Дьердь Далош

1985

ЖИВУЧЕСТЬ СТАРШЕГО БРАТА

Великая и страшная книга Джорджа Оруэлла не нуждается ни в предисловиях, ни в послесловиях. Роман «1984» переведен на десятки языков, вдоль и поперек исследован, скрупулезно прокомментирован. Впрочем, самая знаменитая антиутопия XX столетия кристально ясна, абсолютно прозрачна и без комментариев.

Современное человечество хорошо знает в лицо своих Старших Братьев, а список людоедов века отнюдь не исчерпывается именами Гитлера и Сталина. Мир пережил не одну страшную диктатуру. И сегодня в иных странах правят еще монстры с черными усами и без оных. И сегодня то там, то здесь справляют "двухминутки ненависти", которые порой растягиваются на годы и десятилетия. И сегодня министерства правды растлевают души людей, а министерства любви терзают их плоть, и орут, орут, надрываются, срываются на визг дурные верноподданнические голоса, выкрикивая свои партийные лозунги:

ВОЙНА — ЭТО МИР

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ — СИЛА

Страшные пророчества загадочного англичанина продолжают сбываться…

Задержанный на десятилетия стараниями наших Старших Братьев и наших министерств правды, которые функционировали не менее эффективно, чем в оруэлловской Океании, и до сих пор не хотят сдавать своих позиций, «1984» наконец дошел и до нас, уже выдержав в Советском Союзе несколько массовых изданий. Это же, новое, предпринято потому, что у книги есть не известное нашему читателю продолжение. Его написал тридцать лет спустя после смерти Оруэлла, в начале восьмидесятых, венгр Дьердь Далош.

История литературы знает немало попыток заменить давно поставленную знаменитым автором точку на запятую и дописать его произведение, продлить жизнь героев, домыслить дальнейшее развитие событий. Как правило, эти попытки малоуспешны, ибо эпигоны всегда уступают великим предшественникам и талантом, и мастерством. Так зачем же в книге, которая перед вами, под одной обложкой соединены «1984» и его продолжение, написанное далеко не столь известным, как Оруэлл, автором? Ради игры названий — и только?

Нет. Здесь особый случай. Дьердь Далош, сам немало пострадавший от режима венгерского Старшего Брата (справедливости ради надо сказать, куда более мягкого в свои последние годы режима, чем в той же Океании, или в Румынии, или у нас), не просто дописал «1984», не просто домыслил судьбы героев — он сделал принципиальный шаг в развитии темы. Он поведал о том, что бывает, что может случиться после смерти Старшего Брата. Сделал он это, заметьте, до нашей перестройки, до крушения старшебратских порядков у себя на родине и в соседних братских (не от того ли Брата?) странах. И порой оторопь берет от пронзительно точных предвидений, облеченных в ироничную форму дурашливо-серьезных, точно стилизованных документов и воспоминаний, которые обнародовал в книге Далоша провинциальный историк XXI века.

Старшие Братья на удивление живучи. Не в физическом смысле, конечно, — хотя в книге Далоша жизнь Старшего Брата "оборвалась в результате временного недомогания" лишь после пяти-шести «временных» ампутаций разных частей тела. (Тут никак не обойти пикантнейшую деталь: согласно официальному медицинскому сообщению, у Старшего Брата ампутировали две левых руки.) Рано или поздно все они, как и простые смертные, уходят в мир иной. Одни — в окружении толпящихся у смертного одра светил медицины; другие — в полном одиночестве, от нежданной-негаданной кондрашки, вроде бы ни с того ни с сего; третьи — от свинца расстрельного взвода. Ох, неправда, что они бессмертны. И это, в частности, дает нам, простым смертным, наш шанс…

Живучесть Старших Братьев — не в физическом бессмертии (как они мечтают о нем!) или особом долголетии каждого из них, а совсем в ином. В мощных импульсах страха, которые посылают они в наш мозг из своих помпезных усыпальниц, в нашей нерешительности перед радикальными демократическими переменами, в нашем нелепом цепляний за ангсоцы и иные бредовые идеи покойных вождей, в нашей духовной импотенции, которая проявляется или в пустопорожнем красноречии, или в убогом новоязе, специально созданном для изложения убогих мыслей. Их живучесть — в том, что в каждом из нас, прожившем хотя бы часть своей жизни под Старшим Братом, остается его тлетворная частица. И если каждый из нас не вытравит ее в себе, то рано или поздно зловещий Джеймс О'Брайен опять объявится в тайной полиции, ренегатка Джулия Миллер встанет во главе культуры, а интеллигент Уинстон Смит отправится туда, где интеллигенции место, — в тюрягу. Иными словами, воскреснет, вернется Старший Брат.

Нам всем необходимо помнить о феноменальной живучести Старших Братьев. И для этого очень полезно перечитать знаменитый «1984» и прочитать мало известный пока что «1985» — чтобы предельно ясно осознать: вслед за беспросветным восемьдесят четвертым исторически неизбежно приходит дурманящий людей воздухом свободы восемьдесят пятый.

Те, кому дорога свобода, помните: каждый следующий год может лишить нас этого воздуха — всего того, что принес восемьдесят пятый…

М.Кривич

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПРЕДИСЛОВИЮ

Эта книга была в производстве, когда подоспел едва не ставший черным для страны август. Мы получили неплохой шанс обзавестись на долгие годы новым Старшим Братом. Кого же нам прочили на эту роль? Одного из "великолепной восьмерки" или всю ее разом — так сказать, коллегиального Старшего Брата, в духе демократических деяний? А может быть, за спиной хунты трясущихся рук стояла, а то еще и стоит некая зловещая фигура с положенными ей аксессуарами — вроде черных усов? Узнаем ли мы когда-нибудь?

Путч провалился. Все завершилось не по сценарию Далоша. Выходит, сценарий неверен? Утверждать это слишком рано. На сей раз хомут оказался не по шее. Но это вовсе не означает, что не будет больше попыток примерить нам другие хомуты. Скорее всего, такие попытки будут. Шеи, будьте бдительны!

"Текст"

1991

ПРЕДИСЛОВИЕ ИСТОРИКА

События, которые я собираюсь документально изложить в этой книге, произошли полвека назад. В то время существовали три мировых империи: наша Евразия, Океания и Остазия. Они находились в состоянии постоянной войны друг с другом. В декабре 1984 года Океания потерпела серьезное поражение от Евразии и лишилась статуса великой державы. С тех пор суверенитет этой страны распространялся лишь на территорию бывшей Великобритании и Северной Ирландии, и в мире остались только две супердержавы — наша Евразия и Остазия. Непрерывная война сменилась так называемым "вооруженным миром", который продолжается вот уже двадцать пять лет.

Теперь пришло время объективно рассмотреть те события, которые мы сейчас с полным правом можем считать судьбоносными. Военный разгром Океании, последовавшая за ним революция и ее подавление — исторические процессы, представляющие интерес не только для специалиста-историка. К сожалению, прошлое и его уроки почти не интересуют новое поколение. Цель этой книги — пробудить у молодежи любознательность и внушить ей, что глубокое знание истории обязательно для современного разносторонне развитого евразийца, для всякого живущего в XXI веке.

Основу этого сборника документов составляют воспоминания трех авторов, появившиеся некоторое время назад и сейчас почти недоступные. Их дополняют официальные сообщения правительства Океании, а также газетные статьи, стихотворения и частные документы. Я снабдил документы примечаниями и расположил их в хронологическом порядке. При этом я не имел намерения повлиять на суждение читателей — я стремился лишь исправить фактические ошибки и фальсификации, обусловленные предубеждениями авторов.

Судьбы, постигшие авторов воспоминаний, совершенно различны. Уинстон Смит, сыгравший важную роль в событиях 1985 года в Океании, написал свои мемуары в конце 90-х годов. Распространялись они только в рукописи. После поражения революции он был арестован по политическим мотивам, а позже — сослан на родину. В 2000 году он стал жертвой автомобильной аварии и не дожил до публикации своей книги.[1]

Джеймс О'Брайен, занимавший прежде высокий пост в тайной полиции Океании, написал свои воспоминания после того, как был отправлен в отставку. Рукопись он переправил за границу, поставив условием, чтобы она была опубликована только после его смерти?.[2] Впоследствии он был помещен в лондонскую психиатрическую клинику, где и умер в 2008 году.

Миссис Джулии Миллер, одной из ведущих фигур Движения за реформу в Океании, удалось опубликовать свои воспоминания при более счастливых обстоятельствах. После поражения революции она перешла на сторону нового режима и позже стала министром культуры. Сейчас ее труд[3] — единственный легально доступный источник, из которого читатели Океании и Англии могут черпать сведения о событиях недавнего прошлого.

Я хотел бы выразить свою признательность Академическому институту исторических исследований в Иркутске, который предоставил мне возможность получить доступ к совершенно секретным документам того периода и к ценным архивным материалам, взятым Евразией в качестве трофея при оккупации Океании. Без этой помощи я не мог бы выполнить свою задачу. Особенно я благодарен директору института, выдающемуся историку и моему научному руководителю. Его непоколебимая профессиональная объективность и страсть теоретика служили мне путеводной нитью, которой я мог всегда следовать в работе над этой сложной темой. О том, насколько успешно я это делал, — судить читателю.

Иркутск,

Евразия Май 2035 г.

1. Официальное медицинское сообщение о смерти Старшего Брата

Лондон, 3 января 1985 года

Специальная государственная медицинская комиссия по восстановлению здоровья Старшего Брата сообщает. 2 декабря прошлого года Старший Брат перенес временное недомогание, связанное с определенными нарушениями функции некоторых внутренних органов. По решению Специальной государственной медицинской комиссии с целью улучшения состояния больного у него были временно удалены правая рука и левая нога. Одновременно были приняты меры к временному удалению левой почки.

После этого состояние Старшего Брата стабилизировалось настолько, что по его просьбе ему прочли передовую статью из газеты «Таймс». Позже имело место ухудшение состояния, в связи с чем Специальная комиссия, расширенная до 250 членов за счет введения в ее состав общественных деятелей, приняла решение об ампутации и правой ноги нашего любимого Вождя.

Операция и последовавшее за ней переливание крови прошли успешно. Вождь постепенно погрузился в сон под звуки боевых песен времен его молодости.

После ампутации левой руки, вызванной гангреной, Старший Брат в трехминутном выступлении по радио обратился к населению Океании с пожеланием, чтобы его временное недомогание не помешало празднованию недавней небывалой победы Военно-воздушных сил Океании над пиратской авиацией варварской Евразии. В дальнейшем благодаря временной резекции правого легкого было достигнуто улучшение состояния больного. 5 декабря состояние Старшего Брата оставалось без изменений. 6 декабря оно стало критическим. 7 декабря состояние больного не изменилось и оставалось критическим. 8 декабря оно оставалось критическим и не изменилось. 9 декабря по единогласному решению Комиссии у больного была удалена левая рука.[4] 10 декабря в 0 часов 32 минуты жизнь Старшего Брата оборвалась в результате временного недомогания.

2. Два опровержения[5]

А. Агентство новостей Океании АНО уполномочено компетентными органами сделать следующее заявление. Некоторые средства информации Евразии распространяют лживые и тенденциозные слухи по поводу якобы имевшего место «разгрома» Военно-воздушных сил Океании над Канарскими островами. В связи с этим Агентство новостей Океании АНО считает своим долгом заявить, что эти лживые слухи представляют собой абсолютный вымысел и совершенно необоснованны. Это ни в коей мере не способствует улучшению отношений между воюющими странами и скорейшему урегулированию всех спорных вопросов, которое крайне необходимо ввиду серьезного положения на фронтах.

Б. Агентство новостей Океании АНО уполномочено компетентными органами сделать следующее заявление. Некоторые средства информации Евразии пытаются из лживых и клеветнических побуждений представить наше якобы опровержение, опубликованное в связи с якобы имевшим место «разгромом» Военно-воздушных сил Океании пиратской авиацией Евразии, как косвенное «признание» вышеупомянутого «разгрома», что является в действительности презренной клеветой. Они распространяют также слухи, будто правительство Океании — хотя об этом не может быть и речи — якобы подает Евразии "сигнал о мире" и тем самым намерено разорвать союзнический договор с Остазией.

Эта клеветническая ложь наносит ущерб делу океанийско-остазийской дружбы и имеет целью внушить нашим евразийским противникам мысль о том, что наше правительство готово приступить к переговорам о перемирии.[6]

ВЕСНА[7]

3. Уинстон Смит (далее — Смит) — об открытии литературного приложения к газете "Таймс"

Стояло солнечное февральское утро, когда О'Брайен, высокопоставленный офицер полиции мыслей, пригласил меня зайти к нему "по официальному делу". Речь идет о тайной полиции времен Старшего Брата — о страшной полиции мыслей (сокращенно — ПМ), иначе называвшейся "Управлением умами". Означают ли что-нибудь для сегодняшнего читателя слова "полиция мыслей"? Знает ли он названия четырех министерств, здания которых бетонными чудищами высились над приземистыми домами бывшей столицы Великобритании? Миниправ, минимир, минизо и минилюб… Вспоминая об этом сейчас, испытываешь некоторую растерянность: нынешнее поколение — наверное, к счастью — знает об этом лишь понаслышке. Я надеюсь, что мой скромный труд сделает более близкими и понятными судьбоносные события тех лет — крушение режима Старшего Брата, победу нашего Движения за реформу и революцию, а затем ее сокрушительное поражение, последствия которого мы испытываем на себе до сих пор.

Когда О'Брайен пригласил меня на вышеупомянутую беседу, я знал, что у меня нет оснований бояться худшего — нового ареста. Но я все еще помнил прошлогодние допросы, тюрьму, пытку электрическим током и так называемую крысиную камеру, где меня — я признаю это — сломили и заставили отказаться если не от своих взглядов, то от своих планов. На этот раз, однако, было ясно, что О'Брайен вряд ли вернется к своим злодействам. Внутренняя партия, которой принадлежала власть в Океании, была уже не та, что раньше. Смерть Старшего Брата и катастрофическое поражение Военно-воздушных сил Океании лишили наших правителей уверенности в себе. И по мере того как шла на убыль их гордыня, росла отвага членов внешней партии — например, моих коллег по миниправу. Мой коллега, экономист Уайтерс, которого незадолго до этого выпустили из тюрьмы, позволял себе самые рискованные шутки. В обеденный перерыв в столовой министерства он поднял на смех обязательную телевизионную физзарядку. "Нагнитесь ниже, — передразнивал он пронзительный голос преподавательницы, — это поможет вам сохранить молодость и свежесть". Все покатывались со смеха, глядя, как он, изображая на лице ужас, старается втянуть свое внушительное брюхо. И как ни странно, никто не боялся, что полиция мыслей за это его арестует.

О'Брайен принял меня в своем кабинете в министерстве правды. С прошлого года, когда он, высокопоставленный офицер полиции мыслей, пытал меня электрическим током и всевозможными способами добивался от меня ложных признаний, его внешность несколько изменилась. Правда, остались неизменными высокий рост, бульдожье лицо, умный, усталый взгляд — но теперь он сильнее сутулился, а в волосах стало больше седины. Он предложил мне кофе — не гнусного пойла «Победа», а настоящего, из магазинов для членов внутренней партии.

Прежде всего он попросил простить его за "прошлогодний эпизод" — так он назвал неописуемые страдания, которые мне причинил. В свое оправдание он сказал, что как младший офицер лишь выполнял приказ и что я могу ему поверить — он обращался со мной значительно мягче, чем предполагалось первоначально. Более того, добавил он многозначительно, я должен быть благодарен ему за то что сейчас вообще сижу перед ним.

Я молчал, с тревогой дожидаясь, когда он скажет, что ему на самом деле от меня нужно.

— Империя в смертельной опасности, — сказал он.

— Я знаю, — ответил я, хотя официально ничего не мог знать, потому что о поражении ходили только слухи. Моя осведомленность как будто не удивила О'Брайена.

— Океания должна заключить перемирие с Евразией, — продолжал он. — Если мы этого не сделаем, через две недели противник захватит Лондон. Но чтобы иметь возможность вести переговоры, мы должны укрепить страну изнутри.

— Разве мы недостаточно сильны? — спросил я с притворной наивностью.

— Если вы имеете в виду, можем ли мы положиться на безразличие народа, то да, можем, — отвечал он. — Но этого уже недостаточно. Раньше, во времена Старшего Брата, — он произнес это так, будто с тех пор прошло не каких-нибудь два месяца, а по меньшей мере пятьдесят лет, — нас устраивало, что народ нас боится. Сегодня мы хотим, чтобы народ нас поддерживал. И без принуждения — по своей воле и сознательно.

В его голосе зазвучали торжественные ноты.

— Мы открываем еженедельное издание, литературное приложение к газете «Таймс». Вы будете главным редактором. Задача газеты — внушить членам партии идею мира. Что такое мир? — спросил он как будто сам себя. — Раньше, конечно, мир означал войну. Теперь он означает поражение. Мы должны понемногу привыкать к мысли, что Океания больше не может оставаться такой, какой была, — продолжал он размышлять вслух. — Чтобы существовать дальше, мы должны измениться, приспособиться к новым условиям. А это означает, — он поднял указательный палец, — что должны прозвучать новые голоса. Немного критики, немного поэзии, а позже, может быть, и немного политики. Мы строим мост в будущее, прокладываем тропинку в более разумный мир. Я надеюсь, Смит, теперь вам ясны намерения партии?

Я спросил его, насколько можно быть уверенным, что это предложение серьезно. Не повторится ли "прошлогодний эпизод"?

— Да, да, — ответил он, грустно покачав головой. — Вы постоянно опасаетесь чего-нибудь в этом роде. Я, конечно, понимаю вас. Но на этот раз я предлагаю вам не заговор, а обычную журналистскую работу. Кроме того, мы будем работать вместе, потому что оба мы не заинтересованы в том, чтобы новая газета попала в руки партии. Вы будете поддерживать контакт со мной. Я уже подобрал вам сотрудников. Литературное приложение не может идти вразрез с основными принципами ангсоца и партии, но ангсоц — понятие достаточно широкое, — добавил О'Брайен, едва заметно подмигнув мне, — и его можно интерпретировать по-разному. Для начала мы напечатаем пять тысяч экземпляров. Четыре тысячи распространим среди членов партии в четырех министерствах, тысячу дадим студентам Университета аэронавтики. Несколько экземпляров, конечно, переправим в Евразию. Наши вчерашние противники должны увидеть, что Океания — не та варварская тирания, какой ее считают. Они должны поверить, что у нас, в сущности, демократический режим, — потому что в конце концов так оно и есть, правда ведь?

Меня могли бы спросить, как я мог принять какое бы то ни было предложение О'Брайена — этого чудовищного палача. Что ж, мне нечего скрывать. При существующих обстоятельствах у меня не было выбора. Я подумал, что, если я откажусь занять пост главного редактора, он достанется кому-то другому, и как знать, какой тогда будет газета? В такой ситуации я не мог принимать во внимание моральные соображения. Чтобы изгнать из Океании дьявола — призрак Старшего Брата, нужно было (по крайней мере, на первых порах) взять в союзники Вельзевула, то есть О'Брайена. И сегодня я могу сказать, что из этого союза, носившего лишь временный, тактический характер, мы извлекли больше пользы, чем О'Брайен.

4. Джулия Миллер (далее — Джулия) — о том же

Дорогие молодые друзья, юноши и девушки, выключите ненадолго ваши проигрыватели и подождите уходить на танцы — хотя я понимаю, как вам это трудно! Я не против того, чтобы развлекаться и весело проводить время: наше общество, освободившееся от сурового лжепуританства эпохи Старшего Брата, признает за молодежью право наслаждаться жизнью в тесном дружеском кругу. Но иногда важно и подумать, — со всей серьезностью и ответственностью подумать о героическом, а временами трагическом прошлом, из которого можно извлечь полезные уроки на настоящее и будущее. Эта книга предназначена именно для вас, дорогие сегодняшние молодые люди, которые на свое счастье не застали черных лет тирании, когда честные люди тем не менее выполняли свой долг, в том числе и ради вас!

Я не осуждаю это время целиком и полностью. Не забудем, что власть Старшего Брата означала не только застенки и тюрьмы, но и созидательный труд миллионов людей, которые силой своего разума и рук сделали Океанию великой. Но самое прекрасное время для нашей страны, самое человечное время наступило лишь после октября 1985 года, когда партия сделала выводы из горьких уроков прошлого, начала борьбу против допущенных ошибок, против анархии, воцарившейся в стране, и тем самым вернула себе авторитет в народе.

Исторические исследования покажут, что наше Движение за реформу началось с открытия «ЛПТ» — "Литературного приложения к газете «Таймс». Как известно, большую роль в этом сыграл Уинстон Смит, в то время мой друг и соратник, который позже, к сожалению, уклонился от истинного пути и стал врагом нашего государства. Но если бы я из-за этого стала отрицать его прошлые заслуги, это означало бы возврат к гнусным методам времен Старшего Брата. Оценка деятельности Смита — дело исторической науки; я же буду излагать лишь свои личные впечатления — в той мере, в какой это будет в данном случае необходимо.

Теперь я перехожу к другой ключевой фигуре того времени — к человеку по фамилии О'Брайен, высокопоставленному офицеру сил безопасности, которого наша партия позже изгнала из своих рядов, и за дело, ибо он играл ведущую роль в злоупотреблениях властью во время правления Старшего Брата. В конце концов он дошел до того, что бесстыдно оклеветал Океанию в злобном пасквиле, показавшем, что он опустился столь же низко, как Смит и иже с ним. Это еще одно доказательство того, что стоит человеку отойти от высоких принципов истангсоца,[8] как он рано или поздно, независимо от своих собственных намерений, окажется на мусорной свалке истории.

Однако не подлежит сомнению, что О'Брайен, пока его еще не охватила патологическая жажда власти, сыграл определенную положительную роль в начале нашего Движения за реформу. В качестве связующего звена между полицией мыслей и министерством правды он дал согласие на открытие «ЛПТ» и назначил членов редакционной коллегии. Здесь нужно упомянуть, что, когда в то холодное и ветреное февральское утро О'Брайен пригласил к себе Уинстона Смита, я испугалась — и неудивительно, потому что меньше года назад мы оба прошли через о'брайеновские застенки. К счастью, как оказалось, бояться не было оснований. В партии уже пробуждались здоровые силы, и после долгой страшной зимы уже появлялись первые предвестники весны.

Например, уже в начале января молодые женщины из Молодежного антиполового союза начали появляться в министерстве с накрашенными губами. Сначала это был едва заметный розовый тон, но мало-помалу слой помады становился все толще, а оттенки разнообразнее — от бледно-розового до демонического пурпурно-красного. Губную помаду они доставали, скорее всего, на складах внутренней партии или на черном рынке в пролетарских кварталах. До тех пор мы видели накрашенных женщин только в фильмах, бичевавших прежнее общество, или слышали об этом в связи с тайными оргиями внутренней партии, о которых много чего говорили. В то утро, когда Уинстон был приглашен к О'Брайену, я уже пользовалась косметикой. Я случайно встретила О'Брайена в коридоре министерства.

— Как вы красивы! — громко сказал мне этот кровавый пес.

— Это весна пришла! — смело бросила я ему в лицо.

5. Джеймс О'Брайен (далее — О'Брайен) — о том же

На меня много и по-разному клеветали. Меня называли несдержанным, честолюбивым, циничным, но никто ни разу не сказал, что я труслив или глуп. На самом деле всеми своими успехами и неудачами я обязан двум качествам: мужеству и хладнокровию. И теперь, когда я уже больше полутора десятков лет как оттеснен от власти — мавр сделал свое дело, мавр может уйти, — я, как и прежде, могу признать: мне не о чем сожалеть!

Я родился в обычной английской семье.[9] Мой отец принимал участие в борьбе еще до Великой революции 1960 года, но не дожил до победы. Несмотря на серьезное сердечное заболевание, он не раз проводил по нескольку дней в тюрьмах старого режима. Наш дом часто подвергали обыску, и я испытал на себе преследования со стороны Королевской полиции Великобритании. У моей матери, оставшейся вдовой, не было средств на мою учебу, так что о высшем образовании я не мог и мечтать. С ранней молодости меня сжигала глубокая ненависть к любой разновидности угнетения и унижения. Это привело меня в ряды революционного движения, где я долго подыскивал для себя самую подходящую сферу деятельности. Так в 1965 году я стал офицером полиции мыслей, или, как ее презрительно называют теперь, тайной полиции.

Да, я стал сотрудником тайной полиции. Занимая все более и более высокие посты, я все чаще убеждался, что люди, которых я допрашивал, не обладают ни мужеством, ни умом, что они, наоборот, глупы до идиотизма и трусливы до обморока. В следовательских кабинетах полиции мыслей мне стало ясно, что всякий бесстрашный революционер способен на любую подлость, на любое предательство. В наших руках "великие теоретики" революции превращались в безобидных агнцев. И пусть никто не говорит, что это мы их морально калечили. Физическое воздействие, даже самое жестокое, может лишь вскрыть в подозреваемом те качества, которые ему уже присуши.

Каждый, кто сознается в преступлении, способен его совершить. Так что забудьте эти сказки!

Все это важно, ибо в 1985 году я испытал серьезное разочарование. Я понял, что трусость и глупость, которые, судя по всему, свойственны большинству людей, нередко могут охватывать целые государственные системы. Об этом свидетельствовала и история Движения за реформу, которое в конце концов привело страну к катастрофе.

Я не хотел бы, чтобы меня неправильно поняли. Реформы были необходимы! Но не для того, чтобы людям лучше жилось в нашем государстве, как утверждала в своих речах сентиментальная Джулия Миллер. Такую цель не может поставить перед собой ни один серьезный политик. Реформы были необходимы для того, чтобы лучше функционировало государство, ибо в конечном счете безопасность каждого отдельного гражданина может быть обеспечена только через безопасность государства. А для этого государство должно управляться сильной рукой. Конечно, в трудные времена государству следует проводить гибкую политику. Но и гибкость требует мужества и ума. В 1985 году ни того ни другого не хватило, и в результате при прорыве внешнего фронта пострадал и фронт внутренний.

Нельзя отрицать, что часть вины здесь лежит и на Старшем Брате. Он не должен был до такой степени пренебрегать вопросом преемственности власти. Кроме того, в последние годы жизни он все больше впадал в старческий маразм и не замечал, что все группировки, боровшиеся за право унаследовать его власть, едины лишь в одном — в надежде на его скорую смерть. И когда это случилось, начался великий дележ.

Противостояли друг другу две группы: так называемые алюминисты и клочкисты. Алюминисты, которых возглавляла Старшая Сестра — вдова нашего покойного вождя, требовали скорейшего перевооружения, прежде всего авиации, чтобы в кратчайшие сроки возобновить боевые действия против нашего противника — Евразии. Клочкисты, напротив, считали (и вполне справедливо), что восстановление нашей разгромленной авиации займет не меньше года. Потребуется, кроме того, вдвое уменьшить нормы выдачи продуктов, и в результате страна окажется полностью во власти нынешнего союзника — Остазии, которая ничуть не лучше нынешнего противника — Евразии. Поэтому фракция клочкистов предлагала любой ценой подписать с Евразией мирный договор ("клочок бумаги"). Поскольку в это время в Евразии шли забастовки, представлялось вполне вероятным, что наше предложение о перемирии будет принято.

В борьбе, разгоревшейся между этими фракциями, полиция мыслей и лично я на первых порах занимали нейтральную позицию. Однако когда выяснилось, что сторонники алюминистов в партии готовят переворот, направленный против клочкистов, я счел необходимым мобилизовать на противодействие этому плану внешнюю партию. Я подготовил свои предложения и представил их руководству ПМ.

Прежде всего, писал я, мы должны создать нечто вроде общественности, которая находилась бы, естественно, под нашим контролем. Если бы, например, существовала еженедельная газета, выражающая то, что в прежней Англии называли общественным мнением, то мы могли бы оказьшать давление на Старшую Сестру и ее окружение, и в первую очередь по важнейшему вопросу — о заключении мира. Таким путем мы могли бы привлечь к новой политической линии и внешнюю партию. Это представлялось мне нелегкой задачей, так как после десятилетий пропаганды люди были превращены в обезумевших фанатиков.

Но кто конкретно должен делать эту газету? Об умеренных из внутренней партии не могло быть и речи: они не согласились бы на руководство со стороны полиции мыслей. Сама полиция мыслей тоже не могла принять прямое участие в издании: это вызвало бы протесты обеих фракций. Оставался единственный выход — формально отдать газету в руки внешней партии.

Возник важнейший вопрос — кто из членов партии должен непосредственно участвовать в этом рискованном предприятии? Ни тупой бюрократ, ни поэт-мечтатель для такой задачи не годились. Идеальной была бы группа умных, но не слишком независимых редакторов. С этой точки зрения стоило подумать о тех членах внешней партии, которые в свое время побывали в заключении, — мы многое о них знали, и они никак не могли бы выскользнуть из-под нашего влияния. Вот как случилось, что я пригласил к себе для беседы Уинстона Смита.

Смит проявил большую гибкость. Он обещал тесно сотрудничать с нами. В помощники ему я дал лингвиста и философа Сайма, экономиста Уайтерса, поэта Амплфорта и историка Парсонса. Все они недавно вышли из тюрьмы и были очень рады своему новому назначению.

Первый номер еженедельника вышел в начале марта. Внешне газета была похожа на все другие органы печати Океании: в ней были официальные сообщения, шахматные задачи и кроссворды. Но в первом же ее номере был один материал, который не мог бы появиться без моего прямого одобрения. Это было произведение хорошо известного поэта Дэвида Амплфорта "Плач океанийского солдата".

6. Дэвид Амплфорт. Плач океанийского солдата

Погибли твои самолеты, твои прекрасные птицы[10] —

СТРАНА МОЯ

Что будет теперь, какая судьба тебя ждет —

СТРАНА МОЯ

Подлый враг-евразиец одним ударом стер —

СТРАНА МОЯ

Над Канарскими островами весь твой воздушный флот —

СТРАНА МОЯ

Почему я все еще жив после такого удара[11] —

СТРАНА МОЯ

Я бы тоже хотел погибнуть в волнах огня —

СТРАНА МОЯ

Когда рвался металл и в море пылали обломки —

СТРАНА МОЯ

Они были герои и вера жива но как тягостно горе —

СТРАНА МОЯ

Что погибло уже не восстанет вновь —

СТРАНА МОЯ

Будь я гениальный поэт, всю жизнь я б описывал их —

СТРАНА МОЯ

Не надо мне говорить что затянется рана —

СТРАНА МОЯ

Не надо мне говорить что будут еще победы —

СТРАНА МОЯ

Не верьте тем кто вплетает алые пряди в наш траур —

СТРАНА МОЯ

Кто сегодня коварно вас утешает тот просто шпион[12] —

СТРАНА МОЯ

Увы — Океания —

СТРАНА МОЯ

7. О'Брайен — о дискуссии по поводу стихотворения Дэвида Амплфорта

Как мы предполагали и даже рассчитывали, стихотворение Амплфорта вызвало настоящую бурю. Секретариат Старшей Сестры потребовал, чтобы полиция мыслей немедленно арестовала всех, кто имел отношение к публикации стихотворения. Однако полиция мыслей впервые за всю историю Океании отказалась выполнить приказ внутренней партии. Наш полковник заявил, что в Океании существует конституция, согласно которой ни один гражданин не может быть арестован без санкции Государственной прокуратуры. Секретариат в гневе потребовал разъяснить, о какой конституции идет речь. "Я говорю об Основном законе 1965 года", — с невозмутимым спокойствием ответил полковник.

Этот благородный закон, принятый революционерами, как только они пришли к власти, не был отменен — он был просто забыт. Упомянутые в нем институты, в том числе и Государственная прокуратура, давно уже прекратили свое существование. Из этого следовало, что в Океании, по существу, невозможно было арестовать ни одного человека, потому что некому было дать на это законную санкцию. Правда, на протяжении двадцати лет, прошедших после 1965 года, в Океании, мягко говоря, время от времени все же кое-кого арестовывали. Однако благожелательный нейтралитет полиции мыслей объяснялся не просто нашей конституционной щепетильностью и не только тем, что мы сами были подлинными вдохновителями стихотворений Амплфорта, но и тем, что у нас были другие планы на этот счет. Мы собирались устроить публичную дискуссию по поводу этого стихотворения в кафе "Под каштаном". Дискуссия была назначена именно на тот понедельник, когда мы вместе с умеренными элементами в партии намеревались предпринять превентивные действия, чтобы помешать готовившемуся алюминистами перевороту.

А так как и среди сотрудников полиции мыслей было некоторое количество алюминистов, мы направили их в кафе переодетыми в штатское, чтобы присматривать за ходом дискуссии. Благодаря этому они не могли бы претендовать на то, чтобы разделить с нами честь предотвращения переворота, и на последующее продвижение по службе, зато могли принять участие в первом демократическом общественном действии за всю историю Океании.

Между прочим, полиция мыслей приняла необходимые меры предосторожности. Мы, естественно, не занимались организацией дискуссии сами. Мы даже не давали разрешения на ее проведение — мы просто ее не запретили. Участники оповещались только устно, и таким способом нам удалось собрать огромное количество народа.

8. Джулия о том же

Те, кто со мной знаком, знают, что я не люблю громких слов. Но, вспоминая ту мартовскую дискуссию в кафе "Под каштаном", я должна сказать, что она имела историческое значение. Центральную тему дискуссии подсказало стихотворение Амплфорта. В нем нашла свое выражение тревога, охватившая членов партии при известии о военном поражении, — тревога вполне обоснованная. В то время многие считали, что поэт не должен писать грустных, а тем более пессимистических стихов. Пропаганда Старшего Брата превозносила Океанию как империю безоблачного счастья. Поэтому главный вопрос, поставленный на обсуждение — "можно ли разрешить поэту писать грустные стихи", — был совершенно новым и имел принципиальное значение.

В битком набитом кафе "Под каштаном" стоял густой дым от сигарет «Победа» — казалось, его можно резать ножом. На столах стояли бутылки джина «Победа», который поддерживал присутствующих в состоянии душевного подъема. Многие не смогли попасть в большой зал — они заполнили бильярдные, гардероб и даже кабинеты администрации, из открытых дверей неслось зловоние. Организаторы не рассчитывали на такое количество публики и не приготовили микрофонов. Поэтому даже ораторы, выражавшие умеренные взгляды, вынуждены были кричать истошным голосом, чтобы их могли услышать. В итоге дискуссия казалась гораздо более горячей, чем была на самом деле.

Организаторы заняли места за кольцевым баром в центре зала. Чтобы всем было их видно, они прохаживались внутри круга. Первым выступил Смит. Выйдя вперед, он начал:

— Мир непрост…

Эти слова были встречены бурей аплодисментов и впоследствии стали лозунгом Движения за реформу.

Смит сказал, что, хотя не с каждой строкой товарища Амплфорта лично он может согласиться, тем не менее он убежден, что это художественное произведение колоссального значения и в патриотичности его содержания нет никаких сомнений. Партия учит нас смотреть в лицо трудностям, рассуждал Смит. В истории государства могут складываться ситуации, которые можно назвать печальными или еще хуже — трагическими. Но мы не должны, подобно страусу, прятать головы в песок.

После Смита попросил слова человек по фамилии Огилви, который назвался сотрудником министерства изобилия, но на самом деле работал в полиции мыслей. Он сказал, что не разбирается в поэзии, но осуждает крайний нигилизм Амплфорта. Такой нигилизм совершенно чужд партии. Не случайным совпадением является то, продолжал он, что Амплфорт и ему подобные начертали на своих знаменах лозунги печали и пытаются пробудить пораженческие настроения именно в тот момент, когда судьба отечества требует обратного. "Такие стихи, — прокричал Огилви, — не рождают героев, они рождают только военнопленных". Кроме того, добавил он, стихотворение никуда не годится и по чисто формальным причинам, потому что в нем нет рифм и полностью отсутствует традиционная для океанийской поэзии певучесть.

Человек, сказавший, что он работает на авиазаводе, потребовал исключить поэта из партии за измену родине. Это стихотворение, заявил он, не что иное, как удар в спину сражающимся воинам Океании. В этот момент явно хорошо срепетированный хор инженеров с авиазавода начал скандировать: "Прекрасна славная страна, печаль ей вовсе не нужна".

Это обвинение энергично отверг экономист Уайтерс. "Кто смеет утверждать, — возмущенно спросил он, — что автор таких классических произведений, как "Производство сахара" или "Упорно боритесь против общего врага — Евразии", способен изменить своей родине и принципам ангсоца? Даже стихотворение, которое сейчас подвергается критике, служит доказательством того, что поэт всей душой предан своей стране. Каждая его строчка кончается словами "Страна моя" — это лучше всяких рифм говорит о подлинной позиции автора. Печаль бывает разная. Есть люди, которые печальны против нас, и есть люди, которые печальны вместе с нами. Товарищ Амплфорт принадлежит к числу последних".

Но остроумнее всех выступил лингвист и философ Сайм. "Вы ошибаетесь, товарищ Огилви, — сказал он поучительным тоном, — так же, как ошибается этот стихийный хор (гром аплодисментов), если вы полагаете, что жизнь состоит только из радостей". В отличие от товарища Огилви он, Сайм, разбирается в поэзии и поэтому готов разъяснить некоторые технические нововведения автора. Стихотворение имеет нерифмованную структуру, построенную на параллелизмах. Автор почти не пользуется знаками препинания. Это формальное решение, может быть, и неудачно, но в действительности оно давным-давно завоевало себе право на существование в поэзии Старой Англии, особенно в произведениях прогрессивных поэтов. Стилисты последних десятилетий относились к этому нововведению, мягко говоря, неодобрительно. Но новое содержание — и это подчеркивал Старший Брат — требует новой формы. Новое содержание нужно не только поэзии, но и самой жизни. Трудности нужно разоблачать. "Скрывая катастрофу, вы усугубляете ее" — эти заключительные слова его речи стали крылатыми.

Даже историк Парсонс, робость и наивность которого были всем известны, смело выступил в защиту Амплфорта. "В действительности, — сказал он, — поводом для печали может стать не только катастрофическое поражение". Ошеломленные слушатели замерли. "Наша замечательная жизнь, которая с каждым днем становится все лучше, к несчастью, тоже имеет свою темную сторону, и это может опечалить каждого верного партии гражданина Океании". Все, затаив дыхание, ждали, что он скажет дальше, и опасались, что в своем увлечении он зайдет слишком далеко. Но он не сказал ничего тактически неверного. "Возьмите, например, нехватку продуктов. Есть ли хоть один товарищ, который может с удовлетворением видеть бесконечные очереди у магазинов?" Слушатели облегченно разразились аплодисментами, и он закончил: "Я считаю, что каждый, кто при этом не испытывает печали, каждый, кого это радует, может быть только предателем нашей страны и агентом врагов-евразийцев".

Огилви и его коллеги уже были готовы отступить, когда попросила слово какая-то несимпатичная женщина истерического вида. Как я узнала позже, это была жена Смита, с которой он давно разошелся. Она, конечно, тоже была агентом полиции мыслей.[13]

9. Смит — о том же

Бедная Кэтрин! Никогда бы не подумал, что она придет на эту дискуссию, а тем более примет в ней участие. От наших последних встреч у меня остались лишь тягостные воспоминания о нашей супружеской постели. Она работала совсем в другой отрасли — в отделе пропаганды оружия минимира и жила на другом конце Лондона. Мы были столь далеки друг от друга, что могли никогда больше не увидеться. И вот, к моему большому удивлению, она подошла к стойке бара. Ее немытые светлые волосы неряшливо падали на доверху застегнутую гимнастерку — официальную форму ее министерства. Она была худа, на лбу у нее выступили капли пота — впрочем, кислым запахом пота был пропитан весь зал, — а глаза ее чуть не вылезали из орбит от волнения. В руке она держала бумажку с текстом своей речи.

"Я говорю не только от своего имени", — начала она. Вслед за этим она привела слова Старшего Брата о том, что в мире существуют не только приятные чувства, не только любовь, энтузиазм и радость, но и ненависть, которая играет немалую роль в политике. "Подумайте только о двухминутках ненависти по телекрану, цель которых— поддерживать нашу ненависть к ренегату революции Эммануэлю Голдстейну, ставшему агентом Евразии. Или возьмите грандиозные Недели ненависти, которые помогли нам мобилизовать столько членов партии. Такая ненависть — необходимая составная часть нашей любви к партии и к ангсоцу".

Публика зашевелилась. Кое-кто усмехнулся, другие начали шептаться, кто-то сказал вполголоса: "Мы здесь не на партсобрании!" Кэтрин вдруг скомкала свою бумажку и завопила:

— Я прекрасно знаю, что это не партсобрание. Под видом дискуссии о трауре нас здесь пытались настроить против Старшего Брата! Но, товарищи и особенно нетоварищи, — тут она бросила в сторону бара взгляд, полный ненависти, — вы должны знать, что поражение над Канарскими островами — только незначительный эпизод в истории Океании. Океания еще поднимется. Напрасно кое-кто проливает крокодиловы слезы над судьбой нашей родины. Океания и ее партия восстанут из пепла, как феникс, и нанесут страшный удар по тем, кто сегодня стремится воспользоваться нашей минутной слабостью.

Я всегда знал, что Кэтрин отличалась ортодоксальностью, что она целиком принимала идеи партии и даже во сне оставалась непоколебимо правоверной. Страсть, с которой она защищала свои воображаемые истины, внушала ужас. Сначала мне пришла в голову игривая мысль — вот была бы она такой страстной в постели! Но потом я вспомнил, как Кэтрин снова и снова требовала, чтобы я с ней спал: "А теперь давай выполним наш партийный долг", — и у меня по спине побежали мурашки.

Речь Кэтрин близилась к концу. Казалось, она больше не может выдержать напряжение, которое сама создала, потому что внезапно она разрыдалась и прокричала во весь голос:

— Мы не позволим вам отнять у нас радость! Долой предателей-плакальщиков!

С лицом, залитым слезами, она начала пробиваться через толпу, которая с облегчением расступилась.

Я был весь мокрый от волнения, но мне было ясно, что дурацкая речь Кэтрин в корне изменила настроение собравшихся. «Плакальщики» бурно торжествовали. В порыве энтузиазма они подняли на руки героев этого вечера — Парсонса, Уайтерса, Сайма и меня. "Да здравствует траур!" — крикнул кто-то, и все подхватили новый лозунг. Раскрасневшиеся океанийские партийцы праздновали обретение ими права на печаль — первой из завоеванных свобод. А те, кто выступал за радость и оптимизм, покидали кафе "Под каштаном" пристыженные, низко опустив головы.

10. О'Брайен — о смерти Старшей Сестры

В то самое время, когда внешняя партия праздновала свою победу, отстояв в кафе "Под каштаном" право на траур, отборные подразделения полиции мыслей окружили штаб-квартиру Старшей Сестры. Первоначально мы предполагали обойтись без кровопролития — сама операция имела кодовое название «Спокойствие-85». К сожалению, старуха оказала сопротивление, а потом попыталась бежать через окно четвертого этажа. Наши врачи сделали все, чтобы спасти ей жизнь и впоследствии предать суду, но через пятнадцать минут Старшая Сестра скончалась от полученных увечий.

Тем временем умеренное крыло руководства партии приказало военным занять все общественные здания. До сопротивления дело дошло только на радиостанции, персонал которой поддерживал алюминистов. Солдатам пришлось уничтожить на месте 35 человек и арестовать 150. Все это было сделано не лучшим образом, полиция мыслей наверняка управилась бы лучше. Тем не менее в результате появилась возможность передать сообщение о происшедшем, а также обеспечить продолжение телевизионной трансляции физзарядки.

Ранним утром труп Старшей Сестры был сожжен, а пепел развеян над Темзой. Перед клочкистами открылся путь к власти.

11. Джулия — о том же

Для празднования нашего торжества недостаточно было джина «Победа»! Мы чувствовали, что происходит нечто из ряда вон выходящее — такое может случиться только раз в жизни. Из кафе "Под каштаном" мы отправились к Сайму, который жил на верхнем этаже дома «Победа». Уайтерс раздобыл на черном рынке гонконгского виски и конфет из Браззавиля.

В нашу честь Сайм украсил свою квартиру двумя большими картинами. На одной стене висела репродукция с портрета Шекспира работы прошлого века, на другой — рекламный плакат 50-х годов с изображением женщины в нейлоновых чулках и с сигаретой. Всего три месяца назад за эти картины могли посадить.

А еще у Сайма стояли цветы — не знаю, откуда он их взял. Эти невероятные алые гвоздики поразили нас больше всего. Таких не было даже на самых секретных складах внутренней партии.

Мы снова и снова вспоминали прошедшее обсуждение и все еще не могли поверить, что это действительно случилось. Мы повторяли небывало смелые мысли, потешались над глупостью наших противников и без конца восхищались собственной хитростью и предусмотрительностью.

Ближе к утру мы с Саймом пошли пройтись по пустынному городу. Это был момент, незабываемый для нас обоих, — его не может перечеркнуть даже наш разрыв, последовавший некоторое время спустя. Мы стояли обнявшись на набережной Темзы. Где-то на востоке разгоралась бледная весенняя заря. А внизу, под нами, трескались и таяли льдины под напором внезапно наступившей оттепели.[14]

12. Два сообщения

А. Вчера горстка заговорщиков во главе с некой стенографисткой Патрицией Тэйлор[15] совершила попытку захватить власть. Силами безопасности переворот подавлен. Виновные были преданы суду военного трибунала, приговор которого приведен в исполнение на месте. В стране восстановлены мир и спокойствие. Стало известно, что стенографистка Патриция Тэйлор в свое время проникла в ближайшее окружение Старшего Брата и обманным путем выдавала себя за жену, а позднее — за вдову нашего покойного вождя. Воспользовавшись ухудшением состояния здоровья Старшего Брата, она отдавала приказы об аресте и заключении в тюрьму ни в чем не повинных людей, в том числе честных членов партии. Этим она причинила большой ущерб горнодобывающей промышленности, общественному питанию, текстильному производству и искусству. Она не остановилась и перед тем, чтобы установить контакты с главным предателем революции — ренегатом Голдстейном.[16] К счастью, задуманное ею убийство Старшего Брата было пресечено, но только благодаря преждевременной кончине нашего любимого вождя. Она втянула Океанию в бессмысленные войны и преступными актами саботажа нанесла тяжелый урон Военно-воздушным силам государства.

В. Новые принципы законности:

1. Против лица, не виновного в преступлении, не должно возбуждаться преследование.

2. Лицо, против которого не возбуждено преследование, является невиновным в преступлении.[17]

13. Дэвид Амплфорт. Вдова дровосека[18]

Вдова дровосека[19] осуждена

За преступную вырубку леса[20]

Она сама навострила топор[21] —

Но разве не виновен и муж?

Вдова дровосека осуждена

И за дело — погибли три дуба[22]

Три лучших дуба страны!

Но разве муж непричастен?

Вдова дровосека осуждена

Но может ли вырасти новый лес

Подняться из юных ростков

Пока не осужден и муж?

Вдова дровосека осуждена

Но правда возьмет свое

Вся правда, полная правда

Дышите свободно, леса Океании!

14. О'Брайен — о политической ситуации после смерти Старшей Сестры

Ситуацию, которая сложилась после устранения Старшей Сестры, я определил бы как обоюдоострую. Сотрудники полиции мыслей склонялись к тому, чтобы после дискуссии о трауре прикрыть всю эту затею и арестовать Смита вместе с его сотрудниками. Но последствия контрпереворота, то есть нашего заговора, оказались совсем не такими, на какие мы рассчитывали. Алюминисты действительно были ослаблены, но умеренные не осмелились довести дело до конца. Они шантажировали последователей покойной Старшей Сестры в руководстве партии, угрожая предать гласности «цифру» — численность людей, истребленных за время правления Старшего Брата. В тот момент не было, по-видимому, ничего опаснее этого. В результате сформировалось новое равновесие сил: алюминисты и клочкисты в партии, вынужденные сотрудничать между собой, контролировали министерства и армию, а нам пришлось довольствоваться прессой и карательной системой. Их поддерживали партийный аппарат и офицерство, нас — полиция мыслей и внешняя партия. Так получилось, что тайная полиция оказалась вынужденной объявить себя защитницей свободы совести. Нашим, естественно, было нелегко с этим примириться, недовольство росло.

Мы приняли меры, чтобы партия не использовала «цифру» против нас. В марте — апреле было выпущено из тюрем и лагерей сначала полмиллиона, а потом еще 800 тысяч человек. Мы заставили их дать подписку о неразглашении, сознавая, что требуем от них невозможного. Им было внушено, что своей свободой они обязаны исключительно нам и что от нашего хорошего отношения зависит их дальнейшая судьба. Они сыграли свою роль: спустя несколько недель по всей стране поползли не лишенные некоторых оснований слухи о лагерях, и в центре этих страшных историй все чаще и чаще оказывалась фигура Старшего Брата.

Появились на сцене и ветераны революционного движения, в том числе товарищ Поллит, которому было уже 102 года, но который, несмотря на несколько десятилетий тюремного заключения, прекрасно себя чувствовал. Ветераны забрасывали партийное руководство жалобами, в которых настаивали на немедленном пересмотре истории партии. Кроме того, они требовали официально признать (в соответствии с действительностью), что Старший Брат состоял в партии не с 1929, а только с 1947 года. Естественно, они хотели получить материальную компенсацию, жилье и пенсии. Партийное руководство, стремясь главным образом предотвратить лишнее копание в истории, приняло решение о первоочередном удовлетворении их нужд. Ветеранам было позволено раз в месяц покупать определенное количество продуктов в магазинах внутренней партии. Этот великодушный жест не мог не возыметь своего действия: большинство стариков примолкло. Но господа из внутренней партии теперь поняли, как неразумно выступать против тайной полиции.

Однако мятежные вожди внешней партии не могли больше контролировать скорость. Кони понесли.

15. Джулия — о вечерах "Понедельничного клуба"

Дорогие юные читатели! Удвойте ваше внимание, потому что до сих пор вы вряд ли что-нибудь слышали о знаменитых вечерах "Понедельничного клуба". Для меня они были важнейшей политической школой. Даже сегодня слезы появляются у меня на глазах, стоит мне только вспомнить атмосферу тех дней.

Неделю спустя после дискуссии о трауре, в понедельник, я сидела со Смитом и Уайтерсом в кафе "Под каштаном". Мы пили джин «Победа», качество которого по указанию правительства было несколько улучшено с помощью анисового экстракта. Народу в кафе было много: художники, писатели, студенты, служащие. Пухлый, общительный, всегда спокойный Уайтерс, который до своего ареста в 1983 году был директором партийного предприятия, только что изложил нам свою экономическую теорию.

— Продуктов так мало не потому, что мы плохо работаем, — сказал он. — Мы плохо работаем потому, что мало продуктов.

Мы с возрастающим вниманием слушали его рассуждения, не замечая, что вокруг нас собралась целая толпа. Так дружеская беседа в считанные минуты превратилась в настоящую лекцию. Уайтерса посадили на стойку бара, чтобы всем было видно и слышно. И когда подошло время закрывать кафе, всем нам было ясно, что сегодня родилось нечто новое и что мы должны встретиться в том же месте и в то же время в следующий понедельник. Так начинались вечера "Понедельничного клуба".

Чем был для нас этот клуб? Всем. Политической штаб-квартирой, публичной исповедальней, местом любовных свиданий, университетом и домом моды. Конечно, привлекали и обсуждавшиеся темы — экономическое положение и роль печати в обществе. Но интереснее всего было просто там находиться. Люди собирались на эти вечера, чтобы впервые в жизни поговорить в неофициальной обстановке. Здесь можно было спорить, перебивать, вставлять реплики, высмеивать, восторгаться или просто дремать в кресле. Единственным недостатком дискуссий оставалось то, что на самом деле все их участники были единомышленниками. И все равно никогда еще я не слыхала такого количества оригинальных мыслей!

Должна признать, что о тех днях у меня остались не только приятные воспоминания. "Понедельничный клуб" отчасти виноват в том, что пошла на убыль моя крепкая и глубокая дружба со Смитом. Как организатор и председатель клуба он был весьма популярен — и не упускал случая этим воспользоваться. Докладчиков окружало обожание и поклонение не только пожилых матрон из министерства изобилия, но и двадцатилетних девиц из Молодежного антиполового союза, из которых многие, скорее всего, были подосланы полицией мыслей. О, как слаб человек перед искушением! Смит не мог устоять перед соблазном этих легких побед. Каждый понедельник он уводил к себе домой новую девушку, и поговаривали, что очередь дожидавшихся своего часа не уменьшалась. Неважно, что этот пламенный революционер был уже не первой молодости, что у него были варикозные язвы на ногах и жена — во всяком случае, официальная…

Я пишу это с горечью, потому что все это, к сожалению, стало частью истории Смита — можно бьшо бы сказать, частью нашей истории. Низменные связи толкнули его на путь погони за дешевым авторитетом, — на путь, который привел этого высокоодаренного и ценного человека во вражеский лагерь.

Что касается слухов о моих любовных похождениях с различными сотрудниками «ЛПТ» — с Уайтерсом, Саймом, Амплфортом, то распространяться на эту пошлую тему у меня нет никакого желания. Амплфорт действительно был моим другом, и очень близким. Я испытывала к нему почти материнские чувства. Он был ко мне привязан как дитя, и я любила его почти как сына или — поскольку разница в возрасте была невелика — как младшего брата.

16. Смит — о том же

На вечерах "Понедельничного клуба" особенно выделялся лингвист и философ Сайм. Он высмеивал терминологию, которой пользовалась партия, — так называемый новояз и официальную идеологию режима — знаменитое двоемыслие. Он был признанным специалистом по этим двум составным частям океанийского мировоззрения. Слушая его издевательские рассуждения, мы нередко забывали, что не так давно он защищал терминологию и философию партии с тем же энтузиазмом, с тем же наслаждением, с какими теперь нападал на них. При его игривом складе ума и система Старшего Брата, и Движение за реформу были для него лишь поводом для демонстрации своих поистине блестящих интеллектуальных возможностей. Прекрасный импровизатор, он иногда не мог подобрать для иллюстрации той или иной своей мысли подходящую цитату из все еще официально признанных классиков ангсоца и в таких случаях сам сочинял нужную. Он был неистощимым кладезем не поддающихся проверке фактов, примеров и историй. Выступая, он обычно держал в руке очки и жестикулировал ими. Когда же его ловили на ошибке, он надевал очки и укоризненно говорил:

— Ну да, я ошибся. Радуйтесь. Вы так долго слышали только безошибочные высказывания.

Примитивному крючкотворству двоемыслия он противопоставлял свою собственную философию, которую называл "системой ошибочных воззрений". В блестящем докладе "Можем ли мы говорить о Старшем Братстве?" он сформулировал аксиому плодотворного скептицизма для новой исторической эпохи, которая впоследствии получила широкую известность: "Я ошибаюсь, следовательно, я существую".

Парсонс, когда-то заядлый спортсмен, вышел из тюрьмы почти развалиной. Но и он делал в клубе блестящие доклады. Держа в трясущейся руке бумажку со своими заметками и нервно закуривая сигарету за сигаретой, он постоянно откашливался и прочищал горло, но это не мешало слушателям с напряженным вниманием следить за ходом его мысли. Трудно было поверить, что этот человек с бесстрастным лицом чиновника способен на такое глубокое проникновение в прошлое страны, на такой блестящий его анализ, производивший на публику сильнейшее впечатление. Например, когда он говорил о войне Алой и Белой розы, все вспоминали ужасные гражданские войны 60-х годов в Океании, которые большинство присутствующих пережили в детстве. А когда он осуждал кровавый деспотизм Карла I, нельзя было не подумать о гораздо более близком историческом периоде. При этом слушатели погружались в очарование прошлого, даже самых страшных его эпох, — и, казалось, начинали ощущать свою принадлежность к английскому средневековью даже в большей степени, чем к своему собственному времени. Кто-то назвал эти доклады "туристскими вылазками в прошлое", и название было бы очень подходящим, если бы только у нас не вызывали такой ненависти "туристские вылазки", проводимые партией.

Интересные лекции читал экономист Уайтерс. Он не был ни блестящим оратором, как Сайм, ни глубоким аналитиком, как Парсонс. Его главным достоинством было добродушие. Рассматривая экономические взгляды Адама Смита, он уходил далеко в сторону и рассказывал всякие занятные истории: как в годы правления Старшего Брата процветал черный рынок, как он, Уайтерс, снабжал офицеров плавучих крепостей сигаретами и как они рассчитывались с ним контрабандой, которую, в свою очередь, получали путем тайных сделок с противником. Эти истории развлекали не только публику, но и самого докладчика — он лишь с большим трудом мог возвратиться к теме. Во всяком случае, из классической теории стоимости слушатели усвоили лишь малую часть, зато истории Уайтерса были в ходу еще десятилетия спустя.

Сегодня, будучи уже пожилым человеком, я могу признать, что у этих понедельничных вечеров была еще одна привлекательная сторона. После каждого заседания я уходил из кафе в сопровождении юных, восторженных девушек — активисток рождавшегося Движения за реформу. Наши отношения никогда не становились слишком близкими, но они доставляли мне большое удовольствие. И я был не единственным, кто пользовался таким успехом. Натиску девушек не могли противостоять ни сутулый Сайм, ни страдавший плоскостопием Уайтерс. Мы считали, что после десятилетий эмоциональных лишений и сексуальной задавленности мы заслужили эти скромные победы. Мы считали это и политически важным, ибо такие контакты способствовали нашей популярности. Больше того, они показывали, что и в новую эпоху люди имеют право на личную жизнь. В каком-то смысле мы создавали новую модель поведения. Я, например, лаская свою очередную подругу, целовал ее у всех на глазах в левое ухо. С того дня, когда я впервые воспользовался этой формой интимного приветствия с С.Т.,[23] поцелуй в ухо со скоростью эпидемии распространился среди лондонской внешней партии и даже, по слухам, вошел в моду на тайных оргиях полиции мыслей и внутренней партии в качестве особо возбуждающей ласки.

Впоследствии я с удивлением убедился, что эти связи вызывали недовольство у Джулии. В то время я полагал, что нам с ней только полезно время от времени немного отдаляться друг от друга, и был искренне рад, узнав, что она нашла себе утешение в лице поэта Амплфорта. Нужно признать, что это свидетельствовало о ее хорошем вкусе. Худощавый и стройный, похожий на мальчика, Дэвид был нашим общим любимцем.

17. Дэвид Амплфорт. Сонет "К Дж. М."[24]

Не скрыть от партии моей заветной страсти.

Увы, прощенья нет моей вине.

Ведь та, которая могла бы дать мне счастье,

О ком пишу я, — не невеста мне.

Я в муках одиночества томлюсь,

В мечтах ее лишь вижу день и ночь,

В своих объятьях сжать ее стремлюсь,

Но лишь очнусь — все улетает прочь.

Как долго мы свои влачили дни,

Сгорая страстью средь холодных толп,

Встречаясь мимолетно вновь и вновь.

Приди ко мне, яви свою любовь.

Закон суровый[25] мертв. Одежды сбрось

На тихом берегу, где мы одни.[26]

18. О'Брайен — о подготовке декрета о разводе

Народу было мало права на траур — он требовал и права на подлинные радости. Было бы ошибкой полагать, что это относилось только к партийной молодежи. Недовольство начали высказывать и члены внутренней партии, и даже полиция мыслей. Смотрите, говорили они, посетителям кафе "Под каштаном" разрешено открыто заниматься тем, что власть предержащие могут делать только тайком. Где же справедливость? — спрашивали нас молодые темпераментные сотрудники полиции мыслей. Ребятам нелегко давался привычный, пусть даже только внешне пуританский образ жизни.

В середине апреля на одном из обычных инструктивных совещаний лондонской полиции мыслей было объявлено, что отныне члены внешней партии могут пользоваться большей свободой в устройстве своих любовных дел. В то же время шеф дал понять, что элиты нашего общества это смягчение правил не касается.

— Власти, на которых держится государство, — сказал он, — не могут позволить себе жить в пьянстве и разврате.

Хотя я как холостяк находился в сравнительно выгодном положении, я счел эту новую доктрину любви несправедливой. Поэтому в качестве руководителя полиции мыслей Внутреннего Лондона я выступил против нее.

— Если новая политика позволяет наименее ответственным слоям населения совокупляться, когда им заблагорассудится, то почему она лишает такой возможности самых надежных и верных людей?

Высказывать такие мысли было не вполне безопасно. К счастью, меня поддержал один старый, уважаемый офицер полиции. Вот что сказал заведующий отделом терапевтического удаления ногтей:[27]

— Товарищи, вы должны понять, что сотрудник полиции мыслей — тоже человек. У него часто появляется желание переспать с кем-нибудь, кроме своей жены. Нам говорят, что этот сексуальный либерализм имеет целью поднять настроение масс. Я, естественно, помню, что не так давно лучшим способом успокоения населения считались лагеря. Ладно, эти времена прошли. Но неужели сейчас совсем уж ничего нельзя? "Совокупляйтесь!" — вот каким, по моему мнению, товарищи, должен быть лозунг дня.

Так даже в полиции мыслей победила здоровая линия сексуальной политики. Теперь оставалось сделать еще один решающий шаг, чтобы плотину прорвало. Новое законодательство о разводе еще с конца марта готовилось в кабинетах партийного руководства, но к нему нужно было подготовить общественное мнение.

Случай для этого представился, когда как раз в эти дни некто Литколл[28] напечатал в «ЛПТ» рассказ, привлекший к себе большое внимание.

19. Литколл. Как трудно разойтись. Рассказ[29]

Лесли Блэк была примерным товарищем. Она хорошо работала в одном из министерств и отличалась, по отзывам ее начальников, высокой политической сознательностью. Ее муж работал в другом министерстве.[30] Их дети — семилетний Чарли и девятилетняя Карола — активно работали в детской организации разведчиков.

Казалось, все идет у них так же упорядоченно и благополучно, как и у многих других счастливых жителей Океании. Они были детьми Революции и поэтому не знали ужасных времен угнетения и эксплуатации.

Одно только бросало, как облако, тень на их лица.

Отношения между Лесли Блэк и ее мужем становились все прохладнее. Каждый день они ссорились, устраивали друг другу сцены ревности. Никаких оснований для этого не было. Лесли была безнадежно влюблена в своего коллегу, передовика труда из того же министерства. А ее муж все чаще и чаще заглядывал в стакан, которым вливал в себя джин "Победа".

Будучи политически грамотными, ответственными товарищами, они пошли к одному партийному руководителю и попросили его похлопотать в высших партийных органах, чтобы им в виде исключения разрешили развестись. Этот представитель партии понял, что перед ним — честные люди, чье личное счастье к тому же повысит производительность их труда. Поэтому он поддержал ходатайство Блэков о разводе.

Но все это случилось в эпоху интриг и вражеских махинаций Старшей Сестры. Она нисколько не была заинтересована в том, чтобы граждане нашего отечества могли жить и работать в условиях гармонии. И она лично запретила им развод.

Лесли и ее муж лежали в постели в своей новой современной квартире в доме «Победа». Они лежали в постели и ничего не могли. Они грустно смотрели на своих детей, игравших в войну в другой комнате.

— Боже мой,[31] — вздохнула Лесли, показывая на детей. — Может быть, они будут еще счастливее нас; ведь и мы счастливее, чем были наши родители.[32]

20. Официальное заявление о руководящих началах личной жизни граждан Океании

В интересах укрепления социального сосуществования в соответствии с моральными принципами ангсоца партия разрешает расторжение тех супружеских взаимоотношений, которые более не способствуют миру и гармонии в семье. С этой целью в ближайшее время будут организованы отделы разводов, где супружеские пары смогут заявить о своем намерении развестись в присутствии двух свидетелей.

Во всех прочих аспектах партия ни в коей мере не намерена вмешиваться в личные взаимоотношения граждан, если они не вредят безопасности и моральному здоровью общества. Членам партии мужского пола разрешается вступать в добрачные отношения с целью освоения навыков, необходимых для дальнейшего роста народонаселения. Кроме того, они имеют право, в зависимости от производительности труда, до двух раз в месяц[33] вступать во внебрачные отношения с членами партии женского пола, имеющими аналогичные разрешения. Личная жизнь членов партии женского пола должна соответствовать порядку, установленному в настоящее время.[34]

Мы убеждены, что новое положение о личной жизни еще более повысит трудовой энтузиазм членов партии Океании.

21. Личное письмо Кэтрин Смит Уинстону Смиту

Гражданин![35]

Наше государство великодушно разрешило гражданам заключать и расторгать брак по их усмотрению. Я человек «консервативных» взглядов, один из "мамонтов[36]", как сказал бы ты, и поэтому я против развода и вообще всяких нарушений морали. Думаю, если бы Старший Брат был жив, он бы со мной согласился, хотя я знаю, что тебя это совершенно не интересует. Но теперь я обращаюсь к тебе с просьбой пойти со мной в отдел разводов. У меня есть на это причины.

Ты, считающий себя хранителем и опекуном новой, «прогрессивной» эпохи, должен знать, что люди — рабы предрассудков. Например, известно, что я замужем за знаменитым Уинстоном Смитом. Поэтому люди думают, что я — женщина, воспитанная на моральных принципах ангсоца, во всем следую за своим мужем. Когда Уинстон Смит в кафе "Под каштаном" обливает грязью прошлое нашей партии, считается само собой разумеющимся, что эти «прогрессивные» взгляды разделяю и я. Когда Уинстон Смит подстрекает к мятежу против системы Старшего Брата — хотя он всем обязан этой системе, потому что партия сделала из него человека, — люди думают, что к этой кучке мятежников присоединилась и я. А когда Уинстон Смит каждую ночь спит с новым «товарищем», люди могут сделать легкомысленное заключение, что и я, Кэтрин, — всего лишь похотливая сучка. Вот почему я предпочитаю пройти через отвратительную процедуру развода, хотя и знаю, что сам этот глупый порядок появился в результате твоей коварной агитации.

Кроме того, есть одно-единственное извинение твоему поведению, которое я могу допустить, — то, что ты всего лишь пешка. Настоящие предатели сидят в партийном руководстве и в полиции мыслей. Все они — платные агенты полиции мыслей Евразии. Но они понесут за это наказание! Дух Старшего Брата еще жив! И что бы ни случилось, он восстанет на развалинах этого государства и этой партии.

Кэтрин

22. Смит — о работе редакции "ЛПТ"

Первые номера «ЛПТ» выходили тиражом 5000 экземпляров. Что значила эта цифра для империи с более чем стомиллионным населением! Правда, пролы почти не умели читать,[37] но тем не менее каждую пятницу только в Лондоне свежий номер «ЛГТТ» спрашивали полтора миллиона взрослых читателей. Удвоить тираж нам запретил О'Брайен.

— Истина — не ширпотреб, — презрительно сказал он, когда я пришел к нему поговорить о газете. — Предметы роскоши не должны поступать в продажу в неограниченном количестве.

Хотя формально «ЛПТ» была приложением к газете «Таймс», выходившей миллионными тиражами, мы почти никогда не имели даже бесплатных экземпляров для авторов и сотрудников редакции. Но кое-чего мне все же удалось добиться от О'Брайена. Мы получили возможность платить гонорар некоторым авторам — в первую очередь поэтам и художникам. За стихотворение или рисунок они могли купить в магазине внутренней партии плитку шоколада или бутылку пива.

В столь примитивном способе издания газеты было нечто волнующее. Правда понемногу одерживала верх. Каждая новая тема — будь то запущенность лондонских улиц, или проблемы полового воспитания, или трудности в снабжении продуктами — одновременно означала расширение границ свободы. Естественно, нам приходилось избегать некоторых тем (например, подробностей военного разгрома или деталей революционного прошлого Старшего Брата), но как велика была разница между такой осторожностью и полной закостенелостью недавних лет! Да, не обо всем «ЛПТ» могло писать, но в конечном счете не кто иной, как мы сами решали, что может быть напечатано. Этим мы добились немыслимого раньше положения — мы сами смогли быть собственными цензорами. О правильности наших решений свидетельствовало то, что главный цензор министерства правды, которому я каждую среду после обеда должен был представлять копии всех статей, почти никогда не делал никаких поправок и заявлял, что читать «ЛПТ» куда приятнее, чем «Таймс», где ему вечно приходится исправлять опечатки, искажающие смысл.

Редакционные совещания проходили по вторникам. В этот день кафе "Под каштаном" было закрыто, так что мы занимали бильярдную и там составляли номер. Из десяти полос «ЛПТ» мы на первых порах располагали только двумя, позже — четырьмя и в конце концов — шестью. Остальное, как и в других газетах Океании, занимали официальные сообщения и перепечатки из «Таймс». Конечно, публика начинала читать «ЛПТ» с «наших» полос.

В создании лица газеты решающую роль играла в то время Джулия. Правда, формально она не входила в штат редакции, но постоянно вносила конструктивные предложения. Например, она изобрела метод двусторонней самоцензуры, который предусматривал и смягчение, и заострение трактовок. Когда автор разрабатывал официально разрешенную тему слишком осторожно, мы усиливали его чересчур мягкие формулировки. Но если нам казалось, что он выходит за рамки допустимого, тон статьи слегка смягчали. Заострение материалов было поручено Уайтерсу, который отличался склонностью к компромиссам, а за смягчение чересчур острых статей отвечал я, известный своими радикальными взглядами.

Только однажды дело дошло до того, что редакции пришлось снять целый материал. Это была моя статья "Картины морали 30-х годов". Где-то в середине апреля я повстречал на улице старого рабочего, с которым познакомился год назад в одной пивной в квартале пролов. Я привел его в бильярдную кафе "Под каштаном" и за бутылкой джина «Победа» расспросил о том, какой была повседневная жизнь до революции. Джин развязал ему язык, и он рассказал, как венчался во взятом напрокат цилиндре, как летними вечерами пил пиво и играл в карты. Он говорил, что в те дни прямо на улицах повсюду торговали апельсинами и бананами, и во всех подробностях припомнил благотворительный бал в Сохо. О забастовках же и классовой борьбе он тогда и слышать не хотел.

Я никогда не считал себя хорошим журналистом, но эта статья мне удалась. Тем не менее редакцию она не удовлетворила. Выступила против нее и Джулия.

— Суть статьи, — возмущенно говорила она, — сводится к тому, что один-единственный серенький день 30-х годов куда веселее, чем весь послереволюционный период!

Сайм заметил, что, по всей вероятности, так оно и было, но именно поэтому статью не пропустит цензор.

— Подожди еще месяц-другой, — дружески посоветовал он мне. — Будущее работает на прошлое.

Уайтерс высказался за то, чтобы вложить в уста старика хотя бы одну фразу об угнетении и эксплуатации в те времена, иначе материал будет воспринят как "абсолютно неправдоподобный". Парсонс ничего не сказал — как всегда в напряженной ситуации, он только нервно закашлялся. В конце концов я сам решил воздержаться от публикации статьи.

Наши отношения с Джулией ухудшились. У меня время от времени случались любовные связи. Джулия же, разойдясь с Дэвидом, перешла к Уайтерсу, а потом к Сайму. Была и другая причина ее отдаления от «ЛПТ» и от "Понедельничного клуба". Теперь она посвящала всю свою энергию и изобретательность организации театра, готовившего постановку шекспировского "Гамлета".

Последней великой заслугой Джулии была кампания против обязательной телевизионной физзарядки. Ей удалось привлечь на свою сторону одного тупоголового чиновника из министерства правды — некоего Тиллотсона. Он согласился подписать статью, хотя из-за его полной бездарности написать все пришлось Уайтерсу.

23. "Поговорим о телевизионной физзарядке"

Как прекрасно чувствует себя человек, когда, рано встав и выпрыгнув из кровати, он разминает свои вялые члены! Раз-два, левой-правой — эти команды следуют ритму нашего сердца. Наш организм, как и наше сознание, нуждается в этих движениях. Природа требует свое.

Именно из этого исходила партия, обязав каждого партийца делать утреннюю физзарядку. Телекран, это великое достижение нашего времени, сделал возможным централизованное выполнение столь полезных для здоровья движений.

К несчастью, эта в сущности своей разумная мысль, как и многие другие, подверглась деформации в ходе ее исполнения.[38] Рабочие робко стоят перед экраном, с которого неизвестная товарищ женщина кричит на них воинственным, грубым, нередко даже оскорбительным тоном. Упражнения, которых она требует, для многих слишком утомительны. Это отнимает рождаемое приятным предвкушением предстоящего труда ощущение телесной радости, которое есть цель утренней физзарядки.

Не лучше ли было бы, скромно предлагаем мы, довериться инстинкту граждан и предоставить им самим выбирать время дня и характер упражнений, которые они хотели бы выполнять по велению долга? По моему мнению, подобная реформа не противоречила бы ни железным законам ангсоца, ни практике нашего общества.[39]

Э.Тиллотсон,

член партии, заслуженный спортсмен

24. Джулия о редакции "ЛПТ"

В марте все мы были еще почти одинаковыми. Различия начали постепенно появляться позже. Сначала они не затрагивали наших взглядов: было очевидно, что все мы стремимся бороться с наследием Старшего Брата. Каждый в своей области делал одно и то же — мы понемногу расширяли брешь, которую приоткрыла перед нами власть. Но вскоре характер и темперамент каждого из нас начали меняться — или, может быть, они и раньше были разными, только мы это не сразу заметили? Веселый Уайтерс и всегда сонный Парсонс, саркастически настроенный Сайм и тщеславный Амплфорт прекрасно дополняли друг друга. Мне казалось, что и моя осмотрительность очень полезна рядом с безоглядным радикализмом Смита.

Со временем различия становились все более очевидными. Например, Парсонс в самые решительные моменты наших редакционных совещаний вставал и уходил. Он оправдывался тем, что должен ложиться спать не позже одиннадцати, иначе не помогает снотворное. Я думаю, что причиной этих уходов была деспотичность его жены. Как однажды сухо заметил Сайм, для контроля за Парсонсом не нужна никакая полиция мыслей: он и без нее находится под постоянным надзором. Кроме того, мы никогда не знали, где и как Парсонс пожинает плоды поклонения, которое он заслужил среди восторженных молодых девушек своим оригинальным историческим мышлением. В таких делах Парсонс был очень застенчив. "Вы, кроме этого, больше ни о чем не думаете", — отшучивался он, краснея.

Особый такт приходилось проявлять по отношению к Амплфорту. В отличие от Парсонса, он всегда докладывал о всех своих успехах у женщин, хотя на самом деле любил только себя самого. На наших редакционных заседаниях он иногда не желал говорить ни о чем, кроме своих стихов. Пространно, во всех подробностях он разъяснял скрытую внутреннюю красоту своей поэзии, считая, что без этого мы, дилетанты, ее не оценим. "Знаешь, Дэвид, — сказал ему как-то Сайм, — твои комментарии куда разнообразнее и интереснее, чем твои стихи". На следующее заседание Дэвид не явился. Позже мы все отправились в его маленькую однокомнатную квартирку, стены которой были оклеены фотографиями и его стихами, напечатанными в "ЛПТ".

— Найдите себе поэта получше! — крикнул он пронзительно, приоткрыв дверь. Впустил он нас только после того, как мы передали ему в знак глубокого раскаяния бутылку виски со складов внутренней партии.

Больше всего Дэвид боялся, что следующие поколения будут знать его только как поэта «ЛПТ». Он не любил, когда мы говорили о политических достоинствах его стихов, и глубоко завидовал тем своим коллегам-поэтам, кто при первом дуновении свободы отвернулся от политики и целиком посвятил себя так называемой "чистой поэзии". Особенно задевали его ядовитые замечания кое-кого из этих поэтов, будто его политическая агитация — всего лишь своеобразная компенсация за недостаток поэтического таланта. Он обижался и на Сайма, который хоть и был его другом, но предпочитал стихи Суинберна и Элиота.

— Я не желаю жертвовать своим талантом ради какой-то сомнительной политической славы, — заявлял он. Но отойти от политики, которой он был обязан своей популярностью, он не мог. Так он и жил в постоянных метаниях между поэзией и политикой, между преувеличенной самоуверенностью и чрезмерным слабодушием. Наверное, только мне удавалось немного успокоить его страхи. В сущности, он был несчастный человек.

Нашего старшего коллегу Уайтерса не волновали ни любовь, ни слава. Теперь, когда этого выдающегося человека и экономиста нет в живых, я, вероятно, могу сказать, не оскорбляя его памяти, что главной его страстью была еда. Прежние коллеги по партии регулярно присылали ему (а значит, и нам тоже) пакеты с пищей и одеждой. Благодаря им заседания редакции иногда заканчивались настоящим пиром, в котором Уайтерс принимал участие с большим воодушевлением. За едой он всегда надевал те очки, которыми обычно пользовался для чтения.

— Люблю видеть, что я ем, особенно если есть на что поглядеть, — говорил он.

С таким аппетитом он запихивал в рот копченые гусиные ножки и импортные бананы из Остазии, что старый циник Сайм как-то заметил: "В один прекрасный день, Уайтерс, тебя подкупят гусиной ножкой. Но прежде чем окончательно перейти на сторону врага, ты потребуешь заключить специальный контракт, где будет оговорено твое ежедневное меню".

Сайм всегда отличался легкомыслием. Изо рта у него вечно торчала сигара «Победа» самого низшего сорта. "Это сегодня единственное, что еще связывает меня со Старшим Братом", — говорил он, намекая на то, что покойного диктатора на портретах часто изображали с сигарой «Победа» во рту (хотя вкус, а значит, и сорт табака у того наверняка были получше).

Любимым и постоянным развлечением Сайма было нас пугать. В один прекрасный день, предсказывал он, в «Таймс» появится официальное заявление, что вся эта либеральная эпоха была всего лишь розыгрышем, что Старший Брат не умер, а просто хотел таким способом проверить, много ли у него в Океании подлинных приверженцев и кто окажется предателем. Сценарий такого "дня гнева" Сайм разрабатывал во всех подробностях, включая описание того, как члены внешней партии будут соперничать в оплевывании самих себя. Мы чуть не помирали со смеху, за исключением Парсонса, который не находил в пророчествах Сайма ничего остроумного и упрашивал его прекратить эти скверные шутки.

— Да тебе нечего бояться, — безжалостно отвечал ему лингвист. — Когда нас примутся пытать, мы дадим показания, что ты всегда уходил в половине одиннадцатого, а все самое важное начиналось позже. Так что тебе ничего не грозит; в худшем случае отрежут левую руку и правую ногу.

Не щадил Сайм и Уинстона.

— Слушай, конспиратор, — говорил он ему, изображая офицера полиции мыслей. — Отрицать бесполезно. У всех женщин, с которыми ты имел дело, подмышкой были установлены микрофоны, а ты не перестаешь говорить о политике, даже когда совокупляешься, так что мы слышали все, как по центральному радио. Жаль, что телевидение у нас еще несовершенно, а то мы могли бы и увидеть кое-что интересное.[40] Так вот, мы знаем, что ты, в сущности, неплохой человек, если бы не постоянное желание вернуться в материнскую утробу. Его ты и пытаешься замаскировать своими дикими высказываниями.

Это саркастическое замечание Сайма было не лишено смысла. Смит действительно отличался сентиментальностью. Например, он всегда преклонялся перед пролами, хотя не был знаком ни с одним из них. Конечно, это и помогало ему сохранять энтузиазм. Ему очень хотелось, чтобы кто-нибудь погладил его по головке за работу в «ЛПТ». Кроме того, он требовал нежности в обращении — настаивал, например, чтобы участники движения, независимо от пола, целовались при встрече и прощании.

— Нет ничего стыдного в том, что мы не бесчувственные люди, — говорил он.

Многие любили его, восхищались его энтузиазмом и рвением в вербовке новых и новых сторонников нашего дела. Но многие ему завидовали, а кое-кто осуждал его агрессивную мягкость. Когда он слышал, что кому-то не нравится, он мрачнел. Во всем он старался видеть только хорошее — даже в полиции мыслей. Один из самых больших радикалов в политике, духовный отец самых острых нападок на противников, он вдруг становился нерешительным и даже податливым, когда приходилось защищать свои взгляды. Однажды он признался мне, что по-человечески ему всего труднее дается постоянная агрессивность, которую навязывает политика.

— Как хорошо было бы, — сказал он, — если бы можно было бороться только в письменном виде!

Это прозвучало как глубокий печальный вздох, как мягкий, бессильный протест против политики, которая становится второй, худшей натурой всякого, кто занимается ею долго и всерьез.

25. Официальное заявление по поводу премьеры пьесы "Гамлет, принц датский"

В недалеком будущем театр «Победа» покажет пьесу староанглийского писателя Уильяма Шекспира. «Гамлет» был в свое время знаменитой драмой. В нем разоблачались злоупотребления властью, типичные для средневекового датского общества. Этим объясняется популярность пьесы среди английских рабочих той эпохи. Герой пьесы — буржуазный интеллигент, являвшийся в то время, в сравнении с его феодальным окружением, прогрессивным мыслителем. Шекспир, естественно, не видел выхода из кризиса своей эпохи, так как жил за несколько столетий до появления ангсоца.

Партия всегда относилась с уважением к Шекспиру и его творчеству.[41] Однако очень долгое время интриги Старшей Сестры препятствовали исполнению этого интересного и не лишенного известной ценности произведения. Мы надеемся, что сегодняшний зритель отнесется к нему с энтузиазмом и одновременно с должной критичностью.

26. Джулия — о премьере "Гамлета"

Роль Клавдия мы поручили актеру, который раньше играл Старшего Брата в прославлявших его фильмах и пьесах о революции. Хотя грим был очень удачным, зрители сразу его узнали и встретили громом аплодисментов. Такой прием заранее предопределил настроение, царившее в зале на протяжении всей пьесы. Позже противники Движения за реформу обвиняли нас в том, что Полоний нарочно был сделан похожим на сотрудника полиции мыслей и что Гильденстерн и Розенкранц подражали жестам ответственных работников внутренней партии. Кое-кто даже узнал в тени отца Гамлета Эммануэля Голдстейна. Мы же, со своей стороны, приложили все усилия, чтобы представить пьесу как историческую драму, и для этого восстановили спектакль, шедший в 30-е годы.

Однако нужно сказать, что пьесу просто нельзя было играть перед этой публикой, не вызывая ассоциаций с текущими событиями. Как мудро заметил Сайм, бывают такие исторические периоды, когда ни сказка о Золушке, да что я говорю, ни даже лондонский телефонный справочник за 1958 год не могут быть поставлены на сцене иначе как в современной интерпретации.

Старый лондонский Национальный театр был набит битком. В ложах теснились сотрудники полиции мыслей — многим из них пришлось стоять, потому что всем мест не хватило. Партер заполнили служащие министерства и их семьи, а верхние ярусы были забиты студентами Университета аэронавтики — единственного высшего учебного заведения Океании. Аплодисменты неизменно начинались на галерке; публика в партере подхватывала их — вначале осторожно, но чем дальше, тем с большим воодушевлением. В ложах стояли или сидели, держа руки за спиной, — вероятно, полиции мыслей было запрещено аплодировать и вообще как бы то ни было обнаруживать свои чувства.

Первая буря аплодисментов разразилась во время большого монолога Гамлета, когда он жалуется на "гнет сильного" и "заносчивость властей". Кто-то из студентов крикнул: "Ай да Уильям! Молодец старик!" Это так развеселило публику, что даже актер, игравший Гамлета, засмеялся, сложил пальцы правой руки в виде буквы «V» и показал зрителям. Это было неописуемое ощущение!

Кто-то из сотрудников полиции мыслей завопил: "Это мыслепреступление!" Ответом было улюлюканье с галерки. А во время сцены, когда нанятые Гамлетом бродячие актеры разыгрывают перед Клавдием убийство отца Гамлета, произошла настоящая демонстрация. Король, борясь с уколами собственной совести, в ярости кричит: "Дайте сюда огня!" Несколько полицейских подхватили: "Дайте свет!" И тут разразилась буря. Студенты начали скандировать: "Клавдий, думаешь ты зря, что нет убийц страшней тебя". Потом послышалось: "Аронсон, Джонс, Резерфорд — ими каждый в сердце горд". Лишь с большим трудом удалось продолжить спектакль.

В последней сцене, где Фортинбрас отдает приказ похоронить Гамлета "как воина", публика вскочила и потребовала торжественных похорон трех революционеров. На этот раз партер выступил заодно с галеркой. Сотрудники полиции мыслей смотрели на это грандиозное проявление протеста бледные, дрожа от ненависти или страха. В зале как будто встретились два театра: слабая копия прежнего Королевского Шекспировского (хотя постановка была довольно примитивной) и театр повседневной жизни, неподвластный никакому режиссеру и питаемый спонтанным вдохновением своих актеров.

27. Смит — о том же

На площади Победы, перед театром, выстроилось не меньше двух тысяч сотрудников полиции мыслей в черных мундирах и касках. На краю площади истерический голос кричал из динамика, стоявшего на крыше грузовика: "Их всех арестуют!" Поэтому большая часть публики устремилась назад, в опустевший было театр. Происходившее снаружи как будто удивило даже сотрудников полиции мыслей, выходивших из лож. Только предводитель студентов, бородатый юноша в очках, услышав, что театр оцеплен, сохранил присутствие духа.

— Товарищи! — крикнул он. — Неужели мы дадим забрать себя поодиночке? Нет! Им придется дорого за это заплатить! Прорвемся на площадь! Вперед! Будем защищаться! Бей гадов!

Студенты набросились на полицейских. В несколько секунд оцепление было прорвано, и часть разбегавшейся публики смогла спастись. На некоторое время полиция мыслей оказалась бессильной. Впервые в истории Океании она встретила серьезное сопротивление. Это было совсем иное дело, чем орудовать в своих застенках, имея под рукой изощренные орудия пыток. Напрасно метался во все стороны луч прожектора, установленного на крыше большого дома напротив. Две противостоящие толпы безнадежно перемешались. Нельзя было даже открыть огонь: в свалке полицейские действовали только резиновыми дубинками и ножами.

В первый момент я решил сражаться плечом к плечу со студентами с твердым намерением убить хоть одного полицейского. Меня охватил страшный гнев, желание отомстить за все — за прошлогодние пытки, за десятилетия страха. Когда луч прожектора на мгновение осветил деревья, окаймлявшие площадь, я тут же подумал, сколько полицейских можно повесить на одном дереве. Но, разглядев их тоненькие стволы, я с грустью отказался от этой мысли. Во всей Океании не осталось столько деревьев, чтобы хватило на всех.

И тут я ощутил прилив стыда за то, что мне, культурному человеку, могут приходить в голову такие садистские планы. Я вспомнил о Джулии. Охваченный чувством бесконечной нежности, я понял, что она для меня — все. Я представил себе, как она, с ее хрупкой фигуркой, пробивается сквозь толпу полицейских, как зубами и ногтями отбивается от попыток ее схватить, как, наконец, ее за волосы волокут через улицу. Я бросился назад, в театр, взбежал на сцену и побежал за кулисы. Там Джулии уже не было: весь персонал театра был арестован.

Подошли пятеро сотрудников полиции мыслей, надели на меня наручники и заперли меня в шкафу. Полчаса спустя дверца шкафа открылась — передо мной стоял О'Брайен.

— Ну, вы и придумали штуку, — прошипел он с ненавистью.

— Где Джулия? — крикнул я.

— Заткнись! — рявкнул он в ответ, но в голосе его я не услышал прежней уверенности. — Послушайте, — сказал он чуть спокойнее, — я предлагаю вам пойти домой и лечь спать. Обещаю, что с вашей подругой ничего не случится. Пока не случится, — добавил он угрожающе. — Это был последний раз!

Он приказал полицейским освободить меня. Я запротестовал и потребовал, чтобы меня тоже арестовали. Они силой сняли с меня наручники и отвели к дому «Победа». Полицейские всю дорогу мрачно молчали, как если бы тот факт, что они не могут расправиться со мной на месте, преисполнял их чувством неминуемой опасности.

28. О'Брайен — о закулисной стороне "Гамлетовского путча"

За неделю до состоявшейся в театре «Победа» (бывшем Национальном) премьеры «Гамлета» партийное руководство резко снизило ежедневную норму выдачи кофе и шоколада сотрудникам полиции мыслей.

Это было необходимо, как нам сказали, для уменьшения социального неравенства. В действительности готовилась тщательно продуманная провокация: им было прекрасно известно, что наша замечательная полиция мыслей ни в коем случае не стерпит, чтобы установление социальной справедливости начиналось с нее.

Некоторые высокопоставленные офицеры полиции мыслей решили, что, прежде чем умереть от голода (хотя такая опасность им непосредственно еще не грозила), они рассчитаются со своими врагами. Их план выглядел так: арестовать актеров и публику на премьере «Гамлета», потом окружить руководство внутренней партии и схватить его умеренную часть. Эти действия были согласованы с алюминистами внутри партии.

Но хотя все было подготовлено, путч провалился. В последний момент алюминисты испугались последствий. В это время в Лондоне находилась тайная делегация Евразии, которая вела предварительные переговоры о мире — на них партия должна была предстать единой. Да и вообще алюминисты были одержимы идеей единства. Поэтому они раскрыли план переворота клочкистам.

Определенную роль в неудаче путча сыграло и неожиданное сопротивление студентов. С военной точки зрения оно не представляло никакой опасности, но лишило полицию мыслей пяти очень важных минут. А внутренняя партия воспользовалась этими пятью минутами, чтобы мобилизовать против мятежных полицейских армию. Возвращаясь в свои казармы, полицейские были встречены огнем океанийской морской пехоты.

Попытка путча в конце мая, известная в истории как "Гамлетовский путч", или "Операция Эльсинор", была бессмысленным актом отчаяния и окончилась плохо. Среди жертв — казненных сотрудников полиции мыслей — оказались мои хорошие друзья, которые могли бы принести нам пользу в борьбе с анархией.

Я вполне сознательно не принял участия в этом безрассудном предприятии. Точнее, я ограничился тем, что поставил в известность о готовившемся вмешательстве полицию мыслей.

После премьеры «Гамлета» меня по телефону вызвали к театру «Победа». От того, что я там увидел, я пришел в ужас. Из пятидесяти трупов, валявшихся на площади, тридцать принадлежали офицерам полиции мыслей! Но в тот момент я не позволил себе руководствоваться чувством мести и последовал трезвому голосу разума. Я отдал приказ не трогать арестованных, в том числе Джулию Миллер. Этим я спас жизнь женщине, которой предстояло стать министром культуры Океании. Не могу сказать, что с ее стороны чувствовалась признательность… Благодаря моему вмешательству не был растерзан моими разъяренными товарищами и Уинстон Смит.

На следующий день состоялось заседание партийного руководства, длившееся восемь часов. Ввиду предстоящих мирных переговоров, которые находились в стадии подготовки, все тщательно соблюдали видимость единства. Поэтому был выработан компромисс. Из полицейских, участвовавших в попытке переворота, были приговорены к смертной казни только те, кто уже и так погиб накануне вечером, остальных же выпустили на свободу. Отпустили также исполнителей и зрителей «Гамлета». Полиция мыслей, вопреки требованиям клочкистов, не была распущена, но была поставлена в прямое подчинение партии. На следующий день в «Таймс» было напечатано сообщение об ошибках Старшего Брата — наряду, естественно, с его заслугами.

Достигнутое таким способом единство было лоскутным и ненадежным. Противоборствующие группы в структуре государственной власти удерживал вместе лишь страх, хотя оснований для паники в то время еще не было: с мятежниками из внешней партии и студентами можно было справиться одной волной арестов. Я предложил эту меру руководству,[42] но не встретил поддержки, хотя это был последний шанс стабилизировать ситуацию, пока не осознала свое существование и мощь та великая сила, которой партия преступно пренебрегала десятилетиями, — пролетариат Океании.

29. Официальное разъяснение по поводу предварительных мирных переговоров между Океанией и Евразией

Агентство новостей Океании АНО уполномочено компетентными органами сделать следующее заявление. Некоторые средства информации Остазии высказывают мнение, будто делегация филателистов Евразии, недавно посетившая Лондон и принятая партийным руководством, доставила секретное послание, касающееся предполагаемых мирных переговоров между обеими странами.

Это мнение лишено каких бы то ни было оснований. В то же время правительство Океании придает большое значение связям между филателистами обеих стран, — связям, которые, независимо от взаимоотношений между обоими правительствами, в настоящий момент не вполне определенных, могут означать начало весьма плодотворного сотрудничества.[43]

ЛЕТО

30. Официальное сообщение об отношении к политике Старшего Брата[44]

Годы       Ошибки, %       Заслуги, %         Прочее, %

1965              0                    100                      0

1970             15[45]                80                       5

1975             37[46]                40                      23[47]

1980             45[48]         нет сведений    нет сведений

1984           49,999[49]     нет сведений    нет сведений

31. О'Брайен — о последствиях критики Старшего Брата

Как невероятно трудно построить хорошо функционирующую диктатуру! Нередко на это уходят десятилетия умственных и физических усилий. Но эта же диктатура может развалиться за какие-нибудь месяцы или даже недели, если ее вожди проявят неуверенность, углубятся в неуместное морализирование или вступят в борьбу друг с другом вместо того, чтобы сомкнуть ряды против общей опасности.

Когда партия разгромила алюминистское крыло полиции мыслей, это было равносильно тому, чтобы отрезать себе правую руку, пытаясь избавиться от гнойной язвы. Какой бы полуразложившейся рука ни была, она все еще оставалась необходимой для жизнедеятельности всего организма. Печально было видеть, как этот могучий организм — правящая партия Океании — наносит удары сам себе, страдает от них и в конце концов впадает в предсмертную агонию.

На том партийном совещании в начале июня недалекие товарищи алюминисты отчаянно бились за каждую единицу в этой статистике. Они требовали увеличения процента заслуг и снижения индекса ошибок. Как будто это могло что-то изменить! Авторитет, которым пользовался Старший Брат, был абсолютным, и, стоило ему теперь потерять хоть полпроцента, это означало падение власти.

Вера членов внутренней партии и даже полиции мыслей в непогрешимость системы была разрушена. Последовали безобразные сцены на партсобраниях. Товарищи обвиняли друг друга в прошлых преступлениях — действительно совершенных в порядке выполнения служебного долга, другие обвиняли сами себя, кое-кто покончил жизнь самоубийством.

Отвратительнее всех, однако, были те, кто на этих бурных собраниях утверждал, будто еще до 1985 года им было все ясно, — больше того, будто они своевременно обращали внимание партии на ее ошибки. Как человек, занимавший высокий пост в полиции мыслей, могу с уверенностью сказать, что таких людей не было. Если у кого-то появлялся хоть намек на сомнения, мы получали об этом информацию и немедленно принимали меры, необходимые для того, чтобы этот человек уже никогда не смог обратить ни на что ничье внимание. Теперь на собраниях все толпились у председательских столов и угрожали друг другу публикацией "цифры".[50] К счастью, все этого так боялись, что «цифра» и по сей день остается абсолютной тайной и будет ею всегда.

32. Джулия — о смерти Парсонса

Бедный Парсонс! Еще в конце марта он жаловался, что чувствует себя отравленным свободой. "Мы получили слишком много свободы, — говорил он время от времени. — Никто не давал нам права иметь столько свободы".

Он часто вспоминал сцену из староанглийского романа,[51] который недавно прочел. Героем романа был маленький мальчик, живший в приюте для подкидышей. Детей там держали впроголодь и жестоко наказывали. Однажды в приют приехала на обследование высокая комиссия. Учителя раздавали детям хлеб и масло с больших подносов, и каждый брал по кусочку. Но юный герой книги был так голоден, что в присутствии комиссии взял вторую порцию. Когда комиссия уехала, мальчик был строго наказан за свой безрассудный поступок.

— Боюсь, что нас тоже накажут за чрезмерную свободу, — часто говорил Парсонс.

После публикации в «ЛПТ» какой-нибудь смелой статьи он почти мечтательно вздыхал:

— Как было бы хорошо, если бы пришла полиция мыслей и всех нас тут же расстреляла! Рано или поздно всему приходит конец, — печально добавлял он.

Как-то Смит в раздражении спросил его, почему бы ему не перестать выступать в клубе и редактировать «ЛПТ». Парсонс только грустно махнул рукой:

— Поздно. С этого поезда уже не спрыгнуть.

Сайм высмеивал его, называя камбалой, которая может жить только в глубине моря при высоком давлении, а если ее выбросить на берег, она тут же лопается.

— Ты прав, Сайм, — отвечал он, не обижаясь. — Вот увидите, я обязательно лопну.

Как ни странно, в опасных ситуациях Парсонс вел себя с исключительным спокойствием. Например, когда его вместе с другими арестовали на премьере «Гамлета», он с облегчением протянул руки полицейскому с наручниками:

— Пожалуйста, товарищи, я в вашем распоряжении. Я давно это предсказывал. Прошу вас, выполняйте свой патриотический долг.

Как он был разочарован, когда на следующее утро его выпустили! На редакционном заседании во вторник вечером он не произнес ни слова, а только сидел с подавленным видом. Сайм сказал, что ему лучше бы пойти домой, принять снотворное и отдохнуть.

Парсонс последовал совету Сайма слишком буквально. В тот же вечер он принял целый пакет снотворных таблеток, и на следующее утро тиранка-жена нашла его мертвым в постели. Под подушкой у него нашли адресованное нам прощальное письмо.

33. Прощальное письмо Парсонса редакции "ЛПТ"

Я покидаю вас, потому что слишком боюсь жизни и смерть меня больше не страшит. Как говорится, "добровольно выхожу из партии".[52] Оставляю вам свои заметки о Великой хартии вольностей, об американской Декларации независимости и о программе Российской социал-демократической партии. Может быть, все это вам еще пригодится.

Я не трус — я просто напуган. Большую часть жизни я привык выполнять приказы. Я был хорошим членом партии, принимал участие в коллективных вылазках и спортивных состязаниях. Друзей у меня не было — это тоже доказывает, что я был хорошим членом партии.

Год назад моя дочь донесла на меня, потому что я во сне вслух осудил Старшего Брата. Меня арестовали и пытали. Хоть бы они меня тогда убили!

Только выйдя на свободу, я начал думать. И стоило только начать, как уже было поздно. Я не мог остановиться. Но сегодня думать — это значит действовать. А я не хочу действовать. Не хочу, не могу и не должен. Поэтому я покидаю вас, хотя среди вас мне было очень хорошо.

Присмотрите за моей семьей. Любите мою жену и детей.

Да здравствует свобода, от которой я умер!

Оливер Твист, он же камбала

34. Смит — о похоронах Парсонса

Мы похоронили Парсонса рядом с павшими на площади Победы. Был душный летний день. Мы стояли у могилы в черных мундирах нашего министерства. Уайтерс принес белые цветы. Я произнес прощальную речь. В ней я подчеркнул героизм Парсонса, который был активным сторонником нашего дела, несмотря на свой мягкий характер. Может быть, я излишне резко высказался о полиции мыслей, потому что О'Брайен покачал головой. После погребения он подошел ко мне и укоризненно заметил:

— Еще одна такая речь, Смит, и из-за вас дальнейшие похороны станут невозможными. А вам еще есть кого хоронить.

С Хайгетского кладбища я проводил вдову Парсонса с детьми домой. Его дочь, которая год назад, будучи активным членом детской организации разведчиков, донесла на отца, теперь с ненавистью взглянула в сторону полицейского, поставленного у ворот кладбища. Мне было ее от души жаль. До сих пор ей и миллионам ее ровесников не разрешали быть детьми, а теперь, когда это стало возможно, она уже никогда не будет ребенком из-за угрызений совести после смерти отца.

Я посидел с миссис Парсонс на кухне. Она не плакала, а только говорила тихим, полным отчаяния голосом:

— Скажите мне, ну чего вы добиваетесь? С вами будет то же, что и с моим мужем. Я всегда говорила ему, чтобы не вмешивался в политику. И это теперь, когда мы наконец могли бы зажить получше. Сколько мы выстрадали!

Я чувствовал, что отчасти несу ответственность за случившееся. Я прекрасно понимал и последнее решение товарища Парсонса, и тот страх, которым оно было вызвано. В самом деле, где гарантия, что наше движение будет жить, что оно переживет тот огромный пожар, который само раздувает? Разве это мы делаем историю? Или нас просто ведет за собой какая-то дьявольская сила? Кто знает? Ясно только одно — как там говорил Парсонс? — "с этого поезда уже не спрыгнуть".

— О боже мой, — вдруг сказала миссис Парсонс, — я должна была предложить вам что-нибудь поесть.

Я сказал, что не голоден, но миссис Парсонс уже решила, чем меня накормить. У нее еще осталось со вчерашнего дня немного хлеба с джемом.

— Второй завтрак для мужа. Он ему больше не понадобится.

И, тихо плача, она подала мне два высохших кусочка хлеба и темно-красный кубик джема «Победа». У меня не хватило духа отказаться. Содрогаясь от отвращения, я жевал то, что оставил нам Парсонс.

35. О'Брайен — о визите мирной делегации Евразии

В качестве руководителя лондонской полиции мыслей я должен был организовать прием мирной делегации Евразии. Я распорядился подать в аэропорт пять пуленепробиваемых автомобилей «Победа» — это была гордость автомобильной промышленности Океании. Эскорт мотоциклистов уже ждал на летном поле.

Делегация сошла с правительственного самолета Евразии. Она прошла вдоль строя почетного караула, собранного из остатков нашей разгромленной армии; дети преподнесли посланцам мира значки. Потом мы учтиво пригласили гостей в машины, стоявшие рядом с посадочной полосой.

И тут произошло нечто странное. Глава делегации, полномочный посол Евразии — тучный мужчина с золотыми зубами, — вежливо сообщил нам, что этим устаревшим видом транспорта они больше не пользуются: несколько лет назад они нашли иное решение транспортных проблем городов. Он вынул из внутреннего кармана пиджака небольшую ампулу и одним глотком выпил ее содержимое. Остальные члены делегации сделали то же самое.[53] Несколько секунд они стояли неподвижно, закрыв глаза, а потом в порядке старшинства поднялись в воздух. Первым взлетел полномочный посол, за ним эксперты, стенографистки, переводчики и журналисты. Последними стартовали люди из службы безопасности Евразии, образовавшие защитные кордоны в пяти метрах выше и ниже делегации, которая парила на высоте десяти метров.

Я окаменел. Рассеялись последние иллюзии относительно технического превосходства Океании, о котором на протяжении двадцати лет твердила партия.

В подавленном настроении мы выехали на автомагистраль, которая вела в Лондон. Чтобы те, наверху — наши бывшие противники, — не заблудились, мы пытались подавать им сигналы светом и гудками, но они в нашей помощи не нуждались. У них была точная и подробная карта, благодаря которой они без труда нашли место, где им предстояло разместиться. А мы много лет писали в газетах, что в системе безопасности Океании не найти ни одной бреши!

Эта демонстрация колоссального технического превосходства не только поразила население Лондона, но и произвела сокрушительное действие на нашу делегацию на переговорах. Теперь стало абсолютно ясно, что речь не может идти ни о чем другом, кроме как о безоговорочной капитуляции. На мирный договор, который предстояло подписать, не приходилось возлагать никаких надежд.

Пытаясь соблюсти хотя бы видимость благополучного хода дел, партийное руководство организовало для членов делегации Евразии разнообразную развлекательную программу. Все шло гладко, пока полномочный посол с супругой не выразил желание посетить какой-нибудь из знаменитых лондонских универмагов. Видимо, их шпионы действовали все же не так эффективно, иначе они бы знали, что последний универмаг в Океании был закрыт еще в 1970 году. Что нам было делать? Пришлось организовать настоящий, традиционный лондонский универмаг. Как сказал Старший Брат, "воля делает даже невозможное возможным".[54] Пятьсот сотрудников полиции мыслей взялись за дело. С помощью декораторов из театра «Победа» нам удалось меньше чем за три часа обставить один лондонский универмаг, стоявший закрытым пятнадцать лет. Витрины мы заполнили товарами из секретных складов внутренней партии и даже установили на фасаде электрическую рекламу, что выглядело несколько странно, потому что посол и его свита прилетели в универмаг в три часа дня.

Гостей встретили продавщицы, может быть, чуть слишком разодетые и увешанные драгоценностями, — все, конечно, сотрудницы полиции мыслей. Покупателей отобрали из числа самых надежных членов внешней партии. Сделав обычным порядком свои покупки, они проходили через потайную дверь и сдавали все только что купленное на государственный склад.

Операция удалась блестяще. Больше всего понравился евразийскому послу отдел тканей. Театральные драпировщики, только что выпущенные из тюрьмы и полные рвения, привезли и установили там весь комплект декораций к «Гамлету». Посла несколько удивило, что покупатели со счастливыми улыбками бродили среди витрин, полных товаров. Он спросил через переводчика, не изобрели ли мы в Океании какого-нибудь одурманивающего средства, чтобы держать граждан в состоянии постоянной приятной беззаботности. Посещение универмага прошло в общем без происшествий. Был только один-единственный неприятный момент. Когда посол покупал себе классическую английскую трубку, а его супруга — меховое манто «Супер-Победа», одна молодая женщина упала в обморок в продуктовом отделе при виде царившего там изобилия. К счастью, двое из наших покупателей мгновенно подскочили к бедняжке и тут же вынесли ее вон.

Вечером в театре «Победа» был дан спектакль в честь евразийцев. На этот раз «Гамлета» смотрели исключительно сотрудники полиции мыслей, которые восприняли пьесу гораздо спокойнее, чем публика, собравшаяся на предыдущий спектакль. Делегации представление очень понравилось. Особенно поразило евразийцев то, что у стен Эльсинора стояли витрины с роскошными товарами из запасов внутренней партии: декораторы просто не успели все разобрать и расставить по местам. Посол высказал мнение, что это очень интересная режиссерская находка, имеющая целью подчеркнуть актуальность "Гамлета".

36. Смит — о визите евразийской журналистки Марии Коуэн

Мария была красавица, какой может быть только иностранка.[55] Я утверждаю это не только потому, что до того мне еще ни разу не доводилось встречаться с иностранками. Теперь, когда в Лондоне полным-полно евразийских журналистов, никто не видит в этом ничего особенного. Но в то время этот иной, неизвестный мир был для меня чем-то новым и волшебным. А Мария — так мне тогда казалось — воплощала в себе самую сущность евразийского типа человека, который пропаганда Старшего Брата лживо описывала как примитивный и животный.[56]

О'Брайен направил ее к нам с Джулией за информацией об интеллектуальной жизни членов внешней партии.

— Можете рассказывать ей все, что хотите, — сказал он, — только смотрите, чтобы она вас не завербовала.

Наша первая встреча состоялась в кафе "Под каштаном". Приступая к интервью, Мария вынула из сумочки шариковую ручку, которая, как выяснилось впоследствии, могла служить также термометром, радиоприемником и карандашом для век — стоило только нажать нужную кнопку. У Марии был еще аэрозольный баллончик с несколькими головками — она часто использовала его в качестве дезодоранта, с очаровательной непринужденностью поднося к разным местам своего роскошного тела, или же заполняла бильярдную, где мы сидели, абрикосовым или черешневым ароматом. А когда она нажимала на голубую головку, в комнату врывалась свежая струя озона.

У нее были короткие, как у мальчика, волосы, большие светло-голубые глаза и удивительно нежная кожа. Бюстгальтера она не носила, и коричневые соски, казалось, вот-вот прорвут тонкий щелк ее блузки. Туго обтянутые брюки смело выставляли на обозрение — особенно когда она сидела, слегка раздвинув ноги, — самый очаровательный в мире лонный бугорок.

— Какова цель вашего движения? — спросила она.

— Цель? — переспросил я в недоумении. — Какая может быть цель? Мы хотим избавиться от тирании.

— Прекрасно, — сказала Мария. — А что вы будете делать потом?

— Потом? — она задала этот вопрос так, как будто речь шла о том, не пойти ли нам на рыбалку или лучше поиграть в гольф.

— Я имею в виду, например, сохраните ли вы ангсоц, — пояснила она.

— Ангсоц? Ну, естественно. Да, — заверил я ее, хотя тогда еще не понимал, зачем ей это нужно. И потом, — как она представляет себе ангсоц?

— Это очень интересует читателей Евразии, — продолжала Мария. — Не могли бы вы рассказать об этом подробнее? Какого будущего вы хотели бы для народа Океании?

— Ну, знаете ли, — неловко ответил я, — я был бы счастлив, если бы знал, что с нами будет в ближайшие три месяца.

— Жаль. — Мария поджала губы. — В нашей стране много ожесточенных людей, и я надеялась услышать от вас что-нибудь такое, что могло бы их утешить.

Вот, в сущности, и вся наша беседа. Нет, пожалуй, было еще кое-что. После интервью, когда мы остались в бильярдной одни, я попытался ее поцеловать. Она вежливо, но решительно уклонилась.

— Мистер Смит, — сказала она, — я не яблоко, от которого каждый желающий может откусить кусочек. В нашей стране женщины привыкли заранее готовиться к тому, чего вы от меня хотите.

— Как готовиться? Психологически?

— И психологически, и физически. Они принимают таблетку, которая создает нужное настроение. Она же гарантирует, что женщина не произведет на свет помимо своего желания еще одного солдата для нашей армии.

На следующий день мы встретились в доме для приемов внутренней партии. Она долго расспрашивала меня о жизни под властью Старшего Брата. "Это действительно было так ужасно?", "Вам совсем не разрешалось ездить за границу?", "Как действовала цензура?" — в таком духе были все ее вопросы, выдававшие не только полное отсутствие информации, но и беспредельную, хотя и доброжелательную наивность. В конце нашего разговора она самым спокойным тоном сообщила, что таблетка, которую она приняла несколько минут назад, начнет действовать через полчаса, так что я могу приготовиться.

Через три четверти часа мы распрощались. На память о встрече Мария подарила мне свою всемогущую шариковую ручку. Из всех удивительных штук, которые ручка выделывала, мне интереснее всего было использовать ее в качестве радио. Этот крохотный предмет, лежащий во внутреннем кармане, над самым сердцем, казалось, как-то облагораживает, создает ощущение невидимого прекрасного мира.

После поражения революции и моего ареста мне, как ни странно, удалось пронести подарок Марии с собой в тюрьму. В конце октября, после первого допроса, я тяжело упал на койку в своей камере и нащупал в соломе матраца это единственное напоминание о внешнем мире. Но напрасно я пытался включить радио. Если батарейки и не сели окончательно, то их хватило бы разве что на то, чтобы подкрасить мне веки. А запасных батареек Мария мне не дала.

37. Джулия — о том же

Я не давала интервью этой евразийской журналистке. Прежде всего потому, что она была иностранка, а значит, до заключения мирного договора оставалась противником. Врагом! А О'Брайену я не настолько доверяла, чтобы вести разговоры с врагом, полагаясь на его устное разрешение.

Во-вторых, эта Мария Магдалина была в своих пестрых тряпках похожа на попугая и вообще вела себя совершенно неприлично. Ничуть не лучше, чем девицы, путавшиеся вокруг редакции «ЛПТ», — эти бывшие потаскухи из Антиполового союза. Когда она явилась в кафе "Под каштаном", чтобы разнюхивать что к чему, они буквально накинулись на нее, готовые тут же ее раздеть, чтобы поживиться ее тряпьем. И мужчины тоже — и серьезный Сайм, и умный Уайтерс, и особенно Смит — все они, конечно, были бы не прочь увидеть голой эту вполне заурядную женщину, и только потому, что она иностранка. Наша изоляция от всего остального мира стала причиной патологического любопытства и вожделения, от которого совершенно одурели эти обычно порядочные и воспитанные люди. Много недель и в редакции, и в клубе шли разговоры об этой странной женщине. Поэтому я очень рада, что оставила их со Смитом в кафе вдвоем: пусть делают что хотят! Я догадывалась, что Смит такого случая не упустит.

А третьей причиной, из-за которой я не хотела вступать в дискуссию с этой женщиной, было то, что я не имела никакой возможности проверить, действительно ли она напишет то, что я скажу. Смит это тоже должен был понимать — но мужское тщеславие безгранично!

Именно тогда я пришла к твердому выводу: честный человек не должен жаловаться иностранцам — независимо от того, удовлетворяют ли его условия жизни в его стране. Это особенно справедливо в наше время, когда каждый здесь волен говорить что ему вздумается — но, конечно, в доброжелательном духе и в достойной форме.

Ее статья о беседе со Смитом действительно позже была опубликована. Я знаю об этом потому, что впоследствии, во время суда над Смитом, в качестве свидетеля выступал официант из кафе, который, видимо, подслушивал их разговор. Смит потребовал от суда, чтобы к делу был приобщен опубликованный текст интервью, и суд — к тому времени многое изменилось — удовлетворил это ходатайство.

38. Отрывки из серии статей Марии Коуэн об Океании, опубликованных в июне 1985 года

(…) Здесь, в Океании, преобладает мнение, что с тех пор, как год назад умер Старший Брат, многое изменилось к лучшему. Разрешены, хотя и не одобрены, действия маленькой, изолированной группы интеллигенции, центром которой служит преимущественно газета «ЛПТ», а штаб-квартира расположена в старом, грязном лондонском кафе "Под каштаном" (очень похожем на наши станционные буфеты). То обстоятельство, что этим людям предоставлена свобода — по их меркам, разумеется, — обсуждать свои проблемы, можно с уверенностью объяснить стремлением правительства к заключению мира с Евразией. Это говорит и о том, что власти не боятся некоторой критики изнутри. Еще одним благоприятным признаком можно считать то, что ассортимент товаров в Лондоне становится шире, а театральный репертуар разнообразнее. Хотя мы мельком видели и длинные очереди перед продовольственными магазинами, но общее мнение таково, что гражданам Океании свойственно изрядное терпение и что стояние в очереди для них — одна из разновидностей социального общения.

(…) Я беседовала со служащим министерства Уинстоном Смитом, который с ведома и по поручению правительства стал одним из лидеров вышеупомянутого весьма многообещающего интеллектуального движения. Оно привлекает к себе в Лондоне все больше сторонников, хотя никакой конкретной информации о его численности в существующих условиях получить невозможно. Смит — мужчина среднего роста, довольно немолодой на вид и сохранивший на лице следы пыток, которым он был подвергнут, сказал мне, попивая традиционное бренди «Победа» (вкус которого мне показался довольно странным), что Движение за реформу имеет целью освободить Океанию от тирании.

— Мы, конечно, сохраним ангсоц, — сказал Смит. — Я был бы счастлив, если бы знал, что будет в Лондоне в ближайшие три месяца.

Это был намек на некие планы Движения. Хотя я смогла побеседовать лишь с немногими людьми, у меня создалось впечатление, что Океания, которая в результате мирного договора стала, конечно, меньше, вскоре превратится в страну с куда более приятной жизненной атмосферой, чем год назад, когда она была нашим грозным противником. Ее связи с Остазией, сегодня все еще весьма тесные, вероятно, несколько ослабеют. Группа умеренных во внутренней оппозиции, концентрирующаяся вокруг Смита и его друзей, рассчитывает сыграть важную роль в результате этих изменений во внешней политике и перестройки устаревших государственных механизмов.

В следующем номере — Как одеваются женщины в Лондоне?

39. О'Брайен — о последствиях мирного договора

Океания как мировая держава перестала существовать. Евразия отобрала у нее всю Америку и средиземноморские государства. Остались только бывшие Англия и Северная Ирландия — та самая Северная Ирландия, где католический фанатизм не удалось сломить даже после трех карательных экспедиций Старшего Брата. Слабым утешением могло служить только то, что Евразия получила от нас столь же упрямых поляков.

На официальном банкете мира, устроенном по настоянию евразийской делегации, многие плакали. Чокаясь с евразийскими дипломатами, я подумал: как повезло тем офицерам полиции мыслей, которых мы застрелили после премьеры «Гамлета»; им не пришлось пережить это небывалое унижение. Сегодня они счастливее нас.

Мы хотели как можно дольше держать в тайне этот грабительский мир. Но из сводок погоды уже исчезли Америка и Северная Африка. Как часто хвастала океанийская пропаганда, что тропические ливни идут на востоке империи в тот самый момент, когда на западе стоит засуха, а на севере бушует пурга! Теперь народ вдруг понял, что мы превратились в маленькую страну, в крохотную Великобританию, стиснутую между двумя сверхдержавами. Лондонцы ходили с опущенными головами. Многие носили траурные значки в память о потерянных территориях.

В конце июня из колоний вернулись армейские подразделения. В город влились два миллиона никому не нужных солдат — два миллиона безработных. Они слонялись по улицам, заполняли железнодорожные вокзалы, пивные и кварталы пролов. Подскочил уровень преступности. Днем все больше и больше людей проникало из кварталов пролов в центр города. Полиция мыслей уже не справлялась с создавшейся обстановкой, тем более что нормы выдачи продуктов были уменьшены. Так случился самый печальный эпизод в экономической истории Океании — так называемый летний мясной кризис.[57]

40. Официальное разъяснение в связи с экономическим

положением Океании

Агентство новостей Океании АНО уполномочено компетентными органами сделать следующее заявление. Определенные враждебные круги Остазии, а также некоторые подстрекатели внутри страны распространяют слухи, что экономическое положение Океании близко к катастрофическому и что правительство не располагает достаточным количеством продуктов для удовлетворения потребностей населения.

Это сознательное искажение фактов, имеющее целью лишь пробудить подозрение, будто правительство Океании запросило у своих стран-партнеров[58] немедленную помощь в размере шести миллиардов золотых тугриков[59] или торговые кредиты на сумму, эквивалентную тридцати миллиардам золотых пенсов.[60] Правительству Океании известно, что эти страны сталкиваются с серьезными проблемами экспорта капитала, но оно считает, что Океания не может неограниченно оказывать им поддержку, поскольку сама вынуждена преодолевать краткосрочные экономические затруднения. Правительство Океании надеется, что ответственные круги Евразии и/или Остазии осознают всю сложность положения и будут по-прежнему поддерживать сложившуюся мирную атмосферу и конструктивно сотрудничать с нами в решении наших общих проблем.[61]

41. Скромное предложение

Передовая статья в номере «ЛПТ», посвященном экономической реформе. Середина августа 1985 года.

Мы, конечно, не считаем, что нынешнее правительство в состоянии преодолеть возникшие в стране экономические трудности. Но мы хотели бы, исключительно в интересах патриотического народа Океании, привлечь внимание к одному важному факту, который, возможно, окажется полезным в этой трудной экономической ситуации.

Нам стало известно, что плантации какао, принадлежащие племенной общине Браззавиля, страдают от недостатка навоза. Поэтому они готовы пойти на закупку в экспериментальных целях восьми тысяч тонн человеческих фекалий за иностранную конвертируемую валюту.

В связи с этим мы вносим скромное предложение правительству — серьезно рассмотреть нижеследующую выгодную сделку. Мы полагаем, что каждый гражданин Океании выполнит свой патриотический долг, передав часть своих экскрементов в распоряжение государства. Рабочая сила, необходимая для сбора и транспортировки этого ценного продукта, несомненно, может быть найдена.

Океания сегодня — в особенности после заключения мирного договора — это страна, бедная природными ресурсами. Но вышеупомянутое сырье доступно у нас в неограниченных количествах, и повышение уровня жизни населения сделает вполне возможным дальнейшее увеличение его производства.

На выручку от продажи этого конечного продукта человеческой деятельности мы смогли бы приобретать новые продукты питания и тем самым создавать условия для замыкания цикла, который в дальнейшем может стать моделью для нашего экономического развития.

42. О'Брайен — о попытках разрешения мясного кризиса

Что делать обедневшему государству, когда снабжение мясом недостаточно для удовлетворения аппетита населения? В обычное время, когда правительство владеет ситуацией, этот вопрос даже не возникает: люди едят то, что есть в магазинах. Однако в периоды хаоса, каким было, например, лето 1985 года, правительство не может позволить себе пренебрегать продовольственным снабжением.

Мы испробовали много способов. Прежде всего, мы всегда отправляли грузовики-рефрижераторы с мясом туда, где недовольство было сильнее всего. Когда, например, мы получили сообщение, что в Глазго назревает нечто неприятное, — в ту же ночь мясо поехало туда. Утром мы предъявили мясо и тут же отправили его обратно, потому что пришло донесение о недовольстве рабочих на фабрике походной амуниции в Манчестере. Из Манчестера рефрижераторы выехали в Ливерпуль, чтобы успокоить докеров. Здесь нам не повезло: обнаружилось, что за это время мясо протухло.

Пролы, которые терпели голод десятилетиями, теперь, как ненормальные, требовали больше и больше мяса. Напрасно на телекранах была развернута пропаганда здоровой вегетарианской диеты. К этому времени мы обнаружили, что народ проявляет недоверчивость и в более серьезных вопросах.

Правда, некоторые принятые нами меры оказались успешными. Например, мы перефасовали сардины «Победа» и пустили их в продажу под названием "Завтрак гражданина", "Обед гражданина" и "Ужин гражданина". Но зато весь город невыносимо пропах рыбой, так что противно было выйти на улицу. Кроме того, полиции мыслей тоже пришлось вменить в обязанность есть рыбные консервы, чтобы население не могло распознать полицейского по отсутствию рыбного запаха.

Мясной кризис натолкнул нас на мысль, что телекран может не просто быть средством наблюдения за населением, но и служить для отвлечения внимания от тех или иных тем.

Мы впервые начали показывать по телекранам развлекательные программы. Сначала мы хотели разыскать старые английские фильмы, однако все копии их были уничтожены еще в 60-х годах. К счастью, мы нашли программы передач за 1958–1960 годы. И весь август миловидная актриса каждый вечер под музыкальный аккомпанемент читала вслух аннотации и рецензии на старые фильмы. В течение вечера она успевала рассказать о десяти — пятнадцати фильмах. Сюжеты их были совершенно аморальными, но зато мы знали, что зрители уснут чуть более удовлетворенными.

В отчаянии мы даже подумывали, не разрешить ли, хотя бы в целях успокоения членов внешней партии, похороны трех казненных революционеров — их невиновность в любом случае не вызывала сомнений. Партийное руководство отвергло эту идею по двум причинам. Оно сослалось, во-первых, на то, что останки покойных давно утрачены (хотя тут можно было что-нибудь придумать), а во-вторых, на то, что нельзя исключить возможность беспорядков и демонстраций на кладбище. Это, конечно, было вполне вероятно, поэтому мы отмежевались от этой идеи.[62] Взамен мы организовали празднества в честь тех ветеранов революции, кто был еще жив. Чтобы привлечь участников на торжественные митинги, им раздавали по 200 граммов мясного фарша.

43. Джулия — о дебюте Амплфорта в качестве певца

Выступать под гитару Амплфорт начал в августе. В один из понедельников он читал свои стихи — на этот раз уже не в кафе "Под каштаном", а в актовом зале Университета аэронавтики. После одного довольно длинного стихотворения он вынул из своей большой сумки гитару — самую дешевую, их продавали только в крохотных лавчонках в кварталах пролов. Сначала он тихо перебирал струны, потом, осмелев, заиграл громче. Публика, состоявшая из студентов и членов внешней партии постарше, в волнении слушала. Никто не знал, что это за новый способ выступать, да и такой инструмент большинство из них видело впервые в жизни. Все чувствовали себя свидетелями какого-то таинственного обряда.

"Стихи рождают только сообщников, песня рождает коллектив", — так сказал потом Сайм.

О чем пел Амплфорт? Боже, если бы только я могла теперь, через столько лет, это передать! Но важнее всего были не слова и не мелодия, а то, что стройный, похожий на мальчика Дэвид делал с публикой! Он пел, например, свой старый гимн Океании, и слезы текли по его лицу:

Океания, страна моя

Я твой душой и телом

В огне, в воде и смерти

Я всегда твой!

И к этим широко известным словам он добавил новый заключительный куплет:

Океания, страна моя

Когда ты освободишься

Когда ты увидишь свет свободы

Не забудь своих поэтов.

То, что последовало, нельзя назвать ни аплодисментами, ни овацией. Пожилые члены партии и заросшие бородами студенты со слезами на глазах вместе пели старую боевую песню, в которой теперь звучала печаль. Это было не эстетическое чувство — это были переживания целого поколения, которое едва год назад пело тот же самый гимн из-под палки, не подозревая, что кроется в этих взрывчатых строках.

Вторым номером Дэвид спел старинную английскую песню, в каждом стихе которой стояло имя одной из древних лондонских церквей. Когда он начал петь своим мягким голосом:

Апельсинчики, как мед,

В колокол Сент-Клемент бьет.

И звонит Сент-Мартин:

Отдавай мне фартинг,

никто не догадывался, почему он исполняет песню так печально. Но уже следующий куплет прозвучал обвинением:

И звонит Сент-Мартин:

Отдавай мне фартинг!

И Олд-Бейли, ох, сердит.

Возвращай должок! — гудит.

Теперь уже каждый ясно понимал, что Амплфорт оплакивает церкви и другие памятники, которые были разграблены, осквернены и снесены за время правления Старшего Брата. Весь смысл песни раскрывался в новом заключительном куплете:

Выстройте заново церкви

Выстройте заново души

Чтобы снова мог подняться

Храм нашей революции!

Огромный успех имела и сатирическая песня, где он критиковал образ жизни членов внутренней партии, оторвавшихся от народа и от революции. Они считают, пелось в песне, что все принадлежит им: заводы, самолеты, вся земля и даже ангсоц. Но "все принадлежит нам" — и публика подхватила этот рефрен вслед за певцом.

Балладу Амплфорта про молодую влюбленную пару особенно любила молодежь. Во времена правления Старшего Брата возлюбленные могли встречаться только за городом. Над ними, на дереве, поет птичка: "Любите, любите друг друга", и в последнем куплете Дэвид высвистывал эти слова. А в конце, под гром аплодисментов, девушка, следуя совету птички, срывает с себя пояс Молодежного антиполового союза и даже спортивную форму.

Уже после трех концертов публика знала все эти песни наизусть, но все равно встречала ключевые строки с восторженным удивлением. Каждый раз песня как будто рождалась заново.

Я должна также рассказать, что целиком заслугой Амплфорта было создание Ассоциации интеллигентов за реформу. Она была основана на втором его концерте буквально под звуки песни. Ударяя по струнам гитары, он направлялся к известным членам партии или студентам-активистам и пел, указывая на них: "Ты… и ты… и ты". Отобранных людей он отводил на возвышение в центре зала. Когда там собралось человек десять — в их числе, конечно, Смит, Сайм, Уайтерс и я, — он повернулся к нам и спел:

Человека — даже сильного — можно убить

Двоих правители уже боятся

Троих они избегают

Только коллектив защитит нас

Поэтому —

Объединяйтесь в ассоциацию

Объединяйтесь в ассоциацию

Объединяйтесь в ассоциацию!

Так на глазах у публики сама собой родилась Ассоциация интеллигентов за реформу (сокращенно — АИР).[63]

44. Десять пунктов. Программа Ассоциации интеллигентов за реформу[64][65]

(р) убийц

(ц) Старший Брат и его клика своей кровавой диктатурой

(у)

(р) всю критически

(ц) погубили страну. Мы, молодые и старые члены партии,

истинно

(у) почти безусловно

(р) любой ценой

(ц) приверженные доктрине ангсоца, решили образовать

Ассоци-

(у) в допущенных законом рамках

(р) безусловные

(ц) ацию интеллигентов за реформу. Наши требования:

(у) пожелания:

(р) навсегда

(ц) 1. Должна быть прекращена обязательная телевизионная физзарядка,

(у) сокращена

(р)

(ц) 2. Должен быть положен конец кампаниям ненависти.

(у) Вместо кампаний ненависти должны проводиться кампании любви.

(р) Каждому человеку

(ц) 3. Членам партии должна быть обеспечена свобода выра-

(у) большая

(р)

(ц) жения своего мнения.

(у)

(р) Освободить

(ц) 4. Оживить печать!

(у) Несколько оживить

(р) неискаженную

(ц) 5. Предоставлять населению фактическую информацию

(у) больше информации

(р) о катастрофическом

(ц) об экономическом положении страны

(у) об успехах и трудностях

(р) арестована

(ц) 6. Полиция мыслей должна быть распущена.

(у) Деятельность полиции мыслей должна быть

ограничена борьбой с действительными врагами страны

(р) распущена

(ц) 7. Армия должна быть сокращена.

(у) сокращена, насколько это возможно, до разумного минимума,

необходимого для обороны страны.

(р) быть свободны от пропаганды.

(ц) 8. Телепрограммы должны развлекать и

воспитывать

(у) быть морально возвышенными и

увлекательными.

(р) Хартия вольностей 1245 года

(ц) 9. Должна быть восстановлена конституция 1965 года.

(у) Должны соблюдаться принципы конституции 1965 года, за

исключением тех случаев, когда они противоречат

существующим законам.

(р) Должны быть ликвидированы все министерства,

кроме министерства питания.

(ц) 10. Должно быть создано министерство питания.

(у) В рамках министерства изобилия должно быть создано

подразделение, ответственное за максимально возможное

удовлетворение населения в пище.

(р) Если правительство не примет

(ц) Мы требуем, чтобы правительство приняло

(у) Мы надеемся, что правительство примет

(р) и не выполнит ее, оно должно подать в отставку и передать

власть представителями АИР, которые лучше его смогут

(ц) эту программу и выполнило ее, ибо таким путем оно сможет

(у) и выполнит ее, ибо таким путем оно сможет

(р) преодолеть возникшие трудности,

(ц) преодолеть возникшие трудности,

(у) преодолеть возникшие трудности.

45. Смит — из личных воспоминаний

Это случилось в середине августа. В саду на вилле одного из сочувствовавших нам членов внутренней партии мы встретились с Джулией, чтобы поговорить о срочных делах «ЛПТ», клуба и, естественно, о "Десяти пунктах": Джулия поддерживала умеренные поправки, а я был автором самых радикальных формулировок. К этому времени в наши отношения вкралось некоторое недоверие друг к другу. Мы уже почти стали политическими противниками, и я целых три месяца ни разу с ней не спал.

Разговор был долгим и напряженным. Наступил вечер, с Темзы потянуло холодным ветром. Джулия сидела в шезлонге, завернувшись в одеяло.

— Джулия, — сказал я, — давай попрощаемся.

— А что, ты уезжаешь? — удивилась она.

— Нет, не уезжаю. Но все равно нам надо бы попрощаться. Навсегда. Я чувствую сейчас то же самое, что чувствовал в тот вечер после премьеры «Гамлета», в фойе театра, когда подумал, что мы больше никогда не увидимся. И страшнее всего тогда было то, что мы даже не попрощались. Теперь эта возможность у нас есть. Прощай, Джулия.

— Ты меня пугаешь, — сказала она в недоумении. — Что с тобой?

— Ничего, — ответил я. — Все так зыбко. Ненавижу политику.

— Поздновато, — резко сказала Джулия. — И почему ты ее ненавидишь? Политика свела нас с тобой.

— Она разлучила нас. Я не боюсь смерти, я боюсь, что ты прикажешь меня арестовать. Вот почему я хочу попрощаться.

Она заплакала.

— Идиот, — сказала она, гладя меня по голове. — Нас не разлучила даже полиция мыслей — как же это могут сделать какие-то глупые разногласия?

— Джулия, — ответил я, — погляди на звезды. Они все о нас знают. Они видели мятежников Уота Тайлера, видели чартистов, видели лондонскую Всемирную выставку. Увидят они и то, что станет с нами. Я завидую им — так холодно и бесстрастно смотрят они вниз, на нас. Скоро мы будем забыты, Джулия, — никто нас не вспомнит. Может быть, мы зря прожили свою жизнь.

— Перестань философствовать, — шепнула она. — Уже поздно, пойдем домой.

Мы пошли домой и любили друг друга. С тех пор я много раз с ней виделся, но это было наше прощанье.[66]

46. О'Брайен — о деле заложников

К середине августа у пролов уже вошло в привычку посещать центральную часть Лондона. В здешних магазинах они пытались добыть пищу, которой не хватало в трущобах. Особенно много их бывало в выходные дни — тогда они заполняли весь город. Они напивались пьяными — или потому, что удалось что-то купить, или потому, что не удалось, или от радости, или от горя, но в любом случае напивались до потери сознания. Пьяные, валявшиеся на улицах, создавали множество проблем. Полиция мыслей не была приучена к обычной работе по поддержанию порядка и законности.

Одной августовской ночью два пьяных прола индийского или пакистанского происхождения помочились на монумент в честь павших в войне 1968–1969 годов.[67] Сотрудники полиции мыслей арестовали обоих. У них не было документов — впрочем, поскольку речь шла о пролах, это нас не особенно беспокоило, — и держались они с нашими людьми довольно нагло. Их передали в ближайший полицейский участок, где с ними, по-видимому, обошлись несколько суровее, чем следовало. На следующий день один из них умер.

До сих пор ничего особенного не случилось — это был не первый такой случай в истории Океании![68] Однако назавтра в Лондон явились родственники обоих гуляк, которые пытались навести справки о них в полиции мыслей. Очевидно, они слишком много себе позволили, потому что в конце концов пришлось арестовать и их.

Днем позже забастовали несколько тысяч рабочих авиазавода в так называемом "грязном поясе", окружающем Лондон. Мы не придали этому большого значения и послали для восстановления порядка отряд полиции мыслей. Но пролы напали на наших людей с палками, обезоружили их (какой героизм: около тысячи человек против двух десятков полицейских!) и заперли в сарай. Одного из них послали в Лондон и велели передать нам, что, если арестованные не будут выпущены через 24 часа, сарай будет подожжен. Кроме того, они потребовали от полиции мыслей публичного извинения за арест родственников.

Честно говоря, мы испугались. Мы заметили, что имеем дело не просто с неорганизованной толпой — за ней стояла весьма хорошо организованная группа. К тому времени поступили донесения, согласно которым ее возглавлял пакистанец, рабочий канализации по имени Мухаммед Стэнли.

Мухаммед потерял родителей в 60-х годах во время одной из антирелигиозных кампаний. Работая в Британском музее, он украл там Коран на английском языке, когда из музея вывозили макулатуру.[69] С тех пор он стал последователем мусульманства и распространял свою фанатическую веру среди других. Будучи сиротой,[70] он вел жалкую жизнь прола и обзавелся многочисленной семьей. За двенадцать лет он произвел на свет восемь человек отродья, и все они, естественно, стали мусульманами.[71] Все это время он пропагандировал свою веру, что нас не особенно беспокоило, поскольку мы никогда не принимали пролов всерьез. И вот в один прекрасный день мы, совершенно неподготовленные, оказались лицом к лицу с фанатичной, полной ненависти толпой из обитателей лондонских трущоб. Как сказал кто-то, если идея овладевает массами, она становится материальной силой (хотел бы я знать, чей это афоризм — он очень остроумен[72]).

47. Официальное сообщение о деле заложников

Агентство новостей Океании АНО уполномочено компетентными органами сделать следующее заявление. В пригороде Лондона террористические элементы похитили группу офицеров полиции мыслей, находившихся при исполнении служебных обязанностей. Они выдвинули требования, которые не могут быть удовлетворены, и угрожают изменническим образом, в нарушение закона и справедливости, убить захваченных сотрудников службы безопасности.

Руководство партии заявляет, что взятие заложников представляет собой тягчайшее преступление против законов государства и прав человека.[73] Поэтому мы не намерены уступать давлению, которое пытаются оказать на нас террористические банды пролов, преимущественно потомков цветных рабочих-иммигрантов.

Всех, кто заикается о «переговорах» и "гуманных аспектах", следует рассматривать как интеллектуальных сообщников этой банды заговорщиков. Поэтому государственная власть применит к ним те же средства, какие она считает оправданными по отношению к террористическим элементам.

48. Протокол заседания Ассоциации интеллигентов за реформу 18 августа 1985 года

Присутствовали: Смит, Амплфорт, Сайм, Джулия, Уайтерс.

СМИТ предлагает: 1) опубликовать приветствие пролам и вступить с ними в контакт; 2) поддержать их акцию как вполне законную; 3) потребовать немедленной отставки правительства; 4) потребовать освобождения арестованных пролов.

ДЖУЛИЯ говорит, что предложения Смита неприемлемы. АИР должна со всей серьезностью отмежеваться от безответственной акции пролов. Для Смита солидарность — только предлог, он стремится привлечь к движению новых сторонников. Но не всякий предлог для этого годится.

АМПЛФОРТ не понимает, почему в данном случае обязательно нужно занять ту или иную позицию. Тем двум пролам не следовало пачкать монумент, полиции не следовало забирать так много пролов, а теперь мы должны все это расхлебывать.

УАЙТЕРС говорит, что именно поэтому мы должны ясно высказать свою точку зрения — осудить поведение пролов и в то же время выразить протест против произвола полиции мыслей. А что, если АИР выступить в качестве посредника в вопросе о заложниках? Таким способом можно выполнить часть предложений Смита. Что касается осквернения монумента, то это просто безвкусно.

СМИТ заявляет, что его не волнует проблема поддержания в чистоте военных мемориалов. Предложение о посредничестве просто глупо; все глупо, кроме предложения вступить в контакт с пролами.

ДЖУЛИЯ (иронически): Тогда давайте махнем рукой на наши планы реформы и пойдем вместе с пролами справлять нужду на военные мемориалы. Интересно только знать, что скажут родственники погибших. И еще что скажут умеренные в полиции мыслей, которые впредь будут считать, что АИР заодно с террористами.

СМИТ (очень громко): Ну и правильно сделают. Насрать мне на них.[74]

ДЖУЛИЯ: А представьте себе, товарищ Смит, что вся кампания террора могла быть организована самой полицией мыслей?

СМИТ (резко): Не забывайте, товарищ Миллер, что и «ЛПТ», и "Понедельничный клуб" тоже были организованы полицией мыслей. Но это не причина, чтобы всю жизнь лизать ей задницу.

САЙМ: Давайте подходить к делу разумно. Мы должны установить контакт с пролами — хотя бы ради того, чтобы оказать на них сдерживающее влияние. Политика — не просто кабацкая болтовня, она имеет свою логику. Если мы упустим такую возможность, если мы отступим вместо того, чтобы нанести тирании смертельный удар, — тогда нам надо бросить политику и ограничить нашу программу "Гамлетом".

ДЖУЛИЯ рассматривает это замечание как личный выпад против нее и покидает заседание.

СМИТ искренне сожалеет об уходе Джулии, но продолжает настаивать на своем предложении. Он ставит на голосование вопрос об установлении контактов с мусульманами.

АМПЛФОРТ и САЙМ — «за», УАЙТЕРС — только при условии, что АИР предварительно отмежуется от любых террористических акций.

СМИТ объявляет, что предложение принято большинством голосов.

49. Джулия — о своем разрыве

Я порвала со Смитом и со всеми остальными. Я не отказалась от своих прежних убеждений, но отошла от активной политической деятельности. Я сидела, глотая слезы, в полупустом театре: охваченные фанатизмом студенты ходили теперь только на политические митинги и на концерты Амплфорта, да и театральный сезон закончился. Я сидела и думала, что, когда буря утихнет, буду заниматься только театром. Потому что здесь есть определенная цель. Мы будем играть Шекспира, Бена Джонсона и Шоу, потому что они останутся вечными ценностями. Правда, безупречных политических систем не бывает; но система, при которой можно беспрепятственно ставить «Гамлета» и зрителям не бросается в глаза, насколько происходящее на сцене напоминает их собственную ужасную участь, — такая система не столь уж и плоха.[75] Я уже видела те здоровые силы в партии и в полиции мыслей, которые, придя в себя от опьянения тиранией Старшего Брата, могли стать гарантами лучшей системы. Мне кажется — и я признаю это с той же юной революционной страстью, с какой когда-то противостояла тирании, — я стала умеренной! На фанатизм нельзя отвечать фанатизмом, на крайность — крайностью, потому что тогда мы останемся пленниками порочного круга. Сегодня подлинный революционер должен избегать конфликта. Смит и ему подобные просто не хотят это признать.

50. О'Брайен — о том, чем кончилось дело заложников

Я окончательно порвал со Смитом и К, когда узнал, что они собираются вступить в контакт с арабами. Я открыто сказал им: "Ребята, это глупо. Я ничего не имею против того, чтобы вы собирались на свои заседания, высмеивали все, что для нас свято, или пели свои дурацкие песни. Кроме того, я готов забыть о сборе подписей, хотя и считаю его прямым оскорблением. Но объединяться с пролами! Это еще что такое? Не обижайтесь, но ничего подобного я поддерживать не могу. Всю ответственность вам придется взять на себя. Во взаимодействии бензина и спички я участвовать не желаю — даже в роли огнетушителя. Я читал вашу декларацию, которую этот соня-историк, покойный Парсонс, ухитрился скроить из Великой хартии вольностей, Декларации независимости и каких-то ранних большевистских листовок. Пустые фразы! "Человек рожден свободным" — смешно!"[76]

Я был близок к тому, чтобы поставить крест и на полиции мыслей. Невероятная трусость, которую она проявила в деле заложников, разочаровала меня сверх всякой меры. Некоторые сотрудники всерьез ссылались на то, что у заложников есть семьи и дети. Ну и что? А у этих грязных арабов, может быть, нет жен и детей? Мы должны быть столь же беспощадны и к себе, сказал я, потому что стоит один раз сделать себе поблажку — и лавина придет в движение.

Я был прав. Сразу после того, как мы отпустили на свободу тех арабов, которые еще были живы, и высокопоставленный офицер полиции мыслей принес извинения по телекрану — до самой смерти не забуду этого унижения, — пролы выступили вновь — на этот раз по поводу тех, кто был убит. И на этот раз их не устроило наше покаяние. Они требовали отставки властей и наказания виновных.

В честь спасенных сотрудников полиции мыслей мы устроили большой банкет. Присутствовали члены правительства,[77] весь генеральный штаб полиции мыслей, а также посол Евразии. Настроение было приподнятое — может быть, даже слишком. Мы смеялись над пролами, которые в последнее время вбили себе в голову, что желают свободно распространять свой ислам. Под общее веселье глава полиции мыслей, сделав презрительный жест в сторону квартала пролов, заявил: "Мы из вас мясной фарш сделаем".

51. Смит — о встрече с Мухаммедом Стэнли

Это был рослый, крепко сложенный человек с вьющимися черными волосами. Из-под смуглого лба на меня смотрели по-детски смеющиеся глаза. Он принял меня во внутренней комнате своего всегда открытого для посетителей домика, попросив немного подождать — сейчас время его ежедневной молитвы. Повернувшись к востоку, он сделал несколько поклонов, потом обратился ко мне:

— Что привело вас сюда, мой дорогой неверующий друг?

Я сказал, что пришел от имени Ассоциации интеллигентов за реформу и хотел бы установить с ним контакт, чтобы координировать наши действия. Еще я передал ему список кандидатур, которых мы предлагаем ввести в состав рабочего стачечного комитета.

Он посмотрел на меня, слегка похлопал по плечу и сказал:

— Мухаммед не нуждается в советниках. У Мухаммеда самый лучший советник в мире, готовый служить ему день и ночь.

С этими словами он вынул из ящика стола Коран.

— Видите? В этой книге я могу найти совет в любое время, в любой ситуации. Но не думайте, мой дорогой неверующий друг, — казалось, он твердо решил называть меня только так, — что, если вам понадобится наша помощь, мы в ней откажем. Истинно верующий делится с тем, кого он считает достойным, своим последним куском хлеба и своими сокровенными мыслями. Что нового в городе?

Я рассказал ему о сборе подписей, а также о том, что Ассоциация интеллигентов за реформу уже имеет свои организации во всех районах. Это еще одна причина, сказал я, возвращаясь к подлинной цели моего посещения, по которой было бы полезно наладить сотрудничество с забастовщиками. Мы могли бы, например, информировать об их борьбе читателей «ЛПТ», поскольку «Таймс» только обманывает общественность. Мы могли бы, скажем, напечатать репортаж с фотографиями.

— Напечатать? — переспросил Мухаммед удивленно. — Зачем печатать? Народ все равно не умеет читать. Я сам почти не знаю грамоты.[78]

— А почему бы и нет? — возразил я с некоторым раздражением: мне не нравилось, что Мухаммед так низко ценит наше сотрудничество. Потом я понял, что под «народом» он подразумевает прежде всего обитателей кварталов пролов, которые действительно неграмотны. Поэтому я сказал:

— Не думайте только о себе. Жители центра умеют читать, и очень важно, что именно они читают.

— Тогда печатайте, — ответил Мухаммед без особого энтузиазма. — Важно только, чтобы вы печатали правду.

Я заверил его, что нам и в голову не придет напечатать неправду. Потом я упомянул о тех оговорках, которые кое-кто из членов АИР сделал по поводу взятия заложников как метода политической борьбы. Я высказался примерно в том смысле, что в политике нужно пользоваться чистыми методами.

Он в изумлении распростер руки.

— Дорогой неверующий друг, — сказал он, — Аллах изобрел политику отнюдь не для нашего очищения. Для этого есть вера. Кроме того, — добавил он, — ведь полиция мыслей питается тем же рисом, что и мы. Кстати, приглашаем тебя, мой дорогой неверующий друг, отведать нашего риса.

Тем временем в большой комнате поставили длинный стол. За него уселись восемь детей в возрасте от трех до четырнадцати лет. Фатима, жена Мухаммеда, с лицом, закрытым паранджой, принесла ароматный плов без мяса.

— Вас, конечно, удивляют многие наши обычаи? — спросил меня Мухаммед. — То, что мы не едим мяса, — часть нашего образа жизни. Это единственный пункт, в котором партия нас поддерживает. А то, что Фатима носит паранджу, — это мы решили сами. Я тоже иногда был бы не прочь скрыться под паранджой. Не всегда полезно видеть и быть видимым.

Когда на следующий день я докладывал Ассоциации о результатах своего визита к пролам, я мог сказать только одно: "В первый раз в жизни я так вкусно поел".

52. Опровержение и конкурс

Агентство новостей Океании АНО уполномочено компетентными органами сделать следующее заявление. Некоторые зарубежные средства информации пытаются преуменьшить трудности, возникшие в Океании, утверждая, будто система стабильна и положение контролируется правительством.

К сожалению, это не соответствует действительности. Страна охвачена волной забастовок, экономическая ситуация безнадежна, а политическое руководство неспособно справиться со своими обязанностями. Против нас выступает внешняя партия и даже большинство внутренней; подстрекательская литература с нападками на правительство распространяется свободно, без всякой цензуры; в городах неуклонно растет преступность; страна находится на грани полного хаоса и анархии.

Нет сомнений, что это результат многих десятилетий тирании Старшего Брата; но кроме того, это следствие беспомощности и продажности нынешнего государственного аппарата.

Ввиду столь драматической ситуации правительство приглашает население принять участие в конкурсе на разработку программы, которая могла бы спасти нашу страну от разорения. Мы готовы вести с любым лицом переговоры о реализации его предложений. Конкурс проводится анонимно. Победители будут награждены следующими премиями:

1-я премия — четырехнедельная туристическая поездка в Гонконг;

2-я премия — 10000 (десять тысяч) браззавильских долларов;

3-я премия — дача в Шотландии, выстроенная по проекту одного из евразийских архитекторов.

Предложения просим представить в Букингемский дворец в течение ближайших 48 часов.

СЕНТЯБРЬ

53. О'Брайен — о падении политической системы Океании

Существуют безошибочные симптомы неминуемого падения диктатуры. Рассказывают, что накануне Великой французской революции одним из таких надежных предвестников была премьера пьесы Бомарше "Свадьба Фигаро". Накануне Русской революции последняя опора пала, когда был убит наперсник царской семьи Распутин.[79]

В Океании началом конца стал момент, когда «Таймс» впервые напечатала правду. О надвигавшемся распаде свидетельствовало уже то, что на протяжении многих недель газета все ближе и ближе подходила к этой опасной черте. Но до сих пор еще оказывалось возможно — хотя нередко все висело на волоске — спасать правительство от неизбежности, открыть всему миру подлинную ситуацию.

Я не хочу, чтобы меня неправильно поняли. Я не возлагаю ответственность на презренного журналиста, который, выполняя указание свыше, составил это скандальное объявление о конкурсе и тем нарушил давнюю традицию, основополагающий принцип, согласно которому пресса, по определению, есть средство не для распространения «правды», а для проведения сегодняшней политики. Автора этого текста я не виню — он всего лишь выполнял свой долг.

Всю вину я возлагаю на беспомощный, продажный аппарат, который позволил этому случиться. Это он несет ответственность за все, что произошло в Океании в декабре 1984 года. Эту ответственность разделяю и я, поскольку не сумел достаточно убедительно предостеречь товарищей о грозящей опасности.

Океания доживала последние дни. Смит и ему подобные собирали подписи под своей программой "Десять пунктов" — за три дня ее подписали 85 тысяч человек. Мы их не трогали, удовлетворившись тем, что они не примкнули к пролам. В то время мы приписывали это влиянию умеренных и не догадывались, что сотрудничество отвергли мусульмане.

Неприятные сюрпризы поджидали и меня. Например, Джулия Миллер не подписала программу. До этого момента я считал, что могу быть в ней уверен.

Контрреволюция наступала на нас двумя волнами. Первой было движение пролов в "грязном поясе", опасное главным образом своей численностью. В отличие от него, АИР представляла преимущественно идейную опасность.[80]

Людей вроде Смита, опьяненных успехом сбора подписей, насчитывались уже тысячи. Но все их старания пропали зря. Когда три дня спустя они явились в Букингемский дворец, чтобы вручить свои "Десять пунктов" и собранные подписи, в Океании уже не было правительства.[81]

54. Смит — о падении океанийской системы

В тот день у нас было заседание "Понедельничного клуба". Шла дискуссия, которой так долго ждали историки. Тема дискуссии — была ли исторически необходима и в какой степени диктатура Старшего Брата, а также — с какого момента началось перерождение революции 1960 года. В дискуссии принял участие ветеран революции Поллит — член партии ста двух с половиной лет от роду, которого ввезли в зал на кресле-каталке под бурные аплодисменты публики.

Ничего особенно полезного Поллит не сказал. В 30-е годы он был анархо-синдикалистом и занимал позицию левее лейбористов — что, правда, было нетрудно — и даже левее тогдашней коммунистической партии. Он критиковал оба крыла английского рабочего движения. Лейбористскую партию он осуждал за ее капитулянтскую политику во время первой мировой войны, а коммунистов — за то, что они революционеры только на словах, поскольку выступали против организации железнодорожных крушений как эффективного способа классовой борьбы. Поллит был горячим сторонником крушений — правда, лишь теоретически, поскольку никто никогда не видел его с взрывчаткой в руках. Он открыто защищал мнение, что единственный путь разрешения социальных конфликтов — уничтожение железных дорог как главных экономических и военных артерий тогдашней государственной структуры. Революционное значение теории Поллита смог по достоинству оценить один только Старший Брат: старик был на двадцать лет отправлен в лагерь, где получил возможность всесторонне обсудить этот вопрос со своими прежними оппонентами — лейбористами и коммунистами.

Дискуссия получилась не очень плодотворная. Один историк попытался вывести необходимость системы Старшего Брата из того факта, что Англия не имела демократических традиций.[82] "Симптоматично, — сказал он, — что в предреволюционной Англии все еще существовали такие реакционные институты, как палата лордов и монархия. Поэтому неудивительно, что авторитарная диктатура Старшего Брата нашла здесь подходящую почву".

Другие возражали ему и даже утверждали, что в сравнении с установленной в 60-х годах диктатурой более демократичны не только предшествовавший, но и все более ранние режимы, включая систему Генриха VIII. "Естественно, я не имею в виду, — сказал сторонник этой точки зрения, — что нам следует вернуться к правлению Генриха".

Был поднят вопрос, до какого времени революция 1960 года оставалась прогрессивной. Один из участников высказал мнение, что эту революцию следует поддерживать как прогрессивную до 16 часов 12 июля 1963 года — именно в этот момент Старший Брат обнародовал указ об учреждении полиции мыслей. Кто-то заметил, что новая система была прогрессивной еще в августе 1963 года. "Вспомните хотя бы о бесплатном молоке для школьников", — начал он, но его тут же перебили: "Уже в мае 1963 года был запрещен "Гамлет"!" И никто не пожелал слушать историка, доказывавшего, что полиция мыслей, по крайней мере на первых порах, играла положительную роль.

Дискуссия дошла до этого места, когда в зал ворвались студенты из Университета аэронавтики и в большом волнении объявили, что пролы во главе с Мухаммедом Стэнли движутся на Лондон.

Историки сначала возмутились, что какие-то молодые люди — очевидно, узкие специалисты в области аэронавтики — смеют прерывать их волнующую дискуссию. Но в конце концов они поняли, что сама история все-таки важнее, чем дискуссия о ней, — история, которая только что ворвалась в кафе "Под каштаном".

— Ну вот, — шепнул я Амплфорту, сидевшему рядом со мной в президиуме, — завтра твой концерт вряд ли состоится. Но не унывай — скоро в твоем распоряжении будут микрофоны радио и телевидения Океании.

Мы отправились вручить правительству нашу программу и, может быть, даже отобрать у него власть. Сначала мы на всякий случай позвонили в Букингемский дворец. Там никто не брал трубку. Поэтому мы решили идти без предварительной договоренности. На улице за нами устремилась толпа, которая все росла. Когда мы дошли до дворца, площадь перед ним заполнили тысячи людей.

У входа не было обычно дежурившего там отряда полиции мыслей в черных мундирах и касках. Мы открыли главные ворота. Внутренней охраны тоже не было видно. В необычной тишине мы шли по коридорам первого этажа. Лестница была пуста, все двери распахнуты, телефонные провода перерезаны. В кабинетах руководителей партии на втором этаже царил хаос. Мебель была перевернута, в каминах дымились догорающие бумаги.

Мы переглянулись.

— Они сбежали, — прошептал Сайм.

— Они исчезли! — выкрикнул Уайтерс и всхлипнул от волнения. Я тоже плакал. Мы обнимались и целовались. Амплфорт кричал дрожащим голосом:

— Ребята! Океания свободна!

Мы выбежали на балкон второго этажа, чтобы сообщить эту новость лондонцам.

— Революция победила! Власть в руках АИР!

Внизу, на площади, толпа разрослась в бесконечное людское море. Я подумал, услышат ли они хоть что-нибудь— у нас не было даже мегафона.

— Ты должен говорить, — сказал я Сайму хриплым от волнения голосом. — У тебя громче получится.

— Нет, — возразил он, — это твой день.

Мы стояли в замешательстве, словно пытаясь уступить друг другу славу этой великой победы, как вдруг из репродуктора, установленного на крыше дома напротив, раздался голос. Это был мягкий, бархатный голос с легким иностранным акцентом. Услышав его, мы поняли, что захватили власть слишком поздно.

55. Обращение Мухаммеда Стэнли по радио к народу Лондона 2 сентября 1985 года

Дорогой английский народ! Вы меня не видите, но я все вижу в окно. Я вижу, что дует прохладный ветер и что вам холодно, поэтому я буду говорить недолго.

Мы свергли кровавую диктатуру Старшего Брата и его наследников. Правительство неверных сбежало, захватив с собой весь денежный запас страны. Но это неважно! Чтобы успокоить вас, объявляю, что создан и взял власть в свои руки Английский комитет разумно мыслящих рабочих. Преступники будут наказаны, но порядочным людям ничего не грозит. Все мы равны перед Аллахом. Наша программа — не политическая программа, это программа ислама и свободы.

Теперь всем хватит хлеба и мяса и не будет войн. Долой империю! Да здравствует Англия! Демократическая мусульманская религия, которая вобрала в себя лучшие принципы христианства, иудаизма и коммунизма, но отвергла их заблуждения, воссияет в своем древнем величии.

Океания рухнула. Все позволено! Идите куда хотите, думайте о чем хотите. Но, пожалуйста, не делайте глупостей. Завтра в это же время я снова буду говорить с вами.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Да святится имя твое, отче наш иже еси на небесех! Шма Исраэль, Адонай Элохейну, Адонай Эхад! Эй, ухнем! Будьте счастливы! Аллах акбар!

56. Смит — о днях революции[83]

Я не спал уже четверо суток. Весь день и большую часть ночи я провожу на улицах. Я не чувствую усталости. Я не испытываю ни голода, ни жажды. Я не один.

Я иду по середине улицы, проталкиваясь сквозь толпу. Кто-то останавливает меня, обнимает, целует.

— Мы победили! — шепчет он мне в ухо. Я никогда не видел этого человека.

Я хлопаю кого-то по спине.

— Слыхал? Они смылись!

— Да, — отвечает он и протягивает мне бутылку виски. Он мой брат.

Толпа похожа на пьяного слона, бьющего хоботом направо и налево.

— Да здравствует толпа! — кричит кто-то, и целый хор отвечает:

— Да здравствует толпа!

Появляются шахтеры в своих спецовках и с лампами. На плечах у родителей сидят дети, держа в руках воздушные шарики.

На бульваре Победы какой-то молодой человек под громкие аплодисменты срывает табличку с названием и прибивает к углу дома новую: "Бульвар Поражения". На следующий день все улицы, площади и учреждения, прежде носившие имя Победы, называются уже «Разгром», "Фиаско", «Хаос», "Разорение" или как-нибудь еще в этом роде.

На углу раздают вареные сосиски с томатным соусом. Тут же выстраивается очередь. Продавщица с мегафоном в руке успокаивает ее: "Всем хватит. Это подарок Лондону от флота". Хлеба нет, горчицы тоже. Но это не имеет значения: сегодня все и так вкусно.

Огромная толпа стоит перед заводом телекранов. Со двора доносится грохот и звон осколков. Там топорами рубят аппараты. Странно — на лице у них нет гнева, только удовольствие и детская радость. Кто-то бросает телекран в стену.

— Вот вам за ненависть, вот за физзарядку! — кричит он. Экран с жалобным звоном разлетается вдребезги.

На Пиккадилли-Серкус люди смотрят представление кукольного театра. Одна кукла изображает Старшего Брата, другая — Старшую Сестру. Он пытается трахнуть ее в зад, но ничего не получается.

— Не сердись, дорогая, — жалобно кряхтит диктатор, — из-за этих государственных дел я окончательно стал импотентом.

— Ничего, Старший Брат! — кричит ему кто-то из публики. — Вот придет Голдстейн, он ей вдует!

Дикий хохот.

На другой стороне площади пляшут шотландцы в своих национальных костюмах, которые до сих пор были запрещены. Зрители восхищаются их юбками, которые теперь, вероятно, войдут в моду по всей Англии. Грустные звуки волынки плывут в воздухе.

К Вестминстерскому аббатству движется необычная процессия. Это больные, вырвавшиеся на волю из Лондонского сумасшедшего дома. Они волокут с собой врачей и сестер в смирительных рубашках.

— Они были плохие христиане, — говорит бывший больной, — теперь их надо заново окрестить. И он начинает поливать их из ведра.

— Между прочим, позвольте представиться, — обращается он ко мне. — Я Эммануэль Голдстейн.

Школьники бегут за огромным грузовиком, груженным игрушечными пулеметами и самолетами — до сих пор это были их любимые игрушки. Кто-то приподнимает решетку канализации, и милитаристские игрушки падают в колодец, а за ними — значки детской организации разведчиков. Подъезжает другой грузовик, и революционный комитет игрушечной фабрики преподносит детям три тысячи мишек и собачек со склада конфискованных игрушек.

На одном из мостов через Темзу слепой нищий поет под гитару старую песню о Джо Хилле. Около него большой лист бумаги с надписью: "Милостыню не принимаю".

Бывший Гайд-парк превратился в место политических развлечений. Не меньше четырех ораторов говорят одновременно. Они не столько агитируют, сколько препираются друг с другом. Рабочий-мусульманин требует введения многоженства; длинноволосый юноша ратует за всеобщую безработицу и разрешение любых наркотиков. Но громче всех кричит сотрудник полиции мыслей, который весь в слезах занимается самокритикой.

— Я был слепым орудием тирании!

Толпа смеется.

— Иди домой, папаша, — говорит ему студент. — Напейся пьян и скажи спасибо, что тебе больше не нужно убивать людей.

В центре города камнями разбили витрину магазина внутренней партии. В витрине надпись: "Мы не грабители". На всякий случай здесь же стоит пост добровольной охраны.

День кончается. В городе темно — уличное освещение не работает. Перед зданием полиции мыслей сложен огромный костер из документов, выброшенных из окон. Рапорты тайных агентов, анонимные доносы, протоколы допросов согревают людей в этот прохладный осенний вечер. Позже, когда костер догорает, приносят еще дрова и — для растопки — годовые подшивки "Таймс".

А бумажным деньгам найдено более возвышенное применение. На площади Победы (теперь — площадь Конца Света) празднуется открытие первой в Лондоне общественной уборной длиной в шестьдесят метров. Дождавшимся своей очереди выдают вместо туалетной бумаги не имеющие ценности, но мягкие банкноты Океании.

Я не спал уже четверо суток. Я не хочу спать, пока идет эта революция. Как было бы здорово прожить вот так, без сна, за один прием всю жизнь! А потом пусть приходит сон, и не страшно, если с ним придет смерть.

57. Надписи, сделанные во время революции на стенах

Будь реалистом — требуй невозможного!

Студент

Не может быть свободным народ, угнетающий другие народы, — сказал Карл Маркс. Поэтому да здравствуют ирландцы!

Тайный католик

Боже мой! Вы, наверное, и за террористов?

Тайный священник англиканской Церкви

Во всем виноваты жиды!

Антисемит

Таких, как ты, вешать надо!

Гуманист

Мухаммед! Я хочу с тобой спать!

Бывшая активистка Молодежного антиполового союза

Восстановим капитализм!

Бывший социалист

Восстановим социализм!

Бывший капиталист

Джуди любит Томми,

Томми любит Лиззи,

Лиззи любит Джорджи,

Джорджи любит Сьюзи.

Почему любви не хватает на всех?

Сьюзи

Да здравствует заграница! Долой родину!

Космополит

Революция — это очень мило, но как я смогу жить без пенсии?

Бывший член внутренней партии

Не сможешь — не живи! А не хватит денег и на это — соберем.

Никогда не бывший членом внутренней партии

Внимание! Потерялся трехмесячный терьер, шерсть рыжая. Нашедшего очень просят подойти завтра в 2 часа ко входу в Букингемский дворец.

Женщина, не интересующаяся политикой

Ищу девушку с широким задом, большими грудями и революционным мировоззрением. Зачем? Догадайтесь! Прошу откликнуться срочно: боюсь, времени у нас осталось немного.

Пессимист

По моему мнению, сознание определяет бытие.

Философ

Как ты ошибаешься!

Другой философ

Советская власть есть форма правления, которая может и должна прийти на смену старой государственной машине.

Владимир Ленин

Хелло, Владимир, оставь адресок — приглашу тебя на бутылку пива «Победа», поговорим.

Студент

Я одинок. Кто спасет меня?

Бывший солдат

Женщина, которую спасешь ты.

Актриса

Кто там ищет широкий зад, большие груди и революционное мировоззрение? Кроме грудей, все имеется. Жду здесь, напротив бакалейной лавки.

Экономист

Любите ближнего своего, как самого себя. Кто хочет побеседовать на эту тему?

Иисус Христос

Эй, Владимир! Если не откликнешься, я пошел с этим Иисусом!

Студент

Во всем виноваты жиды.

Антисемит

Тебя еще не линчевали, дерьмо? Погоди, найду — разотру в порошок.

Гуманист

Щенок нашелся. Спасибо.

Женщина, не интересующаяся политикой

СТАРШИЙ БРАТ ЖИВ!

Верный член партии

Что-то непохоже.

Неверный член партии

Ребята, бегите. Евразийцы идут. Не миновать крови!

Революционер

Да здравствует свобода! Да здравствует свобода! ДА ЗДРАВСТВУЕТ СВО…

58. Декларация Временного правительства Океании

Граждане Океании! После трагических дней, которые будут черными буквами вписаны в нашу историю, мы, простые патриоты Океании, решили создать Временное правительство, чтобы предотвратить грозящий стране хаос. С целью восстановления порядка мы призвали на помощь наших евразийских союзников. Они пошли навстречу нашей просьбе. Ответственные государственные деятели Евразии сообщили нам, что в соответствии с обязательствами, взятыми ими на себя по мирному договору, они гарантируют нашу независимость на случай возможного нападения третьей стороны.

Мы не имеем ничего общего с преступным правлением Старшего Брата и его клики. Мы хотим создать общество, построенное на справедливых принципах ангсоца и конституции 1965 года. В интересах порядка и нормальной работы мы предлагаем следующую программу:

1. Свобода мусульманской религии.

2. Восьмичасовой рабочий день.

3. Хлеб и мясо.

4. Открытие нового еженедельника, посвященного литературе и искусству.

5. Роспуск полиции мыслей и замена ее полицейскими силами.

6. Слияние внутренней и внешней партии.

7. Отмена принудительной телевизионной физзарядки.

8. Интересная пресса.

9. Передача по телекрану только развлекательных программ.

10. Поддержка театральных традиций Старой Англии.

Эта программа должна привлечь на свою сторону общественное мнение, тем более что в наших рядах находятся такие выдающиеся представители подлинного Движения за реформу весны 1985 года, как более чем столетний борец товарищ Поллит, видный специалист по театру товарищ Джулия Миллер и талантливейший экономист товарищ Уайтерс. Все трое пострадали при режиме Старшего Брата, поэтому они никак не могут стремиться вновь оказаться в условиях такого же угнетения. Наоборот, они хотят восстановить в стране порядок и законность в тесном сотрудничестве с честными, умеренными элементами в партии и в бывшей полиции мыслей. При этом условии подразделения армии Евразии, имеющие чисто символическую численность, смогут покинуть территорию нашего отечества.

Глава правительства[84]

59. Смит — о поражении революции

Они пришли в воскресенье утром. Лондон еще спал. Странное жужжание доносилось как будто издалека, хотя оккупанты уже летали над домами и несколько минут спустя начали стучаться в окна. Операция прошла в абсолютной тишине. О сопротивлении почти никто и не думал.

Вооружены они были страшным оружием. Правда, и оно, как и "взлетные ампулы", было прежде всего оружием пропагандистским, но в эти первые дни они добились благодаря ему потрясающих успехов. Это был автоматический пистолет с фотоэлементом — он стрелял, если у человека, в которого целились, рот был недостаточно широко открыт, другими словами, если этот человек не улыбался. Но стоило ему успеть улыбнуться, услышав команду солдата "Стой! Смейся!", — и пистолет не стрелял. Более того, он не мог выстрелить.

Граждане Лондона быстро приспособились к новой обстановке. В первые дни оккупации весь город ухмылялся, как будто ошалев от счастья. Вчерашние революционеры стояли по обе стороны площади Победы и, улыбаясь, приветствовали марширующие мимо подразделения евразийской армии. Кое-кто даже махал рукой, хотя это было уже лишнее: евразийская кинохроника снимала только лица, чтобы увековечить небывалый энтузиазм, с которым народ маленькой Океании встречал своего великого союзника.

По некоторым улыбающимся лицам текли слезы; другие отворачивались, чтобы хоть на секунду проявить на лице свои чувства. Даже много месяцев спустя многие не могли сдержать судорожных улыбок, хотя евразийское чудо-оружие, названное в лондонском просторечии "пистолетом-хохотунчиком", уже давно не применялось.

Я сказал, что сопротивления почти не было. Но нашлись две организации, которые вступили в бой с оккупантами. Одной из них был Революционный студенческий комитет Университета аэронавтики. Студенты забаррикадировались в кафе "Под каштаном" и пытались отстреливаться из охотничьих ружей, которые внутренняя партия награбила в дни революции. Их вытеснили из кафе, и из всей группы, насчитывавшей около ста двадцати человек, в живых остались лишь немногие.

Успешнее дрались рабочие отряды с городских окраин. Они организовали "Океанийскую революционную партию" и нападали на евразийские патрули под зеленым знаменем пророка. Улыбаясь, они отнимали у оккупантов пистолеты и пристреливали солдат, а нередко и просто душили. В конце концов и они, разумеется, уступили во много раз превосходившему их численностью противнику, но успели нанести ему человеческие потери.

Был еще боец-одиночка — Дэвид Амплфорт. За день до вторжения командование отрядов Мухаммеда на целый час предоставило нашему поэту и певцу микрофоны радио и телевидения Океании. Возможность выступить привела Дэвида в такое волнение, что он явился в студию накануне вечером и даже спал там. В семь часов утра он, оставшись в пустом здании студии и действуя наугад, включил микрофон э 1, который использовался для передач, транслировавшихся на всю империю.

— Говорит океанийское радио «Свобода», — объявил Дэвид дрожащим голосом. — Вы слушаете революционный концерт Дэвида Амплфорта.

Большая часть города была уже занята евразийцами, но его голос и изображение проникали всюду. В тишине охваченного ужасом Лондона зазвучала песня:

Океания, страна моя

Я твой душой и телом

В огне, в воде и в смерти

Я всегда твой!

А от последнего куплета мороз бежал по коже:

Океания, страна моя

Когда ты освободишься

Когда ты увидишь свет свободы

Не забудь своих поэтов.

Он пел около десяти минут. Потом — это все видели на экранах — разлетелось окно и в комнату прыгнули четыре евразийских солдата. Один из них сбил Амплфорта с ног, другой растоптал его гитару. Потерявшего сознание певца потащили куда-то, волоча по полу. Через несколько секунд послышалась пулеметная очередь, и передача оборвалась. Некоторое время спустя появился диктор и начал читать заявления Временного правительства.

Все это я наблюдал из нелегальной квартиры, где мы с Саймом пытались продолжить выпуск «ЛПТ». Или мы просто пытались спасти надежду? Измена Джулии и Уайтерса потрясла меня, пожалуй, больше, чем Сайма.

— Они предали не нас, — говорил он. — Они стали предателями, когда изменили Старшему Брату. Теперь они просто искупают свою вину.

Мы слушали новости, официальные коммюнике, кое-что узнавали от приходивших тайком участников движения. Основываясь на этих обрывках информации, мы пытались сплотить наших сторонников. Подпольное «ЛПТ» печаталось тиражом в триста экземпляров. Текст писали мы оба, а распространяли газету четверо наших товарищей. Читали нас преимущественно студенты, но небольшое количество экземпляров попадало и к мусульманам.

Мы стремились поднять настроение наших читателей различными новостями. Например, мы сообщали, что радикальное крыло АИР организовало Революционный комитет интеллигенции, который немедленно установит контакты с революционной армией Мухаммеда Стэнли. Мы действительно намеревались найти убежище на окраинах города, где можно было скрываться без особого риска.

Тем временем радио каждый час объявляло, сколько оружия сдано жителями различных районов. Нам рассказывали, что люди выстраиваются в очередь у евразийских командных пунктов, чтобы получить в обмен на оружие пропуск и несколько банок консервов. В тот момент я ненавидел толпу, которая всего несколько дней назад линчевала на улице беззащитных полицейских, — это было отвратительное зрелище. Я сказал об этом Сайму.

— Оставь народ в покое, — ответил он. — Что ему, по-твоему, делать? Его вожди, самозваные освободители человечества, бросили его в беде и не защитили от этого нового террора. Естественно, народ заботится о собственной шкуре. Он думает не об осторожном прогрессе и не о сложившейся ситуации, а просто о том, как бы насытиться и выжить.

Нас навещали все реже и реже. Однажды утром я остался один: Сайм пошел отнести свежий номер «ЛПТ» в последний из действовавших еще в Университете аэронавтики студенческих кружков. Потом он собирался, может быть, в последний раз зайти повидаться со своей подружкой.

Позже мне рассказали, что на площади Победы Сайм наткнулся на евразийский патруль. — Смейся! — крикнул ему солдат.

— Пожалуйста, скотина! — ответил он и презрительно улыбнулся. Пистолет не выстрелил. Тогда офицер-евразиец в ярости бросился на Сайма и ударил его ножом в спину. Сайм упал замертво. Вокруг собралась улыбающаяся толпа. Тело Сайма укрыли последним номером "ЛПТ".

Я ждал его два дня, потом потерял терпение. Один, без всякой определенной цели я бродил по городу, не решаясь вернуться. Часто мне навстречу попадались знакомые — они проходили мимо, опустив голову. Мимо сорванных плакатов и свалок мусора я дошел до окраины и вдруг обнаружил, что стою перед домом моей бывшей жены Кэтрин. У меня появилась сумасшедшая мысль — что, если зайти к ней? Почему-то я был уверен, что она согласится ненадолго меня приютить.

А если донесет? "Бог мой, — подумал я, — от такой свободы все равно немного толку. Может быть, меня уже ищут. Тогда уж лучше пусть арестуют здесь, чем где-нибудь на улице".

Я вошел в дом. Там, с Кэтрин, я провел свою последнюю ночь на свободе. Она впустила меня молча. О политике мы не говорили. Она уступила мне без всяких условий, так естественно, как будто никогда не испытывала ко мне ненависти. Когда мы расставались, она повязала мне на шею шарф.

— Уже прохладно, — сказала она и добавила: — А я всегда думала, что ты импотент.

Когда я был уже в тюрьме, кто-то из новоприбывших рассказал мне, что в октябре Кэтрин приковала себя цепью к железной решетке Букингемского дворца, облила себя бензином и зажгла. Подоспевшая евразийская пожарная машина уже не могла ни спасти ее, ни заглушить ее пронзительных криков, звучавших как послание из страшной эпохи террора: "Да здравствует Старший Брат! Долой оккупантов!"

До вечера я бродил по центру Лондона. У меня не было ни денег, ни дома, все мои друзья исчезли. Я уже подумывал о том, чтобы сдаться, когда заметил, что за мной едет автомобиль «Супер-Победа». Из окна выглянула какая-то блондинка. Она повернулась к евразийцу, парившему над машиной, указала на меня и сказала что-то вроде "Это он".

Тут я узнал Джулию — мою величайшую и единственную в жизни любовь, моего товарища по пыткам, моего соратника по Движению за реформу. Дав надеть на себя наручники и впихнуть в машину, я сказал ей:

— Да, твое место с ними. Но бежать они тебе не дадут.[85]

60. О'Брайен — об укреплении новой системы

Я сейчас выдам государственную тайну. Так называемое Временное правительство Океании было создано не на океанийской территории, а на евразийском крейсере «Стелла». Здесь правительство, состоявшее из тех членов внутренней партии и полиции мыслей, что оказались под рукой, приняло знаменитую сентябрьскую присягу. Оно торжественно поклялось, что при восстановлении порядка не будет пролита ни одна капля крови, ни единая слеза сверх необходимого. Оккупационные силы Евразии не возражали.

Перед вновь созданной полицией безопасности стояла нелегкая задача, требовавшая от нее одновременно осторожности и эффективных действий. В первые дни потенциальных противников нового режима свезли на стадион «Победа», который вмещал 150 тысяч человек. Здесь их разделили на три категории:

1) те, кого следует подвергнуть заключению;

2) те, кого можно подвергнуть заключению, а можно и не подвергать;

3) те, кого следовало бы, но нельзя подвергнуть заключению.

К первой группе относились вожди рабочих-мусульман, авторы «ЛПТ», активисты "Понедельничного клуба" и весь студенческий комитет из Университета аэронавтики. Естественно, от наказания были освобождены те, кто принимал участие в деятельности перечисленных организаций по приказу полиции мыслей. Ко второй группе принадлежали простые верующие рабочие, подписчики «ЛПТ» и случайные посетители кафе "Под каштаном". К третьей категории отнесли тех артистов, ученых и инженеров, которые безусловно заслужили наказание, но были нам нужны для установления нового порядка.

Вот пример тех тонких различий, какие предусматривала новая система наказаний. На стадион были доставлены все те, кто в мае участвовал в премьере «Гамлета». Но Гамлет и Клавдий получили по три месяца, Гертруду и Полония приговорили к домашнему аресту, Розенкранца и Гильденстерна избили, а Офелию в тот же день выпустили.

Было очень трудно соблюдать умеренность в пытках. К этому нелегко привыкнуть. Во всяком случае, из-за постоянных перебоев с электроэнергией нам пришлось отказаться от пыток электрическим током, а применение резиновых дубинок евразийские эксперты допускали лишь в редчайших случаях.

— Допрос — не ремесло, а искусство, — говорил их главный специалист и был совершенно прав.

В создавшейся ситуации пришлось отказаться и от массовых казней.[86] Ну, Мухаммед Стэнли, конечно, не мог избежать петли, хотя, познакомившись с ним на допросах, я нашел его довольно симпатичным. Заплатили своей жизнью и все те, кто участвовал в линчевании полицейских или членов внутренней партии. Не могли рассчитывать на милосердие и те, кто уничтожал государственные телекраны. Доказательств было достаточно: в те сентябрьские дни наши люди все фотографировали и снимали на кинопленку. На месте линчеваний иногда оказывалось так много наших фото— и кинооператоров, что, будь они вооружены, можно было бы предотвратить эти отвратительные, жестокие акты народного правосудия.

Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы карать смертной казнью за такое незначительное преступление, как распространение «ЛПТ». На стадионе «Победа» мы обнаружили: для того, чтобы запугать сто человек, вовсе не обязательно убить или избить столько же, как мы наивно предполагали в прошлые героические времена. Больше того, многих людей можно удержать от преступления одной угрозой наказания. Самым любопытным примером эффективности такой меры был один профессор, которого по ошибке доставили на стадион прямо из университета. Когда ему объявили, что он может спокойно идти домой и что мы обеспечим его безопасность, он совершенно обезумел от страха.

61. Джулия — о своей роли в новой системе

Даже сегодня мне хочется плакать, когда я думаю, что все должно было кончиться именно так. Но история не знает жалости. В такой ситуации я не могла действовать иначе! Сторонница ангсоца, представительница лучшей, более гуманной эпохи, я лишь исполняла свой долг, помогая арестовать Смита. Моя совесть чиста! И до, и после его ареста я целыми ночами боролась с собой, размышляя, правильно ли я сделала. Но в конце концов победило здравомыслие. Я пришла к заключению: если Смит выступал за некую абстрактную революцию, то я, в противоположность ему, представляю революцию, повседневную, движимую воинствующим гуманизмом. В тот момент революция должна была означать мир и порядок, и в этом смысле история меня полностью оправдала.

Я несколько раз лично ходатайствовала за Смита перед следственными органами — не только потому, что он был моим другом, но и потому, что я верю в сострадание как сущность нашей облагороженной системы. В конце концов мне удалось добиться главного: правительство заменило смертный приговор Смиту тюремным заключением.[87]

62. О'Брайен — об укреплении новой системы

Изменилось многое. Благодаря гонконгским кредитам и помощи из Евразии к октябрю уже можно было купить хлеба без очереди. Во вновь открывшихся кинотеатрах показывали главным образом евразийские приключенческие фильмы; по телекрану весь день шли веселые развлекательные программы: бег с яйцом, прыжки в мешках, соревнования по плевкам. Появился первый центральный порножурнал. Разведение свиней и огородничество, разрешенные в определенных пределах, значительно улучшили продовольственное снабжение столицы. К октябрю правительство приняло решение возобновить празднование Рождества. Этим оно хотело противодействовать растущему влиянию мусульманства.

Был открыт новый еженедельник, посвященный литературе и искусству. Поскольку новой центральной газетой партии стала "Манчестер Гардиан", это литературное приложение получило название "Маленький Гардиан". Новый еженедельник позволял себе осторожную критику по таким разнообразным вопросам, как загрязнение среды, половые извращения и опечатки в других газетах. Вопросы, конечно, не столь уж важные, но читатели охотно раскупали еженедельник, который впервые в истории Океании продавался и на улицах.

Уайтерс разрабатывал хитроумные планы сокращения безработицы; товарищ Миллер готовила в театре «Победа», актеров которого к тому времени выпустили на свободу, целый цикл шекспировских спектаклей. Конечно, нам приходилось вести нелегкую борьбу с ушедшими в подполье сторонниками Старшего Брата. Бывшие алюминисты сочли, что сентябрьский мятеж отныне во всем их оправдывает. Приходилось присматривать и за ними, и за мусульманами, и за бывшей оппозицией во внешней партии.

Короче говоря, органам безопасности еще хватало работы. До конца 1985 года военно-полевые суды вынесли 20 тысяч смертных приговоров; около 600 тысяч человек отбывали наказание в тюрьмах:[88] с лагерями было покончено. Полагаю, что эти цифры более или менее приближаются к тому, что имел в виду глава правительства, когда говорил на крейсере «Стелла» о минимально необходимом и в то же время достаточном количестве крови и слез, которые предстояло пролить.

63. Смит — о своем помиловании и смерти Мухаммеда

24 декабря 1985 года военно-полевой суд объявил мне приговор {Наконец мне поставили дверь. Психолог сказал, что я все равно никогда не бываю в камере один. "Никаких самоубийств, мой милый, — сказал он с хитрой улыбкой. — Мы очень ценим человеческую жизнь. По крайней мере, до суда".

Сегодня у меня был адвокат. Он говорит, что таможенник понемногу поправляется. На суде он будет выступать свидетелем. "Мы можем рассчитывать, — сказал адвокат, — на пять лет лишения свободы". Прощаясь, он сунул мне клочок бумаги. "Я целиком поддерживаю — не ваш поступок, а его мотивы, — было написано там. — Чем я могу вам помочь?" После этого он задержался еще на полчаса. Мы разговаривали о моем детстве. — Примеч. историка.}. Я съел обед и сделал последние поправки в своем политическом завещании, которое посвятил памяти Сайма. Вечером меня перевели в корпус смертников. Ночь, которая должна была стать для меня последней, я провел там с рабочим лидером Мухаммедом Стэнли, приговоренным к смерти в тот же день.

Сначала Мухаммед был очень возбужден. Он только что попрощался с женой и детьми и съел свой последний плов без мяса. Позже он немного успокоился и улыбнулся мне.

— Как мы проведем оставшееся время, мой дорогой неверующий брат?

Он достал из-под койки небольшую шахматную доску, расставил фигуры и сказал:

— До сих пор Мухаммед побеждал только себя самого, теперь он может победить и тебя.

Мы играли почти всю ночь. Меня поразила детская радость, с которой он одну за другой снимал с доски мои фигуры. Когда я впервые объявил ему шах, он неожиданно помрачнел.

— Это дурной знак, — сказал он. — Нехорошо быть побежденным перед смертью.

— А для меня это хорошо? — в изумлении спросил я. — Ведь я тоже умру завтра утром.

— Нет, ты не умрешь, мой дорогой неверующий брат, — сказал Мухаммед. — Ты очень достойный человек, но тебя они не казнят. И если тебя когда-нибудь выпустят — а они это сделают, если захочет Аллах, — скажи свободным людям там, на воле, что они не свободны. И еще скажи им, что я свободен. Или был свободен, пока был жив. Но я был свободен.

Мухаммеда увели в пять часов утра. Он не сопротивлялся, но не дал тюремщикам взять его под руки и пошел сам… За мной пришли через полчаса. Мне стало нехорошо. Я пытался защищаться, но меня схватили за руки и потащили в камеру для допросов. За столом сидел О'Брайен. Он взял лист бумаги и прочел: "Движимый гуманными чувствами, глава правительства заменил вынесенный вам смертный приговор тридцатью годами тюремного заключения".[89] Потом он поднял на меня глаза и сказал чуть мягче:

— Можешь поблагодарить за свою жизнь Марию Коуэн. Она обратилась прямо к главе правительства.

Шатаясь я побрел обратно в камеру и там погрузился в глубокий сон. Ближе к вечеру я вдруг проснулся и сообразил, что во сне занимался подсчетами. Сколько это — тридцать лет? Тогда я не подозревал, что меня освободят по амнистии 1990 года. Тридцать лет. Тридцать раз по 365 дней. Значит, 10 950 дней.

По тюремному радио я услышал рождественскую мелодию. Очевидно, администрация хотела смягчить для меня ужас этого помилования. В сутках 24 часа. Это значит, 24 умножить на 10950. "Для наших заключенных, исповедующих христианскую веру, мы передаем рождественскую службу. Сегодня родился Иисус Христос". В часе 60 минут.

Постскриптум историка

Мы приносим извинения нашим коллегам и читателям в Гонконге за несовершенство этого труда. Недостатки рукописи и стилистические погрешности в сносках не могут быть оправданы ни спешкой, ни особыми условиями работы — как на свободе, так и в тюрьме, — но могут быть ими объяснены.

Примечания

1

Выстраданная истина. Изд-во "Свободная Океания". Браззавиль, 2010. На англ. яз.

2

Ничто не остается тайной: Разоблачения сотрудника тайной полиции. Изд-во "Пингвин Букс". Гонконг, 2010. На англ. яз.

3

Жизнь, отданная английскому социализму: Воспоминания. Центральное государственное изд-во. Лондон, 2010. На англ. яз.

4

Насколько нам известно, это первый случай голосования в Океании с 1960 года. Между прочим, из этого сообщения следует, что у Старшего Брата оказалось на одну левую руку больше, чем следует. Может быть, у него действительно было две левых руки? — Примеч. историка.

5

С этого началась кампания, получившая в историографии название "дипломатии опровержений", — в конце концов она привела к заключению мира между Океанией и Евразией, в связи с чем обострилась напряженность в их отношениях с третьей мировой державой — Остазией. По этому поводу в тот период получил распространение анекдот: два гражданина Океании, встретившись на улице в феврале 1985 года, вместо обычного вопроса "Что нового?" — спрашивают друг друга: "Что опровергнуто?" — Примеч. историка.

6

Курсив газеты «Таймс». — Примеч. историка. (курсив пропал в txt формате на bookz.ru)

7

Историки-исследователи долгое время были введены в заблуждение тем обстоятельством, что Движение за реформу в Океании получило название "лондонской весны". Многие считали, что эти события имели место в феврале — июне 1985 года. В действительности о «весне» заговорили лишь позже, зимой 1985 года. Мы пользуемся здесь этим понятием не в символическом, а в строго метеорологическом смысле. — Примеч. историка.

8

Истангсоц — "истинный английский социализм", официальная политическая доктрина режима, установленного после поражения революции в сентябре 1985 года. Заменил прежний ангсоц. — Примеч. историка.

9

Согласно некоторым источникам, О'Брайен был незаконным сыном лорда и служанки. Свою фамилию он получил от приемного отца, рабочего-ирландца. При старом режиме его карьеру тормозило незаконное происхождение; во времена Старшего Брата он подвергался дискриминации из-за своей ирландской фамилии: когда он начинал политическую деятельность, ему пришлось приложить много усилий, чтобы снять с себя подозрение в «католицизме», и в конце концов это ему удалось. — Примеч. историка.

10

В рукописи — "птицы нашей партии". — Примеч. историка.

11

В рукописи после этого следует: "Кто же несет вину за этот ужасный разгром — СТРАНА МОЯ". — Примеч. историка.

12

В рукописи — "евразийский шпион". — Примеч. историка.

13

Джулия Миллер ошибается — в действительности Кэтрин считалась особо подозрительной алюминисткой, так как была фанатично предана Старшей Сестре. — Примеч. историка.

14

Сторонники Движения за реформу в Океании часто сравнивали частичную передачу ему власти внутренней партией с оттепелью. Автор также прибегает к этому понятию, но, вероятно, лишь в виде метафоры, поскольку, согласно всем метеорологическим источникам того времени, в марте 1985 г. Темза была еще покрыта толстым слоем льда. — Примеч. историка.

15

Пат Тэйлор была первоначально машинисткой-стенографисткой, позже — секретарем и, наконец, начиная с 1972 г. — женой Старшего Брата. — Примеч. историка

16

Это утверждение не соответствует действительности, поскольку Эммануэль Голдстейн, находившийся в ссылке в Остазии, в 1969 г. бесследно исчез. — Примеч. историка.

17

Эта формула прямо противоположна так называемому Двойному правилу безопасности, действовавшему до тех пор. Оно гласило: 1. Против всякого лица, виновного в преступлении, возбуждается преследование. 2. Все лица, против которых возбуждено преследование, являются виновными в преступлении. — Примеч. историка

18

Это стихотворение Дэвида Амплфорта было опубликовано в «ЛПТ» 15 марта под названием "В защиту природы". — Примеч. историка.

19

Намек на то, что, согласно официальной океанийской биографии Старшего Брата (Лондон, 1977), в молодости он, "будучи лесорубом, впервые установил связи с революционным движением". — Примеч. историка.

20

Вырубка лесов в Океании разрешалась только для военных целей. — Примеч. историка.

21

Игра слов. «Топор» на жаргоне океанийского подполья означает полицейского, сотрудника тайной полиции. "Навострить топор" на кого-либо — значит донести на него в тайную полицию. — Примеч. историка.

22

Прямой намек на Джонса, Аронсона и Резерфорда — трех старых революционеров, казненных после публичных политических процессов. — Примеч. историка.

23

С. Т. — Сесилия Томсон, подполковник полиции мыслей, известная в партийных кругах под кличкой «Сили». Официальная партийная история Океании утверждает, что она "проникла в ряды оппозиции в период подготовки кровавой контрреволюции и, используя специальные методы, оказала партии неоценимые услуги". — Примеч. историка.

24

Это стихотворение Дэвида Амплфорта было опубликовано в «ЛПТ» 14 апреля 1985 г. Хотя сонет как литературная форма и не был запрещен партией, сочинение сонетов рассматривалось как признак упадничества. Поэтому стихотворение Амплфорта стало для читателей свидетельством возрождения английской поэзии. В то время многие полагали, что поэта вдохновила на это стихотворение Джулия Миллер, однако позднейшие исследования свидетельствуют о том, что оно было обращено к молодому пилоту Военно-воздушных сил Океании Джону Майболду. Его имя Амплфорт заменил инициалами, чтобы скрыть испытываемое к нему гомосексуальное влечение. — Примеч. историка.

25

В рукописи здесь стоит «безжалостный», но редакция «ЛПТ» смягчила это место. См. также передовую статью в «Таймс» от 3 апреля 1985 г.: "Партия может быть суровой, но не безжалостной". — Примеч. историка.

26

В то время лондонская молодежь, истосковавшаяся по любви, назначала свидания в незастроенной, заросшей лесом местности на берегу Темзы. Власти, по крайней мере до февраля 1985 г., не препятствовали этим нарушениям установленного порядка — официально это называлось "развлекательными прогулками". — Примеч. историка.

27

Отдел терапевтического удаления ногтей — сокращенно ТУН — шуточное название подразделения полиции мыслей, занимавшегося первичным дознанием (сбор сведений о привлекаемых и т. д.). — Примеч. историка.

28

О'Брайен ошибается: Литколл — не «некто», а кооператив "Литературный коллектив", который был известен в 70-х годах своими публикациями в защиту режима Старшего Брата (к числу их принадлежал, например, семейный роман "Из тьмы к свету. Триумфальный марш Ангсоца"). По мнению некоторых исследователей, произведения, публиковавшиеся Литколлом, изготавливались на том же примитивном компьютере, что и порножурналы для пролов. — Примеч. историка.

29

После подавления революции 1985 года против Литколла было возбуждено дело по обвинению в порнографии и разрушении семьи. Позже члены Литколла были оправданы и стали авторами телесериала "Белая семья", пользовавшегося огромным успехом в 90-е годы. — Примеч. историка

30

В то время из соображений безопасности было запрещено конкретно описывать места работы и жительства литературных персонажей. — Примеч. историка.

31

Некий, очевидно, чрезмерно усердный сотрудник полиции мыслей потребовал арестовать автора за это выражение и предъявить ему обвинение в "пропаганде религиозных предрассудков". Генеральный прокурор, однако, счел, что выражение "Боже мой" использовано здесь не в идеологическом, а в разговорном смысле. Тем не менее 15 лет спустя, когда рассказ был перепечатан в антологии "Классические океанийские рассказы о любви" (Лондон, 1999), авторы, задним числом проявив осторожность, исправили это место. Оно стало звучать так: "Да, да, — вздохнула Лесли…"- Примеч. историка.

32

Есть апокрифический вариант этого рассказа, где супруги Блэк отправляют детей погулять и оба совершают самоубийство. Авторы выразили протест против этого варианта как "клеветы на жизнеутверждающий характер граждан Океании". Однако подобные двойные самоубийства действительно были нередки в Океании. — Примеч. историка.

33

Позже в связи с ростом производительности труда мужчин Океании за годы строгих ограничений руководство Океании разрешило увеличивать ежемесячное число внебрачных сношений до восьми. — Примеч. историка.

34

Это означает, что новый указ не принимал во внимание специфических интересов женщин. Не говорилось в нем и о так называемых дружеских парах, в действительности находящихся в гомосексуальных отношениях. Это затронуло интересы немалого числа людей. Согласно более поздним данным, в 1986 году 18 % океанийских мужчин были гомосексуалистами, а 4,5 из 10 океанийских женщин хотя бы однажды имели лесбийские сношения (см "Сексуальное поведение океанийской разновидности человека. Мужской и женский пол". Т. 15. Гонконг, 1988). Попытка исправить это серьезное упущение была сделана в августе 1985 года в секретном приказе, которым легализовались гомосексуальные отношения, но только в армии, при условии равенства воинского звания и под надзором военных врачей. — Примеч историка.

35

Обращение «гражданин» использовалось только на политических процессах применительно к обвиняемым и означало, что они уже не являются «товарищами». — Примеч. историка.

36

"Мамонты", «гиппопотамы», "скорпионы", «гиены», "носороги" и т. д. — прозвища, которые в кругах реформистов давались членам консервативного крыла партии; в свою очередь реформистов называли «крысами», "попугаями", "навозными мухами", «гнидами» и т. д. — Примеч. историка.

37

В данном случае речь идет не о неграмотности в обычном смысле, а об отсутствии привычки к чтению из-за неумеренного пользования телекранами, через посредство которых государство предоставляло населению всю необходимую информацию значительное число пролов, по-видимому, умело читать, поскольку они были регулярными потребителями порнокомиксов и должны были так или иначе разбирать подписи к ним — Примеч. историка.

38

Здесь Сайм для «заострения» статьи предложил вставить: "Идеи всегда беззащитны перед их реализацией". Однако редакция отвергла эту формулировку. — Примеч. историка.

39

Эта реформа была частично осуществлена уже в мае. Согласно новому закону о здоровье, рабочие могли выбирать один из трех видов телевизионной физзарядки — «жесткий», "щадящий" или «минимальный» комплекс упражнений. Последний состоял только в шевелении пальцами. — Примеч. историка.

40

Сайм ошибался. Секретные фотографии сцен из интимной жизни редакторов «ЛПТ» позже, в 90-х годах, были вмонтированы в секс-фильмы, поскольку актерам все еще было запрещено сниматься обнаженными — Примеч. историка.

41

Это не совсем соответствует действительности. Партия критиковала «Гамлета» еще в 1960 году. Резерфорд, впоследствии казненный, в своей статье "Шекспир и мы" признавал выдающееся значение творчества английского драматурга, но заявлял при этом: «Гамлет» принадлежит к числу слабейших произведений Шекспира. Его крайний индивидуализм, бездумное осуждение любой тирании и абстрактный гуманизм отрицательно сказывается на всей структуре пьесы. Текст ее монотонен, характеры одноплановы и нежизненны. Некоторые части пьесы просто примитивны — например, появление духа отца. Декадентская психология более поздних столетий как будто зарождается здесь в отношениях между Гамлетом и его матерью. Эпизод же с умственным расстройством Офелии просто безвкусен". Прекрасно знакомый с английским театральным и литературным миром своего времени, Резерфорд, правда, добавляет: "Это вовсе не означает, что после своей победы революция намерена изгнать Шекспира с подмостков. Нет, ставить «Гамлета» можно и даже нужно. Мы, может быть, только выбросим из пьесы наиболее неудачные места. Новое поколение должно учиться на достижениях и неудачах буржуазной культуры" (Резерфорд. Революционный реализм. Лондон, 1960).

Через два года после победы революции «Гамлет» по указанию Резерфорда был исключен из репертуара английского театра, и это решение не было отменено даже после казни Резерфорда — Примеч. историка.

42

Это предложение О'Брайена выглядит несколько странно, так как он в это время намеревался — в случае успеха путча — сколотить правительство из умеренных во внутренней партии и руководства мятежников во внешней партии с армией в качестве главной опоры. Но он отказался от этой комбинации, опасаясь, что руководство Евразии не сочтет ораторов из "Понедельничного клуба" и редакторов «ЛПТ» способными сформировать правительство. — Примеч. историка.

43

Мы не располагаем никакими данными о том, что между этими двумя странами имел место обмен хоть одной-единственной маркой. — Примеч. историка.

44

См. "Океания в цифрах" (Лондон, 1988). Впервые опубликовано в «Таймс» 3 июня 1985 года. — Примеч. историка.

45

Здесь статистики, возможно, имели в виду чересчур поспешную национализацию после победы революции. — Примеч. историка.

46

Высокий индекс ошибок, без сомнения, объясняется казнью трех старых революционеров — Джонса, Аронсона и Резерфорда. — Примеч. историка.

47

За пятилетку 1970–1975 годов Старший Брат сократил производство риса в стране, вызвав тем самым продовольственный кризис. Впоследствии, однако, выяснилось, что возделывание риса на английских почвах в любом случае нецелесообразно, так что трудно решить, следует ли считать эту меру Старшего Брата ошибкой или заслугой. — Примеч. историка.

48

Рост индекса ошибок втрое по сравнению с 1970 годом имел несколько причин. Среди них — арест и публичная казнь тогдашних профсоюзных лидеров (2,5 %), чересчур строгая интерпретация основных принципов материалистической философии (3,8 %) и землетрясение 1978 года (1,6 %). — Примеч. историка.

49

В официальном статистическом источнике, из которого перепечатываются эти сведения, здесь добавлено примечание; "С марта по октябрь". Эта манипуляция, возможно представляет собой попытку скрыть ответственность Старшего Брата за разгром Военно-воздушных сил Океании. Согласно более поздним евразийским оценкам, один этот фактор мог бы увеличить индекс ошибок 1984 года до 63,5 % — но этого партия, исходя из внутреннего баланса политических сил, допустить не могла. — Примеч. историка.

50

Имеется в виду число людей, убитых в Океании за 1960 — 1984 годы. На этот счет существуют только приблизительные оценки. По мнению евразийских авторов, за этот период в Океании было казнено в общей сложности 8 650 234 человека ("Кровавая диктатура Старшего Брата". Иркутск, 1993. На англ. яз.). Однако эта оценка относится только к тем, кто был осужден за шпионаж в пользу Евразии; тех же, кого осудили как остазийских шпионов, эти авторы в число невинных жертв не включают. Остазийская статистика приводит за тот же период цифру 5 496 085 человек, но в нее не входят осужденные за шпионаж в пользу Евразии, а также женщины, поскольку в Океании они не рассматриваются как субъект права ("О-тя-нъен 1984". Пекин, 1997. На кит. яз.). Сосланные политические деятели Океании говорят о 300 миллионах невинных жертв, включая сюда погибших на войне, в автомобильных катастрофах и от стихийных бедствий ("Ужасные годы". Браззавиль, 2005. На нем. яз.). — Примеч. историка.

51

Чарлз Диккенс. Оливер Твист. Изд-во "Пингвин Букс", Гонконг, 2003. — Примеч. историка.},

52

В Океании не существовало официальной статистики самоубийств. Они включались в число "лиц, добровольно вышедших из партии", хотя устав партии запрещал добровольный выход из нее. — Примеч. историка.

53

О'Брайен неточно излагает принцип полета, использованный евразийцами. В действительности им позволял держаться в воздухе механизм, вмонтированный в одежду, а "взлетные ампулы" содержали средство от воздушной болезни, получившее название «дедалон». — Примеч. историка.

54

См. "Ответы на вопросы студентов факультета двоемыслия Университета аэронавтики". — Примеч. историка.

55

Намек на английскую поговорку "красива, как иностранка". — Примеч. историка.

56

Мария Коуэн, ведущая евразийская журналистка, была известна тем, что либо спала со всеми знаменитыми людьми, у которых брала интервью, либо отвешивала им пощечину. В случае со Смитом — возможно, учитывая стремление Евразии к разрядке, — она выбрала первый вариант. — Примеч. историка.

57

Выражение "мясной кризис" — не что иное, как экономический эвфемизм, поскольку кризис был порожден, как это ни странно, не исчезновением, а появлением мяса в магазинах. Это пробудило потребность, удовлетворить которую не было никакой возможности. — Примеч. историка.

58

Речь идет о существовавших наряду со сверхдержавами на так называемых вольных островах — архаичном капиталистическом Гонконге, державшемся ни финансовые спекуляциях и индустрии развлечений, и так называемой Патриархальной Республике Конго, где 15 племен аборигенов, а также индийские рабочие-иммигранты возделывали плантации какао. Эти два острова поставляли остальному миру незаменимые предметы роскоши, и им поэтому была оставлена автономия, хотя ми служили еще и местом ссылки для всех сверхдержав. — Примеч. историка.

59

Золотой тугрик — денежная единица Остазии, обеспечивавшаяся месторождениями еще не добытого золота согласно оценкам специалистов. — Примеч. историка.

60

Золотые пенсы — денежная единица Евразии; ее обеспечением служили золотые зубные протезы у населения, установленные в принудительном порядке. — Примеч. историка.

61

Хорошо известно, что Океания получила в кредит товары на сумму 300 миллионов долларов из резервов Свободного Капиталист веского Государства Гонконг и Племенного Банка Браззавиля, и также от гонконгских казино и производителей какао в Браззавиле. — Примеч. историка.

62

Их погребение на Хайгетском кладбище в Лондоне состоялось только в 1986 году в связи с 60-й годовщиной великой всеобщей забастовки в Англии. — Примеч. историка.

63

В действительности образование АИР планировалось еще в июне, но к окончательному решению руководители «ЛПТ» и "Понедельничного клуба" пришли только после того, как представители студентов объявили о своем намерении создать Революционный студенческий комитет. — Примеч. историка.

64

Эта программа появилась в результате дискуссии между тремя группировками в АИР — радикалами (р), центристами (ц) и умеренными (у). — Примеч. историка.

65

В приведенной схеме сохранена орфография, грамматика и верстка оригинала. — Прим. OCR, после конвертации на bookz.ru верстка оригинала исчезла — Прим fb2.

66

Мы надеемся, что читатели не осудят нас за абсолютно субъективное замечание, которое мы хотели бы здесь сделать. Мы полностью сочувствуем человеческим трагедиям того времени. Правда, как исследователи мы ни в коем случае не можем допустить, чтобы нами руководили эмоции, но тем не менее нам причиняют боль страдания людей, и мы можем признаться, что чисто по-человечески нам жалко их до слез. Какое счастье, что мы живем на полстолетия позже и что, если у нас и возникают проблемы, мы забываем о них, увлеченные работой! Хотя кто знает — может быть, эти люди были по-своему счастливее, чем это суждено нам? Просим извинить за отступление от темы. — Примеч. историка.

67

Эту войну Океания вела с Евразией за обладание Мадагаскаром. Во время боевых действий туземное население острова было полностью истреблено. Вскоре оставшаяся победительницей Евразия покинула эту территорию, не представляющую никакой экономической ценности. Таким образом, война была лишена всякого смысла, хотя известные представители евразийской исторической науки — в том числе директор нашего института — придерживаются на этот счет иного мнения. — Примеч. историка.

68

Эта фраза О'Брайена заставляет объективного исследователя высказать свое возражение. Как это "ничего особенного", если умер ни в чем не повинный человек — пусть даже простой рабочий? К сожалению, и в евразийской исторической науке имеет сильное влияние так называемая неоциническая школа, считающая людей всего лишь объектами исторического процесса. — Примеч. историка.

69

Чисто теоретический вопрос: может ли присвоение никому не нужной вещи быть квалифицировано как кража? — Примеч. историка.

70

Я тоже вырос в неполной семье. Позже моя мать вторично вышла замуж, и отчим часто колотил меня. Привет, Мухаммед! Согласно более поздним статистическим данным, после 1968 года 23 % всех детей, достигших пяти лет, были сиротами или росли в неполных семьях. — Примеч. историка.

71

Это вполне логичная доктрина, которая, по крайней мере в своих основных принципах, гораздо демократичнее, чем существующий в некоторых научных институтах порядок, по которому директор вынуждает своих сотрудников слепо следовать его собственным историческим воззрениям. — Примеч. историка.

72

Это слова Маркса, идиот! Точнее говоря, их можно найти в Собрании сочинений Маркса, т. 4, ч. 2, с. 241 (изд-во «Ротбук», ранее Зап. Берлин, ныне Вост. Браззавиль, обратный пер. с суахили на нем. автора примечания). Невежество полиции мыслей ничуть не удивительно. Однако заметим, что и «культурные» слои населения современной Евразии осведомлены немногим лучше. Интересно было бы знать, например, много ли сотрудников нашего института — включая директора — могли бы указать источник этой цитаты? — Примеч. историка.

73

Конечно, это поверхностная аналогия, но данный аргумент напоминает нам мыслительные процессы некоторых научных авторитетов, которые внедряют свою глупую точку зрения, так сказать, с помощью кнута, но когда встречают возражения, начинают жаловаться на "силовые методы". Да, уважаемый читатель, я говорю прежде всего о моем шефе, директоре института, и мне крайне трудно сохранять спокойствие, излагая свои взгляды, ибо я сыт по горло! — Примеч. историка.

74

Непреклонная революционная позиция Смита вселяет восхищение! Действительно, бывают ситуации, когда не имеют значения никакие привходящие обстоятельства. Это относится и к борьбе против тирании, и к критике коррумпированного авторитарного руководства научным институтом. В данный момент мне неважно, что думает или говорит наш великий шеф — директор института. Я, правда, еще не знаю, какую форму примет моя критика. Тем не менее очевидно, что происходящее здесь давно вопиет о разоблачении — во имя человеческого достоинства и научной совести! — Примеч. историка.

75

Это не имеет отношения к теме, но отмечаю: меня исключили из списка на повышение зарплаты, потому что на празднование дня рождения шефа, где присутствовали все остальные, я демонстративно не явился, сославшись на нездоровье. Мои коллеги, большие жополизы, дружно занимались славословием, а шеф дарил каждому свою дурацкую книжку с автографом! — Примеч. историка.

76

Как видите, эта свинья говорит точь-в-точь то же, что и мой босс в своей последней статье, для которой всю исследовательскую работу проделал я: "Выводить a priori принципы равенства из того факта, что в момент рождения все находятся в идентичных биологических условиях, — нелепый предрассудок". А priori! Это его любимое выражение. Мои коллеги так его и зовут между собой — трусливым шепотом, конечно: «Априори». Между прочим, на океанийскую Декларацию прав человека "авторитетные органы" наложили запрет — от нее дошла до нас одна эта фраза. Наш директор тоже систематически уничтожает важные исторические документы, если они противоречат его «теориям». Но об этом еще пойдет разговор, мистер Априори! — Примеч. историка.

77

В прежние времена главой правительства был, конечно, Старший Брат. Кто сменил его на этом посту, мы не знаем. В июне партия приняла решение о том, что во избежание чрезмерного роста личной власти имена политических деятелей не должны появляться в печати. Любого представителя правительства стали называть "высокопоставленным безымянным лицом". — Примеч. историка.

78

После революции при обыске дома Мухаммеда в нем были обнаружены, в числе прочего, труды Маколея, Спенсера, Торо, Лао Цзы, Агаты Кристи и Джорджа Оруэлла. Таким образом, Мухаммед Стэнли представляется полной противоположностью моему шефу, который изображает из себя весьма культурного человека. — Примеч. историка.

79

Смотрите — эта свинья лезет в философию истории! Будем надеяться, что он не пострадает за то, что слишком много знал. Ненавижу таких людей — мой шеф принадлежит к их числу, — которые пытаются замаскировать свои примитивные, реакционные взгляды псевдообъективными и, казалось бы, беспристрастными доводами. Нет, шеф, вчерашнего унижения на лестнице ("Вы сегодня не бриты") я никогда не забуду. — Примеч. историка.

80

Гнусная свинья, он делает вид, будто это не он своими провокационными действиями породил все движение! Кстати, должен заметить, что полиция и здесь занимается слежкой, но не так открыто. Недавно у нас в институте разбирали стену: шеф захотел отделить несколько квадратных метров от моего кабинета, чтобы пристроить к своему собственный туалет. Он, видите ли, не может испражняться там же, где все остальные историки. Двое рабочих ломали стену напротив моего стола, как вдруг один из них закричал на другого: "Идиот, ты раздавил божью коровку!" "Откуда зимой, в декабре, на стене божья коровка? — подумал я. — И какой хороший человек — пожалел насекомое!" Но к этому времени оба уже смеялись. "Ничего, — говорили они, — опять работает". И оказалось, что божьей коровкой они называли аппаратик, размером с ладонь и формой похожий на яйцо, — презренный инструмент директора, потому что это, конечно, он подслушивает мои разговоры. Я бы это устройство даже вошью не назвал.

Но по треску моей пишущей машинки они ничего не узнают о том, что именно я пишу. Я просто вставлю все свои жалобы в примечания к этой книге — великолепная идея! — и опишу в них все злоупотребления властью, которые здесь происходят. Потом пересниму рукопись на микрофильм — и в Гонконг. Туризм в выходные, льготная путевка — два дня в древнем мире капитализма. А между экскурсиями я удеру. Никто не заметит: все они сразу кидаются по борделям. Отдам материалы в приличное издательство — в "Пингвин Букс". А там пусть делают что хотят. — Примеч. историка.

81

Я умираю со смеху — так и надо нашей Евразии! Ни у кого не должно быть никаких шефов. А если есть шеф, то не должно быть жены. И еще кое-что: я верующий. Да, Бог есть! А в Гонконге я пойду и вырву себе эти проклятые золотые зубы. И больше никогда не буду по субботам получать свою норму марихуаны, а вместо этого буду принимать слабительное — там за нами не будет такого тщательного присмотра. И еще я ненавижу принудительные семейные прогулки по воздуху над городом, уж лучше сидеть в сумасшедшем доме — там, по крайней мере, разрешают кататься на велосипеде. И больше никогда ни с кем не буду спать! — Примеч. историка.

82

Мой коллега, очевидно, упустил из виду, что в массовое истребление людей в таких масштабах не опирается ни на какую традицию. Глава нашего института тоже постоянно придумывает что-нибудь новенькое. В последнее время мы должны цитировать его во всех наших работах, а недавно всем велено браться за дверные ручки только через бумажную салфетку. Но за дело! Теперь я знаю, чего хочу и как этого добиться. — Примеч. историка.

83

Кроме несколько отрывочных заметок Смита, в нашем распоряжении очень мало документов, относящихся к истории "пятидневной республики". Мемуары Джулии Миллер и Джеймса О'Брайена на этот счет крайне лаконичны. Оба они вечером накануне революции скрылись на спецсамолете в неизвестном направлении вместе с несколькими политиками из числа оппозиции и где-то переждали эти бурные дни. В воспоминаниях министра мы находим лишь нижеследующее замечание на эту тему: "Что делала я со 2 по 7 сентября, в эти бессонные дни? Исполняла свой долг…" (О'Брайен сообщает несколько туманно: "В эти дни я не брился, очень мало спал и много думал…" И хотя точки зрения всех трех мемуаристов на сентябрьские события совершенно не совпадают, их объединяет по меньшей мере одно: все они не высыпались. — Примеч. историка.

84

Прежние законы все еще действовали в Океании даже после подавления революции. Соответственно глава партии и государства не мог быть публично назван по имени, чтобы избежать чрезмерного властолюбия. Поэтому распространились самые различные догадки о том, кто возглавил новое правительство. Думали даже, что это сам Джонс, который якобы так и не был казнен во время больших чисток. Однако остается фактом, что анонимный Номер Первый, руководивший страной на протяжении трех десятилетий после сентября 1985 года, пользовался относительной популярностью. Об этом свидетельствуют его частые выступления по телевидению. Этот толстый, лысый человек небольшого роста говорил с населением весьма откровенно и не забывал в каждой речи подчеркнуть, что Океания — в сущности, малая страна. Это была столь очевидная истина, что с ней соглашались все слои общества, кроме некоторых закоренелых алюминистов, по-прежнему считавших Океанию великой державой. Таким образом, между правительством и народом со временем установилось единомыслие. К концу 90-х годов распространилось мнение, будто репрессии после подавления революции имели место без ведома и одобрения главы правительства. С другой стороны, все благоприятные изменения прямо связывались с его личностью, включая организацию первой туристической поездки из Океании в Гонконг (1993), разрешение игры в бридж (1994) и появление в магазинах сосисок (1995). Благодарное население Океании с добродушным юмором присвоило главе правительства прозвище "Младший Брат". — Примеч. историка.

85

Мне тоже не дали бежать. На таможне нашли микрофильм, хотя я тщательно запрятал его в серебряный портсигар. "Что это такое? — спросил таможенный полковник угрожающе, но вежливо. — За это мы можем снять вас с поездки. Пожалуйста, ваши документы".

Я потерял голову. Впервые в жизни, вопреки всем своим принципам, я ударил человека — и попал. Полковник изумленно посмотрел на меня и рухнул на пол. С тех пор он при смерти. — Примеч. историка.

86

Можно ли убивать человека? Вопрос поставлен неверно. Он должен звучать так: "Возможно ли — и если возможно, то как — не убивать человека?" Где найти ту неделимую истину, которая была бы достойна человечества и при этом применима в земных условиях?

Здесь, в "самой свободной в мире", как ее называют, Иркутской тюрьме никого не пытают. Мне разрешили взять с собой пишущую машинку, так что я могу работать. В моей камере есть телекран и проигрыватель. Есть даже маленькая ванна. Я могу по желанию выбирать одно из трех меню. Могу писать письма и принимать посетителей.

Охранников здесь нет — только психологи. Главный психолог провел меня по тюрьме. Кроме главного входа, огромное здание не имеет дверей. Все камеры встроены в стены.

— Наша система юстиции исходит из того, что заключение и одиночество оказывают на человека депрессивное действие, — сказал психолог. — По той же причине мы не прорубали окон, чтобы не надо было заделывать их решетками.

Все освещается лампами дневного света. Свежий воздух доставляется в запечатанных емкостях в достаточном количестве.

Тем временем я замечаю, что понемногу начинаю ненавидеть всю эту систему. — Примеч. историка.

87

На допросе следователь сказал, что за микрофильм меня ждет наказание. Но если таможенник умрет, то я убийца. Если даже он выживет, то меня будут судить за нанесение тяжких телесных повреждений. "Неужели эта рукопись того стоила?" — спросил он.

Я предложил прочесть его коллегам по уголовной полиции курс лекций по истории Океании: в конце концов все мы специалисты, каждый в своей области. Какая наивность! Он наотрез отказался.

Я, конечно, понимаю, что меня наказывают не за этот невинный удар, а за мою рукопись. Истина — вот подлинный удар для них. — Примеч. историка.

88

Сегодня психолог показал мне выставку "Искусство в Лаге". Я видел также футбольное поле, где недавно состоялся матч между заключенными и вольными. "Наши выиграли", — гордо сказал психолог. После этого он попросил меня рассказать о своем детстве. Я категорически отказался.

Я отказался от права писать письма и от свиданий с женой и потребовал, чтобы в моей камере установили настоящую дверь. — Примеч. историка.

89

Завтра процесс. По договоренности с адвокатом я буду защищаться сам. Я буду обвинять! Он замечательный человек и тоже ненавидит моего директора. Мы вместе разоблачим его. Он обещал мне после суда официально приобщить к делу мою рукопись. Тогда он сможет на законном основании вынести ее из тюрьмы и даже снять с нее копию. "Для определенной цели", — сказал он с хитрым огоньком в глазах. — Примеч. историка.

Content

Дьердь Далош
1985

ЖИВУЧЕСТЬ СТАРШЕГО БРАТА

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПРЕДИСЛОВИЮ

ПРЕДИСЛОВИЕ ИСТОРИКА

1. Официальное медицинское сообщение о смерти Старшего Брата

2. Два опровержения

ВЕСНА

3. Уинстон Смит (далее — Смит) — об открытии литературного приложения к газете "Таймс"

4. Джулия Миллер (далее — Джулия) — о том же

5. Джеймс О'Брайен (далее — О'Брайен) — о том же

6. Дэвид Амплфорт. Плач океанийского солдата

7. О'Брайен — о дискуссии по поводу стихотворения Дэвида Амплфорта

8. Джулия о том же

9. Смит — о том же

10. О'Брайен — о смерти Старшей Сестры

11. Джулия — о том же

12. Два сообщения

13. Дэвид Амплфорт. Вдова дровосека

14. О'Брайен — о политической ситуации после смерти Старшей Сестры

15. Джулия — о вечерах "Понедельничного клуба"

16. Смит — о том же

17. Дэвид Амплфорт. Сонет "К Дж. М."

18. О'Брайен — о подготовке декрета о разводе

19. Литколл. Как трудно разойтись. Рассказ

20. Официальное заявление о руководящих началах личной жизни граждан Океании

21. Личное письмо Кэтрин Смит Уинстону Смиту

22. Смит — о работе редакции "ЛПТ"

23. "Поговорим о телевизионной физзарядке"

24. Джулия о редакции "ЛПТ"

25. Официальное заявление по поводу премьеры пьесы "Гамлет, принц датский"

26. Джулия — о премьере "Гамлета"

27. Смит — о том же

28. О'Брайен — о закулисной стороне "Гамлетовского путча"

29. Официальное разъяснение по поводу предварительных мирных переговоров между Океанией и Евразией

ЛЕТО

30. Официальное сообщение об отношении к политике Старшего Брата

31. О'Брайен — о последствиях критики Старшего Брата

32. Джулия — о смерти Парсонса

33. Прощальное письмо Парсонса редакции "ЛПТ"

34. Смит — о похоронах Парсонса

35. О'Брайен — о визите мирной делегации Евразии

36. Смит — о визите евразийской журналистки Марии Коуэн

37. Джулия — о том же

38. Отрывки из серии статей Марии Коуэн об Океании, опубликованных в июне 1985 года

39. О'Брайен — о последствиях мирного договора

40. Официальное разъяснение в связи с экономическим положением Океании

41. Скромное предложение

42. О'Брайен — о попытках разрешения мясного кризиса

43. Джулия — о дебюте Амплфорта в качестве певца

44. Десять пунктов. Программа Ассоциации интеллигентов за реформу

45. Смит — из личных воспоминаний

46. О'Брайен — о деле заложников

47. Официальное сообщение о деле заложников

48. Протокол заседания Ассоциации интеллигентов за реформу 18 августа 1985 года

49. Джулия — о своем разрыве

50. О'Брайен — о том, чем кончилось дело заложников

51. Смит — о встрече с Мухаммедом Стэнли

52. Опровержение и конкурс

СЕНТЯБРЬ

53. О'Брайен — о падении политической системы Океании

54. Смит — о падении океанийской системы

55. Обращение Мухаммеда Стэнли по радио к народу Лондона 2 сентября 1985 года

56. Смит — о днях революции

57. Надписи, сделанные во время революции на стенах

58. Декларация Временного правительства Океании

59. Смит — о поражении революции

60. О'Брайен — об укреплении новой системы

61. Джулия — о своей роли в новой системе

62. О'Брайен — об укреплении новой системы

63. Смит — о своем помиловании и смерти Мухаммеда

Постскриптум историка

Примечания