция, причем непременно «оторвавшаяся от корней», «русофобская», «пропитанная гнилым духом Запада» (чувствуете запашок 1948 года — времени так называемой борьбы с космополитизмом незабвенной памяти «дяди Иосифа»), так вот, именно интеллигенция якобы и развалила Россию.

Авторы подобного вывода явно не хотят замечать оскорбительности сего утверждения не для интеллигенции, но для России: в самом деле, что это за страна и система власти, если ее можно разрушить нормальной духовной жизнью, да еще художественной и интеллектуальной культурой мирового значения. А что в России была именно мирового значения культура, вряд ли нужно доказывать. Или прав был Ильич, говоря: «Стена, да гнилая: ткни, и развалится»? Что же касается пресловутой оппозиционности интеллигенции, то, думается, это есть неотъемлемое качество настоящей интеллигенции, исходящее из самого главного ее занятия — думать. Думать и делать выводы — не всегда лицеприятные, но зато обладающие качеством, если хотите, диагноза. Об этом прекрасно писал и говорил А. Солженицын в своей Нобелевской лекции и на страницах «ГУЛАГа». На диагноз же не обижаются, и принимать врача, ставящего зачастую неутешительный диагноз, за убийцу впору только варварам.

Как известно, по отношению к интеллигенции большевики были особенно непримиримы. «Интеллигенция — не мозг нации, а говно», — это Ленин. «Эта каста должна быть разрушена», — это Сталин. И разрушали все семьдесят с лишним лет, плоды чего и сейчас пожинаем. Однако живучая, надо сказать, попалась «каста» — к несчастью для палачей и к счастью для России. Но при этом — пикантная подробность: рабочая партия ВКП(б) явно возглавляется выходцами из этой самой «касты», начиная с самого Ленина и многих из его ближайшего окружения.

Вряд ли случайно, что на Западе первые составы Совнаркома называли «самым интеллигентским правительством в мире». На местах — та же картина. На Урале, например, многие члены Уралсовета — оттуда, из «касты», — Толмачев, Сафаров, Дидковский. Глава уральской ЧК Федор Лукоянов — вчерашний студент, даже студенческую тужурку на традиционную чекистскую «черную кожу» сменить не успел. Дочери Николая II не зря сравнивали его с Петей Трофимовым из чеховского «Вишневого сада».

Или вот вам, так сказать, фактик — тоже местного, уральского, разлива. Первым председателем Совдепа в городе Шадринске был… Андрей Александрович Жданов (да–да, он самый). Его дальнейшая роль в ВКП(б), в частности участие в травле деятелей культуры, общеизвестна. А вот такой факт, который почти никто не помнит: выступая на печально известном пленуме 1948 года, распекая Д. Шостаковича и С. Прокофьева, Жданов в качестве примера «формализма» и «сумбура вместо музыки» приводил отрывки из сочинений обоих «обвиняемых», которые он сам играл на рояле (по партитуре, между прочим, где от тридцати до семидесяти строк, — музыканты, оцените!). Не пытаясь обелить Андрея Александровича, объективности ради отметим, что ни один из его преемников на посту министра культуры на такой подвиг был уже не способен.

Впрочем, коммунисты–интеллигенты — это случай, безусловно, особый. Подавляющее большинство интеллектуалов аллергически отреагировало на большевизм, особенно по мере того, как он все более и более «раскрывался». Даже самая левая часть интеллигенции, первоначально с восторгом принявшая октябрьские лозунги, — Блок, Есенин, Маяковский, футуристы, многие деятели модерна, — впоследствии отшатнулись от большевиков. И многие из них были репрессированы — как отсидевший десять лет композитор А. Мосолов. Между прочим, в 1918–1921 годах он — боец бригады Котовского! Как буквально убитый созданным вокруг него вакуумом молчания гениальный композитор Н. Рославец, заведующий музыкальной частью «Окон РОСТа». Да и смерть В. Маяковского очень уж смахивает на убийство.

Однако и с белым движением у интеллигенции были не самые простые отношения. Причина та же — террор, репрессии, диктатура. Писатель Роман Гуль, участник корниловского «ледяного похода», после гибели Корнилова покинул белые ряды. Это — почти судьба Рощина из «Хождения по мукам».

Другие воевали до конца, как поэт Арсений Несмелов. Он, кстати, служил на Урале, в армии А. Пепеляева, и сражался с красными под Ирбитом, о чем впоследствии написал в одном из стихотворений. Но и он не захотел до конца солидаризировать свою духовную позицию с колчаковским официозом. Как и А. Куприн — с позицией Юденича, несмотря на то, что последний спас писателя от неминуемой гибели: авангард Юденича освободил Куприна от домашнего ареста в Гатчине, где тот ждал… расстрела как заложник по приказу Г. Зиновьева.

Здесь нужно сделать следующее отступление. Интеллигенция как социальная группа в России была чрезвычайно неоднородна, так как пополнялась выходцами из всех слоев общества. Так было, по крайней мере, с 1861 года, хотя и ранее наблюдалась тенденция в этом же направлении. Хрестоматийные примеры: С. Есенин — интеллигент из крестьян (и Рославец, кстати, тоже), М. Горький — интеллигент из рабочих. Все, подчеркиваю, интеллигенты в первом поколении, то есть сохранившие черты, так сказать, родительского менталитета.

А например, легендарный Мешков, судовладелец–миллионер из Перми, хозяин Камского пароходства и — после его национализации в 20–е годы — его «красный директор»? Он принадлежал к числу редкостного типа капиталистов, ставших спонсорами… большевиков. При этом был высококультурным человеком, поддерживал многие начинания, связанные с наукой, искусством, здравоохранением, просвещением. Кто же он, этот уральский Савва Морозов, с классово–социальной точки зрения? Буржуа–интеллигент. Ох, как нам не хватает сейчас «новых русских»!

Или другая фигура, тоже имеющая к Уралу прямое отношение, — Гарин–Михайловский. Как известно, он был не только прекрасным писателем, но и талантливым инженером, «крестным отцом» Транссиба. Но не все помнят, что ему приходилось при строительстве магистрали выполнять и чисто управленческие функции: принимать решения не просто как инженеру, но как чиновнику. Известно, что на этом поприще ему пришлось выдержать испытание — купечество Томска и Тобольска давало ему взятку с тем, чтобы дорога прошла через их города. А получив отказ, купцы накатали в столицу донос на… самих себя — мы‑де давали главному начальнику взятку. На что не пойдешь, чтобы свалить неугодную администрацию! Но Гарин–Михайловский отстоял свою правоту в столичном суде, и все осталось на своих местах. Кто же есть в этой ситуации Гарин–Михайловский все с той же пресловутой социальной точки зрения? Чиновник–интеллигент. И сей список можно продолжить. Кстати, не без гордости сообщаю, что мой прапрадед, Николай Васильевич Суворов, был одним из заместителей Михайловского в описываемый период и возглавлял строительство Южно–Уральского участка Транссиба.

Особенно интересной становится ситуация, если под таким углом зрения поближе познакомиться с военными руководителями белого движения. И красного, кстати, тоже.

Здесь можно встретить два типа офицеров–интеллигентов: тип потомственного военного–интеллектуала наподобие генерала Ковалевского из фильма «Адъютант его превосходительства». Его прототип — генерал В. Май–Маевский был именно таким. Из мелькнувших на Урале это в первую очередь, безусловно, А. Колчак, а также легендарный «рыцарь белого дела» Владимир Каппель. На противоположной стороне баррикады таковых было немало; к примеру, на уральской земле взошла звезда военной славы истинного победителя белых, начальника штаба Восточного фронта, бывшего царского генерала Ф. Новицкого.

Другой тип лучше всего воплощает в себе фигура А. Деникина. Не все помнят, что его отец был… крепостным крестьянином. А сын закончил кадетский корпус, Академию Генштаба и дослужился до генерала. И не просто дослужился — стал истинным интеллигентом, навсегда заслужив это звание своми великолепными мемуарами «Очерки русской смуты». Великолепными и с исторической, и с литературной точек зрения.

Кстати, пером многие деятели белого движения владели превосходно: и П. Врангель, и П. Краснов, и атаман Семенов, и командир дроздовской дивизии Антон Туркул, и комендант Екатеринбурга в 1919 году генерал Дитерихс. Очень интересный пример такого типа интеллигента с красной стороны — Владимир Мартинович Азиньш (Азин), начдив легендарной Железной дивизии, ворвавшейся летом 1919 года в Екатеринбург. Он так же, как и Денинкин, был и интеллигентом, и крестьянским сыном.

Я так подробно останавливаюсь на этом, поскольку типажи военных руководителей обеих враждующих сторон весьма разнообразны: здесь и тип откровенного солдафона-»гориллы» (как Юденич) или, на худой конец, просто служаки (на Урале это командарм белой Южной армии Ханжин); и тип вчерашнего солдата или «капрала», выбившегося в генералы в окопах Первой мировой войны или в водоворотах гражданской. Таковыми были в наших краях у красных — Блюхер, у белых — уже упоминавшийся в предыдущих главах юный командарм колчаковской Северной армии А. Пепеляев. Наконец, немало было и мясников, садистов, «палеонтологических типов, вышедших наружу из треснувших недр России». Так писали колчаковские газеты о легендарно свирепом бароне Унгерне. На уральской земле таковым проявил себя палач Надеждинска (Серова) командир так называемого Летучего отряда штабс–капитан Казагранди. Не случайно впоследствии он подвизался именно у Унгерна и был убит по его же приказу. Красных эквивалентов не счесть — имя им легион! К примеру, это весьма и весьма знакомые нам и П. Ермаков, и И. Малышев, и прочая, и прочая…

Но самое, пожалуй, главное — в следующем. Огромное количество трудовой, служилой интеллигенции — врачи, учителя, служащие, научные и промышленные деятели, юристы и так далее — дистанцировались и от красных, и от белых. Им, людям самых гуманитарных, то есть человечных (в переводе) профессий, оказалось не по пути с любым «человеком с ружьем», без разницы, в погонах он или без. И если их все же втягивал в свою чудовищную воронку водоворот гражданской войны, то происходило это зачастую не из‑за их сознательного выбора, а, так сказать, в силу обстоятельств.

Вот история одной совершенно конкретной семьи, жившей в те годы в одном небольшом городке Екатеринбургского уезда Пермской губернии. Назовем ее условно семьей С. Подчеркиваю, вся эта история — абсолютно подлинная.

Семья эта — типичный образец служилой интеллигенции Урала. Среди предков — выходцы из самых разных сословий: купцы, священники, чиновники, военные (и нижние чины, и офицеры), земские деятели, даже потомки бежавших от Петра бояр–раскольников. Судьба — типичная для пореформенной эпохи. Глава семьи, Николай С. — для справки, сын писаря, — дослужился до действительного статского советника, получил «Анну» на шею (и с ней личное дворянство), пробыл поочередно попечителем учебного округа — точно, как его современник Илья Николаевич Ульянов, городским головой, мировым судьей, председателем земства и еще, и еще, и еще… Работал так, что и умер на рабочем месте. Женат был на дочери екатеринбурского протоиерея. Потомки ее братьев покоятся ныне в ограде Иоанно–Предтеченской церкви. Воспитал восемь детей — пять сыновей и три дочери. Показалось мало, взял еще приемную дочку. Дочери все пошли «в народ» — сельскими учительницами. Ни одна не вышла замуж. Только Серафима С. дожила до преклонных лет, учительствуя в селе Борневка под Шадринском. Остальные дочери — Елизавета и Вера С. — умерли от чахотки, не дожив до тридцати лет, в революцию.

Старший сын, Виктор С., военный, сделал карьеру в рядах лейб–гвардии Уланского полка в столице, входил в личную охрану императрицы. Младший, Сергей С., — адвокат, умер рано, тоже в революцию. Оба они не успели создать семью. Виктор в 1923 году заболел пневмонией и умер. Средний брат, Алексей С., стал промышленным деятелем, организовал товарищество по импорту сельскохозяйственной техники. Принимал активное участие в политической жизни провинции, как говорят, в рядах октябристов, и… сошел с ума на митинге в дни Февральской революции. В больнице он скончался. Об еще одном брате, Михаиле С., удалось узнать только, что он был председателем банка. У двух последних братьев были семьи, но нити к ним теряются.

Зато обстоятельно удалось проследить биографию еще одного брата — Николая С., человека с весьма колоритной судьбой. Выпускник Казанского университета по двум факультетам: медицина и химия; учился, кстати, в те же годы, что и Ленин. Правый эсер. (Колоритная палитра партий в одной семье, правда? И никаких распрей на эту тему — на семейных фотографиях все вместе, дружно, с домочадцами и собакой.) Женат он был на купчихе. Имел двух сыновей и двух дочерей. Одна пошла по стопам отца, стала врачом и умерла от туберкулеза в молодом возрасте, другая стала актрисой и прожила бурную, долгую и интересную жизнь.

В 1918 году семья застала многократную смену властей. А 1 июля 1919 года старший сын, тоже Николай, нарушил веселье семейного торжества криком: «Мама! Красные в Перми!» За этим последовала мобилизация в армию Колчака отца и старшего сына. Отца тогда мобилизовали в качестве начальника госпиталя, а сына — юнкером.

И Николай–младший — ему было восемнадцать лет — прощался с семьей, плакал, слушая звуки «Вечернего звона», и говорил: «Не пришивайте погоны слишком крепко, мама…» От него долго не будет писем, а потом внезапно — одно, из далекого Николаевска–Уссурийского: «Мама, я жив. Еду повидать виды Востока». И снова его следы теряются, на сей раз на двадцать пять лет. Пока возвращавшиеся после Второй мировой войны из Китая эмигранты с КВЖД не сообщат: Николай С. в 1929 году был жив, здоров, женат, имел дочь, жил в Шанхае и потом, когда войска китайской Красной Армии приблизились к городу, отплыл в Австралию, где его следы потерялись окончательно.

А что с отцом, Николаем–старшим? Он предусмотрительно взял с собой в кошмарное отступление осенью и зимой 1919–1920 годов всю семью. И правильно сделал — в августе 1919 года их городок был взят кавбригадой Г. Томина, причем бой шел на улицах. На некоторое время семья задержалась в Омске, где четырехлетняя младшенькая (будущая актриса) дочка собственноручно преподнесла букет цветов Колчаку.

Потом — самое страшное. Отступление по Транссибу зимой. Крушение поезда. Отец пропадает без вести. И, представьте, догоняет ушедший состав — обмороженный, ободранный, но догоняет. Чуть–чуть не погибает под колесами состава все та же отчаянная младшенькая. Она устроила качели… между вагонами.

Наконец — замкнувшееся под Красноярском кольцо окружения. Тиф, уложивший в лазарет всю семью. Кроме младшей дочери — воистину ее хранило провидение: в эти дни она отморозила ноги, но удалось спасти девочку. Штабеля трупов на улицах сибирского города Ачинска (там красные расстреляли в полном составе целую дивизию чехов).

И нагрянувшие в лазарет красные партизаны: «А ну, контра, показывай, где офицерье!» А «офицерье» — в соседней комнате с замурованной дверью. Им через вентиляционное окошко Николай С. раз в день спускал еду. Потом, когда смертельная опасность схлынула, он даст офицерам фальшивые солдатские документы и выведет из города. Понимал ли он всю смертельность риска, и не только для себя — для всех родных? Мы сейчас знаем, как могли с ними расправиться. В книге С. Мельгунова «Красный террор в России» есть эпизод, где красные медсестры — именно так! — разбили голову белого доктора о кирпичную стену в Таганроге. Но Николаю С. повезло — партизанам нужно было позарез опохмелиться, и аптечный денатурат пришелся как нельзя кстати.

А затем… А затем у партизан тоже тиф, тоже раненые — в общем, «дохтура» мочить нельзя, хоть и в погонах. И поедет семья обратно в родной город по Транссибу весной 1920 года уже под алым стягом. Будет Николай С. снова начальником госпиталя, только уже в 5–й армии товарища Тухачевского. Не правда ли, ситуация прямо со страниц «Доктора Живого» или романа И. Римской–Корсаковой «Побежденные»? И сие сохранит семье жизнь. Хотя их лишат избирательных прав и вручат отчаянной младшей дочери «волчий билет», закрывший для нее двери вуза. В ответ девушка запустит чернильницей прямо в физиономию партийному чину. А ее второй брат Александр пустит себе пулю в висок…

И в дальнейшем, уже после нэпа, судьба опять даст семье небывалую по тем временам поблажку. Николай С. был страстным охотником, и… местные чекисты тоже. Так они и ходили на уток вместе с «врагом народа»: азарт превыше классовой бдительности!

Младшая дочь и тут была верна себе — говорила чекистам все, что думала о них и о Сталине: те даже терялись от такой дерзости. Парадокс: Николай С. умер в своей постели в 1961 году восьмидесяти с лишним лет от роду, ни дня не пробыв за решеткой. А чекистов тех кончили в 1937 году на печально известной Золотой горе под Челябинском.

И еще гримаса тех лет. Очередной местный босс, фамилия была у него Скаредин, решил выслужиться и настучал в Москву донос: здесь‑де живут недорезанные буржуи, семья бывшего председателя… Государственной Думы. Отец‑то Николая С., помнится, городскую Думу возглавлял, вот «ошибся маненько» товарищ Скаредин — а может, и специально, для усиления впечатления так написал? Да только эта ошибка и спасла семью: из Москвы канцелярские крысы прислали ответ — согласно реестру, председателем Государственной Думы числится не Николай С., а… Родзянко. Вот так и еще несколько лет передышки получила семья — аккурат для того, чтобы уехать в Свердловск, где ищейки НКВД их след потеряли. А неугомонная младшая еще надумает в 1938 году ходить в инъюрколлегию — искать своего брата–колчаковца. И опять сошло! Воистину, сюрреализм той эпохи беспределен.

Почему я пишу об этом столь подробно? Да потому, что семья С. — мои предки, а дерзкая младшая дочь — моя покойная бабушка, Нина Николаевна Суворова.

История эта, повторяю, абсолютно невыдуманная. И подобных историй можно рассказать несметное множество — с вариациями, с, увы, не всегда столь благополучным (относительно, конечно) финалом. Наверное, чуть ли не в каждой семье память хранит подобные эпопеи, в которых отразились все перипетии «века–волкодава». Я рассказал ее потому, что она — лучшая иллюстрация трагической судьбы интеллигенции на Урале (и в России), но также и символ несокрушимости, возрождения — как Феникса из пепла — этого удивительного, не истребимого никакими ЧК социального слоя. Имя которому — российская интеллигенция. Духовная элита народа.

Маргиналы — «булыжник» большевиков

Полагаю, что проблема этой главы может быть сформулирована внимательным читателем самостоятельно. И дело вот в чем.

В России практически не было классов и социальных групп, чьи интересы совпадали бы с интересами коммунистов. Как же тогда последние победили? Ведь если Советская власть «висела в воздухе» (популярное эсеровское определение), то шансов на успех у нее вообще не должно было быть! А тем не менее гражданскую войну большевики все‑таки выиграли — хотя бы формально. Как же это понимать? Может быть, все‑таки был в России какой‑то класс или социальный слой, поддерживавший большевиков? Да, такой социальный слой в стране был. Только его в упор не замечали десятилетиями и заговорили о нем лишь сейчас, в последние годы. Имя ему — маргиналы.

Слово это (от латинского «маргиналис» — пограничный) означает людей, выбившихся из одной социальной группы и не до конца интегрировавшихся в другую. Если хотите, людей на пограничье. Такая прослойка возникает, когда идет резкая и масштабная ломка привычных социальных структур: именно это и происходило в России в эпоху Александра II и затем Витте и Столыпина.

Есть давно подмеченный парадокс. Реформы всегда дают эффект спустя некоторое время — когда сработает их коэффициент полезного действия. В ходе же самих реформ чаще всего наиболее сильно ощущаются как раз их побочные, негативные последствия — не случайно у китайцев самое жуткое проклятие: «Чтоб вам жить во времена реформ!» Причина здесь не только и не столько в экономических факторах, сколько именно в социально–психологической ломке и общества в целом, и многих конкретных его членов в частности. Помните у Н. Некрасова: «Порвалась цепь великая, порвалась, расскочилася: — одним концом по барину, другим по мужику!»

Именно в такие годы появляется — и это неизбежная болезненная плата за реформы, зачастую угрожающая обществу, — множество людей с пограничной психологией, с характерным промежуточным менталитетом. Уяснить черты подобного менталитета нам поможет классическая русская литература.

Хрестоматийный и наиболее известный пример маргиналов — люмпены, или деклассированные элементы. «Продукт гниения общества» — по Марксу, «субпассионарии» — по Л. Гумилеву, персонажи, впервые нашедшие свое художественное отражение в творчестве А. Горького. Легендарные горьковские босяки, контрабандист Челкаш, Старик из одноименной пьесы… А уж «На дне» — так это же маргинальный паноптикум, целая галерея лиц, выбитых из привычного социума. Причем люмпены тут рекрутируются из всех социальных слоев: дворянства (Барон), интеллигенции творческой (Актер) и технической (Сатин), мещанства (Бубнов), крестьянства (Лука), пролетариата (Клещ)… Об этом же, кстати, сказано и у В. Короленко в его «Дурном обществе».

Но маргиналы — это не обязательно люмпены! Можно стать маргиналом, что называется, и не потерять лица.

Возьмите поэму Н. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?» Да всем плохо! И все потому, что все без исключения герои поэмы — и помещики, и священники, и крестьяне, и холуи — все, что называется, в подвешенном состоянии: прошлое (плохое, но определенное!) ушло, новое пока зыбко, и не знаешь, как себя вести… Знакомое ныне состояние, не правда ли?

А чеховский «Вишневый сад»? Присмотритесь внимательней: там же все — маргиналы. Помещики, теряющие поместье; прислуга, оказывающаяся не у дел; лакей, для которого отмена крепостного права стала личной катастрофой… А уж про Петю Трофимова, недоучившегося студента, и говорить не приходится — чистой воды маргинал с характерными революционно–анархическими настроениями.

Сохранился интересный факт: вспоминая образ Пети Трофимова в тобольской ссылке, императрица Александра Федоровна заметила: «Ну, сейчас такие все в Питере комиссарами». Проницательный человек была последняя русская императрица…

К слову сказать: недоучившимся (по сути) студентом был у нас Владимир Ильич, а семинаристом — Иосиф Виссарионович. Такие вот дела…

Наконец, маргинальность может быть и чисто психологическим феноменом — без потери человеком социальной определенности. Вспомните хотя бы горьковского Егора Булычева. Ведь купец до мозга костей, до боли узнаваемый (сколько таких «булычевых» описал, к примеру, А. Островский!). Так нет же — тесно ему в купеческом обличье, и «выламывается» он из своего класса (подлинные слова Горького). Выламывается с треском, бунтует, что называется, шикарно, замахиваясь не только на близких, но и на Господа Бога и сатану, вместе взятых. Вот это по–русски — прямо как у Достоевского: «Широк русский человек — так широк, что сузить бы не мешало!» И при этом не приносит ему бунт внутреннего покоя — наоборот, жуткая обреченность в его последних словах: «Эх, Шура, Шура…» А Шура, дочь? Уж так ей невмоготу в обличье купеческой дочки, что мечтает она стать… «кокоткою», а затем находит более практическое приложение своим мечтаньям — уходит в революцию. (Сходный мотив есть у Горького и в «Деле Артамоновых».)

Вы скажете: мало ли что Горький напридумывал! В том‑то и ужас, что все это писано с натуры! Вспомните судьбу легендарного заводчика Саввы Морозова: своих рабочих в кулаке держал, а финансировал собственного могильщика — большевиков (и одновременно — художников Серебряного века!). И когда окончательно понял, что, мягко говоря, заблудился — пустил себе пулю в лоб. Такой судьбы ни одна литературная фантазия не придумает. А ведь Савва Морозов был далеко не одинок: вспомните уральских магнатов Бугрова (Екатеринбург) и Мешкова (Пермь) — те хоть и не застрелились, а все же меценатствовали будущим экспроприаторам…

В общем, к 1917 году этот слой стал угрожающе многочислен и многолик. Причем он как бы вроде и не на виду был — оттого его и не заметили: формально (за исключением откровенных люмпенов) каждого конкретного маргинала можно при желании счесть членом какой‑нибудь определенной социальной группы. И так чаще всего и делается. А выводы о состоянии общества будут ложными. И вот почему.

Самое главное в характеристике маргиналов — отсутствие устойчивой социальной психологии. Система ценностей смещена или крайне релятивна («Что есть истина?» Эти слова Понтия Пилата можно счесть эпиграфом ко всему, что написано о маргиналах). И отсюда — негативность их миросозерцания. Будучи социально–психологическими «пограничниками», они комфортнее чувствуют себя не в сфере созидания, а совсем даже наоборот. Ведь созидание — это в перспективе стабильность, а маргиналы — дети нестабильности и, даже страдая от нее, не могут вырваться за пределы ее духовной атмосферы, становясь своего рода заложниками тревожного времени. Это как раз тот самый случай, который описан в «Собачьем сердце» М. Булгакова: люди поют революционные песни, вместо того чтобы заниматься неотложными делами, и язвительный профессор Преображенский — нормальный человек, не маргинал — ядовито замечает: «Если каждый день гадить в прихожей, обязательно будет разруха». Что мы и поимели…

Отсюда — не просто стремление к деструктивным действиям, но поэтизация разрушения. Как у В. Брюсова: «Ломать я буду с вами, строить — нет!» Не случайно доминанта советской поэзии 20–х годов — «хмельная романтика разрушения старого» (цитирую школьный учебник 70–х годов). Не случайно с такой симпатией выписана у А. Толстого героиня рассказа «Гадюка» — женщина, до такой степени привыкшая только убивать, что и в мирной жизни в любой конфликтной ситуации ее рука тянется к браунингу, и он в конце концов стреляет — в соседку по коммуналке. (Вспомните афганский синдром.) Не случайно, наконец, талантливый пролетарский поэт В. Кириллов в 1918 году написал строки, от которых просто обязан содрогнуться любой считающий себя культурным человек:

«Во имя нашего Завтра — сожжем Рафаэля, разрушим музеи, растопчем искусства цветы!» Лихо, не правда ли? И самое кошмарное то, что эти строки — не инструкция с Лубянки: нет, поэт был искренне очарован своим бесподобным эстетическим вандализмом.

Вряд ли нужно пояснять, что маргинальный социум был находкой для большевиков. Маргиналы их не просто поддержали — они стали для них главной питательной средой, откуда рекрутировались кадры «большевиков и прочих» (так в «Чевенгуре» у А. Платонова), от руководящего звена до рядовых бойцов. Именно здесь, в маргинальной стихии, идея революционного, насильственного переустройства мира нашла своих паладинов, своих фанатических последователей, готовых взойти за нее на крест или послать туда других — кто не согласен.

Взгляните на «знакомые все лица» — на уральских большевиков, отправивших «в штаб Духонина» царскую семью. Федор Лукоянов и Ян Цвикке (Родионов) — студенты, отрекшиеся от великого студенческого братства (помните, как гордо именовал себя московским студентом булгаковский профессор Преображенский и с каким вызовом, рискуя попасть под расстрел, носил на Соловках запретную студенческую фуражку Дмитрий Сергеевич Лихачев?). Николай Толмачев и Борис Дидковский — интеллигенты, порвавшие с контрреволюционной кастой. Рейнгольд Берзин и уже упоминавшийся Цвикке–Родионов — латыши, отрекшиеся от своей исторической родины во имя пресловутой мировой революции. Яков Юровский, Филипп Голощекин, Леонид и Пинхус Вайнеры — евреи, отошедшие от еврейства (об этом писал сам Юровский). Воистину, в буквальном смысле слова: «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног…»

И так по всей стране. Все порвавшие со средой — под красным стягом. Как в «Хождении по мукам» А. Толстого: Рощин — бывший офицер, Красильников — бывший солдат, Лева Задов — бывший артист…. Все «бывшие». Все — за левых. И все стреляют: «Товарищ, винтовку держи, не трусь! Пальнем‑ка пулей в святую Русь!».

Самый многочисленный и сыгравший кардинальную роль в истории гражданской войны отряд — это отряд маргиналов, это полупролетарская масса осевших в городах вчерашних крестьян. Слой этот начал расти в пореформенную эпоху. Быстрое разложение феодальных отношений и столь же быстрое развитие промышленности гнали в города все новых и новых рекрутов Великой индустриализации. Они становились рабочими, но рабочими в первом или втором поколениях, не порывавшими с крестьянством ни экономически, ни психологически. Вспомните, как описаны такие полушахтеры–полухуторяне в «Разгроме» А. Фадеева.

Они несли с собой в город особую субкультуру — ту, что позднее социологи назовут культурой посада (или предместья: «Они восстали из предместий» — так и напишет о них впоследствии М. Волошин). Многие из черт этой субкультуры оказались чрезвычайно живучими в советскую эпоху. Так, неоднократно констатировалось исследователями, что, к примеру, коммунальный быт или, скажем, старушечьи посиделки во дворе, превращающиеся для обитателей этого двора в натуральную полицию нравов, — не что иное, как уродливо трансформировавшиеся в условиях города черты сельско–общинных норм поведения. Кстати, нечто подобное довольно часто встречается в XX веке и за пределами России — в странах, где происходят схожие процессы (например, в Латинской Америке, что четко зафиксировано послевоенной латино–американской литературой магического реализма).

Как известно, Урал — край традиционно промышленный и рабочий. То, что заводы на Урале строились с петровских времен, привело к тому, что рабочий класс здесь стал потомственным, с психологией мастеров, зачастую владеющих семейными производственными секретами и передающих их по наследству. Рекомендую всем желающим обратиться в Нижнетагильский краеведческий музей — там материала на эту тему, что называется, залежи: из этой демидовской вотчины вышли десятки талантливых инженеров, механиков, изобретателей (среди них — создатели первого российского паровоза Ефим и Мирон Черепановы и изобретатель первого велосипеда Ефим Артамонов), а также династия художников и граверов Худояровых. Квалификация таких рабочих (они гордо называли себя мастеровыми) была чрезвычайно высокой, и в пореформенную эпоху ей стал соответствовать и уровень жизни: очень советую опять‑таки посмотреть в том же Нижнетагильском музее зал быта рабочих — весьма впечатляющее зрелище в смысле достатка!

Уральские рабочие вообще, в отличие от своих собратьев из Центральной России, отнюдь не были пролетариями, которым нечего терять, кроме своих цепей. Уральцы, все без исключения, имели дома, приусадебные участки, земельные угодья — то есть сохраняли в себе некоторые черты крестьянства. Именно это привело их к конфликту с большевиками, так как последние вовсю старались сделать из уральских мастеров хрестоматийных пролетариев. Коммунисты не только отбирали у рабочих землю и недвижимость, но даже запрещали им ловить в заводском пруду рыбу. Дескать, знай, быдло, свой станок! А остальное тебе не обязательно…

Рабочие Урала создали не только мощную промышленность, но и оригинальный и богатейший фольклор. По части представительности жанров и по художественности народное творчество нашего края — одно из самых полных в России.

Не могу не процитировать следующий перл, записанный в 1961 году от 83–летнего Ф. Верещагина в Шалинском районе:

«Преславное чудо, небо украшено звездами, земля — цветами, Петербург — господами, Москва — церквами, Дон — казаками, Казань — татарами, Вятка — слепнями, Оренбург — башкирами, Красноуфимск — черемисами, Екатеринбург — торгашами, Верх–Исетский — мастерами, Шарташ — варнаками, Шадринск — пихтовыми голенищами, Верх–Нейвинск — обушниками, Шура — немытыми кулаками, Таволги — шубниками, Висим — кокуручниками, Грязной завод — творожниками, Нижний Тагил — хохлами, Верхний Тагил — кошелями, Воробьи — зобами, Утка — новыми лаптями, Пермяки — грязными местами, Сылва — дубасами, Шайтанка — хвастунами, Мартьянова — зипунами, Волегова — токунами, Илимка — колдунами, Тепляки — соломой, Кедровка — пареньками, Симонята — ерунами, Лом — тремя зобами, Кын — бражниками, Пермь — сигами, а мы, братья, здесь — добрыми делами».

Великолепно, не так ли? Каково языковое художество! Так и напрашивается аналогия с уральскими народными промыслами (многие из которых всемирно известны — тагильские подносы и кружева, туринская игрушка, Касли, оружие из Златоуста). Между прочим, эта фольклорная россыпь — та самая «Малахитовая шкатулка», из которой потом будет черпать свои самоцветы Павел Петрович Бажов…

Я не случайно привел полностью эту фольклорную присказульку (так ее называют на Чусовой): в ней очень четко отражена чрезвычайная региональная индивидуализация уральского фольклора (зачастую на уровне отдельных местностей). Известен, например, такой феномен, как полушутливые прозвища, закрепившиеся за населением конкретных заводов и отражающие характерную местную специфику. Фольклористы зафиксировали, к примеру, что жителей Бакала называли «батами» (за привычку пересыпать речь диалектизмом «бает» — то есть говорит, произнесенным характерной уральской скороговоркой), жителей Каслей, Бисерти, Нязепетровска, Михайловского, Нижних Серег — «гамаюнами» (за певучий выговор), кыштымцев и сысертцев — «жженопятиками» (намек на частые производственные травмы), жителей Верх–Нейвинска — «обушниками» (после того, как рабочий Пузанов обухом зашиб до смерти самодура–управляющего). Во многих частушках также обыгрывается местный колорит — типа следующей, записанной под Алапаевском: «Шадринские девки — модненьки, Бутаковские — сводненьки, Фоминские девки — прошницы, охлебалися горошницы».

Таким примерам нет числа… И тут возникает вопрос: а как все это соотносится с фольклором позднейшего вышеописанного полупролетарского слоя?

Контраст разителен. В последнем — никакого регионального и местного своеобразия, никакого богатства жанров — в основном, частушки. На место индивидуализации приходит нивелирование. Да и лексика‑то становится преимущественно матерной. Во всяком случае, процитировать подобные примеры у меня рука не поднимается.

И это не случайно. Хлынувшая на заводы масса вчерашних крестьян, преимущественно деклассированных, так как крепкие хозяева вели хозяйство и в города не бежали, не могла создать своеобразного фольклора, потому что не обладала соответствующей психологией. Они — и не хозяева, и не мастера, они — маргиналы. Квалификации тоже в массе своей еще не приобрели. А зачастую она и не требовалась: одно дело — металлургия или машиностроение, совсем другое, скажем, — акцизное дело (то есть, попросту говоря, производство водки). Таковы были, к примеру, заводы братьев Злоказовых, превратившиеся в предреволюционные годы на Урале в настоящую «питейную империю». Чтобы гнать горячительное, особого мастерства не требуется — соответственно и работать тут могут не мастера, а вчерашние лапотники…

Но и крупные организации типа картелей и синдикатов жадно поглощали рабочую силу, там активно скапливался вышеупомянутый маргинальный элемент. Конечно, это не могло продолжаться вечно — рано или поздно эти полулюмпены обязательно превратились бы в стопроцентных фабричных тружеников с собственными традициями, с устойчивой психологией. Но для этого требовалось время. А вот этого‑то тайм–аута историческая судьба России и не дала…

Я не случайно вспомнил злоказовское питейное дело. Именно злоказовских рабочих мы встречаем, и в немалом количестве, в правовом деле Ипатьевского дома. И Авдеев, и Медведев, и Никулин, и Якимов, и еще многие — злоказовцы. То есть те самые вчерашние. И в каком же облике они предстают перед нами (и перед историей)?

Отсылаю читателя к популярной книге Э. Радзинского о Николае II. Вышеупомянутые персонажи «не просыхают». Изощряются в непристойности (вспомните мерзкие рисунки на стенах уборной, куда ходили великие княжны). Всегда готовы не просто к убийству, но к убийству зверскому — именно такие будут докалывать штыками агонизирующих женщин в подвале Ипатьевского дома и забивать прикладом великомученицу Елизавету и ее товарищей по несчастью у алапаевской ямы. Наконец, они обуреваемы «голубой мечтой» — изнасиловать царственных пленниц. Одна такая попытка была пресечена Лукояновым на пароходе «Русь», на котором девушек под конвоем везли из Тобольска на Урал. А потом, уже после бойни в ночь с 16 на 17 июля… По воспоминаниям очевидцев, когда братва комиссара Ерагакова, рвавшаяся поучаствовать в расправе, узнала, что всю работу за них сделали чекисты, искренне огорчились, глядя на мертвых княжон: «Что ж вы их нам неживыми‑то привезли?»

Что и говорить, «печаль великая, несносная»: не дали побаловаться с девочками… Хотя один из них удовлетворил свои желания и так — впоследствии с гордостью вспоминал: «Можно и помереть спокойно — п… у царицы щупал»(!!!).

Нет слов… Воистину, холодные убийцы–латыши по сравнению с ними выглядят чуть ли не идеалом милосердия… Именно таких поэтизировал и идеализировал А. Блок в поэме «Двенадцать». И без прикрас, беспощадно, гиперболически вывел М. Булгаков — в образе Шарикова…

Кстати, о латышах. Ведь это — тоже еще одна разновидность маргиналов: некие гастарбайтеры в чужой стране — что может вообще быть маргинальнее? Так что их роль в российской трагедии вполне закономерна: они там, где им и полагается быть.

У нашего прославленного земляка, скульптора И. Шадра, есть знаменитая работа: «Булыжник — оружие пролетариата». Так вот, булыжником в той войне стали маргиналы (только, понятно, не у пролетариата, а у большевиков). Все негативные качества маргинальной психологии — оторванность от традиционных ценностей, тяга к деструктивным действиям как к самоцели и отсюда — психологическая готовность к насилию со всеми вытекающими отсюда последствиями — были сознательно поставлены на службу формирующемуся режиму и культивировались им. А ведь такой ход событий был не фатальным. Можно было направить эту энергию и в позитивное русло — маргиналы не были ублюдками, они всего лишь люди на перепутье. И маргинальная опасность не вечна, как не вечна болезненная ломка реформируемого общества. Грозный урок! Особенно нам, ныне живущим, — ведь и мы живем во времена реформ…

Каратели, или Первая Красная Армия Правды

В истории гражданской войны в России есть еще одна страница, которую всегда открывали, можно сказать, с неохотой. Это и понятно — речь пойдет о проблеме, в которой, как в капле воды, отражается картина взаимоотношений «рабоче–крестьянской» власти с народом — картина, мягко говоря, неприглядная. Речь идет о проблеме карателей.

Гражданская война с самого начала приобрела характер крестьянской войны против нового режима. Плюс рабочие, казачьи, национальные восстания. В общем, хотели того большевики или нет, но им приходилось иметь дело с массовым народным сопротивлением. Это помимо белой гвардии! Отсюда и характер военных действий: крупномасштабные фронтовые столкновения и карательные акции в тылу. Причем последние явно имеют тенденцию все более и более усиливаться к финалу братоубийственного противостояния: к 1920 году три четверти губерний России — на военном положении! Ни в одной из них уже нет белогвардейцев — война идет с собственным восставшим народом! В числе этих губерний — Оренбургская, Уфимская, Пермская, а также Уральская область (Казахстан) — то есть территория нашего края.

В связи с этим вопрос о том, кто будет подавлять эти движения, для большевиков — отнюдь не праздный.

Надо сказать, что причины, толкавшие крестьян на восстания, обычно освещаются несколько односторонне. Чаще всего пишут о произволе комбедов и продотрядов.

Это правда, но правда не вся. Не меньшее значение имели массовые реквизиции скота, тягловой силы и иного имущества для нужд Красной Армии — каждая такая акция множила ряды возмущенных (кстати, в белом тылу картина аналогичная). Еще большее недовольство вызывали мобилизации в действующую армию, которые большевистская Москва регулярно проводит начиная с лета 1918 года: историк И. Анишев впервые обратил внимание на прямую взаимозависимость мобилизационных мероприятий Кремля и массовых восстаний на Волге и Урале весной и летом 1918 года (добавлю — в 1919 году и 1920 году картина аналогичная, с тенденцией в сторону разукрупнения антибольшевистских движений). Такие массовые акции, как «чапанная война» в начале 1919 года и «вилочное восстание» в начале 1920 года (место действия обоих восстаний — территория средней Волги и Южного Приуралья, включая Башкирию и Оренбуржье), напрямую связаны с мобилизациями и реквизициями красных.

Но была и еще одна причина вооруженных выступлений. Причина эта, как сие ни диковато звучит, — Декрет о земле. Дело в том, что, как вы помните, в Декрете сообщалось: «Помещичья земля передается крестьянам без всякого выкупа». Замечательно! Но… «гладко было на бумаге, да забыли про овраги — а по ним ходить». Как быть с теми регионами, где помещиков нет и никогда не было? А ведь это огромные территории: Урал, Сибирь, Русский Север, да и на Волге таких мест немало… Оставить их в покое? А как тогда с пресловутой социальной справедливостью? И волна переделов земли накрыла все без исключения крестьянские территории. При этом переделы происходили по «принципу Шарикова»: от одного отнять, другому передать.

Но весь абсурд заключался в том, что первоначально пострадала беднейшая часть деревни. Дело в том, что перекраивали все без исключения земельные наделы — и большие, и малые: таким образом, кромсали и скудные участки бедноты. Отсюда характерный парадокс первого года земельной реформы: зажиточные крестьяне — несмотря на то, что они сразу оказывались подударными в плане возможного раскулачивания — нередко получали земельный приварок за счет своих беднейших соседей!

Картина эта запротоколирована в тысячах источников по всей России.

Именно это обстоятельство объясняет странный на первый взгляд и весьма типичный для 1918 года факт поддержки беднотой сил антибольшевистского сопротивления и лояльность кулаков по отношению к Советской власти. Все с точностью до наоборот!

Потом, конечно, зажиточные крестьяне, поставленные Советами вне закона, изменили свою ориентацию, а вот убогая часть деревни, униженная и оскорбленная в которой раз, лояльность к красным отнюдь не обрела. В особенно бедственном положении оказались столыпинские переселенцы — весьма значительная часть мужицкого населения Урала и Сибири: они за счет земельных переделов теряли фактически все, ради чего покинули родные места и столько лет врастали в новую родину.

В довершение всего пришедшие на смену большевикам белые также не сделали решающего шага — не восстановили переселенцев в правах юридически и документально. Таким образом, огромные массы сельского населения оказались в подвешенном состоянии и предоставлены самим себе. Результат — почувствовав себя противопоставленными всем, мужики восстали против всех. Вот где корень характерного южносибирского повстанчества против белых: так называемые сибирские партизаны не были за красных — они вообще не были ни за кого, кроме самих себя. Красные их услугами просто пользовались до поры. В тех же регионах, где белых не было — на Волге и в Приуралье, например, — такое же движение носило, естественно, антикрасный характер. В общем, мужики воевали за себя и только за себя. А противников и союзников выбирали смотря по обстоятельствам.

Но вернемся к проблеме карателей. Уже к 1918 году внутри Красной Армии начинает складываться структура, сущность которой будет сформулирована позднее — в 20–е годы — крупнейшим военным теоретиком Красной Армии В. Триандафилловым: необходимо разделение труда между полевыми и карательными войсками. Первые сокрушают врага на поле боя, вторые устанавливают нужный порядок в тылу. То есть система, как в Третьем рейхе: есть вермахт и есть СС! Справедливости ради следует отметить, что идею СС в Германии заимствовали в СССР, у того же Триандафиллова, а не наоборот… Так вот, карательные вооруженные структуры создаются в Красной Армии уже в 1918 году: это части особого назначения (ЧОН), специальные отряды ЧК и так называемые советские карательные войска. Да–да, открытым текстом — почитайте внимательно шолоховский «Тихий Дон», там об этом рассказано прямо и без эвфемизмов. Цель этих войск одна — подавлять. Подавлять собственный народ и специализироваться на «свободном применении насилия». Это подлинные слова М. Тухачевского. На фронтах мы такие войска практически не увидим, за исключением самых критических для режима случаев: да каратели и не очень‑то умеют драться с регулярным противником — у них другая специализация.

Карательные войска — движущая сила красного террора, и методы их — соответствующие. Сейчас общеизвестно: М. Тухачевский со страшной жестокостью подавлял в 1921 году Тамбовское восстание, не останавливаясь перед геноцидом, сгоном населения в концлагеря и применением газов. «Этот выродок применил боевые отравляющие вещества против собственного народа», — гневно писал о Тухачевском Виктор Суворов и справедливо квалифицировал его как «первого гауляйтера XX века, могущего стоять в одном ряду преступником вместе с Ежовым, Гиммлером и Пол Потом». Все это совершенно справедливо, но объективности ради следует сказать, что Тухачевский был не первым, кто прибегнул к столь варварским методам истребления соотечественников. Случаи боевого применения газов в обстановке карательных акций зафиксированы уже в 1918 году — при подавлении Ярославского восстания, например. А известный красный командарм М. Муравьев — впоследствии сам поднявший оружие на большевиков и погибший при этом — в начале 1918 года, взяв Киев, лично телеграфировал Ленину: «Я бил снарядами с удушающими газами по дворцам и церквям, по попам и монахам» (!!!). И у Ильича протестующих слов не нашлось…

И вот тут возникает проблема. В связи с перспективой таких акций против своих кого набирать в карательные войска? Ведь не всякий выдержит… Идеально, конечно, посылать на «мокрые дела» «интернационалистов», да вот беда — они и на фронте нужны позарез.

Нет, конечно, латышей, китайцев и мадьяр тоже использовали в качестве эсэсовцев, и весьма активно, но все‑таки их место не в тылу, а на переднем крае — защищать режим. Поэтому приходилось изыскивать другие резервы.

Главной питательной средой для формирования карательных частей стали рабочие предместья. Именно из среды неквалифицированных пролетариев, плохо разбирающихся в обстановке и, по сути, беззащитных перед одурманивающим воздействием красной пропаганды, будут черпать большевики основные кадры подавителей.

Сохранился прелюбопытнейший документ, изданный в 1931 году в Москве и Ленинграде. Озаглавлен он так: «Устные рассказы уральских рабочих о гражданской войне». Справедливости ради следует сказать, что здесь мы не увидим мемуаров уральских рабочих — участников антибольшевистских восстаний. Нет, слово дано только карателям. Мемуары карателей — изумительное чтиво! Я бы его издал отдельной брошюрой для политического просвещения масс. Привожу несколько отрывков, сохраняя стиль и орфографию авторов:

«Ну, я сжато могу сказать, так что это скоро будет… Работал в заводе лудильщиком… В начале революции, при свержении, так сказать, самодержавия, был в красной гвардии… После, значит, этого, нас отправили на восстание в Троицк — на восстание, значит, казаков. Которое восстание было подавлено, значит. Мы забрали казаков в плен человек по пятьдесят, по сорок и по двадцать. Из них выбирая главарей, расстреливали… После, значит, отдыха месячно, были отправлены опять в Соликамск, на восстановление советской власти то же самое… Потом в Кизеле. И вот в периоде этого, значит — тут получилось, так сказать, маленькие недоразумения во время облав… Кизеловская рота повела себя не так как это надо, стала позволять себе, так сказать, не как Красная армия… которую пришлось по этим соображениям расформировать… Дальше, значит, поедем, за Оренбург… Там Красная армия переживала трудное время, вот семь месяцев, окруженная неприятелями. Потому что там чуть не каждый день дрались, а в некоторые дни по несколько раз мы, значит, с казаками и с башкирами… А в Тургайской области, как черт его знает, город был Актюбинск, город Актюбинск и станция Есен…».

«В 1918 год был я старшим одного отряда по борьбе, это, знаешь, с дезертирством, контрреволюцией. С местным кулачеством тогда. Ну, искали контрреволюцию, конечно, после восстаний против советской власти… Контрреволюция разбрелась вся по лесам. Было в трудных моментах разыскивать таково. И были моменты сражения с таковыми. В количестве 18 человек был отряд со мной. Да. И вся, знаешь, эта группа работала с революционным настроением против дезертиров и бандитизма. В селах. В лесах. Разыскивали дезертиров».

«В 1918 г. поехал я из Лобвенского лесопильного завода с отрядом в Верхотурье для усмирения восставших кулаков. Были бои. Выступили они с вилами и дробовиками. Усмирили, значит».

«Теперь уж приходится с новой строки, сейчас же минус большой делать, потому что интересно вот дальше объявление по всему Уралу Семеновской войны (вообще‑то атаман Семенов на Урале никогда в жизни не воевал: только в Забайкалье! — Д. С.). Завоевания буржуазным классом Челябинска и Свердловска (?) — и в то же время организация во всех концах Урала восстаний. Всегда и всюду я сидел около телефона и телеграфа, имея их у себя в кабинете. И вдруг получаю сведения из Усолья: «Восстание Пискорское. Убит комиссар Зырянов и разбит его отряд». Вот сейчас Пискор приближается, приблизится восстание Пискорское сейчас. Пришлось взять отряд не более и не менее как 200 человек. Явились на зов и излишние товарищи: больше явилось охотников от ответственных работников. (Продернем все равно уж! Пусть сердятся — что было, то было).

…При погрузке или посадке на параход по военному, многие из ответственных работников начали заявлять, что ему необходимо выдать деньги (уж тут продерну — что правильно, то правильно!) — ему нужно деньги получать из Усолья и раздать немедленно рабочим в Кизеле, другому надо здесь остаться для организации и так далее. Почему? Потому что не были люди в боях и страшась этого, уклонялись от всяких сражений с неприятелем. Так. Этим мы закончили пока! У меня пропущено много дальнейшее. Надо суточки двое со мной, я все расскажу спервоначалу. Я бы Косьвинское восстание сказал. Как я в Косьву прокрался, интересно очень, лесами, горами. Как раз про этого неприятеля, который восстал».

Я думаю, достаточно подобных откровений. Картина ясна предельно.

Беда для большевиков была в том, что восстаний было много. Слишком много — так что карателей не хватало. Во всяком случае, человеческого материала, подобного тому, который оставлял вышеизложенные «мемуары», было явно меньше, чем хотелось бы. И приходилось отправлять на подавление просто фронтовые части Красной Армии. То есть недавно отмобилизованных рабочих и крестьян. Между прочим, и «чапанную войну», и «вилочное восстание», и сопротивление в Башкирии, Удмуртии, Оренбуржье приходилось ликвидировать, прибегая к услугам обычных фронтовых частей. И тут‑то большевиков подстерегала грозная опасность.

Дело в том, что послать вчерашних тружеников в качестве карателей на таких же тружеников — это лучший способ развалить данное воинское соединение или спровоцировать его на неповиновение. И подобные факты мы встречаем в истории гражданской войны на каждом шагу. Вспомните, что я писал в предыдущих главах о Сердобском полку, перешедшем на сторону восставших казаков Верхнего Дона в 1919 году, о Тульской дивизии, полностью ушедшей к Юденичу в том же 1919–м… Было такое и на Урале — это известное в 1918 году Степановское восстание.

Суть его в следующем. Летом 1918 года в Вятский край были посланы соединения так называемой Продовольственной армии из центра России, в их числе — 1–й Московский продовольственный полк под командованием «военспеца» А. Степанова. Цель армии (и полка), как и следует из названия, — акции по продразверстке. Этим рьяно и занимался политкомиссар полка А. Хомяк. Его деятельность вызвала, как и следовало ожидать, взрыв негодования местного населения и массовое повстанчество. Но главный и жуткий сюрприз красным преподнес сам 1–й Московский продовольственный полк. Большая его часть во главе со своим командиром Степановым отказалась палачествовать в Вятском крае и повернула оружие против красных. В руки степановцев попали города Ногинск, Малмыж, Уржум, Сердеж, Лебяжье и еще ряд населенных пунктов по реке Вятке, на стыке Марийского края и Предуралья.

По времени это совпало с занятием Казани каппелевцами и восстанием рабочих в Прикамье, то есть поставило большевиков в весьма затруднительное положение. Восставшие создали свой орган управления — Уездный правительственный комитет — и свой печатный орган — «Бюллетень Управления». Для подавления Степановского восстания — между прочим, восстания вчерашних красноармейцев! — были брошены крупные силы, в том числе железная дивизия В. Азина, но только к ноябрю 1918 года удалось вытеснить степановцев из Вятского края и разъединить их с вятскими и марийскими повстанцами. Остатки степановцев ушли под Казань, на соединение с Народной армией В. Каппеля.

Самое же знаменитое выступление красноармейских частей, отказавшихся быть карателями, приходится на 1920 год и связано с именем А. Сапожкова. Это еще одна темная страница в истории русской смуты XX века и снова непосредственно связана с Уралом.

А. Сапожков происходил из крестьян Новоузенского уезда Самарской губернии; в прошлом — левый эсер, в 1918 году председатель уездного Совдепа, в 1920 году начдив 9–й кавдивизии Туркестанской армии. Дивизия состояла из поволжских крестьян, вдоволь нахлебавшихся большевистских прелестей. Многие командиры дивизии — Зубарев, Серов, Долматов, Усов, Осипов, Плеханов, Дворецкий, братья Мосляковы — были в прошлом левыми эсерами или же происходили из местного крестьянства. В общем, в дивизии имело место брожение, которое, судя по всему, дошло до высшего командования Заволжского военного округа. Последовал приказ о снятии Сапожкова с должности и отправке на учебу — приказ, вызвавший в дивизии немедленный взрыв.

14 июля части 9–й кавалерийской и 1–й туркестанской дивизии подняли знамя восстания. Был занят город Бузулук, где Сапожков провозгласил формирование «Первой Красной Армии Правды». Вот он — лозунг мятежной крестьянской России! За Красную Армию (то есть за революцию), но за свою революцию, без тирании коммунистов! И за Правду с большой буквы — то есть та, большевистская Красная Армия — армия неправды… Прямо как будто ожили страницы Некрасова и Лескова: за правду — это же исконное требование русского мужика… И еще: движение Сапожкова охватило территорию от Царицына и Саратова до Уфы, Уральска и Оренбурга — то есть там, где только что прокатилось «вилочное восстание», там, где восставшие красноармейцы всегда могли быть поддержаны восставшими крестьянами.

Против «Первой Красной Армии Правды» были брошены все наличные силы Заволжского округа и дополнительные силы из Москвы. Однако А. Сапожков, отлично ориентируясь в знакомой для него местности, умело и храбро оборонялся. Только в сентябре, после гибели в бою своего командарма, «Армия Правды» рассыпалась на отдельные отряды: они сражались под руководство В. Серова в смежных областях Самарской и Саратовской губерний до апреля 1922 года — даже после того, когда потухли иные очаги крестьянского сопротивления. Уже были расстреляны тридцать два офицера «Армии Правды», уже потоплены в крови Тамбовское и Урало–Сибирское восстание, уже начинался нэп, — а последние героические бойцы «Первой Красной Армии Правды» не складывали оружия. Возможно, они были «последними из могикан» антикоммунистического сопротивления…

Об этом сейчас почти никто не помнит. Мы понемногу возвращаем себе имена тех, кто встал с оружием в руках на пути красного кошмара, но в длинной череде имен реальных (а не выдуманных официозом) героев гражданской войны пока еще ни разу не возникли имена А. Сапожкова, В. Серова и прочих вождей удивительного соединения — Первой Красной Армии Правды. Людей, отказавшихся быть карателями и ставших защитниками подавляемых. Они пока — в забвении. Место им — в истории.

Так кто же был интервентом?

Интервенция, «поход четырнадцати держав против Советской России»… Эти слова уже стали штампами, общим местом восприятия картины гражданской войны. Долгие годы нам внушали, что именно международное вмешательство спровоцировало в России гражданскую войну. Но и сейчас на страницах коммунистических газет («Советская Россия», «Правда») можно встретить утверждения, что такие действия большевиков, как отказ от царских долгов или заключение Брестского мира, — ответ на интервенцию. Как видите, вопрос этот и сейчас не праздный, он требует пристального взгляда. И при внимательном рассмотрении обнаруживается масса интересных (и неожиданных) подробностей.

Начнем с того, что ответ на интервенцию — бесстыдная ложь коммунистической пропаганды, причем настолько неприкрытая, что как‑то даже неудобно ее опровергать. Но приходится! Так вот, выход правительства большевиков из войны, отказ от кредитных обязательств и начало дипломатического зондирования, завершившегося Брестским миром, — все это самые первые шаги «Ленина и К» после переворота. Все это начинается уже в ноябре 1917 года. В странах Антанты (то есть союзников России по Первой мировой) все это вызвало натуральный шок, а во Франции — взрыв антирусских настроений. Именно антирусских, заметьте, а не антисоветских! «На улицах Парижа невозможно было говорить по–русски — били», — свидетельствует А. Н. Толстой в своей «Рукописи, найденной под кроватью». Сие вполне понятно — Франция с первых дней войны стала жертвой германской агрессии, для нее война была отнюдь не империалистической — враг топтал родную землю…

Знакомясь с вопросом глубже, узнаешь интересные факты. Как уже сказано выше, большевики подложили свинью Антанте уже в ноябре. А появление антантовских вооруженных отрядов в России начинается лишь весной 1918 года. То есть между вызовом Ленина и ответом Европы прошло около полгода (так кто кого «вызывал»?). Немедленной реакцией вчерашних союзников России на ленинскую политику стало только стойкое нежелание признавать Советы и не иметь с ними дела. И все! Никаких мер быстрого реагирования…

Зададимся вопросом: а могли ли быть вообще эти меры? Вдумайтесь: выход России из войны поставил Антанту в тяжелейшее положение (а Францию вообще на грань катастрофы). Ведь одним из главных факторов грядущей победы над Германией было как раз то, что она вела войну на два фронта. То, от чего в свое время предостерегал Бисмарк (ох, не послушали его соотечественники ни в 1914–м, ни в 1941–м!). И абсолютно прав был военный министр Великобритании Уинстон Черчилль, когда в 1917 году писал: «Победа была близка… Даже не обязательно нужно было бы наступать — достаточно было давить на Германию огромными массами войск позиционных фронтов». Экономика Германии и ее союзников буквально агонизировала — это прекрасно показал Э. М. Ремарк в романе «На Западном фронте без перемен».

И 1918 год подтвердил прогнозы Черчилля: в Германии и Болгарии первые же поражения на фронте вызвали социальный взрыв, а в Австро–Вентрии даже и этого не потребовалось — одни лишь известия о неудачах немцев и турок спровоцировали обвал национальных революций и развал империи…

Но все это происходило при условии войны на два фронта. Когда же Ленин сделал Вильгельму рождественский подарок в виде Бреста, кайзер смог перебросить на Западный фронт десятки тысяч высвободившихся солдат и чуть–чуть не переломил ход войны в свою пользу: немцы впервые расстреливали Париж прямой наводкой. (Об этом — у Р. Роллана в повести «Пьер и Люс»). Только высадка войск США под командованием прославленного генерала Першинга спасла положение…

В такой ситуации о какой интервенции вообще может идти речь? У Антанты каждый солдат на счету, и послать в Россию крупные контингенты своих войск ни одна из воюющих держав тогда была просто не в состоянии. В этом контексте можно только поразиться бесстыдству коммунистических авторов, утверждавших, что «тылы Колчака охраняли 150 тысяч английских, французских и американских войск» («Иллюстрированная история СССР», М., 1980). Много бы дал Колчак, если б это было так — иначе не пришлось бы ему клянчить у атамана Семенова хотя бы тысячу штыков для защиты своих тылов от партизан (и, кстати, так он этой драгоценной тысячи и не дождался).

К вопросу о количестве антантовских войск в России мы еще вернемся, а сейчас обращаю ваше внимание на следующее: локализация десантов Антанты, начавшихся весной 1918 года, очень четкая — побережье Белого и Баренцева морей (Мурманск и Архангельск), побережье Каспия (Азербайджан и Туркмения), тихоокеанское побережье (Приморье), а с 1919 года — и небольшой черноморский участок от Одессы до Херсона: почему тут интервенты объявились только в 1919 году, вы поймете позднее.

То есть все высадки — только в приморских районах. И, что немаловажно, почти без попыток проникнуть вглубь — вернее, эти попытки явно неуверенные и всегда заканчивающиеся неудачей (почему — тоже немного позднее). Что означает такая локализация? А ведь это принципиальный момент, достаточно ясно показывающий цели подобной интервенции.

На мой взгляд, если вспомнить о пункте Брестского мира, запрещающего России иметь военно–морские силы; если вспомнить, что большевики сами отдавали немцам и их союзникам весьма приличные куски стратегически важного побережья (классический пример — сдача немцам черноморского берега от Одессы до Поти и допуск турок на Каспий), то становится понятным желание антантовского командования не допустить этого и, по возможности, опередить своих врагов. На Черном море это не удалось (вот почему только в 1919 году в Одессе появятся французы), а на Каспии англичане и турки скрестили оружие (об этом — ниже), зато на Севере и в Приморье операция прошла удачно. То есть здесь вообще цели союзников не имеют отчетливой антирусской направленности (хотя бы на первом этапе интервенции) — налицо логика борьбы со своим военным противником в первую голову.

Но и это еще не все. Мы благополучно забыли тот сногсшибательный факт, что в большинстве случаев антантовские войска просто приглашали высадиться. На Каспии, например. Когда турецкие войска генерала Нури–паши двинулись на Баку, там произошел раскол. Мусульмане–азербайджанцы, естественно, ждали единоверных турок. А христиане (русские и особенно армяне), зная повадки турецкой солдатни и не надеясь на агонизирующую власть красной Бакинской коммуны, позвали на помощь англичан. Они и вступили в Баку (из Ирана); вступили, чтобы отразить турецкий удар, но… Их было мало, очень мало! Турки, одолев британцев числом, ворвались в Баку и убили тридцать тысяч армян… Впоследствии, уже после разгрома турок в Сирии и Палестине в августе — сентябре 1918 года, англичане вытеснили их и из Азербайджана.

А на другом, туркменском побережье Каспия? Нам все время вбивали в голову, что 26 бакинских комиссаров были расстреляны англичанами и «диктатурой Центрокаспия». Так вот, эта «диктатура» была единственным в тогдашней России правительством, состоящим полностью из рабочих! Председатель Центрокаспия Фунтиков был по профессии машинистом паровоза, а в его правительстве был лишь один непролетарий — учитель Зимин, ставший министром иностранных дел. Это рабочее правительство возникло в результате восстания в Ашхабаде, свергнувшего власть большевистского комиссара Фролова. Именно фунтиковцы грохнули сперва девять своих, ашхабадских, а затем и заплывших в Красноводск двадцать шесть бакинских комиссаров… Именно правительство Фунтикова пригласило британцев помочь им в деле охраны железнодорожной линии Красноводск — Мерв (Мары) — Ашхабад.

А в Мурманске антантовцев пригласил председатель местного Совдепа Юрьев! Ничего себе поворот сюжета? Кстати, он был большевик (впоследствии, дабы замазать сей постыдный факт, пропаганда стала величать его троцкистом). Поведение Юрьева, на первый взгляд необъяснимое, вполне мотивировано. Во–первых, в начале 1918 года власть в Мурманске фактически была захвачена анархическими отрядами (читай — бандами) М. Ляуданского; на улицах происходили прямые схватки — особенно часто между солдатами и матросами. В такой обстановке навести хоть какой‑то порядок могла лишь сторонняя сила… А во–вторых, на Кольском полуострове (и в Карелии) шли военные действия с войсками только что получившей независимость Финляндии. И англичане оказали красным вооруженную помощь. То есть красногвардейцы и «интервенты» сражаются, как братья по оружию! Кто бы мог подумать…

Что же касается Дальнего Востока, то здесь дело обстоит сложнее и запутанней. 5 марта 1918 года во Владивостоке были убиты мирные служащие японской торговой фирмы — это и стало официальным поводом ввода антантовских войск. Советская пропаганда немедленно объявила это провокацией Антанты, но доказать или опровергнуть это до сих пор не удается. Отметим лишь, что мартовской драме в Приморье предшествовали весьма бурные события — например, экспроприация местным Советом Русско–Азиатского банка, бегство его председателя А. Крайнова в консульство США, похищение денег банка сперва китайскими мафиози (сотрудничавшими с Советом), потом — японцами… В общем, в городе было положение, близкое к анархии (как и в Мурманске). В этой обстановке убийство 5 марта могло быть совершено кем угодно…

И в совместном заявлении консулов Англии, Франции, США и Японии было сказано: решение ввести войска обосновывается необходимостью положить конец беспределу и обезопасить жизнь граждан своих стран (надо отдать должное: бардак во Владивостоке сразу прекратился). Но что очень характерно: интервенты и не подумали свергать Советскую власть: Совет во главе с Н. Сухановым просуществовал еще до мая (до восстания чехословаков) и даже вел успешные военные действия против восставших казаков–амурцев, а также посылал военные контингенты в Забайкалье против Семенова, на поддержку Лазо! И все это — под крылышком антантовских штыков, по сути, охранявших власть Совета!

Уже позднее, после майского выступления чехов (об этом — ниже), логика событий — как сказал бы А. Пушкин, «сила вещей» — столкнула антантовские войска и большевиков в прямом противостоянии. Но о характере этого столкновения следует сказать особо.

Прежде всего — о численности интервентов. В Туркмению, по приглашению Фунтикова, вступила одна бригада англичан под командованием генерала Молессона (для справки: бригада — это два полка). И рассредоточена эта бригада была на весьма приличном расстоянии от Красноводска до Мерва. Масштаб интервенции ясен… А в Закавказье, уже после ухода турок, согласно советским данным, появилось шесть бригад. Не знаю, соответствует ли это действительности, но в 1920 году, когда 11–я Красная Армия крушила там суверенитеты один за другим, эти шесть бригад куда‑то испарились — во всяком случае, командарм М. Левандовский ни одного британца против себя не увидел…

На Черном море, в Новороссии, даже по советским данным, в самый пик интервенции находилось не более трех с половиной дивизий плюс несколько вспомогательных отрядов. И завершающий аккорд: «войска Антанты на Дальнем Востоке не были способны к наступательным действиям» (БСЭ, т.7). Добавлю: и не только на Дальнем Востоке, но и в других регионах — просто по причине своей малочисленности.

Во время 1–й мировой войны у Антанты просто не было свободных войск, а после окончания военных действий в Европе никто не хотел больше воевать, да и собственных забот у европейцев хватало с лихвой… Но и это еще не все. Согласно все тем же советским данным, из четырех с половиной дивизий в Новороссии три — французские и полторы — греческие, усиленные (цитирую Большую Советскую Энциклопедию) «польскими, румынскими и сербскими вспомогательными силами». А на Севере войска Антанты состояли из англичан, французов, американцев, итальянцев, сербов и поляков…

Вот они, пресловутые — четырнадцать держав!

Плюс еще один штришок к портрету. Французы в Одессе прислали в составе своих войск негров и вьетнамцев, а англичане послали в Заполярье — индусов! Не сказано ли этим все? Собирали для интервенции с миру по нитке…

Кроме того, британцы на Севере сразу же стали готовить себе замену в лице белогвардейцев — сперва под своим флагом. Был организован так называемый Славяно–Британский легион (офицеры — англичане, солдаты — русские; кстати, это была единственная часть в той войне, вооруженная редкими тогда автоматами). И в довершении всего, по инициативе белогвардейского офицера Дайера англичане сформировали Дайеровский батальон из пленных красноармейцев, причем не мобилизованных, а убежденных сторонников большевиков. Эффект получился разительный — при первом удобном случае, отрезав своим антантовским инструкторам головы, батальон «сделал ноги» к красным, развалив при этом весь белый фронт…

Наконец, что называется — фактик на закуску, причем самый свежий. По воспоминаниям Вадима Андреева, опубликованным в России недавно, его прославленный дед, звезда литературы Серебряного века Леонид Андреев, после 7 ноября 1917 года эмигрировал в США, где собирал деньги на интервенцию.

Однако! Выходит, на интервенцию еще надо собирать деньги. Да еще частному лицу, эмигранту! А что же Конгресс — он, похоже, под этот проект не спешит раскошеливаться?.. Впрочем, вопрос чисто риторический, если вспомнить, что через год президент В. Вильсон выступит с инициативой мирной конференции по России.

Стоит ли удивляться, что при таком положении дел все попытки войск Антанты оторваться от побережья, продвинуться в глубь территории неизменно оканчивались крахом. Попытка англичан дойти до Котласа в 1918 году была сорвана красной Двинской флотилией под командованием Павлина Виноградова у деревни Шидрово, а зимой 1919 года 6–я армия красных нанесла антантовцам тяжелое поражение у Шенкурска (Архангельская область), после чего все попытки проникновения на материк были прекращены, а генерала Айронсайда на посту командующего экспедиционными силами на Севере сменил лорд Раулиссон, специально присланный как «специалист по эвакуации». Что называется, все комментарии излишни…

А попытка французов продвинуться к северу от Одессы кончилась известным восстанием интервентов на одесском рейде и их спешной эвакуацией в милую Францию, при этом город сдали Котовскому (и бросили греков в Николаеве — их там почти всех перебили). Те чувства, которые вызвал среди белых сей факт, красноречиво передал А. Аверченко, вложившеий в очерке «12 ножей в спину революции» в уста пьяного эмигранта следующий монолог: «А ты, француз, тоже… Все «мон ами» да «мон ами», а сам взял и сдал Одессу большевикам… Вот тебе и «мон ами» — нешто так воюют?»

На Дальнем Востоке — та же картина. Солдаты США и маленький английский контингент, немного повоевав с партизанами, практически сразу же эвакуировались, когда партизанская армия С. Лазо вступила в Приморье. Показательный факт: эта армия вошла в занятый интервентами Владивосток, не штурмуя его, — сопротивления даже и не предвиделось… О поведении англичан на Каспии мы уже говорили.

То есть, если подвести итоги, единственным местом, где войска Антанты и Красной Армии скрестили оружие, стал Русский Север. Во всех остальных регионах интервенты по сути уклонялись от прямого боя, предпочитая полицейские функции (борьба с партизанами и подпольщиками) и охранно–конвойного характера. При соприкосновении с регулярными силами большевиков — заметна была у них явная тенденция смотать удочки (только британский флот будет активно противостоять попыткам красных вторгнуться в Эстонию).

Исключение — японцы: они действительно послали крупные силы (похоже, до шестидесяти тысяч человек), продвинулись в глубь России на огромную глубину (до Читы) и вели себя как подлинные интервенты без всяких кавычек — в их действиях прямо прослеживается прямой захватнический акцент.

Но… Во–первых, и японцы не пошли на лобовое столкновение с Красной Армией, предпочитая воевать с партизанами и предоставляя честь умирать на полях сражений белым.

Во–вторых, белогвардейцам японцы навредили много больше, чем красным: в формирующиеся отряды Колчака (они в основном состояли из военнослужащих русских экспедиционных сил во Франции и Греции) японские агенты забрасывали опиум и сифилитичных проституток, а впоследствии твердо поддерживали Семенова, который был не только ярым противником Колчака, но и сепаратистом и, если хотите, национальным изменником. По матери монгол и потомок Чингиз–хана, Семенов носился с идеей создания Монгольской федерации во главе с самим собой — федерации, в которую вошли бы отторгнутые от России Бурятия и Забайкалье (к счастью, этот проект провалили сами монголы).

И, наконец, в–третьих: Япония — чисто формальный член Антанты. В 1–й мировой войне она участвовала фиктивно, оттого и силы для вторжения на Дальний Восток нашлись. С войсками США у японцев были сильнейшие трения, чем весьма искусно пользовались большевики.

А в 1922 году, параллельно со своей эвакуацией из Приморья, Япония потерпела сокрушительное дипломатическое поражение на Вашингтонской конференции. Тогда рухнул англо–японский союз, и с этого времени Англия и США стали прямыми и открытыми врагами Японии: вражда эта со временем будет нарастать и приведет к столкновению в 1941 году…

Но и другие члены Антанты между собой ладили, что называется, не очень. Куда уж больше, если на Севере англичане расстреливали митингующих французов из пулеметов… А Деникин в своих «Очерках русской смуты» вспоминает: английские и французские высшие чины, отвечавшие за снабжение белых, постоянно грызлись между собой, плели интриги, «делили шкуру неубитого медведя» в смысле борьбы за сферы влияния — в каком белом регионе преобладание будет у какой державы…

В общем, кипение весьма своекорыстных (и мелких) страстей. Реальной помощи белогвардейцы от своих союзников, по большому счету, не дождались. А иллюзии такой помощи были, и они нанесли белому движению огромный вред — ибо вместо дружественных армий белогвардейцы, в лучшем случае, получали транспорты для очередной эвакуации. Так было в 1920 году в Одессе, причем прикрывали все это ценой своей жизни киевские кадеты — мальчишки под командованием капитана Билетова. «Где обещанные союзные рати?» — этот сакраментальный вопрос генерал Хлудов задает Врангелю в «Беге» М. Булгакова: его в годы гражданской войны задавали многие…

Судя по большевистской наглядной агитации тех лет, красные отлично ориентировались в обстановке и не обманывались насчет «14 держав». Вся антиантантовская пропаганда 1918–1922 годов имеет явный адресат — Англию. Это легко объяснимо, поскольку именно с британскими войсками в первую очередь приходилось иметь дело красным и поскольку главным вдохновителем вмешательства и широкой помощи белым был У. Черчилль (он не просто призывал, но прямо‑таки бился в конвульсиях, заклиная Европу и мир: если не разгромим большевизм, сами влипнем в такое дерьмо, что…).

Вспомните из популярной красноармейской песни: «Но от тайги до британских морей…» И популярный призыв «Окон РОСТа»: «Лорду — в морду!» (имеется в виду глава британского МИДа лорд Керзон). При этом пикантная подробность: тогдашний английский премьер Ллойд Джордж был левым политиком — именно с его подачи Англия отказалась принять семью Николая II, а впоследствии, на Генуэзской конференции, Ллойд Джордж будет занимать весьма лояльную позицию по отношению к советской делегации…

Были ли интервенты на Урале? В прямом смысле слова — нет. Но иностранные солдаты в наших краях все же побывали: это — бойцы чехословацкого корпуса.

О восстании чехословаков написано очень много, и я лишь выделю несколько важных узловых моментов. Чехословаки, как известно, — бывшие австро–венгерские военнослужащие, перешедшие на сторону России в 1914–1917 годах для борьбы за свободу своей России против австрийцев в рядах русской армии. Естественно, октябрьский переворот поставил их в нелепое и трагическое положение. Ответная реакция чехословаков вполне понятна — они объявили себя составной частью французской армии (скорее всего, именно французы пообещали им покровительство и организацию выезда из России), и, поскольку прямой путь домой был закрыт, они потянулись эшелонами к Тихому океану. К маю 1918 года эти эшелоны растянулись от Пензы до Владивостока, и в этот момент среди чехословаков пронесся слух, что по брестским договоренностям их собираются выдать австрийцам…

Правда это была или провокация? Сейчас судить трудно. В тексте брестского договора такой статьи нет. Но могли быть секретные протоколы (как в пакте Молотова — Риббентропа) или же устное соглашение: между прочим, апокрифы о неких устных соглашениях в Бресте насчет передачи немцам семьи Романовых до сих пор циркулируют в печати… Я это к тому, что слухи были похожи на правду и сразу же взволновали чешских военных.

Ответом стало постановление Реввоенсовета: разоружать и расстреливать чехословаков при неповиновении. Это по–ленински, это мы уже проходили… Но в данном случае директива была не только жестокой, но и глупой: прекрасно вооруженные чехословаки не дали себя на заклание и оказались в состоянии войны с красными. На пространстве от Волги до Приморья! Это сразу же стало сигналом для сил антибольшевистского сопротивления, к чехам мгновенно примкнули массы казаков и белоповстанцев. И война вспыхнула от занятых чехословаками волжских городов (Казань, Самара) до Владивостока…

Чехи были смелым, опытным, стойким и грозным для красных противником. На Урале они захватили Челябинск, разгромили большевиков под Троицком и Нижним Тагилом, сыграли существенную роль в очищении от красных Южного Урала и в наступлении осенью 1918 года вдоль Транссибирской магистрали на пермском направлении. Красное командование чехов опасалось настолько, что зачастую списывало на них победы других антибольшевистских сил. Так командарм В. Шорин приписывал чехам взятие Сарапула в августе 1918 года («Гражданская война 1918–1921 года. Том 1. М, 1928): на самом деле в Удмуртии вообще не было ни одного чехословака, а из Сарапула красных вышибли восставшие ижевские рабочие…

И ненавидели красные чехов страшно: по свидетельствам очевидцев, после одного боя в районе где‑то между Ревдой и Красноуфимском пленных чехов медленно убивали, разрубая топорами от пяток и выше… Подобные факты зафиксированы и в Зауралье, и под Омском, и в районе Уссурийска… А в Ачинске красные расстреляли целую дивизию чехов: их останки были найдены в 80–х годах (и руководство города запрещало писать об этой находке).

Однако в конце 1918 года среди чехословаков настроения резко меняются. Причина проста: в это время в результате национальной революции возникает независимая Чехословакия. Страна, за которую они хотели воевать и которую освободили без них… С этой минуты дальнейшее пребывание в России и тем более участие во внутрироссийской разборке для чехов теряет всякий смысл. Лишь единицы — такие, как ротмистр Швец, позднее застрелившийся в знак протеста против поведения своих соотечественников, — понимали, что, бросив белогвардейцев в самый напряженный момент борьбы, они не только предают их, но вредят и себе. Большинство же — от рядового состава до командующего 60–тысячным чешскими корпусом генерала Сыровы — были обуреваемы одним желанием: «Домой!»

На рубеже 1918–1919 годов чехи бросают позиции и устремляются в тыл: «За спиной истекающей кровью Европы вы вырыли национальную нору и думаете отсидеться? Не выйдет!» — гневно (и пророчески!) бросил генералу Сыровы Колчак. А в 1920 году чехи — с подачи и благословения своего главного антантовского босса в Сибири, французского генерала М. Жаннена, — поставили последнюю точку в истории предательства белого движения: они сдали Колчака Иркутскому Политцентру на верный расстрел, сбрасывали со своих поездов раненных и обмороженных белогвардейцев и членов их семей — лишь бы самим благополучно проскочить сквозь байкальские туннели на спасительный восток! Так они договорились с наступающими красными… Этот позор — тоже на совести Антанты.

Единственным чехом, до конца оставшимся в рядах сопротивления и связавшим свою судьбу с белым движением, был генерал Р. Гайда — командующий Сибирской армией у Колчака (и, заметим, женатый на его сестре Екатерине). Гайда уже в ходе чехословацкого восстания сделал головокружительную карьеру, пройдя путь от фельдшера до генерала. Увы, это имело и оборотную сторону медали. Будучи честным военным, Гайда явно не блистал полководческими талантами.

Вот некоторые отзывы о нем его современников и соратников. Профессор генерал Головин: «Разбросавши силы на широком фронте, Гайда, хотя и отжимал на запад 3–ю армию красных (от Екатеринбурга через Шайтанку, Билимбай, Кузино, Шалю, Шамары, Саргу на Кунгур. — Д. С.), но двигался медленно… Стратегически его успехи были близки к нулю». Французский военный представитель подполковник Пишон: «Мечется во все стороны и дерется растопыренными пальцами вместо кулака».

Историк–эмигрант Авенир Ефимов (о неоказанной Гайдой помощи Прикамскому восстанию): «Гайда совершил крупнейшую стратегическую ошибку, не учел того громадного политического факта, которое имело восстание западноуральских рабочих и крестьян… Назначение на пост командующего Сибирской армией совершенно неподготовленного для этого Гайды оказало печальные последствия для всего хода борьбы на Восточном фронте».

Что и говорить, нелестные характеристики… Так что и здесь чехи больше навредили, чем помогли.

В общем, куда ни кинь, картина выясняется идентичная: антантовское вмешательство не только не сыграло какой бы то ни было решающей роли в антибольшевистской борьбе, но объективно повредило ей.

И тут следует провести следующую прелюбопытную калькуляцию. Количество антантовцев и чехословаков вряд ли превышает восемьдесят тысяч человек. При этом, напомню, почти все они — на окраинах, вдали от эпицентра борьбы. А как обстоят дела с так называемыми интернационалистами — иностранцами в рядах красных? Мы ведь сейчас отлично знаем, какую роль они сыграли в Красной Армии, в укреплении режима, в становлении ЧК. Итак — сколько их было?

Сейчас часто мелькает цифра — сто пятьдесят тысяч человек. Это прилично. Но… В свое время мне на страницах «Краткого курса истории ВКП(б)», а затем в коммунистической печати Болгарии попались следующие цифры: венгров — 150000, поляков — от 60 до 80 тысяч, китайцев — 40000, болгар — 25000, чехов — 6000. То есть уже набирается порядка 300000 человек. Но здесь не подсчитаны следующие составные части.

Первое. Не учтены наиболее известные интернационалисты — прибалты, «янычары Ленина», по определению М. Спиридоновой. Одних только латышей было как минимум восемь–десять дивизий (то есть примерно пятьдесят — шестьдесят тысяч бойцов). А кроме них эстонцы (как минимум одна дивизия) и литовцы. Да и среди командного состава красных мы встречаем эстонцев А. Корка и Я. Пальвадрэ, литовцев комиссара Ю. Варейкиса и командарама В. Путну.

Второе. Явно занижена численность китайцев (что понятно — данные‑то времен борьбы с маоизмом!). Судя по всему, их было на порядок больше, если учесть следующее. Китайцы участвуют в русских событиях буквально с первых дней (в Москве в октябрьско–ноябрьские дни 1917 года они штурмовали Кремль!), на протяжении всей гражданской войны одновременно на всех фронтах (на Урале китайский «краснорубашечный» полк с отчаянной храбростью дрался с ижевскими народоармейцами в 1918 году; в это же время отряд Жэнь Фучена воевал между Нижним Тагилом и Верхотурьем), а также в качестве карателей (белая наглядная агитация всегда изображала красного подавителя восстаний китайцем!) и в ЧК — одна из киевских чрезвычаек так и называлась — китайская. Кроме того, множество китайских бойцов были по одиночке вкраплены в русские отряды — как Син–Би–У из «Бронепоезда № 14–60» В. Иванова или безымянный гранатометчик из «Как закалялась сталь» Н. Островского.

Третье. Не включены в список башкирские и среднеазиатские формирования, которые красные использовали только в Центральной России — как иностранцев. О киргизах на Смоленщине упоминает Б. Савинков в романе «Конь вороной», о «красных башкирах» в столичной ЧК — А. Аверченко в «12 ножах в спину революции»; по данным Авенира Ефимова, так называемый 2–й Мусульманский полк штурмовал восставший Ижевск (был разбит, бежал и впоследствии расформирован). А Мусульманский (Киргизский) полк у Чапаева участвовал в расказачивании на Урале.

Четвертое. Нет нигде ни слова о немцах и австрийцах. А ведь они находились в русском плену чуть ли не целыми дивизиями (два полка гвардии кайзера — в лагере под Питером). Участие их в октябрьском перевороте (в частности, в расстреле Кремля и отражении удара казаков Краснова на Петроград) неоднократно зафиксировано многими источниками. О «красных немцах» в Сибири пишет К. Федин в романе «Города и годы». Кроме того, с 1918 года в Москве официально действовала Школа германских красных командиров (под командованием Оскара Оберта). А С. Мельгунов на страницах своей книги «Красный террор в России» приводит такие факты: германские и австрийские военные, побывав в России и на Украине как оккупанты по праву Брестского мира, после его расторжения остались там в качестве красных (так было, например, в Крыму).

Пятое. Наконец, в рядах интернационалистов были представители еще целого ряда народов: американцы (типа журналистов Джона Рида и Луизы Брайант, а также одесского палача–чекиста, негра Джонстона); французы (наиболее известные — одесская подпольщица Жанна Лябурб и социалист капитан Жорж Садуль); швейцарцы (закрывший собой Ленина от пули Фриц Платтен, а также известный чекист А. Артузов: его настоящая фамилия — Фраучи); югославы (вспомните «серба» Олеко Дундича, который в действительности был хорватом: впрочем, в Красной Армии хватало и тех, и других); греки (греческие интернационалисты упомянуты М. Шолоховым в «Тихом Доне»); корейцы (о них — в воспоминаниях А. Фадеева); индусы (участие их в войне в Средней Азии — одна из тем «Индийской баллады» Мирзо Турсун–заде); персы (лидер компартии Ирана Гайдир–хан Таривердиев побывал в Красной Армии).

Наконец, турки. С ними связан немалый курьез, описанный писателем–белогвардейцем Б. Ширяевым в книге «Неугасимая лампада». В 1921 году первым наркомом просвещения только что советизированной Аджарии стал турецкий контрабандист Решад Седад. Контрабандист в роли наркома просвещения (да еще почти не говорящий ни по–русски, ни по–грузински) — где еще такое встретишь? Вскоре он, однако, проворовался и сел на Соловки… А если кроме шуток, то турецкие коммунисты — в том числе их лидер Мустафа Субки, а также прославленный поэт Назым Хикмет — частые гости в Красной Армии тех лет.

Думаю, нет смысла продолжать. С учетом всего сказанного вовсе не фантастичен подсчет интернационалистов числом от шестисот тысяч до миллиона. А если учесть, что в 1919 году Ленин заявил, будто имеет трехмиллионную Красную Армию, получается, что каждый третий (если брать от миллиона) или — на худой конец — каждый пятый (если брать шестисот тысяч) красноармеец был интернационалистом. Есть о чем задуматься: выходит, не менее двадцати — тридцати процентов личного состава Красной Армии — иностранцы…

И это подтверждается бесчисленными свидетельствами. Вот несколько, взятых наугад, из уральских сводок 1918 года: «В Тургояк прибыл эстонский полк с хорошим комсоставом; в Кинели рота латышей делает чудеса» (Н. Подвойский, 18 июня 1918 года, Уфа); «13 июня отправлено в Екатеринбург 4 отряда: первые 3 местные, 212 человек, 4–й, интернациональный, 200 человек» (сводка Информотдела Уралчека, 13 июля 1918 года); «Сводным отрядом Эстонского батальона… заняты деревни: Селянкина, Новотагильская, Новоандреевская, Карабаш… комиссар Златоуст — Челябинского фронта Поль Вадрэ» (Оперативная сводка военкома направления Златоуст — Челябинск, 24 июня 1918 года). Таким документам нет числа… Причем это только по Уралу. А по всей России?

И кроме того, интернационалисты — всегда в эпицентре, будь то бои на фронте (именно они переломили в 1919 году ход военных действий и на Урале, и под Орлом и Кромами против Деникина, и на подступах к Питеру), подавление восстаний (вспомните снова Прикамье!), внутрипартийные разборки (как, например, 6 июля 1918 года, когда латыши спасли власть Ленина) или же карательная машина — в ЧК они все время на виду.

А теперь сравните все это с тем, что я выше писал об интервентах, и задумайтесь, какова конкретная роль тех и других в российской трагедии. Уж слишком несопоставимыми получаются картины. И задайте — хотя бы самим себе — вопрос: не для затушевывания ли зловещей роли интернационалистов была сфабрикована легенда об «интервенции» и «походе 14 держав»? Образно говоря, кто тогда реально был в России интервентом — не интернационалисты ли?

Киллеры против начдивов, или Разборка в стане «левых»

Мы привыкли называть события октября — ноября 1917 года «большевистской революцией» (или, точнее, переворотом). И в дальнейшем, во всей истории гражданской войны, слова «красные» и «большевики» для нас стали привычными синонимами. Дело же обстояло сложнее.

Помните, как в фильме «Чапаев» уральский крестьянин в исполнении Б. Чиркова задавал Василию Ивановичу изумительный вопрос: «Ты за большевиков али за кумунистов?» Для нас — смешно, для Чапаева — нелепо: он понимает, что это одно и то же. А вот крестьяне так не считали. Для них большевики — те, кто 7 ноября 1917 дали им землю, а «кумунисты» — те, кто весной 1918 года пришли ее отбирать.

Такая антиномия в крестьянских построениях того времени прочно засвидетельствована очевидцами. Отсюда парадоксальный факт: во время восстания мужики, по словам историка Л. Юзефовича, «с благоговением произносили имя Ленина и резали коммунистов». А уж что такое «Интернационал», за который Чапай (в фильме), то об этом надо вообще хорошенько подумать.

Но дело не только в терминологической путанице — она не случайна. За ней стоит прочно забытый нами и абсолютно очевидный для участников событий факт: красный лагерь был не монопартийным. «Красными» были представители леворадикального крыла тогдашней российской политической палитры. То есть левые социал–демократы (большевики и меньшевики–интернационалисты), левые эсеры, эсеры–максималисты и так называемые анархисты–коммунисты, и анархо–индивидуалисты — левая часть анархического движения (была и правая — к ней, например, принадлежал тогда престарелый князь Петр Кропоткин). То, что левые эсеры до Брестского мира входили в Совнарком, — общеизвестно. Но это лишь часть сотрудничества «левых», и притом не самая главная. Акцентируя внимание на Совнаркоме, мы впадаем в ложное представление о том, что после Бреста контакты между бывшими союзниками были прекращены. А это не соответствует действительности.

Главное, о чем не просто забыли, но именно предпочли забыть, — это активнейшее и не прекращавшееся после Бреста участие левых партий в гражданской войне своими вооруженными структурами на стороне красных.

Этот факт настолько выпал из традиционной картины гражданской войны, что большинство даже не представляют себе масштабы этого явления. А оно было одним из решающих факторов в развертывающейся российской трагедии.

Менее всего в этом плане проявили себя меньшевики — у них просто практически не было вооруженных отрядов. Но среди руководящих деятелей красных мы находим меньшевиков–интернационалистов не только в политическом руководстве (дипломат Г. Чичерин, творец политики «военного коммунизма» Ю. Ларин, он же — М. Лурье), но и среди военных: таков, к примеру, начдив С. Вострецов, герой гражданской войны на Урале, отвоевавший у белых Челябинск. Гораздо более значительный вес в этом отношении — у левых эсеров и максималистов. Это, в общем, понятно — в отличие от меньшевиков, социалисты–революционеры всегда были партией не парламентского, но подпольного, боевого типа, нацеленной на вооруженную борьбу. То же можно сказать и про анархистов. И на царской каторге, замечу, у эсеров и анархистов — абсолютное преобладание: большевиков там были считанные единицы.

Так вот, эсеровские боевые дружины под красным флагом — неотъемлемая часть истории борьбы «за власть Советов», причем повсеместно, в том числе и на Урале. В Ижевске, к примеру, уже с сентября 1917 года власть была захвачена большевиками, опиравшимися на максималистскую Красную гвардию. А вот характерный документ лета 1918 года — сводка Информотдела Уральского управления НКВД о положении в екатеринбургском уезде в июне 1918 года: «13 июня отправлено в Екатеринбург для борьбы с чехами (от себя добавлю: всех послали на подавление мужиков. — Д. С.) 4 отряда, 412 человек, из них 3–й отряд — левые эсеры — 54 человека».

Участие анархистов было еще более весомым. Достаточно вспомнить, что под смешанными эсеро–анархическими лозунгами будет развиваться все так называемое сибирское партизанское движение.. Аналогичная картина и на Украине: достаточно вспомнить армию Н. Махно — а это далеко не единственная вооруженная структура под черным флагом на юге. А небезызвестная «Маруся» (собственно, Мария Никифорова) — командир анархистского отряда, воюющего за красных. Были многочисленные структуры подобного рода и на Восточном фронте (в том числе в Екатеринбурге). А в Москве вообще легально действовала Черная гвардия — и тоже за Советскую власть, и ее услугами охотно пользовались.

Что касается Питера, то активнейшее участие в описываемых событиях «красы и гордости революции — матросов» (Л. Троцкий) полностью избавляет меня от необходимости комментариев. Вспомните хотя бы «Оптимистическую трагедию» В. Вишневского. Отряды матросов–анархистов были ударным острием переворота 7 ноября, главной силой подавления юнкерских выступлений, первым призывом ЧК и первым оружием красного террора — С. Мельгунов рассказывает на страницах своего «Красного террора в России» о жутких расправах над офицерами, которые осуществлял в Питере анархист Н. Железняков (старший брат легендарного «матроса Железняка») со товарищи. А разгон Учредительного собрания, как вы знаете, производил сам «матрос Железняк» — тоже анархист. Но самое впечатляющее — это список военных деятелей Красной Армии, имевших «альтернативную» партийность. Помимо уже упоминавшегося меньшевика С. Вострецова это: макисмалисты М. Левандовский и Р. Эйдеман; левые эсеры Ю. Саблин, М. Муравьев, А. Егоров, С. Лазо, Г. Котовский, В. Киквидзе; анархисты…

Впрочем, о них речь особая, поскольку список их наиболее представителен. Так вот, анархистами были: командующий Восточно–Сибирской партизанской армией Н. Каландаришвили; уже упоминавшийся легендарный «Железняк» — А. Железняков; К. Акашев — о нем надо рассказывать вообще отдельно. 7 ноября он, по сути, сыграл самую главную роль в перевороте: будучи комиссаром Временного правительства по артиллерийским училищам, он по поддельному документу (!) убедил юнкеров–артиллеристов покинуть позиции у Зимнего дворца (тем самым сделав его оборону, по существу, невозможной).

В гражданскую войну Н. Акашев — командующий Военно–воздушными силами Красной Армии. Его послужной список весьма впечатляет: взятие Казани, борьба с конницей Мамонтова, на Урале — участие в уфимской операции и деблокаде Уральска (и то, и другое — летом 1919 года). На Урале, кстати, был и еще один чрезвычайно популярный военачальник–анархист. Это… Чапаев. Да–да, он в 1917 году состоял в саратовской организации анархо–коммунистов! Вспомните теперь все то, что я писал о Чапаевской дивизии в предыдущих главах и что Д. Фурманов тоже был анархистом. А теперь сделайте выводы, несомненно, прославленная дивизия в некотором смысле была «уральским аналогом» махновской армии.

Кроме того, вполне хватало и командиров, не состоявших в упомянутых партиях, но явно к ним тяготеющих. Таковы партизанские командиры А. Кравченко в Минусинской котловине, П. Щетинкин в так называемой Свободно–Баджейской республике (около Байкала). Оба явно проанархически настроены. Напомню, что и Иркутский Политцентр, расстрелявший Колчака, состоял из людей, примыкавших к вышеупомянутым партиям.

А на Украине, в довершение всего, были так называемые боротьбисты (коммунисты–националисты). Они группировались вокруг газеты «Боротьба» — отсюда и название. Так вот, к боротьбистам явно примыкали известные комбриги Т. Черняк и В. Боженко, а также прославленный начдив Щорс.

Тут мы подходим к самому гвоздю проблемы. Большевики, пользуясь услугами своих левых союзников, отнюдь не собирались делить с ними власть. Характерно, что большевистская пропаганда с самого начала усиленно создавала отрицательный имидж всем вышеупомянутым партиям. О боротьбистах, к примеру, Ленин в «Письме рабочим и крестьянам по поводу победы над Деникиным» отзывается, что называется, сквозь зубы — хочет обрушиться, а еще нельзя. Позднее же, в сталинские и послесталинские годы, их уже откровенно бесчестили — всех интересующихся отсылаю к небезызвестному «Краткому курсу истории КПСС». О левых эсерах и анархистах и говорить нечего — обвинения в их адрес уже стали общим местом массового восприятия. Но, пожалуй, самое странное — жесткое отношение большевиков к максималистам (кстати, самой левой партии всего левого блока).

Помните, в фадеевском «Разгроме» Мечик приходит в партизанский отряд Шалдыбы по путевке обкома партии максималистов. И… партизаны встречают его мордобоем — как эсера. Затем, когда он попадает в отряд Левинсона, там, по сути, повторяется то же самое: только не бьют, а просто проявляют «странные отношения». И Мечику приходится просто из чувства самосохранения стараться как‑то «смазать значение пославшей его организации». Хороши братья по классовым битвам! «Зато это были не книжные, а живые люди» — так Фадеев оправдывает издевательства над Мечиком: весьма своеобразная аргументация, если не сказать более.

Только сейчас проясняются истоки драмы, разразившейся летом 1918 года. Драмы, эпицентром которой стало левоэсеровское восстание 6 июля. Собственно, восстания никакого не было, а была грандиозная большевистская провокация по устранению союзника–конкурента. «Эсер» Я. Блюмкин, стрелявший в германского посла Мирбаха, был… агентом ЧК (кстати, он нисколько не пострадал после событий 6 июля — наоборот, в поте лица трудился на террористической ниве аж до 30–х годов). Этот теракт позволил Ленину свалить многое на левых эсеров и арестовать всю их фракцию на самом съезде Советов. Неожиданным было только то, что неукротимые эсеры не захотели безропотно ложиться под нож и оказали сопротивление (подавленное, впрочем, в течение дня).

Расправа с левыми эсерами — наиболее известное, но не единственное событие такого рода. Еще до 6 июля в Москве была разоружена Черная гвардия (в частности разгромлен ее штаб на Малой Дмитровке). Но эти столкновения сдетонировали в провинции, и там развернулись весьма драматические коллизии. Так, в Екатеринбурге Л. Вайнер и П. Хохряков разоружали анархистов… в июне. Если вдуматься, ситуация вырисовывается воистину дичайшая: Екатеринбург держится, что называется, на «честном слове» — только потому, что чехи не спешат его брать, а белоповстанцы еще не рискуют штурмовать красную столицу Урала (они на это решатся в июле). Красное командование, похоже, уже поставило крест на Екатеринбурге — от этом откровенно поведал Г. Эйхе в своей книге «Опрокинутый тыл» (М., Воениздат, 1960). И в этой обстановке ЧК разоружает своих союзников!

Самое главное, что этот удар в спину поставил вооруженные отряды левых партий в весьма затруднительное положение. Как быть? Ведь они и большевики одинаково противостоят белым, и путь туда им заказан. Но и не реагировать на действия коммунистов тоже нельзя. Какой же линии придерживаться? Вот весьма типичное свидетельство — выдержка из воспоминаний Н. Махно, речь идет о митинге в Царицыне летом 1919 года:

«Одного мы не можем понять, — втолковывали рабочие, — мы здесь стремимся к организации своих дел для развития и защиты революции и ее идей… У нас и большевики, и левые эсеры, и анархисты организованно стоят за то, чтобы разбить контрреволюцию… А в Москве и в других городах Центральный России анархистские организации разгоняются, непокорные расстреливаются…» Подобное недоумение разделяли многие по всей России.

Естественной реакцией, как и в Москве, было сопротивление. В Ижевске, например, макисмалистская Красная гвардия в апреле оказала сопротивление попыткам большевистского Совета разогнать ее. Вот что пишет по этому поводу эмигрантский историк М. Бернштам: «Максималистская Красная гвардия сцепилась за власть с Советом, арестовала и расстреляла ряд его членов. Совет решил взять вооруженные силы города в свои руки… С этой целью был создан Революционный военно–полевой штаб. Начались военные действия между бывшими союзниками, шел обстрел улиц, стороны брали друг у друга заложников. В конце концов ижевские большевики вызвали на помощь отряд матросов из Казани. Бой шел с обстрелом штабом артиллерией(!). Усиленные матросами, большевики разбили Красную гвардию и отправили уцелевших ее членов под конвоем в Казанскую тюрьму».

Немного позднее, но тоже до 6 июля произошло столкновение лево–эсеровского отряда Н. Петренко с большевиками под командованием С. Орджоникидзе в районе Ростова: эсеров поддерживали анархисты «Маруси». А уже в конце июля неповиновение проявил сам главком Восточного фронта М. Муравьев: напомню, что фронт тогда проходил по Средней Волге и в Приуралье. Все эти события красная пропаганда пыталась впоследствии пришить (явно белыми нитками) к известному так называемому правоэсеровскому восстанию в Ярославле — тоже в июле. При этом игнорировались общеизвестные факты: первый — правые и левые эсеры оказались в той войне по разные стороны баррикады; второй — партия правых эсеров официально заявила о неучастии в вооруженной борьбе; третий — идейный вдохновитель ярославского восстания Б. Савинков давно уже связал свою судьбу с белым движением.

Однако — и это самое интересное — в конце концов отряды левых приняли решение остаться в красных рядах. При всех кровавых разборках апреля — июля общего с большевиками у них было много, больше, чем с белыми. А большевики не стали обострять ситуацию — положение на фронтах не позволяло. Да и вооруженные силы у левых были столь значительны, что ни пренебрегать ими, ни тем более отталкивать их было немыслимо — это могло повлечь молниеносную катастрофу.

Так, например, под тем же Ижевском, как только началось Прикамское восстание, большевики немедленно поступились принципами и… обратились за помощью к только что разбитым максималистам. Крепко, видать, приперло… И максималисты немедленно откликнулись на призыв о помощи и сформировали отряд для борьбы с «мятежниками» численностью в шестьсот штыков (для справки: сами большевики наскребли всего двести — такие данные приводит в своих исследованиях эмигрантский историк М. Бернштам).

И тут для большевиков вырисовалась проблема: как вырвать из рук левых влияние на сформированные ими части? А в том, что эти части явно не сочувствуют коммунистам, те могли многократно убедиться на собственной шкуре. Член РВС Южного фронта Г. Сокольников вспоминал: «В. Киквидзе был близок к левым эсерам, но, несмотря на увещевания приезжавшего к нему Прошьяна (один из руководителей левых эсеров. — Д. С.), отказался поддержать их движение. Питая недоверие к армейскому командованию, Киквидзе ревниво отстаивал дивизионный сепаратизм».

Подобный «дивизионный сепаратизм» (типичная картина гражданской войны, когда полевые командиры отстаивают свою автономию) был вообще характерен для Красной Армии в целом, но для левых частей — в особенности. На Урале аналогичная картина была, кстати, и в Чапаевской дивизии — если помните, там весьма сильны были позиции анархистов. А матрос Железняк…

Между прочим, А. Деникин в «Очерках русской смуты» написал: «Из‑за Железняка… идет большой спор между анархистами и коммунистами, оспаривающими друг у друга честь числить его в своих рядах». Легендарный матрос проявил столь резкое неповиновение, что председатель Военной инспекции Красной Армии Н. Подвойский… объявил его вне закона (то есть дал индульгенцию на его бессудное убийство!). И Железнякову пришлось бежать в оккупированную Одессу, на подпольную работу, под крылышко левого эсера Г. Котовского. А Подвойский вскоре попал в железнодорожную катастрофу — отделался переломом голени. «Известия ВЦИК» от 6 сентября 1918 года отметили: «Следственная комиссия обнаружила на месте все следы злого умысла катастрофы. Путь был разобран и испорчен на несколько десятков саженей». А произошло это в красном тылу, на участке, контролировавшемся братвой Железнякова. Если учесть, что Н. Подвойский ранее разоружал анархистов в Курске и подавлял эсеров в Москве 6 июля, крушение его поезда весьма смахивает на теракт. Кстати, кто читал что‑нибудь о Щорсе, помнит: у этого начдива тоже было весьма резкое столкновение с РВС.

В общем, левые показывали зубы. И тогда начались самые загадочные события. 11 января 1919 года от «шальной пули» гибнет В. Киквидзе. Между прочим, фильм о нем так и называется «Шальная пуля». 26 июля тоже от «случайной» пули погибает А. Железняков. В августе «при невыясненных обстоятельствах» один за другим находят свою смерть на Украине Т. Черняк, В. Боженко и Н. Щорс. Что за эпидемия «случайных пуль»? Опять совпадения, и опять больше двух — помните золотое правило разведчика?

А вот и разгадка. Из воспоминаний Надежды Улановской — советский разведчицы, работавшей в Разведуправе РККА: «Есть версия, что убили Железнякова большевики: к тому времени, когда он попал на юг, у них были с ним старые счеты как с анархистом, его объявили вне закона. Но он умел воевать, значит, мог принести пользу (!). Его замом был большевик, после гибели Железнякова он стал командиром. Бойцы его любили… Есть основания считать, что этот большевик и застрелил Железнякова, смертельно ранив его в спину во время боя».

А вот аналогичное свидетельство насчет В. Киквидзе. Из сборника «Кремль за решеткой. Подпольная Россия» (Берлин, 1922): «Киквидзе был очень популярен в красноармейских массах, что крайне беспокоило коммунистов, не имевших возможности ни арестовать его как левого эсера, ни сместить с военного поста. Незадолго до смерти Киквидзе попались в руки документы о подготовке на него покушения тайной боевой дружины, приехавшей из Питерской ЧК.

Это свидетельство совершенно уникально еще и потому, что показывает, насколько рано — уже к 1919 году — в секретной службе нового режима стали создавать структуры киллеров, полностью специализировавшихся на тайном терроре. От этих «тайных дружин» потянется цепочка к спецотделам Лубянки, творившим анонимный террор в России и за рубежом все семьдесят три с лишним года существования режима.

Естественно, и показания Н. Улановской, и вышеприведенная цитата рождают лишь версии. Но версии, очень похожие на правду. Вспомните, что я ранее писал о неповиновении столь же популярного в войсках М. Муравьева. Как известно, его вызвали на переговоры с комиссаром 1–й армии Ю. Варейкисом и во время этих переговоров застрелили, после же, задним числом, Ленин узаконил убийство, объявив своего недавнего друга (Муравьев всегда называл Ленина не иначе, как Владимир Ильич) вне закона.

Так что существование подобного механизма вполне правдоподобно. И еще. Практически в каждом случае вышеописанных загадочных смертей не оставалось живых свидетелей происшедшего. Кстати, как в случае с Чапаевым на Урале. Мы все по фильму братьев Васильевых привыкли считать, что Чапаев утонул в реке Урал. Но вот что пишет в своем романе Фурманов: «На берегу остался один Чапай. Больше Чапая никто не видел». И все! Специально подчеркиваю: живых свидетелей гибели Чапаева не осталось. Следовательно, все остальное — фольклор чистой воды.

Поэтому лично я склонен воспринимать версию Н. Улановской всерьез. Ведь не летели «случайные пули» почему‑то ни в Тухачевского, ни в Буденного, ни в Блюхера, ни в любого другого лояльного начальника. А в выходцев из левых — что называется, подряд. И не только в 1919 году: в 1920–м весьма загадочно окончил свою жизнь С. Лазо, во всяком случае, легенда о сожжении его в топке не подтвердилась. В 1925 году столь же таинственно погибает Г. Котовский.

В 1921 году смерть настигла сразу двух сибирских партизанских командармов — Н. Каландаришвили и А. Кравченко. Первый, экс–анархист, был, согласно официальному известию, «убит, попав в кулацкую засаду». (Что‑то плохо верится, что такого аса партизанской войны, как «сибирский дед», можно было так примитивно поймать.)

Впрочем, в случае с Каландаришвили, как и с Чапаевым, живых свидетелей не осталось. А А. Кравченко — минусинский командарм, руководитель «свободных республик Сибири», участник суда над Унгерном — в конце 1921 года внезапно отказался от всех званий, постов и почестей, коими его осыпали красные (бунт!), и поехал как частное лицо в родную Минусинскую котловину, и по дороге его убили грабители (опять‑таки по официальной версии). Это в своих‑то краях, где на него только что не молились! А если серьезно, то появление непокорного и непредсказуемого экс–командарма под Минусинском было для красных смертельно опасно (не забудем, что 1921–й год — это год Урало–Сибирского восстания), так что устроить несчастный случай взбунтовавшемуся Кравченко большевики были, строго говоря, просто обязаны…

В том же 1921–м от руки диверсанта–чекиста погибает в Чугучаке (Китай) вождь оренбургского казачества атаман А. Дутов — этот теракт коммунисты и не прятали: об этом фильм «Конец атамана», снятый в 70–е годы.

Наконец в 1927 году в Улан–Баторе гибнет еще один «сибиряк», А. Щетинкин, бывший там в качестве командующего красным контингентом. Его убийство, обставленное как несчастный случай по пьяной драке, было организовано председателем монгольского ОГПУ… Я. Блюмкиным. Да–да, вот где выплыл убийца Мирбаха — в «суверенной» Монголии! А до этого, в 1924 году, он еще уберет и Б. Савинкова, обставив дело как самоубийство.

Наконец, напомню, что все пережившие гражданскую войну военачальники — выходцы из «альтернативных партий» (К. Акашев, Ю. Саблин, А. Егоров, С. Вострецов, М. Левандовский, Р. Эйдеман) были уничтожены в 30–е годы. Хорошая память у Советской власти, ничего не скажешь.

Но самое циничное — то, что, убирая из‑за угла неугодных начдивов, коммунисты заставили их служить себе после их смерти. И Киквидзе, и Чапаев, и Железняков, и Щорс, и Боженко, и Котовский, и Лазо были прямо‑таки канонизированы советским официозом. О них сняли фильмы, о них сложили песни (как о Железняке: в песне о нем автор текста М. Голодный допустил сразу два искажения правды: герой никогда не был партизаном и никогда не воевал с союзными ему махновцами; сравните: в песне — «Матрос Железняк, партизан» и «Махновцы направо, и десять осталось гранат»). И при этом было велено забыть, что ни один из них не был большевиком и у каждого из них были весьма сложные отношения с коммунистами. Их «очищенные» и идеализированные образы призваны были стать идолами нового режима, поскольку живые на эту роль не годились: каждый из уцелевших мог в любую минуту превратиться из «героя» во «врага народа». И те, кто успел слишком поднять голос против коммунистов (как Муравьев или Махно), — тоже не годились. А вот если б Махно, скажем, погиб где‑нибудь в 1920 году («случайная пуля» бы прилетела), то, может, и прав был писатель Ю. Поляков, который в своей повести «Апофигей» заметил: тогда пионеры, глядишь, называли бы свои отряды не только «юными чапаевцами» или «юными буденовцами», но и «юными махновцами» тоже.

Я думаю, лучшее резюме всему сказанному можно дать словами кандидата исторических наук Ярослава Леонтьева (г. Москва): «Подтвердить или опровергнуть все эти версии практически не представляется возможным. Но, сопоставляя таинственную гибель Киквидзе, Щорса, Боженко, Железнякова, Черняка, Котовского и еще некоторых популярных полевых командиров (добавлю, что старший брат Железнякова, Николай, «пропал без вести») с расстрелом примерно в это же время Ф. Миронова, Б. Думанко, комбрига приднепровской бригады А. Богунского, дальневосточных партизанских командиров — анархиста Я. Тряпицына и максималистки Н. Лебедевой, а также с иезуитской политикой высшего военного советского командования в отношении Н. Махно, — все возможности такого исхода… До фронта неминуемо докатывалось эхо партийных междуусобиц в центре, выливаясь в кровавые разборки. Кроме того, действовала логика полевых командиров. Шел дележ сфер влияния на войска».

Яснее не скажешь.

Content

Суворов Дмитрий Владимирович Все против всех. Гражданская война на Южном Урале

Дмитрий Суворов Все против всех. Неизвестная гражданская война на Южном Урале