Сергей Шапурко

Два миллиона (сборник)

Родился в Туапсе. Учился, служил в армии, опять учился и влюбился. Влюбился в литературу. Так и продолжаю жить с этим захватывающим чувством в душе. Сейчас живу в Новороссийске, работаю стармехом на буксире и постоянно что-то пишу. Печатался в «Крокодиле», «Колесе смеха» и местных газетах.

С уважением, Сергей Шапурко

Два миллиона

Повесть

Середина 90-х годов двадцатого столетья. Владелец фирмы «Траст» Джон Джериксон вынужден из сытой Америки ехать в Россию, чтобы разыскать Ивана Соскачев, своего партнера по бизнесу, который, по всей видимости, «кинул» американца на немалые деньги. С собой Джон берет своего помощника Энтони Роумена, знающего русский язык.

Прибыв в Москву, янки попадают в сложную ситуацию. Постперестроечная Россия производит неизгладимое впечатление. Новые обстоятельства их жизни настолько сильны, что волей-неволей под них приходится подстраиваться.

Американцам предстоит испытать много увлекательных приключений, встретить колоритных людей и узнать Матушку-Россию, как говорится, изнутри.

Глава 1

Бостон цвел и пах. «Колыбель Американской революции», как называют его в стране пепси-колы и Голливуда, с головой погрузилась в весну 95-го года.

Горожане без опаски вверяли свои легкие пылкому апрельскому воздуху. Желтое солнце светило настолько ярко, что всем прохожим, за исключением китайцев, приходилось щурить глаза. Оживились продавцы мороженого. Владельцы летних кафе расставили пластиковый инвентарь на тротуарах, но еще мало кто решался доверить свои копчики пока еще холодным стульям. Дети, оккупировавшие парк Бостон-Коммон, пугали белок и закидывали хлебом голубей. Зеленые почки облепили деревья и заставили трепетать сердца студенток Гарвардского Университета, идущих по аллеям на лекции. Грязные куски сероватого снега прятались по закоулкам, о них спотыкались прохожие и весело ругались. Грозный инспектор Смит, так же попавший под влияние весны, проезжая по «черным» кварталам и наблюдая, как афроамериканцы с недоверием раскрывали окна, впуская в свои жилища потеплевший воздух, ласково проговорил:

– Тут вам не Африка, сукины дети.

Джон Джериксон, выйдя из дома, с удовольствием отметил, что акции весны резко пошли вверх, и решил не использовать автомобиль, а пройтись к своему офису пешком. Атлантик-авеню, по которой пролегал его путь, отогревалось под солнечными лучами после зимних холодов. Легкий морской бриз гонял небольшие волны по Массачусетскому заливу.

Его долговязая фигура, напоминающая башенный кран, умные глаза и слегка надменное лицо внушали уважение окружающим. Даже назойливые уличные продавцы обходили его стороной. Джон четко, словно на плацу, печатал шаг по тротуарной плитке. Самоуверенностью веяло от него, как от пьяницы – перегаром.

Компания «Траст», владельцем которой был Джон, процветала. После провала социалистической авантюры, крушения Советского Союза и падения «железного занавеса», открылись новые огромные рынки России и ее бывших сателлитов. «Траст», торговавший бытовой техникой и электроникой, проявив расторопность, сумел втолпиться в изначально чистое поле российского потребления. Через своих русских партнеров Джериксон продал уже столько «видаков» и «теликов», что древние скифы, доживи они до наших дней, вполне могли бы сложить из них несколько могильных курганов своим вождям.

Настроение у Джона было отменное – весенний воздух бодрил не хуже утреннего кофе. Не доходя до музея-корабля «Ти пати шип», с помощью которого, собственно говоря, и затеяли знаменитое «Бостонское чаепитие», он стал свидетелем интересного зрелища. Возле тротуара стоял изрешеченный пулями и сильно помятый автобус. В нем находилось пару десятков стариков и старух с наскоро забинтованными конечностями и легкими повреждениями на лице. Все они звонили по мобильным телефонам своим адвокатам. Рядом стоял, судя по бирке на груди, помощник режиссера и, используя рупор, уговаривал престарелых граждан покинуть салон:

– Господа! Этот автобус не подвергся атаке террористов и не попал в аварию! Таким его сделали наши специалисты. Поэтому страховые выплаты вы не получите. Пожалуйста, покиньте салон и расходитесь по своим делам.

Но пенсионеры не спешили выходить из автобуса, исковерканного для съемок, продолжая консультироваться с юристами по сотовым. Работник киноиндустрии устало поднимал рупор и начинал снова:

– Господа!..

Это происшествие рассмешило Джона. «Какие все-таки американцы предприимчивые! Увидели искореженный автобус и тут же решили использовать ситуацию в свою пользу. Есть ли еще на свете такой сообразительный народ?»

Входил Джериксон в свой офис в преотличном расположении духа.

– Хеллоу, Патриция! Как настроение? – спросил он у секретарши, пересекая границу своего кабинета, – Что нового? Есть сообщения из России?

– Доброе утро, мистер Джериксон, – томно ответила молодая женщина, – настроение у меня – лучше и быть не может. Русские прислали факс, что груз они получили. После следующей партии товара вышлют деньги.

Патриция работала у Джона уже три месяца. Ему очень импонировало в ней то, что она ко всему относилась серьезно. К работе, к семье. Даже к сексу она относилась серьезно – изменяла мужу всего два раза: с шефом и каким-то пьяным.

– Как?! Как после следующей? Они же уже должны около двух миллионов! – настроение Джона, словно пикирующий бомбардировщик, резко пошло на снижение.

– Вызовите ко мне Энтони Роумена, – раздраженно сказал Джон.

– Он… он еще не приходил. Позвонил и предупредил, что опоздает, – слегка румянясь щеками, ответила Патриция.

– Тони ни когда не опаздывал! Что случилось?

– Знаете… Дело в том, что у него улетела крыша.

– Что?!!

– Простите, точнее – не у него, а у его дома.

Джон подозрительно посмотрел на секретаршу. Та одернула юбку и, увеличивая густоту красного цвета на щеках, продолжила:

– Видите ли, мистер Джериксон, у него большой дом в пригороде, а лето обещают жарким. Вот… И он сделал кондиционер с пропеллером от самолета. Вот… Сегодня с утра выполнил пробный пуск и крыша вместе с кондиционером улетела в неизвестном направлении. Вот…

– А я всегда считал его неглупым человеком…

– Он и есть не глупый. Просто Тони изобретательный…

– Как появится, сразу его ко мне. А сейчас, Патриция, отправьте факс в Москву с требованием немедленно погасить долг.

– Хорошо, босс. Сейчас все сделаю, – сказала секретарша и вышла из кабинета.

Патриция была весьма красивой особой, и это обстоятельство во многом способствовало расширению деловых связей компании. Кроме того, привлекательность секретарши часто упрощало ее боссу выбор развлечений на вечер.

Да, Джериксон иногда позволял себе слегка развеяться, хотя и был весьма скуп. Он не отвечал в полной мере тем представлениям о миллионере, которые сложились у большинства жителей нашей планеты. Джон не имел каменного лица, увесистого брюшка и гаванской сигары в зубах. Он не тратил безумные деньги на красивую жизнь, не был членом гольф-клуба и не имел лимузина. Он был прижимист и непривередлив в быту. Джон нисколько не стремился показать свое богатство, не видя в этом экономического обоснования. С высоты своего сорокапятилетнего жизненного опыта, он довольно снисходительно наблюдал за забавами «новых русских» во время своих редких посещений модных курортов.

Ближе к обеду в кабинет босса заглянул подвижный русоволосый клерк с округлым дружелюбным лицом. Это был Энтони Роумен.

– Джон, прошу прощения! Экстренный случай…

– Не продолжай – мне Патриция все рассказала. Сейчас есть дела поважнее. Русские не заплатили за три последние поставки. А так как мы наращивали объемы в геометрической прогрессии, то долг дошел до астрономической суммы.

– Может просто неувязка с банковским переводом? У них сейчас только формируется устойчивая коммерческая инфраструктура.

– Не перебивай! Я с утра звоню по всем телефонам, никто не отвечает. Ситуация очень похожа на «кидалово», как говорят у них в России.

– И? – Тони вопросительно посмотрел на босса.

– Придется ехать в Россию. Ты едешь со мной. У тебя бабушка была русская, и ты знаешь их язык.

– Я?! Джон, побойся Бога! Что я там забыл, в этом огромном куске льда, по которому ползают пьяные медведи?!

– Тони, я увеличу тебе командировочные в два раза.

– Да хоть в десять!

– В три!

– Согласен!

Жизнь в офисе закипела. Клерки с делано серьезными лицами носились с документами. Но они не будут играть в нашем дальнейшем повествовании никакой роли, и поэтому мы их не станем представлять, а просто отнесем к общей массе американских служащих.

Когда все было готово к поездке, Джон и Тони, сопровождаемые Патрицией, вышли из офиса. Там их уже ждал автомобиль, который должен был отвезти их в аэропорт.

Весна, в связи с наступлением вечера, временно свернула свою экспансию. Воздух был свеж и прохладен. Позади Джона был уютный кабинет и любимое дело, впереди – загадочная и пугающая Россия, но отступать было некуда – свои деньги он не привык отдавать просто так.

Глава 2

– Тони, ты летишь на историческую Родину. Мои поздравления, – попробовал пошутить Джон.

Тони промолчал, не совсем представляя, как ему реагировать на слова шефа.

Знакомство с Россией у владельца компании «Траст» и его помощника сразу же началось на борту самолета, принадлежащего «Аэрофлоту». За окнами иллюминаторов еще мелькала американская земля, самолет только-только оторвался от взлетной полосы, а по салону уже шустро бегали бортпроводницы и предлагали купить матрешек. Когда искусственно созданный спрос на розовощеких деревянных баб был удовлетворен, настало время балалаек.

Джон с интересом наблюдал за разворачивающимся фронтом активных продаж и что-то даже записывал в походном блокноте.

– Учись, Тони! Хорошему торговому агенту и в воздухе найдется дело.

– Это не агенты.

– А кто же это по твоему?

– Это – стюардессы.

– Но… – Джон не успел возразить, поскольку был атакован довольно таки увесистой бортпроводницей.

Она грубым шепотом предлагала американцу настоящую русскую водку по весьма умеренной цене.

– Но алкоголь входит в цену билета! – возмутился Джон.

– Как хочешь, – женщина потеряла интерес к янки, не оправдавшему ее финансовых претензий и, отходя от него, сказала:

– Тогда будете пить чай!

Эта вполне невинная фраза прозвучала как угроза.

Торговая вакханалия продолжалась. Кульминацией стал внос чучела средних размеров медведя. Когда он имел внутри живую плоть, а не опилки и бегал по сибирским лесам, то наверняка не подозревал, что сможет добраться до заоблачных высот.

Чучело приобрел техасец в ковбойской шляпе. Медведя с трудом разместили на двух креслах рядом с ним. Техасец был очень доволен, хотя абсолютно не представлял себе, что будет делать с чучелом в Москве.

После сувенирного наезда пассажирам дали небольшую передышку.

Джон и Тони провели летучее совещание, которое не состоялось на земле, ввиду скорости отъезда.

– План прост. Адрес их офиса у нас есть. В аэропорту садимся в такси. Приезжаем. Находим директора. Выясняем причины не перевода денег. Договариваемся о сроках погашения долга. Получаем гарантии и возвращаемся в Штаты.

– И это ты называешь планом, Джон?! Плохо ты знаешь Россию.

– Я ее вообще не знаю. Но это стандартная ситуация. Что тут может пойти не так?

– Наполеон и Гитлер разрабатывали свои планы подольше, чем мы с тобой. И были очень удивлены, когда все пошло «не так». Россия, знаешь ли…

– Ну, ты сравнил! Мы никого захватывать не будем. Нам надо свое забрать!

– Свое оно было, когда лежало у тебя на складе. Сейчас же…

Умную беседу с историческими экскурсами бесцеремонно прервала улыбкой сильно накрашенная стюардесса. Она обвела томным взглядом американцев и басом спросила:

– Обедать будете?

Янки опрометчиво согласились.

В салоне началась суета. Неопытные американские пассажиры, подавляющее большинство из которых впервые использовали «Аэрофлот» в качестве помощника в перемещении на значительные расстояния, были подвергнуты пытке фиолетовыми цыплятами, синими яйцами, черствым хлебом и теплым чаем. Бортпроводница прохаживалась по проходу и, как воспитательница в детском саду, наблюдала за тем, чтобы все хорошо ели.

Когда обед с горем пополам был внедрен в изнеженные желудки жителей Америки, и суета с уборкой посуды улеглась, наступил тихий час. Фильмов не показывали, наушники с музыкой не выдавали, газеты были почему-то на русском языке, и пассажирам не оставалось ничего другого, как сомкнуть веки и, в ожидании прилета, забыться тревожным сном.

Поспать удалось недолго. Стюардесса с блеклым лицом и помятой юбкой стала в проходе и начала проделывать манипуляции со спасательным жилетом, комментируя свои действия на плохом английском. Потом снова понесли сувениры. Предлагали их на этот раз уже более агрессивно, тихим голосом намекая на связь между их приобретением и безопасной посадкой. Матрешки худо – бедно разобрали. Балалайку всучили техасцу, ранее проявившему слабину в деле с медведем.

Когда американцы подумали, что все круги ада уже пройдены, наступило время очередного приема пищи. На этот раз он прошел без особого сопротивления – янки поняли, что здесь, на огромной высоте, игра идет не по их правилам и сию чашу надо испить до дна.

«Не надо было экономить на билетах. Лучше бы полетели на самолете КЛМ», – подумал Джон.

Посадка принесла ожидаемое избавление от изнурительного перелета, но нервных клеток не прибавила. Самолет, коснувшись полосы, сначала завалился на один бок, потом на другой, затем так резко затормозил, что многие вывалились из раздолбанных кресел.

Когда подали трап, и стюардесса нехотя пригласила на выход, пассажиры ринулись на волю. Техасец тащил чучело по проходу и всем мешал.

Не успели Джон и Энтони, пройдя таможенный и пограничный контроль и войти в зал прилета Шереметьево-2, как их окружила толпа подозрительного вида мужчин. Это были бомбилы.

– Такси! Такси! В центр!

– На Арбат!

– В отель!

– В любой конец Москвы!

Водители громко кричали, забрызгивая слюной опешивших американцев. Джон нутром понял, что этой навязываемой услугой воспользоваться придется.

«В конце концов, без такси нам не обойтись».

Он выбрал из шумной толпы таксистов смирного на вид старичка и вверил свою и Тонину судьбу ему.

Дедок ловко повел отвоеванных пассажиров к своему автомобилю. Проходя быстрым шагом по тускло освещенному залу аэропорта, Джон и Тони с удивлением наблюдали за разношерстным народом, таскающим огромные баулы.

– Челноки, – перехватив взгляд американцев, сказал старик.

На стоянке такси янки ждал новый сюрприз. Вместо ожидаемого автомобиля желтого цвета, они увидели ободранный кусок железа с кусками целлофана вместо боковых стекол.

– Что это?!! – прокричал по-русски Тони.

– Как что? – удивился удивлению американцев дед, – Такси! Садитесь быстрее, сматываться отсюда надо.

Джон категорически отказался ехать на этом корыте, которое старик называл «Москвичем».

– Ну все, не успели, – горестно сказал дед.

К нему подошли двое бритоголовых молчаливых парней с хмурыми лицами и мощными торсами.

– Ну? – вопросительно посмотрели парни на старика.

Тот обмяк и полез во внутренний карман. Братки забрали деньги и, не проявляя эмоций, проследовали дальше.

Джон, поняв, что от старика и его лоханки теперь уже точно никуда не деться, полез в машину. Тони сел туда еще раньше, когда подошли рэкетиры.

– Куда едем? – грустно спросил дедок.

Джон достал записную книжку и сказал адрес. «Москвич-412», скрипя всеми своими членами, неуклюже лавируя, выбрался из машинного моря привокзальной площади и на доступной ему скорости устремился к Москве.

Глава 3

Институт «Гражданжилпроект», созданный в далекие 50-е годы, весь социалистический период своей жизни провел в проектировании бетонных коробок, называемых в официальных документах «жилыми зданиями». Тесные «хрущебы», нерациональные «брежневки», бездарные «улучшенки» и прочие «шедевры» архитектурной мысли рождались и обретали свои очертания на белоснежных ватманах в тиши его кабинетов. Работа шла, сотрудники исправно получали премии и ни о чем, собственно говоря, не горевали. Ходили на демонстрации, горделиво неся макеты, созданных ими уродцев, по осени выезжали на картошку, подметали расположенный рядом сквер на субботниках, поздравляли с днями рождения начальство и ходили друг к другу в гости. Но социалистический рай закончился, и надо было как-то жить дальше.

Чтобы платить хоть какую-то зарплату сотрудникам и содержать здание, пришлось сдать первый этаж под расплодившиеся в мгновение ока с приходом чего-то похожего на капитализм фирмы и фирмочки. Обувная мастерская, зубоврачебный кабинет, комиссионный магазин и представительство Телгатинского металлургического завода тут же изменили неспешную ранее жизнь института.

И без того негустые ряды заказчиков проектов, напуганные шумной атмосферой заведения, стали совсем уж редкими. Руководство посовещалось, повздыхало и сдало и второй этаж. Счастливые арендаторы, с криками грузчиков и треском вносимой мебели, осваивались на местах. Поговаривали, что под шумок тут поселилась и цыганская семья.

Не успев еще привыкнуть к новым жильцам, институт подвергся наезду рэкета. Чтобы собрать деньги и откупиться от бандитов пришлось сдать и третий этаж.

Потом поочередно приходили представители налоговой инспекции, пожарники, Санэпидемнадзор и прочие люди, которые с легкостью находили недостатки и несоответствия и с еще большей легкостью их не замечали при соответствующем стимулировании.

Полезная площадь «Гражданжилпроекта» сжималась, как шагреневая кожа. Враг-арендатор был остановлен только на последнем этаже – дальше отступать было некуда, позади был кабинет директора.

К «Гражданжилпроекту» и подвез дедок на своем, отслужившем все сроки, «Москвиче» американских визитеров. Рассчитавшись с дедом, Джон и Энтони углубились во внутрь здания. Путем опроса выяснилось, что фирма, интересовавшая приезжих, находится на пятом этаже. Лифт не работал, пришлось идти пешком.

Возле двери искомого кабинета стоял кришнаит в желтом балахоне и отрешенно бил в барабан.

– С музыкой тут нас встречают, – улыбнулся Тони.

Джон толкнул дверь и проследовал в кабинет. Тони похлопал адепта индийской религиозности по плечу и зашел вслед за шефом.

За столом сидел солидного вида мужчина в темно-синем пиджаке. Он с умным видом читал уже разгаданный кроссворд. Вошедшие посетители отвлекли его от этого невинного занятия и он, слегка нахмурившись, спросил:

– Чем могу…

– Мы хотели бы видеть мистера Соскачева, – сказал по-английски Джон.

– Иван Соскачев нужен, – перевел Тони.

– И мне нужен, – невозмутимо ответил любитель кроссвордов.

– А… а где он сейчас? – удивленно спросил Тони.

– Кто ж его знает! Россия большая, где-то в ней.

Джон, поняв смысл речей хозяина кабинета с помощью своего клерка, вспылил:

– Это компания «Прогресс»? Мы отослали вам несколько партий бытовой электроники. Вы нам их не оплатили! Где деньги?!!

– Дорогой товарищ! Какая электроника? Мы уже полмесяца занимаемся продажей и покупкой недвижимости. Риэлторы мы.

– Что?! Где Соскачев?! – ломая языковой барьер, закричал Джон.

– Я же ответил, не знаю! – солидный мужчина тоже вышел из себя, но тут же взял себя в руки, – бегает где-то. Как пропал в начале месяца, так мы его больше и не видели. Сейчас вот людям с жилплощадью помогаем. Вам не требуется? Имеется шикарная «двушка» на Большой Грузинской. Не желаете посмотреть?

– Вы кто?!! – разгневанно спросил Джон.

– Я-то? Петр Савельевич Смирницкий, новый генеральный директор.

Петр Савельевич в недалеком прошлом был освобожденным секретарем парткома крупного завода, и сбить его с толку было не просто. Он был непревзойденным мастером закулисных битв, чемпионом «подковерной» борьбы. Прославился в определенных кругах тем, что как-то, в партийном экстазе, исключил из партии сам себя. Это случилось, когда тучи над его головой очень уж сгустились. Когда же небо над ним вновь стало чистым, он, без лишнего шума, сам себя восстановил в партии.

– Постойте, если вы – генеральный директор, то нам без разницы, где сейчас находится Соскачев. Пусть фирма выплатит нам долг, – сказал Тони.

– Какая фирма? Вам должен «Прогресс», а наша компания носит название «Прогресс плюс». К нам у вас претензии есть? – мило улыбаясь, спросил Петр Савельевич.

Американцам крыть было нечем.

– Может, чаю желаете? – не переставая улыбаться, спросил генеральный директор.

– Какой там чай?! – грубо ответил Тони, – пойдем Джон. Тут, видимо, делать уже нечего.

Американцы направились к выходу. Смирницкий любезно проводил их до двери.

– Кстати, Иван Никанорович не пустой пропал. Деньги-то со счета он снять успел… – на прощанье сказал Петр Савельевич.

Выйдя на улицу, гости из-за океана решили поймать такси. Тони поднял руку. Остановилась машина «Скорой помощи». Тони с удивлением посмотрел по сторонам. Пострадавшего рядом не было. Шофер, в свою очередь, удивленно смотрел на Тони и Джона. Прервал взаимное замешательство водитель:

– Ну и что стоим? Ехать будем?

– Куда? Мы, вроде бы, здоровы, – неуверенно ответил Тони.

– Куда скажете, туда и поедем. Еще и по льготному тарифу. Давай, садись, стоять мне тут нельзя.

Джон и Тони, поражаясь широким возможностям общественного транспорта, залезли в заднюю часть машины, где находились санитары и тяжелобольной на носилках и под капельницей. Место для них нашлось, хотя и было тесновато. Шофер открыл оконце, соединяющее кабину с салоном, и спросил:

– Едем-то куда?

– В гостиницу.

– Какую?

– Приличную.

Глава 4

На этот раз с такси американцам повезло больше, – «Скорая помощь», включив сирену, быстро мчалась по улицам. За стеклами мелькала столица. Она, как и вся страна, жила тревожной жизнью. Войска завязли в Чечне, экономику лихорадило, организованная преступность везде чувствовала себя хозяйкой, «желтая» пресса запугивала и без того находящихся в депрессии людей.

И, как следствие, Москва 90-х не радовала глаз. Она, как потерявшая надежду найти жениха перезрелая невеста, не баловала окружающих уходом за собой.

– Почему такая разруха? – удивился Джон, – война у них, по-моему, в 45-м году закончилась.

– Может быть, не успели все восстановить, – флегматично предположил Тони.

– За пятьдесят лет?!

– Ну, тогда, наверное, другая баталия была.

– Они же так к первобытно-общинному строю скатятся!

Врач, слегка знавший английский, зло посмотрел на иностранцев. Те, не желая попасть в историю, замолчали.

Через десять минут машина остановилась возле высокого здания.

– Интурист, – коротко сообщил водитель.

Поселиться в отеле удалось не сразу. Американские паспорта не произвели на администратора никакого впечатления. Склонить к исполнению профессионального долга работника сервиса удалось только с помощью ста долларов, врученных ему лично.

Получив ключи, Джон и Тони поднялись к себе на этаж.

Не успели новые постояльцы распаковать чемоданы, как в дверь постучали. Не дождавшись разрешения, в номер зашел, судя по форме, швейцар. Фамилия его была Низверский, звали – Василий Михайлович. С молодости, отираясь по гостиницам, он к зрелым годам приобрел привычку, отождествляющую его с игровым автоматом – работал он только тогда, когда в боковой карман его фирменного кителя опускалась банкнота.

Михалыч встал посередине комнаты и вопросительно – просительно посмотрел на гостей столицы. Джон с удивлением, ставшим с момента посадки в самолет, его основным чувством, посмотрел на вошедшего и спросил:

– Что вам угодно?

Субъект молчал.

– Наверное, денег надо дать, – догадался, после минутной паузы, Тони. Он быстрее патрона стал понимать некоторые особенности российской жизни в переходный период.

– За что?

– По всей видимости, за последующие услуги.

– Он даже чемоданы наши к номеру не доставил! Не получит ничего!

– Лучше дать, – настаивал Тони.

Во время всего разговора Низверский молчаливо, со свойственным швейцарам достоинством, оставался на занятой изначально позиции.

Джон чертыхнулся, и де-факто соглашаясь с мнением помощника, засунул мятую купюру в карман швейцара. Михалыч преобразился. Спина слегка согнулась, глаза засверкали, как лампочки на новогодней елке, улыбка озарила его обычно хмурое лицо. Он вежливо откашлялся и изрек:

– Чего желают господа? Есть водка не паленная. Можем и девочек организовать.

– Чего он еще хочет? – недовольно спросил Джон у Тони.

– Предлагает выпивку и проституток.

– Пусть катится ко всем чертям!

Швейцар, по интонации уловив, что аудиенция закончена, не переставая улыбаться, боком, словно краб, стал продвигаться к выходу.

– Постойте-ка, товарищ! – у Тони возникла идея, – вы не смогли бы нам помочь в одном деле?

– Завсегда рад служить! – Михалыч моментально занял позицию в центре комнаты.

– Нам надо найти одного человека.

Швейцар вновь приобрел хмурый вид и застыл на месте.

Опытный Тони взял у Джона десять долларов и положил в карман Михалыча.

– Сам найти не смогу, но у меня Митя-племянник в милиции служит капитаном. Завтра приведу.

– А если сегодня?

Михалыч застыл. Еще одна беспечная американская десятка обрела покой в бездонном кармане Низверского.

– Через час будет.

На том и порешили.

Янки успели принять душ после дальней дороги и переодеться, прежде чем в дверь вновь постучали.

– Войдите! – крикнул Тони.

На пороге появился невысокий крепыш в милицейской форме. Он внимательным взглядом осмотрел помещение и иностранцев. Затем вплотную подошел к Джону и шипящим голосом сказал:

– Предъявите документы.

– Что?!

Офицер спохватился и, выдавив из себя улыбку, сказал:

– Простите, сорвалось. Я – от Михалыча. Какие у вас проблемы?

Оправившись от первого знакомства, американцы кратко изложили суть дела. Капитан записал фамилию, имя и отчество разыскиваемого и сказал:

– Найдем мы вашего Соскачева, не сомневайтесь.

– Нам нужен только его московский адрес. Дальше мы сами.

– Ну, как знаете, – Митя слегка склонил голову на бок и, в ожидании, замер.

Тони сообразил быстро. Джоновская десятка плавно перекочевала в карман блюстителя порядка.

Капитан даже не пошелохнулся. Тони хмыкнул и взял у Джона еще денег. Только после пятой купюры Митя попрощался и вышел.

Джона все перипетии, активно начавшейся российской жизни, мягко говоря, обескуражили. Тони же, наоборот, почувствовав явное отличие от американского прагматизма, воспрянул душой.

– Джон, мы уже почти сутки не имеем в желудке ничего стоящего. Не пора ли нам поесть?

– Ты думаешь, мы здесь сможем найти подходящую еду?

– Не знаю, но и голодными оставаться глупо.

Партнеры спустились в ресторан. До вечера еще было далеко, но народу там было много.

Найдя свободный столик, американцы сели на подозрительно качающиеся стулья, покрытые вконец изодранным кожзаменителем, и осмотрелись.

Невдалеке от них гуляла компания хмурых ребят в спортивных костюмах. Они задумчиво пили водку и нехотя перебрасывались фразами. Следующий столик походил на цветник. Несколько девиц, сидевших за ним, имели настолько яркий макияж и вызывающих расцветок наряды, что очень напоминали индейцев в боевой раскраске. Потом шел столик с людьми в деловых костюмах, которые о чем-то горячо спорили. Все остальное пространство заведения плохо просматривалось из-за плотного облака табачного дыма. Официантов видно не было.

– А как же заказать обед? – обескуражено спросил Джон у Тони. Он еще не потерял способность удивляться.

– Может быть, надо идти на кухню самому? – предположил Тони.

В ресторан зашла еще одна группа хмурых парней. Стоит ли говорить, что и они были все в спортивных костюмах.

Дальнейшие события развивались со скоростью горения пороха. Вошедшие подошли к столику «спортсменов» и стали грубо разговаривать. Тем это не понравилось, и они начали кидаться стульями. Когда стулья закончились, схватились врукопашную. Потом послышались выстрелы.

У Джона и Тони аппетит тут же пропал.

– Но…но это же бандиты! – воскликнул хозяин фирмы «Траст» и залез под стол. Там уже находился его помощник.

– Может быть, это какое-нибудь шоу? – с надеждой прошептал на ухо Тони Джон.

– Если это и шоу, то, как я понял, никто не гарантирует, что зрители доживут до его окончания, – зло пробурчал Энтони.

– Так что же мы тогда здесь делаем? Надо как-то выбираться!

– Кто бы спорил! Но как?

Перед их глазами замелькали ажурные дамские чулочки, и каблучки нервно застучали по полу. Терять такой шанс было нельзя. Американцы, укрываясь за юбками, на четвереньках резво проскочили к выходу.

Уже в вестибюле они приняли более подобающее положение и отряхнули пыль с колен. Девицы ставшие чуть ранее для них живым щитом, стояли в стороне и хохотали.

Джон подошел к ним и выразил свою признательность. Девушки знавшие английский язык посредственно, восприняли слова Джона по-своему – они окружили его со всех сторон, повисли на его руках и обслюнявили ему обе щеки. Джон, к которому последние три года никто из противоположного пола, кроме секретарши, не прикасался, разволновался.

Подошедший Тони пытался его отвести в номер, но Джон уже «поплыл».

– Тони, я подойду попозже.

– Ты – босс, тебе виднее, – безразлично сказал Энтони и пошел на свой этаж.

К гостинице подъехали машины милиции и «Скорой помощи». Бандиты скрылись через кухню.

Глава 5

Проснувшись с утра от стука в дверь, Энтони с удивлением обнаружил, что кровать Джона пуста. Еще большее удивление он испытал, когда открыл дверь.

На пороге стоял основательно помятый владелец компании «Траст» в грязном костюме и с лиловым синяком под глазом. От него исходил острый запах мусорного ведра. Рядом с ним находились два сотрудника столичной милиции. Один из них, неторопливо осмотрев Тони с ног до головы, спросил:

– Вы можете подтвердить, что данный гражданин является Джоном Джериксоном?

Тони, которого твердый голос милиционера настроил на нужную волну, вполне уверенно ответил:

– Да, конечно.

– Покажите паспорта.

Энтони исполнил просьбу служителя порядка.

Милиционеры проверили документы, сообщили, что все в порядке, но уходить не торопились. После паузы, один из них с наигранной грустью в голосе сообщил:

– Он у нас в отделении настольную лампу разбил…

Тони сообразил быстро. Пара мятых купюр опустилась в карман фирменного кителя и милиционеры ушли.

Джон, как был, рухнул на кровать.

– Что случилось, босс? Где ты был?

– Если бы я знал! – облизывая пересохшие губы, промычал тот.

– Но хотя бы что-то ты должен помнить!

– Поехал с девицами в какой-то ресторан. Там пили. Потом с рыжей, ее, по-моему, звали Маша, поехали к ней домой. По дороге пробили колесо. Шофер стал его менять. Я вышел из машины. Очнулся утром в милиции. Тони, голова раскалывается. Принеси чего-нибудь попить.

– Хорошо. Ты пока прими душ и переоденься.

Через полчаса Джон, смывший с себя злоключения прошедшего дня, выглядел относительно бодро. Однако, грусть из глаз не ушла.

В дверь вновь постучали. Не дожидаясь разрешения, в номер вошел Митя, племянник швейцара Михалыча. Не здороваясь, он тут же, без вступления, сообщил:

– Нашел я вашего Соскачева!

– Риали?! – вместе воскликнули американцы.

– Ну, не совсем, конечно, нашел, – замялся капитан, – но адрес есть.

– Давайте его скорее! – возбужденно проговорил Энтони. Дело с возвратом долгов стало его уже напрягать и хотелось быстрее его завершить.

Митя, как невеста, загадочно повел бровями и глупо улыбнулся.

– Ах, да!

Тони подошел к Джону, они горячим шепотом посовещались, и бумажка зеленого цвета опустилась в карман милиционера.

Митя достал ее, посмотрел на номинал и, удовлетворенный увиденным, передал листок с адресом. Поскольку других дел у него здесь не было, не прощаясь, он покинул помещение.

Американцы, наскоро собравшись, вышли из отеля и подошли к стоянке такси.

– Проспект Генерала Пуговкина? Далековато… – шофер в буденовских усах не мигающим взглядом сверлил потенциальных пассажиров. Поскольку те были не соотечественниками, у него появилась реальная возможность за одну ездку покрыть дневную норму.

– Мы заплатим! – уверял Тони.

Джон присоединился к словам коллеги кивком головы.

– Деньги есть, чего бы не заплатить, – уклончиво ответил водила, не переставая буравить глазами американцев.

– Сколько вы хотите?! – выпалил, потеряв терпение, Тони.

– Бензин подорожал… ГАИшники звереют… Дороги разбиты… – рассуждал вслух водитель.

– Двадцать долларов.

– Пробки на кольце…

– Пятьдесят.

– Резина на колесах старая…

– Сто! И это последняя цена!

– Садитесь господа! Мигом доедем! – лицо шофера посветлело.

В машине Джон упал духом и стал капризничать.

– Тони, куда мы попали?! Я думал, что здесь хоть какое-то подобие цивилизации. А тут огромная банда, которая только и делает, что сосет из нас деньги. У нас, что на лбах написано, что нас можно обманывать?!

– Не расстраивайся, Джон! Решим с Соскачевым и сразу же домой. Больше сюда не ногой!

Нужный дом пришлось искать долго. Номера оторвали сборщики металлолома, а прохожие на вопросы не отвечали, предпочитая удаляться быстрым шагом.

Только через полчаса удалось найти нужное здание.

Усач-шофер попытался выторговать надбавку, но Джон так яростно на него посмотрел, что водила укатил, довольствуясь оговоренной суммой.

Войдя в подъезд, американцы ощутили сладковатый запах. Два чахлых наркомана курили гашиш. Тони, изобразив вежливость на лице, спросил:

– Не подскажите, где квартира сорок семь?

Торчки удивленно посмотрели на американца. Один из них глубоко затянулся, порциями выпустил дым и ответил:

– Скорей всего, между сорок шестой и сорок восьмой.

– Спа-а-а-сибо, – настало время удивляться Тони, – вы нам очень помогли.

– Без проблем! Будет шмаль, заходите. Здесь наш офис.

Янки поднялись на четвертый этаж. Квартира сорок семь была здесь. Джон позвонил. За дверью послышалась возня, и хриплый голос спросил:

– Кого еще там черт принес?!

Глава 6

Город Сочи готовился к варварскому нашествию курортников. На календаре был апрель, но погода уже баловала. Южане готовили из лотков, платных лежаков, пахлавы, вина и мороженого оборонительные редуты, а Северяне – накапливали финансовую мощь для атаки. Море было теплым, как августовское пиво, и местные с наслаждением купались в еще кристально чистой воде.

На набережной в открытом кафе за столиком, в одном из углов которого какой-то Николай нацарапал «Коля Сыктывкар 94», сидел упитанный мужчина и аккуратно пил кофе. В его правой руке дымилась сигара, что явно указывало на то, что он – приезжий и он – при деньгах. Одет субъект был в бежевый легкий костюм, под которым находилась синего цвета рубашка, пошитая из дорогой материи. На его безымянном пальце отливал золотом массивный перстень.

На гладко выбритом, слегка продолговатом лице господина был задумчивый взгляд. Но мечтал он вовсе не об искрящемся шампанском и горячей красавице, а о скорейшем пересечении границы, поскольку имел в нательной жилетке, в зашитом состоянии, очень даже кругленькую сумму денег. Мечте его, увы, не скоро было суждено осуществиться, поскольку использовать воздушный транспорт он не мог, ввиду строгости таможенного и пограничного досмотра. Подходил лишь круизный лайнер, а их, по причине сложности переходного периода, а, честно говоря, из-за прямого воровства и последующей продажи большей части пассажирского флота за копейки иностранным компаниям, осталось совсем уж мало. И ближайший теплоход ожидался через две недели, не раньше. Вот и грустил господин, куря сигару. И звали его Иван. А фамилия его была Соскачев. И хранил он на теле деньги, сворованные у американской фирмы «Траст».

Ходить с огромным количеством наличности было тяжело и неудобно. Но оставлять деньги на съемной квартире было опасно. Увешанный бумажными доспехами Соскачев, сильно потел. Возможности искупаться в море он также не имел. В общем, с деньгами была морока, но он ее терпел, поскольку после мучений переезда, в более благополучных странах жизнь ожидалась сытая и беззаботная.

На синей глади теплого моря белели паруса яхт, с пляжа несся гомон купающейся детворы. Немногочисленные рыбаки задумчиво смотрели на поплавки и тихо переговаривались. Сочи – город веселья и отдыха, готовился к сезону. О трудностях переходного периода, переживаемого страной, здесь напоминало лишь обилие торговых точек с низкокачественным турецким товаром и наличие в наиболее людных местах групп накачанных ребят с серьезными лицами.

Иван Никанорович Соскачев был весьма интересным человеком. С детских лет он, сын интеллигентных родителей, успешно занимался фарцовкой. Менял возле Интуриста значки с изображением Ленина на жвачку, которую потом поштучно продавал в школе. Чем старше становился Ваня, тем солидней становился товар. От жевательной резинки к сигаретам, от сигарет к джинсам, от джинсов к иконам шел его путь.

В конце 80-х советское правительство, вконец запутавшись, разрешило гражданам ковать свое счастье в индивидуальном порядке. Ваня бросил институт и организовал пошивочную мастерскую. Умело фальсифицируя известные бренды, он немало заработал, но тут же попал в поле зрения только зарождавшейся организованной преступности. Сняв деньги со счета и оперативно продав оборудование, он скрылся. Данный эпизод многому его научил. Теперь он создавал свои фирмы не «на века», а на определенный период времени. Как только интуиция подсказывала ему, что пора валить, он незамедлительно это делал.

Через несколько лет работы «на чемоданах», он сделал для себя неожиданный вывод: гораздо проще и прибыльней заниматься продуманным мошенничеством, чем участвовать в подъеме экономики страны. «А кто сказал, что мошенниками рождаются? Обстоятельства заставляют!» – подумалось ему. И с этим выводом Иван уверенно вступил в новый для себя период жизни.

Сменив джинсы и куртку из «варенки» на костюм делового человека, он снял офис в центре Москвы и поместил рекламу. Фирма «Восход», руководителем которой он был, занималась коммерческим посредничеством. Прошло целых три месяца, пока клиенты не поняли, что их просто надувают. Скандал был грандиозный, но Иван успел ускользнуть.

Отсидевшись полгода в «подполье» и обдумав свои дальнейшие действия, он решил, что более безопасно «кидать» зарубежные фирмы. Начав с неокрепших государств СНГ, он через пару лет перешел на Европу, а потом и на Америку.

Последняя его махинация с «Трастом», по его плану, была заключительным аккордом в его напряженной мошеннической деятельности. Все удалось как нельзя лучше. И вот теперь, бросив жену, московскую квартиру и машину, знакомых и друзей, он сидел в кафе на набережной Сочи.

Впереди его ожидала легкая и обеспеченная жизнь. Но до нее еще надо было добраться.

Глава 7

Массивная дверь, обитая со стороны подъезда листовым железом, а с обратной – дерматином на ватине, тяжело открылась. Американцы увидели дряхлого старика в тужурке и валенках. На его шее и груди красовался серый пуховой платок, от которого исходил неприятный запах, свойственный лесозаготовительным складам с протекающей крышей. Помутневшие глаза, следящие за миром еще со времен коллективизации, ничего доброго не предвещали. Дед злобно оглядел пришедших и тем же хриплым голосом выпалил автоматной очередью массу вопросов:

– Чем обязан? Вы – из ЖЭКа? Почему топить перестали? Лампочки в подъезде кто-нибудь поменяет? Убирать у нас во дворе будут?

Дед подкреплял свои выкрики довольно живой мимикой и резкими телодвижениями, совсем не вязавшимися с его рутинным видом.

Джон вопросительно посмотрел на Тони. Тот слегка растерялся, поскольку беглую русскую речь он пока еще воспринимал с трудом. Чтобы как-то остановить словесный поток, лившийся из уст старика, Энтони громко хлопнул в ладоши. Когда удивленный дед замолк, Тони спросил:

– Здесь живет Иван Соскачев?

Дед, видимо, только и ждал этого вопроса.

– Ах, вот вы зачем пришли! Я бы тоже хотел знать, где этот гад обитает. Попался бы он мне в 43 – м под Курском!..

Тони повторно хлопнул в ладони.

– Где он сейчас, насколько я понял, вы не знаете. Может быть, вам известно, где сейчас его жена?

– Доченька моя родная, – запричитал старик, – Надо ж ей было выйти за этого капиталиста! Говорил я ей, не связывайся ты с этим буржуем недобитым. Так нет же! Люблю его, говорит, жить без него не могу!

– Стоп, стоп, стоп! Дедушка давайте так: мы зайдем, вы нам расскажете все подробности, а мы вам дадим денег на лекарства, – сказал Тони. Но еще раз осмотрев подвижного старика, добавил: – Или на развлечения, как вы сами захотите.

Дед про деньги понял и пригласил американцев в дом.

– Наливочки домашней не желаете? Чистый нектар!

– Как вас зовут, уважаемый?

– Петр Никонович Попугайкин.

– Петр Никонович, времени у нас мало и поэтому просим вас перейти к сути вопроса.

– А вы не шпионы? По-русски что-то не чисто говорите, – подозрительно прищурился дед.

– Нет. Мы обыкновенные американцы. Ваш зять – наш партнер по бизнесу. Нам необходимо обсудить с ним некоторые вопросы.

Джон, не принимавший участия в разговоре, взял со стола, рядом с которым он сидел в кресле, альбом. Развернув его, он обнаружил там почтовые марки.

Старик, увидев это, тут же забыл про Тони и сказал, обращаясь к Джону:

– Моя гордость – Ленинская серия!

Подойдя, он стал тыкать морщинистыми пальцами в марки, подробно рассказывая о каждой. Отвлечь его от этого занятия, не представлялось никакой возможности, и трастовцы решили, что пусть дед выговорится.

– Вот эта марка с изображением юного Володи Ульянова была выпущена к юбилею пионерской организации. А тут изображен Ленин на броневике, номинал марки пять копеек, но ее нынешняя стоимость равняется сорока тысячам рублей.

– Пяти долларам, – пояснил Тони Джону.

Войдя в раж, Петр Никанорович стал вполне походить на работника провинциального музея, находящегося на низкооплачиваемой должности экскурсовода. Стоит заметить, что обстановка квартиры существенно отличалась от внутреннего убранства нищих музеев. Здесь были и великолепные хрустальные люстры и итальянская мебель, персидские ковры и многое другое, что выгодно отличало жилище Соскачева от запущенных хранилищ древности.

– Здесь Ленин и Надежда Константиновна, марка выпущена к Международному женскому дню. А, вообще, друзья, у меня есть места, – Петр Никанорович засиял и, перейдя на доверительный шепот, поведал: – Хочу создать универсальную марку, чтобы имела она хождение во все мире.

– Она уже есть. Это – долларовая банкнота, – сухо сказал Тони, взял у Джона двадцатку и протянул деду, – Давайте все-таки вернемся к цели нашего визита.

Старик осторожно взял деньги, нашел кляссер с марочными блоками и в одну из ячеек вставил банкноту.

– Петр Никонович, это – деньги. Их не хранить, их тратить надо. Хотя… Как вам угодно. Итак?

– А что тут рассказывать? Неделю назад пришел Ваня домой. Задумчивый какой-то пришел. Я ему: «Давай. В шахматы сыграем». Он: «Некогда сейчас, дел много». А сам вещи в чемодан складывает. Потом рубашку снял и тужурку с карманами на тело надевает. Я – ему: «Ты, Ваня, куда собрался?». А он мне: «В командировку дескать поеду». «Как же, – говорю. – Ты хоть Катю дождись. Попрощаетесь». «Я ей позвоню». И пропал. Вот так. С тех пор о нем ни слуху, ни духу.

– А его жена, ваша дочь, где сейчас?

– Так его же искать поехала.

– Куда?

– В Краснодар, вроде бы.

– А почему именно туда?

– У нее подруга в кассах самолетных работает. Через ту узнала, что Ванька туда билет брал.

– Она вам звонила? Может быть, она уже мужа нашла?

– Один раз звонила. Нету еще Ваньки.

Американцы попрощались с дедом-филателистом и направились в гостиницу.

– А где этот Краснодар находится? – спросил уже в номере Джон.

– Где-то на юге России. Там, кстати, недалеко находится станица Новопокровская. В ней проживали когда-то мои родственники по материнской линии. Возможно, они еще живы.

– И что же нам делать? – упавшим голосом спросил Джон.

Время, проведенное в России, довольно заметно преобразило его как внешне, так и внутренне. Со щек ушел румянец, из глаз – блеск. Металлический голос дал трещину и уже не обладал прежней категоричностью. Уверенность в себе испарилась как легкое облачко в солнечный день. Руководство экспедицией легко, без нажима, перешло к Энтони. Тот был более изобретателен, знал язык и довольно быстро разобрался в особенностях российской жизни.

– «Что делать?», «Что делать?» – передразнил он Джона, – Искать будем!

– Да, Энтони, я хотел тебе сказать, что если мы найдем мои деньги, то двести тысяч – твои.

Клерк довольно улыбнулся и сказал:

– Лучшего стимула для меня ты и не мог бы придумать. Я его теперь из-под земли достану!

Глава 8

Джон и Тони, наевшись досыта общения с московскими таксистами, решили использовать метро для поездки на Курский вокзал. Выйдя из подземки, они были тут же подхвачены бурным потоком энергичных российских граждан. Сопротивляться было бесполезно, и американские искатели отдались во власть стихии, которая и выбросила их, как корабли на берег во время шторма, к билетным кассам. Там полноватая блондинка, лишь слегка удивившись, продала им билеты за доллары.

Посадка в поезд происходила динамично и напоминала взятие Зимнего дворца, но только без выстрелов. «Женский батальон» проводниц хладнокровно сдерживал натиск атакующих. Однако вагоны были в кратчайший срок захвачены, и, следуя расписанию, состав отправился в путь.

Железные колеса стучали по стыкам рельс двое суток, прежде чем поезд достиг Краснодара. Из вагона Джон и Тони вышли уже не теми, кем они садились в Москве. Они сильно изменились. Лицо у Джона стало грустным и безразличным, ушли апломб и уверенность в себе. На лбу появились две глубокие параллельные морщины, сделавшие его слегка похожим на странствующего философа. Большую часть дороги он проспал на верхней полке, закрываясь колючим одеялом от разгула российской действительности.

Тони же напротив приобрел залихватский вид, некоторую хамоватость и небольшой синяк под левым глазом. Бывалые пассажиры научили его пить водку не закусывая, ругаться с проводницами и пользоваться вагонным туалетом, не замочив обувь.

Так как американцы, к несчастью, купили билеты в плацкартный вагон, им пришлось ехать вместе с дембелями, вахтовыми рабочими, бабками-торговками и прочим неспокойным людом. По вагону дефилировали, сменяя друг друга, священнослужители, собирающие подаяния на несуществующие храмы, немые продавцы газет, всевозможные попрошайки и карточные каталы.

Пройдя все круги ада МПС, янки все же оказались на благодатном юге.

Изменились и американцы, и их взаимоотношения. Мощнейший ураган российского лихолетья смял и сломал Джона. Он стал вял и нерешителен, чего нельзя было сказать о Тони. И вполне естественным путем руководство экспедицией перешло к Энтони. Это не было подтверждено официально, но Джон все чаще говорил Тони: «Поступай, как считаешь нужным», «Я полностью тебе доверяю» и даже «Ты и решай».

Прибыв в Краснодар, американцы совсем не знали, что делать дальше. Как найти Екатерину Соскачеву в этом большом городе, скорее напоминающем сильно разросшуюся казацкую станицу. Да и зачем им нужна Екатерина? Знает ли она где ее муж?

Был полдень. Южное весеннее солнце выглядывало из-за облаков, как суфлер из будки. Вокзал бурлил. Сытые лица станичников лезли в окошки привокзальных касс. Казаки, одетые в собранную из чего придется форму, с гордым видом патрулировали территорию.

Облаянные продавщицей привокзального буфета во время покупки бутербродов с засохшей колбасой, янки вконец растерялись. Может от отчаяния, может по глупости, а может быть еще по какой-либо причине, они подошли к первому же встретившемуся им милиционеру и спросили:

– Как нам найти Екатерину Викторовну Соскачеву?

Милиционер, повидавший на своем веку немало, нисколько не удивился ни абсурдности вопроса, ни акценту вопрошающего, а просто попросил предъявить документы.

Изучив паспорта, страж порядка сказал:

– Придется пройти в отделение. Вы – иностранцы, а разрешения на выезд из Москвы у вас нет.

– Что? Какое разрешение? У нас есть виза, разве этого не достаточно?

– Нет. С визой вы только по Москве можете передвигаться. Пройдемте!

В небольшой комнатке, насквозь провонявшейся рядом расположенным сортиром, американцы рассказали дежурному офицеру все. Милиционер недобро улыбнулся и позвонил в городской отдел.

– Брыкина позовите. Миша, ты? Тут вот какое дело. Двух иностранцев взяли…

– Мы сами пришли! – попробовал протестовать Тони.

Офицер зажал трубку ладонью и приказал сержанту:

– Выведи их на пару минут.

Когда возмущающихся американцев удалили, он продолжил:

– Так вот. Ищут они некоего Соскачева Ивана Никаноровича. Тот кинул их американскую фирму. И очень крупно кинул. О миллионах речь идет, как я понял. И отнюдь не рублей. Да… Хорошо… Посылаю их к тебе. Ну, ты же там тоже обо мне не забудь. Понял… понял… Ну, пока!

В городском отделении милиции, куда доставили янки, было попросторнее. И главное – не пахло нечистотами. Хотя и тут до запахов хвойного леса было далеко.

Сержант сказал что-то дежурному и повел Джона и Тони на второй этаж. По дороге Энтони вел себя неспокойно. Кричал, требовал вызвать американского консула, грозил пожаловаться в ООН. Но возле двери с табличкой «следователь Брыкин М.С.» он как-то сник и замолчал.

В кабинете спиной к окну за массивным столом сидел грузный мужчина с торчащими, как трава на свежеостриженном газоне, волосами на голове. Густые брови, низко нависшие над глазами, придавали ему очень грозный вид. Справа от него на привинченном к полу табурете сидела заплаканная женщина недурной наружности.

Следователь встал навстречу вошедшим и глухим голосом спросил:

– А зачем вам нужен Соскачев Иван Никанорович?

Тони посмотрел на решетки на окнах и, слегка запинаясь, ответил:

– Мы – его братья.

– Чудненько! А вот, знакомьтесь, – Брыкин указал на женщину, – Соскачева Екатерина Викторовна, жена Ивана Никаноровича.

Глава 9

В кабинете повисла тяжела пауза. Мухи, возившиеся на подоконнике, и те притихли.

– Но… но у моего мужа не было братьев, – справившись с волнением, сказала Екатерина Викторовна.

– Мы – братья по духу, ну, или там по жизни… по пониманию жизни… по… – юлил Тони, – короче, мы – партнеры по бизнесу.

– … И он вам должен крупную сумму денег, – продолжил следователь.

– Это так, – не стал отрицать Тони.

– А почему вы ищите его именно здесь, в Краснодаре? – прищурил глаза Брыкин, из-за чего они стали почти невидимыми под густой кроной бровей.

– Отец Екатерины Викторовны сказал нам, что она поехала сюда.

– Ясненько. А вы, Екатерина Викторовна, почему обратились с просьбой о розыске вашего мужа именно в Краснодаре, а не в каком-либо еще городе нашей необъятной страны?

– Последнее время он часто говорил о юге. Собирался сюда съездить.

– Ясненько. Заявление о розыске, я думаю, писать не стоит. Разыщем вашего мужа и вашего партнера по бизнесу частным порядком. У вас, Екатерина Викторовна, его фотография есть?

– Конечно. Вот, пожалуйста.

– Хорошо. Сегодня разошлю по краю. Зайдите через пару дней. Может, что и проясниться.

Когда обе стороны, жаждущие разыскать Соскачева, вышли из отделения, между ними состоялся неприятный разговор. Екатерина до женитьбы работала продавщицей в овощном магазине, а Тони поднаторел в вагонных баталиях, так что поединок получился равный.

– Вам, козлы американские, что от моего мужа надо?! – заорала Соскачева, лишь только они зашли за угол.

– Наши законные деньги, – зло огрызнулся Тони.

Екатерина скрутила дулю и сунула ее в самый нос американца. Тони толкнул противницу, и та стукнулась спиной о кирпичную кладку здания.

Не успевшую разгореться битву, потушили одним своим видом два, проходивших мимо милиционера.

Екатерина крикнула «Гады!» и нервной походкой удалилась в сторону автобусной остановки.

Джон, отойдя от транса, сказал:

– Тони, как ты можешь?! Нельзя бить женщину!

– Какая она женщина?! Сучка подзаборная!

– Тони!

– Ладно, Джон, ближе к делу. Надо следить за ней. Только она нас сможет вывести на Соскачева.

– Но Тони…

– Послушай, Джон, я говорил тебе, что у меня в станице Новопокровской есть родственники?

– Ну…

– Так вот. Поедем туда, ты поживешь там с полмесяца, пока я тут все улажу. Одному мне будет проще.

– Но…

– Никаких «но»! Ты же хочешь вернуть свои деньги?

Джон, с которого уже давно слетел весь его американский лоск, покорно согласился.

Тони, который уже вполне сносно ориентировался в способах передвижения по бескрайней России, добрался к вечеру, вместе с Джоном до станицы.

Автобус, который их вез по грунтовым сельским дорогам, так трясло, что вышли из него американцы абсолютно разбитыми.

Возле остановки стояла тихая старушка и торговала семечками. Тони, купив для начала разговора кулечек, спросил:

– А где Роменко проживают, не подскажите?

– Как же, милок, не подскажу? Подскажу. Тут их, почитай, полстаницы. Вам какие нужны?

– Любые.

– Тогда, вон ту хату за колодцем видите? Идите туда, там самые старые Роменко живут.

Стучаться в дверь пришлось долго. Лишь через пять минут послышались шаркающие звуки, потом звон упавшего ведра и дикое «Мяу!» придавленной кошки. Потом падение чего-то тяжелого и хриплый недовольный прокуренный бас «Ходють!» Вслед за этим дверь, яростно скрипнув петлями, открылась.

На пороге стоял Санта-Клаус в исподнем. Борода и усы деда были скомканы и осыпаны табаком. Волосы на голове, словно инеем, были обильно усыпаны сединой. Левый глаз его смотрел, в отличие от правого, не на пришедших, а куда-то в сторону.

Дед хмуро оглядел гостей, подивился их явно заграничной одежде, сильно пострадавшей за время путешествия. Потом он высморкался в рукав, подтянул кальсоны и спросил:

– И что?

Тони, которого неласковый прием не сбил с толку, сказал:

– Мы ищем Роменко.

– Ну, я – Роменко. Что дальше?

– Дело в том, что моя бабушка Галина Петровна Роменко родом из этих мест.

– Галка Роменко – моя старшая сестра. Но она после революции в Америку подалась.

– Так вы, получается, мой двоюродный дед! Можно, мы в дом зайдем?

– Отчего же не зайти? Заходите! Так ты, хлопчик, Галкин внук, что ли?

Гости и хозяин прошли через темную и сырую прихожую и очутились в небольшой комнатке с низким потолком. Дед усадил приятелей и крикнул своей бабке:

– Галина, накрывай на стол! Внук из Америки приехал!

На следующее утро Тони, едва живой от чрезмерного употребления «первача», оставив на попечение родственников Джона, поехал в столицу края.

Провожали его всей станицей. Развлечений здесь было мало, и любое событие немедленно перерастало в праздник.

Тони вынужден был перецеловаться со всеми станичниками, от чего губы у него стали твердыми и грубыми, как боксерская капа. Потом он сел в автобус. В сторонке стоял Джон и неуверенно махал на прощанье рукой. Энтони высунулся в окно и крикнул деду:

– Григорич, вы тут за Джоном поглядывайте. Русскому языку его научите.

– Не волнуйся, внучок, в обиду не дадим! – крикнул дед и позвал Джона: – Жора, пошли самогонку пить!

Джон уже понимал слово «самогонка» и поэтому, услышав слова Григорича, сильно скривился.

«Ничего, я не долго», – подумал Тони.

Глава 10

Тони дежурил у городского отделения милиции уже три дня, а Соскачева все не появлялась. Он угощал пивом дежурных офицеров и удивлялся тому, что те спокойного его употребляют на службе. Янки свел с ними знакомство, и милиционеры разрешили ему сидеть в небольшом тамбуре напротив дежурки и караулить Екатерину. За время, проведенное на посту, Тони сильно продвинулся в своих знаниях о незримой стороне милицейской работы. Теперь стойкий страх перед служителями закона стал составной частью его натуры, что приблизило его к облику настоящего российского гражданина.

Екатерина Викторовна появилась неожиданно. Тони, достигший таких высот в знании русского языка, что мог решать кроссворды, сидел на своем посту и скрашивал этим занятием свои скучные часы ожидания. Женщина прошелестела юбкой мимо него, не узнав.

Тони, крадучись как лис, проследовал за ней. Возле двери Брыкина он замер и превратился в слух.

Там, в кабинете, шел серьезный разговор. Тона были повышенные, благодаря чему американец имел возможность улавливать суть беседы.

– Почему это я должна с вами делиться?! – кричала Соскачева.

– Но ведь я нашел вашего мужа!

– Его задержали?

– На каком основании? Но за ним следят.

– Где он?

– В Сочи.

– Сочи большое. Где конкретно?

– Нам необходимо заключить с вами небольшой договорчик.

– Какой еще «договорчик»?! Вы – лицо при исполнении.

– Ясненько… Значит, делиться не хотите? Может, с рэкетом желаете познакомиться?

– Но… но, вы же – милиционер! При чем здесь рэкет?!

– Все при том же! Так что, договоримся?

– Нет! Я его сама найду, – сказала в заключении Катя, видимо полагая, что первый, кого она встретит, приехав в Сочи, будет ее сбежавший муж.

– Как знаете, как знаете…

В кабинете послышался звук двигающихся стульев и Тони отскочил от двери в сторону и, надо сказать, вовремя. Дверь с грохотом распахнулась и из кабинета вылетела вся красная, как свекла, Екатерина. Энтони хотел уже было припустить за ней, но дверь повторно открылась, и в коридор вышел уже переодетый в гражданскую одежду Брыкин.

«Сочи, Сочи… Надо быть там раньше ее. Да и этот мент, наверное, виды имеет», – подумал Тони, бесшумно идя сзади.

Вся троица, следуя друг за другом, как и следовало ожидать, встретилась на автовокзале. Глупо было играть в шпионов и, столкнувшись лоб в лоб, они вынуждены были как-то обозначить свои взаимоотношения.

– Чего увязались, гады?! – взревела Екатерина.

– Вы не имеете никаких прав на деньги, которые нашей компании должен Соскачев, – не громко, но твердо произнес Тони.

– Может, мы сможем договориться? – озираясь на собирающуюся вокруг них толпу любопытных, сказал Брыкин.

– О чем договариваться? Он – мой муж. И все, что принадлежит ему, принадлежит и мне. Ясно? А с этим долгом мифическим еще разобраться надо!

– Как это «мифическим»?! У меня и все документы с собой! – изумился Тони.

– Какие документы?! Ты че, паря?! – рявкнул, забывшись, милиционер.

– Не в Америке своей долбанутой, чай! – неожиданно пришла на помощь следователю Соскачева.

– Вы… вы… вы за это ответите! – зашипел Тони.

Толпа вокруг них собралась совсем уж неприличная, и надо было расходиться.

«Сам его найду!» – гневно подумал Энтони и устремился к стоянке такси.

– В Сочи! – крикнул он, падая на сидение автомобиля.

Носатый кавказец с интересом посмотрел на потенциального пассажира и спросил:

– А ти знаешь, дарагой, сколько это стоит будэт?

– Не имеет значения!

– Для тэбю нэ ымеет, а дла мэны – ымеет!

– Хорошо, сколько вы хотит?

– Двэсты баксов!

«Не дорого», – подумал снабженный командировочными Тони и сказал:

– Триста, если будешь быстро ехать.

– Харашо, дарагой! Так бистро ты ещо нэ когда нэ ездыл!

Екатерина и, увязавшийся за ней, Брыкин разрезая толпу, как ледокол, прорвались к автобусным кассам. Там их ожидал неприятный сюрприз – транспорта на Сочи не было. В районе Горячего Ключа террористы захватили автобус с пассажирами, и весь район был оцеплен.

– Куда есть билеты?! – крикнула в окошко кассы Екатерина.

– В Анапу, в Новороссийск.

– Это по направлению к Сочи?

– Не совсем. Немного в сторону. Но в Новороссийске вы можете сесть на «Комету» и добраться до Сочи, – ответила кассирша.

– Какие там «Кометы»?! Они уже лет пять, как не ходят. Продали за границу «на иголки»! – недовольно пробурчал рыжий дядька, стоящий рядом с Екатериной.

– Хорошо. Давайте до Новороссийска, – сказала Соскачева и подумала: «Там на месте сориентируюсь».

Брыкин избрал другой путь к достижению Сочи. Он остановил микроавтобус, предъявил удостоверение и грозным голосом приказал ехать в Сочи.

Станичник, хозяин машины, вез на базар кур в клетках. Он попытался отбиться от сотрудника правопорядка, мотивируя тем, что куры могут подохнуть, но Брыкин был непреклонен. Проклиная судьбу, фермер направил свой автомобиль к городу-курорту.

Гонка началась. На кону был Соскачев и умыкнутые им деньги. Серебряные и бронзовые медали не предусматривались, значим был лишь первый результат.

Глава 11

Ранним утром Петр Никанорович Попугайкин сидел за массивным дубовым столом в большой комнате московской квартиры и с увлечением перекладывал марки. Отсутствие зятя и дочки мало заботило его и воспринималось скорее как благо. Деньги, выданные ему американцами, он уже пристроил, о чем свидетельствовали пять новых кляссеров и несколько пухлых конвертов с марками.

В дверь, бесцеремонно нарушая покой пенсионера, позвонили. Причитая, как бабка, он поплелся в прихожую. Не успела входная дверь полностью открыться, как по подъезду понеслась его обычная ругань.

– Почему топить перестали?! Когда лампочки поменяете?!

Но, не докончив своего спича, Попугайкин запнулся – на пороге стоял человек в форме капитана милиции.

Дед, прошедший закалку на фронтах и пять лет в сталинских лагерях (по досадной ошибке), при виде старшего по званию непроизвольно вытянул руки по швам. Перед ним стоял невысокий крепыш с гадкими черными глазами. Это был Митя, племянник швейцара Михалыча.

Митя, или точнее Дмитрий Викторович Шайкин, даром, что был мент, имел жизненную историю замысловатую и увлекательную.

Уже с десяти лет он состоял на учете в Первомайском отделении милиции глубоко провинциального города Прудки, поскольку любил забирать мелочь у одноклассников в школьном буфете. Потом пошли дела покруче. Газетные киоски, сувенирная лавка, гастроном и даже дача главы города подверглись нападению юного Аль Капоне и его банды. И вот именно дача и переполнила чашу терпения служителей порядка – Митю взяли. Но… но посадить не смогли – ему не было четырнадцати.

Везло ему и в дальнейшем: то улик недостаточно, то свидетелей найти не удалось. Архаичная, как подсечно-огневое земледелие, система борьбы с малолетней преступностью работала неэффективно, что и позволяло Мите оставаться безнаказанным. А когда его прижали по-серьезному, и вполне отчетливо высвечивался срок, он свалил в армию. Там он вообще стал проделывать виртуозные трюки. Завел себе друга, полкового писаря, и через него доставал бланки воинских требований, по которым приобретал авиационные билеты.

Вечером в субботу он отворачивал угол одеяла на своей кровати, складывал на табурете свое обмундирование, ставил рядом сапоги и прятал под подушку тапочки. Так, даже не зная мудреного термина «эффект присутствия», он успешно им пользовался. Потом он шел к своему потайному месту в каптерке, одевал там гражданскую одежду и, покинув часть, ловил такси и мчался в аэропорт. Потом летел в какой-нибудь крупный город (исключая Москву и Ленинград, которые он избегал) и выбирал дом в центре. Следуя интуиции, определял квартиру побогаче и хладнокровно и нагло ее грабил, используя в качестве оружия муляж пистолета. Хозяев запирал в туалете или ванной и, забрав золото и деньги, спокойно уходил. На такси ехал в аэропорт и ближайшим рейсом возвращался обратно. В казарме его отсутствия чаще всего не замечали. А если старшина намеревался поднять шум, он просто выставлял ему «пузырь». И здесь ему везло – за два года ни одного залета. Ехал Митя на «дембель» барином. Кожаный плащ, джинсовая «тройка», фирменный «башмак», «дипломат» с коньяком, виски и пачками денег внутри. Имея натуру широкую, он на «гражданке» прогулял награбленное в два месяца. Остро встал вопрос о дальнейшем.

Не сильно заморачиваясь, Шайкин направил свои стопы в Первопрестольную. И вот тут всему его везению пришел конец – в столице милиция работала гораздо лучше, чем в провинции. Когда его арестовали за очередной грабеж, богиня Фортуна, уставшая уже возиться с Митей, отвернулась от него. Но… но, видимо, не полностью – надвигалась Олимпиада, сотрудников в органах катастрофически не хватало и начальник отделения, работники которого взяли Митю, неожиданно предложил:

– Если сидеть не хочешь, можешь пойти к нам на работу.

Митя, не веря своему счастью, часто закивал головой.

Теперь он приобрел определенный социальный статус. Ему дали форму, табельное оружие и комнату в общежитии. Своих наклонностей Шайкин, конечно же, не изменил. Стал он только значительно осторожнее и умнее. Грабил только уже награбленное, «обувал» только преступников, честных граждан не трогал.

Окончив школу милиции, получил звание. За годы дослужился до капитана, в коем чине он и прибыл на квартиру пенсионера Попугайкина.

Внимательно изучив деда, он шипящим голосом спросил: – Квартира Ивана Никаноровича Соскачева?

Судя по судорожным миганиям старика, это было так. Митя продолжил допрос потерявшегося деда: – А вы кем ему доводитесь, гражданин? – Я… я – его тесть. А почему «гражданин»?

Митя игнорировал вопрос и, слегка отпихнув плечом Попугайкина, зашел в квартиру.

Дед, отпрянув, удивленно спросил:

– А этот, как его, ордер у вас есть?

– Есть дедуля, все у меня есть. Назовите ваше имя.

– Попугайкин Петр Никанорович. А, собственно говоря, по какому поводу? За шпаной лучше бы следили, весь подъезд они загадили.

– И со шпаной разберемся. А вы вот что мне скажите: приходили к вам американцы?

– Ну, да. Приходили. И что из этого? Сейчас это не запрещено! Мы во время войны с ними союзниками были.

– С какой целью они к вам приходили? – неожиданно крикнул Шайкин и, подойдя вплотную к старику, просипел:

– В глаза мне смотреть!

Дед попятился назад, привычным движением взялся за сердце и, облизывая сухие губы, произнес:

– Вы что же это меня пугаете, товарищ капитан? Я уже человек старый…

– Зачем они к вам приходили?!!

– Да, Ваньку они искали.

– Зачем?!

– Денег он им должен.

– Много?

– Вроде, как пару миллионов долларов.

Митя довольно ухмыльнулся – предчувствие его не обмануло.

– Где Соскачев сейчас? – с трудом скрывая радость, спросил Шайкин.

Попугайкин почесал щетинистую щеку и медленно ответил:

– На Севере где-то… Дочка его в Мурманск искать поехала…

Что-то подсказало деду, что лучше солгать.

– Нашла его?

– Вроде бы, да.

– И где они находятся?

– У племянницы, – продолжал врать дед.

– Адрес?!

– Головлева 5, квартира 1, – первое, что пришло в голову, сказал Попугайкин.

– Ну, хорошо, старый. Больше пока вопросов к тебе нет. Но ты, в интересах следствия, помалкивай. Понял?

– Как тут не понять!

– Хорошо. Пока все. Ну, бывай!

Шайкин вышел в подъезд и громко хлопнул дверью.

Дед, довольно хихикая, пошел в свою комнату, чтобы переодеться и взять документы. Кляссеры на время были забыты.

Глава 12

Светло-серая «Волга», скрипя на ухабах несовершенствами конструкции, летела к югу. Мотор, из которого выжимали все, что только можно, яростно ревел.

– Слющай, брат! А зачем в Сочи свое спещищь? Дэвушка у тэби там? – спросил черноволосый водитель.

– Нет, мужчину одного ищу, – флегматично ответил Тони.

– Чего? Мужчину? – удивленно переспросил таксист-кавказец и подозрительно посмотрел на американца.

– Вы не так поняли. Ну, в смысле, знакомого, – заюлил Тони.

– Слющай, вот, что скажу. Я на своем красавцэ-машине всякых там не важу, понал! Таких, которые с мужчинамы дружит, сидэт тут нелза, – водитель остановил машину, – давай денга и иди пешком в свой Сочи.

Тони, пораженный столь необычно развернувшимися событиями, попытался все уладить:

– Вы меня совсем не так поняли. Мне очень даже нравятся девушки…

– А зачем тогда тэбэ этот, из Сочи каторий? – прищурил глаза кавказец.

– Просто мой знакомый.

– «Просто знакомий»! Из Краснодара в Сочи к «просто знакомим» не ездят! Виходы!

– Хорошо, я скажу! Он мне должен деньги.

– Другое дэло, дарагой! Настоящий джигит! Нос эму атрэж, рукы-ногы пэрэломай, а дэнгы забэры!

– Ну, такие методы средневековые я применять, конечно же, не буду…

– Какие «срэднэвэковые»?! Так всэ сэйчас дэлают! – перебил шофер.

– Как?! Конец двадцатого века, гуманность…

– Ти чо, бэлэна кушаль?! Он па другому нэ атдаст!

Тони задумался. Его знания о России становились все шире и шире.

– Может… возможно как-нибудь по-другому? – неуверенно спросил он.

– Нэт, дарагой! По другому нэкак. Зарэзат еще можешь. Но тогда дэнэг нэ будэт.

– А вы не смогли бы мне помочь? Я бы вам заплатил, – немного подумав, сказал Тони.

– Канэчно, памагу! А сколько дашь?

– Тысячу долларов.

– У-у-у-у!!! – утробный голос кавказца вырвался наружу и педаль газа соприкоснулась с поликом, – Я из нэго катлэта сдэлаю!

Таксист стал совершать такие дерзкие маневры и гнать машину с такой скоростью, что Энтони, поминутно от страха закрывая глаза, пожалел, что открылся кавказцу.

Микроавтобус со следователем Брыкиным на борту следовал в южном направлении. Станичник канючил:

– Ну, товарищ милиционер. Ну, куда же мы едем?

– На задание, – коротко отрезал следователь.

– У вас же свои машины есть. Отпустите меня, товарищ милиционер. Подохнут ведь куры.

– Рули и молчи.

– А за бензин кто заплатит? Туда двести километров, назад двести…

– Слушай, будешь ныть – реквизирую машину! Понял?!

Станичник притих, но через минуту снова принялся бубнить, но уже себе под нос. Куры, испытывая перегрузки, недовольно кудахтали.

Через час начались сложности. На подъезде к Горячему Ключу шоссе было перекрыто самым решительным образом. Многокилометровая пробка упиралась в два ставших поперек дороги БТРа. С полроты солдат отгоняли наиболее ретивых.

Брыкин с впавшим в полный ступор хозяином кур продрался на микроавтобусе к самому заграждению. Он долго махал своим удостоверением и сотрясал воздух какими-то уж слишком мифическими угрозами, пока не получил от солдата – первогодка довольно увесистого удара прикладом автомата в плечо. Капитан ретировался в микроавтобус к курам. Диким голосом он приказал прибывающему в прострации станичнику подавать назад. Однако было поздно – сзади их наглухо заблокировали без конца подъезжающие автомобили. Мало того, красные от гнева глаза Брыкина увидели, как по обочине проследовал пешим порядком Тони с каким-то кавказцем.

– Правэлно ти придумал, дарагой! Чэго в пробкэ стоят. Обойдом этот Клучык, а там машина поймаэм.

– Я тебе не сказал, Джабраил, но у нас есть конкуренты.

– Чиво?! Всэх пэрэрэжу!

– Нет, резать не надо, а вот поторопиться желательно.

К позднему вечеру напарники вышли к какой-то деревне. Сумерки уже загустели, и имело смысл заночевать. Тони постучался в ближайший дом.

Дверь открылась неожиданно быстро. Хорошо поставленный голос, свойственный военным, учителям и билетерам, резко прозвучал в темноте коридора:

– Плитку выгружайте в сарае. Куртки и обувь – заносите в дом!

Тони, опешивший, слегка попятился. Кавказец, привыкший ко всякому за время своей шоферской жизни, продвинулся вперед и громко сказал:

– Плэтка нэт с собой. Патом вэгрузым. Нас с другом начэват надо.

Свет в прихожей тут же зажегся и высокий худой человек, щуря глаза от яркой лампочки, тем же поставленным голосом, спросил:

– А вы разве не из «Карго»? Я их ждал.

Тони, решив, что переговоры лучше вести ему, выдвинулся вперед.

– Мы, видите ли, ехали в Сочи. Но дорога оцеплена. Оставили машину и обошли пешком Горячий Ключ. Но ночью мы не можем идти – сбились с пути. Не разрешили бы вы у вас переночевать? Мы заплатим.

На протяжении всей речи Тони, худой человек морщился, но последняя фраза его лицо просветлила.

– Если только на ночь, то можно. А сколько вы намерены заплатить?

Тони назвал сумму, и ночных гостей тут же впустили в дом.

Хозяин жилья Крабов Олег Семенович считался в селе очень уважаемым человеком потому, что читал Ницше и имел биллиардный стол. Он, бывший учитель истории, уже второй год «челночеством» обеспечивал свою одинокую жизнь. Возил из Турции ходовой товар и перепродавал его дальше, в Россию. Резкий бросок от гуманитарной профессии к торговой наложил на его лицо неизгладимый отпечаток. Теперь в глазах светился не задумчивый взгляд историка, смакующего даты, архивные документы и веховые события, а мерцал хваткий погляд торгаша.

Все комнаты его дома, а также подсобные помещения были заставлены разнообразным заморским товаром. Находились здесь и тюки с кожаными куртками, и коробки с обувью. Пирамиды из моек из нержавейки возвышались вдоль стен, холмы из спортивных костюмов и кроссовок делали ландшафт зала и спальни объемным. Смесители, какие-то запчасти, наборы гаечных ключей валялись повсюду.

Тони, за время пребывания в России, обзавелся некоторыми, ранее не свойственными ему, привычками. И выход на первый план в российской экспедиции вместо сломавшегося Джона, тоже повлиял на его характер. Он стал значительно наглее и приобрел привычку везде совать свой нос.

– А у вас здесь склад, как я посмотрю! – восхищенно произнес Тони, фамильярно осматривая помещение.

Учитель слегка скривился, но ответил:

– Торгуем понемногу, – и продолжил. – Не желаете ли чаю? С дороги.

Чаю экспедиционный корпус желал. Олег Семенович засуетился с электрочайником, а кавказец, цокнув языком, сказал:

– Вах, как чэловэк живет харашо! Маладэц! Дэнги надо сэйчас грэсты, потом – нэ получэтса.

Учитель оставил чайник и тут же вступил в дискуссию:

– Я думаю… простите, как вас зовут?

– Джабраил.

– Так вот, Джабраил, перспективы будут всегда. Но… но сейчас надо заложить материальную базу для своего дальнейшего развития.

Данная тема мало трогала Тони, поскольку он был уверен, после совсем незначительного времени, он будет проживать в другой, значительно более развитой экономической формации.

Кавказец же, напротив, был совсем не прочь поспорить.

– Нэт, дарагой! Ми кто с табой? Малэнкие люды. Сэйчас балшые между сабой бьютса, о нас забылы. Патом, кагда всо рэшат, за нас вазмутса.

– Я думаю, вы не правы. Весь исторический процесс развития России говорит нам об обратном…

Тони, уютно устроившись в кресле, прикрыл глаза и под монотонное стрекотание разговора, уснул.

Глава 13

Город Новороссийск, глубоко провинциальный, во время великих российских перемен был несколько забыт во всей этой суматохе, и в нем было тихо и спокойно, как в хорошем болоте. Местный народ это только радовало, поскольку отсутствие пристального внимания со стороны Центра, открывало неограниченные просторы для личной инициативы на местах. Южане потихоньку возили на судах, переделанных из научно-исследовательских в грузопассажирские, контрабанду из Турции. Делали каждый свой маленький бизнес и жили припеваючи.

Екатерина, охваченная пламенем погони за коварным мужем и стыренными им деньгами, прибыла на автовокзал города-героя в урочное время. Не обращая внимание на местные достопримечательности, которых, по правде сказать, и было-то не густо, она проследовала на Морской вокзал. Пассажирских «Комет», как и предрекал рыжий мужик в Краснодаре, не было и в помине. На каботажной пристани, находящейся рядом, за вполне сносную цену, женщина договорилась с насквозь пропитым капитаном о поездке.

– Куда? В Сочи? Какой базар! Ласточка моя в пять часов доставит!

«Ласточка» производила гнетущее впечатление. Это был старый и ржавый рейдовый катер, судя по ветхости, когда-то ходивший под парусами и помнивший основателя города адмирала Лазарева. Но выбора не было – другие выходить в море вовсе не соглашались.

Морское путешествие Соскачеву пугало. Но еще больше ее пугало то, что наглый следователь или упрямый американец найдут ее мужа раньше нее.

– Заводи свою колымагу, любезный, времени мало, – сказала Екатерина Викторовна и с решительностью, свойственной женщинам в моменты поиска супругов и борьбы за дефицит, взошла на палубу.

Кэп прикрикнул на чумазого моториста, и тот нырнул в подвал машинного отделения.

Раздалось рокотание, потом хлопок, затем появился нарастающий гул. Из фальштрубы вырвалось облачко черного дыма. Колымага затряслась и ожила.

Капитан, которого, как и всех капитанов, звали Борисыч, преобразился. В глазах появился огонь, в членах – подвижность. Алкогольный угар ушел, уступив место романтическому ожиданию встречи с открытым морем. Кэп метался по мостику, выполняя одновременно множество необходимых морских дел. Екатерина ушла в небольшую каюту, устроилась на жестком сидении и задремала.

Борисыч сообщил диспетчеру липовую причину выхода в море и повел свое судно к выходу из Цемесской бухты.

За ночь, проведенную в пробке, из микроавтобуса сбежал станичник. Капитан Брыкин остался один, если не считать кур, которые из-за отсутствия еды и присутствия стрессов, стали постепенно дохнуть. К утру террористы смылись и с шоссе сняли оцепление. Следователь сел на руль и помчался к Сочи.

Вдоль дороги стелились луга, набравшиеся зеленого цвета до необычайной густоты. Пахло, почему-то, арбузами. За окном мелькали небольшие стада коров, развалившиеся колодцы и проржавевшие щиты с плакатами «Животноводству – кормовую базу!», «Решения 25-го съезда – в жизнь!». На нескольких плакатах отдельные буквы осыпались, и они приобрели загадочное звучание. «Неуклонный рост…» не имел продолжения, и можно было только догадываться, что должно было неуклонно расти. На щите, расположенном на въезде в небольшое село, примостившееся в узкой долине, время и дождь внесли коррективы. Теперь девиз приобрел более прагматичное звучание – «Экономика должна быть…!»

Но вся эта морально устаревшая наглядная агитация мало волновала следователя Брыкина. Он смотрел только на дорогу и спидометр. Через час он был в Джубге.

Глава 14

В город Мурманск, северный и далекий, прибыл Дмитрий Шайкин. Дело было срочное и он, не отдохнув с дороги, тут же направился в справочное бюро. Там его подстерегала большая неожиданность – улицы Голавлева в городе не было!

Митя, боясь признаться самому себе в том, что здорово сплоховал, слегка заикаясь, спросил неухоженную работницу Бюро справки:

– Это точно?

– Точнее не бывает. Гоголя есть, Горького есть, Голубицкая даже есть. А вот Голавлева нет.

«Может быть, старый что-то напутал?»

– А на Гоголя как проехать?

– Садитесь на автобус номер четыре и в сторону Дворца культуры едите. На пятой остановке выходите, а там спросите.

Трясясь на неудобном автобусном сидении, Митя невнимательно рассматривал крупнейший город Заполярья и слегка постанывал от ненависти к глуховатому старику.

Выйдя на нужной остановке, он пошел по улице Гоголя к дому номер пять. Здесь случилась вторая неожиданность – в этом доме располагался детский сад «Ромашка» и, соответственно, квартиры с номером один тут не было.

Шайкину пришлось сильно растеряться. Но цель манила… Узнав у прохожих направление, он, огибая озера и пруды, которых в городе было множество, устремился на улицу Горького.

«Ну, старый, не больше двух часов проживешь, после того, как я в Москву вернусь!» – зло подумал Митя и почему-то погрозил кулаком недавно оттаявшему после зимней спячки остову «горбатого» «Запорожца».

Улицу Горького он нашел, нашел и дом за номером пять, который опять же не имел квартир. Это было областное управление культуры.

Митя взревел, как раненный боец. Мало что уже соображая, он метался в поисках своей последней надежды – улицы Голубицкой. Та находилась на краю города, построенного на вечной мерзлоте. Пока Шайкин до нее добрался, он испугал пару десятков мурманчан своими дикими глазами и грозными криками в лицо: «Где эта гребаная Голубицкая?!»

Дом номер пять оказался жилым, что немного успокоило Дмитрия. Придав своему лицу, насколько это было возможно, спокойное выражение, он постучал в дверь квартиры номер один. Долго не открывали, и Митя стал от нетерпения бить ногами о пол, как лошадь на параде.

Неожиданно за дверью послышался шорох и неуверенный мужской голос спросил:

– Вам кого?

Митя, обрадовавшись тому, что хоть какая-то надежда замаячила, скоро ответил:

– К Соскачевым!

Потом, слегка поразмыслив, добавил:

– К племяннице ихней.

За дверью вновь послышалась возня, потом шлепанье тапок по полу, тихий разговор и затем громкий смех. Митя, не зная, что думать, снова постучался.

На этот раз голос из-за двери прозвучал вполне уверенно:

– Нет здесь таких! И никогда не было!

– Как?!

– Вот так! – ответил житель квартиры номер один и жизнерадостно засмеялся. Он боялся преследования за невыплаченные алименты, а стучащийся к нему чудак был явно по другому делу.

– Откройте! Откройте немедленно! – колотился в дверь Митя.

Все мечты его рухнули. Не будет теперь ни денег, которые он намеревался отнять у Соскачева, ни тех благ, которые можно было бы на них приобрести.

Дверь распахнулась и здоровенный кулак с наколотым на пальцах именем «Витя», мощно соприкоснулся с челюстью Шайкина. Его отбросило к стене и сквозь наползающий на глаза туман, он увидел небритого амбала в синей майке и старых трико, который довольно скалил зубы.

Очнувшись, Митя выскочил на улицу. От злости и бессилия Шайкин взвыл. Он награждал московского пенсионера-филателиста такими сочными и размашистыми словами, что вряд ли возможно найти их хоть в каком-нибудь орфографическом словаре.

А поминаемый Шайкиным дед, непрерывно икая, с интересом наблюдал через иллюминатор за извилистой береговой линией Черного моря.

Глава 15

Количество членов экспедиционного корпуса Тони возросло до трех человек – пришлось взять с собой учителя. Джабраил ночью, во время совместной пьянки, рассказал Крабову о деле. Рассказал без какого-либо намеренья, а так, случайно. Но в этом был и свой плюс – у Олега Семеновича была машина.

Еще не было и девяти часов, а старенькая «Вольво», уже ехала по грунтовой дороге, пробиваясь к шоссе. За рулем сидел Джабраил. На заднем сиденье находились Тони и учитель. Поскольку делать, до приезда в Сочи, особо было нечего, они вели умную беседу.

– Вы, американцы, погрязли в рационализме. Вам из этой ямы уже не выбраться, – бурчал не выспавшийся Крабов.

– У них, тьфу, у нас лучшая в мире демократия, – нехотя парировал Энтони и с удивлением заметил, что нападки на его родную страну вовсе не вызывали у него гнева или хотя бы раздражения. Раньше за такие слова он мог бы и в морду дать.

– Ну, ты скажешь! «Демократия»! Вы еще негра президентом выберете, совсем кирдык вам будет.

– Про негра это ты, конечно, загнул. А чем у вас лучше? Посмотри вокруг. Разруха одна. Земля заброшена, – в поле одиноко ржавел трактор, с которого уже успели снять гусеницы, наглядно подтверждая слова американца, – никто ничего не делает, только турецкое тряпье друг другу перепродаете.

– Это все временные трудности. Наладим рыночную экономику…

– Через пятьдесят лет. И так же «погрязните в рационализме»!

– С нами такого не случиться. Натура наша крепче против вашей.

– Кто бы говорил? – Тони перешел на личности, – Ты зачем школу бросил и всякую хрень теперь людям продаешь? Душевный порыв?!

Крабов от обиды закусил губу и отвернулся. Но тут же снова обернулся к Тони и, прищурив глаза, спросил:

– А ты, если такой уж чистокровный янки, почему водку пил, про церкви меня расспрашивал, «за жизнь» со мной и Джабраилом разговаривал? Да и еще две пачки «Мальборы» из буфета у меня своровал!

– Это… это не я, – покраснел Энтони.

– То-то! Попал в Россию, все! Конец твоей американской гнилости настал. Теперь ты наш, расейский!

Джабраил, сидевший до этого, как на иголках, поскольку не мог вставить в разговор ни единого слова, повернулся вполоборота и изрек:

– Я вот тоже жэну сэбэ рюский взял!

Машина, покачивая боками, натужно заурчала и выехала на шоссе. Качка пропала, и разговор перешел в более позитивное русло.

Глава 16

В то самое время, когда Екатерина Викторовна пробиралась к Сочи на катере, Энтони со своими помощниками – на «Вольво», а следователь Брыкин с дохлыми курами – на микроавтобусе, двигались в том же, южном направлении, дед Попугайкин подлетал к городу-курорту на самолете, а бедный Митя, гадко матерясь, бродил по ненужному ему Мурманску, Иван Никанорович Соскачев скучал, сидя в съемной комнате. Он даже и не подозревал какую гонку он спровоцировал своим бегством с краденными деньгами.

Его покой нарушила квартирная хозяйка. Войдя к нему, она, вместо приветствия, горестно вздохнула, уселась на табуретку и, неталантливо изображая безразличие, спросила:

– А что это вы, Иван Никанорович, все дома, да дома? Деньки вон какие выдались! Хош загорай, хош купайся, а хош с мужиками на набережной пиво пей.

– Нет времени на отдых, Ольга Евгеньевна. Я должен скоро уехать, – неопределенно ответил Соскачев.

Ольга Евгеньевна, к неудовольствию своему поняв, что разговора по душам не получится, еще пару минут посидев для приличия, резко встала с табурета, как будто вспомнив, что забыла посолить борщ и громко охая и скрепя своими пенсионерскими суставами, покинула помещение.

С одной стороны ее жилец неплохо платил за комнату, с другой же – он в корне отличался от тех веселых и беззаботных постояльцев, которые в сезон заполняли ее, напоминающий сказочный Теремок, дом.

«Может он академик какой, – размышляла Ольга Евгеньевна, – а может и шпион». Почему-то вторая версия ей понравилась больше и к постояльцу она стала относиться с очевидным трепетом, смешанным со жгучим интересом. Так же своими выводами она, не сумев себя сдержать, поделилась с соседками. Изнывающие от отсутствия тем для обсуждения в скучное предсезонье товарки, поклявшись, конечно же, хранить молчание, блестя глазами, разлетелись по городу.

Учитывая густонаселенность курорта и легкость на подъем его коренных жителей, вполне можно было бы предположить, что через неделю о «шпионе» будет знать весь Большой Сочи. Однако тогда мы недооценили бы возможности этого могучего города – все произошло гораздо раньше.

Удивительно, но первыми на слухи отреагировало неформальное объединение.

Уже вечером текущего дня в комнату к московскому беглецу зашли трое суровых парней. Одеты они были, как им и надлежало, в спортивные костюмы и кроссовки. Из-под распахнутых курток на мягкой ткани черных маек блестели надетые на шеи крупные золотые цепи.

Визит к москвичу был не запланированный, и рэкетиры действовали, полагаясь на свои импровизационные способности.

– Ну, че, чувак, страну нашу капиталистам продаешь? – гадко ухмыляясь, спросил бандит № 1.

От удивления Иван Никанорович уронил стакан с чаем и обжег себе ногу. Он широко раскрыл глаза и с трудом выдавил из себя:

– Что?!

– Ты тут целку из себя не строй! Мы все знаем! – подключился к разговору бандит № 2. Внешне они все были настолько похожи, что впору было бы нарисовать номера у них на спинах, как у футболистов.

– Может, вы ошибаетесь? Какая страна? Кому продаю?

– Понятно кому: Америке этой гребаной, – подошел и третий.

Положение было критическое. Соскачев не раз уже сталкивался с рэкетирами, и ничем хорошим это для него не заканчивалось. Ситуация была непонятной и глупой, но он решил: надо платить.

– Ребята, тут явно какая-то ошибка. Я – российский гражданин. Хочу совершить туристическую поездку… ну, допустим, в Болгарию. Но если и это облагается вашими налогами, то я согласен, в разумных пределах, их оплатить, – четким голосом спортивного комментатора сказал Тони.

– Ты нам тут пределы не устанавливай! – крикнул первый бандит, – «разумные», не «разумные» – это мы сами решим.

– Гони штуку баксов! – рявкнул второй.

Обрадовавшись, что это непонятное дело все же разрешилось и за довольно незначительную, при его нынешних капиталах, сумму, Соскачев аккуратно вытащил из внутреннего кармана деньги и передал их бандитам.

Те, слегка удивленные тому, что не пришлось прибегать к спецсредствам, взяли баксы и застыли в полупозициях.

– Собственно, все! – сказал Соскачев финальным тоном и слегка развел руки в стороны.

Рэкетиры сразу же засобирались и быстро покинули комнату.

Так ничего и не поняв, Иван Никанорович лег спать.

«Надо будет «хату» поменять», – засыпая, подумал он.

Глава 17

Пока беспокойные граждане, охотники за чужим добром, рвались в город-курорт по суше и по морю, заслуженный пенсионер Попугайкин прибыл в Сочи воздушным путем.

Черноморское побережье Кавказа бушевало разнообразием красок вошедшей в полную власть весны. Пальмы – пограничные столбы субтропиков, зеленые весь год, уже стали менее заметны и не так одиноки среди набравшей цвет растительности. Море грелось под ярким солнцем, ежедневно прибавляя градусы, как по Цельсию, так и по Фаренгейту. Впереди уже виднелись контуры карнавального костюма летнего сезона и на столбах возле автобусных остановок уже белели половинки листков из школьных тетрадей с однообразными текстами: «Сдам жилье. Рядом с морем. Недорого».

У Петра Никаноровича, стоящего возле морского вокзала Главной Дачи России, куда он приехал прямо из аэропорта, и наблюдающего, как матросы покрывают белой, ужасно пахнущей краской, катера, был план. Он состоял в следующем. Найти Соскачева и пристыдить его за вероломное бегство от семьи. «У тебя на содержании был немощный старик», – проговаривал он про себя фразы, которыми ему предстояло пригвоздить своего нерадивого зятя. При этом он невольно скрючился, стал даже как будто меньше ростом, и увесистая слеза заскакала по шершавой старческой щеке. Если же не подействуют моральные доводы, Попугайкин думал припугнуть Ивана алиментами.

– У них же детей нет! – вскрикнул он от неожиданной догадки.

«Ну и что? Мог ли же ведь быть!» – тут же успокоил он себя.

Если и так дело не заладиться, были и другие варианты для шантажа. «Главное, найти этого ирода!» – зло думал дед. А если все получиться, что тогда делать с деньгами? И на этот вопрос был у пенсионера ответ. Помещение московского клуба филателистов давно нуждалось в замене рам и дверей, в обновлении наглядной агитации.

Как осуществить задуманное? И об этом подумал Петр Никанорович. Сразу же по прибытии в Сочи, он направился в местное отделение всероссийского общества филателистов. Там он рассказал о своем деле, немного изменив ситуацию и представив Соскачева, как бывшего члена их клуба, который скрылся, прихватив с собой очень ценную серию почтовых марок, принадлежащую московскому отделению.

Нет ближе братства, чем братство по интересам – сочинцы с готовностью согласились помочь. Всем, от мала до велика (а именно таким был состав клуба – средний возраст здесь отсутствовал), были розданы размноженные снимки Соскачева. Забросив текущие филателистические дела, южане двое суток прочесывали любимый город и, в конечном счете, обрели успех!

Один из «разъездов», состоящий из древнего старика с серебристой бородой и пятнадцатилетнего рыжего пацана, наткнулся на Соскачева в тот момент, когда беглец покупал газету в киоске на набережной. Старик от неожиданности сел на табуретку между лисой Алисой и котом Базилио, где и был тут же заснят местным фотографом – бомбилой.

У Рыжего нервы оказались крепче. Он, преодолев внутренние судороги от нежданной, но желанной встречи, подошел к Ивану Никаноровичу и треснувшим голосом спросил:

– Который час?

Вопрос был настолько банален, что Соскачев на него ответил. Далее он сел в автобус и укатил. Но уже не один. Оставив деда-напарника разбираться с фотографом, Рыжий, как ему казалось, незаметно, увязался за москвичом. Иван Никанорович пацана приметил, но не придал этому никакого значения.

Автобус, матерясь выхлопными газами, преодолел все подъемы и спуски на своем пути и оказался на окраине города.

– Конечная! – безразлично сообщила пожилая кондукторша.

Пассажиры неторопливо покинули салон. Рыжий пацан, словно индеец-разведчик, прячась за кустами и деревьями, преследовал Соскачева. Иван Никанорович его заметил и разозлился. Он, укрывшись за незаконно выстроенным возле тротуара сараем, дождался крадущегося юного филателиста и когда тот поравнялся с ним, схватил его за шиворот и грозно спросил:

– Ну?!

Рыжий от страха свел глаза к носу, втянул голову в плечи и дребезжащим голосом спросил:

– Ко-ко-который час?

– Я же тебе уже говорил!

– Я… я… я забыл…

«Одни идиоты вокруг!», – со злостью подумал Соскачев и сказал:

– Двенадцать тридцать! Запиши себе где-нибудь!

Он оттолкнул надоедливого пацана и пошел дальше. Рыжий, несмотря на потрясение, продолжил наблюдение, но уже без продвижения – он залез на сарай и стал следить оттуда.

Метров через пятьдесят Иван Никанорович вошел в калитку и исчез из поля зрения юного следопыта. Рыжий пробежался туда и уточнил адрес. «Ворошилова, 45. Не забуду».

Уже к двум часам координаты зятя имелись у Петра Никаноровича. Он нервно почесал подбородок, еще раз прокрутил в голове возможный разговор с Соскачевым и вышел из клуба филателистов. От дальнейшей помощи сочинских коллег он отказался, сославшись на интимность дела. В чем именно состояла интимность, южане могли только догадываться, поскольку Попугайкин сел в автобус и, помахав провожатым из салона, исчез за синеватым дымом, вырвавшимся из выхлопной трубы.

Войдя во двор дома номер 45 по улице Ворошилова, Петр Никанорович растерялся. Сам дом, если его можно было бы так назвать, напоминал множество больших скворечников, поставленных друг на друга. Это была этакая фанерная гостиница, имеющая своей целью лишь обозначить жилье, совсем не претендуя на то, чтобы предоставить постояльцам хотя бы минимальные удобства. Скворечники были частично обжиты – наиболее нетерпеливые курортники уже приехали поплескаться в море.

Молодая пара сидела на скамейке возле большого вишневого дерева и вдохновенно целовалась. Спросить больше было не у кого, и дед подошел вплотную к влюбленным и громко откашлялся. Эффекта своими действиями он не произвел и вынужден был повторить процедуру. Лишь только после пятого откашливания парень оторвался от девушки, недовольно осмотрел старика, и спросил:

– Чего тебе, дед?

– Вы не подскажите, где проживает Иван Петрович Соскачев?

– Шпион, что ли? Пойдешь по лестнице наверх. Когда упрешься в старую ванну, поверни направо. Шагов через десять, слева будет стоять шкаф. За ним дверь. Там твой шпион и живет. А ты ему что, шифровки принес? Ха-ха-ха!

«Почему «шпион»?!» – удивился Попугайкин и пошел в указанном направлении.

Слегка повредив ногу о ванну и ударившись головой о шкаф, Петр Никанорович зашел в комнату к Соскачеву. Тот безмятежно спал. Старик, не в силах сдержать радость от такой важной находки, тут же разбудил зятя и закричал:

– Ваня! Ванечка! Зачем же ты убежал?!

Иван Никанорович спросонья заморгал глазами. Было видно, что радость тестя от встречи он не разделял. Придя в себя, Соскачев встал, надел брюки, пригладил пятерней волосы и спросил:

– Ты один, Никанорович?

«Поправился-то как!» – с удивлением обнаружил дед и сказал с укором:

– Раньше «папой» называл! Один, с кем же еще?

Соскачев слегка успокоился и спросил:

– А чего приехал-то?

– Как же, сынок?! Ты же деньги украл! Жену бросил! И… и меня старика покинул, – захныкал Попугайкин.

– Ну, и что дальше? Деньги эти мои. Жене написал. Вернее, напишу…

– Ваня! Ваня, это же бесчестно! Деньги надо вернуть!

– Вернуть?! – взревел Соскачев. Он расстегнул рубашку и стал доставать из нательной жилетки пачки долларов, – Вот это все вернуть?!!

Попугайкин прожил долгую, полную лишений, жизнь и столько денег он никогда не видел. Не видел он ни половины, ни четверти, ни даже одной сотой этой суммы. Это и сыграло с ним злую шутку – он от эмоционального шока потерял сознание.

Соскачев не стал мешкать. Собрав деньги, он разложил их по прежним местам. Потом вызвал для деда «Скорую помощь» и вышел на улицу.

– Сваливать надо из этого города. Здесь становиться неуютно.

Глава 18

Натуральный, без всяких примесей и добавок, черноморский воздух захватил легкие Екатерины Викторовны, отчего ее щеки стали цвета запрещающего сигнала светофора. Однако, это обстоятельство не повлияло на внутреннее состояние брошенной и обманутой женщины. Она склонилась над световым люком машинного отделения и с раздражением наблюдала как чумазый масло-пуп, имеющий не вполне подходящее для моториста имя Себастьян, курочил заглохший двигатель.

На пеленге обездвижившего катера была Джубга. До Сочи оставалось добрых сто миль. Рядом прыгал капитан «ласточки» и неожиданным тенором шевелил воздух:

– Не обижайтесь, барышня! Неувязочка… Исправим… Один момент…

На далеком песчаном берегу грелись наиболее нетерпеливые из отдыхающих. Некоторые из них, крича и повизгивая, даже зашли в нетеплую воду.

Время шло. Течение потихоньку сносило катер назад, в сторону Новороссийска. Терпение Екатерины Викторовны лопнуло. Она подошла вплотную к капитану и в грубой форме потребовала немедленно доставить ее на берег.

– Зачем, барышня? – Борисыч явственно понял, что заработок ускользает. – Сейчас все исправим!

– Врешь! Уже два часа ковыряетесь! Давай к берегу!

– Но как? Мы же не на ходу.

– У вас тут что, даже лодки нет?!

– Только ПСН есть.

– Это что?

– Плавсредство надувное.

– Ну, так давай, тащи его сюда.

Чтобы избежать скандала, Борисыч сбросил спасательный плотик в воду и когда он надулся, погрузился туда вместе с беспокойной пассажиркой.

Через полчаса усердной работы веслами, капитан, весь покрытый потом, высадил на песчаный берег Екатерину и с облегчением лег на обратный курс.

Следователь же Брыкин, незаконный искатель Соскачева и американских денег, миновал Джубгу и выехал на взморье. Прелестный вид, открывшийся ему, всколыхнул сердце капитана милиции и душу Михаила, а заодно и разум, который тут же заволок туман мечтаний. Пара миллионов долларов – серьезная сумма и для всплеска воображения вполне подходящая. Виделись ему далекие испанские берега (где, к слову сказать, он никогда и не был), уютный домик в тени экзотических деревьев, шезлонг на своем личном пляже и… и, главное, отсутствие глупых следовательских дел и забот.

Грезы заполнили Михаила, внутри стало сладко и тепло. «А ты знаешь, все еще будет!» – крутилась в ушных раковинах старая мелодия старой певицы.

Бабах! Микроавтобус заметался по дороге, как заяц, попавший в свет фар. Брыкин вмиг очнулся и обеими руками ухватился за руль. Машину по-прежнему носило из стороны в сторону, как язык колокола во время набата. Тормоза так же мало влияли на ситуацию. Только через сто метров, когда закончился спуск, автомобиль вылетел на гальку и, завалившись на бок, застыл. Брыкин, матерясь, выбрался из кабины. Осмотрев микроавтобус, он обнаружил, что пробито правое переднее колесо. Подбежали немногочисленные свидетели происшествия, с помощью которых следователь и вернул автомобиль в исходное положение. Предстояло поменять колесо, чем и занялся Михаил. Во время всей операции он был сосредоточен и поэтому не заметил подошедшую со стороны моря даму. Екатерина (а это была именно она), признав Брыкина, очень расстроилась, поскольку надеялась, что остальных соискателей штатовских денег задержало оцепление в районе Горячего Ключа.

Недолго думая, Соскачева взяла в руки пару булыжников и, высвобождая кипевшую в ней злость, запустила ими в микроавтобус. Звон стекла отвлек Михаила от замены колеса. Он встал, развернулся и, увидев Екатерину, так же не обрадовался.

По всем известным кодексам чести бить женщину не этично. Брыкин же либо не знал этих сводов правил, либо считал, что сейчас не тот момент, схватил Екатерину за волосы и повалил на отполированные морем камни. Однако, ему было не суждено легко добиться победы. Катя ловко вывернулась из-под следователя и, хотя и неумело, но довольно сильно, заехала ему кулачком, в котором еще оставался один голыш, промеж глаз. Михаил, явно не ожидавший такого поворота, растерялся, чем не преминула воспользоваться Катя. С криком «Гад!» она стукнула коленом в брыкинский пах. В морской дали загрохотало – это завелась «ласточка» Борисыча. Но Катя этого не слышала – борьба поглотила ее целиком.

– Ах ты, стерва! – зарычал подраненный следователь и вновь повалил на камни Екатерину.

Михаил навалился всем телом на женщину и ощутил две мощные, еще не потерявшие форму, груди. У него слегка закололо под «ложечкой» и немного закружилась голова.

Екатерина, побившись, как рыба в сети, в стальных объятьях Михаила, затихла. Сильные руки Брыкина сдавливали ее. Было трудно дышать, но она вдруг ощутила сладостную истому и вопреки воле, вся растаяла.

Следователь, почувствовав, что сопротивление иссякло, поднял женщину и, отряхнув ее и свою одежду, спросил:

– Вы не ушиблись?

– Нет… не очень… Вы простите, что я на вас так налетела.

– Ничего – ничего. Бывает…

– Вы в Сочи?

– Куда ж еще! Надо же найти вашего мужа.

– Какой он мне муж?! – вскипела Катя, – Подонок! Бросил сразу же, как только появилось много денег!

– Согласен, не по-мужски как-то.

– А где их сейчас мужчин-то найти?!

– Вот тут вы заблуждаетесь, Екатерина Викторовна. Есть еще мужчины! И, возможно, даже где-то недалеко от вас.

– Это вы, как я понимаю, на себя намекаете?

– Не исключено.

– Действительно, в чем-то вы соответствуете этому понятию, – строго сказала Екатерина и, вспомнив железные объятья следователя, слегка покраснев, добавила:.

– Есть даже женщина, которая смогла бы это оценить.

Недавние мечты вновь заволокли внутренний взор Брыкина. Он в этих новых грезах был уже не один.

Развитию так неожиданно начавшегося романа слегка помешала промчавшаяся мимо «Вольво», из окон которой выглядывали Тони, бывший учитель Крабов и кавказец Джабраил.

Не сговариваясь, Катя и Михаил заскочили в микроавтобус.

– Поймай их, Миша! Ты же милиционер! – крикнула Екатерина и, недовольно поведя носом, спросила:

– Что это за запах тут у тебя?

– Это куры подохли. Выкинь их, если не трудно, в окно.

Микроавтобус миновал гальку и выехал на шоссе.

– Катюша, я хотел тебе сказать… – начал было Брыкин.

– Не надо сейчас об этом, Миша! Я и так все поняла. А когда дело закончим, тогда и поговорим.

Глава 19

Весь путь до Туапсе летел как одно доброе мгновение. Влюбленные объясняли свои чувства с помощью таких сложных и неоднозначных фраз, что постороннему человеку могло бы показаться, что это дипломаты двух держав ведут переговоры о чем-то чрезвычайно глобальном.

Микроавтобус, подвывая на подъемах, исправно делал свою железную работу. Тони и его команду нагнать пока не удалось, но Михаил с оптимизмом смотрел в будущее.

– Догоним, никуда они не денутся. У них – «Вольво», в конец убитая, а у нас – «Тойота». Японцы лучше шведов машины делают. Догоним!

– Я в тебе и не сомневаюсь, – мило улыбаясь, сказала Катя.

Зашифрованные любовные слова были высказаны ранее и теперь, чтобы не молчать, предстояло хотя бы слегка разобрать завалы предыдущей жизни.

– Катя, а как же тебя угораздило с Соскачевым связаться?

Екатерина горестно вздохнула, что-то вспомнила, о чем свидетельствовала небольшая слеза, появившаяся в углу левого глаза, и ответила:

– Два года назад это было. Я окончила институт и не могла найти приличную работу в Москве. А тут он. Весь такой успешный. Кругом разруха, а у него – машина фирменная. Во всем неразбериха и бардак, а у него – все схвачено. В общем, потеплело глупое девичье сердце и… Короче, Миша, не хочется мне все это вспоминать. Было и хорошее, не стану отрицать. Но как можно оценить моральные качества человека, бросившего свою жену, причем втихаря, как последний подлец?!

– Все, все, Катя! Не волнуйся так. Больше о нем ни слова! А у меня история тоже была. И, кстати, тоже два года назад. Проходила у нас по одному делу Ольга Пер… Ну, неважно, как ее фамилия. Так вот, допрашиваю ее, а она как расплачется! Я: «В чем дело?». «Люблю», говорит. «И кого же?» «Вас!» И опять в слезы. Я тут потерялся слегка – впервые такое со мной, но все же спрашиваю: «Когда же успели влюбиться в меня-то?» «Да вот, прямо сейчас! С первого взгляда». Я-то умом понимаю, что бред все это, неправда, а сердце колотится! Разрумянилась она от слез, жуть, какая красивая сидит напротив меня, о любви своей щебечет. Ну, и поплыл я! Отмазал ее, вскользь по делу провел. Вызволил ее из СИЗО, у себя поселил. Жили мы, поживали ровно две недели. Потом она, когда я на работе был, собрала мои вещи, те, что поценнее, и поминай, как звали.

– Да… Ты еще хуже меня вляпался. Так и не нашел Олю эту?

– А я и не искал. Смысл? То, что она утащила, я опять нажил. А сердце разбитое разве склеишь?

Машина, преодолев Агойский перевал, подъехала к Туапсе. Строгий ГАИшник взмахом жезла приказал Брыкину остановиться.

– Сержант Сайкин. Предъявите документы.

Брыкин вышел из автомобиля и, показав свое служебное удостоверение, коротко бросил:

– На задании.

Сержант взял документ и прошел к служебному автомобилю. Через минуту он вернулся с еще одним сержантом, который держал автомат Калашникова наперевес и недобро улыбался.

– Гражданин Брыкин, вы арестованы, – казенным голосом сказал сержант Сайкин, – микроавтобус «Тойота», госномер А303НК числится в угоне. Он принадлежит гражданину Грохотько, проживающему в станице Ветхозаветной.

– Я знаю, кому принадлежит данный автомобиль. Он был реквизирован мною по служебной необходимости. Я – следователь, капитан милиции.

– Это я прочитал в вашем удостоверении. Однако, какой-либо документ, подтверждающий то, что вы находитесь на задании, у вас отсутствует. Если он у вас есть, предъявите его.

– Я не обязан перед вами отчитываться!

– Хорошо. Тогда пройдите в машину. Поедем в отделение, там разберемся.

– Вы за это ответите!

– Ведите себя достойно! Пройдемте!

Катя, затаив дыхание, наблюдала как ее, недавно обретенного любимого, посадили в машину и увезли в неизвестном направлении.

Водить автомобиль она не умела. Пришлось остановить такси и ехать на автовокзал.

«Сначала деньги у Соскачева заберу, потом вернусь в Туапсе и Мишу выкуплю», – решила она, садясь в автобус.

Наиболее крепок запах дороги в междугородних автобусах. Присутствует он в них всегда и создается впечатление, что их с ним и строят. Катя сидела на бывшем когда-то мягким кресле и вдыхала этот сомнительный запах. Она прикрыла глаза. Впереди был Сочи и новые поиски, необходимо было немного отдохнуть.

Глава 20

На въезде в Сочи стоял местный сумасшедший Гоша. Сатирически настроенные граждане снабдили его затертым милицейским кителем, армейской фуражкой и жезлом. Карикатурный образ ГАИшника стал местной достопримечательностью. Настоящие милиционеры его несколько раз забирали и даже однажды побили, но Гоша с завидным постоянством вновь появлялся на прежнем месте. У местных автолюбителей он вызывал лишь улыбку или недобрую ухмылку. Определенную опасность он представлял лишь для гостей города, въезжающих в курортные чертоги.

Попался в этот капкан и Джабраил. Следуя указаниям «постового» Гоши, он, слегка удивившись, выехал на встречную полосу, где в него тут же врезалась машина «Скорой помощи».

Внутри медицинского автомобиля находился старик Попугайкин. От удара он очнулся и, не взирая на уговоры и прямые угрозы медперсонала, выбрался наружу.

Водитель «Скорой» ругался с Джабраилом.

– Ты зачем, чучмек, на «встречку» выехал?!

– Сама «чучмэк»! Вон выдыш мэнт стаыт? Он паказаль!

– Ну, ты, блин, даешь! Это же дурачок наш местный Гоша!

– Откуда я зналь?!

– Да, ты посмотри, как он одет! Треники застиранные, с пузырями на коленях, шлепки порванные. Фуражка армейская. Из милицейского, только китель, да и тот старый. Какой же это ГАИшник?!

– У нас в городэ всэ ГАИшники такой!

К спорящим подошел Тони и с помощью наличности разрешил конфликт. Когда инцидент был улажен и автомобили, несерьезно пострадавшие от столкновения, готовы были разъехаться, Тони увидел деда, с которым они с Джоном разговаривали в Москве.

«Родственник Соскачева!» – вспомнил американец.

– Позвольте, уважаемый, – подбежал он к Попугайкину, – Вы меня не помните?

– Признаться, нет. А вы из какого филателистического клуба будете?

– Нет, я не из клуба. Мы встречались по другому поводу. Я ищу Ивана Никаноровича Соскачева.

– Я тоже его ищу. И даже нашел. Но почему-то потерял сознание и оказался в «Скорой помощи».

– Пересаживайтесь к нам. Раз у нас общая цель, то и держаться мы должны вместе. Не так ли?

– Видимо, да, – неуверенно ответил дед.

– А где вы в последний раз видели Соскачева?

– Улица Ворошилова, дом 45.

– Помните, как туда ехать?

– Конечно, – сказал дед и скомандовал Джабраилу, – сейчас разворачивайся и вон по той улице вверх.

Через пятнадцать минут «Вольво» остановилась возле дома-скворечника.

Тони распределил обязанности. Джабраил предлагал настолько жуткие способы воздействия на должника, что его пришлось оставить в машине.

Однако группа захвата вернулась назад ни с чем – Соскачева не было. Опрос соседей также ничего не дал.

Экспедиционный корпус, недавно пополнившийся пенсионером Попугайкиным, обступил своего лидера и угрюмо молчал. Тони поднял глаза к небу, видимо там ища ответы на немые вопросы своих помощников.

– Он уезжать собирался, – неожиданно проговорил дед.

Искатели тут же всколыхнулись, как кусты от порыва ветра.

– Куда?

– На чем?

– Когда?

– Не знаю я! За границу, вроде бы, хотел ехать.

– На чем можно уехать за кордон? – задал вопрос Крабов и тут же сам и ответил:

– На самолете или пароходе. Морвокзал ближе. Едем туда!

Тони, согласившись с бывшим учителем, махнул рукой и «Вольво», заполнившись пассажирами, рвануло вперед.

Глава 21

В отделении милиции, куда был доставлен капитан Брыкин, царил хаос. Надвигалась внеплановая министерская проверка, а начальника, подполковника Чуточкина, не могли нигде найти. В пятницу вечером он уехал с приятелями на охоту и с тех пор о нем ни слуху, ни духу, хотя был уже вторник. Жена подполковника сидела тут же в отделении и своими выкриками и истериками дестабилизировала и без того неустойчивое функционирование подразделения.

Чуточкин руководил здесь уже десять лет и работу организовал так, что без его ведома даже наручники лишний раз не щелкали. Сейчас же, когда начальник пропал, все развалилось, как соломенная хижина Ниф-Нифа. Милиционеры, осиротевшие и потерянные, бродили по отделению понурые, как беспризорники.

Позже, конечно, выяснится, где был и что делал подполковник Чуточкин в течение шести дней. Он будет иметь очень серьезный разговор с женой, после которого у него появится тик на правом глазу и легкое заикание.

Сейчас же, когда Брыкин, конвоируемый двумя сержантами, попал вовнутрь, Содом там стоял еще тот. Его подвели к дежурному и сдали под роспись.

– Посиди пока вот здесь, за перегородкой. Не до тебя сейчас, сам видишь, – сказал Брыкину дежурный и куда-то убежал.

Михаил видел. Видел, что обстановка ему благоприятствовала, и что надо бежать. Улучив момент, он взял со стола дежурного, вернувшегося и разговаривающего по телефону, какую-то папку и, придав своему лицу строгое выражение, направился к выходу. Постовому, стоящему возле двери, он на ходу бросил:

– Прислали к вам, а тут такой бардак! Доложу в центр!

Уже на улице Брыкин понял, что положение, в которое он попал, продолжает оставаться весьма затруднительным, несмотря на его удачное бегство из милиции. Денег и документов у него не было, Катя была неизвестно где, а до Сочи, к которому он так стремился, было сто пятьдесят полновесных километров.

Но судьбе, видимо, было интересно подыгрывать следователю – невдалеке грузилась мукой фура.

– Пятнадцать мешков завезешь к Чивадзе в поселок Лоо. Остальные – в Сочи, в горторг. И не вздумай опять в Адлер к тетке поехать! Выгрузишься и сразу же назад! – втолковывал экспедитору хозяин склада.

Брыкин услышал главное слово – Сочи!

Времени на раздумье не было. Он схватил мешок с мукой и понес в машину. Там он спрятался между мешков и затаился. Через пятнадцать минут погрузка закончилась, и автомобиль отправился в путь.

Белый, как амбарная мышь, следователь летал от борта к борту в крытом кузове на серпантине сочинской трассы и размышлял. Причем, думал он не о правовой стороне дела, в которое он бросился, как «морж» в прорубь. И не о моральной стороне погони за чужими баксами. Тут для него было все понятно. Если у кого-то находятся деньги, нажитые незаконным путем, то как тут удержаться и не попытаться их отнять?! Мысли его были о другом. Как найти Катю, а потом и Соскачева? И, желательно, именно в таком порядке. А еще более желательно, чтобы Соскачев и Екатерина не встретились друг с другом – неизвестно чем бы встреча закончилась. «Никому верить нельзя!» – подвел итог своим размышлениям Михаил.

На перевале автомобиль дико взревел и заглох. Брыкин мощным ударом ноги высадил дверь и выбрался наружу. Водитель поднял капот и ковырялся в двигателе. Экспедитор нервно ходил рядом.

Вид с места, где сломалась машина, был потрясающий! С высоченной скалы, где в настоящий момент находился весь обсыпанный мукой Брыкин, было видно все Черное море. Или так, по крайней мере, ему казалось.

Невдалеке готовился к полету дельтапланерист. Следователь, действуя скорее интуитивно, чем обдумано, подошел к спортсмену-экстремалу и, отработанным на подследственных приемом, сбил того с ног. Затем взял летательный прибор, разогнался и воспарил. Вначале у Брыкина похолодело под сердцем, и коленки задрожали. Потом перехватило дыхание и заложило уши. Затем, когда огромный змей попадал в воздушные ямы, его желудок бился о контуры тела, и душа уходила в пятки.

Хотя полет продолжался всего десять минут, Михаил успел за это время вспомнить всю свою жизнь, искренне поверить в Бога и несколько раз справить малую нужду.

Ветер спал, и дельтаплан камнем понесся вниз. По трассе ехал автобус, водитель которого был крайне удивлен, когда услышал, как на крышу транспортного средства что-то с грохотом упало. Шофер остановил машину. Из автобуса вывалил народ, чтобы посмотреть на то, что свалилось, в буквальном смысле, с неба.

Среди пассажиров была и Екатерина Викторовна Соскачева. Когда дельтапланериста-любителя сняли с крыши, она чуть не упала в обморок, узнав в перепачканном мукой мужчине своего любимого.

– Миша! Родной!

– Катя… – с трудом проговорил Брыкин, борясь с соблазном потерять сознание.

Его вытащили из обломков дельтаплана и погрузили в автобус.

– Миша, как… как ты… как ты сюда попал?! – радостно шептала Катя, вытирая носовым платком своего, изрядно пострадавшего за время последнего путешествия, любимого.

– Судьба, наверное, – ответил уже вполне пришедший в себя Брыкин.

Автобус, преодолев последний перевал, въехал в Сочи.

Глава 22

Иван Никанорович Соскачев в последнюю неделю жизни в городе-курорте настолько набрался интуитивных способностей, что смог бы, наверное, предсказывать за деньги будущее всем желающим и, за особую цену, политикам. Кольцо вокруг него сжималось, и он это чувствовал. Необходимо было срочно выезжать из города. Авто и железнодорожный транспорт он отверг из-за того, что ожидал там засаду.

Прибыв на Морской вокзал, он, к своему недовольству, обнаружил, что пассажирских судов как не было, так и нет. И скоро не ожидается. Отчаиваться было бессмысленно, и он прошелся по стоящим возле причала разношерстным буксирам и катерам.

На одном из суденышек удалось договориться. Капитан, шустрый малый, разжалованный партработник, не устоял перед обещанными крупными премиальными и взялся отвезти Соскачева «куда-нибудь северо-западнее», как выразился заказчик.

– А, может быть, за границу все-таки доставите? – без особой надежды, а так, для проформы, спросил Иван Никанорович.

– Да, не могу я, товарищ! С удовольствием, но не могу! Расстреляют ведь!

– Кто вам сказал?! За это давно уже не применяют высшей меры. Да, и сам расстрел уже отменили.

– Все равно, не могу.

– Ладно, тогда хотя бы в Геленджик.

– Это можно.

Монотонно гудя дизелем, катер, объезжая дельфинов, медленно направился в предложенном ему направлении.

В это время вся гоп – компания под предводительством Энтони Роумена, добралась к морю, покинула автомобиль и высыпала на набережную.

Соскачев имел неосторожность выйти из рубки на небольшое крыло судна, чтобы полюбоваться морским пейзажем. Он был тут же замечен стариком Попугайкиным, который натренировал зрение, когда во время боевых действий иногда подменял снайперов.

– Это же Ваня! Вон он! Смотрите!

Всполошилась все артель. Катер хоть и медленно, но все же уплывал. Необходимо было что-то делать.

У Тони, по уши завязшего в болоте российской действительности, из американского остался лишь слегка уловимый акцент. И поэтому в данной ситуации он не стал прибегать к помощи служителей порядка, а положился только на себя. Он со скоростью гепарда устремился к находившемуся рядом пляжу, на котором предприимчивые сочинцы уже развернули аттракционы для любителей водных развлечений.

Нельзя было терять ни минуты – ситуация требовала неординарных решений. Тони подбежал к хозяину водных лыж, заплатил тройную цену и, неловко балансируя на поверхности, понесся к катеру Соскачева. Погоню заметили, и Иван Никанорович в панике начал совать капитану деньги, требуя резко увеличить ход.

– Движки еще холодные, – мялся бывший партработник.

Остальные граждане, страстно желающие поймать Ивана Никаноровича, тоже не оставались в стороне. Крабов, не раздеваясь, прыгнул в море и забрался на ожидающий клиентов «банан». За неимением наличных, он кинул, в качестве оплаты, ключи от «Вольво» водителю скутера и грозно крикнул:

– Вон за тем катером! Быстро!

Джабраил запрыгнул на водный мотоцикл и заверив владельца: «Дэнга потом атдам!», крутанул ручку газа до предела. Скутер, как необъезженный мустанг, встал на дыбы и в таком положении помчался к катеру.

Деду Попугайкину остался лишь парашют. Получив краткую инструкцию и как следует разогнавшись, старик, влекомый тросом, закрепленным на моторной лодке, воспарил. На парашюте он летел первый раз в жизни и опыт артиллериста, который он приобрел во время войны и опыт филателиста, приобретенный им после ее окончания, тут его выручить не мог. Пришлось полагаться на волю случая и мастерство катерщика, которому он пытался криками указывать направление движения.

Кольцо вокруг Соскачева сжималось.

Глава 23

Катя и Брыкин, прибыв на автовокзал Сочи, не теряя ни минуты, взяли такси и поехали на морвокзал.

– Начнем прочесывать город оттуда, – с азартом сказала Екатерина.

– Логично, – поддержал подругу Михаил.

На пляже возле морского вокзала собралась нешуточная толпа. Брыкин и Соскачева, с трудом пробившись к месту, с которого хорошо просматривалась акватория бухты, увидели занимательную картину. Разнообразные плавсредства кружили вокруг катера, пытаясь подогнать его к берегу. С неба его пытался атаковать какой-то старик на парашюте.

Когда Екатерина хорошенько вгляделась в происходящее, у нее перекосился рот.

– Папа в воздухе! А вон на катере Иван! Они нашли его раньше нас! Миша, надо что-то делать! – кричала Екатерина Викторовна, бегая по берегу, – но что здесь делает отец?

Брыкин тут же предъявил удивленному рыбаку служебное удостоверение и реквизировал резиновую лодку. Они с Катей, яростно гребя веслами, устремились поближе к театру водного действия.

Переполох был такой, какой бывает на школьной перемене, когда всем классом бьют ябеду.

Катер с Соскачевым на борту пытался вырваться в открытое море, но Джабраил на скутере успешно его блокировал. Тони на водных лыжах отрезал его от южных направлений, «банан» Крабова, как аэростат над Москвой в 41-м, не давал сопернику маневрировать. С берега приближались Брыкин и Екатерина. В воздухе господствовал Попугайкин.

Крабов, увлекшись погоней, отдал неправильную команду катерщику, и его «банан» на полном ходу въехал в катер беглеца. Тут, со всей очевидностью, проявилось преимущество стального корпуса перед надувной резиной. Прозвучал хлопок, «банан» взорвался и бывший учитель, подброшенный взрывной волной, оказался на палубе неприятельского судна. Успешно справившись с легкой контузией, Крабов, не знавший в лицо Соскачева, атаковал капитана, оказавшегося рядом. Сцепившись, как заигравшиеся котята, они свалились за борт, где менее активно, но все же продолжили борьбу.

Катер, потеряв капитана, потерял и управление. Нападающие, предвкушая скорую победу, с удвоенной энергией атаковали судно.

Развязка была близка. Но тут дед Попугайкин, потеряв ветер, рухнул на Джабраила. Парашют закрыл видимость кавказцу и его скутер, сбившись с боевого курса, врезался в Тони, сбавившего ход и уже готового взять на абордаж катер Соскачева.

Многочисленные зрители на берегу криками поддерживали соперников, болея скорее не за кого-нибудь из них, а за продолжение шоу. Наиболее азартные делали ставки.

Толпа веселилась вовсю.

– Это что же за вид спорта такой? – интересовалась полная женщина, судя по молочному цвету кожи, северянка.

– Морское многоборье, наверное, – ответил ей сухой мужчина в белой шляпе.

– Чемпионат какой-то, что ли? – подключился к разговору солидный мужчина в летнем костюме.

– Видимо, отборочные к Олимпийским играм.

– А что в Сочи Олимпийские игры будут?

Народ развеселился – шутка с играми показалась удачной. Какой-то юморист в пятнистой кепке, захлебываясь смехом, прокричал:

– Да!.. Зимние!!!

Зеваки грохнули, как лист фанеры упавший с пятого этажа. Смеялись все, даже потерявшая в давке кольцо работница пензенского общепита.

На море же ситуация изменилась.

Соскачев с радостью заметив, что его противники потеряли взаимодействие и в настоящий момент больше заняты друг другом, разбежался по палубе и прыгнул за борт.

От удара о воду разорвалась его рубашка и нательная жилетка. Деньги из секретных карманов всплыли на поверхность и были рассеяны мощной струей, создаваемой винтом катера.

Соскачев еще не осознал всего ужаса создавшегося положения, а легкий бриз уже погнал купюры к берегу.

Очумевшие от такой удачи граждане, кто в чем, бросились в воду. По накалу борьбы этот заплыв был на голову выше знаменитого морского марафона через пролив Ла-Манш. Сочинцы и гости города, потеряв свой человеческий облик, бились за зеленоватые прямоугольные куски бумаги с неожиданной яростью.

В шуме борьбы потонули беспомощные крики Соскачева. Тони, одной рукой потирая ушибленное плечо, а другой держась за кранец наконец-то остановившегося катера, тупо смотрел за валютной битвой. Мелководье кипело, как вода в кастрюле. Джабраил с разбитым носом неумело греб к месту стихийного дележа наличности. Из него моментами вырывались гортанные звуки, напоминающие крики футбольного комментатора в момент взятия ворот.

Дед Попугайкин плакал и греб к найденным и тут же потерянным деньгам. Крабов, занимавшийся в молодости плаваньем, опередил всех своих подельников и уже приступил к активной борьбе за деньги.

Бой длился не более пятнадцати минут. За это время два миллиона долларов были поделены на неравные доли между наиболее активными и самыми страждущими гражданами.

Вечер текущего дня обрушил на Сочи что-то по многим признакам напоминающее карнавал. Общепитовские учреждения со скрежетом перерабатывали огромное количество американских рублей. Народ, ошалевший от внезапных денег, гулял напропалую. Убеленные сединами старожилы, тоже попавшие в водоворот веселья, сколько не пытались, так и не смогли вспомнить какого-нибудь городского события, отмечавшегося с подобным размахом.

В течение суток были выпиты все запасы алкоголя и в соседние районы были высланы гонцы за спиртным. Рестораны и кафе за одну ночь выполняли годовые планы. Дискотеки не вмещали всех желающих. Прогулочные катера работали без отдыха. Городские таксисты, тут же взвинтившие цены, богатели от минуты к минуте.

Мэр города, не имея точных сведений о причинах столь бурного веселья, решил под эту марку провести праздник открытия сезона, хотя до него еще оставалось добрых полмесяца. Под это дело ему удалось списать приличную сумму из городского бюджета.

Сотрудники внутренних органов в отделения и вытрезвители не забирали, довольствуясь жирными взятками от загулявших граждан.

Бабки продавали семечки мешками. В магазинах все смели с витрин, включая заплесневелый сыр и лотки для мяса.

Всем было хорошо!

Плохо было Соскачеву. Ему удалось собрать меньше двух тысяч, что никак не могло примирить его с этим миром.

Джабраил отвоевал больше. Пять тысяч мокрых американских долларов отягощали его карманы. Поездку в Сочи можно было признать удачной.

Деду Попугайкину отбили все бока, но зато он возвращался в Москву не пустой. Полторы тысячи стали неплохой прибавкой к пенсии.

Богаче всех оказался Крабов. Около двенадцати тысяч баксов должны были в ближайшем будущем придать ускорение его бизнесу.

Катя и Брыкин немного припозднились к началу дележа. Но и они совместными усилиями выловили четыре тысячи. Этих денег им хватило на то, чтобы замять дело об угоне, выплатить станичнику компенсацию за погибших кур, развестись Кате с Соскачевым и сыграть свою свадьбу.

Глава 24

Все то время, пока посторонние люди боролись за его кровные деньги, Джон вживался в быт станицы Новопокровской. Да, высокомерный американский миллионер с удовольствием носил синие широкие штаны с красными лампасами, месил огромными сапожищами весеннюю грязь станичных улиц, ловил на зорьке окуньков в спокойной кубанской речке, подкарауливал за сараями деревенских девок и пил с мужиками самогон. Хотелось бы, конечно, чтобы все это его преображение имело бы какой-то логический смысл, но этого не было.

Сам себе на подобные вопросы Джон не отвечал, а просто жил душевной сельской жизнью. О Тони он забыл и вместе с казаками готовился к севу. Жить он продолжал у деда Григорича и бабки Марфы, но в планах его было переехать к аппетитной вдове Варваре с соседней улицы.

Жору, как его здесь окрестили, в станице полюбили. Вначале за непонятные и красивые слова, которые он произносил, а потом и за добрый нрав и хорошие манеры. Язык он выучил быстро, поскольку здесь употребляли простые слова и фразы, и запомнить их не составляло труда.

Были, конечно, и минусы в его станичном проживании. Круг знакомств был ограничен станичной околицей, инфраструктура не радовала, пепси-колы не было, так же как и попкорна, Голливудом не пахло, из развлечений – только семечки.

Но плюсы с легкостью уложили минусы на лопатки. Не надо было вечно куда-то спешить, назначать какие-то встречи, рвать нервы в клочья из-за необязательности партнеров, воевать с конкурентами. Сумасшедшая жизнь большого города развитой страны осталась где-то далеко, и Джон с удовольствием о ней забыл.

Одним погожим утром в станицу прибыл Энтони Роумен. Он зашел в хату к своему двоюродному деду, но его там не застал.

– Здравствуйте, бабушка Марфа! А Григорьевич где? И Джона что-то не вижу…

– А они с утра пораньше пошли мужиков с Выселок бить.

– Чего?!

– Ты что глухой?! Бить мужиков с Выселок. Те у них пять переметов и невод сперли.

– И… и Джон с ними?!

– Жора что ли? Конечно, как же без него. У него зуб на выселковских.

– По… почему?!

– А он из ихних ульев мед таскал, а те его поймали. Ну, и поколотили малеху.

– Мед? А зачем ему мед?

– Как зачем? Ты прям, Антоша, как с Луны свалился! Сахар же сейчас по талонам, карамель днем с огнем не найдешь, вот на меду брагу и ставят. Ну, а потом, само собой, самогон гонят.

– Так он самогон пьет?!

– А как же! Он что не станичник, что ли?

– Станичник?!

– Ну, а кто? Городской, что ли? В станице живет, значит – станичник.

Тони, после катастрофы с долларами, думал, что его уже ничто не сможет ни удивить, ни расстроить, но сейчас он вышел на улицу, присел на завалинку и крепко призадумался.

Через полчаса в пыли улицы появились новопокровские мужики. Они шли, радостно переговариваясь и смеясь. Отбитое назад имущество они везли на большой тачке. Впереди шел Джон и о чем-то оживленно разговаривал с рябым мужиком огромного роста.

Джона Джериксона было почти невозможно узнать. Волосы, на которых покачивался видавший виды картуз, неприлично отросли и спутались. Лицо было не бритым, нос красным, под глазом – синяк. Одежда была самая простая и вся в пыли. Во время разговора он размахивал руками и употреблял множество неприличных выражений.

Бывший владелец «Траста» на повороте попрощался с мужиками и пошел с Григорьевичем к хате. Тони поднялся к нему навстречу и, с трудом сдерживая удивление, спросил:

– Джон, это ты?!

– Антоша, приехал! Дед, смотри, друган мой и твой внук вернулся! Ну, как ты, брат?

– Джонни, ой, прости… Жора, должен тебя сразу огорчить…

– Что? Что такое? Опять коммуняки к власти пришли?!

– Нет, не знаю. Я о другом. Из всех твоих денег мне удалось добыть только тридцать тысяч. Остальные растащили.

– Да и хрен с ними, с деньгами теми. Мне они теперь ни к чему.

К разговору подключился дед.

– Тридцать тысяч?! Не весть какие миллионы. На ящик водки только и хватит.

– Долларов, – уточнил Тони.

– Ух ты! Это ж совсем другое дело! Жора, да ты богат! Давай их сюда, Антоша! Мы на них хату Жорику сварганим, трактор купим, и парк с ятракционами сделаем, – обрадовался Григорич.

– Джон, то есть Жора, а как же Америка?! – спросил Тони.

– Какая, на хрен, Америка?! Нету никакой Америки! Здесь жизнь, здесь воля!

– А мне что делать? – неуверенно спросил Тони.

– А что хочешь, Антоша! Хош здесь оставайся, а хош назад к этим капиталистам – кровососам возвертайся, – ответил Джон и сказал Григорьевичу:

– Пошли, дед, в хату. Перед обедом по маленькой бы надо.

Тони стоял, как оплеванный, и не знал, что делать дальше. К нему подошел Григорьевич, похлопал по плечу и сказал:

– Да, оставайся ты, Антон, чего думаешь. Верно Жора тебе сказал. Нечего там по асфальтам скакать. На земле жить надо. Если, конечно, почувствовать хочешь ее, жизнь эту.

Дед пошел в хату. В дверях он остановился, повернулся и крикнул Тони:

– Тут и невеста для тебя, внучек, есть. Нинкой зовут. Ядреная баба! Аль не хочешь?

Коля, Коля, Николай!

Повесть

«Поле, Русское По-о-оле!» Хорошая песня, не правда ли? Но не о ней сейчас. А о Поле.

Широко оно и привольно. И порой кажется, что не имеет оно границ. Гуляет ветер по просторам, гнет пшеницу к земле и стелется та покорно, не ропща о своей участи. Но один упрямый колосок, дрожа от натуги, стоит ровно и не гнется. Ветер злится, дует еще сильнее, давит на стебли. А непослушный колосок не поддается, продолжает стоять на своем.

Отгулял ветер, пришла гроза. Бьет она молниями, гремит громом, заливает дождем. Но стоит упрямый стебелек, лишь посмеивается.

Наступила осень. Прошел комбайн и собрал пшеницу. А наш знакомец по-прежнему на месте! Увернулся как-то от острых лезвий жатки.

Так и стоит он до последнего, доказывая всему свету, что не согнуть его и не сломать. И пользы, вроде бы, от него никакой, а уважением пользуется. Почему? Да, просто потому, что не поддался стихиям, вот и все.

Мало таких колосков на Русском Поле, но они есть. Не играют они существенной роли в общей жизни простора, но и без них она, эта жизнь, как еда без соли, пресная и невкусная.

Вагон спирта

В далекие 60-е, в тот момент, когда Леонид Брежнев, еще молодой и здоровый, выдавил с партийного трона кукурузного фаната Хрущева, в стране произошло менее значимое с общественной точки зрения событие. В небольшом приморском городе родился Николай Николаевич Живцов.

После своего появления на свет он довольно быстро из неприглядного красного комочка превратился в подвижного и озорного мальца.

– Коленька, не ешь песок! Колечка, не души котенка! Коля, не рви цветы! Николай, не дергай девочку за косу!

Постоянно ограничиваемый в своих действиях, он вынужден был углублять свою жизненную позицию и становиться все более изощренным.

Благодаря изобретательности и активности он легко и естественно стал безоговорочным лидером в детском саду. Ломать игрушки, не слушаться воспитательниц, бить стекла и кидать камнями в голубей было, конечно, интересно, но Коля с еще большим удовольствием занимался накопительством. Он умудрился присвоить себе почти все общественные игрушки, не испортив при этом отношений ни со своими сверстниками, ни с администрацией детского сада.

В школе Николай продолжал гнуть свою линию. Используя те преимущества, которые предоставляет портовый город, он выменивал у иностранных моряков жвачку и сигареты и весьма выгодно перепродавал их своим одноклассникам. Став постарше, он переключился на джинсы, бывшие в те годы исключительно дефицитным товаром. Закончил он школу не только с аттестатом зрелости, но и с весьма приличной суммой наличных денег.

Параллельно он успевал заниматься в секции бокса. И это занятие также получалось у него весьма успешно – крушил он челюсти всем подряд, не исключая и тренеров.

Жизнь страны едва поспевала за Колиным взрослением. Выполнялись и перевыполнялись пятилетние планы, принималась Продовольственная программа, собирался очередной съезд Коммунистической партии, старел, превращаясь в зомби, дорогой Леонид Ильич.

Вскорости Николай Живцов с удивлением обнаружил, что на нем одежда защитного цвета и находится он в армии. Бритая голова придала его лицу еще большую округлость, и улыбка стала еще радостнее. Глаза широко смотрели на мир и сияли светом и озорством.

Его молодой организм, обтянутый формой, приобрел возможность наращивать мышечную массу, благодаря утренним кроссам и подтягиваниям на турнике. А природная сообразительность нашла себе применение в несложных махинациях со строительными материалами, что позволило Николаю уйти на дембель не только с мощным торсом, но и с полными карманами хрустящих купюр.

Вернувшись домой, в родной приморский город, он с удовольствием закружился в веселом водовороте перестроечной эпохи. Чувствуя, что настало его время, Коля развил кипучую деятельность. Учитывая исторический момент, спекулировать джинсами уже было как-то не солидно и путем различных комбинаций он, несмотря на молодость, занял пост коммерческого директора небольшой торгово-закупочной фирмы с довольно странным названием «Фивы».

Поскольку город был небольшой и к тому же глубоко провинциальный, серьезные сделки случались довольно редко, что не могло не сказаться не только на размере банковского счета компании, но и на внутреннем убранстве офиса и на лицах его обитателей.

Кабинет Николая Николаевича представлял собой этакую причудливую смесь плацкартного вагона и склада контрабандного товара. Столом служил огромный лист ДСП, обтянутый зеленым биллиардным сукном, с чернильными пятнами и дырками от пуль. Установлен он был на двух деревянных «козлах», задрапированных пожелтевшими листами ватмана. Сидение для коммерческого директора так же не было приобретено в салоне офисной мебели, а было отобрано у зубного врача за долги. Оно представляло собой стоматологическое кресло, у которого отломали все лишнее и покрыли тканью. На стенах в творческом беспорядке висело несколько картин, но не с целью эстетического развития служащих, а чтобы закрыть дырки в обоях.

Утром в один из дней 90-х Живцов сидел в своем кабинете и изучал журнал «Playboy». Когда это занятие ему наскучило, он вызвал секретаршу Ольгу и попросил достать папку с договорами с самой верхней полки трясущегося, словно от испуга, стеллажа.

Пока девушка, как опытный скалолаз, добиралась по пирамиде из стульев к необходимой документации, Николай Николаевич имел возможность сравнить параметры фигур лучших моделей из мужского журнала с живой представительницей маленького, но славного, города. И, надо сказать, во многих компонентах выигрышнее выглядела его секретарша.

Живцов уже давно и беззаветно любил женский пол. Имея очень располагающую внешность: округлое лицо, высокий лоб, добрые глаза и, все время улыбающийся, чувственный рот, он, словно паук, заманивал в свои сети юных красавиц. А если те слегка сопротивлялись, он использовал свое главное оружие – обаятельные и одновременно наглые речи настолько сбивали с толку незадачливых особ, что они безропотно шли в объятья сладкоголосого молодца. О чем, кстати, впоследствии не жалели.

– Николай Николаевич, я тут накладную на вагон со спиртом нашла, – из-под потолка прокричала секретарша.

– Какую еще накладную? – недовольно спросил Живцов, захлопывая журнал и прерывая ход приятных мыслей.

– Помните, мы в начале года вагон очень дешево купили? – девушка спустилась со сложного сооружения из стульев и подошла к столу.

– А где он сейчас?

– Наверное, там же где и был – в тупике, на товарной станции.

Вагон, о котором шла речь, имел свою весьма интересную историю. Он не был куплен, как говорила Оля, а попросту был угнан с одного из многочисленных полустанков необъятного южного края. Номера перекрасили, документы новые выправили и пустили его в дело.

Продав его несколько раз различным фирмам, его благополучно спрятали на товарной станции в соседнем городе и объявили без вести пропавшим. Через месяц, когда страсти несколько поутихли, вагон со спиртом был опять же несколько раз продан и снова обрел новых хозяев лишь на время.

Сторожа у вагона менялись с калейдоскопической быстротой – не всякий русский мужик выдержит близкое соседство со спиртом. А спирт был техническим, вот и травились они потихоньку, освобождая рабочие места для следующих соискателей.

Однажды вагон, из-за ошибки сцепщика, был отправлен на Восток страны и благополучно совершил рейс до Челябинска и обратно. Причем, так как на нем не было написано, что он имел в своем нутре спирт, вернулся он целым и невредимым. После этого случая его, от греха подальше, отогнали в самый дальний конец железнодорожной станции, и сварщики приварили его к рельсам.

Одним из качеств Николая, всецело принадлежащего душой и телом к неугомонному русскому народу, было вечное и навязчивое желание весело проводить время. И только периодические трудности с наличностью не давали воплощать в жизнь это всепоглощающее желание в полной мере.

Напоминание о вагоне прервало дремоту мозга, и мысли потекли в направлении возможных вариантов извлечения прибыли. Можно ведь было еще раз продать неожиданно нашедшийся спирт.

– Ольга, – обратился он к секретарше, – а кто сейчас в Трансбанке директор?

– Был – Повальнюк, а сейчас – не знаю.

– А зам кто?

– Миронова Алла Ивановна.

– Это та, что учительницей в шестой школе была?

– Да.

– Так я же ее в свое время… того, – сказал Живцов и осекся, посмотрев на ставшие недобрыми глаза Ольги.

– … в ресторан водил, – и, видя, что взгляд секретарши не утратил подозрительности, добавил, – когда кредит выбить надо было на закупку пиротехники.

Секретарша, которой босс уже несколько раз обещал продвижение в их личностных отношениях, не стала устраивать сцен, помня о разумности в поведении и чтя Кодекс Закона о труде.

Николай Николаевич незамедлительно отправился в головной офис Трансбанка.

Зайдя в кабинет замдиректора, он фамильярно присел на край стола, слегка ущипнул за щеку Аллу Ивановну и, улыбнувшись, спросил:

– Не скажешь ли, красотка, а почем в Одессе рубероид?

Алла Ивановна, усилием воли подавив в себе позитив, вызванный приходом приятного ей человека, нахмурилась и ответила:

– С тех пор, как мы с тобой последний раз виделись, сильно подорожал.

– Это все происки конкурентов. Я вас умоляю! Мы готовы торговать на приемлемых условиях.

– Это, как вы понимаете, уже невозможно.

– Чушь абсолютная! Все возможно в этом величайшем из миров, когда дело касается двух сердец, которые волею обстоятельств были разлучены безжалостной судьбой…

– Коля, стоп! Ты сейчас меня так словесной шелухой засыплешь, что и выбраться не смогу.

– Ах, значит это для тебя шелуха!..

– Говори, зачем пришел, мне работать надо.

– На тебя посмотреть.

– Конкретней.

– Кредит нужен. Хотим дом многоэтажный строить.

– Обеспечение какое?

– Алла, ну ты же знаешь…

– Потому и спрашиваю, что знаю.

Коля встал со стула, подошел сзади к Алле и, крепко обхватив ее за плечи, прижал к себе. С томным придыханием зашептал в самое ухо:

– А моего слова тебе не достаточно?

Алла Ивановна была ответственным и знающим работником, но несмотря на это оставалась женщиной, к тому же не замужней.

– Коля, отпусти. Ты же знаешь правила. Я от них отступить не могу. Под кредит необходимо обеспечение.

– Есть у меня цистерна со спиртом.

– Неплохо, конечно. Но этого мало.

– Ешкин кот! А чего же тебе еще надо!

– Что-нибудь из недвижимости.

Не успела сидящая на подоконнике муха сделать хотя бы один взмах крыльями, как у Живцова был готов план дальнейшего продвижения к заветному кредиту.

– Я же дом себе строю. Коробка уже готова. Отделка осталась. Вот тебе и обеспечение, – беззастенчиво врал коммерческий директор.

– Покажи.

– Поехали.

Сев в машину, Николай медленно погладил по коленке Аллу Ивановну и, слегка прищурив глаза, спросил:

– Может вначале по бокалу шампанского?

– Не-е-ет, – неуверенно ответила банкирша, – вначале – дело, а потом посмотрим…

Выехав за город, Живцов направил машину к первому попавшемуся недостроенному дому, и сказал Алле:

– Вот дом. Поехали за кредитом, – и дополнил свое предложение довольно таки жарким поцелуем.

Алла Ивановна, когда спала легкая поволока с глаз, встряхнула головой и сказала:

– Теперь цистерну показывай.

– Аллочка! Туда же ехать полчаса.

– Поехали, – заупрямилась Миронова.

– Мама не горюй! Хорошо. Но на личное общение у нас останется гораздо, подчеркиваю, гораздо меньше времени.

– Давай, давай, деятель, жми на газ.

До товарной станции примчали намного быстрее означенного Николаем срока.

Цистерны не было. Но и здесь Живцов не стал впадать в отчаяние, а молча взял за руку Аллу Ивановну и повел к начальнику станции, чье участие в исчезновении явно прослеживалось.

Как выяснилось в результате опроса, проведенного среди попадающихся по пути дорожников, руководитель раздолбанного товарняка, как не сложно было предположить, недолго взирал на бесхозную цистерну. Он вначале продал ее содержимое, а потом и ее саму сдал в металлолом.

То, что ему предстоит сложный разговор, начальник станции понял по лицу вошедшего в его кабинет резкого в движениях разгоряченного мужчины плотного телосложения. Оставшаяся в коридоре Алла, услышала сквозь слегка приоткрытую дверь короткий, но весьма эмоциональный диалог, потом хлопки, какие бывают, когда хозяйки выбивают подушки, и спустя некоторое время увидела выходящих из кабинета мужчин.

Начальник станции, пылая щеками, переминался с ноги на ногу. Николай Николаевич вытирал кулак носовым платком.

– Аллочка, цистерну, оказывается, в вагонное депо отогнали – тормозные колодки поменять необходимо. Правда? – обратился коммерсант к железнодорожному работнику. Легкая угроза в голосе читалась, но не была уж очень явной.

– Да, да, конечно, – торопливо ответил начальник станции и виновато потупил взор.

– Это не надолго, Аллочка. Дня на три, – Коля взял даму под руку и препроводил к автомобилю.

В банке проблем не возникло – кредит был выдан в сжатые сроки, и небольшая его часть была с блеском потрачена этим же вечером в лучшем ресторане приморского города.

На следующее утро, посчитав дальнейшее пребывание в провинции лишенным всякого смысла, Николай Николаевич сел в поезд и двинулся в Москву.

В пути

Сколько человеку необходимо денег для счастья? Вечный вопрос. Философы решили, что счастлив тот, кто умеет довольствоваться тем, что имеет, и на этом успокоились. Однако, чрезмерная обобщенность формулировки не удовлетворила подавляющее большинство сознательных граждан и не пресекла их ежедневные попытки хоть как-то улучшить свою жизнь.

Девяностые годы вроде бы и дали бывшим винтикам социалистического механизма неплохие шансы стать хозяевами своей судьбы, но и санитары общества, «волки» городов не дремали. С бритыми затылками, аккуратно одетые с застывшими взглядами и скудным лексиконом, они тоже имели свои виды на доходы граждан. И вновь народ не обрел счастья и благоденствия. Что, честно говоря, и не удивительно для такой загадочной и нелогичной страны.

Россия конца двадцатого века напоминала Древний Рим времен упадка. Она, как забытый на перроне чемодан, стояла на отшибе мира, а мимо проносились экспрессы истории. Ветер гонял по давно не убираемым улицам мусор и выброшенные за ненадобностью людские надежды.

Но стоит заметить, что столица страны – Москва во все времена жила неплохо. Даже когда под стенами города стояли хан Батый, Наполеон или Гитлер, желающих расстаться с московской пропиской было немного. Постперестроечный период был не ахти какой радостный, но все же переживался жителями столицы так, как молодой человек могучего здоровья переносит легкую простуду.

Подъезжая к Москве, Николай надел костюм, повязал галстук и вышел в туалет отдать дань физиологии. В кабинке, которая хронически не отвечала санитарным нормам, он достал из нательного пояса деньги и еще раз их пересчитал. Сумма была приличная – более полумиллиона долларов.

Убрав дензнаки, он возвратился в купе и стал наблюдать в окно за последними километрами Подмосковья.

Размышляя про себя о своем нынешнем положении, Живцов вяло отвечал на бесконечные вопросы не в меру активной упитанной сорокалетней женщины, соседки по купе.

Мысли его были в основном абстрактны и не доставляли особого беспокойства организму. Он хоть и не знал, чем именно он займется в Москве, но все же у него была значительная сумма при себе и, следовательно, сильно уж насиловать мозг необходимости не было.

В проходе поезда уже начали скапливаться наиболее нетерпеливые пассажиры.

– А мы вовремя прибываем? Говорят, в Москве вокзал какой-то взорвали. Вы не слышали? А в такси лучше не садиться. Мне сестра сказала, что все водители бандиты: завезут в лес, ограбят и изнасилуют, – стреляла словами упитанная дама, причем слово «изнасилуют» она произнесла альковным шепотом, сделав испуганные глаза и слегка придвинувшись к Живцову.

– Вам, мадам, не в Москву надо, а в Карловы Вары – минералкой от нервов лечиться, – слегка раздражаясь, ответил Николай.

«Сбросить бы ей лет двадцать, можно было бы и на примере ей показать, как именно московские таксисты с такими лохушками поступают, когда, как она говорит, завозят в лес. И где, интересно, в ее представлении, лес в Москве?» – подумал он, поправляя узел галстука на шее.

Приближение вокзала угадывалось во всем. Разветвленной стала железнодорожная сетка, еще острее запахла колесная смазка и на лицах пассажиров появилась озабоченность, испуг и деловитость одновременно.

Состав, после плавного торможения, последний раз вздрогнул и замер. В проходе и во всех купе вагона началась легкая суматоха.

Живцов с одним небольшим чемоданчиком, содержащим предметы первой необходимости, ступил на благодатную московскую землю и подхваченный потоком прибывших граждан, двинулся в сторону метро.

В Москве

Оказавшись в метро, молодой человек загрустил. Люди с пустыми глазами манекенов, будто огромный водопад лились по эскалатору, заполняли фойе и растекались по вагонам. За годы, проведенные в провинции, Коля привык к размеренному образу жизни, поэтому этот московский гигантский хоровод подействовал на него угнетающе.

Проехав несколько станций, он вышел на Площади Революции и пошел к центру города.

Возле газетного киоска двое калек выпросили у него незначительную сумму и тут же исцелившись (у одного неожиданно выросла нога, а другой прозрел), скрылись в манящих недрах винно-водочного магазина.

Побродив по Красной площади, осмотрев засушенного вождя и оценив нереальность цен ГУМа, он прогулочным шагом проследовал на Старый Арбат.

Очутившись на улице-базаре, панели искусств столицы, Живцов с удовольствием поддался общему беззаботно-восторженному умонастроению, так свойственному художественному торжищу.

Усатый мужчина в красноармейской шинели и потрепанных галифе, протирал видавшей виды тряпкой отвратительно яркие картины. Заметив праздношатающегося Николая, он доверительно спросил:

– Старинные монеты не интересуют?

– Старинные нет. Современные очень. Можно сказать, страстно люблю.

– Н-да. И насколько глубоко это чувство растлило вашу душу?

– Трудно сказать, но, я думаю, не меньше, чем у всех остальных представителей рода человеческого. А может даже и больше.

– Тогда вам надо алмазами торговать, а не по улицам прогуливаться.

– Кто же против?! Только что-то россыпи упомянутых вами драгоценных камней не очень часто встречаются в нашем суровом климате.

Диалог с общительным красноармейцем не только слегка развлек Николая, но и заставил призадуматься. И вот о чем… Деньги-то у Живцова, благодаря безвозвратному кредиту, были, и деньги замечательные, но их явно бы не хватило на всю оставшуюся жизнь, учитывая его склонность к расточительству.

– Это вы, уважаемый, про алмазы просто так сказали или имеете, что предложить?

– Не такие нынче времена, чтобы с незнакомыми людьми о таких тонких материях рассуждать.

– Вполне согласен. Может, по кружке пива себе позволим, для начала знакомства?

– Можно и по кружке.

– А товар свой где оставишь?

– Я вот в этом доме живу.

– Тогда давай относи свои шедевры, а я пока тут погуляю.

Через пару часов совместного времяпровождения новых знакомых, если не быть очень придирчивым, можно было назвать приятелями.

Поскольку Николай не имел жилья в столице, Евгений (а именно так звали усача) предложил ему свой кров.

Вечером, перейдя на более крепкие напитки, они сидели на кухне в жениной квартире и, тыкая вилками в пережаренный омлет, составляли наполеоновские планы.

– Колян, поверь, все это очень просто. Главное – деньги у нас, вернее у тебя, есть. А дальше заказываем визу в посольстве Анголы. Ждем три дня. Получаем. Летим в Африку, там в Министерстве шахт покупаем лицензию и со спокойной душой скупаем алмазы у местных негров.

– Чушь абсолютная! Если бы все было так просто, в твоей Анголе уже давно везде бы слышалась русская речь. Не мы одни алмазы любим.

– А так оно и будет. Но через пару лет. А сейчас у нас есть шанс, если и не быть первыми, но хотя бы с авангардом в страну вступить.

– А до нас, что же, некому было и перепродажей алмазов заняться?

– Работают там крупные компании, но и для нас немало останется.

В конечном счете, винные пары опустили пелену на мировосприятие обоих собеседников и они, ни до чего толком не договорившись, пошли спать.

Утро преподнесло Живцову неприятный сюрприз. Красноармейца в квартире не оказалось. Как, впрочем, и других, более значимых, предметов, как-то: новая кожаная куртка Николая и все его деньги.

Обыскав всю свою одежду чуть ли не до нитки, он понял, что произошла катастрофа – из полумиллионера он превратился в нищего. Спасло Живцова от помешательства молодость организма и оптимистичность нрава.

Выместив всю злость на ни в чем не повинной мебели и посуде, он попытался добыть у соседей хоть какие-нибудь сведения о наглом воре. Но те лишь испуганно моргали глазами и разводили руками – не то было время, чтобы лишнее говорить. Положение казалось безвыходным.

Дядя

Практически у каждого жителя великой страны, проживающего в провинции, есть в Москве родственники или знакомые. Это либо троюродная тетя, которую видел лишь на затертой фотографии. Либо, находившийся когда-то в командировке в провинции столичный снабженец, с которым удалось попить пива в уютном уголке загаженной столовой и зачем-то обменяться адресами. Либо случайная попутчица в купейном вагоне, имевшая неосторожность пригласить к себе в гости. Если уж в крайнем случае нет полуродственников, полузнакомых, всегда найдется друг, у которого таковые имеются.

И вот уже провинциал, вооруженный запиской, стоит в прихожей и натянуто улыбается весьма озадаченному хозяину. Тот пытается вспомнить, кто такой Миша Гребцов из Ставрополя и почему именно он просит оказать гостеприимство находящемуся перед ним странному субъекту, нелепо одетому и с режущей слух буквой «г».

Был такой двоюродный дядя и у Николая Живцова. Он жил один в двухкомнатной квартире в районе станции метро Академической. К нему и направился свежеобворованный.

Дядя был человеком преклонных лет, убежденным холостяком и ярым большевиком.

Увидев Колю на пороге своей квартиры, он долго обнимал его, выигрывая время, и пытаясь по вторичным признакам определить, надолго ли тот прибыл в столицу.

Когда объятья разжались, дальние родственники, улыбаясь друг другу, повели беседу.

– Какими судьбами, Николай?

– По делу, дядя Витя. По очень стоящему делу, – Живцов решил не травмировать нервную систему родственника и не стал рассказывать о постигшей его беде.

– Проходи в комнату. Присаживайся. Чай будешь? Или, может быть, поесть хочешь?

– Это потом, прежде о деле.

Надо сказать, что, идя к дяде, Николай вспомнил, что тот всю жизнь проработал геологом. Это в свете его недавно начавшихся мечтаний об алмазах, было очень важно. К тому же дядя Витя имел значительные средства, поскольку проводил жизнь в скупости.

Николай пригладил волосы пятерней, откашлялся и уверенным тоном рассказал дяде все, что успел узнать о драгоценных камнях. К этому он присовокупил свои мысли относительно способов их добычи и, соответственно, их с дядей обогащения.

Виктор Степанович выслушал речь племянника внешне спокойно, хотя искры алчности изредка и метались в его глазах.

Следует напомнить, что очень важным качеством Живцова, помимо галопирующего оптимизма, было всех убеждающее красноречие.

Несколько позже его дядя очень удивлялся тому, как легко он поверил Николаю и как безропотно был втянут в его сомнительные планы. А сейчас же они сидели над атласом мира и живо обсуждали африканскую страну Анголу и места возможного залегания драгоценных камней. Дядя, как специалист, значительно обогатил Николая знаниями о важном предмете.

Распалив друг друга до неприличия, родственники, устыдившись бурного проявления корысти, успокоились, попили чаю и приступили к разработке плана быстрого обогащения.

Дядя ехать в Африку отказался наотрез. А Николай и не настаивал – ему было достаточно и финансового участия дяди. В помощь африканскому гастролеру было решено присовокупить еще одного участника экспедиции. Им должен был стать друг Николая Вячеслав, проживающий в том же городе, из которого Живцов совсем недавно благополучно бежал.

Позвонив Славику и получив его полное согласие, корыстные родственники занялись проработкой технической стороны дела. Подготовка к походу заняла полторы недели.

В воздухе

Аэропорт «Шереметьево-2» для человека, выросшего и возмужавшего в стране победившего социализма, представлял собой некую прихожую перед манящей и загадочной заграницей.

Современная на тот момент архитектура, относительная чистота, обилие атрибутов явно не нашего производства, деловитость персонала и, конечно же, «Duty free» – все это заставляло обывателя, впервые попавшего в эти земные врата небесного перемещения, непроизвольно открывать рот и по-детски вертеть головой по сторонам.

Взволнованный, что бывало с ним крайне редко, Виктор Степанович провожал Николая, Вячеслава и едущие с ними, его кровные 60 тысяч долларов. Друзья, как могли, подбадривали дядю.

– Не переживай, как в Лусаку прилетим, сразу же тебе позвоним.

– Берегите… себя, – Виктор Степанович чуть не сказал «деньги».

Объявили посадку.

Прямого рейса на Анголу не было, и охотники за драгоценностями были вынуждены сделать крюк – самолет следовал через столицу Соединенного Королевства – Лондон.

В салоне аэробуса, после того, как стюардесса предложила пристегнуть ремни и потушить сигареты, Николай достал из внутреннего кармана плоскую бутылку с виски, приобретенную в магазине «Duty free». Славик вытащил складные стаканчики, и они выпили.

– За бриллиантовую промышленность и добытчиков драгоценных камней, ешкин кот! – Николай выпил и слегка поморщился. Потом жестом подозвал к себе стюардессу и интимно прошептал на ушко девушке:

– Ну, что, крошка, полетаем?

Работница аэрофлота слегка покраснела, но отрицать столь очевидный факт не стала.

Славик завел беседу с сидящим возле иллюминатора мужчиной, в ходе которой выяснил, что они зря тратили дяди Витину валюту на спиртное – в полете предлагают выпивку бесплатно.

– Вот это радует! – прокомментировал весть Живцов и тут же обратился к источнику полезной информации, мужчине немалых лет, но плотного сложения и веселого нрава:

– А вы, уважаемый, за каким делом в воздух поднялись?

– Хочу Тауэр посмотреть.

– Серьезное дело, – сказал Славик.

– Тюрьмы любите осматривать? – осведомился Николай.

– Если только снаружи, – уточнил мужчина.

После того, как принесли еду и бесплатную выпивку, беседа пошла живее. Выяснилось, что соседа алмазоискателей зовут Сергей Алоизович и, вопреки его первоначальному заявлению, он летит так же в Анголу. Целей своей поездки он явно не отчерчивал, но по формальным признакам можно было понять, что и его блеск алмазов не оставил равнодушным.

Признав в Алоизовиче своего, компаньоны раскрыли ему свои карты и предложили объединить усилия. Тот не отказался.

– За это стоит выпить, – сказал Славик и, подозвав стюардессу, заказал спиртное.

Редко когда собрание из трех россиян, сдобренное значительным количеством горячительного, заканчивалось чем-либо путным. Так случилось и на этот раз.

Алмазоискатели напились так, что даже умудрились усложнить полет воздушного судна. Николай, решив, что еще немного пива им не помешает, попытался выйти через аварийную дверь, чтобы приобрести в ближайшем магазине «жигулевского». И хотя высота была 12000 метров, это ему почти удалось сделать. Лишь вмешательство второго пилота, бортинженера и трех стюардесс спасло самолет от разгерметизации. Живцов внимательно посмотрел на мешавших ему людей и, неожиданно став серьезным, сказал:

– Мамочка, куда же вы лезете – тут же на всех не хватит.

После чего мирно заснул на руках сердобольных бортпроводниц.

Настало время Славы и Алоизовича. Желая продолжить праздник, они ворвались в небольшое помещение, предназначенное для стюардесс, и стали требовать изготовить для них какой-то сложный коктейль, название которого они забыли.

Девушки, только-только отойдя от приключений с Николаем, с трудом сдерживая себя в границах, очерченных для работниц сферы обслуживания, попытались объяснить, что не все желания клиентов осуществимы.

Только на подлете к Лондону беспокойных пассажиров удалось водрузить на их законные места.

В аэропорту прибытия их уже ожидало пять полицейских машин. Из-за слабого знания командиром корабля английского языка, неверно был истолкован его доклад на Туманный Альбион. Там решили, что воздушное судно захвачено террористами.

Компаньоны были немало удивлены, когда, очнувшись, они увидели перед своими лицами стволы автоматов британского спецназа.

Дальнейшее продвижение к алмазам теперь представлялось проблематичным.

Выручил всех Алоизыч. У него был знакомый в российском посольстве в Лондоне. Дипломат после звонка приехал в аэропорт и довольно-таки быстро замял инцидент.

– Профессионал! – коротко поблагодарил спасителя Ало-изович.

Как пленение, так и освобождение не сильно задели нервные системы Николая и Славика. Раздобыв пива, они устроились в зале ожидания, согнав с лавок испанских студентов.

Через два часа объявили посадку на африканский рейс.

Дальнейший путь был лишен происшествий – добрались до места без скандалов.

Таран

Компаньоны постепенно обживались в ангольском поселке Аухоуна. Уже минули те дни, когда черные люди вызывали у них настороженность и легкое удивление. Без нажима они приучили аборигенов к частому употреблению виски, и процесс ассимиляции пошел быстрее.

Глинобитная хижина, в которой они жили, в ожидании оформления лицензии, была мала, как разбойничья душа, а также темна, жарка и вонюча. Находиться в ней долго не представлялось возможным и каждый старался найти себе дело вне ее.

Славик, согласившийся взять на себя должности главного механика и начальника гаража, занимался взятым напрокат джипом. Его немало удивила способность черных людей за несколько лет эксплуатации так «убивать» довольно-таки надежную технику. Пришлось проверить все узлы, подтянуть крепления, поменять масло и многое еще того, чего бедолага автомобиль был лишен с самого момента своего попадания в Африку.

Николай в технике не соображал, а потому занимался другим – нес российское слово в массы. С утра до вечера слоняясь по улочкам селенья, он приобрел множество приятелей. Причем, перед неграми он не заискивал и их не баловал. Даже напротив: отпускал затрещины, покрикивал и, вообще, вел себя, как когда-то, португальские завоеватели. Интуитивно он выбрал наиболее правильную модель поведения – в поселке его уважали.

Алоизович больше налегал на официальную сторону дела. Он часто пропадал на день-два, вновь появлялся с ворохом бумаг и с какими-то чиновниками. Пил с теми до зари. Местные бюрократы набирались дармовым виски до поросячьего состояния и с утра уходили виновато опустив головы, предварительно подписав нужные документы.

– Послушай, Славик, – обратился к главному механику с утра Николай, – может стоит воздать хвалу Бахусу? Допустим, сегодня. Точнее – сейчас.

– Ты же этим ежедневно занимаешься.

– Ешкин кот! Я тебе предлагаю бухнуть по-настоящему. Пить до полного отдохновения души.

– Коля, не могу. Мне еще надо всю электрику проверить и шины подкачать.

– Чушь абсолютная! Если мы не напьемся, то заболеем малярией, умрем, и тогда нам будет абсолютно по барабану, подкаченные шины или нет.

– С тобой трудно спорить. Но пьем мы и так каждый день.

– Я вас умоляю! Что мы там пьем?! Так, по чуть – чуть… Алоизыч, а ты забухать не хочешь?

– Нет, мужики, я на рудник пошел. Через три дня лицензия будет, надо подготавливать закупку.

– Э-э-эх! Не нашел я понимания в ваших сердцах. Придется с местными пить. Пусть узнают, почем в Одессе рубероид.

Взяв с собой пять бутылок виски, Коля пошел в народ.

Место для пикника выбрали на краю поселка, под огромным деревом, которое своими листьями укрывало от разящих лучей разъяренного полуденного солнца. Невдалеке завистливо кричали обезьяны, лишенные таких благ цивилизации, как виски.

Африканцы, и так подвижные от природы, после нескольких рюмок огненной воды, приобрели еще большую склонность к перемещениям и стали мелькать перед Колиными глазами, словно доктора-исследователи перед находящимся в центрифуге космонавтом.

Душевного общения не получилось, ввиду языкового барьера и несовпадения этнических особенностей. Это расстроило Николая. Не прошло и часа, как он засобирался.

Взяв с собой самого смышленого негра, которого он окрестил Мишей, Коля на глазах немало удивленного Славика сел в джип и укатил в направлении Лусаки.

Коля тосковал по женщинам. Он любил этих милых созданий сильно и довольно часто взаимно. Африканский быт несколько остудил его пыл, но виски вновь вернули его на орбиту.

Ехали недолго и приехали не в Лусаку. Блуждая по улочкам какого-то городка и пугая ревом двигателя редких прохожих, Николай явно что-то искал. Ничего не искал Миша, который сидел на переднем сидении, хлопал глазами, глупо улыбался и мало что понимал из происходящего. Но от него этого и не требовалось – Коля взял его с собой исключительно за компанию.

Завернув в очередной проулок, Николай, все еще находящийся под крепким шафе, перепутал педали и вместо тормоза нажал на газ. Стоящая впереди перед джипом стена резко приблизилась и столкнулась с машиной. Автомобиль, продолжая движение, въехал, как впоследствии узнал Николай, на территорию индийского посольства, имея на капоте полутонный кусок бетонного забора.

– Сука, падла, заколю! – вскричал организатор и главное действующее лицо прогулки и попробовал сдать назад. Но не тут то было! Машину окружила толпа индусов, галдящих и недовольных.

«Откуда здесь, в Африке, индусы?!» – удивился Николай и крикнул:

– Я вас умоляю! Не надо так переживать – мы не надолго!

Определить, что Миша осознал происшествие, можно было только по тому, что он стал еще усиленнее моргать глазами и еще глупее улыбаться. Он оставался неподвижен, в отличие от отчаянно жестикулирующего Николая, но бить почему-то начали негра.

– Мама не горюй! А ну-ка, брейк! Отойдите от «уголька»!

Вспомнив свои занятия в боксерской секции, он вступил в неравный бой.

Индусы, думая, что произошло нападение на их посольство и чувствуя за собой правоту и дипломатические гарантии, от битвы не устранились. Но мутузить белого было не интересно и не безопасно, поэтому они вскоре предприняли попытку мирно уладить конфликт.

Но Колян уже стал на тропу войны! И не важно, что обидели какого-то черного Мишу, его вены уже наполнились адреналином, и боевой дух диких предков требовал выхода.

Индусы, решившие ни при каких обстоятельствах не ссориться с белым, позорно бежали.

Коля поднял и отряхнул Мишу.

– Что, дядя, успел-таки испугаться? – спросил Коля, наблюдая подозрительные пятна на Мишиных брюках.

Предстояло спихнуть бетонную плиту, все еще лежащую на капоте. Миша пыхтел и упирался, Коля кричал и матерился, но плита не сдвинулась со своего места ни на дюйм.

Решили ехать так. И это к удивлению Коли у них получилось. Машина, правда, изменив центр тяжести, смешно клевала носом и неприлично виляла кормой.

Добравшись домой, Николай завалился спать.

Утром новая конфигурация джипа стала большим сюрпризом для Славика и Алоизовича.

Коля скромно молчал.

Плиту стаскивали всей деревней.

Поврежденную машину, как смогли, восстановили. Ключи от Коли спрятали.

Африканские сюрпризы

Вначале октября, когда полуденный зной стал еще сильнее, по африканскому поселку бежал мужчина второй молодости и возбужденно махал какими-то листками.

Алоизыч, а это был он, найдя возле джипа Вячеслава, с радостью прокричал:

– Нам лицензию выдали!

– Наконец-то, – слегка разделил его торжество молодой компаньон.

– А где Николай? Бумага есть, начинаем заготовку алмазов.

– Коля в город поехал.

– Что он там забыл?

– Не знаю. Обещал к вечеру быть.

– Ладно, начнем без него. Заводи машину, Славик, поехали к рудникам.

– А Коля?

– Да, Коля… Записку ему оставим.

Алоизыч вырвал листок из записной книжки и торопливым почерком написал: «Коля, бумага есть. Мы – на руднике. Как приедешь, сразу к нам».

В то время, как Алоизыч укреплял свое послание на двери хижины, Николай прогуливался по столице Анголы Луанде. Более предпочтительным для него был бы, конечно, променад по набережной какого-нибудь южнорусского города. Там бы он посидел бы в тени каштанов и платанов, неспешно проследовал бы к летнему кафе, познакомился бы с веселой красоткой. Но выбирать не приходилось. Как минимум, тут было лучше, чем среди хижин в поселке.

Николай бродил среди пальм и черных людей и мечтал. Мысли его были о недалеком будущем, о беззаботной жизни, которая наступит после всей этой суеты с алмазами. Заработать на этом деле он собирался много, поэтому и мыслил масштабно.

Да, планов было в избытке, а вот денег, наоборот, мало. Но неиссякаемый задор в душе, не позволял грустным мыслям оккупировать черепную коробку. Он не сомневался, что жизнь, в скором времени, наладится. Однако, не подозревал, что, может быть, даже быстрее, чем он думает.

В дальнем конце аллеи показался белый человек, вышедший из офисного здания.

В Африке европейцы, следуя внутреннему чувству самосохранения, подсознательно тянутся друг к другу. Быстро завязывают отношения, помогают друг другу, чем могут. Коля знал уже многих белых в Анголе. Однако шедший ему навстречу человек знакомым не казался, но и ему был рад Николай.

Когда до незнакомца оставалось не более 50 метров, Коля различил на его лице усы. Чем ближе подходил тот, тем крепче становилось убеждение Живцова, что этот человек ему знаком.

На расстоянии пяти метров Коля узнал его. И тут же испытал ощущения, сходные с теми, когда его в одной из юношеских схваток послали в нокдаун.

Это был москвич Евгений, укравший у него полмиллиона!

На перекрестке регулировщик яростно подгонял жезлом гужевой транспорт. Мальчишка, продавец сладкого льда, ковырялся в носу и потихоньку лизал доверенный ему товар. С пальмы упал кокос и напугал стайку девчонок. Зазывала продуктовой лавки доставал прохожих и уворачивался от оплеух.

Коля подошел вплотную к коварному арбатовцу и тихо сказал:

– Ну, вот и здрасьте!

Тот узнал человека, которого меньше всего хотел бы встретить и оторопел, словно школьник, первый раз увидевший на уроке анатомии скелет.

– Где же ты, сука, денежки мои дел? – спросил Коля и слегка приобнял того за шею.

Отойдя от первоначального шока, Евгений, изобразив на лице невинность, ответил невпопад:

– Я здесь по поручению известного лица. Пальмовое масло закупаю.

– Ах, ты еще и закупаешь! Не на мои ли кровные? – взревел Живцов и нанес левой рукой короткий удар в живот коварного грабителя.

Евгений взвыл от боли и попытался вырваться, но железные тиски Колиного захвата не давали ему шанса. Тогда тот изменил тактику и сказал:

– Отпустите, пожалуйста, Николай Николаевич. Вы же сильнее.

Это утверждение выглядело несколько странным, учитывая, что тот был выше Коли на полголовы и тяжелее килограмм на двадцать.

– Давайте поговорим. Я все объясню. Видите ли, меня самого обокрали. В Парижском аэропорту.

От такого неожиданного заявления Николай слегка ослабил хватку, чем не преминул воспользоваться коварный усач.

Он с не свойственной людям его комплекции ловкостью вывернулся из Колиных рук и побежал по алее.

– Сука, падла, заколю! – вскрикнул Николай и в пять шагов нагнал наглеца.

Свалив его на землю, он приступил к избиению. Евгений мычал, как недоенная корова.

Начала собираться толпа, что было явно не в интересах Николая. По-быстрому обыскав карманы, в которых он обнаружил лишь двадцать долларов США, расческу, пачку сигарет, зажигалку и жменю местных монет, он поднял злодея, заломил ему руку и сказал:

– Веди в гостиницу, в которой живешь.

Евгений еще острее почувствовал, что прошения ему не будет, стал царапаться и пускать слюни. Николай еще сильнее прижимал руку и отвешивал тумаки. Картина выглядела настолько естественной, что со стороны казалось, что это отец наказывает сына-акселерата, принесшего из школы двойку.

Сидящий в раскаленной будке полицейский уже давно наблюдал за происходящим. Но до поры до времени не вмешивался, резонно рассуждая, что те и сами разберутся. Однако, решив, что срок, отпущенный им для выражения взаимных претензий, завершен, медленно вышел из своего укрытия и пошел к двум белым.

Встреча с представителем власти не входила в планы обеих сторон. Не сговариваясь и почти не меняя положения, они быстрым шагом пошли в сторону луандийских трущоб.

«Задушу козла!» – с ненавистью подумал Николай.

Схваченный думал тоже что-то нехорошее.

Заведя пленника в первый же проулок, Николай продолжил экзекуцию. Евгений слабо отбивался и орал. Когда терпеть стало невозможно, поверженный взмолился.

– Хватит, хватит! Я все отдам!

– Где деньги, падлюка?

– Я же тебе говорил, – московский вор, после столь фамильярного к себе отношения, стал обращаться к Николаю на «ты», – в Париже своровали.

– Ты что, идиот? Как у тебя могли такую сумму стащить?!

– А у тебя как?

Николай задумался – крыть было нечем.

– Как отдавать собираешься?

– У меня есть серые алмазы.

– Серые алмазы? А такие бывают? – Живцов, будучи уже раз обманут этим человеком, ко всем его словам относился с недоверием.

– Бывают. Это – очень редкие камни. Бешеных бабок стоят.

Услышав о деньгах, Николай немного успокоился и даже слегка разгладил ладонью смявшуюся одежду своего должника.

– Показывай.

– Они в отеле.

– Пошли.

Двинулись к гостинице. Николай, на всякий случай, придерживал Евгения за талию. Проходившие мимо негры думали, что это двое приятелей возвращаются из бара.

– Как же у тебя деньги украли?

– Летел с двумя колумбийцами. Вроде, приличные чуваки, в костюмах. В Орли, во время пересадки, зашли в кафе и выпили. Неожиданно стало плохо, потерял сознание. Когда очнулся, ни бабок, ни колумбийцев.

– Ладно, не грусти, а то волосы не будут расти. Со мной тоже подобное случалось.

Саломея

Давным-давно, когда народы великого Советского Союза еще спали под теплым социалистическим одеялом, мирно похрапывая, и им не снились кошмарные капиталистические сны, в семье потомственного дипломата Шароглазова родилась дочь. Ждали сына, наследника и продолжателя, поэтому с младых ногтей девочка, которую нарекли Саломеей, воспитывалась, как мальчик.

Семья была обеспеченной, и особых невзгод на жизненном пути ребенок не испытывал. Закрытый детский сад для отпрысков работников дипмиссий, спецшкола, МГИМО – все это изначально планировалось и в свое время воплотилось в жизнь.

После окончания института Саломея Шароглазова по распределению, на которое уже не смог повлиять, оказавшийся на тот момент в опале, отец, поехала в Африку. Это был наиболее худший вариант для начала карьеры дипломата – была велика опасность завязнуть в этих джунглях надолго, если не навсегда.

Годы шли, а Саломея лишь меняла страны в границах одного континента. В начале девяностых она, уже заболевшая синдромом безучастности, перебралась в Зимбабве.

Простой африканский быт, в первое время казавшийся ей экзотическим и загадочным, теперь вызывал лишь раздражение. Поэтому в своей резиденции она решила создать интерьер как можно более помпезный.

После ее активного вмешательства, внутреннее убранство посольского здания представляло довольно странную картину. Смешение стилей было настолько безвкусным, что вызывало сомнение во вменяемости дизайнера.

Здесь тонкие ажурные занавески были прикреплены к мощным, колониальных времен, карнизам. Ковры толстые, как украинское сало, с причудливым африканским рисунком, вынуждены были сосуществовать с голландскими обоями и мебелью в стиле модерн.

Как-то в резиденцию российского посольства пришел мужчина средних лет с неуловимыми чертами лица. Если бы он совершил какое-нибудь преступление, и свидетелей попросили бы составить фоторобот, то с полученным изображением можно было бы арестовать каждого прохожего, включая женщин, детей и работников Государственной Думы.

Гость, оставшись наедине с Саломеей, не стал использовать приемы, бывшие в ходу в конторе, которую он в настоящий момент представлял, а сразу приступил к делу.

– Саломея Соломоновна, организация, которая меня к вам направила, не нуждается в особых рекомендациях. К нам обратилось руководство Трансбанка с просьбой найти некого Живцова Николая Николаевича. Этот гражданин взял кредит, а проценты не платит. Есть предположение, что и не собирается этого делать. Местонахождение его мы уже определили.

– Все это очень занимательно, но я то здесь при чем?

– Резонный вопрос. Да, я не представился, извините. Зовут меня Вениамин. Фамилия и отчество остались в Москве. Так вот, мы обращаемся к вам за помощью. Почему к вам? Потому, что вы имеете хорошие связи, как в Анголе, где сейчас находится интересующий нас объект, так и по всему африканскому континенту.

– Вы правы, связи есть. Но где гарантии, что вы действительно представляете ту структуру, о которой я подумала?

Вениамин достал документ и предъявил Саломее. Так же он показал копию кредитного договора и фотографию Живцова.

Дипломат по серьезности, с которой посетитель вынимал бумаги, поняла, что он просто так не отстанет.

– Хорошо. Что надо делать?

– Завтра с утра поедем в Анголу. В Лусаке попросите содействия у местного посла. Через него – помощь полиции. Вяжем этого Живцова, оформляем, как таможенный груз и везем в Россию без досмотра.

– Я могу и позвонить в Анголу. В различных захватах от меня будет мало пользы.

– Лучше, все-таки, лично, – мягко сказал Вениамин и впервые, за все время визита, его глаза сверкнули.

– С людьми вашей профессии не принято спорить, но я все же попытаюсь…

– Не надо, – прервал особист и голосом, в котором уже появились металлические нотки, добавил, – завтра в 7.30 вас будет ждать машина у ворот посольства. До свидания!

Тучи на тропическом небе

В представлении европейцев в Африке всегда стоит изнуряющая жара. Однако, с наступлением сезона дождей, природа сменяет гнев на милость и уже, зарытые в песок яйца получаются всмятку, а не вкрутую. Тысячи тонн небесной воды выливаются на беззаботные африканские головы. Негры становятся еще чернее. Жизнь – тусклой и серой. Но не у всех.

Николай Николаевич Живцов радостно шлепал по лужам. Невзирая на пасмурный день, он не умело, но громко и от души напевал: «Белая ч-э-ремуха!» В его кармане, в такт руладе, весело позвякивали алмазы. Камни он взял на время у Евгения. И пообещал их вернуть в том случае, если он как-нибудь проснется и обнаружит в своем кармане, пропавшие у него на Арбате, полмиллиона. Поскольку, Евгений не верил в мистику, ему было ясно, что драгоценные камни покинули его навсегда.

В поселке Алоизович и Славик развили бурную деятельность. Их хижина напоминала офис какой-нибудь амбициозной организации, заготконтору и «малину» одновременно.

Негры, работающие на руднике, тащили сворованные алмазы новоиспеченным добытчикам. Барыш был для несунов не большой, но стабильный.

Когда Николай добрался до поселка, его друзей уже садили в полицейскую машину – уж слишком активно они продвигали свое дело, незамеченным это не прошло.

– Стоп, служивые! – крикнул Живцов и, подойдя к самому увешенному медалями мундиру, на ломанном английском сказал, – офицер, это мои дети. Не нашалили ли они без меня?

Чернющий, словно вылезший из дымохода трубочист, полицейский слегка удивился некоторому несоответствию возрастов, возможно, принятому у белых, но промолчал.

Николай продолжил:

– Нельзя их на пять минут оставить! Обязательно что-нибудь натворят.

На прямой вопрос представителя власти, как он умудрился заиметь таких детей, Живцов, не моргнув глазом, ответил:

– Приемные.

Данное заявление никак не повлияло на намерение копов продолжить процедуру ареста.

Алоизыч и Славик молчали, с надеждой глядя на Николая. А Коля и не собирался выключать дурака.

– За что же вы деток моих в дали неведомые увозите?

Из автомобиля вышел человек в цивильном костюме и развернул перед глазами Николая небольшой пакет. Алмазы увидели свет и заискрились.

– Что это за стекляшки? Алмаза, вы говорите. Ого! Незаконно приобретенные? Ого! – и добавил другим голосом, – Вы, наверное, ошиблись, уважаемые. Это – не наши.

Полицейские, после этого заявления, собрались на небольшой совет. О чем-то пошептавшись, они отпустили арестованных, сели в машину и уехали. Алмазы, как не имеющие хозяина, обещали сдать в стол находок.

Когда автомобиль, а с ним и драгоценные камни, скрылись из виду, Алоизыч спросил:

– Ну и зачем?

– В тюрьме, думаешь, лучше?

– У нас все бумаги в порядке!

– На добычу бумаги, а не на скупку краденого.

– Пусть докажут!

– И докажут, не сомневайся.

Славик, стоя под грозовой тучей, поежился и спросил:

– А что же делать будем? Бабок почти не осталось.

Николай выдержал театральную паузу и, вытащив из карманов камни, громко крикнул:

– А вот это вы видели?!

Забыв о недавних потрясениях, россияне принялись радоваться. Но недолго. Все испортил Алоизович:

– Покажи-ка еще раз свои сокровища. Да это же технические алмазы! Видите, они серые. Цена им десять копеек за пучок. Да и то, в базарный день.

Коля почернел лицом и сказал:

– А он сказал, что это благородная патина. Вот сука!

Славик взял камни и для чего-то постукал ими друг о друга. Алоизыч молчал.

Издали они, в общих чертах, напоминали картину «Крах третьего рейха». Негры этого шедевра не видели и потому безучастно проходили мимо.

Но мимо не проехал, неизвестно как попавший сюда, «Мерседес» с мигалкой на крыше. Из него вышел белый человек со спокойным лицом. Казалось, что он знает какую-то страшную тайну и никому ее не рассказывает.

Приехавший подошел к Николаю. За ним выросли двое черных, одетых в военную форму и с «калашами».

– Николай Живцов, если не ошибаюсь?

– Чаще всего меня именно так называют. Я вижу, у вас какие-то серьезные намерения. Но не старайтесь, первым вам не быть – нас сегодня уже арестовывали.

– Да? Интересно. Но это не совсем то, что вы думаете. Присаживайтесь в машину, прошу вас.

– Вы знаете, проехаться в «Мерседесе» не совсем та мечта, о которой я грежу.

– В машину! Быстро! – крикнул белый, а негры, поняв по интонации, что уже началось, передернули затворы.

– Хорошо, хорошо. Зачем же так кричать? А что именно мне инкриминируется?

Оставив этот вопрос без ответа, загадочный человек сел в машину рядом с водителем. Коля и два военных негра устроились сзади.

– Поехали! – коротко приказал белый, и машина рванула с места.

Алоизович все еще хлопал глазами, переваривая происходящее, а Славик уже подкатил на джипе.

– Садись быстрее, Серега! За ними едем!

Побег

Саломея после того, как удалось осуществить коварный план гебешника, вернулась в резиденцию и, слегка погрызываемая совестью, легла спать, не дожидаясь ночи.

Морфей не спешил принять ее в свои объятья, и она, накинув халат, подошла к бару. Выпив хорошую порцию бренди, она по-мужски крякнула и закурила сигарету. Нельзя сказать, что по душевным качествам она была сродни сестрам милосердия, но определенный нехороший осадок после сегодняшнего ее поступка остался и не давал уснуть.

Затушив окурок, она вздохнула и уже более уверенно пошла спать – алкоголь возымел действие.

Проснувшись среди ночи от сухости во рту, Саломея с трудом поднялась с постели и пошла на кухню выпить воды. Проходя мимо балкона, она остановилась, чтобы приоткрыть дверь – спертый горячий воздух не давал свободно дышать.

Внизу на улице свет автомобильных фар отодвинул темноту. Поздно ночью в Зимбабве, как и в других странах, обычно все спят, поэтому автомобиль заинтересовал Саломею. Она прошла на балкон.

Двое мужчин вышли из машины, и подошли к зарешеченному окну местной тюрьмы, находящейся рядом с российским посольством.

Через минуту они определили камеру, которая их интересовала. Один сел в джип и подогнал его к стене тюрьмы, второй соединил тросом решетку и форкоп джипа.

Мотор внедорожника взревел и, со второй попытки, решетка, лишившись своего законного места, зазвенела на дороге. Тут же дико взревела сирена.

Из образовавшегося проема выпрыгнул человек. Он сел в джип. Машина тронулась, но произошел курьез – трос впопыхах забыли отсоединить, а решетка зацепилась за пожарный гидрант и заякорила автомобиль. Из ворот тюрьмы уже бежали сонные и злые вертухаи.

Беглецу и его помощникам ничего не оставалось делать, как бросить машину и устремиться в сторону посольства.

Саломея, свыкнувшись с ролью зрителя, затаив дыхание, наблюдала за развитием событий, словно в кинотеатре за сюжетом боевика. Не хватало лишь попкорна.

Когда трое мужчин приблизились к ее балкону, она увидела, что они белые. А когда услышала русские маты, то поняла, что превратиться из зрителя в непосредственного участника она просто обязана.

Сбежав вниз по лестнице, она отперла боковую дверь и крикнула:

– Эй, спринтеры, давай сюда!

Саломея, хотя и была женщиной, обладала некоторыми качествами, совсем не свойственными представительницам ее пола. Одним из них была решительность.

Мужчины заскочили внутрь спасительного для них здания, и дверь захлопнулась.

С улицы послышались топот и крики преследователей. Однако довольно скоро весь этот шухер прекратился. Видимо, тюремщики посчитали, что оставленный при побеге джип – вполне достаточная компенсация за выломанную решетку.

– Спасибо тебе, тетка. Спасла ты нас, – сказал Славик прерывистым голосом.

Коля перевел дыхание и, рассмотрев внимательно Саломею, сказал:

– Какая она тебе «тетка»?! Смотри, какие коленки розовые!

Женщина поправила халат и подивилась способности русского человека даже в тяжелой ситуации думать о всякой фигне.

– Так, добры молодцы, вместо того, чтобы коленки мои рассматривать, давайте, рассказывайте, кто такие и зачем правительственные учреждения ломаете.

Николай, оценив аппетитность форм дипломатшы, легко угадываемы[под легким ночным платьем, подошел вплотную и, выхватив шпагу своего обаяния, с огнем в глазах бросился в незримый бой:

– Может, красавица, для начала знакомства, чаем напоишь?

Трудно было в этой фразе найти скрытый смысл, но Саломея покраснела. Этот факт не ускользнул от бдительного Николая, и он с еще большей энергией обрушился на привлекательные бастионы.

Славик и Алоизыч, поняв, что Коля входит в раж, молча пошли осматривать спасительный для них особняк.

Николай блистал! Слова лились из него на Саломею, словно раскаленная смола на головы захватчиков крепости.

Шароглазова, не доверявшая мужчинам, слегка пошатнулась в своем убеждении и, смущенно улыбаясь, пригласила Николая пройти в зал. Живцов, якобы не поняв, попытался сразу же, после десятиминутного знакомства, увлечь труженицу посольства в спальню.

Саломея отбивалась настолько слабо, что это можно было расценить как помощь.

Когда Николай почти достиг цели, у самой двери спальни женщина вспомнила, где она уже видела эти веселые глаза, круглое лицо и нагловатую улыбку.

Переменившись лицом и настроением, она строго спросила:

– И с чего это «комитетчики» тобой заинтересовались, благородный рыцарь?

Рыцарь, не ожидавший такого поворота, выпустил свою жертву и присел на оказавшийся рядом стул, выточенный из черного дерева еще в прошлом веке.

– Я вас умоляю! Зачем вам такие знания?

– Есть сведения, что ты банк кинул. Вот я, посол России, и хотела бы знать, кого я в свой дом пустила. Да и еще при таких необычных, мягко говоря, обстоятельствах.

– Ну, положим, это не твой дом, а территория российского государства… А, ты знаешь, я тебе все расскажу. Потом уж и решай, помогать нам или совсем наоборот.

Коля долго и не жалея красок описывал свои приключения.

Саломея, задавленная африканским бытом и отсутствием хоть каких-нибудь событий, слушала внимательно и с удовольствием. Положительно, этот энергичный молодой человек нравился ей все больше и больше. Тем более, что рассказчик все события представлял так, что она даже начала его жалеть, что, как известно, ведет к погибели женского сердца.

Слава и Сергей Алоизович нашли в баре спиртное и провели остаток ночи нескучно.

В конечном счете, Саломея полностью покорилась Николаю и целиком перешла на его сторону. Имея такого союзника, можно было осуществить и какой-нибудь план. А он у Коли был.

Подошли Славик и Алоизыч. Они были хмельны и веселы, но не шумели.

Живцов открыл совещание. План был таков. Приобрести на те небольшие средства, что у них остались, земельный участок подальше от города. Закопать неглубоко те серые алмазы, которые всучил ему Евгений. Затем поехать в Швейцарию, взяв с собой для образца несколько драгоценных камней, и заложить земельный надел с псевдо жилой в одном из банков.

Существенные коррективы в план внесла Саломея. Она предложила покрасить алмазы в черный цвет, что сулило, при удачном исходе дела, значительно больший барыш.

– А где мы их покрасим? В химчистке что ли?

– Есть здесь один голландец. Он сделает.

Возражений не было. Еще бы! Из технических, алмазы превращались в редчайшие черные!

– Сама судьба нас привела в твое жилище! – радовался Николай.

– И зимбабвийская полиция, – добавила Саломея.

Черные алмазы

Сутки, проведенные в одиночной камере смертником, в ожидании расстрела, и день с ночью для диск – жокея московского клуба «Ван Гог» состоят из одних и тех же 24 часов, хотя и воспринимаются по разному. Влюбленный ждет под часами предмет своего обожания пять минут, а ему кажется, что прошло, как минимум, пять веков. Потом она пришла, и ближайшие пять часов пролетают как пять секунд. Длительность минуты прямо пропорциональна ее значимости и не привязана, как ошибочно утверждают ученые, к перемещениям планет.

Дни подготовки к замышленной афере тянулись ужасно долго и нудно, словно подъем на Эверест.

Коля развлекался романом со ставшей удивительно миловидной Саломеей Соломоновной. Славик и Сергей Алоизович играли в нарды и опустошали бар. За пределы посольского дома мужчины не выходили – опасались, что «гэбэшник» или полиция их обнаружат. Все заботы легли на хрупкие плечи Саломеи. Однако это ее нисколько не тяготило – энергия, накопленная за годы вялотекущей африканской жизни, вырвалась наружу.

Остальные же члены товарищества «Черный алмаз», вынужденные ограничивать себя в передвижении, постепенно дичали.

Через три недели после побега, все было готово для поездки в Швейцарию.

Под покровом ночи Коля и Славик отбыли в аэропорт. Алоизыч и Саломея остались. Они должны были подготовить встречу швейцарских экспертов.

Все этапы замышленного предприятия прошли гладко. Банк альпийской республики, покоренный малыми финансовыми притязаниями русских предпринимателей, дал согласие на вступление в сделку. В Африку были высланы эксперты. Те, обследовав почву и обнаружив в ней ценнейшие черные алмазы, дали положительное заключение. В Цюрихе составили договор и выдали деньги.

Николай и Славик ликовали! 5 миллионов швейцарских франков лежали в двух чемоданах!

Недальновидный Славик предлагал все поделить на четверых и разбежаться. Коля растолковал:

– Чушь абсолютная! Да, деньги немалые, тут можно и об отдыхе подумать. Но как мы их ввезем в Россию?

– Так и ввезем. В чемоданах.

– А таможня?

– Взятку дадим.

– Возьмут?

– Куда они денутся!

– А если нет?

Славик помедлил с ответом. В бесконтрольные девяностые честных таможенников было, как у шейха в гареме девственниц, немного. Но все же они были. И в случае встречи с таким произошла бы катастрофа.

– Вот, что я думаю, – продолжил Николай, глядя в растерянные глаза своего товарища, – а не съездить ли нам в Колумбию?

– Эко, куда махнул! Экзотики захотелось?

– И это, конечно, тоже. Но, в первую очередь, желательно было бы еще более упрочить наше финансовое положение.

Дальше в скупых выражениях Живцов поведал Вячеславу, что провезти в Россию несколько пакетиков белого порошка и легче, и выгоднее, чем два чемодана денег.

– Но это же наркотики!

– Да что вы говорите?! А аферы с алмазами не столь предосудительны с вашей точки зрения?

Славику было нечем крыть, и он замолчал.

Друзья послали в Африку телеграмму: «Пионеры прибыли в «Орленок». Едем с ними по памятным местам Колумба. Догоняйте».

В Колумбии

Людей, проживающих в Южной Америке на постоянной основе, вполне можно понять, когда они говорят, что живут в раю. Окружающая природа является весомым аргументом в пользу этого утверждения.

Проснувшись утром в гостинице острова Сан-Антонио, Николай, снял нагрузку с матрасных пружин и проследовал на балкон. Огромное пространство моря искрилось светом восходящего солнца и мерно покачивало просоленных чаек. Обрамляющие берег пальмы очаровывали безукоризненностью своих линий. Воздух был свеж и деликатен – не лез в душу выхлопными газами и смогом. Внизу, на набережной начал стихийно собираться рынок.

Все движения, как людей, так и техники были строго выверены и не допускали суеты. Даже пожарная машина проследовала в только ей одной известном направлении с такой малой скоростью, что бездомная собака успела на ходу пометить ее заднее колесо.

Николай стоял на балконе и наполнял легкие воздухом доселе не ведомого ему края. На душе было покойно: деньги лежали в гостиничном сейфе, и погони на горизонте не наблюдалось.

Поглотив утреннюю дозу кислорода, он вернулся в номер и разбудил Вячеслава:

– Вставайте, маркиз! Вы – богаты!

«Маркиз» слегка приоткрыл глаза, недоверчиво посмотрел на товарища и сказал:

– Дождемся сумерек, тогда и порадуемся.

– Терпеть до вечера, нет сил! А может устроим карнавал.? По случаю счастливого разрешения всех дел.

– Идея хорошая, но надо вначале зубы почистить.

Пребывая в прекрасном расположении духа, друзья провели первую половину дня, гуляя по набережной. И, надо заметить, узнали много интересного о городе, который их приютил.

В полдень они расположились в небольшом ресторанчике, находящемся у самого Карибского моря.

Пока официант и повар колдовали над их заказом, сыны России любовались каждый своим. Славик – великолепным белым песком пляжа, морскими ежами и кораллами, выброшенными на берег. Колю же больше интересовали знойные мулатки и, странно выглядевшие в этом климате, молочно – белые европейки, загорающие топ-лесс.

Нудно жужжали вентиляторы, сражаясь с жарой. Наглые чайки таскали еду из кухни, пользуясь нерасторопностью поваров.

Когда счастливые обладатели нечестно нажитых денег, отобедав, лениво посасывали сок, выжатый из экзотического фрукта маракуя, к ним, предварительно испросив позволения, подсел коричневый человек. Представился он как Педро.

– Слушай, дядя, так мы тебя величать не будем, – резонно заметил Николай, – а то еще подумают о нас не весть что. Мы не можем себе позволить роскошь иметь знакомых с подобным именем.

Местный ни слова не понял из тирады, но вежливо улыбнулся, наглядно демонстрируя, что качество и белизна зубов не всегда зависит от зубной пасты и стоматологов, поскольку, как первую, так и вторых он даже в глаза не видел.

– Назовем мы тебя Петей. Неплохое имя, даже для человека с не нашей стороны Земли, – продолжил свою мысль Живцов, – не знаю, взял бы тебя в ординарцы Василий Иванович, но нам с дружком ты явно сгодишься, учитывая твое местное происхождение и готовность на все за деньги, судя по блеску твоих глаз.

Абориген продолжал улыбаться. Дальнейшее общение проходило на смеси русского, английского и испанского языков.

Петручио, как в конечном счете его назвали россияне, знаний своих не скрывал и рассказал об острове и его жителях весьма забавные вещи.

Остров Сан-Антонио принадлежал Колумбии и имел небольшие размеры. Официально знаменит был тем, что где-то здесь зарыл свои сокровища свирепый пират Морган. Немалыми уникальными местами привлекали доверчивых туристов островитяне. Одним из таких природных шедевров был сопладор. Это такое отверстие в верхней части скалы на значительном удалении от берега. Во время шторма, когда волны бьются о берег, из сопладора вылетают мощные водяные фонтаны. Смотрится это потрясающе! Ходила легенда, что какой-то незадачливый турист увидев дыру в скале, решил именно в нее облегчить свой кишечник. После удара волны турист приобрел заикание, глазной тик, кучу других психических заболеваний. Но зато вылечил геморрой.

Закончив с официальным представлением острова, Петручио, подбадриваемый бесплатным пивом и сигаретами, поведал о другой стороне жизни этого куска суши, неофициальной, а потому более интересной.

Сан-Антонио был всемирной столицей воров. Тут был такой наплыв краденного, что вещи, насильно изъятые у их законных владельцев, продавались за 10 % от их первоначальной стоимости. На добром десятке верфей переделывались угнанные американские яхты. Местные умельцы выправляли новые документы на электронику и бытовую технику. Здесь быть вором было почетно и не стыдно.

Николай и Славик оживились от рассказа Петручио – в такой располагающей обстановке появлялась реальная перспектива прирастить капитал.

Наступил полдень тропического дня. В это время все местное население, исключая обслугу, пряталось в свои дома, под защиту кондиционеров и вентиляторов.

Коля, возбужденный жарой, шумом морского прибоя и, в особенности, новыми сведениями, полученными от Петручио, начал громко мечтать вслух.

…Кто они были, ловцы счастья новой России, только-только сорвавшей с себя заношенный социалистический бушлат? Народ разношерстный, но шустрый. Это и бывшие партработники, кому при дележе большевистских денег, по каким-нибудь причинам, ничего не досталось. Это и комсомольские лидеры, ухватившие что-то, но пожелавшие большего. Это и работники внешнеторговых организаций, имевшие и хорошие связи, и знающие, как повести дело. А так же работники общепита, таксисты, военные и инженеры. Попадались даже художники и артисты. Все они, поняв, что матушка Россия не в силах их прокормить, подались на чужбину в погоне за лучшей долей.

Как тяжело давались им первые шаги! Не мудрено, ведь до этого жилось всем, как в чудесном сне, на халяву. Может быть, не очень сытно, но зато и не голодно. Здесь же за границей они были полностью предоставлены сами себе. Тут не было бесплатной медицины, не было профсоюзных путевок и оплаченного отпуска, квартиры не давали в порядке очереди. Местным полицейским бесполезно было совать «троячок», а с таксистами не поговорить «за жизнь». Окружающие иностранные граждане улыбались им губами, но ненавидели душою.

Везунчики, доставшие хороший товар по низкой цене, летели домой, в родную разваливающуюся державу. Все продавали, за неделю прогуливали навар и тут же, с грустью в глазах, собирались в следующий вояж.

Жажда приобретательства не насыщаема. На этом построена вся мировая экономика. Но она, эта жажда, была вдвойне свойственна порывистым русским, недавно вырвавшимся из-за «железного занавеса».

Когда заокеанская недобрая рука, подложила под компас социалистического корабля топор и сбила с курса, государство попало в сильнейший шторм перестройки. Люди думали, что вот-вот наступит штиль, а потом они доберутся до замечательного острова под звучным названием «Благополучие». Но ревущие волны 90-х разбили о скалы реальности их надежды, и они многое поняли.

Русские хотели взять с собой в капитализм душевную чистоту, доброжелательность и гуманность, но вскоре поняли, что так не бывает. Оказалось, что чтобы все получилось, надо стать плохим и злым. А также много работать.

Помаявшись в родных пенатах, ломанули пролетарии на вольные просторы буржуазной нивы. Они ничего не понимали в законах прибавочной стоимости, но нахрапом компенсировали недостаток знаний.

…Итак, Николай мечтал. Полет его фантазии был настолько высок, что будь в эфемерном мире инспектор по технике безопасности, он, наверное, заставил бы его взять с собой парашют. Слова лились из него, как лава из жерла вулкана. Все неудачи последних лет были забыты и отступили под мощными ударами крупнокалиберной артиллерии фарта. Надежда сменить неустроенный быт загонщика золотого тельца на спокойную и размеренную жизнь лоснящегося от излишка калорий рантье, вдохновляла его. Она придавала мощь голосу и ярко раскрашивала картину, рисуемую воображением.

Коля в момент произнесения речи был прекрасен как Зевс, появившийся в блеске молний. Из его уст летели фразы и поражали слушателей глубиной проникновения в тему.

У оратора из глаз сыпались искры, превращались в бриллианты и, падая, стучали по обеденному столу. Коля говорил на всех ему известных языках сразу. Немногочисленные посетители ресторана и весь обслуживающий персонал мало-помалу окружили столик и с восхищением слушали оратора. Если бы Живцов был коммивояжером, то, без сомнения, смог бы сегодня продать десяток-другой электрокаминов, абсолютно бесполезных в этом климате.

Когда Николай окончил речь, зрители наградили его аплодисментами. Они и раньше подозревали, что деньги надо любить, но после сегодняшнего спича имели теперь прямые доказательства.

Коля вытер пот со лба и залпом выпил кружку пива.

Подошли двое коричневых ребят и представились:

– Педро.

– Хуан.

Славик обратился к Коле:

– У них тут, по ходу, если не Педро, так Хуан. Переименовывать не будем. Будем называть как есть, если им так нравиться.

Коля показал, как он может улыбаться и спросил вновь прибывших:

– Что, джентльмены, желают? Может нужен рубероид? Могу доставить из Одессы.

– Мы по другому вопросу.

Только сейчас Славик и Коля заметили, что Петручио нет. Это, видимо, он навел на них этих не слишком веселых ребят.

– Точнее.

– Есть хороший товар. Если интерес присутствует, можем поговорить.

Вдалеке на рейде ожидали разрешения от бремени сухогрузы. Море гладило прибрежный песок, как ребенок кошку. Чайки лениво дрались из-за рыбы.

Коля, покончив с пафосом, холодно сказал латиносам:

– Ну, что ж, поговорим.

Все усложняется

Педро и Хуан в лаконичной форме пояснили, что у них имеется кокаин самого лучшего качества и по самой низкой цене.

Николай слушал и размышлял. Стяжательство было, безусловно, одним из основных его качеств, но и осторожность была не на последнем месте.

– А почему, уважаемые, вы к нам обратились с вашим замечательным товаром? Ни на наркоманов, ни, тем более, миллионеров мы не похожи.

– Вы – русские.

– И что из того?!

– Всех русских интересует порошок.

– Весьма ответственное заявление. Мы подумаем. А пока давайте выпьем.

Официант принес бокалы, и потенциальные компаньоны подняли их.

– Чтобы, бл…дь, не последняя! – по-русски и неожиданно чисто сказал Педро.

– Ого! Ты это где так научился?

Педро запил свой тост и гордо произнес:

– С одним русским в Париже пили. Он и научил.

Николая обожгла догадка.

– А как его звали?

– Щенниа. Из Москвы.

– С усами это Женя был?

– Да. А вы его знаете?

– Нет, нет! – поспешил отрезать Колян и, как ни в чем не бывало, продолжил, – значит, договорились, завтра в 16.00 здесь же. Пока!

Когда местные ушли, Коля аж подпрыгнул от злости.

– Ну, ты, Славик, понял? Это же эти Педро и Хулио у сволочи арбатской мои деньги сперли!

– Какая нам сейчас разница? Все равно не отдадут.

– Сами заберем.

– Поосторожней, дядя. Не в Стране Советов. Тут на пику быстро посадят. Давай по обычной схеме «деньги-товар – деньги» действовать. Ее сам Карл Маркс одобрил.

– Кипит мой разум возмущенный! У них же мои деньги!

– Когда они твоими были, вот тогда и надо было следить.

Компаньоны пришли в гостиницу. В холле их уже поджидала вторая часть штатного расписания их криминального сообщества. Члены банды обнялись, а некоторые и поцеловались. Прошли в номер. Уставшие от длительного перелета Алоизыч и Саломея легли спать. Коля и Славик, чтобы не мешать отдыхать прибывшим, пошли на площадку, находящуюся возле гостиницы, что бы поиграть в гольф.

Этой немудреной забавой им предстояло заняться впервые. Но чтобы не ударить в грязь лицом перед остальной публикой, они не стали расспрашивать о принципах игры, а попросту стали играть по правилам более близкого им хоккея. Напышенные и гордые капиталистические акулы на отдыхе долго и с презрением наблюдали за забавами этих странных русских. В конечном счете, захваченные вихрем натуральных эмоций и пораженные красотой матов гордецы попросились в игру. Разделившись на две команды и определив призовой фонд, тропические хоккеисты бросились в бой.

Вечером этого же дня принимавший участие в матче мультимиллионер из Филадельфии мистер Джеймс Милкович позвонил своей жене. Захлебываясь и оплевывая трубку, он кричал, как здорово здесь отдыхается, и что фантомные головные боли уже прошли, и ему абсолютно наплевать на те две цистерны его нефти, которые сгорели от прямого попадания молнии.

Взмыленные, но довольные Николай и Славик зашли в номер.

Алоизыч по-прежнему спал. Саломеи не было. Как не было и ключа от ячейки гостиничного сейфа.

Взревев, как раненный лев, Николай бросился вниз. В хранилище его ждала пустая камера. В ней была записка. «Извините, мальчики, но вы эти деньги все равно бы прогуляли. А я храм построю. Или еще что-нибудь… Коля, мне с тобой было хорошо. Пока».

Коля ни жив, ни мертв поднялся в номер. Там из угла в угол ходили Славик и разбуженный Алоизович. Позвонили в аэропорт. За последние четыре часа было семь рейсов: один в Австралию, один в Африку, два в Колумбию, два в Европу и один в Северную Америку.

Славик, подавив нервную дрожь, спросил:

– Что будем делать, Коля?

– Ложимся спать. Завтра видно будет.

Самолет, шампанское и прободная язва

Утро не принесло спокойствия и не вернуло денег. Узники несчастливого острова сидели в номере и чего-то ждали.

Самое удивительное, что это «что-то» явилось. В дверь вежливо постучали. Славик открыл дверь. На пороге стояли Педро и Хуан.

– Мы договаривались встретиться позже, но обстоятельства изменились. Не могли бы мы провести сделку сейчас?

– У нас… – начал было Славик.

Но Коля сходу перебил его:

– Мы будем этому только рады, джентльмены. Единственная просьба. Мы хотели бы проверить товар. Это займет время, но избавит от многих формальностей.

Колумбийцы согласились с этим вполне законным требованием. Они оставили несколько пакетов с кокаином в номере и вышли в коридор.

Коля настоял, чтобы дали еще несколько пакетов с порошком.

– Для чистоты эксперимента, – сказал он, коварно улыбаясь.

Когда дверь за латиносами захлопнулась, Живцов радостно потер руки:

– Ну, вот и денежки! Ладно, хватит загорать в тропиках, валим в аэропорт!

Алоизыч в нерешительности спросил:

– Как это «валим»?

– Очень просто. Через окно.

– А… а заплатить?

– Им уже этот гад Евгений заплатил, причем моими деньгами.

Выпрыгнув из окна на широкий тент, а с него на землю, наркодельцы-мошенники поймали такси и помчались в аэропорт.

На московский рейс уже началась регистрация. Дрожащими руками сосчитали оставшиеся деньги. Хватает!

Когда самолет оторвался от такого прекрасного и такого переменчивого острова, Коля подозвал бортпроводницу и заказал шампанское.

– Мне лучше водки, – сказал Алоизыч.

– Приземленный вы человек! Хоть здесь, в воздухе, воспарите воображением и бросьте эту пролетарскую привычку – пить водку. Удачные сделки и счастливые разрешения проблем стоит обмывать шампанским, а не этой босяцкой водкой! Кстати, дружки вы мои, как будем «пудру» через границу тащить? На агнецов божьих мы, увы, не похожи, так что шмона нам не избежать.

– Ты все это затеял, ты и выход придумывай, – сказал Вячеслав.

– А я уже придумал. Вон видите ту красотку? – Коля перешел на шепот, – во время высадки подкинем ей пакеты в сумку. А после заберем.

– А если и ее проверят?

– Славик, ты становишься скучным.

– Я по делу.

– Хорошо, усложним комбинацию. Для этого нам потребуется Сергей Алоизович и его актерские способности.

– Это еще зачем? – насторожился тот.

– Необходимо будет сыграть роль, простую и частично тебе знакомую. При прохождении контроля сильно волнуйся, говори заикаясь, моргай глазами. Привлечешь внимание. Пока они будут тебя подробно обыскивать, наша девчушка и проскочит.

Друзья-контрабандисты, истратившие немало нервных клеток за отчетный день, в конечном счете, угомонились и крепко заснули.

Приземление в Шереметьево-2 прошло как по маслу: и железная птица не подкачала, и Славик удачно засунул пакеты в объемную сумку девушки. При прохождении различных осмотров Коля с ней успел не только познакомиться, но и подружиться. Звали ее Маша. Студентка. Ездила отдыхать. Все очень понравилось. По дому скучала. Жениха нет. Эти и многие другие сведения она успела сообщить Николаю.

Алоизыч, действуя в соответствии с инструкцией, так выпучил на таможенника глаза, что тут же был отделен от остальных и заведен в отдельную кабинку. Что там с ним произошло, он рассказывал очень неохотно, да и то только в пьяном виде. Отвлекающему на себя огонь вражеских батарей и не может быть легко. Это Алоизыч понял, когда его заставили глотать зонд. Процедуру производил врач. Наркотиков у него в желудке не обнаружили. Зато нашли прободную язву.

Позже Николай саркастически спрашивал:

– А геморроя у тебя не нашли?

– Геморроя – нет. А вот трещину нашли. Хотя чему там трескаться-то?

Пока Алоизыч принимал страдания, как Христос на кресте, Коля, Маша и Славик успешно преодолели все преграды на пути к Родине. Выходя из здания аэропорта, Николай подал знак Вячеславу, что пора бы взять у девушки не принадлежащий ей порошок. Маша, не замечая движений молодых людей, сказала:

– Меня папа встречает. Хотите, мы вас до города подвезем?

– А кто у нас папа? – спросил Николай.

Отвечать Маше не понадобилось. Из большой черной машины с мигалкой вышел генерал-майор милиции, подошел и обнял свою дочь.

Пока близкие родственники показывали свою любовь друг к другу, контрабандисты попытались скрыться.

Но Маша их остановила.

– Папа, познакомься. Это – Николай и Славик. Тоже отдыхали на Сан – Антонио. Помогли мне вещи нести.

– Спасибо вам, молодежь, что за дочкой поухаживали.

– Не за что. До свидания. Мы пойдем, – убитым голосом проговорил Николай.

Маша пристально посмотрела на отца и толкнула его локтем. Тот сообразил быстро.

– Никаких «до свиданья»! Садитесь в машину. Довезем вас до места.

Виктор Степанович

Виктор Степанович, финансово присутствующий в экспедиции Николая Николаевича Живцова, продолжал проживать в городе-герое Москве, не подозревая, что судьба занесла его подопечного уже на другой континент. В данный момент он сидел на балконе и курил сигарету. Это невинное занятие он сочетал с созерцанием постановки уличного народного театра: внизу, возле гастронома, две банды улаживали, как могли, свои пограничные конфликты. До вооруженного противостояния еще дело не дошло и находящимся в отдалении прохожим могло показаться, что это формируется колонна спортсменов-медалистов для участия в праздничной демонстрации.

Мирным разговор был недолго. Кто-то не уследил за базаром, и наступило время картечи. Выстрелы, звуком напоминающие удары кнута, косили менее ловких. Рэкетиры, рассыпавшись по небольшому парку, так ловко прятались за деревьями и железной оградой, что это мешало окончательно решить вопрос о влиянии. Подъехавшие машины милиции и «Скорой помощи» стояли в стороне и ожидали завершения разборки.

Извивающаяся в тридцати метрах от жарко спорящих качков очередь за спиртом «Роял» жила своей жизнью и влиянию инцидента не подвергалась – разборки уже давно стали составной частью напряженного ритма жизни столицы.

Жаждущие подпортить свой организм заморской гадостью, чтобы скоротать время, спорили о политике. Высокий вислоухий субъект дребезжащим голосом доказывал, что «он где-то читал», будто бы в Россию, в качестве гуманитарной помощи, США пришлет опытного, всесторонне подготовленного, президента, который выведет страну из кризиса и спасет всех граждан от голодной смерти. Мнения, как им и положено, разделились. Рыжая женщина в выцветшем плаще и с карликовой болонкой на руках кричала:

– У нас и самих такого добра навалом! Пусть лучше собачьих кормов пришлют. Совершенно невозможно достать.

– Вы вначале людей накормите! – возмущался рано поседевший детина с огромным животом и мясистым носом.

– И напоите… – тихо вставил свои «пять копеек» потомственный алкаш Гаврилыч.

На крыльцо, как поп на амвон, вышел продавец торговой точки. Дискуссия мгновенно свернулась.

– Будете кричать, прекращу торговлю!

Очередь виновато потупила глаза и, забыв разногласия, сомкнула ряды.

Виктор Степанович зевнул, затушил сигарету и, войдя в комнату, приступил к одеванию. Туалет был его весьма странен. Точнее, он был нелогичен для конца 20 века, а вот в начале того же века был бы вполне даже подходящим.

Когда он осчастливил своим появлением двор, на нем были брюки галифе, заправленные в яловые сапоги и гимнастерка с ромбиками в петлицах. Сверху – видавшая виды шинель нараспашку. На боку позвякивала сабля, на голове – красноармейский шлем.

Жители дома нисколько не удивились столь странному маскараду. Все знали, что он работает на Старом Арбате «Буденным», легендарным командармом. Некоторое портретное сходство, дополненное шикарными накладными усами, давало возможность Виктору Степановичу вытягивать немалые деньги из иностранцев, разрешая им себя фотографировать.

Проходя мимо очереди, Виктор Степанович остановился и спросил:

– Что дают, граждане?

Очередь обернулась разом и, слегка удивившись, выдохнула, подводя итог прерванной дискуссии:

– Вот кого надо в президенты!

Тот, смущенно пошевелив усами, от выдвижения отказался и сел в трамвай.

Вибрируя в кресле общественного транспорта, Виктор Степанович, чтобы убить время, закрыл глаза и принялся мечтать.

Его фантазии начинались с того момента, когда вернувшийся из Африки (как он наивно полагал) Николай отдавал ему его законную долю после реализации алмазов. Воображение рисовало загородную поездку на микроавтобусе с молодыми пышущими здоровьем девицами в количестве не менее четырех. На их гладких коленках покоятся лукошки со снедью, в мини-холодильнике остывают полдюжины бутылок водки «Распутин». Вдруг вместо Подмосковья он оказывается на круизном лайнере. Стоя в просторном салоне, он ведет светскую беседу с немолодой, но очень элегантной дамой. Извинившись, он оставляет ее и, войдя в соседнее помещение, оказывается… на скачущим во весь опор взмыленном жеребце. Он гонится за умопомрачительной красоткой в длинной «амазонке» и черном котелке… Картинки меняются очень быстро, теребя уставшую душу Виктора Степановича…Вот он входит в тронный зал и ожидает аудиенции августейшего монарха…

– Эй, Буденный, выходить будешь?

Неохотно расставшись с заманчивыми фантомами, Виктор Степанович подбоченился и пошел сшибать доллары у заморских ротозеев.

Спасение кокаина

Федор Феликсович, отец студентки Маши, усадил вяло сопротивлявшихся Колю и Славика в машину. Сумку девушки положили в багажник. Увидев это, друзья погрустнели еще больше.

– Как Москва? Больше французы не нападали? – повздыхав, завел непринужденную беседу Николай.

– Давненько вы, получается, в столице не бывали. Где довелось попутешествовать? – спросил в свою очередь милицейский генерал.

– В основном, в тропиках, – хмуро ответил Славик.

Черная «Волга» на бешенной скорости летела в Москву. Маша дремала на заднем сидении, а Коля и Славик перекидывались фразами с Федором Федоровичем. Шофер чему-то своему улыбался и жал на газ.

– Чем в свободное от разъездов время занимаетесь, молодежь?

– Если без протокола, чисто между нами, то наркотики и алмазы контрабандой возим, – зло сказал Славик. Неудачи последнего времени здорово вывели его из себя.

– Ха-ха-ха! Ну и как, много заработали?

– Мало.

– А чего ж так?

– Человек в форме стал на пути, – грустно сказал Коля.

Федор Феликсович, думая, что с ним шутят, весело смеялся. Не до юмора было отчаянным наркокурьерам – могло так случиться, что они не только останутся ни с чем, но и срок приличный отхватят.

Славик, сидевший сзади и хмуро слушавший бестолковую беседу Коли и генерала, вдруг увидел маленькие ножницы, лежащие в коробке между водительским и пассажирским сидениями. Он незаметно их взял и передал Николаю. Тот все понял без слов.

На ближайшем светофоре Славик нагнулся вперед и начал о чем то расспрашивать шофера. Коля тихо приоткрыл дверь и со всей силы вогнал ножницы в заднее колесо. После этого закрыл дверь и отдал инструмент Славику, который так же незаметно положил ножницы на место.

Через пару минут машину сильно занесло. Водитель остановил ее на обочине и вышел посмотреть, что случилось. Слегка поматерившись, он открыл багажник и достал запаску. Схватка за кокаин вступила в решающую стадию. Пока шофер возился с колесом, Коля вышел из «Волги», якобы для того, чтобы размять затекшие ноги. Беззаботно насвистывая, он обошел автомобиль и, оказавшись возле открытого багажника, ловко вскрыл сумку и переправил пакеты с наркотиками себе за пазуху. Потяжелевший, но весьма довольный, он плюхнулся на заднее сидение и показал Славику большой палец.

Водитель закончил работу, вытер ветошью руки, и компания продолжила свой путь.

Через полчаса повеселевшие друзья покинули автомобиль, попрощавшись с Федором Феликсовичем и заспанной Машей. Войдя в подъезд, они громко крикнули «Ура!» и пошли будить Виктора Степановича.

Тот их появлению очень обрадовался. В квартире сразу все ожило и пришло в движение. Хозяин суетился на кухне с чайником, Коля оккупировал ванную комнату, а Славик прятал за шкаф наркотики и в полглаза смотрел телевизор.

Позже явился Алоизыч. Он был грустен. Новые знания о своем здоровье, полученные на таможне, явно расстроили его.

– Ничего, Серега, не грусти. Будут деньги, будет и здоровье, – подбодрил его Славик.

А Виктор Степанович растерянно думал о метаморфозах природы, в частности о том, как алмазы превращаются в кокаин.

Наркобарон

Порошок, чудом уцелевший на лихих поворотах сюжета, требовал реализации.

– Проше простого, – сказал Виктор Степанович, – у меня знакомый наркобарон есть.

– Я тебя умоляю, Степаныч! Откуда у тебя такие связи? – не поверил Николай.

– Я его еще по комсомолу знаю.

– Ого! Интересные факты открываются! Вот если бы журналюги пронюхали. «Бывший молодежный вожак травит тинэйджеров наркотиками!» «Раньше цыгане были комсомольцами, теперь они – наркодилеры!»

– И вовсе он не цыган. Вернее, не был цыганом раньше. Отвечал в ЦК ВЛКСМ за Продовольственную программу. Потом, после перестройки, покрасил волосы в черный цвет, загорел в солярии, вставил серьгу в ухо и пошел в цыганские наркобароны.

– А живет где? В кибитке, с табором?

– Узко мыслишь, Николай. В благоустроенной пятикомнатной квартире. Может себе позволить.

– Охрана есть?

– А зачем ему она? С милицией он дружит, бандитам платит.

– Тогда веди к нему, дядя. Будем порошок на деньги менять.

Если бы жизнь не подтолкнула Николая к сомнительным аферам, и он не стал бы мошенником, то, возможно, из него вышел бы неплохой дирижер сводного оркестра – командовать людьми он любил и умел.

Квартира наркобарона находилась на другом конце столицы и ехать решили на такси. Виктор Степанович от визита отказался, ограничившись лишь сообщением адреса.

– А если он нас не впустит? – засомневался Николай.

– У него там домофон. Скажите ему, что принесли товар, сумму, которую хотите за него, и он сам спустится.

– И откуда ты, Степаныч, все это знаешь? – удивился Николай.

Тот скромно промолчал.

С трудом найдя нужный подъезд, Коля и Славик обсудили спонтанно возникший план. Когда стратегия и тактика приобрели законченный смысл, Николай нажал кнопку домофона.

Динамик так долго молчал, что друзья успели усомниться в правильности не только адреса, но и своих действий.

Но все же в микрофоне что-то крякнуло, потом треснуло, затем противно запищал зуммер и наконец-то послышался голос:

– Говорите, вас слушают.

– Есть отличный порошок. Хотелось бы обменять на хрустящие. Лучше, конечно, на грины.

– Рекомендации есть?

– Сколько угодно.

– Сумма?

– Пятьдесят тонн.

– Ждите, я спущусь.

Ожидать пришлось долго. Уже и первые сумерки легкой вуалью накрыли двор, и работный люд потянулся домой со своих в конец обанкроченных фабрик, а наркобарон все не появлялся.

Коля, вначале переминавшийся с ноги на ногу от нетерпения, под конец уже гарцевал по двору, как необъезженный мустанг.

В конце концов, он не выдержал и забежал в подъезд вместе с очередным входившим жильцом.

– Я к маме, кефиру передать, – сообщил он подозрительно смотревшему на него гражданину и зачем-то похлопал по карману.

Возле лифта многое прояснилось. Оказалось, что полтора часа назад выключили свет, и в кабине остался человек. Когда дали электричество, лифт продолжал стоять. У Коли не было сомнений, что застрявший и есть липовый цыганский барон.

Решение упало на Колю сразу же. Он побежал на пятый этаж, туда, где, собственно, кабина и остановилась.

Там с помощью цепких пальцев он, насколько это было возможно, раздвинул створки двери и увидел в щель весьма колоритного типа.

Тип, узрев луч света, а затем и Колю, очень обрадовался, словно Живцов был вовсе не Живцов, а Христос– спаситель.

– Гражданин, помогите мне. Я вас хорошо отблагодарю.

– Грамоту что ли выпишешь? Нет, отец родной, мне эти атрибуты прошлого ни к чему. Я по другому вопросу. Ждал вас у подъезда два часа и вот.

– Так это вы с товаром?

– Кто же еще? Кроме нас тут никого нет. И, видите ли, я очень спешу. Нужно успеть на вокзал, пока танки не перекрыли Садовое кольцо. Так что давайте совершим сделку, пока нет посторонних. Вот товар. Покажите деньги.

Лже-цыган опрометчиво достал наличность и был тут же наказан. Неуловимым движением (тут, как нельзя больше, пригодилась боксерская практика) Николай просунул в щель руку и выхватил деньги у драгдиллера. Все произошло так неожиданно и быстро, что чавел некоторое время еще ощущал небольшую тяжесть на ладони, как будто деньги продолжали оставаться в руке. Створки двери захлопнулись, а с ними и надежда на то, что все это был не сон.

Коля же водопадом скатился по лестнице и выскочил на улицу. Там он подхватил Славика, и они скрылись в темноте ближайшего сквера.

Партия НПЛР

Человек, застигнутый на своем жизненном пути ураганом перемен, землетрясеньем революции и наводненьем свершений резко меняется и внешне, и внутренне.

Он теряет свои привычки, перестает регулярно питаться, забывает друзей, не навещает подруг. Те вещи, о которых он никогда не задумывался, вдруг оказываются для него сверхважными. Его начинает интересовать, что сказал на съезде доселе неизвестный Даргай или, допустим, Цинель. Он начинает постигать законодательство Занзибара и Политэкономию. Самиздат, от которого он раньше с презрением отворачивался, теперь стал его Библией. Из-за бесконечных споров его голос из бархатного делается хриплым. Он уже давно забросил свою работу в НИИ, поскольку «есть дела поважнее». Он ходит на все митинги и ревниво смотрит на тех, кто кричит лозунги громче него. Он ругает всех и вся, но не платит за проезд в трамвае. Он поносит мэра и «всю его шайку», но обертку от мороженного кидает не в урну, а где удобно. Он грубит издерганной жене и кричит, что «она ничего не понимает!», но кормить семью ему уже некогда.

Сорвавшись с тормозов хоть какой-то идеологии, страна полетела в пропасть, а люди с пеной у рта доказывают друг другу, что «сейчас главное свобода, а там посмотрим».

Леопольд Львович Рассохин в недавние социалистические времена был секретарем парткома механического завода. Когда перестройка переломила хребет негибкой Коммунистической партии и стало очевидно, что пути назад уже нет, он с необыкновенной легкостью поменял свою политическую ориентацию на прямо противоположную. Теперь он взахлеб критиковал кровопийцев-коммунистов и тоталитарный «совок». Вволю напрыгавшись на трупе своего бывшего хозяина – КПСС, он, разрываемый на части высвободившейся энергией, пометался пару лет и наконец-то понял, что он, собственно говоря, хочет. А хотелось ему создать свою партию. Партию новую, свободную, ни с кем не вступающую в унии и союзы, идущую своим независимым курсом.

Единомышленников найти в достаточном количестве сразу не удалось и пришлось опираться на самых близких. Всего партия состояла из 12 человек, включая самого Рассохина, пожизненного председателя и неизменного лидера. Так же в членах состояли: его жена Ольга Викторовна, сын Олег шестнадцати лет, кумовья Галя и Альберт Сидоровы, продавщица Люся – любовница Леопольда Львовича, сосед Васильевич («А вдруг что и получится, стану тогда губернатором где-нибудь!»), двоюродный брат Ольги Викторовны Андрей, вечный студент и демагог, семейная пара из нижней квартиры, которую Рассохины регулярно заливали и дядя с тетей председателя партии («Левушку жалко, он так старается!»).

Квартира лидера НПЛР (Новая партия Леопольда Рассохина) напоминала читальный зал библиотеки после урагана. Везде валялись книги, брошюры, журналы и газеты. К стене кнопками была прикреплена не дописанная программа партии. На стеллаже в пыли, придавленные бюстиком Ленина со сколотым носом, лежали листки с протоколами партийных собраний. В углу, свернутые в трубочки, стояли плакаты с призывами голосовать на выборах за НПЛР.

Застать в штаб-квартире председателя партии было крайне сложно. Для него всегда находились дела вне дома. То он, подхваченный волной повстанцев, штурмовал Белый дом. Или наблюдал с безопасного расстояния за обстрелом Останкино. Или на Красной площади приставал к иностранцам со своими речами. Ходил он также на съезды других партий. Но терпения слушать других ораторов ему надолго не хватало. Он вскакивал с места и кричал:

– Все это неправда! Вы – пособник реставрации большевизма! – и злобно гримасничая, иронически добавлял, – Сколько вам заплатили ваши красные хозяева?

Редко когда дело не заканчивалось побоями.

Вечером Леопольд Львович, уставший от беготни и травм различной степени тяжести, возвращался домой, где его уже ждали верные члены его партии. Вот тут и наступал его сладостный час! Теперь он мог упоительно и во всех красках рассказывать о своих подвигах во имя демократии, совершенных за истекший день. НПЛРовцы слушали своего вождя и тихо радовались, что ими руководит такой великий человек…

Коля и Славик, после удачного визита к наркобарону, возвращались на метро домой. Ехать было далеко и Коля подсел к симпатичной блондинке.

– На метро едете? – спросил Николай, желая вопросом сильно облегчить девушке ответ.

Та, несмотря на цвет волос, сразу поняла, что ее кадрят. Она томно улыбнулась, слегка закатила глаза и промолвила: «Да!» Сказала она это короткое слово таким тоном, что можно было понять: согласна она на все.

Колю такой поворот не мог не обрадовать. Он еще ближе подвинулся к белокурой, взял ее за руку и зашептал на ушко жаркую околесицу.

Славик скучал. Чтобы хоть как-то развлечься, он вынул недавно свалившиеся на них деньги, которые ему дал Николай на хранение и принялся их пересчитывать.

Это его невинное занятие приметил солидный мужчина с пухлой папкой под мышкой. Славик закончил подсчет и спрятал купюры во внутренний карман.

Мужчина, наблюдавший за ним, встал со своего места и присел рядом со Славиком. Это был Леопольд Львович Рассохин, едущий на очередное партсобрание. Он слегка дотронулся до Вячеслава указательным пальцем и спросил:

– Позволите ли, молодой человек, обратиться к вам с просьбой выслушать меня?

– Если насчет подаяний, то свободных денег нет.

– Что вы? Какие подаяния? Я обращаюсь к вам от имени НПЛР, ведущей партии свободной России!

Рассохин облизал губы и громко заговорил:

– Нависли над Родиной грозные тучи невзгод! Экономика – в параличе, народ – в нищете. Зреет бунт! Беспощадным он будет! Только здоровые политические силы смогут предотвратить его и консолидировать Россию. Огромная страна, неисчерпаемые ресурсы, а граждане бедствуют. Все рушится! Культура уничтожается, заводы простаивают, продовольствия не хватает, общество на грани гражданской войны. С кем идти? С коммунистами, которые десятилетиями уничтожали свой народ? Или с демократами, которые подвели страну к пропасти? Будущее только с нашей партией, с НПЛР! Только мы знаем, как вывести страну из кризиса, как сделать ее вновь мощной державой, уважаемой во всем мире. Мы приведем народ к благоденствию, сделаем каждого счастливым!

Славик внимательно слушал оратора. Тот все больше входил в раж:

– Но сейчас нам нужна поддержка граждан. В тот момент, когда мы вступили в смертельный бой с гидрой партократии, мы, как никогда, нуждаемся в помощи народа. Все – и олигархи, и бомжи – вносят свой вклад в борьбу за светлое будущее. Вот вы, гражданин, хотите жить счастливо?

Славик не стал отрицать очевидного факта. Оратор, подбодренный его кивком, перешел в практическую плоскость:

– В данный момент НПЛР остро нуждается в наглядной агитации. Помогите партии, осуществите финансовую поддержку.

Славик, сбитый с толку жаркими речами Леопольда Львовича, достал деньги и отдал их партийному вожаку.

Спасло друзей и их деньги то, что Николай, устав от тупости блондинки, оставил ее и подошел к Славику как раз в момент передачи денег. Словно голодный на борщ, он бросился на партийного и, заломив ему руки, выхватил деньги. Славик, отойдя от гипноза, стал ему помогать.

Орфей, Шаляпин и Николай Живцов

После удачной операции по изъятию наличных денег у наркобарона и спасения их от грязных лап Леопольда Львовича финансовое положение неспокойной троицы можно было назвать устойчивым. Но Николаю хотелось большего.

– Пока стальная рука государственной машины не схватила за горло простого гражданина, надо грести деньги, причем не только лопатой, а, если понадобиться, то и бульдозером, – говорил он.

Славик частично разделял мнение товарища, Сергей Алоизович был в оппозиции – ему хотелось покоя и пенсионных выплат. На попытки вовлечь его в очередное дело он кричал:

– В чем мы хорошо разбираемся? Ну, скажите мне, в чем? Вот! Молчите! А если так, то нас кинут все, к кому мы придем с нашими деньгами. Они ведь тему знают, а мы в ней лохи.

– Я вас умоляю! Сергей Алоизович! Кто сейчас в чем разбирается? Страна только-только стала на капиталистический путь. Все еще полные бараны. И сейчас самый момент для нас, потом поздно будет.

Однако, победить застарелый пессимизм Алоизыча не удалось и он был послан, от греха подальше, на поиски пропавшей с их деньгами Саломеи.

– Говорят, ее видели в Сибирске. Поезжай туда, поговори с людьми. Наведи справки. Как только найдешь ее, сообщи нам. Мы выедем немедленно.

Проводив Алоизыча, Коля и Славик приступили к обсуждению плана увеличения денежной массы.

– Деньги надо брать сразу, как подъемный кран плиту перекрытия, – горячился Николай.

– Может, лучше пару ларьков купим. Все-таки верная копейка будет.

– Какие ларьки?! Ты че, Славик? Мы погрязнем в этой мелочной торговле надолго, если не навсегда!

– Хорошо, что ты предлагаешь?

– Шоу-бизнес.

– Что?!!

– Заплатим стоящему продюсеру определенную сумму, он сделает нам раскрутку. И поедем по стране купюры денежные собирать. Ни клят, ни мят, тебе платят и еще и боготворят за это.

– А что мы делать будем в этом шоу-бизнесе?

– Какая разница! Ты петь умеешь? Нет? Ну, тогда я буду петь, а ты будешь моим администратором.

– Коля, это ты вот сейчас все серьезно?

Николай, вместо ответа, довольно громко запел:

– Белая ч-эремуха! Первая любовь!

Подавляющее большинство людей пело, поет или будет петь. Песня и музыка всегда сопровождали человечество в его нелегком пути сквозь века. Они были рядом, когда народы заселяли необъятные просторы Земли, строили жилища, защищались от набегов варваров и других диких племен, которые так же, в свою очередь, не чужды были вокалу. В средние века музыка и пение заняли еще большее место в жизни человека. С их помощью объяснялись в любви, ненавидели, подчеркивали социальные неравенства, поднимали боевой дух воинов, возвышали королевскую власть, задумывались о тайнах бытия и веселились на праздниках.

Музыка будоражила умы ученых и подталкивала их на великие открытия, художники и скульпторы, вдохновленные сладостными звуками, совершенствовали свои творения. Певцы и музыканты становились все более значимыми членами общества. Их восхваляли, им поклонялись.

Во времена социализма в России эстрада, хотя и имела огромнейшую аудиторию, была скована по рукам и ногам и была вынуждена вести двойную жизнь. Сотни кураторов следили за тем, чтобы сатирические куплеты были идеологически выдержанными, и прическа любимой народом певицы соответствовала представлениям об облике строительницы социализма. Однако, несмотря на все кордоны, живое слово долетало до народа. И хриплый голос Высоцкого с бобинных магнитофонов звал к мысли и анализу действительности. И бардовские фестивали открывали новые имена. Александр Новиков, Виктор Цой, Александр Розенбаум и немногие другие сделали песню вполне осязаемым оружием в борьбе с диктатурой.

После провала социализма, эстраду назвали шоу-бизнесом, и с ней стало твориться черт знает что! Пошлость и ложь так поперли на освободившееся место, что даже стало жутко за духовное здоровье нации. Все эти «Миражи» и «Ласковые маи» вызвали настоящую истерию в стране, хотя ничего из себя не представляли. Совсем ничего. Потом стало еще хуже. «Сектор газа», «Дюна», Шнуров – закрепили приход дикого шоу-бизнеса в Россию. Для большей пошлости подоспели Борис Моисеев, Пенкин и Шура. Видимо, все это было оправдано – в 90-х у русского народа не было страны, не было и эстрады.

Эстрады не было, но было поле деятельности для ловких и беспринципных людей. Для них открылись широчайшие горизонты. Осваивать деньги наивных граждан, только-только почувствовавших себя свободными, можно было, казалось, до бесконечности. Талант в шоу-бизнесе не играл никакой роли, нужен был нахрап и отсутствие моральных устоев.

Коля и Славик зашли в студию звукозаписи и обратились к первому же попавшемуся им человеку.

– Простите, уважаемый, мы хотели бы в шоу-бизнесе поучаствовать.

Уважаемый остановился, внимательно посмотрел на них и, не справившись с мукой внезапного интереса, спросил:

– В качестве кого?

– Петь могу, – гордо изрек Николай.

– Что именно?

– Шансон мне ближе.

– Неплохо, неплохо. Только ведь сейчас без денег никуда. Тем более в шоу-бизнесе.

– Понимаем. Средства имеются.

– Что ж, раз так… Твердо решили петь о бандитской жизни и блатной романтике?

– Голос подходит, – сказал с неестественной хрипотцой Николай.

– Знаете что, приходите завтра к 10.00 на прослушивание. Да, и деньги захватите.

– Сколько?

– Чем больше, тем лучше.

На следующий день Николай спел пару песен в какой-то грязной и душной будке. «Уважаемый», который представился как Варфоломей Ганнибалович Иголкин, взял деньги и сказал, что остальное сделает сам. Обещал через неделю выпустить кассеты, а через месяц организовать туры по стране.

Однако, недоброе предчувствие посетило друзей гораздо раньше. Через три дня они пришли в студию звукозаписи, где их ожидал неприятный сюрприз.

– Варфоломей Ганнибалович? Никогда о таком не слышал. Песни записывали? Может, вы что-то путаете? Здесь областной метеоцентр, – взъерошенный человек с кипой бумаг не смог больше уделить внимания Коле и Славику и убежал по своим прогнозным делам.

– Ну что, напелся?! – хмуро спросил Славик.

– Никогда в России не ценили таланты, – примирительно ответил Николай.

Кокс

Деньги ушли безвозвратно, но остался кокаин. После кидняка наркобарона, решено было немного обождать с реализацией. Виктору Степановичу, случайно нашедшему пакеты с белым порошком, Коля пояснил, чтобы тот отвязался:

– Отрава для тараканов.

– А зачем столько много?

– Так и тараканов не мало!

Получив разъяснения, Виктор Степанович крепко задумался – тараканов он не любил.

Чтобы хоть как-то отвлечься от вечной погони за звонкой монетой, Коля и Славик решили прогуляться по широким проспектам славной столицы.

Общественный транспорт доставил их на улицу Тверскую, бывшую улицу Горького. Дальше пошли пешком.

– Куда мы идем, Коля? – спросил Славик.

– Ноги размять, впечатлений новых приобрести, – не совсем уверенно ответил Николай.

Новые впечатления не заставили себя долго ждать.

Вдоль дороги стояли ярко разукрашенные украинские девушки. Они одновременно наглыми и перепуганными глазами смотрели на проходящих мимо мужчин. Перекаченные хлопцы сбивали их в отары, как чабаны овец. Рядом останавливались шикарные автомобили, выхватывали наиболее приглянувшихся и тут же увозили их в даль.

Возле серых неприветливых зданий жались мелочные торговцы и несмело предлагали свой глупый товар. В толпе шныряли щипачи, выискивали жертв, делали свое черное дело и, если требовалось, ловко уходили от преследования.

Дальше, на Пушкинской площади, проходил какой-то митинг. Краснолицый, то ли от похмелья, то ли от ветра, высокий гражданин выдавливал из себя невыразительные речи. Тезисы были настолько запутаны, что ее можно было истолковывать и как коммунистическую пропаганду, и как буржуазную агитацию. Вокруг на бордюрах сидели панки. Они лениво переговаривались друг с другом и с презрением поглядывали на толпу. Но их нирвана в скором времени должна была подойти к концу – с востока приближалось войско угрюмых «люберов».

Славик подошел к рекламному щиту. Афиш и анонсов не было.

– Скучно жить стало. Кино не снимают, театры в агонии. Цирк и тот помер, – грустил Славик.

– Ну, ты даешь! Какое кино? Ты посмотри, что на улицах делается! Куда там тому цирку! К тому же и билеты покупать не надо.

Действительно зрелище на открытом воздухе вступило в свою решающую стадию.

Авангард «люберов» уже смял первых панков. Те трусливо возмущались и жалобно трясли своими «ирокезами». Жидкая кучка милиционеров на углу скрестила руки на груди и с интересом наблюдала за происходящим, и не думая даже вмешиваться.

Оратору не дали закончить речь, стащили с возвышения и начали его не то качать, не то бить.

За проститутками подъехал «Икарус» и забрал всех, включая сутенеров.

Дойдя до Белорусского вокзала, друзья сели на метро и поехали домой. Прогулкой они остались довольны.

Вернувшись домой, Коля и Славик обнаружили забавную картину. На старом, основательно затоптанном ковре валялись Виктор Степанович и тараканы. Причем дядя пытался просунуть руку в пол и при этом он дико хохотал. «Прусаки» сбились в стаю и так же вели себя необычно. Часть из них бродила по кругу. Другие лежали на спинах и перебирали в воздухе лапками, словно катались на невидимых маленьких велосипедах. Третьи упирались усами в ковер и усиленно скребли лапками, видимо, пытаясь вырыть нору в полу.

Причина столь фамильярного обращения с ковром хозяина и его «квартирантов» легко угадывалась после беглого осмотра жилплощади. Во всех углах был рассыпан белый порошок. Николай, мягко говоря, шокированный подобным отношением к ценному наркотику, схватил дядю за плечи и, хорошенько встряхнув, спросил:

– Ты это что, старый, белены объелся?!

Виктор Степанович, видимо, внутренне ассоциируя себя с тараканом, пошевелил воображаемыми усами, издал сложный трескучий звук, повергнувший друзей в трепет, и с несвойственной ему прытью скрылся под столом. Уже оттуда раздался его истерический смех. По всей видимости, он решил, что ловко провел охотившихся на него людей.

– Ты же сам ему сказал, что это отрава для тараканов. Вот он и употребил порошок в дело.

Громко матерясь, Коля принялся собирать кокаин изо всех углов. Дело это оказалось не простое. Славик, поклонник механизированного труда, решил использовать для этой цели пылесос. Работа пошла быстрее. Сюрприз ожидал друзей после сбора. Кокаин в мешке для мусора так перемешался с пылью, что стал серого цвета. Продать его в таком виде не представлялось возможным и его пришлось выкинуть в унитаз.

Виктора Степановича и тараканов отпустило только к вечеру.

Насекомые разбежались, а Виктор Степанович попал под яростные фразы Николая. Однако, крики, адресованные дяде, денег не добавляли и порошок не реанимировали, и Коля скоро бросил это бесполезное занятие.

– Теперь главное, чтобы он на это дело не подсел, – резюмировал итоги дня Славик.

Тараканы, после безумного дня, стали задумчивее, как будто что-то поняли в этой жизни. Когда их заставали люди ночью на кухне, они не разбегались по углам, а оставались на месте и дерзко смотрели в глаза. Теперь убивать их не поднимались тапки.

Алоизович

А что же сталось с Сергеем Алоизовичем? Доехал ли он в Сибирск в поисках Саломеи, которой в этом городе, честно говоря, никогда и не было, и вряд ли когда будет? Изменился ли его характер после того, как он узнал про прободную язву и трещину в прямой кишке?

Алоизыч был рад расставанию с Колей и Славиком. Помимо возрастных различий между ними был и глубокий ров несоответствия жизненных позиций. Да, Сергей Алоизович принимал участие в мошеннических операциях в составе криминальной группы. Да, он нарушал Уголовный кодекс и моральные нормы. Но все это он делал внутренне негодуя, осуждая и бичуя сам себя. Деньги были ему нужны, в отличие от Коли и Славика, не на разгульную жизнь, а только для того, чтобы обеспечить себя в старости, поскольку райсобес, в котором он исправно служил более 30 лет, не позаботился о нем, да и не мог этого сделать, учитывая новые реалии.

«Найду Саломею, сообщу пацанам и все, баста. Заберу свою долю и поеду к тетке в деревню. Буду кроликов разводить и в лес по грибы ходить», – сладко мечтал Алоизыч, кемаря на верхней полке плацкартного вагона, под мерный стук колес.

Город Сибирск, как ему и положено, встретил Алоизыча трескучими морозами и отсутствием мест в единственной гостинице. Командировочные были выданы скромные, поэтому в плане жилья он мог рассчитывать только на съемную комнату, но никак не на отдельную квартиру.

Жилье, в лице подслеповатой старушки, само нашло московского гостя на вокзале, где он, отчаявшись, решил заночевать. Цену за аренду хозяйка установила божескую, и он согласился.

Приехав на место, он распаковал чемодан, искупался и лег спать. Утром он приступил непосредственно к делу, приведшему его в этот глубоко провинциальный город. Начал он с расспроса старушки.

За окном свирепствовал мороз, а Алоизыч пил чай на кухне и слушал пожилую женщину.

Та, истосковавшись по слушателям, очень подробно стала излагать события своей жизни, с обилием деталей и ненужных подробностей. Квартирант поначалу пытался направить старушку в нужное ему русло, но он довольно скоро убедился в бесполезности этого.

Алоизычу очень хотелось прервать квартирную хозяйку и сказать ей, что она выжившая из ума дура, но портить отношения с самого начала не хотелось.

Выслушав всю эту ахинею, он надел пальто, обвязался шарфом, натянул шапку на самые брови и пошел в город.

С трудом найдя справочное бюро, заплатив согласно утвержденному тарифу и даже немного сверху, получил адреса трех проживающих в Сибирске Шароглазовых. Представительниц прекрасного пола с именем Саломея среди них не было.

– Пройдусь по этим адресам, а там посмотрим, – решил он и вышел на свежий воздух.

Непривычный к сильным морозам, он, поеживаясь и поминутно спотыкаясь на обледенелых тротуарах, побрел искать девушку, которой, как мы знаем, в городе не было.

Убеждая себя самого, что мороз не очень-то и сильный, и ртутный столбик имеет еще хоть какую-нибудь высоту, а не сжался сиротливо в самом низу термометра, он зашел в подъезд дома номер 16 по Новолыковской улице. Там какие-то люди суетились на площадке второго этажа. Сильно пахло бензином.

Увидев вошедшего, люди на некоторое время замерли, потом, опомнившись, продолжили свое дело, а двое дюжих молодцов подошли к Алоизовичу и угрюмо спросили:

– Чего надо?

– Мне бы… – начал было Сергей Алоизович.

Но ребята, исключая возможное сопротивление, взяли его под руки и вывели во двор. Там они его легонько подтолкнули в сторону центральной площади и напутствовали:

– Позже заходи. Через недельку.

Ничего не понимающий Алоизыч растерянно потер слегка подмерзший нос и осторожно двинулся в указанном ему направлении.

Пройдя с полсотни метров, он услышал позади себя неясный шум. Обернувшись, он увидел, как из окон только что оставленного им дома выскакивали языки пламени. Люди бегали вокруг здания и неестественно сильно горевали.

Даже не пытаясь проникнуть в тайну этого загадочного события, он пошел по второму адресу.

Не доходя квартала до искомого дома, он увидел его уже объятым огнем.

Тут уже стоило призадуматься. Что и не преминул сделать поисковик. Правда, думалось ему как-то невнятно и, в основном, образами.

Когда работа мысли совсем завела его в тупик, Алоизыч плюнул и пошел на съемную квартиру.

Бабка, обрадовавшись приходу постояльца, тут же обрушила на него свои бесконечные рассказы о бурной молодости, об ускоренных курсах радисток и рейдах в немецкий тыл.

Алоизыч не стал слушать военные истории, а пошел в свою комнату и прилег на диван.

– Чего ж она такого, эта Саломея, натворила, что все дома, где проживают Шароглазовы, сжигают? – рассуждал он вслух.

Бабушка грохотала на кухне посудой и мешала сосредоточиться.

«Посплю немного, может позже, что удумаю», – решил Алоизыч и забылся тревожным сном.

Но и после расставания с явью образ Саломеи не оставил его в покое.

То чудилось ему, что она заразила всех людей какой-то страшной болезнью, и теперь врачи санэпидемстанции сжигают все дома, где она когда-нибудь бывала. Вот поймали и Алоизыча и ведут на костер под предлогом того, что и он был с ней в контакте. Он кричит, что это бесчеловечно. Но палачи лишь твердят: «Во имя высшего блага».

Вспотев во сне, как молотобоец, он повернулся на другой бок, и сон пошел получше.

Теперь казалось ему, что какая-то чрезвычайная комиссия узнала о подлости Саломеи и пустила по ее следу роту солдат с огнеметами, чтобы даже память о ней выжечь из сознания людей.

Следующий сон напрямую не был связан с искомой им Шароглазовой, а повествовал о том, что в целях пропаганды нового для России способа захоронения, работники ритуальных услуг совершали кремацию прямо на дому.

Проснувшись разбитым и не отдохнувшим, Алоизыч пошел на кухню, где получил пару холодных котлет и несколько бабушкиных экскурсов в историю.

Пока квартирант жевал, хозяйка, закончив с личным, перешла к городским новостям:

– Конец года, опять город заполыхал.

– А как это связано? – Алоизыч тут же забыл про еду.

– Как, как. Так вот и связано. Дома у нас, сам видел, почти все деревянные. Понапропишут в них всех своих родственников и поджигают в конце года, чтоб на следующий новые квартиры в кирпичных домах получить.

«Боже, как все в жизни просто!» – радовался в душе Алоизыч, пораженный легкости разгадки тайны сегодняшних пожаров.

Пошатавшись с неделю по морозным улицам Сибирска, он, так и не найдя Саломею, вернулся в Москву. Коля на успех не рассчитывал изначально, поэтому Алоизыча не ругал.

Желтое братство

Утром фонтан идей забил у Николая Живцова тугой струей внезапного озаренья.

Славик, Алоизыч, вы только послушайте, что мне ниспослали демоны ночи в виде эфемерной идеи, называемой в просторечии «сном». Слушайте все! А где, кстати, Виктор Степанович, комендант нашего общежития и по совместительству герой гражданской войны?

– Уехал на Красную площадь принимать парад кавалерии. Это если судить по наряду, – ответил Славик.

– Для него же хуже! Значит мы не возьмем его в наше Желтое братство.

– Куда, куда?! – заволновался Алоизыч.

Коля, насколько это было возможно, свысока посмотрел на вопрошавшего и, слегка усмехнувшись, сказал:

– Поскольку люди вы темные, начну издалека. То смутное время, которое в настоящий момент переживает наша горячо любимая держава – лучший период для манипулирования сознанием неокрепших хоть в какой-нибудь вере граждан. Какой духовной пищей ты их будешь кормить, то из них и вырастет. Все предыдущие ценности растоптаны и сожжены в топке перестройки, идеалы – на свалке, веры нет! Образовались огромные пустоты в духовной жизни нации, и они требуют заполнения. Если дать людям что-то новое и удобоваримое, они пойдут за нами хоть на край света.

Коля перевел дыхание и посмотрел на компаньонов, внимательно ли они следят за ходом его мыслей. Оставшись довольным, он продолжил:

– Мы все пытаемся выдавить из ближнего лишние деньги с помощью различных способов, в основном, незаконных. Хотя обогатиться за счет других можно абсолютно легально.

– Не тяни, Коля. Слюна у нас уже давно выделилась. Рассказывай.

– Хорошо. Раскрываю карты. Я предлагаю создать секту. Условное название: «Желтое братство». Ну, как вам мыслишка? Правда, ничего?

Славик и Алоизыч не до конца прониклись замыслом собрата и потому молчали.

– Великие идеи крайне редко сразу овладевают сознанием масс. Я был к этому готов. Объясняю на примере. Алоизыч, подойди ко мне. Вот так. Ты у нас будешь сошедшим с небес посланником бога золота и наживы Цилидата. Или, допустим, Момона-зет. Ну, или еще как-нибудь назовем. Культ денег итак живет в людях, надо только высвободить в них это захватывающее чувство. Мы создадим молельные дома, придумаем свою атрибутику. Потом, когда контингент будет в достаточной степени обработан, откроем фабрики, на которых будет бесплатно работать наша паства. И таким образом мы придем к благоденствию и раю на Земле: на нас будут молиться, нас будут кормить. Причем, заметьте, добровольно!

Для освещения всех граней данного вопроса, на квартиру к Виктору Степановичу, настолько прочно вжившемуся в образ командарма-кавалериста, что часто вместо дома ночевавшему в Новочипецких казармах, был приглашен тенор Большого театра Зильдовский, бывший лектор общества «Знания».

Экс-лектор так внимательно рассмотрел комнаты, что поначалу подумалось, что он риэлтор. Когда будущие члены секты уселись на диван, он откашлялся и неожиданно затянул арию Ленского. Однако довольно быстро спохватился и, искоса глядя на удивленные лица слушателей, приступил к интересующему вопросу.

Говорил он долго, изредка пытаясь пропеть некоторые особо сложные моменты, но вовремя сдерживал себя. Думая, что перед ним единомышленники-атеисты, он построил свой доклад на резко отрицательном отношении к официальной церкви, не говоря уже о сектах и сектантстве. Но это дало обратный эффект – Славик и Алоизович уверились в силе Желтого братства, а Николай укрепился в вере.

Рассказывая о массовых самоубийствах членов сект, Зильдовский так ярко описывал эти ужасные сцены, что, казалось, он сам в них неоднократно участвовал.

Повествование о «городах счастья», которые скорее походили на колонии строгого режима, опять же понравились друзьям, поскольку подтвердили предположения Николая о бесплатном труде верующих. Идеологическая часть лекции получилась слегка смятой, потому, что была мало понятна слушателям и явно не вызвала интерес.

Рассказав под конец о структурах и организации сект, об использовании психологической зависимости, о конце Света и Страшном Суде, Зильдовский эффектно закончил свою речь сравнением России со странами Запада. С его слов выходило, что и тут мы напортачили. При этом у него было столько грусти в глазах, как у Ленского, когда его пристрелил Онегин.

Смущенно пряча в карман сто долларов, при прощании в коридоре, лектор сказал:

– Если интересует зарождение иудаизма, могу просветить.

– Нет, нет! На сегодня хватит. Атеизм сейчас, как никогда, прочен в наших умах. Прощайте. Успехов на сцене и в личной жизни, – Коля запер за лектором дверь и, хлопнув в ладоши, спросил:

– Ну, что, уважаемые жрецы, сделаем из денег культ?

Желтое солнце светило в окно и напоминало троим из многих жителей столицы, что их весьма скользкое дело требует продолжения.

Основные атрибуты были изготовлены быстро. Желтые балахоны с пришитыми к ним вырезанными из красной материи стилизованными под крест знаками доллара им изготовила за умеренную плату соседка Варвара Ивановна. Корону для Алоизыча сделали из цветного картона сами. Барабан и рупор приобрели на толкучке.

Предстояло действовать, но друзья, облаченные в столь странные одеяния, стояли в коридоре и не решались выйти на улицу. Бразилия, где карнавалы проходят часто, была далеко, а наш, не избалованный подобными зрелищами обыватель был весьма консервативен.

– Может лучше как-нибудь по-другому? Ну, там, через Интернет… – неуверенно начал Алоизыч.

– Вы посмотрите на этого мессию? – взревел так, как будто только этого и ждал, Николай, – Момона проповедует по всемирной паутине! Вы еще объявление в газету дайте: «Ищу девственную паству. С коммунистическим прошлым, просьба, не предлагать». Так что ли? Нет уж вы, Сергей Алоизович, коль уж взялись сеять в народе зерна разума и любви, к деньгам, разумеется, то, будьте так добры, быть готовым к подвигу во имя идеалов.

Алоизыч, получив выволочку, сник и погрустнел: он понял, что роли посланника божьего ему не избежать.

– Так, теперь ты, Славик. Твоя роль проста – бей в барабан и смотри на небо. И, главное, не перепутай. Самое тяжелое, как всегда, буду делать я. Звуками там-тама и алчущим, как у Алоизыча, взглядом не заманить народ в лоно нашей секты, – Коля критически осмотрел своих собратьев и продолжил, – Только сладкоголосая сирена способна склонить чашу весов во время битвы за людские души в нашу сторону.

Москвичей, спешащих в час пик по своим делам, весьма порадовала картина «Три богатыря» в современной инсценировке. Возле станции метро «Академическая» стояли трое, похожих на инопланетян, человек и совершали какие-то ритуальные действия. «Илья Муромец» с увлечением вещал с помощью рупора что-то возвышенное, «Добрыня Никитич», не жалея ладоней, бил в барабан, «Алеша Попович» застенчиво смотрел прямо перед собой и часто икал.

Жители Москвы и гости столицы своим смехом и улыбками отдавали должное новаторскому шоу, но не задерживались и проносились мимо. Лишь древние старушки подходили к стоящему справа «Алеше Поповичу», кланялись и целовали ему руку, которую он брезгливо отдергивал.

Через полчаса друзья так увлеклись, что Коля стал рассказывать вместо проповедей анекдоты, Алоизыч – приставать к молоденьким девушкам, а Славик начал выстукивать попурри из песен полузабытой группы «Бони М». Но тут возникла неожиданная загвоздка. К ним подошла довольно значительная группа кришнаитов. Не в пример обыкновению они были хмуры и агрессивно настроены. Радоваться у них не было причин – конкурентов они не любили.

Две секты, проповедующие любовь, братство и терпимость, не сговариваясь, вступили в конфликт с применением грубой физической силы. Желтому братству очень помог и барабан, и рупор. И хотя численное преимущество было не на их стороне, «три богатыря» используя навыки рукопашного боя, так отделали бритых оппонентов, что те спешно бежали с поля боя, позабыв свои священные барабаны.

Но эта победа могла пройти только по подразделению Пирровых, поскольку члены Желтого братства, не успев вкусить сладкие плоды успеха, тут же оказались в лапах бездуховных сотрудников милиции.

– Эх вы, бюджетники! Кому, как ни вам, поклоняться Мом-моне! Вступайте в Желтое братство! – кричал на них Николай, когда его засовывали в «бобик».

В отделении составили протокол и содрали штраф за несанкционированный митинг и хулиганство и продержали до утра.

На следующий день дежурный офицер, провожая на выход временно задержанных, изрек:

– Лучше стиральный порошок рекламируйте. И спокойней, и прибыльней.

Пожертвования

Выйдя из участка, карнавальная троица направилась домой. После ночи в камере с вонючими бомжами и оплаты немалого штрафа слать хвалу высшим эфемерным созданиям расхотелось напрочь.

Переодевшись в цивильное, неугомонный Николай вышел в город. Славик с Виктором Степановичем приступили к питию водки. Алоизыч лег спать.

По широким московским проспектам гулял ветер. Он зло гудел в водосточных трубах и переворачивал картонные коробки возле магазинов. Его недовольство было вполне объяснимо. Миллионы лет он весело резвился на широком просторе и только последние 850 лет вынужден извиваться между домами и разбиваться в кровь о каменные стены.

Живцов не слишком обращал внимание на взаимоотношение перемещающихся воздушных масс с городом. Он весь был поглощен мыслительным процессом.

От этого полезного занятия его отвлек забавный нищий возле пешеходного перехода. Все в попрошайке было необычным. Начнем с того, что он был негр. Кроме того, у него был такой грустный вид, будто его минуту назад избили скинхеды. Что, в свою очередь, не вязалось с его откормленным телом. Казалось, что он только что вышел из-за праздничного стола, а сердобольная хозяйка еще и насовала ему в карман бутербродов.

Сытый живот сильно портил имидж нищего, но выручала грязная донельзя одежда. Да и экзотический вид тоже играл свою роль – в Москве побирающихся негров было еще немного.

«Чего он здесь забыл? Голодал бы себе в Африке. Там все голодают. И почему все хотят собирать милостыню именно в Москве. Тут что, центр помощи дефективным?!» – раздраженно думал Николай.

В следующее мгновение он, к своему удивлению, негра узнал. Это был ангольский Миша. Тот, с которым они таранили индийское посольство.

Живцов вплотную подошел к афророссиянину и коротко спросил:

– Нищенствуешь?

Миша, издерганный милицейскими рейдами, замер, словно идол на острове Пасхи. Коля незлобно хлопнул его по плечу и интимно промолвил на ухо:

– Расслабься, Миша, свои.

От этих слов арап ожил и с удивлением уставился на Николая – он его тоже узнал. И радостно прокричал единственно известную ему русскую фразу:

– Подяйтэ на протитяниэ!

Услышав крик подопечного, к нему подлетел хмурый человек, Мишина «крыша».

– В чем дело, гражданин? – начал было незваный охранник, но слегка осекся – он так же узнал Николая.

И Коля, в свою очередь, не стал отрицать, что знаком с этим человеком. Но радости сей факт у него не вызвал – это был Вениамин, гебист, посадивший его в африканскую тюрьму.

Комитетчик первым задал провокационный вопрос:

– Кредит уже вернули, Николай Николаевич?

– А почему я вам должен отвечать? Судя по всему, вы уже не являетесь работником уважаемого мною ведомства, – ответил Николай и сам спросил, – Негров из Африки вывозите? Неужто работорговлю внесли в реестр разрешенных видов деятельности?

– Конечно, внесли. Сразу же за мошенничеством и побегами из тюрьмы.

Понимая, что спор ни к чему позитивному не приведет, Коля потерял к нему интерес. Он попрощался с улыбающимся и ничего не понимающим Мишей и пообещал Вениамину, человеку без отчества и фамилии, когда-нибудь рассказать, почем в Одессе рубероид. После этого он развернулся и пошел вдоль заполненной автомобилями улицы.

Неожиданно простая и ясная мысль пронзила его мозг, как рога быка красную тряпку тореадора. «Пожертвования!»

Конечно же, воспитание и самоуважение, возведенное в культ болезненным самолюбием, не позволили бы ему пойти на паперть. Мысль была глубже.

Как всегда, у Коли от появления идеи до ее реализации проходил один миг. Он тут же направился в редакцию известной газеты и подал объявление.

«Срочно нужны деньги на ремонт единственного автомобиля. Помогите, люди добрые, чем можете. Деньги высылайте по адресу: Москва, главпочтамт, Живцову Н.Н., до востребования».

Аналогичные объявления он разместил еще в нескольких изданиях.

А через неделю полетели деньги, причем, в общей массе, немалые. За месяц удалось собрать приличную сумму, но бдительные и сволочные работники Почтамта настучали в милицию и бизнес, так хорошо развивавшийся, пришлось свернуть.

– Нет в жизни счастья! Такую идею загубили! – ревел Николай, не известно кому грозя кулаком.

Банкир-одиночка

Большинству людей известно, что деньги – это кровь экономики. Не будь их, пропал бы смысл любого труда, поскольку его продукт не имел бы мерила и был бы обесценен. Без фунтов, долларов, франков, крон и, возможно, рублей с таким трудом возводимое здание человеческого общежития рухнуло бы в мгновение ока. Мы как угодно можем относиться к мятым бумажкам с водяными знаками, но не признавать их необходимость никто не в силах.

Чтобы придать стройность финансовым потокам умные люди придумали банки. Для лучшего погружения в тему углубимся в историю.

Поскольку при первобытнообщинном строе дикие люди еще не додумались эксплуатировать друг друга и, соответственно, получать от этого прибыль, банки были им не нужны. Забитого мамонта ели сразу и всем обществом, не оставляя чего-нибудь на потом. Продавать было нечего ввиду жуткой нищеты.

Но, благодаря неизвестно каким заслугам, над человечеством засияло солнце разума, и люди тут же поняли, что проще строить свое счастье на горбу другого. Появился товар, который надо было как-то реализовывать. Ракушки были неплохим разменным средствам, но имели один существенный недостаток: если кто-то находил много ракушек, возникала инфляция.

Чтобы этого избежать, начали чеканить монеты. Но хранить, перевозить и расплачиваться тяжелыми металлическими деньгами, было очень неудобно. Подвижники из числа торгового люда, заработав грыжи от перетаскивания золота и иного драгметалла, совершили революцию, придумав расписки и квитанции от ювелиров, удостоверяющих наличие на хранении у них определенного количества золота такой-то пробы.

Мир вздохнул с облегчением! Дальше все пошло, как по маслу. Самые ушлые тут же сообразили, что нет ничего выгоднее, чем продавать бумажные расписки, которые де-факто стали деньгами. Так возникли первые банки.

Они росли и совершенствовались вместе с развитием человеческого общества. Все более усложняя банковскую систему, кредитные конторы создавали заслоны от непосвященных. В тишине своих кабинетов они перемещали средства и управляли миром.

В трудные переходные годы в России банки стали возникать, как грибы после дождя. Сберегательные и инвестиционные, ипотечные банки, а также сельскохозяйственные, все они в одно мгновение внедрились в финансовую жизнь страны и, не тратя времени на раскачку, тут же стали ковать свои капиталы.

Правда, всевозможные финансовые пирамиды сильно подпортили им репутацию, как не пытались они откреститься от МММ и ему подобных. Однако, русский народ обладает самой короткой памятью среди народов мира. Так же он является чемпионом по наступанию на одни и те же грабли. Поэтому погоревали, погоревали обманутые вкладчики и опять стройными рядами понесли свои кровные хишникам-капиталистам…

Альфред Зигмундович Ухарь в своем скромном социалистическом прошлом занимал неяркую должность закройщика при ателье № 4 города Нижнегорска. О звездах с неба он не помышлял, хотя и надеялся. Кроя грубую ткань, созданную исключительно для народного потребления, он все же был отчасти доволен жизнью, поскольку имел хобби и любовницу. На тайной страсти работника ателье подробно останавливаться не будем, поскольку она была самая что ни на есть обыкновенная женщина, ничем не лучше и не хуже других любовниц, имеющихся у не слишком темпераментных работников сферы обслуживания.

А вот хобби он имел знатное. В то время, когда все сознательные граждане, завершив свои трудовые дни и выполнив план, шли в многочисленные кружки или занимались общественной работой, Альфред Ухарь спешил домой. Там он доставал из-под кровати шелковый мешок, очищал место на полу и вынимал свое сокровище и тайную страсть – игру «Монополия». Сделал он ее собственноручно. Поле было нарисовано на куске простыни, карточки – из картона, фишки и кубик – из расплавленной пластмассы. Особой его гордостью были игрушечные деньги. Он их делал долго и кропотливо. И вышли они отменными. Вполне возможно, что их можно было бы запустить в оборот в какой-нибудь карликовой державе, до того хороши были банкноты. Про саму игру он услышал от знакомого моряка. Изучил несложные правила и в обстановке чрезвычайной секретности изготовил ее и начал играть.

Для Альфреда Ухаря «Монополия», бесспорно, была больше, чем игра. Это был его мир, в котором он имел возможность принимать решения и действовать согласно своим желаниям, а не только по воле своих возможностей, определенных в реальном мире для него социалистическим строем.

Покупая участки и строя фабрики и гостиницы, обходя конкурентов, за которых он играл сам, Альфред радовался, как дитя.

Когда социализм был списан на свалку истории, необходимость развлекаться с «Монополией» отпала сама собой – теперь сама жизнь стала игровым полем и надо было уже проявлять свои таланты игрока в более суровых условиях.

Сферой своей деятельности после перестройки Альфред Зигмундович избрал банковское дело. Закончив наскоро какие-то курсы и выучив несколько экзотических терминов, он посчитал предварительный этап завершенным и приступил к практике.

Поскольку он никому не доверял, то решил стать банкиром-одиночкой, что, безусловно, осложняло его работу, но увеличивало чистую прибыль.

В городской администрации покачали головами, но документы на занятие индивидуальной трудовой деятельностью оформили. И теперь господин Ухарь был владельцем одновременно и самого маленького и самого мобильного банка в мире. Весь его управленческий аппарат состоял из него самого, а регламентирующие документы, основной и оборотный капиталы, бланки договоров, ведомости и бухгалтерские журналы – все это умещалось в его объемном черном портфеле.

Характер, закаленный за годы борьбы за картонные деньги, позволил Альфреду медленно, но верно двигать дело в гору. Природное красноречие помогало убеждать потенциальных клиентов. Хотя, говоря честно, все же банкиру-одиночке больше нравилась внешняя мишура своего положения. Ему было приятней заказать витиеватую визитку, чем прочитать очередной номер какого-нибудь финансового издания. Он с большей охотой шел на телевидение оплачивать броскую рекламу, чем на курсы повышения квалификации. Его больше радовал фуршет в честь очередной удачной сделки, чем кропотливая работа над годовым отчетом.

Нередко он бывал по своим делам и в столице.

И вот как-то осенью банкир-одиночка поздним вечером въехал в Москву на своем подержанном «BMW». Ругая столичные пробки и нечистоту улиц, он слушал радио и барабанил пальцами по рулю. В тот момент, когда он остановился на светофоре из ближайших кустов вышли двое молодых людей и открыв двери его автомобиля, вежливо спросили:

– Не подвезешь нас, дядя, до метро Академическая, Очень надо.

– Я… я… не совсем в ту сторону.

– Я вас умоляю! Тут везде в ту сторону. Садись, Славик!

Банкир-одиночка находился на рабочем месте все 24 часа в сутки, поскольку его банк-портфель и желание заработать всегда были при нем. Ехать было не близко и чтобы скоротать время, он завел разговор о вкладах. Коля и Славик заинтересовались. Подбадриваемый их вниманием, он вошел в раж.

– Я вам 200 % годовых дам! Да, что там 200, 300 дам!

– Слушай, дядя, а ты не шутишь? А то ведь я уже повелся, – неуверенно проговорил Коля.

– Какие угодно гарантии дам! Деньги возьму только на месяц. Я сейчас остро нуждаюсь в наличности, поэтому вам повезло – можете выставлять любые условия.

Друзья посовещались и решили рискнуть – уж слишком заманчивым было предложение. Когда они подъехали к дому, Славик поднялся наверх и сказал Виктору Степановичу, что Коля попал под машину и ему нужна срочная операция. Нужны деньги, много денег. Виктор Степанович выпучил глаза, выпил валерьянки, но деньги дал.

– Славик, это последние, – жалобно простонал он.

Славик спустился вниз и отдал наличность Ухарю. Тот выдал кучу чеков и расписок.

– Ну, смотри! Если что не так пойдет, голову откручу! – на прощанье сказал Николай.

Когда Виктор Степанович увидел входящего в квартиру Николая, он чуть не лишился дара речи.

– Уже вылечили? – еле выдавил он из себя.

– Вот что деньги делают! Мертвого на ноги поставят, – резюмировал Вячеслав.

СОПЦБ

Коля и Славик скептически относились к насилию. И к насилию, вообще, и к отдельным его разновидностям, в частности.

Николай не раз говорил:

– Лишь в исключительных случаях борцы за место под солнцем имеют право на некоторые вольности в противостоянии с прочими гражданами. Не стоит перегружать нервную систему ближнего – это может выйти нам же боком.

Однако прибегнуть к крайним мерам друзей принудила невозможность получить долг общепринятым путем с банкира-одиночки Альфреда Ухаря, обещавшего золотые горы, но не заплатившего ни копейки. Определенный им месячный срок давно прошел.

– Полагаться на случай мы не будем. Доверимся профессионалам, – заключил Николай, прогуливаясь по набережной Москвы-реки и показывая свою улыбку проходившим мимо домашний хозяйкам и прочим людям, не обремененным дневными занятиями.

Обратиться решили к бандитам.

Россия времен «смутного времени», перед стыком тысячелетий, представляла собой весьма колоритное, в социальном плане, государство. После устроенной и комфортной жизни под управлением КПСС наступила анархия, в которой каждый устраивался, как мог. Государственные гарантии утратили свою силу, и общество стало жить по законам леса. Вьючные животные таскали пропитание и одежду из более благополучных стран, бобры строили бесполезные плотины, зайцы прятались по кустам, лисы выкуривали из нор спившихся хомяков, волки у всей этой братии что-нибудь отнимали, а медведь сидел в своей берлоге в Кремле и никуда не лез.

Знакомый милиционер порекомендовал законным соискателям долга организованную группировку под названием СОПЦБ.

– Почти что «цоп-цобе», – засмеялся Славик, – из «чурок» что ли состоит? Может лучше к своим, русским, обратиться?

– Самые, что ни на есть, славяне. Работают очень эффективно. Лучшие рекомендации, – развеял сомнения работник органов, – офис находится на Ломоносовской.

– У них даже свой офис есть? – удивился Николай.

– Конечно! Как же без этого? Не солидно будет.

Придя по указанному адресу, друзья не сразу смогли попасть вовнутрь, поскольку стоящий на входе двухметровый крепыш испросил у них пропуска, немногословно, но с нажимом.

– Эй, скала, откуда у нас пропуск? Мы же первый раз к вам пришли.

– А партбилеты у вас есть?

– Да ты что издеваешься что ли, колосс на глиняных ногах?!

Колосс на «глиняные ноги» не обиделся, но молча отпихнул посетителей и закрыл дверь.

– Может мы не туда попали? – тоскливо произнес Славик.

К входу подъехала черная «Волга». Из нее выскочил маленький вертлявый человечек, сопровождаемый едва поспевающей за ним охраной. Увидев пригорюнившихся молодых людей, он живо подбежал к ним и быстро, словно оставил не выключенным электроутюг, заговорил:

– Чьих будете? Наши, комсомольцы?

– Были когда-то…

– Бывших комсомольцев не бывает. Партия – это любовь на всю жизнь. Мы, члены СОПЦБ, партизаны в тылу буржуазного общества. Мы устраняем перекосы социального развития общества и даем надежду рабочему классу и крестьянству на то, что лучшие для них времена скоро вернутся. На последней партконференции руководством была поставлена задача еще более эффективно проводить работу с загнивающей частью общества – с эксплуататорами, паразитирующими на теле трудового народа.

Казалось, что маленький человек будет говорить до тех пор, пока на его голову не упадет метеорит, но у него зазвонил мобильный телефон, и он отвлекся. Сказав друзьям, чтобы они подали заявление ответственному секретарю, он скрылся в помещении.

На этот раз колосс пропустил их без пропуска. Стоя в очереди к секретарю, Коля и Славик, чтобы скоротать время, принялись рассматривать висящие на стенах плакаты, стенные газеты, материалы съездов и прочие документы.

– «Ход продразверстки тормозит некомпетентность на местах», «Обложение сельхозналогом кулаков-фермеров все еще сопровождается кровопролитием», «Материалы проверок первичных ячеек», «Фонд помощи семьям погибших во время конфликтов», «Партвзыскания, наложенные на не следящих за базаром», «Работа с подрастающим поколением», – Коля читал заголовки листков и, озираясь по сторонам, тихо смеялся.

– Это, выходит, мы, ешкин кот, в логово коммунистов-рэкетиров попали? – спросил он Славика, но вопрос услышал сидевший невдалеке сухонький мужичек в кожаном плаще. Он не сдержался и заговорил о наболевшем:

– А вы что, не знали? Эта банда состоит из бывших партработников. Причем, ниже секретаря райкома в нее не берут. Все здесь гады на свой, ленинский, лад устроили. Вон, читайте: «Протокол заседания комиссии по идеологии и работе с общественно-политическими объединениями и движениями». Язык сломаешь!

– А как же они грабят? Им же идеология не позволяет этого.

– Какая там идеология?! Помните 17-й год?

– Смутно…

– Все они оборотни. Коммунисты без Маркса в голове. Они себя еще в 1993 году во время расстрела Верховного Совета показали.

– А как их название расшифровывается?

– Это СОПЦБ что ли? Спецотряд по перераспределению ценностей буржуазии.

– Да, дела, – заметил Славик.

– А вы по какому вопросу пришли? Тоже оброки платить? – почему-то насторожившись, спросил худой гражданин.

– Скорее наоборот. Банкир один решил денег не заплатить. Вот пришли к профессионалам.

Очередь, следившая за диалогом, испуганно рассредоточилась по углам.

– О, вы нас пропускаете! Очень благородно с вашей стороны, – Коля и Славик, воспользовавшись замешательством рэкетируемых, вошли в кабинет.

За столом, устланным довольно толстым слоем различных бумаг, сидел абсолютно лысый человек и жевал сосиску, аккуратно придерживая ее вилкой.

– Простите, крестный отец, что прерываю ваше вполне законное насыщение организма, но дело не терпит. Мы вот тут и заявление написали. В лучших традициях, так сказать.

Лысый вытер пальцы о полы пиджака и нехотя взял бумагу. Поморщив лоб, он стал брюзжать:

– Всему вас учить надо! Где указана партийность должника? Сколько у него наемных рабочих?

– А рабочих у него, знаете ли, нет. Он – банкир-одиночка, – ответил Николай и, неизвестно почему слегка стукнув каблуками друг о друга, произнес. – Так уж получилось.

– Не имеет наемных рабочих? Тогда он не является эксплуататором и, следовательно, не попадает в сферу наших интересов, как выражаются продажные вырожденцы-капиталисты. Следующий!

Понурив головы, друзья вышли на свет Божий.

– Что ж, специалисты нам не помогли. Будем опираться только на свою молодую энергию и классовую ненависть.

АО «Инвалидник»

Время шло своим чередом, а группа товарищей под предводительством Николая так и не вступила в пределы сказочной страны Эльдорадо – финансовый вопрос по-прежнему оставался открытым. Николай бродил в дядиной квартире по замусоленному ковру и разглагольствовал:

– Что ж, времена фальшивых авизо мы благополучно пропустили, с алмазами и кокаином тоже как-то не заладилось. Прочие дела по независящим от нас обстоятельствам, развития не получили. И когда же мы доберемся до находящегося в Одессе рубероида и, наконец, узнаем его цену?! Но ничего, есть еще масса разрешенных государством путей обогащения. В особенности для граждан, этого очень желающих.

Коля и его команда уже плотно обжились в квартире Виктора Степановича и съезжать, судя по всему, не собирались. На его расплывчатые намеки, что Николай-де селился один, без компании, и только на месяц, тот резонно заявлял:

– Да, на месяц. Но я же не уточнял, на какой именно из двенадцати возможных. Сейчас как раз определяюсь с названием, если это для тебя так важно. А по поводу того, что не один… Ты поселял к себе племянника в единственном числе. Так вот он один и есть. Прочие – друзья. Так что все сходится, милейший Виктор Степанович.

Тот бурчал и шел на Красную площадь – там он был Буденным, а им быть приятней, чем дядей непослушного племянника.

Славик и Алоизыч тоже прижились на дядиной жилплощади. Более молодой член ТОО «Хотим денег» во время вынужденного безделья перечинил все находящиеся в доме механизмы и приборы, включая валяющуюся в чулане с 1966 года рейсшину. Сергей Алоизович перечитал все книги из обширной библиотеки хозяина и даже стал пописывать статьи на социальные темы для одного из московских еженедельников.

Чтобы хоть на дневное время избавиться от загостившейся троицы, Виктор Степанович внес предложение:

– Чем без толку тут сидеть, делом бы занялись.

– Пробовали уже. Куда ни ткнемся, везде уже занято. В бизнес лезть – смысла нет. Там все бывшая партноменклатура и «теневики» захватили. Все алмазы – под «Де Бирсом». Наркотики международная мафия контролирует. Везде коррупция, взятки. Чем ты нам рекомендуешь заняться?

– Начните то, что до вас еще никто не делал. В России, по крайней мере.

– Например?

– Коль вы мошенники, так мошенничайте по-крупному. Создайте акционерное общество, лучше с налоговыми льготами и упрошенным контролем – под маркой инвалидов или спортсменов. Заключите договоры с торгово-закупочными фирмами на поставку продуктов с условием товарного кредита. Товар получили, продали, объявили о банкротстве своего акционерного общества и с деньгами смылись.

– И откуда ты, дядя, такие вещи знаешь?

– Такое на Западе лет сто назад проделывали. А мы идем по их пути, вот только с отставанием на тот же век. Так что, племянничек, идею дарю, пользуйся. Только не тяни. Не будешь первым – не будешь никаким.

Живцов быстро загорелся идеей, как деревянный дом в сухую погоду.

Офис сняли в центре для солидности. Внутреннее убранство должно было соответствовать поставленным высоким целям, а потому пришлось раскошелиться. Деньги взяли у автора идеи.

На общем собрании было решено избрать «инвалидный», а не «спортивный» путь развития, ввиду того, что «инвалиды», все-таки, не так успели испортить себе имя, как «спортсмены».

Подходящего калеку нашли на Курском вокзале. Это оказалось не простым делом, поскольку подавляющее большинство не только не имело инвалидных удостоверений, но и было абсолютно здоровыми людьми.

Дядю Васю, на которого, собственно говоря, и оформлялась фирма, в детали процесса не стали посвящать, ограничившись лишь выдачей аванса и обустройством рабочего места.

– Новые времена – новые песни, – только-то и сказал инвалиду Николай.

Отмытый и приодетый дядя Вася в приобретенной для него никелированной коляске выглядел вполне презентабельно.

Когда офис был обустроен и обжит, документы выправлены, лже-коммерсанты приступили к делу. Оставив в конторе одного Васю, остальные члены АО «Инвалидник» разбрелись по городу, расположенному на семи холмах, в поисках баранов с густо разросшейся шерстью. У всех в свежекупленных папках лежали бланки договоров и небольшие суммы для подкупа.

К вечеру друзьям было, чем похвастаться. Алоизыч принес три подписанных контракта. Славик – пять. Последним пришел Николай. У него было десять договоров с торгово-закупочными фирмами, и еще с семью он назначил встречи на завтра.

– Первая часть подвигов Геракла завершена. Завтра начинается другая. Поскольку склада у нас нет, все поступающее продовольствие надо тут же распихивать по продуктовым базам. Предельный размер дисконта 15 %. Объясняйте, что скидываем цену потому, что нужно срочно заплатить рэкету. Вас поймут.

Дядя Вася мирно сидел в углу в своем современном инвалидном кресле и хлопал, как не выспавшаяся сова, глазами.

Следующий день выдался жарким. Уборка того, что было посеяно накануне, шла интенсивно. В подходящие машины садился кто-нибудь из рядовых членов АО «Инвалидник» и мчался к ближайшей базе.

Сам генеральный директор сидел в никелированном кресле, почесывал обрубок ноги и жутко чадил «Беломором». О том, что он является руководителем фирмы, ему не сообщили, и он со спокойной душой взирал на кутерьму вокруг себя, считая себя простым вахтером.

Вечером жутко усталые, но довольные работники сферы мошеннических услуг собрались в офисе. Не обошлось без некоторых накладок, но они не в счет. Главное сделано – деньги были. Но… Коля провел рукой по потному лбу и сказал:

– Все суммы переведут на наш счет в течение трех дней. Сразу после получения оных, закрываем фирму и валим.

Все так и получилось, как и предполагал Николай – валить пришлось. Но получить деньги не удалось – банк «Московский-М» лопнул, унеся в пропасть, в которую он рухнул, и деньги, на которые очень рассчитывало АО «Инвалидник».

Коля бегал по квартире Виктора Степановича, махал руками, посылая в нокаут невидимых врагов, и кричал:

– Что же это за страна такая?! Все друг друга кидают! Кто же в выигрыше? Кто?! Покажите мне этого человека, и я не буду его душить, а пожму ему руку. Наверное, он очень хитер! А может быть он, вообще, инопланетянин?! Не зря же столько НЛО в последнее время развелось.

Дядя на кухне застенчиво мыл посуду и чувствовал свою вину перед племянником, и потерянных денег было жалко.

Славик в десятый раз перебирал пылесос «Ракета» и молчал. Алоизыч просматривал сегодняшние газеты.

– О, вот и про нас написали! – воскликнул он, – «Очередной мыльный пузырь».

– Пусть пишут! – задиристо крикнул Николай. – У дяди им нас не найти, здесь мы, как в бомбоубежище. От дяди Васи они узнают только тайны Курского вокзала, да и то, лишь в период перестройки.

Славик оторвался от «Ракеты» и задал ставший уже традиционным вопрос:

– Что будем дальше делать, Коля?

– Не знаю. Мой творческий потенциал на данный момент не имеет реализации. А это, сами понимаете, чревато!

Дефолт

В один из погожих августовских дней Николаю наконец-то удалось дозвониться до банкира – одиночки Альфреда Ухаря:

– Алло! Уважаемый, вы так долго не выходили на связь, что я, грешным делом, подумал, что вас запустили на околоземную орбиту, и вы стали искусственным спутником.

Трубка зашипела и захрюкала. Стало понятно, что должник все еще находится на Голубой планете и весьма огорчен этим фактом.

– Ну что, бессовестный собиратель купюр, пора и честь знать. Где наши деньги?!!

– Я…я… выполню все свои обязательства. Но только… только… несколько позже.

– Сука, падла, заколю! Уже довольно большое количество людей узнали, почем в Одессе рубероид. Вы, видимо, горите желанием пополнить их число?

Ухарь ничего не понял про рубероид, но трубку предусмотрительно хотел бросить. Однако, Коля, предчувствуя подобный ход оппонента, крикнул:

– И не вздумай класть трубку! Это обойдется тебе в лишних 50 %. Так что, вы готовы огласить график погашения задолженности? И не забудьте про обещанные вами бешенные проценты. Саквояж для наличности я уже приготовил.

– В силу сложившихся обстоятельств я не могу гарантировать вам…

– Что ты там плетешь? Какие обстоятельства?

– А вы разве не в курсе?

– Не в курсе чего?

– Резкое падение курса рубля. В стране кризис.

Коля сам повесил трубку и задумчиво посмотрел в окно.

Страну потрясали первые безжалостные удары дефолта, а Николай и его команда попросту проморгали это событие.

Надо было срочно что-то делать. Ухарь, несмотря на угрозы, вряд ли мог бы что-нибудь вернуть.

Друзья вышли на улицу, где тут же попали в водоворот людей, мечущихся по магазинам и скупающих все и вся. Торговые точки выполняли годовые планы за полдня.

Рубль неукоснительно падал, доллар издевательски рос и превращался в безобразного великана, закрывающего солнце надежды над Россией. Страна погружалась в сумерки безнадеги.

Состояния рушились, как песчаные замки. Разваливались семьи и разбивались судьбы. По телевизору несли какой-то бред политики и финансисты. Простой народ в очередной раз выживал.

– Как же нам не везет! И почему мы такие несчастные! Хоть бы одно предприятие закончить удачно, – Славик стонал, упиваясь своим пессимизмом.

Коля увесисто хлопнул товарища по плечу и прервал этот словесный парад невзгод:

– А кто тебе сказал, что прямо вот раз – и все у нас получится? Везенье оно ведь тоже глаза имеет: тем, кто ноет, оно не помогает. Только упорством можно ему понравиться.

– Да мы и так упираемся, как волы. Бьемся, бьемся и все на одном месте.

Навстречу им бежал человек, обвешанный сумками и пакетами. У него было такое перепуганное выражение лица, что казалось, будто он только что избежал виселицы. Николай остановил метущегося простым взмахом руки и спросил:

– Простите, уважаемый, неужели вы собираетесь набрать продуктов на всю оставшуюся жизнь? Либо вы собираетесь мало жить, либо мало есть.

Гражданин временем свободным не располагал, а посему вопрос Николая проигнорировал.

Нефть

В конечном счете Коля признался сам себе в том, во что никак не хотелось верить: судьба, несмотря на его титанические усилия, не хочет бросать богатства в его давно подставленные руки. Но и жить в нищете не хотелось. Было, конечно, довольно много способов легального зарабатывания денег. Можно было завербоваться на продуваемую всеми ветрами норвежскую нефтедобывающую платформу. Или устроиться матросом на судно под иностранным флагом. Либо возить тряпье из Турции или Китая. Но эти пути были не для него.

– Деньги могут принести радость только тогда, когда явятся сразу и во множестве. Иначе нету драйву, – говорил он.

Уже и Славик, в общих чертах, определился в жизни – гонял раздолбанные тачки из Германии и впаривал их неискушенным российским автолюбителям. И Сергей Алоизович вновь приобрел социальный статус – путем сомнительных комбинаций и прямого подкупа избирателей он занял пост председателя ревизионной комиссии какого-то там комитета. Федор Феликсович бросил милицейскую службу и создал совместное предприятие. Его дочь подалась в актрисы. Ее редкий по глубине голос, врожденная пластика и приобретенная беспринципность позволяли ей с оптимизмом смотреть в будущее. Виктор Степанович устроился сторожем в Третьяковку и обрел душевный покой.

Один Коля не унимался – искал свой кусок от общественного пирога.

Наступила очередная осень. Хлынули такие сильные дожди, что даже кроты мокли под землей. Небо хмурилось тучами и загоняло солнце туда, откуда его не было видно. Ветер злобно рвал зонты и приобретал видимость благодаря окуркам и целлофановым пакетам. Для многих настало время ответственных решений.

В конце сентября Николай Николаевич Живцов, бесцельно шатаясь по Москве, забрел на Арбат. Уличные торговцы художественными изделиями уже были не те, что пару лет назад. Они приобрели лоск и наглость, непременные сопутствующие атрибуты легких денег.

Высокий мужчина в пышных усах громко требовал от студента в стоптанных кроссовках отчета. Тот моргал глазами и слушал плеер.

Коля узнал усатого даже без красноармейской шинели и потрепанных штанов-галифе. Это был Евгений. Судя по нахальному и крикливому голосу, тот был на коне: разросся, имел несколько точек и своих реализаторов.

Николай, с трудом сдерживая желание тут же вцепиться ему в горло, подошел сзади и тихо спросил:

– Как торговля? На полмиллиона наторговал?

Евгений, поняв по голосу, кто у него за спиной, стал медленно разворачиваться, все еще не веря в постигшее его несчастье.

– Или, может быть, международный союз ювелиров признал серые алмазы исключительно ценными?

– Я… я…я…, – замямлил Женя…

– Сука, падла, заколю! – крикнул Коля и молниеносно провел болевой прием.

Находясь в неподобающей ему позе на глазах своих «крепостных», Евгений густо покраснел и взмолил:

– Отпустите, больно! Давайте поговорим! – Поговорить, конечно, можно. Но запомни – если не будет денег, ты узнаешь почем в Одессе рубероид. Причем, во всех деталях и до мельчайших подробностей.

Николай ослабил хватку и отвел задержанного в сторону.

Коля недобро улыбался и прикидывал куда бы нанести первый удар, чтобы было побольнее.

Евгений наскоро придумывал отмазки, но ничего путного не выходило. В голове каменной глыбой сидело воспоминание об утреннем визите рэкетиров.

– Итак… – Николай прервал тишину и, предварительно посмотрев вокруг, нанес хлесткий удар в солнечное сплетение Евгения.

Тот по-бабьи охнул и закрыл руками лицо.

– Николай, не бейте, прошу вас! Я сам – жертва. У меня все отобрали. Я – нищий.

– Если все так плохо, значит и с жизнью будешь расставаться без особого сожаления. Не так ли?

– Пощадите! – взвыл вор и обманщик, – у меня любовница – инвалид детства и тетя в Мурманске. И, к тому же, вам от меня мертвого проку никакого…

– И от живого, я смотрю, тоже ничего не прибавляется.

– Я знаю, знаю, чем оплатить долг! – неожиданная мысль пришла Евгению в голову, – У нас здесь на Арбате часто бывает девушка. Она – дочь банкира. Отца ее недавно киллеры убили. Денег у нее и ее матери очень много.

– И что, ты мне предлагаешь их ограбить?

– Боже упаси! Женитесь на ней!

Коля задумался. Подобные мысли – о выгодной женитьбе – иногда посещали его.

– А ты не врешь, скотина?

– Нет, что вы! Она и сегодня придет. Живописью интересуется. Заказала у меня картины современных московских авторов. Я подготовил. Должна забрать.

– Ладно, пойдем, посмотрим, что за птица. Как зовут?

– Саломея.

– Что?!!

Отойдя от легкого шока, Николай сделался серьезным и спросил:

– А папа у нее до банкирства не дипломатом, случаем, был?

– Был, был, я это точно знаю. Потом как-то в финансисты выбился. Говорили, друг по МГИМО помог. Да и Саломея сама в Африке послом работала. Сейчас деньги есть, дома сидит. По миру бегать смысла теперь нет.

– Ну что же, пошли, невесту показывать будешь.

Евгений, радостный от того, что так легко отделался, семенил рядом с идущим уверенным шагом Николаем и нес околесицу о счастье в семейной жизни.

Ждали девушку недолго. Коля ее едва узнал. Беззаботная жизнь, хорошее питание, массажисты, косметологи и стилисты сделали из весьма посредственной раньше девушки красавицу.

Она Николая признала, но испуг не омрачил ее лица.

– Сегодня прямо-таки передача «От всей души!» – столько встреч радостных. Но счастье будет неполным без одной единственной твоей фразы, – издалека начал Николай.

– И какой же это? – Саломея, к удивлению Живцова, вовсе не стушевалась, а спокойно и уверенно смотрела на давнего приятеля.

– «Коля, я возвращаю тебе то, что я подло украла».

Евгений, понимая, что в разгорающемся споре ему ничего хорошего не светит, тихо слинял, не забыв собрать выручку со своих точек.

– А ты думаешь, что те деньги были твоими на законных основаниях?

Фехтование фразами могло бы далеко завести, но ни к чему бы не привело. Это довольно быстро понял Николай и тут же решил попробовать осуществить первоначальный план.

– Саломея, а не задумывалась ты о том, почему тебе так легко удалось от нас сбежать с деньгами?

– Потому что все продумала и действовала быстро.

– Вовсе нет. Потому, что я не захотел тебя догонять. Иначе бы мои орлы тебя бы в клочья разорвали.

– Ой-ой-ой! Откуда такая доброта?

– Потому что я тебя любил и люблю, дура!

Саломея, как и всякая умная девушка, не имела привычки разбрасываться подобными признаниями.

– Врешь, – неуверенно проговорила она…

…Снежным комом прокатилась по одной шестой части света зима. Веселыми ручейками зажурчала весна. Из окон небольших комнаток отделения ЗАГСа поселка Мышкино, такого же маленького, как и сам серый зверек, снимали вторые рамы и выковыривали из щелей утеплители. Николай и Саломея стояли в слегка прогретом помещении ЗАГСа и сочетались браком.

* * *

…Жить на земле Коле понравилось. Дом, после Саломеиного отца, остался обширный, и в нем нашлось место и для тещи, на которую, собственно говоря, он и был оформлен.

Настало лето, а с ним и перебои в водоснабжении.

– Николай, вы бы колодец, что ли, выкопали. Или наняли бы того, кто выкопает, – недовольным голосом сверлила Колю теща, мающаяся от жары.

– Да, Коля, без воды никакого комфорта, хоть на московскую квартиру переезжай.

– Пока это все не мое, палец о палец здесь не ударю, – хмуро сказал Живцов.

– Что за собственнические настроения?! – взвизгнула Саломея.

– А ты вообще молчи! Где деньги, что у меня стырила?

– Я же тебе говорила, папе отдала, он в дело пустил.

– Не ссорьтесь, дети. Хорошо, завтра на Коленьку дом перепишу. Пусть хозяином себя почувствует.

На следующий день подъехала машина с буровой вышкой. Возле нее с час посуетились рабочие, и бур вгрызся в землю.

Глубоко за полдень возле техники Николай заметил оживление.

– Вода! – крикнул он и выбежал во двор.

Из скважины ударил мощный фонтан. Но это была не вода. Жидкость была темной.

– Канализацию пробили, дебилы!

Но тут отчаянно запахло нефтью. Это буровики случайно и несанкционированно врезались в нефтепровод «Дружба». Но Николай решил, что он открыл новое месторождение на переписанном на него участке и богатство, которое он не смог найти на поверхности Земли, пришло к нему из ее недр.

Он купался в черной пахучей жидкости, плясал и пел под фонтаном. Он кричал что-то очумевшим рабочим и барахтался в маленьком нефтяном море, образовавшемся на месте огорода. Он был абсолютно счастлив!

А на втором этаже дома, в углу спальни, стояла на коленях и неистово молилась Колина теща, так и не успевшая вчера полностью оформить Николаю дарственную на дом и участок.

…А непокорный колосок все стоит на своем месте. Из его братьев давно уже намололи муки и испекли хлеба. Он же гордо сохнет на солнце, не сгибаемый и упрямый, так и не склонивший головы перед силами природы. А вокруг Поле…

«Поле, Русское по-о-оле!..»

Помогите!

Повесть

Когда Иван Гайкин вышел из междугороднего автобуса, доставившего его в город Зеленодар, он абсолютно не знал, что делать дальше.

Еще с утра в нем, как вода в самоваре, кипела злость на несправедливость начальства. Он взял у мастера отгул, собрал кой-какие вещи и, оставив жене записку, поехал в областной город.

Там, и только там, по его мнению, он мог рассчитывать на понимание и помощь…

И вот что из этого вышло…

Глава 1

Анна Викторовна вошла в раннее весеннее утро вполне привычным образом – будильник прервал ее сон. Сладко потянувшись, она нехотя покинула кровать и вторглась в ванную комнату. Кран пропел свою песню, выпустив необходимое для смывания остатков ночи количество воды. Далее наступило время расчески, кремов, туши и прочих атрибутов усиления женской красоты. Когда, в общих чертах, портрет был готов, Анна Викторовна проследовала в кухню. Поставив на плиту чайник, она вынула из холодильника вареную колбасу и парочку яиц. На сковородке недовольно зашипело подсолнечное масло. Завтрак, благодаря отработанным годами движениям, очень быстро приобрел осязаемые формы и был тут же с аппетитом съеден.

Подойдя к платяному шкафу, Анна Викторовна вдруг почувствовала тревогу. Все сегодня шло так же, как и тысячу раз перед этим, но что-то было по-другому. Она испуганно оглядела комнату, вновь зашла на кухню, повторно посетила ванную комнату. Ничего необычного она не обнаружила, но тревога не прошла.

Маясь, она еще раз подошла к шкафу, и тут ее осенило!

– Иван! Где Иван?! – слегка хрипловатым голосом, сорванным профессией автобусного кондуктора, прокричала женщина.

Она бросилась в спальню. Кровать была пуста! «Как же я сразу не заметила?!» – удивилась она, и это навело ее на некоторые размышления о том, что двадцать лет супружеской жизни не прошли даром.

Вспомнив предыдущий день и не найдя в нем ничего предосудительного, Анна Викторовна пришла к неожиданному выводу:

– Бросил меня Иван! Совсем бросил!

Почему именно этот из всех возможных вариантов выбрала она, женщина вряд ли могла бы вразумительно объяснить.

Работа не ждала, и подавленная Анна Викторовна, глотая слезы, принялась собираться. От этого занятия ее отвлек, неожиданно обнаруженный на журнальном столике, клочок бумаги. Это была записка от Ивана Гайкина, ее мужа.

Сердце женщины оборвалось. «Предсмертная!» – мраком пронеслось в ее голове. Ход их совместной жизни вовсе не предполагал подобной развязки, но издерганная работой и бытом женщина уже мало хорошего ждала от судьбы.

Дрожащей рукой она взяла листок и принялась читать.

«Дорогая Аня! Извини, что не сказал. Думал, вот увижу твои заплаканные глаза и не решусь…»

Слезы брызнули из глаз бедной женщины.

«…Я поехал в Зеленодар…»

Эта строка вызвала в ее душе некоторое замешательство.

«…Буду правду искать…»

Удивление женщины росло.

«… Должна же быть на Земле справедливость! Где это видано, чтобы за тали (а это не я их стащил, а, наоборот, у меня украли) работника с двадцатипятилетним стажем премии лишали?!..»

Анна Викторовна еще ничего до конца не поняла, но одно уяснила: ее муж жив, хотя и находится неизвестно где.

«…Найду я на Магарычана управу, пусть не думает! Не переживай, через пару дней (это в крайнем случае) вернусь…»

– Так это он жаловаться поехал! – почти с радостью воскликнула женщина. Она встряхнула головой, отчего ее русые кудри пришли в движение, надела плащ и сапоги. Перед выходом из квартиры она заглянула в зеркало и увидела, что тушь растеклась по лицу. Быстро поправив макияж, она вновь задумалась.

«А чего ж он мне ничего не сказал? Да, и не помню я, чтобы он недовольство когда-нибудь высказывал. И в выходные его работать заставляли, он молча шел. И с отпуском два раза обманывали, тоже стерпел. Он же послушный, как теленок, и вдруг – в Зеленодар! Что-то тут не так! Может, гад, любовницу завел?!»

Закрывая дверь, Анна Викторовна решила: «Приедет – поговорим!» и заспешила на работу. Ее слегка расплывшаяся, но еще довольно сносная фигура сорокалетней женщины скрылась за дверцами лифта.

Глава 2

Судоремонтный завод, уже не надеясь на социалистический энтузиазм рабочих масс и еще не опираясь на их капиталистическое отношение к делу, завяз в экономических проблемах, как трактор в болоте. Госзаказа больше не существовало и, следовательно, на манну небесную больше надежд не было.

– Ничего! Сами к нам прибегут! Еще увидим! – хорохорился директор завода господин Магарычан Аванес Аркадьевич.

В эти трудные для предприятия дни он особой активностью не отличался. Его непомерно большой живот вплывал в кабинет с утра и выплывал из него в районе пяти часов.

Однако, несмотря на смутные надежны заводского руководства, судовладельцы не спешили доверять свои пароходы заботам судоремонтников. На это у них была масса причин в основном, разумеется, экономического характера.

Стальные доки, словно попадавшие в воду огромные кубики, деловито покачивались на волнах. В их недрах покоились лишь кильблоки, и не было ни одного корабля. В цехах не слышен был веселый свист токарных станков. Не носились между литейным и доковым цехами желтые кары, ведомые девушками-хохотушками. Не ходили по электроцеху молчаливые всезнающие рыцари электрических цепей, знатоки закона Кулона и поклонники Ома. Не сбивали пескоструйные пушки с подводных частей пароходов засохшие ракушки и ржавчину, не носились по «лесам» замотанные с головы до пят маляры. В заводской столовой было тихо, как в деревенской церкви, и повар тетя Паша не кричала, что сметана сегодня не жидкая, «а просто такой сорт». Лишь только фрезеровщик Михаил Харитонович возился возле своего станка, доводя до совершенства какую-то деталь, да и то не по необходимости, а так, по привычке.

По полупустому механическому цеху широким шагом двигался слесарь-судоремонтник 5-го разряда Иван Петрович Гайкин, сорокапятилетний мужчина, имеющий выгодную внешность былинного богатыря и румяные щеки. За ним семенил профсоюзный лидер товарищ Головко.

– Да ты пойми, Ваня, тебе же самому это и нужно! Времена сейчас какие? – спросил т. Головко и сделал попытку ухватить слесаря за рукав промасленной робы.

Гайкин, не обращая внимание на липнувшего к нему профсоюзного босса, быстро шел дальше.

– Правильно, сложные времена, – продолжил т. Головко. Росту он был небольшого, шаг имел мелкий, поэтому гнаться за большим слесарем ему было нелегко, – Да, постой же ты! Выслушай меня!

Ваня лишь слегка сбавил темп.

– Кто тебя, рабочего человека, защитит от произвола администрации? Никто! Кроме, естественно, профсоюза. Захочет тебя, к примеру, директор уволить…

– А чего ему меня увольнять? Я работник хороший. Восемь грамот имею и лампу настольную наградную, – не поворачивая головы к бегущему за ним, как собачка, агитатору, сказал Гайкин.

– Я же говорю: к примеру. Ну, или отпуск там не дадут. Или еще что…

Ваня неожиданно остановился, поправил тали, которые он нес на плече, и сказал:

– Отвяжись ты, Головко, не до тебя сейчас. Некогда мне в профсоюз ваш новый вступать. Танкер послезавтра на ходовые выгонять надо, а на главном двигателе еще два движения не собрано. Потом как-нибудь поговорим.

Слесарь закончил свою речь и продолжил движение в сторону пристани. Его русые кудри, выбившиеся из-под рабочего берета, слегка покачивались то ли от быстрого шага, то ли от легкого морского ветерка. Высокого роста с широкими плечами, голубыми глазами он мало походил на иссушенных алкоголем слесарей. Однако интеллектом не выходил за рамки означенной профессии. Говорил мало, думал и того меньше. К работе относился с уважением, поскольку так научили.

Преодолев трап, Иван поднялся на борт судна, перекинулся парой фраз с такелажником Петей и спустился в машинное отделение. Там шли завершающие работы, и это огромное внутреннее помещение судна напоминало скорее арену боевых действий. Откуда-то сверху водопадом сыпались искры сварки. Сразу в нескольких местах отчаянно работали кувалдами. В кормовой части запустили дизель-генератор, который сразу же стал первой скрипкой в звуковом оформлении рабочего процесса. Изолировщики из теплоцеха носили огромные рулоны стекловаты и всем мешали. Такелажники опускали через световой люк поршня. Трубопроводчики, не сумев занести длинную трубу в токарку, принялись ее распиливать ножовкой. По палубам бегал прораб и, жутко матерясь, призывал судоремонтников работать быстрее.

– Премии все, небось, хотят! Так, мать вашу, давайте, вкалывайте! Юра, где твой, ядрена корень, бригадир?! Чего ты, чудо дикое, без дела шляешься?! Кто насосы центровать будет?! Давай, давай, мужики, напрягись!

Иван спустился на нижнюю палубу, вскрыл крышку картера, повесил на стропе тали и пошел к кормовой части двигателя, чтобы разобщить валоповоротное устройство.

Когда Гайкин вернулся, его ждал неприятный сюрприз – на скобе висел только строп, талей не было. Слесарь был настолько удивлен, что посмотрел по сторонам, заглянул за топливный насос и даже пошарил у себя в карманах.

Подъемное устройство не было обнаружено. Почесав лоб, отчего тот стал черным, поскольку Иван в задумчивости забыл снять перчатку, Гайкин подошел к прорабу Шумнову.

– Игорь Леонидович, у меня тали… того…

– Чего «того», Ваня? Двигатель пускать надо, ешкин кот! Ты затяжку мотылевых подшипников проверил?

– У меня тали стащили.

– Чего?! Да ты что, Гайкин, ядрена корень, с ума сошел?! Я же тебя под суд! Я же… Я же тебя в Сибирь! – орал прораб так громко, что временами заглушал дизель – генератор.

– Я только на минуту отошел…

– «На минуту!» А может это ты сам их и стащил? Продал, а деньги пропил! А, Гайкин?

– Что вы такое, Игорь Леонидович, говорите? Будто меня не знаете.

– Знаю, Гайкин, знаю. Знаю так же, что судно завтра сдавать надо. А ты своей бесхозяйственностью нас всех под монастырь подведешь! Иди к директору, ему все объясняй.

– Может, взял тали кто из наших? Вернет, может быть…

– Ты что, Гайкин?! Вернут, как же! Дуй к директору. Может и простит тебя – ты, вроде, на хорошем счету.

Давно не бывавший «на ковре» Иван перед директорской дверью замялся. Тихо постучавшись, он боком протиснулся в кабинет.

В кресле сидел Аванес Аркадьевич Магарычан и с тоской смотрел в окно.

Вчера он вывез на грузовике с территории завода десять ФСок для своей строящейся дачи и буквально сразу же напоролся на главу города Погорелкина, который в окружении свиты совершал обход своих владений. Скандал вышел большой. И неизвестно было, чем все закончится, поскольку отношения между двумя этими серьезными людьми и раньше были напряженными. Оба крали. Крали много. И каждый считал другого своим конкурентом, поскольку город был маленький, особо не разбежишься.

Сейчас Аванес Аркадьевич страдал. Страдал от того, что не мог прямо сейчас раздавить господина Погорелкина, как какого-нибудь клопа. А даже напротив, ждал не раздавят ли его самого.

В такой вот не лучший час зашел Иван Гайкин к директору.

– Я по поводу талей… – еле слышно начал слесарь.

– Чего тебе? – рассеяно спросил Магарычан, косясь на вошедшего.

– Тали сперли, – продолжил Иван, слегка прибавив голоса.

– Какие еще, на хрен, тали?! – словно очнувшись, взревел директор.

– Полутонки, – оробев, ответил Иван.

– Да ты что, издеваешься что ли?! Тут дела такие творятся, а ты с какими-то талями!

– Так судно же… Регистру сдавать…

– Да пошли вы все вон со своими пароходами!

– Как это «вон»? – опешил Иван.

– Вон отсюда!

– Вы на меня, товарищ директор, не кричите! Я двадцать пять лет верой и правдой…

– Вере! Вера! – позвал Магарычан секретаршу и когда та, словно пуля, влетела в кабинет, сказал:

– Вот этому м… чудаку… как твоя фамилия? Вот этому Гайкину объявить строгий выговор и лишить премии. Напечатай приказ, я подпишу. А еще раз здесь появится – уволить!

Гайкин, потрясенный вопиющей несправедливостью, подталкиваемый мягкой Вериной грудью, покинул кабинет.

Глава 3

Когда Иван Гайкин вышел из междугороднего автобуса, доставившего его в город Зеленодар, он абсолютно не знал, что делать дальше.

Еще с утра в нем, как вода в самоваре, кипела злость на несправедливость начальства. Он взял у мастера отгул, собрал кой-какие вещи и, оставив жене записку, поехал в областной город. Там, по его мнению, он мог рассчитывать на понимание и помощь.

Однако, по прибытии на место, уверенность и здоровый пролетарский гнев куда-то улетучились, оставив вместо себя люмпенскую робость и пустоту в голове.

Побродив по окрестным дворам Гайкин, которому стало стыдно за свою трусость, сел в трамвай и поехал в центр города. Он был настолько растерян, что даже не проверил, счастливый ли билет.

Выйдя из вагона на центральной улице, Иван зашел в небольшой сквер, опустился на скамейку и положил на колени свой походный рюкзачок. В нем он хранил инструменты, болты, гайки, разнообразные проволочки и шайбочки. Этот вдрызг стертый брезентовый мешок, латанный-перелатанный, когда-то давно ему подарили родители на окончание школы. С тех пор Гайкин с ним расставался разве что только в ванной комнате. Он исправно, из года в год, пополнял его содержимое. Рюкзак тяжелел и его возможности, соответственно, увеличивались.

Покрутив в руках рюкзачок, и от этого несколько успокоившись, Иван посмотрел своими добрыми, как у уставшей лошади, глазами на купающихся в луже воробьев, тяжело вздохнул и задумался.

Мысли покрутились у него в голове и не обрели сколь заметных очертаний. «Может спросить у кого-нибудь?» – подумал он.

Мимо проходил грузный молодой парень. У него из уха торчал какой-то провод. Он смотрел прямо перед собой и беззвучно шевелил губами.

«Этот не подойдет. Может он больной какой?»

Следом шел высокий и худой старик. Он замахнулся на воробьев тяжелой тростью и, когда птицы испуганно разлетелись, зло засмеялся.

«Да и этот что-то не очень…»

Дальше шла немолодая женщина. Она несла два огромных пакета с чем-то съестным.

Гайкин поднялся ей навстречу.

– Мамаша, а вот, к примеру, что сделать, если на работе несправедливость?

Тетка нисколько не удивилась вопросу слесаря. Она остановилась, поставила пакеты на землю, достала из-за пазухи огромный носовой платок и стала им обмахиваться. Через пару минут, когда Гайкин уже потерял надежду услышать ответ, она, закончив махать, писклявым голосом, несоответствующим ее мощным телесам, сказала:

– Эта, значится, в ЖЭК надо идти.

– А почему в ЖЭК?

– А я всегда туда хожу, ежели что. Пошли, любезный, я тебе покажу. Сумки не поможешь донести? Умаялась я совсем.

Через триста метров показался теткин дом. Донеся поклажу до ее квартиры, которая оказалась аккурат на девятом этаже (лифт, естественно, не работал), Гайкин вытер пот и спросил:

– А контора-то где?

– Ах, да, контора, – как-то вяло спохватилась тетка, – выйдешь из подъезда и направо. Как дом закончится, дорожка будет. По ней и иди. Она выведет.

Пойдя в указанном направлении, Иван кроме будки приема металлолома ничего не обнаружил. Вести разговор с женщиной в синем халате о превратностях рабочей жизни было бесполезно, но Иван его начал:

– За тали меня наказали. А я их не крал! Кто угодно скажет.

Приемщица, уставшая за день от железяк, с удовольствием подключилась к разговору. Через пятнадцать минут доселе незнакомые люди знали друг о друге практически все, включая тайны ранней молодости.

– А чего же ты, Иван Петрович, в суд не обратился?

– Пусть судят тех, кто тали спер! А мне надо, чтобы выговор сняли и премию вернули.

– Ну, тогда тебе в газету какую-нибудь надо. Вот, хотя бы, в «Зеленодарский рабочий». У меня там племяш охранником работает. Я тебе адресок напишу.

Вооруженный бумажкой, Гайкин, неизвестно почему, приобрел уверенность в себе.

Расталкивая прохожих, он в десять минут добрался до искомого заведения. Передав охраннику привет от тети, вошел вовнутрь.

Лишь только он переступил порог областного СМИ, его тут же подхватил вихрь внутренних перемещений сотрудников. Готовился очередной номер. Журналисты метались так яростно и непредсказуемо, словно их только что ужалили злые дикие пчелы. Каждый с трепетом нес свой материал, показывая его поочередно ответственным работникам, от которых зависело появится ли сей шедевр на страницах газеты или нет. Причем, сам процесс написания статей занимал от силы полчаса. Все остальное рабочее время уходило на попытки авторов пристроить свои «детища» в очередной номер. Иногда из директорского кабинета выглядывал похожий на корсара главный редактор Опечаткин. Он хмуро оглядывал помещение (при этом весь редакционный народ тут же замирал как в детской игре «Море волнуется раз») и вновь скрывался за тяжелой дверью.

В очередной раз выглянув из кабинета, Опечаткин заметил сиротливо стоящего у стенки Гайкина. Главред зло посмотрел на него, потом показал на Ивана пальцем и громко крикнул:

– Вы! Да, да, вот вы! Зайдите!

Слесарь, робко ступая, проследовал в кабинет. Редактор принял посетителя стоя.

– Из народа?

Иван оглянулся, определяя один ли он в кабинете, и к нему ли обращается строгий господин, ответил почему-то по-военному:

– Так точно!

– Ну и как там?

– По-всякому, – юльнул Иван.

Опечаткин сел в кресло, обхватил голову руками и тихо запел какую-то, судя по тональности, грустную песню.

Иван простоял минут пять, переминаясь с ноги на ногу, прежде чем приступ непонятной ностальгии не отпустил газетчика.

Редактор встал из-за стола, подошел к Гайкину, неожиданно хлопнул его по плечу и радостно предложил:

– А давай по сто грамм хрястнем?

– Ну… ну, можно… наверное…

Опечаткин засуетился. Он достал из облезлого, видавшего виды, шкафа початую бутылку коньяка, две рюмки, высохший лимон и плитку шоколада.

– Садись, крестьянин! Коньяку с тобой выпьем.

«Почему «крестьянин»?» – удивленно подумал Гайкин, но к столу присел.

Редактор разлил и предложил тост:

– За Русскую землю!

В этот момент неожиданно открылась дверь, и в кабинет буквально вкатился невысокий субъект с красным носом и чрезвычайно ярко одетый. Его пытались задержать двое сотрудников охраны, но эффективности их действий мешало то, что они усердствовали только из коридора, священных границы директорского кабинета не пересекая.

Тип, поняв, что уйти от преследования вроде бы как удалось, бросился к столу и, брызжа слюной, закричал на редактора:

– Я – Хохотов! Я – деятель культуры! Я не позволю, чтобы какие-то там хамы на мне одежду рвали!

– Ничего мы не рвали! Просто он без пропуска… – забасил из коридора седой охранник.

– Идите, идите, ребята, я сам разберусь, – отпустил секьюрити главред и, слегка отстраняясь от не в меру пылкого посетителя, спросил:

– И что привело, так сказать?

– «Привело»?! Пригнало, приволокло – вот как бы я сказал! Вопиющая несправедливость!

– Вот-вот! И меня тоже! – подал реплику с места Гайкин.

Редактор, так и не выпив коньяк, расстроился и принял свой обычный хмурый вид.

– Итак… – спросил он.

Хохотов театрально вскинул голову, поднял правую руку на уровень груди и сказал:

– Люську мою отравили!

Гайкин, до которого не сразу дошел смысл сказанного, всеми силами хотел получить сочувствие, поэтому тут же поддержал:

– Вот-вот! И у меня тоже!.. – неожиданно он понял, что у него Люську не травили, и растерянно закончил. – Тали, вот, украли…

Редактор, не вникая в жизненные коллизии посетителей, стал разматывать свою позицию.

– Дубы нужны Русской земле! Могучие, сильные. Взросшие на нашей, народной почве. Чтоб стояли, как сваи, берегли землю нашу, укрепляли ее. Вот вы, например – крестьянин, – Опечаткин указал на Ивана, – а вы, допустим – рабочий, – палец редактора перекочевал на Хохотова, – а вместе вы – сила! Жизнь нашу способны перевернуть. К истокам народным возвратиться.

– Не рабочий я вовсе! – возмутился Хохотов, – я – клоун. Из цирка. У меня собачку Люську недруги отравили, чтобы мой популярный номер сорвать.

– Ну, это не важно! Клоун, рабочий – какая разница? Важно от земли Родной не отрываться, корни не терять. Я о вас, народных страдальцах, статью большую напишу. Узнает о ваших бедах весь наш край хлеборобный. О характерах ваших исконно русских поведаю…

У редактора горели глаза, слегка тряслись руки и пересохли губы – он вошел в раж.

– Уходить надо, – сказал Хохотов Ивану, – от него сейчас никакой пользы.

– А это, а тали, как же?

– Какие «тали»?! У человека приступ! «Скорую» вызывать надо. Пойдем.

Оставив Опечаткина ораторствовать в одиночестве, «рабочий» и «колхозник» вышли на улицу. Здесь их догнал фотокорреспондент и, несмотря на сопротивление Хохотова, сделал снимок.

Когда человек с фотоаппаратом исчез, Гайкин, грустно посмотрел вокруг и спросил:

– Делать-то что теперь?

– В Москву поедем. Там сейчас вся правда.

– Далеко-о-о-о.

– А ближе и не поможет никто. Поехали на вокзал!

Гайкин настолько растерялся в большом городе, что легко попал под влияние клоуна.

Перед самым отправлением поезда Иван послал две телеграммы. На завод: «Прошу отпуск свой счет еду Москву тали премия выговор разъясню Гайкин». И жене: «Аня еду Москву так надо уже скучаю Иван».

Глава 4

Часто чихающий локомотив медленно, но уверенно подтянул к платформе № 3 поезд «Зеленодар – Москва». Пассажиры тут же с истерикой приступили к процедуре погрузки. Все шло до приторности обыденно. Какой-то худой не в меру мужчина в шляпе и с зонтиком уже успел потерять билет и с собачьей преданностью в глазах смотрел на проводницу, от которой сейчас многое зависело. Уже металась среди вагонов злая тетка, не понявшая логики нумерации вагонов. Шестилетний пацан в куртке на вырост уже успел разбить папину водку и грустно выслушивал отцовские маты, прячась за широкими бедрами матери. Уже часто моргала заплаканными глазами древняя бабушка, забытая на лавочке во время посадочной суматохи своими внуками.

Иван давно не был на вокзалах, поэтому слегка удивился столпотворению. Но интереса вся эта возня у него не вызвала. Он боком протиснулся к своему месту в плацкартном вагоне, забрался на верхнюю полку и, растянувшись во весь свой значительный рост, задремал. Внизу суетился Хохотов. Он успел уже познакомиться с каким-то полковником и начал излагать тому свои философские принципы. Армеец ничего не понимал, но слушал с уважением, поскольку клоун говорил уверенно и громко.

Гайкин заснул быстро и крепко. Пассажирский поезд все увереннее съедал километры, а Ивану снился сон.

…Сидит он в глубокой кручине на необитаемом острове. Вокруг, сколько видит глаз, – бушующее море. Островок маленький совсем – пара пальм, да холмик небольшой. А шторм все сильнее. Еще немного и накроет его волна и утащит в океан. Переживать уже Ваня стал за свою дальнейшую судьбу. А тут молния сверкнула, гром грянул и появился… черт!

– Давай, – говорит нечистый с легким южным акцентом, – назад возвращайся. Хватит тебе по землям заморским бегать. Пора в родной край возвращаться.

Говорит так чертяка, а сам норовит из кармана слесаря кошелек украсть. Изловчился Иван, да как хрястнет кулаком по наглой чертовской роже! Тот визжит, копытами от боли стучит.

– Ах, вот ты как, маслопуп несчастный?! Мы его в люди вывели, профессии обучили, а он нас по мордасам!

Приглянулся тут Иван, а черт-то оказывается на одно лицо с Магарычаном Аванесом Аркадьевичем. Понял черт, что опознали его, рожу хвостом закрывает, за пальму прячется, но свою линию гнет.

– Жаловаться едешь? А никто тебе и не поверит! Нету у тебя фактов! Тали потерял? Потерял! Значит, премии на законных основаниях лишили.

– Не терял я их! Украл кто-то! – кричит возмущенно во сне Иван.

– Это еще доказать надо.

– Так и доказывайте! Мне некогда: надо еще клапана притереть.

А шторм все сильнее и сильнее. Брызги летят, чайки кричат…

– А вот еще случай был…

Гайкин открыл глаза, свесил голову и с удивлением обнаружил, что обе нижние полки заняты разношерстными людьми, его попутчиками. На маленьком столике, покрытом серой скатертью, стояли две бутылки водки и три «полторашки» пива.

– Подожди, подожди, дай я расскажу!

– Забуду я!

– Ничего, вспомнишь потом. Так вот. В прошлом году было. Стоит дедок на остановке. Старый уже совсем. Лет под 80. Но стильный весь – шляпа фетровая, плащ черный, перчатки кожаные. Стоит, никого не трогает. Тут беспредельщики молодые подкатили к нему. Ну, типа, бандиты.

– Во-во! Разве, что «типа». На смену культурным ворам прошлого пришли тупые бандюки, – встрял Хохотов.

Ваня протер глаза и, уже полностью войдя в действительность, стал слушать.

– Вот я и говорю. Подошли и давай над дедом издеваться. Толкают его, смеются. Дедок молчит, в сторону отходит. А те не отстают. Зашкалило их от безнаказанности, взяли и вылили деду пиво на шляпу. Тот глазами сверкнул, шляпу в урну выкинул и из внутреннего кармана выхватывает «Вальтер»!

– «Вальтер»?!

– Вот именно, что «Вальтер». Наверное, у эсэсовца во время войны отобрал.

– Ну и что?

– Что, что. Три трупа, четвертый успел свалить. Деда не поймали – старая гвардия.

Народ, раздавленный неожиданной концовкой, молчал.

– А что? И правильно! Он ведь их первым не трогал! – вдруг крикнул седой мужчина с усталым лицом труженика.

– Так что же теперь всех поубивать? – возмутился студент-медик.

– А у меня тали украли, – спускаясь вниз, горестно сказал Гайкин.

– Отставить тали, – скомандовал рыжий полковник, – попрошу дальше, товарищи.

Мужчина с яйцевидной головой, сидевший рядом со столиком, налил себе водки, шумно выпил, закусил печеньем и, решившись, сказал:

– Ладно, расскажу. С братом моим было. Пылесос у него поломался. Чинил, чинил его, все без толку. Делать нечего, купил новый. А старый возле мусорки поставил – может кому на запчасти сгодится. Два дня аппарат простоял, никто не берет. Ну, брат видит такое дело, думает, отвезу его в гараж, авось и самому понадобится. Положил на заднее сидение в машину, а сам домой поднялся – закатки забрать, чтобы тоже, значит, в гараж отвезти. Спустился во двор и видит: стекло в машине разбито, пылесос сперли.

Пассажиры дружно засмеялись.

Ваня тактично растолкал народ и, слегка покачиваясь на затекших ногах, проследовал в туалет. Внутри санузла пахло так, как и должно пахнуть. На стене за унитазом висела потускневшая табличка – «Все, что вы опускаете в унитаз, должно быть перед этим съедено».

Пристроившись на облучке, Гайкин горестно задумался. Мысли его были вовсе не о том, что он опускает в унитаз, а о недоброй своей участи. О несправедливости, которая заставила его сорваться с места и ехать Бог весть куда.

«Эхе-хей! Куда я еду? В Москву. А что Москва?… Поможет, что ли? Не подойдешь же к первому встречному и не скажешь: «Я по поводу такелажного инструмента». Засмеют, наверное? А может, и нет. Народ там серьезный, сам по телевизору видел. С портфелями все, по большей части. Только вот надо как-то обращаться с ними научиться. А то загну трехэтажным, конфуз выйдет». Рассуждая так, Иван кинул рассеянный взгляд на коробочку для туалетной бумаги. Там вместо привычного рулона или, на худой конец, салфеток, лежала громоздкая книга с наполовину вырванными страницами. «Орфографический словарь» – прочитал Иван. «А возьму-ка я, да и выучу с пару десятков слов незнакомых, и буду их вместо матов употреблять. И срамоты не будет – вроде как и я умный, и знающий». Эта идея Ивану очень понравилась. Взяв словарь с собой, он покинул клозет и пошел на свое место.

Мужчины уже покончили с историями и завели новый разговор из серии «Кто откуда призывался».

Подошедшего Гайкина тут же опросил полковник. Он был сильно порозовевший: и от того, что выпил много водки, и от того, что больше всех был в теме.

– Служил?

– Как все, – настороженно ответил слесарь, прижимая к груди словарь.

– Какие войска?

– На флоте, – ответил Иван и забрался на верхнюю полку. Удобно устроившись, он раскрыл сильно пострадавшую в клозете книгу на букве «Р».

– Рыдван, рыбонасос, рухлядь, рутинист, рудоспуск, ротапринт, – вслух проговаривал он новые для себя слова, чтобы лучше их запомнить.

Вагоны качались, словно ведра на коромысле. Внизу журчал ручеек военного разговора. Гайкин упорно изучал непонятные слова. Москва мчалась со скоростью 60 километров в час навстречу Зеленодарскому поезду и даже не подозревала об этом. Мягкие сумерки зачернили окна, в вагонах зажглись желтые лампочки. Пассажиры допили водку и разбрелись по своим койко-местам.

Иван, устав от орфографического словаря, стал смотреть в окно. Уже лет двадцать он не покидал пределы своего родного приморского города, поэтому, наблюдая за темным огромным пространством, именуемым Россией, он испытывал чувства, близкие шестнадцатилетней девице, неожиданно узнавшей о своей беременности.

– Реципиент, твою мать! – по-новому выругался слесарь, – большая она, страна наша!

Глава 5

Поезд, как опасливый вор, подкрался к Москве ранним утром. Еще спали и члены правительства, и беспокойные депутаты Государственной думы, и их вертлявые помощники и секретари. Спали работники министерств и ведомств во главе со своими министрами, спали труженики подкомитетов и подкомиссий. Даже творческая интеллигенция, уже вернувшаяся со своих посиделок, беспокойно ерзала в кроватях, гламурно посапывая во сне.

Не спали пассажиры, прибывающие в столицу из Зеленодара. Они сидели возле своих чемоданов и смотрели в черные окна бегающими глазами перепуганных куриц.

Гайкин стоял возле открытого окна и наблюдал за приближающейся Москвой. Это зрелище ярко освещенного мегаполиса настолько поразило закоренелого провинциала, что у него самопроизвольно открылся рот, причем настолько широко, что туда вполне могла бы забраться белка.

Горизонт неотвратимо розовел. Курский вокзал шумно подкатил к поезду. Сотни встречающих вмиг ожили и одновременно выпучили глаза и, не сговариваясь, стали метаться по перрону. Послышались первые радостные крики: «Маша, а вы Люсеньку привезли?», «Сашка!!! А борода твоя где?!», «Евгений Петрович, Галка мальчика родила!» и т. п. Полились первые слезы, и раздался первый нервный смех. Потом все звуки слились воедино, создавая неповторимый гул железнодорожного вокзала.

Гайкин, Хохотов и примкнувший к ним полковник вышли из вагона. Невдалеке стоял сильно усеченный духовой оркестр. Медь, ожидая своего часа, играла с взошедшим солнцем в кривое зеркало. Музыканты переминались с ноги на ногу и перелистывали ноты. Толпа обтекала эту группу в черных фраках, как течение Гольфстрим – Ирландию. Тут же рядом метался маленький вертлявый человек в сером костюме. Недостаток своего роста он пытался компенсировать частыми прыжками. Он грозным голосом кричал:

– Галкин! Господин Галкин!

Иван услышал призыв невысокого гражданина в несколько искаженном вокзальным шумом виде. «Меня зовут, что ли? Неужто в Москве узнали, что я еду? Опечаткин, наверное, сообщил!»

– Гера! Пошли быстрее нас ищут! – крикнул Гайкин и, ухватив клоуна за руку, поволок к оркестру. Полковник увязался следом.

– Мы здесь! Тута мы!

– Вы – Галкин?

– Да, да, Гайкин! – перекрикивая толпу, сообщил Иван.

– Здравствуйте, господин Галкин! – взревел вертлявый и тут же дал команду оркестру.

Музыканты заиграли такую замысловатую мелодию, что Иван потерялся в догадках, рады ему здесь или совсем наоборот.

Встречающий, которого звали Аристарх Григорьевич, после того, как оркестр сделал свое дело, рассекая толпу словно маленький ледокол, повел Ивана к машине.

– А это кто? – спросил он у Гайкина, указывая на Хохотова и полковника, следовавших в кильватере.

– Мои друзья, – великодушно сообщил слесарь.

– Гм-м-м, – издал неопределенный звук Аристарх Григорьевич, – мы сейчас отвезем вас в гостиницу. Сегодня по плану подготовка к семинару. Завтра в 10 утра я за вами заеду. Не забудьте приготовить доклад.

– А че готовить, рольганг его в душу? Я и на словах могу!

– Лучше все-таки в письменном виде, – слегка удивился встречающий.

– Хорошо, ромбоэдр его забери, напишу если надо.

Погрузив гостей столицы в автомобиль, гостеприимный москвич дал указание шоферу:

– В гостиницу!

Иван ехал по мегаполису, смотрел в окно и мало, что понимал. Под воздействием от увиденного, его сознание и мировосприятие со скрипом, но все же менялось. Всю красоту Москвы он поначалу не заметил, но мощь ее и серьезность осознал сразу же.

Пока он рассматривал город, улицы и здания, из которых он состоял, и людей, его населяющих, на вокзале метался крайне возмущенный профессор Галкин, проклиная необязательность организаторов океанологической конференции.

В гостинице Ивану понравилось. Полковник сразу же после вселения пошел представляться генералу, проживающему в соседнем номере, а Хохотов и Гайкин погрузились в мягкие кресла и принялись беседовать.

– Вот говорят: Москва, Москва, злые здесь все. А нас встретили, отвезли, жилье предоставили. Видишь, как выходит: раз ты гражданин России – почет тебе и уважение! Сижу вот и думаю: не зря я в мазуте двадцать лет ковырялся – уважает страна свой рабочий класс.

– Рано радуешься, может быть, ошибка какая вышла, – раздраженно заметил Хохотов.

– Какая ошибка?! – задорно продолжал Иван, – Ты же сам слышал: «Вы господин Галкин? А это ваши помощники? Попрошу в автомобиль!» Слышал? Так чего же говоришь?!

– Слышал, слышал. А почему, кстати, «помощники»? Какие могут быть помощники у слесаря? Да еще клоун и полковник.

– Наверное, подумали, что вы мои ученики.

– Не знаю, не знаю… Подозрительно все это. Сегодня здесь переночую, а завтра к дядьке переберусь.

– А у тебя родственники в Москве есть? – с уважением спросил Гайкин.

– Дядя в Медведково живет.

– Ты в Москву-то, Гера, чего поехал?

– Я же тебе рассказывал. Собаку мою Люську отравили.

– Может быть, старая была и сама умерла?

– Нет! Ее недруги отравили! Я в газету пойду, к журналистам. Все расскажу! И как Гавриков, директор нашего цирка, в 98 – м все помещение под автосалон сдал, и как администратор Решеткин вместе с дрессировщиком Глуповым мясо у тигров воровал, и как наездники – джигитовщики людей в городском парке на лошадях и пони за деньги катали, и…

– Думаешь, в газете пропечатают и все – сразу всех накажут?

– Посадят!! В тюрьму всех гадов!

В номер влетел полковник, громко хлопнув дверью. Он был сильно пьян.

– Смирно! – крикнул военный.

Затем он рухнул на кровать и тут же заснул.

– А полковник в Москве зачем? – продолжая беседу, спросил Гайкин.

– Из армии его поперли. Танк он, вроде бы, продал. Или хочет, чтобы восстановили в Вооруженных силах, или место ищет, я так и не понял.

Бравому полковнику, видимо, приснился жестокий бой, поскольку он шумно испортил воздух.

Гайкин и Хохотов вышли на балкон. Внизу суетилась Москва.

– А я найду начальника самого главного и все ему расскажу. Должен он понять, как же иначе? Ведь не брал я эти тали!..

– Ладно, ладно, не заводись! Слышал уже. Пойдем лучше по городу пройдемся, пока Геннадий Павлович спит.

Провинциалы спустились вниз, вышли на улицу и растворились в плотной массе столичных жителей.

Глава 6

К двум часам пополудни Иван и Герард вернулись в гостиницу. На полу их номера сидел полковник Свинаренко Геннадий Павлович. У него был настолько бледный вид, как будто ему только что вырвали коренной зуб. Из кармана его кителя вывалился портсигар и сиротливо лежал рядом с хозяином. Эта железная коробочка для папирос была ему вручена еще в военном училище, как было выгравировано на ней, «за отличную стрельбу и высокий идейно-политический уровень». Некоторые буквы за долгие годы мыканья портсигара по карманам хозяина стерлись, и надпись сейчас читалась «за…личную стрельбу…» Обрывком газеты военный пытался удалить блевотные массы со своих форменных штанов. Увидев своих путевых друзей, полковник слегка смутился и сказал:

– Генерал совсем пить не умеет. Вот приходится…

– Не парься, Палыч, рудоспуск тебя забери! Бывает. Мы тут кефирчика купили. Иди-ка попей, кишочки прочисть, – улыбаясь, сказал Гайкин.

Хохотов разложил на столе принесенную провизию, и вся троица приступила к обеду. Полковник, напившись кефира и приобретя розовый цвет лица, попытался назначить раздатчика пищи и дневального, но ему клоун – философ Хохотов в длинных и витиеватых выражениях объяснил, что он здесь не полковник, а обыкновенный жилец, к тому же на птичьих правах. Полковник насупился, но ел с аппетитом. Его губы, приобретшие за долгие годы, проведенные на плацу, форму рупора, интенсивно двигались, пропуская вовнутрь пищу.

Не успели гости столицы закончить трапезу, как в дверь постучали. Не дожидаясь разрешения, в номер вошли два человека с серьезными лицами. Одеты они были в черные костюмы и белые рубашки. Широкие, по моде, галстуки стягивали шеи. В руках у визитеров были черные дорогие кейсы. Они увидели на руке полковника часы «Командирские», подошли к нему и уважительным тоном спросили:

– Господин Галкин?

Полковник резко вскочил с места, вытянулся в струнку и мощно пропустил воздух сквозь губы – рупор:

– Полковник Свинаренко! Командир дивизиона связи! В отставке… пока.

Пришедшие слегка опешили. Они повернулись к Хохотову и неуверенно спросили:

– Вы?

Тот отрицательно замотал головой и мягко сказал:

– Конечно, не исключена вероятность, что в одном из своих многочисленных жизненных воплощений, я вполне мог бы быть и Гайкиным. Но в настоящий момент…

Иван, прожевав кусок колбасы, вытер рукавом рубашки рот и сказал:

– Я – Гайкин. Вам, ребята, наверное, ко мне.

«Ребята» пожали плечами, и более высокий из них конфиденциальным тоном сказал:

– По делу.

– По делу? А, понимаю! Вам позвонили из Зеленодара?

– ???

– Хорошо, что вы пришли! А то я совсем не знаю, куда мне обращаться. Я коротко. Пароход мы сдавали. Я мотыле-вые должен был обжать. Пошел валоповоротку отсоединять. Прихожу – рыбонасос твой рыдван! – нету талей! Я к прорабу Шумнову. А он мне: «Это ты, ромбоэдр, сам тали и попер!» Я к директору Магарычану. «Так и так, говорю, Аванес Аркадьевич, беда приключилась, рибосома ее забери!» А он меня премии лишил и даже не выслушал. Где же это видано, я вас спрашиваю, чтобы трудового человека ни за что наказывали?!

Гости на протяжении всего эмоционального Иванового монолога усиленно моргали глазами, явно не попадая в тему. Когда Гайкин закончил, высокий, немного смущаясь, сказал:

– Мы извиняемся, но мы немного по другому вопросу. Нам, господин Галкин, нужна ваша подпись.

– Моя подпись?!

– Да, ваша. Наша компания начинает разработку шельфа в районе острова Круглого. Экологическая экспертиза проведена, вам надо только заверить протокол своей подписью.

К разговору подключился второй «черный костюм»:

– Мы сегодня узнали, что вы в Москве. Удачное стечение обстоятельств для нас – не пришлось ехать к вам в Волноград. В проекте, конечно же, есть определенные недоработки, но в этом «дипломате» находится весьма достойная аргументация. Для вас лично. Мы думаем, она вас вполне устроит.

С этими словами серьезный мужчина поставил кейс к ногам слесаря.

Высокий «черный костюм» достал из своего портфеля толстую пачку бумаг и положил ее перед Гайкиным.

– Подпишите, пожалуйста, вот здесь. Теперь здесь. Еще вот тут. И тут. Спасибо! Рады были плодотворному сотрудничеству. А морские котики не пострадают, не переживайте. Мы перевезем их в другое место.

«Черные» люди исчезли так же быстро, как и появились.

Гайкин с интересом осмотрел «дипломат». Он водил рукой по его гладкой коже, рассматривал замки, мял его ручку.

– Да, открой же ты его, наконец! – не выдержал Хохотов. – Неужели не интересно, что там внутри?

Иван с безразличным видом нажал на обе кнопки замков, и верхняя крышка медленно открылась. Гайкин, Хохотов и полковник одновременно испустили звуки, которые, слившись воедино, были похожи на далекую артиллерийскую канонаду. В кейсе лежали зеленые американские деньги. Их было много, очень много и гости столицы почему-то загрустили.

– А ты точно слесарь? – подозрительно спросил клоун.

– Пропуск на завод показать, ридикюль-ростепель?

– Да я видел его уже! Но денежки-то такие за что тебе! Полный «дипломат»!

– Может, премию вернули?

– Тут премий твоих на тысячу лет вперед!

– Тогда не знаю.

– Какая разница! – вмешался полковник. – Деньги есть, и это – главное!

– Нет, это – не главное! – возразил клоун, – Как мы объясним происхождение этих денег?

– Вообще-то, это мои деньги! – возмутился Иван.

– Что?! Ты хочешь кинуть товарищей? – крикнул военный, – Мы с тобой последний кусок… А ты!.. Эх ты!

– Вот и верь после этого людям! – добавил патетики Хохотов.

– Не, ну я не против, чтобы поделиться. Но мы же не знаем, зачем мне их дали. Может они бандитские и их лучше вернуть?

Такая версия всех насторожила.

– Вполне возможно, что и так. Но мы можем эти деньги узаконить, – сказал, после некоторого раздумья Хохотов.

– Как?

– Пойдем в казино, поставим эти доллары и выиграем на них русских денег и все! Возьмем справку, что деньги выигрышные и мы перед законом чисты.

– Ты думаешь, справку дадут?

– Дадут, куда денутся!

– А че, думаешь, выиграем?

– А как же! Смотри у нас сколько денег! На них не выиграть нельзя!

Вечером полковник был отправлен на разведку. Он нашел большое казино, хорошенько его осмотрел, однако, бесплатная выпивка выбила его из седла.

Вернулся он в гостиницу в десять вечера сильно пьяным. Связанно говорить он не мог, и его пришлось раздеть и поставить под холодный душ. Свинаренко, лишь только ледяная вода потоками полилась по его дряблому телу, начал вырываться и кричать. Но Иван и Герард держали его крепко.

Через три минуты полковник был уже в состоянии соображать.

– Мы зачем тебя посылали?! Ты почему напился? – распекал пластуна-халтурщика Хохотов.

Полковник объяснил произошедшее своей слабостью к бесплатному алкоголю и почему-то усматривал в этом доброе предзнаменование.

Через полчаса вся троица была уже в казино.

Глава 7

Москвичи всегда плохо относились к приезжим, но очень хорошо – к их деньгам. Чтобы процесс перетекания капитала от глупых провинциалов к образованным и продвинутым столичным жителям был более быстрым, очень кстати появились казино.

Автор «игрового» проекта Хохотов вывел из гостиницы Ивана и полковника.

– Ну что, скажем как Гагарин, «Поехали!»? – попробовал взбодрить товарищей клоун.

– Нет шансов, даже при нашем козыре, – вяло проговорил губами рупором военный.

– Не понятно все как-то, – заскулил и Иван.

– Да, что вы, мужики, задрейфили что ли? Делов-то на час, от силы. Одни деньги в другие переведем, и… шлемы себе пробковые купим и на Нил – крокодилов ловить!

– А зачем их ловить?! Они же гадкие! – удивился Гайкин.

– Это я так, к слову. Короче, хорош тут нюни распускать! Вперед! – прикрикнул клоун и, взяв под руки Ивана и полковника, повел их через ярко освещенный город.

Гайкин нес кейс, полковник указывал направление, Хохотов пытался развеселить напарников. В цирке, надо заметить, это получалось у него гораздо легче, хотя людей было несоизмеримо больше. «Тяжелый случай», – подумал он.

Яркие неоновые лампы освещали вход в обитель безумия. Серьезные люди-шкафы, молчаливые и неподвижные, как гипсовые львы, охраняли вход. Из заведения шел запах засаленной бумаги – запах денег.

Троица, ослепленная шикарной иллюминацией, замялась невдалеке.

Хохотов толкнул плечом полковника и злым шепотом произнес:

– На абордаж, Палыч! Кидайте крюк!

Военный растерянно осмотрелся вокруг в поисках затребованного устройства, потом, поняв иронию, одернул китель, достал из портсигара «за…личную стрельбу…» сигарету, закурил, успокоился и первым пересек чертог дома азарта. Хохотов и Гайкин последовали за ним.

Охрана неодобрительно покосилась на рюкзак Гайкина, висевший на плече, но все же пропустила.

Играть решено было на рулетке. На половину суммы были приобретены фишки. Атмосфера в казино была деловая, что очень удивило Гайкина, ожидавшего застать здесь нравы и обычаи подвала, в котором они в детстве играли в секу. Он думал, что тут крики безумной радости перемешиваются с выстрелами, производимыми проигравшимися в пух и прах самоубийцами. Здесь же в огромном зале за железными ящиками с экранами, напоминающими автоматические справочные на железнодорожных вокзалах, сидели тихие люди. Они отрешенно наблюдали за бегающими перед их глазами предметами на мониторе. Чуть более эмоционально вели себя посетители, окружившие зеленый стол рулетки. Возле него уже хлопотали Хохотов и полковник.

– Ставь на зеро! Ставь на зеро! – канючил Свинаренко.

– Да, подожди ты! Держи фишки, будешь ставить, куда я скажу. Так, на 7, на 23, на 25, на 32. Теперь на красное десять фишек и на вот этот сектор – пять.

– Выиграло зеро! – сообщил крупье, когда шарик, пометавшись, затих в соответствующей ячейке.

На полковника было страшно смотреть. Он отнял фишки у клоуна и почти все поставил на зеро.

– Выиграло 10, красное, – бесстрастно сказал крупье.

Оставшиеся фишки вновь перешли к Хохотову. Теперь ставки он делал собственноручно. Обложив половину поля, он чуть отошел, полюбовался своей работой и в ожидании замер.

– Тридцать шесть, черное, – голосом диспетчера автовокзала сообщил крупье. Это означало, что опять мимо.

– Гады, – тихо сказал клоун и закусил от обиды губы.

– Сволочи, – едва слышно присоединился полковник и крепко, до боли в пальцах, сжал в кармане портсигар.

Иван, наблюдал за всем происходящим со стороны. Ему это казалось каким-то сном. Вот сейчас бесстрастный крупье улыбнется, вернет им все фишки и скажет, что это был розыгрыш. Но этого не произошло, и он на негнущихся ногах подошел к клоуну.

– Давай остальные деньги, – раздраженно сказал Хохотов, – Палыч, иди, фишек возьми. Ваня, теперь на тебя вся надежда. Ты парень простой, грехов за тобой нет, тебе должно повезти.

– Делать ставки будешь ты, – энергично закончил клоун.

В Иване назревал надлом. После спокойной, ясной и вполне нравственной жизни в глубоко провинциальном городе, ему предстояло измазать себя грязью азарта. «А если Анюта узнает?» – испугался он. Мощные здоровые силы захолустной дремучести держали его на месте, но Хохотов сильным рывком сдвинул его и подтянул к рулетному столу.

Клоун достал из кармана истертую записную книжку, приобретенную еще в советские времена, и стал что-то быстро в ней записывать.

– Совместим научный подход с голой интуицией, – сказал он.

Иван почему-то решил, что, наверное, придется раздеться.

– Гера, я не могу, – злобно проговорил слесарь и с тоской посмотрел на крупье.

– Тебе и делать ничего не надо. Ставь фишки куда хочешь, вот и все. А я буду вести анализ. Про теорию вероятности слышал?

Иван вспомнил передачу «Очевидное – невероятное» и утвердительно кивнул.

– Вот и хорошо! Вот тебе десять фишек, ставь их куда хочешь. Можешь в сам квадрат, где цифра, можешь между ними, можешь на перекрестье. Давай, действуй!

Иван с ловкостью слона протиснулся к столу и приступил к выполнению задания. Чтобы быстрее с ним справиться, он все фишки вывалил на 13.

– Выиграло 13, черное.

Хохотов чуть не потерял сознание! Иван с трудом, но все же понял, что произошло что-то очень хорошее.

– Полковник! Иди, иди сюда быстрее! Брось ты этот стакан! И кто это придумал на халяву поить гостей заведения?! Вот фишки, что Ваня выиграл. Иди, меняй их на деньги и сразу же сюда. Похоже, масть пошла!

На следующий раз Гайкин очередные десять фишек слегка рассредоточил. И вновь выиграл!

Полковник так резво сновал между кассой и игровым столом, что от него стало пахнуть потом.

Слесарь вошел во вкус. Ставки росли. Крупье был заменен. Уже и старший крупье подошел к столу и начальник смены, словно линкор, барражировал рядом…

Но… но халявщики проморгали свой Сталинград. Наступил перелом и пошли танки на Берлин с ужасающей быстротой!

Через полчаса все было кончено. В дальнем углу игрового зала за колченогим столом сидели Гайкин, Хохотов и полковник и отпивались шаровым виски. Разбитые надежды валялись где-то рядом.

В пяти метрах от них на мягком кожаном диване сидел полноватый господин. Он курил сигару и разговаривал с кем-то по сотовому телефону. В левом нагрудном кармане его пиджака лежала небольшая стопка золоченных визиток, на которых было написано: «Юрий Карлович Македонский. Нефть, газ и прочее». Олигарх закончил разговор, отдал телефон маячившему тут же охраннику и с наслаждением почесал ладонь левой руки. Его черные, как маслины, глаза, бегающие из стороны в сторону, словно он следил за игрой в настольный теннис, вдруг остановились на угрюмых фигурах трех банкротов. Они сейчас чувствовали себя как челюскинцы на льдине – одиноко и зябко. Будущее проглядывалось довольно смутно, как лики святых на старинных иконах.

– Это что за клоуны? – строгим басом спросил у охранника господин, легким кивком указывая на грустную троицу. Минуту назад он провел удачную сделку, и было самое время поразвлечься.

– Залетные какие-то. Пролетарии. Или где-то рядом…

– Притащи их сюда, – голосом, исключающим возможность возражения, приказал олигарх. У него был знатный голос. Лет двадцать назад он даже делал попытки стать оперным певцом. Но его не взяли – фигура подкачала. Нельзя же было выпускать на сцену маленького человечка с короткими ручками и мясистыми ляжками. Спустя время к его и так весьма не выгодному облику добавился рыхлый живот, хомячьи щеки и мощная лысина. Теперь он живо напоминал заведующего продовольственным складом в краткий период между второй и третьей отсидками. Но теперь это не имело никакого значения по той простой причине, что Юрий Карлович уже стал олигархом, и петь перед кем-то уже не было никакой нужды.

– С вами хотят поговорить. Следуйте за мной, – строго сказал охранник южному отряду.

Те были настолько опустошены, что безропотно подчинились.

«Ну, вот и расплата!» – подумал Хохотов.

«К следователю, что ли?» – мелькнуло в голове полковника.

«Неужели по поводу талей?» – слегка обрадовался Иван.

– Здорово, народ! – с улыбкой поприветствовал подошедших Македонский. – Чего грустите? Деньги проиграли? Много?

– Все… – прошептал клоун.

– Ну, не беда! У вас «всех»-то, наверное, немного было?

– Много. Очень много, – возразил Иван.

– Это надо отметить! Эй, мальчик! Принеси-ка нам столик, стулья и чего-нибудь выпить. Только быстро. А вы, хлопцы, садитесь, не стесняйтесь. Меня зовут Юрий Карлович и это казино – мое. Так что деньги я у вас отобрал. Ха-ха-ха! Не горюйте! Вы себе еще заработаете.

Когда принесли и накрыли стол, выпили по первой.

– Юрий Карлович, а может вернете нам деньги? Они же у нас последние были, – плачущим голосом попросил Хохотов.

– С удовольствием вернул бы, но не могу. Закон нарушу.

– Какой закон? – удивленно спросил полковник.

– Закон обувания лохов! Ха-ха-ха!

Выпили по второй. Македонский слегка подобрел.

– Ладно, народ, настроение у меня сегодня хорошее, и я буду для вас золотой рыбкой. Или, судя по комплекции, золотым китом. Ха-ха-ха! Но только по одному желанию. Поехали!

– Работу! – первым выпалил полковник.

– Военные мне нужны. В отставке? Хорошо. Игорь, – обратился олигарх к охраннику, – вот этого отведи к Оксане Петровне. Пусть оформит сторожем в супермаркет.

– Но… – привстал Свинаренко.

– Для начала, – остановил его Юрий Карлович, – следующий.

– Я, понимаете ли, попал в непростую ситуацию. Мне сорвали номер в цирке – отравили мою Люську. Это собака. И я, полный творческих идей, вынужден скитаться в поисках…

– Короче!

– Дайте денег!

– Нет! Денег не дам. Что это за желание – «Дайте денег!»? Деньги надо за-ра-ба-ты-вать! Пропало твое желание. Теперь ты, краснощекий.

– Я, это, ригорист его забери, по поводу талей хотел. Ведь несправедливо это! Я же на все субботники выходил. И сверхурочно тоже. На работе не пил. За что премии-то лишили?! Я же тали не крал!

– Из твоей эмоциональной речи я понял, что тебя начальство обидело. Вот тебе адрес. Это приемная депутата Хныкина, он в этих делах лучше разбирается. Завтра иди к нему. Я позвоню. Ну, все, народ, аудиенция закончена. Пора по домам.

– А…а, как же я? – подал голос клоун.

– Все. Магазин закрыт. На будущее – четко формулируй свои желания. Тогда, возможно, они и сбудутся…

Ночью вся троица вернулась в гостиницу. Там их ждал сюрприз.

Глава 8

Уже возле самой гостиницы на друзей вылился крупный весенний дождь. Скрывшись под козырьком у входа, они увидели через стеклянные двери быстро перемещающихся людей. Поскольку звук наружу не проникал, вся картинка весьма походила на кадры немого кино. И финала хорошего мокрым героям оно не предвещало.

В фойе метались оба «черных» господина, которые нежданно облагодетельствовали Ивана и его товарищей. Профессор Галкин, собственной персоной, семенил тут же, смешно дергая головой и, видимо, что-то рассказывая. Рядом прыгала худая, как зубочистка, женщина-администратор, а также еще несколько незнакомых граждан обоего пола.

– И тут рыдван! – воскликнул Иван. – Мужики давешние за деньгами вернулись!

– Все назад! – скомандовал полковник.

Пришлось выбежать под дождь.

– Давай к метро! – гаркнул военный.

– Какое метро?! Два часа ночи! – остудил его Хохотов.

– Что же делать? – впал в отчаянье Иван.

– «Что», «что», к дядьке моему поехали. А завтра решим, что дальше делать.

– Ты же говорил, что тетка здесь у тебя? – подозрительно спросил Гайкин.

– Дядя, тетя – какая разница в данный момент. Поехали! – крикнул клоун.

Остановили такси.

– В Медведково, – скомандовал Хохотов.

Полковник в машину не сел.

– Пойду в казино. Юрий Карлович – мужчина серьезный. Буду под его командованием служить.

– Как хочешь, – сухо сказал клоун и подогнал шофера. – Чего стоим? Поехали!

Иван высунулся из окна и крикнул:

– Удачи тебе, Геннадий Павлович! Может, еще свидимся?

Заспанный дядя принял ночных гостей довольно холодно, но спать оставил.

В половине девятого утра Иван, наскоро умывшись и выпив чаю, поехал к депутату Хныкину. Хохотов остался дома грустить и философствовать.

Приемная народного избранника находилась в таком забытом богом месте, что и москвичу-то не просто было бы ее найти, не говоря уже об Иване.

Когда Гайкин после нескольких часов поисков вошел в приемную, из посетителей никого не было. Яков Сергеевич сидел за столом в кресле и раскладывал на компьютере пасьянс «Косынка». Его «брежневские» брови то поднимались, то опускались, в зависимости от расклада карт.

– Я, эта, извиняюсь! Товарищ Хныкин – это вы?

– Господин.

– Что, извиняюсь?

– Господин. Господин Хныкин, – безразличным голосом поправил депутат, не отрывая взгляда от монитора.

– А-а-а! Понятно. Так вот. Я от Юрия Карловича. Он вам, извиняюсь, звонил.

Хныкин, поняв, что легко отделаться не удастся, посмотрел на посетителя и, оставив в покое «мышку», спросил:

– Вам что нужно, уважаемый? Никто мне не звонил.

– Вот оно как… А говорил: «Позвоню, позвоню».

– Вы зачем пришли? Выкладывайте, раз уж оторвали меня от дела.

Гайкин достал из рукава свой главный козырь и бросился сразу с места в карьер:

– Как во вторую смену оставаться, так я никогда не отказывался!

Хныкин удивленно повел дремучими бровями.

– И на ходовые испытания всегда ходил. Трубопроводами вообще не наша бригада занимается, а мастер сказал, и я две системы разобрал и заменил. На «Семене Бурлакове» это было…

– На каком Семене?! – укрепился в удивлении депутат.

– Как на каком?! – в свою очередь не понял Гайкин. – На танкере, конечно. Из серии «С».

– И что ты от меня хочешь? У меня тут трубопроводов нет. Тем более из серии «С».

– Да я же не про то! – поражаясь глупости народного избранника, сказал Гайкин.

– А про что?! – начал выходить из себя депутат. – Выражайтесь яснее!

– Я ж и говорю: тали у меня сперли. Прораб орет, ротапринт его забери. Кувалдин – это наш начальник цеха – тоже орет. А директор премии лишил. За что?! – крикнул Иван.

Из него, совсем неожиданно для него самого стал выплескиваться накапливавшийся годами рабочий гнев.

– Я в инструменталку ключи всегда вовремя сдавал! И ветошью их протирал! А насчет крепежа я так скажу – это не моя забота! Пусть снабженцы шевелятся! Гаек на 16 уже второй год днем с огнем не найти!

– Вы что, сумасшедший?! Сейчас же замолчите!

Но Ивана было уже не остановить.

– Вот на шплинтовку прораб жаловался. А кто мне этих шплинтов дал?! То-то! Вот и приходится проволокой обходиться. В картере не убираем? А почему нам пацанов из ПТУ перестали присылать на практику?! Почему, я вас спрашиваю?!

– Если вы не замолчите, я вызову милицию!

У Гайкина это был второй приступ ярости в жизни. Первый был лет пятнадцать назад, когда на него в бане, по ошибке, вылили полную шайку кипятка.

– Местком тоже. Прошу путевку на август, а они дают на ноябрь. Как же я в санаторий поеду, когда я на работе в это время?! Робу присылают без пуговиц! И швы расходятся!

Хныкин смекнул, что дело плохо и вызвал наряд милиции.

От вопросов производственных Иван резко перешел к социальным, что было для него самого очень неожиданно.

– На рынке пройти невозможно – весь город торгует! А работать кто будет, я вас спрашиваю?! Раньше был Дворец пионеров, а теперь там одни офисы! Чем они там занимаются?! Вот вы тут, в Москве, что делаете?!

– Вы успокойтесь, гражданин. У нас же социальное партнерство: мы вам работу даем, а вы ее работаете. Разве не справедливо?

– А кто гайки крутить будет?!

В этот момент в кабинет вошли сотрудники милиции и довольно ловко скрутили буяна. Иван, потеряв свободу действий, тут же затих.

Когда слесаря увезли на милицейском «бобике», Хныкин, процедив сквозь зубы: «Ходят тут всякие!», продолжил раскладывать «косынку». Но дело не пошло – сказалось чрезмерная эмоциональная напряженность.

Яков Сергеевич достал «мобильник» и позвонил своей помощнице Наталье Викторовне, которая в данный момент делала маникюр в парикмахерской.

– Наташа, давай в сауну съездим?

– Яша, полдень только…

– День сегодня тяжелый получился, отдохнуть надо.

Глава 9

Когда в Беловежской Пуще росчерком пера была уничтожена великая страна – мощнейший Советский Союз, Борис Леонидович Махновский сошел с ума. Он поджег занавес в городском театре драмы, публично оскорбил критика Глоткина, затем выскочил на улицу, чугунной урной разбил витрину кооперативного магазина и забаррикадировался в планетарии. Только к вечеру силами курсантов милицейского училища его удалось принудить к сдаче. Когда его побитого и связанного вели в отделение, он часто выкрикивал: «Ленин, партия, ком-со-мол!»

Врачи клиники для душевнобольных, не растерявшие еще базы, приобретенной в социалистические времена, после полугодичного лечения вернули обществу Махновского.

Второй прорыв фронта психического здоровья Бориса Леонидовича произошел во время дефолта в 1998 году. Он заперся на чердаке пятиэтажки и через щели в крыше выкрикивал обидные для проходивших граждан слова. Ему тогда казалось, что все до единого жители Земли объединились против него в коварном и жестоком заговоре. На этот раз милиции было не до него, и она не штурмовала цитадель Махновского. И устав спать на гравии и питаться голубями, он через три дня покинул свою крепость и вернулся к нормальной жизни. Помощь медиков на этот раз не понадобилась.

Подобные выходки, обусловленные неадекватным восприятием действительности, случались у него часто, и поэтому в районном КПЗ он был желанный гость.

Когда Ивана завели в камеру, Махновский был уже там.

– Коммунист? – зло спросил борец за идеалы и вынул из кармана небольшие песочные часы. Он случайно захватил их в санатории ВЦСПС еще в 1978 году. С тех пор он часто неожиданно их вытаскивал и, поднося часы к самому носу собеседника, загадочно прищурив глаза, говорил: «А время-то идет!» У Бориса Леонидовича были мелкие, словно бусинки, черные глаза, острый, как скала, подбородок, мясистый нос и отвисшие, как у таксы, уши.

– Коммунист?! – грозно повторил он свой вопрос.

– Сочувствующий, – тихо ответил уже успокоившийся Иван.

– Чего им сочувствовать этим кровопийцам?! – взревел Махновский, который уже две недели как поменял на 180 градусов свое мировоззрение.

– Не знаю, – осторожно ответил слесарь, – но раньше, при коммунистах лучше было.

– И чем же? – ехидно спросил Борис Леонидович.

– Человека не за деньги ценили.

– А за что?

– Ну…ну, за работу.

– Много тебя наценили? – иронично спросил борец за идеалы. – Только какая-нибудь «Хрущоба» небось и есть. Ни дачи, ни машины, ни одежды приличной. Ах, да! Грамот еще, наверное, полный шкаф.

– А сейчас что, лучше разве? – опрыснул духами современного момента разговор Иван. – Наш директор Магарычан на «Мерседесе» ездит, начальник цеха Кувалдин – на «Волге», а я и все рабочие – на троллейбусе! И чем же сейчас лучше?

– А тем, что ты можешь об этом хотя бы говорить! – зло прокричал Махновский.

– Велика радость! – криво усмехнулся слесарь. – По-твоему, при любом строе простому народу плохо должно быть. Но при социализме меня хотя бы в президиум на собраниях садили. А сейчас? А сейчас и собраний-то нету.

Неожиданно Махновский подскочил к Ивану и вдавил песочные часы в нос слесаря.

– А время-то идет! – крикнул борец за идею.

Гайкин, не ожидавший подобного поворота, отшатнулся назад.

– Ты чего?!

– Семьдесят лет верили в Карла Маркса и что? Где сейчас вся эта общность людей новой формации? Мавзолей только от социализма и остался.

– В Бога, вон, две тысячи лет верят и ничего, – ответил Иван и поправил под рубашкой крестик.

Дверь в камеру со скрипом открылась, и на пороге оказался крупный лысый человек с квадратным подбородком и немигающими глазами. На его пальцах были вытатуированные перстни, а на кистях рук слова «Маша» и «Сочи». Взгляд у вновь прибывшего был как у Ивана Грозного в момент убийства сына.

– Че кипишите, фраера? На дурняк попали или за дело? Че молчите, как вертухай на параше? Я – Леха Гвоздь, мне отвечать надо!

– Я – за депутата, – угрюмо ответил Иван.

– Замочил? – с уважением спросил зек.

– Вроде, нет. Сухой был, когда меня уводили.

– А ты, мухомор? – обратился Гвоздь к Махновскому.

– Я – по идейным убеждениям.

– Пидор, что ли?

– Сам ты!.. Вот как можно говорить о нравственной культуре народа, когда…

– Ладно, харе базарить! Слушай сюда. Если вы – не фраера позорные, а пацаны реальные, по-скорому мне курехи подгоните. Легавые дочиста обшмонали, рога бы им поотшибал!

– Я не курю. Но зажигалка есть. Вернее, была. В рюкзаке. А рюкзак милиционеры, точнее, легавые забрали, – ответил Иван.

– У тебя Мухомор?

– Не имею дурных привычек, – гордо ответил борец за идею.

– Ух, лошары! Не догоняете вы своими тупыми калганами, что куреха – это в кайф! А башли есть?

– Что, простите? – переспросил Махновский.

– Башли. Тугрики. Бабло, короче.

– Деньги, что ли? Нет, денег нет. Было двести рублей, но мили…легавые забрали.

– И у меня забрали, – подхватил Иван.

– Не, ну я не понял?! У вас че ни хрена нету? Если че ныкаете, я на раз выкуплю. Схавали?

Гайкин и Махновский закивали головами.

Зек снял башмаки и прилег на нары.

– Так, теперь вот что. Ты, мухомор, стучись в «кормушку» и у вертухая курево вымучивай. Ты, мокрушник, падай сюда и что-нибудь интересное базарь. Заместо радио.

Иван присел на нары рядом с зеком и начал рассказывать о своих злоключениях.

– И вот бегаю теперь по Москве, по городу, и никто мне помочь не хочет, – закончил повествование Гайкин.

– Жалостливая терка. Сути вопроса я не понял, но помочь тебе сможет только братва, поскольку братва – это сила! Ты хлебалом не щелкай, как только с кичи свалишь, иди к Вове-Пеликану. Он – в законе. Я тебе маляву для него нацарапаю. Он все взвесит. Если правда твоя, умоются те козлы, что тебя мучили, юшкой кровавой. Не жухай, мокрушник! Все путем будет! Эй, мухомор, ну что, курехи вымутил?

– Вот только две сигареты дали.

– Ничтяк! Перекинь-ка сюда их.

Леха-Гвоздь затянулся, и блаженство разлилось по его грозному лицу.

– В кайф! Так, мокрушник в шарочку почирикал, теперь, мухомор, твоя очередь.

– А что я? Мне рассказывать нечего.

– Я, реально, не прокурор, так что ты тут кипиш не подымай и фуфло не гони. Канай сюда! Вот так. Падай на шконку. Давай, облегчай душу.

– Ну, не знаю, что и рассказать…

– На воле по какой масти живешь?

– Я – председатель общества «Гаити».

– Че за ботва?

– Мы боремся с произволом ГАИ.

– Опаньки! По приколу! И как их парафините?

– В нашем обществе триста членов. У нас у всех есть автомобили, но мы держим их в гаражах. Мы вешаем увеличенные фотографии наших машин себе на грудь и ходим возле постов ГАИ.

– И в чем прикол?

– Как «в чем»? Они же видят, что у нас есть машины, но мы на них не ездим. А если не ездим, значит, они нас не остановят и не возьмут свою мзду.

– А, догнал! Ха, лихо вы на мусоров наехали! Если так дальше покатит, будут своими палками полосатыми собак гонять, волки позорные! Ха-ха-ха! Лихой ты жиган, мухомор! А так сразу и не вкатишь. Ладно, ничтяк потерли, пора и бока помять. Пока мусора не дергают, пару часов кимарнем.

Арестованные растянулись на нарах. Через несколько минут Леха-Гвоздь начал замечательно храпеть, изредка выкрикивая во сне: «Гнида!» или «Не канает!»

Ивану не спалось. Он нащупал под рубашкой деревянный крестик и, поскольку молитв не знал, по-простецки обратился к Господу: «На волю бы!»

С детских лет на груди у Вани висел небольшой деревянный крестик. Как-то он с пацанами ради интереса попал в церковь. Веселой ватагой они ворвались вовнутрь, но там тут же умолкли. Батюшка, похожий на их учителя математики, строго на них посмотрел, но из Божьего храма не выгнал. Маленький Ваня, как завороженный, рассматривал иконы. Но особенно его поразило распятье. Позже он из щепки сделал себе крестик, покрыл его лаком, повесил на крепкую бечевку и стал его носить. О вере, в данном случае, речь не шла. Он, скорее, проникся глубоким уважением к Христу, безвинно пострадавшему и вынесшему все муки. Потом его часто ругали за крест, заставляли его снимать, даже в пионеры не хотели принимать из-за этого. Но он, обычно вполне покладистый, тут проявлял упорство и вновь надевал свой крест. В зрелом возрасте, слегка разуверившись во всеобщей любви и братстве, он продолжал носить крест, скорее, по привычке.

На следующее утро пути задержанных разошлись. Леху – Гвоздя повезли в следственный изолятор, Махновскому дали метлу, и он начал отрабатывать выданные ему пятнадцать суток. Обезглавленное общество «Гаити» подрастерялось и на время прекратило свои акции. Найдя своего вождя через трое суток, они, как малые дети, облепили его и ждали распоряжения. Борис Леонидович, любивший эффектные трюки и бывший весьма изобретательным, и тут не подкачал.

На следующее день мести дорожки в парке ему помогали все триста членов его добровольного общества. Выглядело это весьма мощно, ведь «гаитян» с метлами было в десять раз больше, чем посетителей небольшого парка. Вездесущие журналисты немедленно примчались на место событий с камерами и микрофонами. Махновский заявил, что общество «Гаити» в данный момент приостановило свою борьбу с ГАИ и переключилось на искоренение такого унижающего человека и гражданина наказания, как пятнадцатисуточный арест с принудительными работами.

Когда всю эту ботву показали по телевизору, начальник КПЗ вызвал к себе борца за идеалы и сказал:

– Мы тебя, гражданин Махновский, освобождаем условно-досрочно. Забирай свои вещи и иди на все четыре стороны. И больше к нам не приходи – не пустим.

Ивана Гайкина с утра отпустили, поскольку ничего серьезного ему предъявить не могли. Слесарь закинул за спину рюкзак и поехал к Вове-Пеликану, записку к которому ему написал Леха-Гвоздь.

Глава 10

Теплое утро обволокло Москву, как конопляный дым – наркомана. У прохожих было сладостно на душе, и слегка кружилась голова. Весна шагала по столице, как агроном по свежевспаханному полю. Необычайный прилив сил заставлял граждан делать маленькие глупости: переводить через дорогу молоденьких девушек вместо старушек, влюблено смотреть на своих начальниц, дарить первые весенние цветы агентам соцстраха и отдавать всю до копейки зарплату женам.

По небу плыли небольшие, похожие на куски ваты, облака. Деревья и кустарники приободрились и стали осторожно выпускать зеленые почки. Веселый весенний дух метался по городу и цеплял прохожих. Злые пенсионеры называли его ветром, но это ничего не меняло.

На хазе у воровского авторитета Вовы-Пеликана собрался узкий круг доверенных лиц. Сходка длилась уже два часа, а нужное решение так и не приходило.

– Хватит гнилых базаров и понтов! Решать надо конкретно и по делу. Пусть фраера с мусорами друг другу туфту втуляют, а нам надо о своем мозговать. Беса пусть прокурорские гоняют, – призвал к более рациональному решению возникших проблем хозяин малины.

– От всей этой босоты ментовской совсем жизни не стало, – заметил худой вор, имеющий, в отличие от остальных собравшихся, только одно ухо.

– Оборзели легавые! Дышать, волки, не дают! Мочить их гадов! – посыпались реплики с мест.

– Хорош порожняки гонять! Есть у кого на руках козыри? – спросил Пеликан, не теряющий надежды перевести сходку в более рациональное русло.

– Фраерок свой в мусорятне нужен, чтобы маяковал, ежели чего, – предложил одноухий.

– Мусора этого казачка засланного в миг выкупят. Ботва все это, – возразил старый вор, имеющий выгодную внешность персонального пенсионера.

– Согласен, ментура – это лажа, – поддержал «пенсионера» Вова.

– Тогда, может быть, какого-нибудь отморозка из балаболов думских купить? – спросил одноухий.

– Ты че?! Им знаешь сколько башлей отваливают? У нас общака не хватит.

– Так можно же лоха какого-нибудь кипишного отловить, башли кому надо дать и будет у нас свой чувак в Говорильне. Пусть он там понты колотит, мы не против. Ну, а если понадобится, на ментов или на прокурорских влегкую наедет – он же народный избранник, – оформил мысль Пеликан.

– Ничтяк! Клево! Одобряем! – загалдела братва.

Неожиданно в дверь позвонили.

– Ша! Спакуха! Леший иди, открой. Если мусора, маяк-ешь. Вали тогда, братва, через балкон.

– Третий этаж, Вован, высоко!

– Будешь тогда на нарах париться!

– А че они нам предъявят? Сидим, коньячек пьем…

В комнату вернулся Леший. За ним шел Иван Гайкин.

– Во! Фраер какой-то. Базарит, что до тебя, Вован.

– Опаньки! – воскликнул Пеликан, – Лошара сам нас нашел! Только об этом базарили, а он вот он – с неба свалился. Заходи, чувак! Ты какой масти? Из мужиков?

– Слесарь я. Зовут Иваном, фамилия – Гайкин, – скромно ответил Иван, слегка растерявшийся от скопления людей с напряженными лицами.

– Слесарь – это прикольно! Это же – народ! То, что нам нужно! Слыш, кореш, депутатом правильным хочешь стать?

– Я про депутатов не знаю. Я вот чего пришел. Мне подшипники обжать надо было, я пошел валоповоротку отключить. А тали кто-то спер…

– Это у вас «крыса» завелась – у своих тащит. Отловить надо, «маслину» в кеньдюх и пущяй у чертей уголь ворует. Но, не об этом сейчас. Ты, слесарь, без матов базарить можешь?

– Научился. Я другие слова вместо ругательств подставляю.

– Это какие еще?

– Рудоспуск, ротапринт, ростепель…

– Ну, эти сойдут – как отмазки покатят. Теперь хватит пустому базару греметь. Ты, Ваня, избран… Кто «за»? Вся кодла – «за»… депутатом от братвы. Чтобы ты от прочих чуваков, которые в Говорильне тусуются, не отличался лоховскими привычками, мы отправим тебя к чувакам, которые из тебя настоящего жигана сделают.

Гайкин усиленно моргал глазами. Все происходящее казалось ему каким-то глупым сном: люди в наколках, карты и выпивка на столе, непонятные речи и в довершение – его выбрали депутатом.

Пеликан продолжал что-то говорить, а Иван скромно присел на табуретку в углу и задумался.

«А может, действительно, так лучше? Изберут депутатом, буду простому народу помогать. Не знаю я вот только ни хрена. Но человек вот этот говорит, что научат меня…»

– Эй, фраерок, ты меня слушаешь? Так вот. Мы тебя, бродягу, реально поднимем. Попрешь ты, как трактор, к сытой жизни. Нет, благодарить нас не надо! Ты просто, когда весточку тебе пришлем, всякую гниду давить будешь. Всех, кто нам жить мешает. Вкатил, чувак? А теперь, Леший, отвези его к этому, как его?… Мудакову, что ли? Не, Мускатову. Он из фраеров жиганов делает. Ими…ими…ментер какой-то. Не ссы, Ваня! Будешь икру ложками есть, в театр самый Большой ходить. Ну, а если скурвишься, что с вами, фраерами, довольно часто случается, правилка воровская тебя подрихтует. Ну, че стали? Ломанули!

Глава 11

Постигать науку нравиться людям Гайкину предстояло под руководством многоопытного Петра Трофимовича Мускатова, ловкого афериста, называемого официально имиджмейкером.

Когда Леший передал Ивана под его попечительство, Петр Трофимович уже после трех минут беседы понял, что более трудных задач в его жизни еще не было.

– Ты книжки в своей жизни читал? Про Герасима и Му-Му, допустим?

– …Про Герасима – нет. А про Му-Му что-то читал. Про коров там вроде…

– Я-я-ясно! Ну, что ж, будем работать. В начале определим где у нас печка, от которой надо плясать.

– Плясать? А Вован говорил, что вы меня наукам разным обучать будете.

– Хобби у тебя есть?

– Чего?

– Что нравится делать?

– Слесарю.

– А в свободное время? – Мускатов, готовый испить сию чашу до дна, старался говорить спокойно.

– Дома что ли? Зажигалки собираю.

Когда кот не обременен повседневными заботами (а это случается с ним довольно часто), он проделывает тот процесс, о котором мы все знаем. Иван же, лишенный такой возможности в силу биологических причин, в свободное время занимался конструированием зажигалок. Почему именно зажигалок, это даже он вряд ли мог бы объяснить. Может быть, ему самому не хватало огня?…

Гайкин достал из рюкзака несколько самодельных зажигалок и показал имиджмейкеру.

– Неплохо, неплохо, – оценил Мускатов, – значит, определенные элементы комбинаторного сознания у вас присутствуют. Но начнем мы с, так сказать, внешнего облика. То, что на вас сейчас одето скорее напоминает облачение рабочего 80-х годов.

– А я и есть рабочий. И свитер этот в 82-м году покупал.

– Это очень выгодно подчеркивает в вас экономность и бережливость, но нам это сейчас ни к чему. Учредители, так сказать, фонда, на средства которого мы, собственно говоря, и будем вести избирательную компанию, запланировали расходы на экипировку. Одеть вас слишком стильно мы не можем, поскольку будем действовать в русле уже существующего, то есть образ рабочего мы будем оставлять. Но и выходить к людям в этих обносках, которые на вас надеты, тоже нельзя. Поэтому в бутик мы не пойдем, а вот Черкизовский рынок будет для нас в самый раз.

На рынке, благодаря определенной опытности Мускатова, нужные вещи были подобранны быстро. Они были тут же и надеты на слесаря. Старые, несмотря на протесты Ивана, были выброшены.

– Вот здесь, господин Гайкин, пожалуйста, распишитесь, – Петр Трофимович подал обновленному и даже несколько помолодевшему слесарю какую-то ведомость и ручку.

– А это что?

– Для финансового отчета надо. Это – то, что мы потратили на вашу экипировку.

– Но тут написано 72 тысячи! А вы же заплатили две с половиной!..

– Понимаете…

– Кажется, понимаю. Для того вы меня на рынок и привели – тут чеков не выдают, ридикюль тебя забери!

– Вы, господин Гайкин, умнеете прямо на глазах! Хорошо. Вот вам десять тысяч и забудем об этом маленьком инциденте.

После Черкизовского рынка была парикмахерская, где Гайкина коротко постригли и, несмотря на серьезное сопротивление, сделали ему маникюр.

– Я что вам, ростепель меня в ухо, баба какая-то?! – ревел слесарь, когда его вели к столику. – Вы мне еще губы помадой намажьте!

– Если будет надо, сделаем и это, – спокойно ответил Мускатов.

Затем была экскурсия по центру Москвы и краткая лекция по истории города. Плавно переведя подшефного в Третьяковскую галерею, имиджмейкер погрузил Ивана так глубоко в живопись, что тот начал захлебываться.

– Может, хватит на сегодня, Трофимыч? Умаялся я. На заводе проще две смены отпахать, чем по этим залам ходить, – ныл обновленный Иван.

– Нет, господин Гайкин! Перед нами поставлена задача, и мы будем ее выполнять. После Третьяковки идем на лекцию по литературе, а вечером – в театр на Таганке.

– Ну, и зачем мне все это надо, рефракция ее забери! Я же как рабочий избираться буду, ведь так? Пусть за меня, за такого и голосуют! Зачем живого человека мучить?!

– Это у вас в провинции такие вот рабочие, как вы. В Москве рабочих со славянской внешностью давно уже нет. Поэтому, вы хоть и будете зарегистрированы как рабочий, но имидж должны иметь как вполне культурный человек, – уверенным тоном проговорил Мускатов и слегка поправил свой шейный платок.

– Если надо, это, конечно, другое дело, – вяло промолвил Иван, вспоминая уголовные морды братвы.

Жизнь в Москве изменила его не только внешне, благодаря Мускатову и воровским деньгам, но и внутренне. На многие вещи он стал смотреть по-другому. Про тали он теперь старался не распространяться, видя, что история с ними не вызывает ни у кого сочувствия, а скорее даже наоборот – удивление либо смех. Присмотревшись к людям, с которыми он сталкивался на протяжении своей Одиссеи, он понял, что те в корне отличаются от слесарей-судоремонтников, с которыми, по большей части, он и общался на протяжении своей жизни. Каждый из столичных жителей имел свои интересы и очень активно их отстаивал. «Может, и мне так? – подумал Иван и тут же усомнился. – Не-е. Наверное, у меня не получится».

Вечером, как и обещал Мускатов, они пошли в театр.

Громадная страна, в очередной раз переодев кафтан общественного строя, устало взбиралась по лестнице прогресса. Времена были смутные, что не могло не отразиться и на репертуаре театра. Авангардные решения режиссера и нестандартная игра актеров загнали Гайкина, и без того впервые посетившего царство Мельпомены, в тупик. В голове у него тихо зазвенело, и он отпросился у Мускатова в туалет.

В буфете, куда зашел слесарь после посещения клозета, было, на удивление, многолюдно и шумно. Посетителями были только мужчины. Видимо, жены и близкие подруги затащили их на культурное мероприятие, но эта пытка оказалась столь изощренной, что сильный пол постепенно ретировался в место, более близкое ему по духу. Атмосфера была дружеская и душевная, поэтому буфетчице тете Маше приходилось каждые три минуты призывать посетителей к тишине:

– Не в пивной, чай! Тише разговаривайте! – выкрикивала она, но как-то совсем без злобы: звон стаканов, шмелиное гудение общения очень ей нравилось, поскольку вполне совпадало с ее представлением о своей профессии.

Иван с невинной радостью пересек порог буфета и заказал себе пива. Пристрастием к алкоголю он не отличался, но сейчас был особый случай. Его мозг, атакованный непонятным представлением, требовал небольшого расслабления.

– От имиджмейкера сбежал, – сообщил он сидевшему рядом с ним за столиком крупному мужчине с рябым лицом после того, как сделал первый увесистый глоток из кружки.

– А я и от имиджмейкера, и от администратора, и от начальника штаба, и от гендиректора, и от председателя колхоза, и от классного руководителя, и от президента непризнанной республики. От жены, короче.

– И что она у тебя все это…

– Конечно. В зависимости от дня недели и от настроения.

– Да… А я своей только телеграммы шлю. Обижается, наверное.

– А, может быть, это и есть единственно правильный способ общения с женами – по телеграммам? – задумчиво проговорил рябой.

«Женскую» тему собеседники развивали до самого антракта, незаметно поглотив шесть кружек пива и бутылку водки. Иван, давно не употреблявший алкоголь, еле стоял на ногах.

Когда Мускатов его нашел, Иван в обнимку с рябым пробирался в зал.

– Господин Гайкин! – удивленно проговорил Петр Трофимович, – Что с вами?

– Мы тут с другом… Это – Коля. Он из Перми…

– Да вы пьяны! Немедленно пойдемте на наши места. Немедленно! О, если избиратели вас увидят в таком виде! О, Боже!

– Колян, держись! Не давай бабам спуску!

Рябой наклонился к Гайкину и сказал на ухо:

– А этот твой им-м-м-мидж-ж-ж-мейкер еще хуже жены.

– Это точно. Строгий, гад.

Мускатов крепко ухватил Ивана и поволок в свой ряд. Колян грустно побрел к жене.

Глава 12

Занавес разъехался, и на сцене продолжились режиссерские изыски. К несчастью, по плану спектакля, актеры иногда обращались с риторическими вопросами к залу. Иван, будучи сильно пьян, воспринял все буквально и на вопрошающий глас одного из персонажей: «Кто же за все ответит?!», вскочил и громко крикнул:

– Магарычан и Кувалдин пусть и отвечают!

В зале повисла гробовая тишина. Было даже слышно, как кассир театра пересчитывает в бухгалтерии выручку.

Про спектакль зрители тут же забыли. Все взоры теперь были обращены к Гайкину, который, оправдывая свалившееся на него внимание, продолжил:

– А мне что? Я не брал! И в суде скажу! Смысла мне нет, их воровать – я же ими и работаю. А вот Аванес Аркадьевич пусть ответит и откуда у него «Мерседес», и откуда печатка золотая. А я – не брал.

Ивана усиленно дергал за рукав Мускатов, призывая прекратить спич и занять свое место. Но было поздно – к Гайкину и его речи потянулся зрительный зал.

Действие на сцене, как менее интересное, было забыто и само постепенно затухло.

– А что «не брал»? – крикнули Ивану.

– Тали. Тали не брал. Я валоповоротку отключить пошел. Вернулся, а их нет.

– У меня так с ключом разводным было. Пока в колодце канализационном сидел, кто-то спер, – поддержал Гайкина сантехник из Иваново.

Больше половины зрителей были из провинции, которых на представление затащили их жены, чтобы потом, после возвращения в родные городишки, было, что рассказать соседям и коллегам по работе.

Мускатов уже всем телом налег на слесаря, пытаясь усадить того на место. Но Иван был, как минимум, в два раза сильнее имиджмейкера, и потуги того были для него почти незаметны. Хмель во всю играл у него в голове. Язык болтался во рту, как «язык» – в колоколе.

– А меня за это премии лишили! Не виноват я, братцы! – крикнул Иван. Слова вылетали из него, как ядра из пушки.

В театре постепенно начиналась буря. С мест кричали уже десятки мужчин с плохо выбритыми лицами и сильными руками.

– А мне отпуск на январь перенесли!

– Мастер наш, собака, с нарядами мухлюет!

– Пьют, сволочи, рабочую кровь!

– За что страдаем?!

– Сталина на контру эту недобитую нет! – крикнул старичок вполне интеллигентного вида.

– А на артистов этих – Фурцевой! – поддержала его старушка в выцветшем вечернем платье, сильно пахнущим нафталином.

– За что боролись?! За что кровь проливали?!

Ситуация становилась вполне революционной, что было странно для такого абсолютно культурного учреждения, как театр. Могли начаться погромы.

На сцену выбежал директор.

– Госпо… Граждане! Спектакль закончен! Прошу вас на выход!

– За что деньги платили?! – присоединились к провинциалам москвичи.

– Обман! Второй акт даже не закончился!

– Шарлатаны! Мы будем жаловаться!

Директор метался по сцене, как волейбольный мяч над сеткой.

– Приходите завтра. Ваши билеты действительны на следующий спектакль.

С огромным трудом толпу удалось успокоить. Зрители покинули зал и, рассыпавшись на небольшие кучки, продолжали митинговать уже на улице.

Ослабевшего Ивана Мускатов усадил в такси и отвез к себе домой.

Утро следующего дня было для Гайкина далеко не радужным. Сильно болела голова, во рту был привкус чего-то неприятно-кислого. На душе лежал камень вчерашних событий. К его горю, он помнил все.

Мускатов, проявив изощренную мудрость, о театральных событиях не напоминал. Он работал за деньги, а, следовательно, эмоции, и тем более злость, требовалось спрятать в самый далекий ящик.

Умывшись и выпив горький кофе, Иван приобрел вполне божеский вид.

Мускатов легонько хлопнул в ладоши:

– Итак, продолжим, – сказал он, но, вспомнив вчерашние события, поправился. – Начнем наши занятия. Сегодня по плану – развитие логического мышления. Итак, попробуйте связать, господин Гайкин, в одну логическую цепочку слова «мир», «труд», «май».

– А чего тут связывать? – недовольно пробурчал Иван и, пригладив пятерней шевелюру, сказал: – Завод это наш судоремонтный.

– Это еще почему? – удивился Мускатов.

– Ну, как же! «Труд» – это как раз про него. Трудимся там, трудимся, никак натрудиться не можем.

– Хорошо. А «мир»?

– На улице Мира я живу.

– Допустим. А почему «май»?

– В мае у меня День рождения.

– Это – не совсем то, что я хотел бы услышать. Но на первый раз пойдет. Теперь: «воздух», «река», «весть».

– Опять же наш завод выходит.

– Почему?!

– Очень просто, Петр Трофимович. Река у нас по заводу течет? Течет! Маленькая, правда. Воздух, опять же, в цехах у нас порченный сильно. Дышать тяжело.

– Ну, а «весть»? – с надеждой спросил имиджмейкер.

– Два года назад, когда нашего прежнего директора за буксир проданный сажали, в «Вестях» показывали.

– Хорошо, Иван. Очень хорошо, но давайте забудем про ваш завод. Да, и, вообще, про ваш маленький город.

– А чем город наш вам не угодил? – обиделся Иван, и с ним трудно было не согласиться.

Откуда такая ненависть к маленьким городам? Жители мегаполисов богатых о них говорят только свысока и только в уничижительном тоне. Называют Мухосрансками и Крыжополями. А между тем, именно они, эти полудеревни-полугорода, всегда являлись неисчерпаемым резервом истинной России. Москва – это мегаполис, столица империи, Олимпиада-80, Первопрестольная и так далее – все что угодно, но только не Россия. А род-то свой, самобытность свою сохранять-то надо! Вот тут и нужны эти самые Нижние Холмы и Покудопряженски.

– Господин Гайкин, я вовсе не хотел вас обидеть. Я всегда уважал регионы. Давайте продолжим наши занятия. Прошу вас, сосредоточьтесь. «Париж», «Мона Лиза», «кисть».

– Судоремонтный наш.

– Но, почему?!!

– А что же еще? Кистей в малярный цех с февраля не поставляют, так им пришлось их за свой счет в хозяйственном магазине покупать.

– Париж?!

– В прошлом году танкер «Парижская коммуна» у нас на ремонте стоял. На главном двигателе я две цилиндровые крышки опрессовывал. На поршнях кольца меняли, пэтэушники картер мыли и…

– Мона Лиза?!

– А! Так это, у нас на заводе Лизка есть. Никакая она не Мона, но в буфете работает.

Мускатов устало опустился в кресло. В комнате так много было его удивления, что оно стало почти видимым. Иван стоял возле окна и миролюбиво рассматривал домашние цветы в горшочках. Воспоминания о родном заводе сладко разлились по душе и телу.

– Должен вам сказать, господин Гайкин, что с логикой у вас полный порядок. Нам остается подтянуть только общую культуру. Некоторые работают над этим всю жизнь, многие – долгие годы, у нас же с вами есть только три дня…

В прихожей зазвонил телефон. Иван Трофимович извинился и вышел.

В квартире было тихо, поэтому его голос почти без искажения долетал до Гайкина.

– Что?!! Вы не ошиблись?… Так, так, так… Это точные сведенья?… Неужели?… Кто же мне теперь заплатит?… Пушкин?… Какой Пушкин?! А это вы так шутите… Премного благодарен! Впредь, попрошу, ко мне больше не обращаться! Что?! Не бросайте трубку! Не бро…

В комнату вошел взъерошенный имиджмейкер. Он старался не смотреть на Ивана и нервно кусал губы.

– Вашего покровителя посадили в тюрьму.

– Это кого еще? – удивился Иван, не понимая о ком идет речь.

– Вову-Пеликана сцапали! Теперь нет ясности, кто оплатит мой труд, мою работу с вами. Сами вы, я так понимаю, это сделать не в состоянии?

– Какое там состояние?! У меня денег – двести рублей. Ну, и мелочь там…

– Так вот. До решения вопроса по оплате занятия наши прекращаются. Вы можете оставить мне что-нибудь в залог?

Иван взял свой рюкзак и вытащил из него железную блестящую плоскую коробочку.

– Вот, зажигалку могу оставить. Я их сам собираю. Ручная работа.

– Не надо. Попрошу вас покинуть мой дом.

Гайкин растеряно посмотрел на Мускатова и пошел в коридор. В дверях он остановился, грустно посмотрел на своего учителя и сказал:

– Простите, коль что не так.

Глава 13

В то время, когда Иван Гайкин, рыцарь в поисках справедливости, барахтался в бурлящем потоке столичной жизни, бывший клоун Хохотов (стоит заметить, что сам он полагал, что бывших клоунов не бывает) проживал у своего дяди в Медведково. Он слегка поостыл в своем стремлении наказать обидевших его коллег. Почему это произошло? Тут было много причин. Прежде всего, агрессивная московская жизнь угнетающе подействовала на Герарда Александровича. Он привык иметь дело со смеющейся детворой, а не с хамами-чиновниками. К тому же обстановка в дядиной квартире была настолько умиротворяющей, что Хохотов как-то незаметно для себя, втянулся в работу над давно намечаемым фундаментальным философским трудом «Духовный мир кузнецов». Работа среди пламени и искр накладывает неизгладимый отпечаток на внутренний мир работников кузни, был убежден клоун. Между молотом и наковальней возникает тот момент истины, который зовет кузнецов к нравственному подвигу, считал он. «Железные мускулы, железная воля – это ли не основа для тонкой душевной организации? Да… Может быть, я ничего собой не представляю как клоун, но зато я – единственный в мире клоун-философ!»

Работа над книгой кипела. Хохотов слегка осунулся, и безумная улыбка время от времени появлялась на его лице. Он исхудал, но чувствовал себя просто отлично, видимо, как те кузнецы, о которых он писал.

Дядя вполне свыкся с проживанием племянника. Его литературно – философские потуги он не поощрял, но и не хулил. Собственно говоря, сам дядя, которого звали Ближневецкий Игорь Викторович, был весьма забавным типом. И о нем стоит упомянуть более подробно.

Интересен он был тем, что был совсем не интересен. Имея схожий с обычным человеком внешний вид, он скорее относился к классу амеб, поскольку совсем не имел хоть какой-нибудь жизненной позиции. Он всегда соглашался с мнением других, никогда не спорил, полностью поддерживал любое правительство, какую бы глупость оно не делало.

Работа у него была какая-то неопределенная: то ли временный поверенный, то ли завскладом завода газированных напитков. Черты лица он имел неуловимые, как у вражеского резидента. Общался он натужно и без удовольствия. Любой разговор, если уж его нельзя было избежать, он стремился свести к обсуждению погоды. В свете последних перемен Игорь Викторович, чтобы никого не обидеть, обращался к гражданам, если возникала такая необходимость, «господа-товарищи!»

Он никогда не делал лишних движений. Не вступал ни в какие общества и движения. Даже филателисты и нумизматы не смогли затащить его в свои ряды. Политики он боялся, как кот метлы дворника.

Страна жила своей непростой, но очень насыщенной жизнью. 90-е сотрясали Россию, как Николай Валуев челюсти противников, а Игорь Викторович сидел в своем коконе и лишь горестно вздыхал.

Но и ему было чем похвастаться. Он пережил множество Генеральных секретарей и Президентов. Он ни разу не задерживался милицией и не подвергался репрессиям. Его не увольняли с работы и не лишали премий. Горэнерго не начисляло ему пеню. Горгаз также не имел к нему претензий.

Ветер перемен рвал в клочья паруса жизни российских граждан, а господин-товарищ Ближневецкий испуганно наблюдал за историческими перипетиями из кухонного окна своей квартиры. В свои пятьдесят лет он имел столько же жизненных событий, как семилетний мальчик.

В субботу в квартире Игоря Викторовича все шло как обычно. Хохотов писал очередную главу своего философского труда. Его дядя поливал фикус и в полглаза смотрел телевизор. Неожиданно в дверь позвонили. Оба родственника вздрогнули.

– Ты кого-то ждешь? – недовольно спросил клоун.

– Никого. Хотя, конечно, возможно…

– Я открою.

На пороге стоял хмурый Гайкин.

– Ваня, что случилось? – удивился приходу товарища Хохотов.

– Ничего. Но в Думе меня уже не будет, – грустно сказал слесарь.

– В какой Думе? Да, ты проходи. Есть будешь?

– Можно.

– Иди в кухню. Я сейчас.

Иван снял обувь и побрел в предложенном ему направлении. Хохотов убрал свои тетрадки и пошел кормить гостя.

Игорь Викторович поулыбался, помолчал и пошел в комнату досматривать сериал.

– Ну, давай, рассказывай, – начал Хохотов, когда Гайкин насытился и приступил к чаю.

– А что рассказывать? Плохо все. Депутатом не стал. С талями так и не решил. Анна, жена, грозится с жилплощади выписать, если домой не вернусь. На заводе за свой счет оформили, но тоже предупредили, что выходить на работу пора. А как я вернусь? Получиться, что я им поддался. Приеду, а Магарычан с Кувалдиным на меня всех собак и понавешают. Нет, надо правду искать.

– А как ее искать, ты знаешь?

– Если бы! Ну, а ты что поделываешь?

– Философский труд пишу, – серьезно ответил Хохотов, – тяжело идет, но ничего, осилю.

– А с работой как же?

– Ходил в здешний цирк. Могут взять, но для номера нужна дрессированная собака.

– Может, тебе плюшевую взять? И кормить не надо, и не отравит никто.

– Неплохая идея. Но это потом. Сначала надо труд закончить.

Друзья, размякнув от дружеской беседы, начали строить планы на будущее.

– Я тут все утрясу и домой скорее поеду, уже соскучился. По жене, по заводу. Премию вернут – куплю Анюте сапоги, давно просит, – мечтал Гайкин.

– И что, опять будешь в мазуте возиться?

– Ну и что такого? Работа, как работа, – сказал Иван и неожиданно добавил, – а, может быть, и по профсоюзной линии пойду. Опыта здесь поднаберусь и буду работяг наших защищать. С образованием только у меня нелады.

– А я хочу в цирке номер философский поставить. Но это в будущем, конечно.

За окном серело. Стало прохладно, и Хохотов закрыл форточку. В домах включили свет.

В кухню неслышно зашел Игорь Викторович.

– Программа «Вести» начинается. Я сам ее не смотрю… ну, вернее, так, время от времени… А вы, если желаете, можете взглянуть.

Друзья пошли в комнату.

Глава 14

Промариновавшись несколько дней в квартире дяди – амебы, Гайкин очень устал, хотя физическим трудом не занимался. Устал он от безделья и от бесконечных разговоров с Хохотовым.

Как-то утром он собрался, закинул за спину рюкзак и покинул свое временное жилище. Дядя, прячась за занавеску, из окна наблюдал за слесарем. Будучи замеченным, тут же исчез и больше не появлялся. Хохотов был занят «Духовным миром кузнецов» и ухода товарища не заметил.

Иван на метро добрался до центра. «Пойду, запишусь на прием к какому-нибудь ответственному лицу. А может быть, и к президенту, если повезет», – решил он и уверенной походкой зашагал к Кремлю.

Путь его пролегал через Александровский сад. На лавочках сидели томные влюбленные. Парни неловко сжимали девичьи руки и глупо улыбались. Нежные создания чего-то ждали и их сердца так громко стучали, что редкие прохожие непроизвольно оборачивались.

Романтическим парочкам сильно мешал проходящий в центе парка митинг. Рабочая партия прогресса (РПП) собрала своих членов на очередную акцию в самом сердце столицы. Неуклюжий старичок, бывший преподаватель истории КПСС, нудно и неинтересно вещал о стратегических планах партии. Рядовые члены, вооруженные красными, наполненными гелием шарами, позевывали и тихо переговаривались. После митинга был обещан дружеский обед в Макдоналдсе и народ устало ожидал, когда дед наговорится.

Гайкин, натолкнувшись на митинг, присоединился к толпе и стал весьма живо интересоваться, по какому поводу собрание.

– Наша Рабочая партия выступает против произвола антинародного правительства, продавшегося иностранным монополиям, – бойко выпалила пятнадцатилетняя девчушка и смущенно добавила, – вот…

– Рабочая партия – это хорошо! – похвалил Иван. – Надо же кому-нибудь за слесарей заступаться.

– Вот вы, товарищ, кто по специальности? – спросил Гайкин прилично одетого мужчину средних лет с капитанской бородой.

– Видите ли… Я – научный сотрудник. Но в партии состою по убеждениям, – смущенно ответил тот.

– А вы, простите, из рабочих? – обратился слесарь к молодому человеку с серьгой в ухе.

– В перспективе. Если в институт не поступлю.

– А вы? А вы? Вы тоже? – Иван, пробираясь к центру собрания, с удивлением узнавал, что рабочих-то здесь и не было. Ситуацию ему разъяснила полная женщина с небольшим красным флажком в руке.

– Какие рабочие, вы что, любезный?! Их и раньше-то среди москвичей мало было, в основном лимитчики на заводах работали, а сейчас и вовсе нет.

– А кто же, это самое, рибосома его забери, работает?

– Вы, любезный, как с Луны упали. Таджики там, молдаване и граждане других, ныне независимых государств.

Иван протиснулся к небольшому возвышению, с которого только что сошел предыдущий оратор, закончивший свою речь.

– Товарищи, а можно мне сказать?

– В принципе, конечно, можно. Но регламент… Видите ли, – замялся один из руководителей партии. – А вы являетесь членом партии?

Иван взобрался на постамент.

– Состою ли я в партии? А ты на руки мои посмотри! Видишь? Вот они, мои партийные билеты! Сам я, товарищи, не местный. Приехал с юга. Двадцать пять лет отработал на судоремонтном заводе. Как отслужил армию, так и пошел на завод. Сначала учеником бегал, потом разряд дали. Теперь вот пятый имею. Что хотел сказать… Случилась со мной беда – потерялись тали. Я на минутку отошел, вернулся, а их нет. Так вот, директор на меня все это повесил, еще и премии лишил. Я вот вас спрашиваю: где справедливость, рисберма ее забери?

– И не будет справедливости, пока непорядочные люди руководят нами! – крикнул мужчина с капитанской бородкой.

– А где их взять порядочных? – язвительно заметил парень с серьгой.

– Рабочего человека выдвигать надо! – крикнула полная пенсионерка. Она в далекой молодости проработала два месяца уборщицей и на этом основании причисляла себя к рабочему классу.

– Правильно! Дорогу рабочему, дорогу труженику! Это и есть задача нашей партии, – подскочил к Гайкину один из членов Центрального Совета.

– А почему у нас тогда председатель партии – бывший банкир?! – крикнул молодой человек с серьгой.

– Точно! Надо рабочего избрать, а то, что это за «рабочая» партия?! Рабочий нужен! Рабочего! – бушевал, еще четверть часа назад спокойный, народ.

– А где его взять-то? – растерялся член Совета, – не таджика же избирать…

– Зачем таджика. Вот вам настоящий рабочий, прямо, так сказать, от станка. Еще и капиталистами обиженный, – заявил «капитанская борода».

– Но… но он не член нашей партии, – попытался выкрутиться представитель Совета.

– Ничего. Вот прямо сейчас его и примем. Кто «за», товарищи?… Единогласно! Теперь, кто за то, чтобы товарищ… как ваша фамилия?… Гайкин был председателем нашей партии?… Единогласно! Поздравляю вас, товарищ Гайкин! – зверствовал «капитанская борода».

У слесаря от столь резкого поворота в судьбе слегка закружилась голова.

– А, это… Что же теперь? – проговорил он, удивленно пожимая своими богатырскими плечами.

– Как что? Руководи нами!

К растерявшемуся Ивану придвинулся вплотную партийный функционер и сказал:

– Госпо… простите, товарищ Гавкин… Как?… простите, Гайкин, прошу вас пройти в штаб нашей партии.

– Давай, Гайкин, действуй! Мы – за тебя! Бей буржуев! Дави олигархов! – народ со всех сторон обступил нового председателя и выкрикивал одобрения. Некоторые, наиболее эмоциональные, хлопали его по плечу и порывались подбрасывать нового лидера в воздух.

– Хорошо, товарищи! Буду стараться! А там уж как получится, – смущенно отвечал слесарь.

Через полчаса он сидел в кожаном кресле в штаб-квартире Рабочей Партии Прогресса.

Функционер вводил его в курс дела.

«Может быть, так оно еще и лучше», – думал он, дивясь Гайкинской дремучести.

Глава 15

Иван маялся. Ему было тяжело. У дяди Хохотова он только ночевал, все остальное время проводил в штаб-квартире РПП. Новые обязанности угнетали его, поскольку к бумажной работе он был непривычен, а политическую борьбу, из-за ее коварства и подлости, так и вообще ненавидел. Но работать было надо – на носу были выборы, а народ, как он думал, на него надеялся.

Неделя, проведенная на ответственном посту, сильно изменила Гайкина. Лицо его исхудало, со щек ушел румянец. Он был гладко выбрит, волосы коротко острижены. Слов на букву «р» из орфографического словаря он больше не употреблял. Из глаз ушла провинциальная затейливость, и появилось некоторое подобие осмысленности.

Выборы, как уже было сказано, приближались. Штаб – квартира, в данный период, вполне напоминала Смольный в 17-м году. Активисты толпами ходили по комнатам, требуя инструкций и прокламаций. Телефоны звонили все одновременно и непрерывно. Какие-то делегаты из каких-то дальних округов путались под ногами и мешали работать. Почтальон приносил мешки официальных писем.

У Ивана от всей этой кутерьмы жутко болела голова. Он позвал секретаршу.

– Галина Викторовна, сделайте мне, пожалуйста, чаю. И, это… Может быть, у вас есть какая-нибудь таблетка от головы?

– От головной боли? – надменно переспросила помощница, – Конечно, Иван Иванович. И чай сейчас будет. Да, вот еще что. Сантехник, которого мы вызывали, так и не явился. А трубы в туалете продолжают течь.

– Трубы текут? А почему раньше… Хорошо, я сам посмотрю.

– Иван Иванович, вы же…

– Спасибо, Галина, вы свободны.

Гайкин достал свой потрепанный рюкзак, развязал его и нашел плоскогубцы, моток проволоки, кусок резины, ножницы и разводной ключ.

В туалетной комнате для него нашлось много дела. Разложив инструмент на полу, он перекрыл воду и приступил к ремонту. Сердце слесаря пело! Меняя прокладки, затягивая гайки и контргайки, прочищая засоры и доводя работу кранов и сливов до идеала, он жил, жил своей настоящей жизнью!

После того, как водяная система была восстановлена, настало время розеток и выключателей. Затем были отрегулированы дверные замки и оконные щеколды. Не забыты были и кондиционеры: до лета было рукой подать – надо было произвести пробные пуски и сделать мелкий ремонт.

Когда представители избирательной комиссии, объезжающие штабы партий, участвующих в выборах, зашли в РПП и спросили председателя, им указали на крупного человека в перепачканной робе.

– Простите, а где ваш кандидат? Где Иван Иванович Гайкин?

Иван вытер рукавом рабочей куртки пот на лице, положил разводной ключ в карман и подошел к проверяющим.

– Это я.

– Мы – из Центризбиркома. Следим за ходом подготовки к выборам. Есть ли у вас какие-нибудь проблемы?

– Шайбы Гровера нужны… Ой, простите! Нет, вы знаете, все идет нормально.

– А вы чем занимались, когда мы вошли, если не секрет?

– Какой уж секрет! У кондиционера фильтр менял. Старый совсем забит был.

– Интересно, интересно… Хотя, все логично – председатель Рабочей партии сам ремонтирует бытовую технику. Признайтесь, это рекламный трюк? Пиар?

– Чего? Мастеров вызывали, а они не явились. А сами мы что, без рук что ли?!

– Вы, Иван Иванович, и будете кандидатом в депутаты?

– Меня выдвинули.

– Неплохо, неплохо… Думаю у вас хорошие шансы.

Комиссия попрощалась и вышла. Иван пожал плечами, взял в руки инструмент и пошел завершать начатое. Остальные члены партии, видя, что босс занят, ему не докучали. Каждый радовался жизни по-своему.

За три дня до выборов Гайкин, перечинивший все, что только можно и штабе РПП и в соседних офисах, сидел в кабинете и откровенно скучал. Чтобы как-то занять себя, лидер принялся рассматривать партийные документы, которыми были забиты два стеллажа.

Документы здесь были самые разнообразные. От партийной программы до графика дежурств. Попадались и выписки из речей представителей движения, и финансовые отчеты, и командировочные предписания, и даже отношение на получение трамвайного проездного для одного из членов партии, работавшего в Моссовете.

Иван рылся в этих бумажных залежах, как кладоискатель. Поскольку сокровища не попадались, это занятие довольно быстро ему наскучило. Гайкин убрал документы на полки и достав из своего рюкзака необходимые заготовки, принялся мастерить очередную зажигалку.

Когда работа была почти завершена, внезапная мысль растревожила Ивана. «А где же список членов партии? Он мне ни разу на глаза не попадался».

Отставив в сторону незавершенный газовый прибор, слесарь еще раз внимательно перебрал пухлые папки. В одной из них он и обнаружил искомый документ.

– Так, так, так! Посмотрим, – рассуждал вслух председатель партии, – всего семнадцать с половиной тысяч членов партии. Так, так, смотрим. Абрикосов Леонид Дмитриевич – предприниматель. Авдеев Игорь Карпович – предприниматель. Ну-ка, дальше. Аверин Александ Николаевич – директор малого предприятия. Это что же такое? А ну-ка! Большакова Ольга Вячеславовна – предприниматель! Бровин Андрей Евгеньевич – коммерческий директор. Как же это?! Воронов Альберт Петрович – предприниматель. Не может быть!! Горбунов Михаил Викторович – предприниматель!.. Это что же получается? Егоров Олег Сергеевич – председатель правления банка. Колодин Петр Семенович – предприниматель… Предприниматель, предприниматель, управляющий, директор фирмы… Ягодина Ксения Ивановна – предприниматель. Это что же за «рабочая» партия?!! В ней же ни одного рабочего нет! Галина!!

В кабинет гордо вошла секретарша.

– Я вас слушаю, Иван Иванович.

– Галина! Как это понимать?!

– Что именно, Иван Иванович? – невозмутимо спросила женщина.

– В нашей партии нет ни одного рабочего!

– Как же ни одного? А вы?

– Я? Да, я – рабочий. Но остальные же – буржуи!

– Не буржуи, а предприниматели – давайте придерживаться официальной терминологии.

– Так я же хотел за рабочих биться! За ребят, за своих! А эти жулики московские мне к чему?!

– Почему же жулики?

– Богатые и жулики, это – две стороны одной медали. Где-то я такое слышал. В такой партии я состоять не буду. И избираться от нее не хочу.

– Но как же, Иван Иванович, мы же на вас надеялись…

Но все было решено. Иван собрал свой рюкзак, завернул в газету робу и провожаемый удивленными взглядами бывших единопартийцев, покинул штаб-квартиру.

Глава 16

Покинув душную штаб-квартиру в не лучшем настроении, Иван, выйдя на свежий, пахнущий яблоками, воздух, задумался. Маловероятно, что интеллектуальное будущее страны было хоть как-то связано с Гайкиным, но размышлять столица его уже научила.

«Вот же гады! Дурят народ! Пропечатать бы их где-нибудь», – злился про себя слесарь. Потом пошли мысли, больше привязанные к ближайшему будущему.

«А мне-то что теперь делать? Куда идти? Поеду к Герарду, а там посмотрим».

Весна бесчинствовала на улицах Москвы. Вот – вот должно было подойти лето, и маю было необходимо основательно прогреть дома и улицы, чтобы нестыдно было передавать город собрату июню.

Солнце слегка разогнало грустные мысли Гайкина, и тот, даже попробовав слегка насвистывать, пошел к станции метро.

Приехав в Медведково, Иван после небольшой прогулки вошел в знакомый дом.

Дверь ему открыл дядя.

– Иван, здравствуйте! А Герарда нет. Он на работе.

– На работе?! – слесарь удивился так сильно, что ему стало даже как-то неловко.

– Да, на работе.

– А где?

– Он в цирк устроился. Я вам адрес напишу.

Иван взял бумажку и вышел во двор.

«Вот так вот! Все работают, один я черт-те-чем занимаюсь, – зло подумал он, наблюдая, как дворничиха энергично выгоняла из-под лавок метлой вещественные остатки ночных посиделок молодежи. – Партии какие-то, депутаты… Скоро забуду как поршня центровать».

На трамвайной остановке прилично одетая женщина холодно объяснила Ивану, как добраться до цирка. Через полчаса он был на месте. Там, опросив шумных и задорных артистов, он зашел в гримерку.

Хохотов сидел на продавленном диване и неотрывно смотрел в одну точку. Приход Ивана не отвлек его от этого занятия.

– Гера, друг, здорово!

Иван потряс товарища за плечо. Тот от этого физического воздействия неожиданно завалился на бок и закрыл глаза.

– Что с тобой?! – не на шутку встревожился Гайкин.

Когда он попытался приподнять клоуна, резкий запах алкоголя ударил ему в нос.

– Да ты пьяный!

Хохотов что-то помычал, и когда Иван выставил его вертикально и встряхнул, очнулся.

– А, Ваня… – вяло проговорил он и попытался опять принять горизонтальное положение.

– Что с тобой, Гера? Чего это ты? – спросил Иван и плеснул в красное лицо клоуна водой из граненного стакана.

Хохотов недовольно поморщился. Некоторая осмысленность стала появляться в его глазах.

– Плохо все, Ваня, – сказал он, с трудом ворочая сухим языком.

– Ты поконкретнее, что плохо?

– Все!

– Что «все»?

– Мой труд не взяли в издательстве! Еще и обругали! Су-у-уки!

– Потому и напился?

– А по-твоему, это – не повод?! К тому же, я не напился, я – выпил.

– А на работу когда устроился?

– Три дня как… Но сегодня, наверное, последний.

Из динамика внутренней трансляции, шипя и прерываясь, прозвучал голос, настолько измененный помехами, что мало похожий на человеческий:

– Клоуну Хохотову приготовиться к выходу на манеж! Повторяю. Клоун Хохотов, скоро ваш выход!

Герард попытался встать, чтобы добраться к столу, где были гримерные принадлежности, но ноги заплелись и он упал на пол.

– Теперь все. Выгонят.

– Кто тебе, дураку, виноват?! Зачем напился?! – Гайкин поднял друга и вновь усадил на диван.

– «Духовный мир…» мой забраковали! Су-у-уки!! – застонал клоун и вдруг, неожиданно разумными глазами, посмотрел на слесаря и сказал:

– Ваня, друг, выручай! Спасай, а то выгонят меня!

– Как же я тебя выручу?

– Сходи вместо меня. Отработай номер. Тебя, если загримируешься, никто и не узнает. А?

– Ты что, с ума сошел?!!

– Выручай, Ваня! Куда я без работы? Погибну!

– Я же не знаю, что делать!

– Там и делать ничего не надо. Ходи и цирковым мешай. Смешно будет. Пару минут потусуйся и уходи. Спасай, друг!

Иван никогда не отказывал в помощи тем, кто попал в беду, но данная ситуация была слишком уж неординарной. Он сомневался. Но Хохотов, с трудом встав с дивана, усадил его перед зеркалом и стал накладывать на лицо грим. Движения клоуна были слабо координируемые и мазки шли вкривь и вкось, но так получалось даже лучше. Иван сидел смирно, понимая, что уже не отделаться.

«Постою немного и уйду», – успокаивал он сам себя.

Клоунский костюм был на слесаря мал. Но это тоже сыграло положительную роль – так было смешнее.

– Клоун Хохотов, ваш выход! – прохрипел динамик.

Иван, цепляясь огромными башмаками за все углы, побрел к арене. Герард, как только Гайкин вышел, упал на диван и тут же заснул.

Путаясь в темных проходах, Иван пробрался к арене. Тяжелая занавесь раскрылась, и яркий, как вспышка молнии, свет ослепил его. Оркестр заиграл что-то бравурное. Иван прошел сквозь строй униформистов и оказался один на большом круглом пространстве. Предыдущий номер закончился, и по программе сейчас клоун должен был сам развлекать публику. Сказать, что это стало неожиданностью для слесаря, значит не сказать ничего. Гайкин в шутовском наряде стоял недалеко от центра арены и часто моргал глазами. Вокруг раскинулось безбрежное море публики.

Пауза затянулась, и зрители стали хлопать, подбадривая клоуна. Иван воспринял это как сигнал к тому, что его номер закончился и задом стал продвигаться к кулисам.

«И всего делов-то!» – радостно подумал он и тут же наступил на забытую жонглерами булаву. Рухнув всем своим значительным телом на манеж, он вызвал дружный смех публики.

Из-за стройных рядов униформистов выскочил конферансье, понявший, что что-то пошло не так, и стал помогать Ивану подняться. Но он был слабого сложения, и поднять Ванин центнер ему было явно не под силу. Запутавшись в ногах слесаря, он упал рядом. Смех в зале усилился, раздались аплодисменты.

– Вставай, черт тебя забери! – злым шепотом проговорил конферансье.

Иван поднялся и, поворачиваясь к выходу с арены, случайно наступил на распорядителя. Тот дико взвыл. Смех еще усилился. Конферансье вскочил и громко крикнул:

– А сейчас клоун Гоша расскажет вам забавную историю!

Затем он убежал за кулисы залечивать повреждения.

Иван вновь застыл. Что делать дальше он решительно не знал.

– Давай, рассказывай! – кричали наиболее нетерпеливые зрители.

– А что рассказывать? – немного ожил Иван.

– Смешное что-нибудь!

– Смешное я не знаю.

– Вот так клоун! Тогда давай из жизни что-нибудь.

– Из жизни? А что из жизни… Тали вот у меня сперли…

Народ весело зашумел.

– Давай, давай, рассказывай!

– На судне работал. Пошел валоповоротку отключать. Возвращаюсь, а талей нет.

Публика, думая, что это какой-то трюк, громко хохотала.

– Я – к директору, – продолжил, почувствовав поддержку, Иван, – а он мне: выговор тебе и лишение премии.

Смех нарастал.

– Я ему: «За что?», а он: «Некогда мне с тобой разбираться. Иди работай!»

– Жаловаться надо было! – крикнул из первого ряда пожилой мужчина.

– А я что, не жаловался?! Вот и в Москву приехал. Два месяца уже тут правду ищу. К кому только не ходил. Все без толку!

Хохот грохотал под куполом, как орудийная стрельба. Возле занавеса метался директор цирка. Он дал команду и четверо униформистов подбежали к Ивану и потащили его к выходу. Иван отбивался и кричал:

– Боритесь за свои права! Да здравствует рабочий класс!

Публика была в экстазе! От смеха тряслись стены цирка. У глухой бабушки, приведшей на представление внука, появились надежды на выздоровление.

И только второклассник Коля, посмотрел грустными глазами на зашедшегося в смехе отца, и серьезно сказал:

– А мне дядю жалко…

Глава 17

Иван вырвался из мокрых от напряжения рук униформистов и скрылся в гримерке Хохотова. Чувствовал он себя скверно. Неожиданно свалившийся на него цирковой успех воспринимался им адекватно – как незаслуженный, и удовлетворения он не приносил.

Герард по прежнему спал. Почивал он, видимо, беспокойно, поскольку лежал уже на полу, укрывшись грязным, как мусорный бак, ковром.

Гайкин поднял товарища и вновь водворил его на диван. Хохотов, оказавшись на мягком ложе, тут же перевернулся на спину и стал выводить носом такие рулады, что не каждому музыканту они оказались бы под силу. Иван был далек от эстетических наслаждений. Он тяжело шагал по комнате и вслух размышлял:

– Чего они смеялись? Я же правду говорил! – внезапная догадка несколько примирила его с миром:

– Из-за костюма!

Слесарь с ненавистью сорвал с себя шутовской наряд, стер полотенцем грим и переоделся в свое.

– И Гере не помог и сам себя идиотом выставил. Эх! Невезучий я!

В коридоре за дверью послышался странный свист. Казалось, что осипший Соловей-Разбойник с Большой дороги переместился в цирк и терроризирует своими мощными звуками его обитателей.

Но свист продолжался недолго. Последовал мощный хлопок, и затем полились звуки, характерные для Ниагарского водопада.

Иван выбежал наружу и увидел, что в дальнем конце коридора из лопнувшей трубы мощным потоком хлещет вода. Два человека, дрессировщик и фокусник, пытались заткнуть дыру. Но навыков этих людей явно не хватало для этого непростого дела. Вода бешено рвалась наружу, не поддаваясь дрессуре. Магические пассы тоже не производили на нее никакого влияния.

Иван действовал решительно. Он вытряхнул содержимое своего рюкзака на пол. Нашел проволоку, кусок толстой резины и плоскогубцы. Подскочив к месту событий, он плечами раздвинул бесполезных цирковых артистов, мокрых и жалких. Накинув на пробоину резину, Гайкин обмотал ее проволокой и подтянул плоскогубцами. Поток был усмирен. Небольшие капли еще продолжали с трудом пробираться наружу, но это было уже не то.

Подбежал раскрасневшийся директор цирка и обнял Ивана. Благодарность его была велика.

– Спас ты нас, парень! Если бы не ты… страшно подумать! У нас тут же рядом реквизит. Дальше – звери. С той стороны – костюмы. Все, все бы погибло!

У директора было такое жалкое выражение лица, что было очевидно: он всю катастрофу уже пережил, хотя ее и не случилось.

Представление на арене продолжалось. О произошедшем знали только непосредственные участники и лев, который с философским спокойствием наблюдал за кутерьмой из своей клетки.

– Спас ты нас! – продолжал лебезить директор, – спасибо тебе, парень! Чем отблагодарить тебя?

Но тут в душу руководителя цирка закрались некоторые сомнения. Лицо спасителя было ему знакомо.

– А как ты здесь оказался? Ты кто?

– Я к Гере Хохотову приходил.

Директор узнал его.

– Так это ты из себя клоуна корчил?! Чего на арену поперся?! – взревел директор. Переход от благодарности к гневу у него произошел мгновенно и вполне естественно.

– Я хотел…

– Он хотел! Вы слышали? Ты нам чуть все представление не сорвал!

– Но все же закончилось хорошо.

– Ну, да… Получается, что так, – призадумался директор.

– И зрители хлопали. И смеялись. Значит, им понравилось, – взял инициативу в свои руки слесарь, – а коль так и тут я вас выручил.

– Это еще почему?

– Герард пьяный в дрова, – сообщил доверительно фокусник, стоявший рядом и выжимающий воду из накидки.

– Пьяный?! Уволить! Три дня только в цирке и уже пьяный!

– У него причина веская была, – сказал Иван, зло посмотрев на фокусника.

– Что еще за причина? – недовольно спросил директор.

– Личного свойства. Вы, вот что, товарищ директор… Я вас спас? Спас! Полагается мне награда? Полагается! Оставите Герарда на работе – это и будут мои премиальные. Он хороший, поверьте.

– Хороший – это не профессия. Ладно, посмотрим.

– Нет уж! Вы мне твердо пообещайте.

– Хорошо, хорошо, обещаю. А сам-то ты чем занимаешься? Давай к нам в цирк. Ты, я смотрю, многостаночник, все умеешь.

– Не получится у меня. Дело у меня есть.

– Ну, смотри. А то бы к нам? Работал бы каким-нибудь слесарем-акробатом. А?

– Нет, нет, товарищ директор, не уговаривайте! Пойду я.

– Как хочешь. Спасибо тебе, парень! Выручил.

Глава 18

По улицам столицы плыло тепло. Оно растапливало застывшие за зиму сердца москвичей и грело им душу. Лето было где-то рядом, возможно, вон за тем углом или за тем серым зданием, окна которого пылали от солнца так, как будто внутри бушевал пожар. Веселые толпы двигались по Моховой. Все уже получили укол летней эйфории. Более молодым казалось, что тепло пришло уже навсегда. Люди постарше такого вопиющего оптимизма не разделяли, но радовались тоже.

Прохожие спешили, как обычно спешат все москвичи. Они торопились жить, а это подразумевает и быстроту перемещений. Гости столицы, подхваченные потоком коренного населения, так же переходили на галоп. Им тоже надо было многое успеть. И купить тете Глаше, живущей в измученном дефицитом городе Таком-то, садовую лейку. И достать кассеты для бритвенного станка племяннику. Купить внуку игровую приставку, а соседу дяде Жоре – настоящий бразильский кофе. Надо было успеть осмотреть хотя бы центр города и, если уж очень повезет, сходить в театр. И все это в один командировочный день.

Среди кипящего людского моря неспешно прогуливался модно одетый тридцатилетний мужчина, счастливый обладатель правильного греческого носа и настоящих швейцарских часов. С обоих боков к нему жались симпатичные девицы, Даша и Валя. Они были настолько похожи друг на друга, что мужчина иногда их путал.

Не спешил он потому, что, в отличие от остальных граждан, работал он только три-четыре дня в месяц и остальные дни у него были выходными.

Звали мужчину Егор Викторович Продуваев. Занятие он имел редкое и весьма эффективное.

Раз в месяц Егор Викторович отправлялся за границу. Погреться на солнышке или осмотреть развалины Колизея в планах он не имел, как и не собирался заключать какие-либо сделки или проходить стажировку в престижном университете. Он провозил в своем багаже сложное устройство, имеющее длинное и ничего не говорящее подавляющему большинству граждан название. Таможенники, не находя это устройство в списках товаров, разрешенных к вывозу, его конфисковывали. К ожидаемой радости Продуваева. Он тут же составлял исковое заявление и подавал его в суд. Через какое-то время, по решению суда, ему выплачивали моральный и материальный ущерб, поскольку сложное устройство значилось-таки в каких-то обновленных списках, каких-то постановлений, о чем и представлял справку Егор Викторович. Конечно, вся эта канитель занимала время, и приходилось часто менять таможенные посты, но доходы были весьма хороши. Остальное, свободное от приграничной суеты время, Продуваев отдыхал по месту своего жительства – в городе Москве.

– Егорушка, пошли в ГУМ сходим. Там, говорят, новую коллекцию летней одежды показывают, – капризно прогнусавила Валя.

– Ой, точно! Пошли, пошли! – поддержала подругу Даша.

– Вы, женщины, о чем-нибудь, кроме тряпок, думать можете?

– Ну, Егор!

– Ладно, пойдем, уговорили. Но только посмотрим, – сказал опустошитель таможенного бюджета, и вся троица той же медленной поступью побрела к ГУМу.

На подходе к главному магазину страны ими был замечен занимательный субъект. Тот разложил на картонке разнообразные зажигалки и доверительно смотрел в глаза прохожих, видимо, надеясь отыскать среди тех покупателей своего товара.

Егор, у которого был настолько острый язык, что, если бы возникла необходимость, он смог бы им брить щеки с не слишком разросшейся щетиной, не мог пропустить такой случай.

– Что, дядя, Кремль поджечь собираешься?

Гайкин, а это был именно он, шутки не понял, но, уловив, что к его товару проявляют определенный интерес, сказал:

– Зажигалки вот продаю. Недорого. Ручная сборка, – и тихо добавил. – Денег на билет нету.

Даша, пристально осмотрев торговца, задумчиво произнесла:

– Какой интересный тип. В нем есть что-то загадочное…

– Какие уж там загадки! – ухмыльнулся Продуваев, – плуг свой пропил, пахать землю нечем, вот и околачивается тут, медяки сшибает.

– Нет, в нем есть что-то первобытное, необъяснимое, – поддержала подругу Валя.

Иван, к которому вся троица подошла вплотную и рассматривала его, как слона в зоопарке, несколько оробел.

Московские гуляки были так вызывающе дорого одеты, так непринужденно, словно играли в дартс, метали слова и так развязано держали себя, словно они были конферансье на неведомом слесарю концерте.

Заметив смущение на лице Гайкина, Егор сказал:

– Ты, дядя, не тушуйся, мы же не из милиции. Товар твой конфисковывать не будем. ГУМу, я думаю, ты так же большой конкуренции не составишь, и служба их безопасности вряд ли тобой заинтересуется. А мы так, поговорить с человеком из народа хотим. Ты не против?

– Эх, парень, наговорился я у вас тут в столице – уже слова в горле колом стоят. А толку-то никакого.

– Москву словами не проймешь. Тут нужен другой подход. Собирай свой товар, видишь, он не вызвал ожидаемого спроса. Пошли вон в то кафе сходим, по кружке пива выпьем, и я тебе кое – чего расскажу. А вы, барышни, идите себе в ГУМ. Смотрите там на шмотье, пока глазные нервы не устанут. Пойдем, дядя, как тебя? Иван? А я, наоборот, Егор. Пошли!

Гайкин сопротивляться не стал. Последний раз он пил пиво месяц назад, да и резвый молодой человек обещал что-то рассказать.

В кафе было оживленно. Москвичи – культурный народ, но здесь, за кружкой пенистого напитка, возможны были некоторые вольности, как, к примеру, на сеансе у психотерапевта. Гул от разговоров поднимался плотной невидимой массой к серому потолку. Сильно пахло чем-то кислым.

Москвич и провинциал заняли столик возле окна, и Продуваев заказал пиво.

– Рассказывай, Ваня, что за горе у тебя случилось. Зубы болят или что посерьезней? Я сегодня имею романтическое настроение – помогаю людям из провинции.

– Зубы-то в порядке, как и весь остальной организм. А вот душа болит…

– Ну, душа – субстанция не определенная. Хирургическими методами ее не вылечишь. Тут главное – найти причину.

– И причина имеется. Тали у меня… – начал было Иван, но осекся, и продолжил в ином ключе. – Несправедливость у нас на заводе.

– Эка, дядя, ты хватил! Где же ты справедливость-то видел! Да еще на заводе!!

– Ну как же? Должно же быть все как-то правильно. По закону там, что ли…

– Если хочешь, что бы все было «по закону», ты хотя бы вначале этот закон изучи. Вот ты, например, знаешь, что такое КЗоТ?

– Дзот? Военный блиндаж такой.

– Вот видишь. Даже слова такого не знаешь. Считай, что тебя в твоем «дзоте» разбомбили. Погиб ты, Ваня. Погиб как гражданин, сын своей страны. И что бы воскреснуть, нужно немного головой поработать. Не только же ей есть. Или пиво пить.

Слащавый официант с дежурной улыбкой поставил кружки на стол.

– Креветок не желаете? Рыбные закуски? – спросил он.

– Иди пока. Если что, позовем. Так вот. Вопрос вначале изучить надо, а потом уже и в Москву соваться.

– Да кто ж его разберет?! Думал, что поймут тут меня, выслушают.

– «Думал»! Плохо, походу, думал. Что там у тебя стряслось? – спросил Егор и сделал увесистый глоток.

– Премии лишили и выговор объявили.

– И из-за этой хрени ты в столицу попер?! Ну, ты даешь, Ваня!

– Обидно мне стало. Понимаешь?

– Как не понять?! Кому сейчас не обидно? У всех проблемы есть. Но все, в отличие от тебя, время зря не тратят, а доступными методами свое отстаивают.

– Тебя послушать, во всем я неправ. Меня безвинного наказали, а я еще и виноват.

Иван одним махом допил оставшиеся полкружки пива.

– Ладно, не горюй! Есть у меня один знакомый Зебрин. Он в каком-то комитете заседает. Что-то, кстати, с трудовыми отношениями связано. Направлю я тебя к нему. Он дядька умный, может, чем и поможет.

Когда допили пиво, Егор предложил продолжить вечер водкой. Иван не отказался.

Глава 19

Майское утро не задалось. Небо заволокли хмурые тучи. Крупные капли дождя шумно разбивались о зонты прохожих. Лужи мелкими озерцами уже покрыли тротуары, создавая неудобства гражданам.

В здание Государственного комитета по труду вошел сияющий мужчина с оптимистической бородкой благородного каштанового цвета. Временные погодные неурядицы не могли испортить ему настроение, поскольку ходить на службу он любил. Звали мужчину Зебрин Алексей Анатольевич. Он был начальник одного из подкомитетов. Дело свое он поставил так, что оказался нужным очень многим, что сулило ему лично немалые выгоды.

Когда Алексей Анатольевич подходил к своему кабинету, его перехватили двое слегка помятых мужчин.

– Леха, привет! Заждались тебя.

Одного из них Зебрин узнал и тихим голосом сказал:

– Егор, ты потише тут. Не в кабаке находишься. Я тут – Алексей Анатольевич.

– Как скажешь. Дело у меня к тебе. Паренька видишь? Помочь ему надо.

– Паренек-то, я смотрю, в годах уже.

– Это ничего. Нормальный он. Только вот беда – из провинции. Не знает здесь ничего толком. Помоги.

– Посмотрим, посмотрим… Как вас зовут, товарищ?

– Гайкин я. Иван.

– Вот что, Иван Гайкин. Приходите-ка ко мне где-то в полчетвертого. Расскажите, что у вас там стряслось. Может чем и смогу помочь.

– Вот и договорились! Спасибо, Ле… извини, Алексей… как тебя?

– Анатольевич.

– Анатольевич. С меня причитается.

Просители вышли на улицу.

– Вот видишь, все и решилось. После обеда к нему заедешь, он все, что нужно сделает, – заверил опекаемого Егор.

– Посмотрим, – резонно заметил Иван.

– Не кисни! Пошли лучше пива выпьем.

– Может не надо? А то будет как вчера.

– А что вчера? Нормально погуляли.

– Я сроду столько водки не пил. Да еще бабы какие-то…

– Эх, Ваня, скучный ты человек! – сказал Продуваев и увлек Гайкина в ближайшее кафе.

К назначенному времени Иван зашел в кабинет Зебрина. Он довольно твердо стоял на ногах, но в голове был такой звон, как – будто он только что спустился с колокольни.

– А, это вы, Иван Гайкин. Прошу, садитесь. Что же у вас стряслось такого, что аж в саму Москву ехать пришлось?

– Тали у меня украли.

– Тали? Это штука такая, чтобы тяжести поднимать?

– Она самая. И вот из-за этой штуки мне выговор объявили и премии лишили.

– Да, дела, – сказал чиновник и задумчиво почесал за ухом.

В душе он очень даже позавидовал слесарю, у которого были такие вот карликовые проблемы. Над ним самим давно уже висела угроза ареста и последующего суда.

– И что же вы хотите?

– Как что? Эту, как ее, справедливость восстановить. Тали же не я забрал. Украли их у меня.

– Помочь тут можно, проблем нет. Но существуют определенные правила… Не я их придумывал и не мне их отменять…

– Вы попроще, пожалуйста, говорите, а то я совсем не понимаю.

– Любое дело лучше решается, если присутствует финансовая составляющая.

– Чего?

– Совсем просто: платить надо.

– Платить?! А кому? Вам?

Алексей Анатольевич слегка замялся. Он давно не имел дело с настолько непонятливым посетителем. – Вам надо решить ваше дело? – Надо.

– Тогда необходимо заплатить. – Вам?

– Да почему мне?! Тому, кто выведет на того, кто решит. Ну, и, естественно, самому тому, кто все повернет в вашу пользу.

– Сложно все как! Я думал, раз комитет по труду, значит, он за трудяг заступается, – угрюмо проговорил Гайкин и облизал засохшие губы.

– Это не совсем так. Мы призваны следить за взаимоотношениями между работниками и работодателями. То есть, присутствуют две стороны. И чтобы мы заняли вашу позицию, необходимо стимулирование. Ну, что тут непонятного?

– Все не понятно! И там меня обирают, и здесь! – вскипел Иван.

Тут Зеброва осенило.

– А деньги-то у вас есть, уважаемый? – спросил он.

– Откуда?! И не было их толком никогда. Да еще в Москве этой два месяца околачиваюсь. Все дочиста потратил.

«Фу ты, черт! Чего же я с ним вожусь?!»

– Иван Гайкин, тогда вам не к нам. Идите в правительство. Там, возможно, и помогут. До свидания!

Выйдя на улицу, слесарь зло плюнул на тротуар и сказал:

– Все хватит! Домой поеду! Нечего тут делать.

Глава 20

Пока слесарь Гайкин размышлял, как ему без денег добраться до далекого южного дома, с ним чуть не столкнулся подтянутый мужчина, переваливший за средние года.

– Ты куда прешь?! Стоять! Смир… Ваня! Вот так встреча! – командный голос полковника Свинаренко вывел Ивана из задумчивости.

– Геннадий Павлович!

Друзья обнялись. Полковник достал свой знаменитый портсигар, но, покрутив в руках, убрал обратно в карман.

– Курить бросил.

– С чего бы это?

– Начальство не велит.

– А где ты сейчас, Палыч?

– У Юрия Карловича Македонского служу. Начальником охраны.

– Вот это да! Как же так быстро продвинулся?

– Лишних вопросов задавать руководству не надо, тогда и повышение по службе будет, – губы-рупор полковника активно двигались, пропуская мощные звуки.

– Но ты же у олигарха работаешь. Там же, вокруг него, не такие люди, как в армии.

– Конечно, есть своя специфика. Главное – вести себя так, как будто ты – культурный человек, – сказал бывший военный и посмотрел на свои командирские часы.

– Ох ты, времени-то сколько! Секунду, Ваня, позвонить надо.

Полковник достал радиотелефон, набрал номер, и став по стойке смирно, прокричал в трубку:

– Юрий Карлович! Полковник Свинаренко! Произвожу опоздание на двадцать минут!

На другом конце линии усмехнулись, и трубка прохрипела: «Ладно».

– Времени у нас немного есть. Рассказывай, Иван, что у тебя.

– Пойдем, может, на лавочку сядем, а то народ об нас спотыкается.

– Правильное решение. Вон сквер!

Устроившись в более подходящем для общения месте, друзья продолжили разговор.

– Ничего, Палыч, у меня не получилось. Где только я не был, с кем только не разговаривал! Все без толку. Никто меня понять не хочет. Смеются только. Говорят: что у вас за проблема такая? Тали, мол, какие-то украли. Подумаешь! А то, что человеку в душу наплевали, размазали, как муху по стеклу – им безразлично. Нет правды у нас, Палыч! Не было и нет!

– Погоди-ка ты, Ваня, нюни разводить! У всех, говоришь, был? А к президенту обращался? Он же у нас гарант этой, как ее, конституции.

– Как же мне к нему попасть? Невозможно это.

– Все в жизни возможно. Особенно, когда за дело берется военный человек. У меня знакомый есть, президента охраняет. Ты, давай, письмецо напиши, а я через него передам.

– Когда же ты успел связями такими обзавестись?!

– Военный должен все быстро делать: что койку заправлять, что знакомства нужные заводить. Пойдем ко мне в штаб, вернее, в офис. Там сядешь, все чин-чинарем напишешь, а я твое послание переправлю.

Друзья покинули зеленый сквер и, оживленно обсуждая будущее письмо, проследовали к месту дислокации полковничьего подразделения.

В офисе царила военная атмосфера. Форму никто не носил, но дух армии чувствовался во всем. Твердая рука полковника навела здесь свой порядок. Везде на стенах висели какие-то приказы и распоряжения. Возле находящегося у входа охранника была установлена тумбочка, как у дневального в казарме. Раз в неделю проводились учения по боевой и пожарной тревогам. В холле, под стеклянным колпаком, хранилось знамя фирмы. Возле него был пост, и охранники там круглосуточно несли службу.

Когда полковник и слесарь вошли вовнутрь, охранник у входа прокричал:

– Дежурный на выход!

Тут же выскочил крепкий молодой человек, на котором был, в отличие от остальных охранников, не серый, а черный костюм.

– Дежурный по офису Огоньков! – доложил он полковнику и продолжил. – Происшествий нет, служба несется согласно приказа. Юрий Карлович – в отъезде.

– Хорошо. Продолжайте дежурство, – принял рапорт Свинаренко.

– Проходи, Ваня, не стесняйся, – сказал он и повел слесаря в свой кабинет.

Когда перед Гайкиным оказался белый лист бумаги, он, не имея достаточного письменного опыта, растерялся. Полковник убежал по своим служебным делам, и испросить совета было не у кого.

Промучившись десять минут, Иван корявым почерком вывел: «Уважаемый товарищ президент!» Пригладив потной ладонью шевелюру, он, подумав, зачеркнул «товарищ» и написал «господин».

За окном бушевала летняя жизнь. Прохожие сновали, как пули во время жаркого боя. Время шло, а Иван никак не мог перейти ко второму предложению.

«А вот если бы я был президентом, какое бы письмо мне написали?» – вдруг подумал он. Странно, но эта мысль облегчила ему работу. Слова, с натугой, как будто их рожали, стали появляться на бумаге.

«У меня к вам просьба. Вы, наверное, очень заняты. Международные дела, экономика тоже. Но мне никто не помог, поэтому обращаюсь лично к вам. Беда у меня вот какая».

Дальше пошло проще. Описывая историю с талями, Иван проговаривал про себя слова, усиленно шевеля розовыми молодецкими губами и слегка притоптывая ногой.

«…Я Магарычану говорю: «Не брал я тали», а он – в крик. Слушать даже не стал…».

Гайкин уже всеми частями тела помогал себе писать, извиваясь, как змея.

«…Где же правда, товарищ (зачеркнуто) господин президент? Потом я поехал в Москву…»

Описывая столичную эпопею, слесарь, не заметно для себя, иронически улыбался и прищуривал левый глаз.

«…Я им: «Помогите!», а они: «Иди к другому». А к кому другому?…»

У Ивана на лбу мелким бисером выступил пот. Он совершал всевозможные движения: ковырялся в носу, почесывал ухо, грыз ногти, но при этом не прекращал писать. Видимо, он поймал вдохновение, которое усиленно от него отбивалось. Но из цепких рабочих рук не очень-то вырвешься.

«А другой так вообще! Говорит: «Плати деньги, тогда поможем». А сам в Министерстве труда работает. Где ж такое видано?!..»

Закончил свое письмо Иван фразой, которая показалась ему правильной:

«Буду вам очень благодарен, господин президент, если вы мне поможете».

Подумав немного, он добавил:

«А если у вас кран течет или еще какие проблемы технического свойства, вызывайте Ивана Гайкина, то есть меня. Я все починю».

Подписавшись и поставив число, слесарь в изнеможении откинулся на стуле.

– Легче крышку цилиндровую обжать, чем письма всякие писать, – устало проговорил он и пошел искать полковника.

Геннадий Павлович бегал по коридорам и собирал своих людей.

– В Кремль Юрий Карлович едет. А мы – с ним. Написал письмо?

– Ага.

– Давай. Там передам. После восемнадцати зайди. Расскажу, как прошло.

Вечером Иван дождался полковника. Тот зашел в офис, весело размахивая руками.

– Передал, Ваня! В секретариат президента передал. Сказали, за ответом через два месяца прийти.

– Через два месяца?!

– Да. А что такого? Вполне реальный срок. Думаешь у президента других дел нет, как только твои письма читать? Хорошо еще, что не через два года.

– А мне что же делать?

– Домой езжай. Как ответ будет, я тебе позвоню.

– Нет, я так не поеду. Хотел ехать, а теперь не поеду. Дождусь здесь. На работу пойду временно устроюсь.

– Ну, смотри. Можешь у меня пожить. Мне фирма квартиру снимает.

– Я лучше в общежитии. При заводах же есть общежития.

– Какие заводы? Ты чего, Ваня? В Москве уже одни офисы остались. Нет здесь заводов.

– Не может такого быть!

– Поверь…

– Ничего, я найду.

Глава 21

Переночевав у полковника, Гайкин на следующее утро поехал устраиваться на работу.

За месяцы, проведенные в поисках правды, он сильно изменился. Раньше Иван чувствовал себя уверенно только в железном чреве корабля с гаечным ключом в руке. В остальных же местах он вел себя неуверенно и робко, как потерявший мамашу ребенок. Сейчас же, пройдя московские «университеты», он стал раскованным, а в некоторых случаях даже нахальным.

Заводов, как и предрекал полковник, он нигде не выискал. Один из многочисленных кадровиков, к которым он обращался, посоветовал поехать в какой-нибудь подмосковный город.

– Возможно, там еще что-нибудь из промышленности осталось.

Пришлось выдвинуться в указанном направлении.

В электричке Ивану понравилось. Публика была разношерстная, но простая. Говорили все, в основном, народным языком, которому Гайкин отдавал предпочтение. От культурной речи столицы он порядком устал.

Ехать предстояло более часа и слесарь, чтобы как-то себя занять, достал из рюкзака заготовки зажигалок и небольшую отвертку. Вагон трясло, но Иван, несмотря на это, сосредоточено ваял. Это не оставили без внимания окружающие. Сидевший рядом пожилой мужчина обратился к слесарю.

– Редко в нынешнее время встретишь человека, который еще сохранил умение что-то делать руками.

Из краткой речи соседа Иван понял, что его хвалят.

– Да вот, мастерим понемногу, – засмущался он.

Первые слова попутчиками были сказаны, предстояло продолжить.

– А куда путь держите? – спросил мужчина.

– В Зареченск еду. На завод хочу устроиться.

– На трубопрокатный?

– Ага.

– Ну, это вы, милейший, опоздали. Пораньше надо было. Лет на пять.

– Как?! Уже все места заняты?

– Наоборот. Все свободны. Завод уже давно закрыли.

– Вот же… рисберма его забери! Ах ты, ритурнель их в душу! Как же можно заводы закрывать?! – Иван постеснялся использовать ненормативную лексику при интеллигентном мужчине.

– У вас, милейший, по-видимому, руки золотые. Может быть, вам нужно дело свое открыть? Вот, например, зажигалки ремонтировать.

– Не привык я так. Где будку нанять? Как оформить? Не знаю я ничего, меня обманывать будут.

– Тогда не знаю. Переквалифицироваться как-то надо…

В этот момент в вагон зашли два бомжа-инвалида. У одного болтался пустой рукав засаленного пиджака. Другой, подняв глаза к потолку, неуверенно шел, держась за плечо товарища.

– Подайте жертвам Чернобыля! Подайте калекам! – затянули нищие на удивление мощными голосами.

Подъехали к станции. Сосед Ивана попрощался и вышел.

Попрошайки подошли к Ивану.

– Подайте воинам-интернационалистам!

– Нету, мужики, не копейки. Сам вон зайцем еду. А тут еще и завод закрыли. Скоро с вами вместе побираться пойду.

– А что, нам люди нужны, – сказал «слепой» и вполне осмысленно посмотрел на слесаря.

– Здоровый он уж очень, – усомнился второй и засунул руку в пустой рукав пиджака.

– Нет, мужики, это я так, в шутку, – замялся Иван.

– А мы – серьезно. Если деваться некуда, давай к нам. Отвезем тебя к Михайловне, она людям не отказывает.

– А что за Михайловна?

– Старшая наша. Лариса Михайловна. Молодая она еще, но нам – как мать родная.

– Не знаю даже, мужики…

– Поехали, чего думать. Не пропадать же.

– Не жрал давно? – спросил «слепой».

– Сегодня еще не ел, – ответил Иван.

– Ну вот! Накормим тебя. На ночлег определим. А с утра с Михайловной поговоришь. Там и решишь.

– Я даже не знаю. Поехали, что ли…

Любовникова Лариса Михайловна натурой была не дюжей. Окончив школу и не удовлетворившись жизнью в провинции, поехала покорять Москву. Путь у нее был схожий со многими девочками – припевочками того времени. Поступление, провал экзамена, официантка, проститутка. Поторговав телом пару лет, она поняла, что это – не для нее. Смириться с унижениями ее свободолюбивая душа так и не смогла. Переквалифицировалась в бандершу. Но и тут была масса проблем и ущемлений. Пораскинув мозгами, она затеяла новое дело. Нашла заброшенный санаторий недалеко от Москвы. Собрала всех попрошаек, работавших невдалеке и возглавила движение.

«Калеки» поначалу артачились. Но со временем привыкли и даже нашли много положительного в организованной постановке дела. Во-первых, маршруты согласовывались, и это позволяло шире охватывать территорию, при этом не пересекаясь. Во-вторых, вырабатывалась стратегия и тактика, обновлялись тексты и «увечья». А репертуар и в этом деле вещь наиважнейшая. Ну, а в-третьих, жить коллективом для людей оказавшихся на обочине жизни, было душевно и комфортно.

Вечером Иван в сопровождении своих новых товарищей прибыл в санаторий. Было уже поздно и они, наскоро поужинав, легли спать.

Утром слесарь предстал перед Ларисой Михайловной. Тридцатилетняя женщина находилась в той стадии красоты, когда она привлекает и шестнадцатилетних юнцов, и пятидесятилетних мужчин. То есть, в самом расцвете. Любовникова с интересом рассмотрела Гайкина и изрекла:

– Здоровый ты больно. Может быть, тебе лучше в бандиты податься?

– Я дрался редко. А сейчас все каратэ какое-то…

– Да, тебе и драться-то не надо. И говорить тоже необходимости нет. На тебя клиент посмотрит и сразу все, что положено, отдаст. Ладно, это я так, к слову. Сам откуда?

– С юга.

– А Москве-то как оказался?

– Тали у меня украли. Премии за это лишили. Думал, тут, в столице, правду найду.

Лариса Михайловна громко рассмеялась.

– Да… Давненько таких не видала!

Иван угрюмо молчал.

– Не обижайся. Теперь к делу. Беру тебя условно. Главное: не воровать, деньги, что собрал, не утаивать, не скандалить, не драться. Понятно?

– Чего ж тут не понять?

– Хорошо. Пойдешь на седьмой маршрут с Мироном. Это «слепой», который тебя привел. Просить будешь близко к своей теме, поскольку, как я поняла, парень ты без воображения. «Украли, мол, тали. Премии лишили, с работы выгнали, начальники – гады».

– С работы еще не выгнали. Я им телеграммы шлю.

– А ты говори! Для жалости добавляй: «Жена бросила, дети – в интернате». Хотя, не знаю, кто такому верзиле подаст? Может тебе глаз выбить или ногу сломать? Ха-ха-ха! Шучу! Иди в гримерку, она возле входа, скажи, чтобы шрам в пол лица сделали и хромать научили правильно. Давай, иди. Недельку поработаешь, а там посмотрим.

Дебютный выход у Ивана не удался. Люди с недоверием смотрели на мощного Гайкина и не торопились доставать кошельки.

– Куда страна катится? Уже вон какие бугаи милостыню собирать начали!

– Тали у него украли! У меня машину угнали, я же руку не протягиваю.

Мирон, поняв, что Иван – это неудачный проект, тут же благополучно слинял.

Мытарства Гайкина продолжались. Его чуть не забрали в милицию. Бабки поносили его на чем свет стоит, пацаны потешались и кидали в него камнями.

– Сейчас мы из тебя настоящего калеку сделаем! – сопровождали криками свои действия злые дети.

Когда к слесарю подошла группа студентов, он был уже морально надломлен.

– Ты чего тут, дядя, таскаешься? Не стыдно тебе? Давай лучше к нам в общагу. Койку тебе найдем.

Иван хмуро посмотрел на молодежь. В доброте он стал уже сильно сомневаться. Но выхода не было – еще около двух месяцев надо было где-то жить в столице.

Глава 22

Спалось Ивану на новом месте беспокойно. Всю ночь что-то шевелилось на матрасе под простыней и, как ему казалось, нещадно его кусало.

«Вот же сукины дети! Развели тут у себя живность! Клопы у них что ли?!» – про себя гневался слесарь, скрипя растянутыми пружинными кровати.

На соседних койках, еле сдерживая смех, уткнулись в подушки приютившие его студенты. Один из них потихоньку тянул нитку, положенную загодя под простынь Гайкина.

Злобы в действиях молодежи не просматривалось. Это была обыкновенная «прописка» для новичка их студенческого братства. Так поступали со всеми, и не было никаких оснований освободить Ивана от этой процедуры. И в дальнейшем студенты не давали скучать слесарю, подметив его недалекость.

Обычный день, в «студенческий» период его жизни, протекал так. Проснувшись рано утром, он привычно отрывал прибитые к полу тапки, развязывал узлы на брючинах, смывал в душе зубную пасту с лица и вытаскивал из своего рюкзака кирпич. Потом он будил живших с ним в комнате троих студентов, готовил им завтрак и отправлял в институт. Затем он шел к коменданту и получал заявки на ремонт. Его оформили на полставки завхозом. Те небольшие деньги, что ему платили, были основой бюджета комнаты № 84, в которой он поселился. Остальные доходы, которые имели студенты – стипендии и переводы из дома, они вполне успешно вкладывали в индустрию развлечений.

– Иван, на втором этаже возле лестницы окно разбили. Стекло надо вставить. В 36-й комнате замок сломался. На четвертом этаже лампочки перегорели. Ну, и так далее. Вот список, – не поздоровавшись, загрузила работой слесаря комендантша, едва тот пересек порог кабинета.

– Все сделаем, Марья Петровна. Мне бы плоскогубцы выписать, дрель еще желательно, гвоздей надо…

– Стоп, Ваня, не части! Плоскогубцы у тебя есть. Что? Плохонькие, но есть. Дрель можешь в соседнем ЖЭКе на время попросить – я с их директором договорюсь. А гвозди… Старые повыдергивай, да выпрями. Молоток же у тебя есть?

– Молоток-то есть…

– И еще руки золотые. Так что, Ваня, иди и работай.

Гайкин усмехнулся и пошел на выход. Но комендантша его остановила.

– Как там тали твои? Нашлись?

– Как же им найтись-то? Украл же их кто-то.

– А президент на письмо твое ответил?

– Рано еще. Сказали, чтобы два месяца ждал, а прошло только полтора.

– Ну, иди трудись.

Иванову историю знала вся общага. И все, конечно же, болели за него. Но время шло, а дальнейшего развития не происходило.

Вечером Иван позвонил жене.

– Анюта, здравствуй! Как там без меня?

– Привет. Ты знаешь, уже привыкла без тебя. Так что, если через неделю не явишься, можешь вообще не приезжать!

– Аня…

– Что «Аня»?! Ну вот, чего ты там, в Москве этой, торчишь?! Что ты там забыл?

– Сама же знаешь. Ответ жду.

– Ответ он ждет! Как малый ребенок! Кто ж тебе ответит? Хоть не посадили, и то, спасибо скажи!

– Анюта, немного осталось – полмесяца всего. Потерпи, родная.

– Сколько раз ты мне уже это говорил! Не верю я тебе!

– Анюта…

Разговор оборвался, и телефонная трубка зашлась короткими гудками.

«Не верит, ну и пусть! Все равно правды добьюсь!» – храбрился Иван.

Когда сумерки упали на город, голодные студенты ввалились в комнату. Иван возился с зажигалками.

– Петрович, да ты никак огонь добываешь? – весело спросил щуплый парнишка по имени Артем.

– Он потом его, как Прометей, людям подарит, – поддержал товарища уроженец солнечной Грузии Нодар.

– Смотри, Петрович, к скале за это прикуют. И будет орел твою печень клевать, – подвел итог Павел.

– Вы кушать будете? – привычно игнорируя вопросы, спросил Иван. По опыту он знал, что с его беспокойными соседями лучше не вступать в перепалку.

Студенты ответили действием. Они шумно расселись за столом и принялись за борщ.

– Петрович, у нас для тебя хорошая новость, – глотая первое блюдо, сообщил Павел. Он был из интеллигентной семьи, но, несмотря на усилия матери, абсолютно не впитал в себя все те условности, по которым и отличают данные семьи от остальных.

– У нас в институте появились специальные бланки, – продолжил Артем.

Студенты предпочитали нападать на слесаря всей сворой. Так было веселее, и розыгрыши проходили более гладко.

– А что за бланки? – насторожился Иван.

– Для написания всяких там жалоб в ООН, – неталантливо разыгрывая равнодушие, сказал Нодар.

– Куда? – удивился Иван.

– В Организацию Объединенных наций. Слышал про такую?

– Что-то, вроде бы, слышал. А я-то здесь при чем?

– Как при чем?! – сделал большие глаза Павел, – Ты тали вернуть хочешь?

– Как же их вернуть? Не вернешь уже. Я правду найти хочу.

– Ах, да! Забыл. Так вот, если напишешь туда жалобу, тебе премию вернут и выговор снимут, – веско проговорил Павел.

– Я же президенту написал.

– Что президент? Это ООН! Это высшая инстанция.

– А как эти бланки взять?

– Очень просто. Напиши заявление на имя ректора. Отнеси ему, он подпишет и тебе выдадут бланки.

На следующий день Иван отпросился у комендантши, побрился и с написанным с помощью студентов заявлением пришел к ректору.

Седой угрюмый руководитель ВУЗа долго читал предложенный документ. До первого апреля было еще далеко, и он вспылил:

– Да вы что, уважаемый, шутки сюда шутить пришли?! Вы хоть понимаете, где находитесь?! Это – храм наук! Идите в цирк, там и развлекайтесь!

Гайкин боком покинул кабинет. Поправив на плече лямку рюкзака, он стремглав понесся к выходу из здания.

Кабинет полыхал от молний, испускаемых ректором. Пришлось вступить в дело молодой секретарше Любочке, которая хорошо знала, как потушить пожар.

Иван не разговаривал со студентами два дня. Но кормил исправно.

Глава 23

Пока Гайкин вел неравную борьбу с игривыми, словно котята, студентами, президент, прикладывая титанические усилия, разгребал завалы, доставшиеся от предшественников.

Вечером, когда настало время работы с документами, глава страны пригласил помощника.

– Подобрали кандидатуру на пост главы Дальнесибирского края?

– Господин президент, дело в том, что это оказалось не простым делом, – замялся помощник, – все, кого мы рассматривали на эту должность, отказались от нее под различными предлогами. Все причины, конечно же, формальны, но и назначать руководителя на не желаемую им должность, вряд ли, является целесообразным.

– А почему отказываются?

– Сильная отдаленность района, не развитость инфраструктуры, слабые сырьевые возможности региона. Тундра, если короче.

– А местные кадры?

– Темный народ.

– Какой предлагаете выход?

Секретарь беспомощно развел руками.

Президент ненадолго задумался.

– А, может быть, какого-нибудь инициативного человека из народа назначить? Испортить там сильно, как я понял, он все равно не сможет.

– Вполне разумная идея, – льстиво улыбнулся помощник.

– Я тут недавно обращения граждан читал. Так вот, там какой-то Гавкин или Галкин, точно не помню, из-за обыкновенного выговора самому президенту, то есть, мне письмо написал. Вот как у человека обострено чувство справедливости!

– Отлично помню это письмо. Гайкин Иван Петрович, проживает где-то на юге. У него что-то там произошло на работе, местные его жалобу игнорировали…

– Так вот, давайте-ка этого Гайкина и пошлем в Дальнесибирск. Отдадим дань его гражданской позиции. Если даже у него и нет определенных знаний, он, я думаю, приобретет их с опытом. Так, с этим все. Что у нас дальше?…

* * *

Короткое северное лето слегка отогрело тундру. Из земли полезло на свет Божий все, что только смогло выжить в этом холодном краю. Олени недоверчиво вдыхали теплый воздух и поедали ягель. Лайки, получившие отпуск, занимались выстраиванием отношений друг с другом. Немногочисленные жители Дальнесибирска бездельничали.

Возле небольшого здания администрации стояло несколько снегоходов. Среди них увлеченно суетился высокий крепкий мужчина в перепачканной маслом робе. За ним бегала невысокая молодая девушка в черной юбке и белой блузке, поверх которой был накинут стеганый жилет.

– Иван Петрович, подпишите постановление! Ну, Иван Петрович!

– Настя, ты же видишь, что я занят!

– Иван Петрович, вы же глава администрации. Вы же не слесарь.

– Как это не слесарь?! Хотя, конечно… Но главой я временно. Налажу все тут, рибосома вас забери, и домой поеду. Опять слесарить буду.

– А еще из Москвы звонили. В сентябре совещание в столице будет.

– В Москве? Не поеду! Ни за что не поеду. Пусть Бергалиев едет. Он мой зам и вполне справится.

– Он же по-русски еле-еле говорит.

– А от него говорить и не потребуется. Кто там его слушать будет?!..

* * *

Танкер, груженный по завязку, натужно гудя, пересекал Атлантику. В каюту к старшему механику вошел моторист.

Викторович, такое дело. Надо было подтянуть гайки на фланце топливной трубы. Я, значит, паелы вскрыл, спустился. Фонариком посветил, гляжу, лежит что-то. Вытаскиваю, а это тали. Протер их ветошью – новые совсем.

Стармех посмотрел на моториста, пожал плечами и сказал:

– Может быть, когда в ремонте стояли, кто-нибудь из слесарей обронил? Положи их в токарку. Как в тот порт зайдем, вернем хозяевам. У тебя все ко мне?

– Все, Викторович.

– Ну, тогда иди, работай.

Content

Сергей Шапурко
Два миллиона (сборник)

Два миллиона Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Коля, Коля, Николай! Повесть

Вагон спирта

В пути

В Москве

Дядя

В воздухе

Таран

Африканские сюрпризы

Саломея

Тучи на тропическом небе

Побег

Черные алмазы

В Колумбии

Все усложняется

Самолет, шампанское и прободная язва

Виктор Степанович

Спасение кокаина

Наркобарон

Партия НПЛР

Орфей, Шаляпин и Николай Живцов

Кокс

Алоизович

Желтое братство

Пожертвования

Банкир-одиночка

СОПЦБ

АО «Инвалидник»

Дефолт

Нефть

Помогите! Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23