Юлия Леонидовна Латынина

Джаханнам, или До встречи в Аду

Пролог

Май 1996 года. Чечня

БТР на дороге был как орех, по которому прошлись кувалдой: броня пошла жжеными пятнами, башню разворотило в крупу, и только уцелевший ствол КПВТ выцеливал блестящие и крупные гильзы звезд, разлетевшиеся по перевернутой чаше неба. Одинокая фара луны освещала пыльную колею горной дороги, вершины деревьев в ущелье далеко внизу, гранитные зубцы нависших над пропастью валунов, и вековой лес, взбегавший вверх от колеи, – резные листы горных кленов и черный влажный перегной листьев, в которых так удобно ставить растяжки.

Второй БТР лежал, задрав огромные колеса, отброшенный взрывом к скале, там же, где наскочил на подарочек. Капитан Яковенко присел, рассматривая развороченный миной борт.

Тел не было.

Никаких.

Бой был добрые сутки назад: боевики унесли своих, наверное сразу, а потом пришли федералы и тоже унесли своих, но ясно было, что поубивали не только федералов. Уж больно серьезные отметины украшали пейзаж: стреляли из КПВТ, пулями МДЗ, четырнадцати с половиной миллиметров, рвавшими на куски людей, деревья и скалы, стреляли из первой «бешки», которую потом забросали гранатами, разворотив по пузо. Но прежде чем умереть, стрелок взял за свою жизнь с процентами. Всех офицеров управления «С» натаскивали различать запахи не хуже собак: тот, кто в «зеленке» первым почует запах чужого пороха или чужого пота, имеет больше шансов. И теперь Яковенко отчетливо различал, как к запаху сгоревшей техники, цветочной пыльцы и старого ишачьего помета примешивается еще один: запах мельчайших частиц человеческой плоти, застрявших после выстрелов между камнями.

Территория здесь была нейтральная: дальше по ущелью, за селом, стоял восьмидесятый мотострелковый полк, а за спиной капитана Яковенко хозяйничали боевики Хасаева.

Говорили, что Хасаев не совсем чеченец, полукровка, то ли наполовину русский, то ли наполовину татарин. Звали его Халид, кличка была – Пегий. Еще в конце восьмидесятых в ресторанной драке кто-то вспорол Хасаеву кожу над виском, и волосы в этом месте выросли седые, хотя было ему во время драки от силы двадцать.

Про волосы Яковенко уже знал. Прошлой ночью его группа натолкнулась в горах на боевиков. Яковенко убил троих. Он это знал совершенно точно. В перестрелке трудно обычно понять, кто чей покойник, и Яковенко, любивший в этих делах бухучет, всегда надпиливал свои пули.

Одного из чехов оставили для собеседования, Пархомов вынул из кармана напильник и стал стачивать чеченцу зубы. После третьего зуба чеченец разговорился.

По итогам собеседования с чеченцем Яковенко приказал развернуть спутниковую антенну, связался со штабом и доложил о возможности уничтожить крупное формирование боевиков. Ответ он получил неожиданный:

– У тебя карта есть? Район на карте отмечен красным? Вали оттуда немедленно!

Уши покойников пополнили собой личную коллекцию капитана, а Яковенко нарушил приказ. Закинул за плечо «винторез», половчее обмотал голову зеленой тряпкой, чтобы сойти за местную фауну, проверил, хорошо ли пригнана всякая прочая снасть для убийства, и ушел, прихватив с собой мусульманские четки из дешевого бледно-желтого пластика. Четки капитан взял не для маскарада: он привык перебирать их, сидя в засадах часами, – и к тому же Яковенко давно нашел им несколько необычное применение.

Лагерь боевиков оказался действительно там, где сказал пленный. Яковенко наблюдал за чехами в четырехкратный прицел с другой стороны ущелья. Один раз он видел невысокого плотного человека в камуфляже, с высокими татарскими скулами и вихром седых волос у виска, – вихор выбивался из-под зеленой грязной повязки с арабскими буквами. Человек садился в машину, и у него на руках сидела русоволосая девочка в белом, совершенно чистом платьице. Расстояние было пятьсот метров, по ущелью гулял косой сильный ветер, если бы в руках Яковенко была СВД, он бы выстрелил. Но малошумные дозвуковые пули «винтореза» били максимум на четыреста.

В том, что пять офицеров его группы уйдут от преследования со стороны трех сотен боевиков, знающих эти горы, как улитка – ракушку, капитан Яковенко не сомневался. И не от таких уходили.

Машины уехали из лагеря; через час группа услышала эхо взрывов и стрельбу, похожую на таком расстоянии на стрекотание швейной машинки. Теперь Яковенко стоял там, где стреляли.

Более впечатлительный человек на его месте непременно задумался бы: предотвратил бы его выстрел побоище или нет. Но Яковенко не умел думать в сослагательном наклонении, бесполезном и вредном для офицера элитного диверсионного подразделения ФСБ РФ. Он просто сидел, оборотившись спиной к разорванному металлу, и смотрел на посеребренные луной кроны деревьев внизу в ущелье, и на веточку крошечных темных цветов с белым венчиком, выпроставшуюся из расщелины перед носком его ботинка. Как цветы называются, Яковенко не знал, в цветах он разбирался хуже, чем в оружии. Но цветы ему нравились. Днем они были красные.

И тут капитан услышал стон.

Стон шел снизу, источник находился метрах в пяти левее от Яковенко и вниз по отвесному склону, и автоматические рефлексы швырнули тело капитана на землю, за гранитный валун. Глаз, прижатый к ночному прицелу, уже выискивал контуры человеческого тела меж окрасившихся зеленым стволов и камней.

Но ничего не было: в том месте, откуда шел стон, дорога обрывалась осыпью, переходившей в отвесный склон с торчащими кое-где из скалы пучками травы и редкими колючими кустиками, с натугой засунувшими пальчики корней в растрескавшуюся скалу.

Стон повторился, один из кустиков шелохнулся не в такт ветру. Яковенко показал двумя пальцами, и двое офицеров группы бесшумно скользнули с дороги меж камней, слева от осыпи, там, где отвесная скала переходила в крутой и поросший лесом склон.

Один из офицеров появился спустя пять минут, подал знак, и Яковенко спустился за ним.

Если спуститься с дороги на двадцать метров и стать там, где кончался лес и начиналась скала, можно было увидеть, что скала не такая уж отвесная, как казалось сверху. Она была вся в выбоинах и трещинах, а бортик из колючих кустов скрывал нависшую над сорокаметровой пропастью полочку, шириной не более тридцати сантиметров, и перекрещивающиеся лунные тени висели над ней, как маскировочная сетка.

На полочке лежал человек. Он был в камуфляже и бронежилете, и в бинокль Яковенко отчетливо видел, как пальцы раненого намертво вцепились в сизый кустик, выбивающийся из скалы. В темноте было непонятно, чеченец он или русский, но, скорее всего, русский: какой чех наденет стандартный армейский броник весом 16 кг? Во всяком случае, среди поехавших с Хасаевым Яковенко что-то не видел никого в этом творении отечественного ВПК.

Спускался за раненым сам Яковенко. Лейтенанты Гурно и Соркин страховали спуск, а еще два офицера залегли за камнями слева и справа по дороге: неровен час, кто-то поедет, а кто, кроме чехов? Говорили, у чеченцев даже есть свои БТРы.

Но не проехал никто, и через пятнадцать минут неподвижное тело, уже без бронежилета, лежало у корня горного дуба, метрах в пяти вверх от дороги.

Еще при подъеме Яковенко понял, что дело плохо. Броник-таки спас владельца от мгновенной смерти, судя по погнутым пластинам и сломанным ребрам раненого. Еще один выстрел вынес коленную чашечку, но самым жутким было попадание в голову.

Пуля «калашникова» с легкой передней частью и более тяжелым задком вошла пониже губы, ударилась о челюсть, изменив траекторию, и выскочила чуть пониже правого глаза, чудом не затронув мозга. Крови было мало, и она давно перестала идти. Все лицо раненого было в какой-то окровавленной трухе, – видимо, он пытался заткнуть рану листьями.

Яковенко принялся обирать с него эту труху, и тут найденыш вдруг открыл глаза. Даже в свете луны они были голубые и холодные, как паковый лед, и у Яковенко вдруг возникло неприятное чувство, что на него смотрит вычислительная машина.

– Ты кто? – спросил Яковенко.

Раненый заговорил. Из разорванного рта тут же снова пошла кровь, но раненый говорил тихо и спокойно, будто сидел за письменным столом, а не лежал на краю ущелья и смерти, и Яковенко понял, что раненый приходил в сознание не раз. Лежал, пытался карабкаться вверх по скале (ладони были стерты до мяса), срывался на полочку, терял сознание, снова приходил в себя и думал, думал: думал, что сказать, на тот невероятный случай, если его найдут.

– Баров, – сказал раненый, – меня зовут Баров. Я из охраны Милетича.

– Что? – не понял Яковенко.

В ночном ущелье в горной Чечне можно встретить кого угодно: боевиков, мирных чехов, солдат федеральных сил и офицеров спецназа. Но встретить частного охранника Яковенко никак не ожидал.

– Я из охраны Милетича, – повторил раненый, – у него дочку украли. Мы меняться ездили.

Яковенко вспомнил девочку в белом платьице, которую нес в охапке Хасаев.

– Поменялись? – спросил из-за плеча Соркин.

– Где девочка? – на щеке раненого вздулся кровавый пузырь.

– Там никого нет, – ответил Яковенко.

– Где девочка? – пальцы раненого вцепились в рукав капитана так же намертво, как они цеплялись за колючие кусты. Они были ободраны до мяса, эти пальцы, но они были белыми и ухоженными, совсем не такими, каким полагалось бы быть пальцам охранника, и хотя этот человек пролежал сутки между жизнью и смертью, от него еще исходил едва уловимый запах дорогого одеколона, которым вряд ли по привычке стал бы пользоваться в Чечне охранник даже очень богатого коммерсанта.

– Лежи тихо, – сказал Яковенко, – понял? У нас еще два часа и восемь километров, прежде чем нас подберет вертушка. Лежи тихо, и я тебя вытащу отсюда, или я тебя сам прирежу. Ты понял?

– Где Даша? – сказал раненый, и Яковенко ткнул его пальцем чуть ниже горла. Тот мгновенно потерял сознание.

Соркин тронул капитана за плечо:

– Он такой же охранник, – сказал Соркин, – как я английская королева.

Капитан Яковенко молчал. Он представил себе события прошедших суток. Разговор с пленным. Приказание начальства – убираться из этого квадрата. Лагерь боевиков без часовых и постов, лагерь, который охранялся так, словно Хасаев знал – никто и ничто ему не грозит. Солдат, которых бросили на убой полноватому боевику с татарскими скулами и белой прядью у виска. От всей этой истории воняло самым черным запахом, который есть на войне, запахом страшнее пороха и крови, – запахом предательства. И человек, умиравший на полочке между небом и землей, тоже чувствовал этот запах.

– Как он себя назвал, так мы и сдадим его в госпиталь, – ответил Яковенко, – если он до госпиталя дотянет.

Через две минуты дорога была вновь тиха и пустынна. Не осталось ничего: ни следов разведчиков, ни пятен крови. Только остывал в ночи похожий на обугленный утюг БТР, да в соседнем ущелье в зеленке лежали шесть трупов. В трех из них выходное отверстие от пули было разворочено до размеров кулака, как это бывает при попадании надпиленной пули, и чтобы ни у кого не оставалось сомнений, кто это сделал, в складках окровавленного камуфляжа лежала бледно-желтая дешевая пластиковая бусина от разорванных мусульманских четок.

Часть первая

Глава первая,

в которой оказывается, что краевой прокурор должен владельцу казино «Коралл», а владелец казино «Коралл» должен Аллаху

Руслан сидел в своем кабинете на третьем этаже и смотрел на мониторы системы наблюдения. Картинка прыгала, как пиратская копия; по экрану электронной рябью ползла красивая жизнь – глубоко декольтированные вечерние платья, красные длинные ноготки красавицы-крупье, бешено вращающийся в рулетке шарик и бокал с дымчатым, как топаз, коктейлем, поставленный на зеленое сукно игрового стола.

Вокруг тонкой ножки бокала неожиданно обвилась чья-то ладонь. Ладонь была широкой, как лопата, и из нее вырастали пять коротких, украшенных черными накладными ногтями пальцев. На среднем сиял бриллиант размером с фундук.

Изображение сдвинулось еще чуть-чуть, и под камеру, подобно океанской рыбе, вплыла сама обладательница бриллианта, накладных ногтей и бокала с затейливым коктейлем. Серебряное шитье, обтягивающее мощный ее круп, засверкало в свете двухметровой люстры, свисающей с расписного потолка.

Из-под декольте, как из-под дынной плети на бахче, вздымались две перезрелых груди невиданных размеров. На дряблой коже ослепительно сверкали бриллианты.

Бриллианты и круп принадлежали супруге губернатора Озерова, по совместительству занимавшейся бизнесом. Ольга Николаевна Бабец владела небольшим домостроительным комбинатом, который за последние три года выиграл все сколько-нибудь завидные тендеры на возведение жилья, скромной фабрикой по производству пластмассовых стульчиков и формочек (фабрика имела удивительную прибыль, ибо Кесаревский НПЗ поставлял туда полипропилен втрое ниже себестоимости), а также заводиком по производству тротуарной плитки. Существование заводика оказало заметное влияние на городской ландшафт Кесарева: дороги даже в центре города не асфальтировались годами, на это не хватало денег, однако тротуары и площади ежегодно прирастали все новыми и новыми километрами веселенькой разноцветной плитки.

Однако главным бизнесом Ольги Николаевны была рыба: двенадцать принадлежащих ей траулеров и три ярусолова с удивительным постоянством получали половину краевых, распределяемых губернатором квот на вылов минтая, краба и трубача.

Несмотря на изрядное состояние, Ольга Николаевна Бабец не любила играть в казино. Зато она постоянно назначала там деловые встречи, с удовольствием поглощая немыслимые количества любимой ею гусиной печенки, баранины на косточке и малины, – и никогда не расплачиваясь по счету. Редко-редко она подходила к столу в «блек-джек» и разменивала сотню на мелкие фишки. Играла минут пять-десять. Если проигрывала, начинала спорить с крупье и орать, как на рынке.

Вот и сейчас она, стоя у рулетки, нерешительно потянулась и поставила две двадцатипятидолларовые фишечки – на черное.

Полный румяный мужчина, стоявший по ту сторону стола, – прокурор края Андриенко, – поставил три тысячи на первую треть. Третий игрок, среднего калибра авторитет по кличке Костя Покемон, кинул две штуки безо всякой видимой системы.

Колесо рулетки закрутилось, шарик заскакал по номерам, сверкая ртутным блеском, Ольга Николаевна дернулась забрать одну из фишек, потом передумала. Покемон, торопясь, раскидал фишек еще на две тысячи.

Улыбнулся и сказал что-то на ухо прокурору.

Руслан напрягся. Андриенко был назначен в край недавно, но в соответствии с новым пониманием роли прокуратуры развернулся круто. Он уже поменял управляющих на пяти предприятиях, обложил данью ментов и судебных приставов, и в настоящий момент выяснял отношения с ФСБ. А стало быть – и с покровителями Руслана. Свою бескомпромиссность Андриенко объяснял удивительно просто. «Я два миллиона заплатил за назначение, – говорил он, – надо отбить».

Шарик рулетки провальсировал по кругу последний раз, заколебался и скатился на цифру «13». Черные.

Ольга Николаевна сгребла выигрыш, повернулась и поплыла по залу, раздвигая могучим серебристо-черным форштевнем губернскую элиту.

Андриенко рассерженно покосился на Костю Покемона: тот выиграл довольно много. Костя в ответ осклабил белые волчьи зубы.

Нет, это совсем не голливудский фильм, – раздраженно подумал Руслан, обозревая мониторы. В голливудских фильмах в казино играли одни молодые женщины в платьях, сидящих на них, как шкурка на абрикосе, и обольстительные мужчины с повадками Джеймса Бонда. Среди русской публики мало кто уступал Ольге Николаевне габаритами, и только китайцы, – молодые, холеные, худощавые, сверкали раскосыми глазами и белоснежными манишками. Китайцы постоянно приезжали в Кесарев. В самом Китае азартные игры были запрещены, и в приграничном Кесареве число казино перевалило уже за двадцать. Почти половина из них китайцам и принадлежала, но даже Руслану, чье казино считалось за элитный клуб, китайцы приносили больше половины дохода.

Надо было идти вниз и приветствовать Ольгу Николаевну, но что-то удерживало Руслана на месте. Предчувствие. И нехорошее. А предчувствия Руслана никогда не подводили. Без них бы тридцатидевятилетний выпускник физмата, бывший комсомольский активист и сын ссыльного чеченца Руслан Касаев никогда бы не стал одним из крупнейших бизнесменов Кесаревского края. Косточки его бы давно сгнили в земле.

Руслан поднялся из-за стола и подошел к пуленепробиваемому окну. Там, внизу, лежала ухоженная сентябрьская ночь: лепестки роз на клумбах сплетались в слово «Коралл», море дышало влагой и солью, и в фонтанах, подсвеченных мощными прожекторами, прыгали красные и зеленые шарики.

Пора было идти к губернаторше. Руслан отвернулся от окна и взглянул на себя в зеркало. Точеный римский профиль. Тщательно выбритый час назад подбородок. Совершенно белая кожа – чтобы она была еще бледней, Руслан почти никогда не ездил на юг и даже летом две недели провел на Аляске. Безукоризненный черный костюм в тонкую полоску, белая рубашка, шелковый галстук и туфли от Джона Лобба, и подо всем этим – безупречно сложенное, высокое и поджарое тело.

Он бы ничем не отличался от европейца, если бы не волосы цвета дегтя и черная волчья щетина, вызревавшая на щеках с удивительной скоростью: Руслан брился два раза в сутки, как минимум. Это было тем более обидно, что предки Руслана происходили из Гуни, гуноевцы считались казацким тейпом, и из четырех братьев Руслана трое были рыжеволосыми и голубоглазыми.

Над стремлением Руслана выглядеть как русский, – он даже официально поменял отчество с Абусалимович на Александрович, – в городе подшучивали, но шутить удавалось только очень влиятельным людям.

Как и большинство чеченских коммерсантов и тем более бандитов, Руслан мастерски владел искусством мгновенно превращать безобидное застольное вышучивание в жесткий наезд с криками «да как ты, сука, меня назвал?» – наезд, после которого собеседник оказывался кругом виноват перед Русланом, а то и должен ему.

Но сейчас из старинного зеркала в золоченой раме на Руслана глядел человек с типично европейской – ну, скажем, итальянской – физиономией в безупречном деловом костюме; и никто бы при случайном знакомстве не заподозрил, что по-настоящему фамилия этого европейца писалась даже не Касаев, а Хасаев.

Слишком известная фамилия.

Он бы и сам хотел это забыть.

За окном послышался легкий шум, и Руслан снова повернулся к стеклу. У подъезда стояли два черных «лексуса», оба в сопровождении джипов охраны. Раскосые их фары отражались в струях фонтанов, и суровые охранники в камуфляже следили за сине-красным швейцаром, распахивающим дверцу первой машины.

Из машины показалась лысая голова Артема Сурикова, – хозяина половины кесаревских заправок и Кесаревского НПЗ. Отсюда, сверху, Суриков казался смешным толстеньким человечком с оттопыренными ушками, – но Руслан знал Артема Ивановича за одного из самых богатых и опасных людей края.

Из следующей машины выскочил плотный пятидесятилетний человек в джинсах и простой белой майке. По виду его можно было принять за охранника Сурикова или бандита. Это был начальник краевого управления ФСБ генерал-майор Савелий Рыдник, неофициальный партнер и Сурикова, и Руслана. Рыдник протянул руку, и на асфальт, напоенный сполохами огней и фонтанов, ступила стройная красавица в розовом платье, тесном и прозрачном, как шкурка сосиски. Лола, поп-звезда краевого значения и жена Рыдника. К удивлению Руслана, генерал приехал не с девочками, а с женой.

Руслан обреченно подумал, что теперь-то ему точно придется спускаться к гостям.

Дверь кабинета приоткрылась, и на пороге показался Рома Вишняков, занимавший в казино должность, официально именовавшуюся «менеджер по связям с общественностью». Рома был выпускником ГИТИСа и инструктором по дайвингу. Он проводил лотереи, развлекал гостей, поставлял им проституток, а в случае надобности мог и сам оказать помощь богатой скучающей даме. Говорили, что услугами Ромы пользуется и сама губернаторша.

– Руслан Александрович, – сказал Рома, – там подъехали Суриков и Савелий Михайлович. И еще мент приходил, новый какой-то, из соседнего участка. Сказал, что готов вас крышевать за семь тысяч в месяц.

– Скажи ему, что за семь тысяч его в сопках закопают. Что еще?

– К вам какой-то Муса. Говорит – родственник.

Губы Руслана брезгливо дрогнули.

Родственники. Двоюродные братья, троюродные, четвероюродные, пятиюродные – и так до седьмого колена, – не один, не два, как у русских или американцев, – целые десятки.

Где они были, когда отца его зарезали на поселении по указу ссученного актива? Где они были, когда семнадцатилетний Руслан, с рюкзачком за плечами, приехал в Москву поступать на физмат, – и прошел, прошел, стиснув зубы, сдав на пятерки все, кроме русского языка. Из-за русского он не набрал проходного балла, но физрук факультета, когда он пришел на апелляцию, высмотрел в анкете запись «КМС по боксу», осмотрел молодого чеченца цепким взглядом и сказал: «Будешь выступать за факультет». И Руслана приняли.

И Руслан выступал. Он выступал на соревнованиях по боксу и соревнованиях по пятиборью. Он плавал за Сидорова и бегал за Иванова, а летом он организовывал трудовые отряды и ехал в Кесарев добывать гребешки, – именно так он впервые попал на Дальний Восток.

А потом он поступил в аспирантуру и защитил диссертацию по физике высоких энергий, – и где в это время были его родственники? Пасли овец в горах?

Они появились в восемьдесят девятом году, в Москве, когда Руслан уже начал заниматься бизнесом; и после первого же их визита молодой чеченец бросил бизнес в Москве, на последние деньги отправил сестру в Оксфорд, а сам уехал в город с имперским названием Кесарев. Город, основанный Павлом для завоевания Китая и Кореи. Опорную базу России на Дальнем Востоке, крепость, которую так и не взяли японцы во время гражданской войны.

Но в Кесареве тоже были чеченцы. И война между чеченской и славянскими группировками. И так случилось, что славянская группировка в этой войне придерживалась воровских понятий и не сдавала конкурентов органам. А нохче презирали понятия воров так же, как они презирали законы коммунистов.

Это была чужая земля: земля охоты и мести. Мести за все, начиная с Дады-Юрта, вырезанного генералом Ермоловым, мести за чужие обычаи, за убитых отцов, за ссылку и лагерь, – и они закладывали славян-бандитов с той же легкостью, с которой они резали горло славянам-коммерсантам.

И тогда родственники снова появились в жизни Руслана. Они приезжали на неделю-другую, по трое-четверо, обросшие черными волосами, пахнущие овцами и кровью, и разговаривали между собой на языке, который Руслан помнил только по детским дракам и ночным кошмарам, и пока они жили у Руслана, в Кесареве обычно что-то происходило. Заказное убийство. Или взрыв.

Родственники уезжали сразу после убийства, а иногда бывало так, что после их отъезда становилось известно о похищении крупного бизнесмена.

Сначала они жили в комнате, которую он снимал в коммуналке. Потом они жили в его кооперативной квартире на Лермонтова. Потом они жили в его загородном особняке.

В родственниках были свои преимущества. Потому что не всегда они приезжали сами. Если у Руслана были проблемы, Руслан сам мог их позвать. И тогда они, приезжая, жили не у него. Но когда они уезжали, проблем у Руслана больше не оставалось. А на городском кладбище прибавлялась одна-две новых могилы.

Они не убили Руслана, как они убили большинство подкрышных им славянских коммерсантов. Более того, они помогли ему с бизнесом, а глава краевого ФСБ Савелий Рыдник, тот самый, который когда-то пересажал славянских воров, свел Руслана с губернатором. Они не посадили его на героин и даже не заставили им торговать. Без них кандидат физических наук Руслан Касаев не стал бы ни пайщиком подпольной порностудии, ни владельцем казино «Коралл», ни хозяином таможенного терминала и автотранспортной компании, осуществлявшей почти треть трейлерных перевозок между Кесаревским краем и Китаем и перевозившей, впрочем, не только безобидное китайское тряпье и корейскую электронику, но и – как-то раз, еще когда жив был Халид – замотанные в тюки с тряпьем, упакованные в непромокаемые мешки китайские «ТТ».

Но ему и не нужно было этого. Ни казино, ни порностудии (которую, слава Аллаху, давно сбыли китайцам), ни стволов в пуховиках. Ему нужна была транспортная компания, с финансами прозрачными и понятными, как уравнение Шредингера, компания, акции которой он мог бы разместить на западных рынках. Он не для того всю жизнь уходил от средневековья, чтобы селить в своем доме пахнущих козами убийц. Он хотел, чтобы бухгалтерия его компаний выглядела так же, как он сам в зеркале. Чтобы у нее были чисто выбритый подбородок и костюм из шерсти тонкорунного мериноса.

Они взяли у него куда больше, чем дали.

– Муса? Какой Муса? – недовольно спросил Руслан.

– Говорит, Муса Мухадиев. Говорит, вы ему помочь обещали.

Руслан вспомнил, кто это мог быть. Муса Мухадиев женился на овдовевшей тетке Руслана лет семь назад; в счастливые дни независимости успел постоять в чеченских блок-постах, грабя прохожих именем Халида до тех пор, пока Халид однажды не передал ему, что задушит как кошку. Когда снова началась война, отощавший Муса объявился в Москве и напросился к Руслану. «Работать умеешь?» – спросил Руслан. «Нет». – «А убивать?» «Тоже нет», – признался Муса. «Ты что думаешь, ты мою тетку замуж взял и на всю жизнь себя обеспечил?» – спросил Руслан. По мере того как Руслан богател, все больше и больше людей вспоминали, что они его родственники. Некоторых Руслан брал в охрану. Некоторые не годились ни на что.

– Он не очень грязный? – спросил Руслан, по-прежнему косясь на себя в зеркале. Он был на пятнадцать лет старше Ромы, а выглядел ничуть не хуже, чем этот акваланговый жеребец.

– Очень, – честно ответил Рома.

Руслан колебался секунду.

– Проводи его сюда. Чтобы гостей не пугал. Скажи: «Руслан велел подождать».

– И еще, – сказал Рома, – там Андриенко.

– Что – Андриенко?

– Прокурор. Он проигрывает.

– Сколько?

– Да штук тридцать уже проиграл. Отпускные, видать.

– Чего ты несешь? – невольно удивился Руслан, – какие отпускные? Где ты видел тридцать тысяч долларов отпускных?

– Это смотря кого отпускать, – развел руками Рома.

Руслан расхохотался.

– Ну и прекрасно, что проигрывает. Ни за кого из проигравших в моем казино я не рад так, как за господина Андриенко.

Чеченец хищно улыбнулся и сбежал по длинной мраморной лестнице в игровой зал.

Рыдник уже стоял у соседнего стола с «блек-джеком», и по левую руку от него возвышалась солидная стопка черно-белых тысячедолларовых фишек. Начальник УФСБ по краю любил играть, играл помногу, был случай, когда он оставил в казино шестьсот тысяч, и на все попытки оттащить его от стола отвечал:

– Отойди. Все равно я тут в доле.

Впрочем, обычно Рыдник был удачливым игроком; он бывал в казино минимум два-три раза в неделю и уносил домой по пять-шесть тысяч долларов. Как и все страстные игроки, он преувеличивал свое везение и не понимал, что редкие стотысячные проигрыши более чем компенсируют заведению мелкую ежедневную удачу.

Чуть поодаль, за столиком, сидел Аркаша Наумов, – рыбный коммерсант, который сильно вырос под крылом бандита Трошкина, а сейчас, когда Трошкина расстреляли в Пусане, потихоньку окучивал под себя весь бизнес. Наумова в казино не любили: он ставил мало, играл только «на верочку» в покер с партнерами и, выиграв тысяч пять-десять, тут же уходил, ссылаясь на завтрашние встречи. По неписаным правилам первым уходил проигравший.

Артем Суриков беседовал с губернаторшей за низким столиком в ресторанном зале. Перед Ольгой Николаевной уже стояла тарелка с гусиной печенью, украшенной сочными ягодами малины.

За соседним столиком расположилась большая компания, в которой Руслан сразу отметил Мишу Глотова и Сашу по прозвищу Морж. Глотов и Морж были профессиональными игроками, с двадцати лет стажировавшимися по катранам.

– Третий месяц, – громко и капризно говорила губернаторша, – а решения все нет. Вы, Артем Иванович, уж поторопитесь. Деньги-то не ваши.

– Ольга Николаевна, – начал Суриков, – вопрос двух-трех дней…

Увидел Руслана и замолчал. Но Руслан и так понял, о чем идет речь: Ольга Николаевна проталкивала своего человека на пост главы Госкомрыболовства. Чеченец, церемонно поклонившись губернаторше, отвел ее в сторону.

– Ольга Николаевна, – сказал Руслан, – у меня к вам просьба маленькая. У меня друзья, у друзей склад с водкой. Раньше у них никаких проблем не было, а теперь новый вице-губернатор с них тридцать тысяч в месяц просит. Говорит, не для себя. Надо бы эту проблему порешать.

Супруга губернатора посмотрела на Руслана.

– Слушайте, Руслан Александрович, – спросила она, – эти друзья вам платят?

– Нет.

– Так что ж вы себя дураком выставляете? Они вам не платят, а вы за них просите?

Савелий Рыдник выиграл десятку, довольно улыбнулся и подошел к Сурикову с Русланом.

– Ну что, пошли наверх? – спросил Суриков.

Глотов и Морж навострили уши. В покер между собой играли наверху, чтобы не смущать народ составом присутствующих и размахом ставок.

– Отойдем. Разговор есть, – сказал чекист.

* * *

Спустя две минуты генерал-майор ФСБ Савелий Рыдник и владелец Кесаревского НПЗ Артем Суриков сидели в небольшом баре на втором этаже. Метровые листья пальм отражались в черном полированном столике и зеленоватом стекле пола.

Суриков мелкими глотками пил подогретое саке. Рыдник поигрывал тысячедолларовыми фишками и смотрел сквозь пол вниз, туда, где его жена любезничала с Костей Покемоном. Рыдник лениво раздумывал, стоит ли послать за Покемоном «наружку» или хватит отеческого наставления, переданного через общих знакомых.

– Разговор такой, – сказал Рыдник. – В Москве будут создавать новое агентство, в составе ФСБ. Агентство по борьбе с терроризмом. Я могу его возглавить.

– И что для этого нужно?

– Пять миллионов.

– Это чтобы назначили или чтоб попасть в список?

– Это чтоб попасть в список.

Суриков помолчал.

– Рискованно, – сказал он, – мало ли там со скольких эту пятерку возьмут. А потом кого-то своего назначат и скажут – так получилось. Гарантий-то нет.

– Гарантии будут за двадцать, – отозвался Рыдник.

– И как ты будешь отбивать деньги на террористах? Это тебе не с контрабандой бороться, – недовольно сказал Суриков.

Суриков понимал, что деньги за назначение генерал просит с него. Ему было жалко денег, и к тому же кто сказал, что Рыдник его не разводит? Стрясет пятерку, а скажет, что потратил в Москве. Это было часто с Рыдником: он просил вроде как на дело, а потом Суриков стороной узнавал, что никуда дальше генерала деньги не пошли.

– Кроме того, – продолжал Суриков, мучительно соображая, как съехать с темы, и вдруг мгновенно переменил интонацию:

– Господи! Да что ж там такое?

«Там» располагалось далеко внизу, за спиной Лолы, и, судя по всему, «там» происходило что-то нехорошее. Почти такое же нехорошее, как два месяца назад, когда капитан сторожевого пограничного катера проиграл в казино семьдесят тысяч долларов и принялся от обиды палить в воздух. Капитана приняли; прокуратура, вспухши от жадности, стала выяснять, откуда у капитана пограничного катера такие бабки. Происхождение долларов так и не выяснилось, – зато выяснилось, что за полгода сторожевик даже ни разу не заходил на базу заправиться. Ленивый капитан, видимо, получал топливо там же, где и деньги – у браконьеров.

Рыдник недовольно нахмурился, и в эту секунду из комнаты, где играли в покер, выскочил начальник охраны казино.

– Савелий Михайлович! – возопил он, – как хорошо, что вы здесь… Там… там…

Рыдник пожал плечами и вместе с охранником заспешил вниз.

В центре зала, окруженный изумленной публикой, стоял прокурор края, Александр Андриенко. Он был сильно пьян: из-под съехавшего набок дешевого галстука виднелась тощая, украшенная пятнами волчанки шея. Напротив прокурора стояла растерянная женщина-крупье, довольно полная, сорокалетняя, в белом декольтированном платье и отчаянно-черном парике, который должен был придавать ей некоторую пикантность, но почему-то делал ее похожей на продавщицу из советского универсама.

– Да тут у вас одни мошенники! – орал Андриенко, разбрызгивая слюну. – Вон, я выиграл!

– Вы проиграли, – тихо, но твердо отвечала крупье.

К столу, в сопровождении охранников, уже шел Руслан, и тесная толпа расступалась перед чеченцем, как выкипающая на сковородке вода.

– Что случилось? – спросил Руслан.

– А то и случилось, – громко сказал прокурор, – что я поставил в этом гребаном казино пять штук на «девятнадцать», число выпало, а эта сучка берет лопатку и все сгребает себе.

Руслан вопросительно поднял брови.

– Он не ставил на «девятнадцать». Он ставил на «семь». А выпало «девятнадцать», – ответила крупье.

– Сколько он засадил? – тихо спросил Рыдник одного из охранников.

– Сто двадцать, – ответил тот.

– Да ты знаешь, кто я такой? – заорал прокурор, – я вас всех… Всех тут…

– Пошли наверх, – спокойно сказал хозяин казино.

На втором этаже располагались мониторы камер наблюдения. Над мониторами висела красавица Лола в голубом бюстгальтере и с красными губами. Два охранника внимательно следили за камерами. Все происходящее в зале, – и не только в зале, – фиксировалось на пленку и потом сбрасывалось в компьютер, и благодаря популярности «Коралла» Руслан Касаев обладал самой большой коллекцией видеокомпромата в крае.

При появлении высоких гостей охранники вскочили с места.

– Я вас всех тут выведу на чистую воду, – орал прокурор, поддерживаемый под руку Рыдником.

– Пятая камера, – сказал Руслан, – давай посмотрим, что там было.

Лицо Андриенко приобрело более осмысленное выражение, и он уставился в экран. Несколько минут на мониторе шла обычная игра. Играли прокурор и китаец в темном свитере; прокурор проигрывал, зарывался, ставил много и бестолково и только один раз выиграл десятку.

Насчет отпускных Рома Вишняков был, видимо, прав: деньги у прокурора были с собой в зеленом полиэтиленовом пакете, и более того, пакет был украшен стилизованным изображением корабля и надписью «Дальрыбтрест». Владелец «Дальрыбтреста» Ванятка Сочин в августе переехал пополам старенькую «мазду» с пассажирами, и, судя по размерам пакета, это обошлось ему недешево. Не сделали даже скидки на то, что Ванятка недавно стал помощником губернатора.

Китаец играл немного и хладнокровно. Прокурор спустил все и попросил у крупье в долг фишек на двадцать тысяч.

Первый же поворот рулетки скосил половину. В следующую игру Андриенко бестолково раскидал несколько фишек по полю, тысячу поставил на красное, рулетка завертелась, и в этот момент прокурор поставил пять тысяч долларов на число «семь», соседнее с «девятнадцатью». Андриенко перегнулся через стол, не отрывая взгляда от вертящегося шарика. Левая рука его оказалась в опасной близости от ставки, перекрывая вид крупье. Шарик запрыгал и свалился на «19». И в то же мгновение локоть прокурора, будто бы нечаянно, передвинул фишку на пять сантиметров левее. Это был старый как мир и очень грубо исполненный прием.

Руслан отмотал пленку на несколько секунд назад, остановив прокурорский локоть в самом интересном положении. Андриенко пошел красными пятнами.

– Видите, Александр Валерьич, – с убийственной вежливостью сказал чеченец, – вы проиграли.

– Что ты мне показываешь? – возмутился Андриенко, – я что, не помню, на что ставил? Да вы пленку подменили!

У охранников казино отвисла челюсть.

– Вы проиграли, – не повышая голоса, повторил Руслан, – а это называется мошенничеством. В Москве бы вас сейчас избили, как собаку, и выкинули бы вон.

– Ты что, хочешь сказать, что я засадил сто двадцать штук в твоем гребаном заведении? Да ты понимаешь, кто я такой?

Темно-финиковые глаза Руслана слегка сузились.

– Ты прокурор края, – сказал генерал Рыдник, – и это вопрос, откуда у прокурора края сто двадцать штук?

– А у тебя? Да ты…

Начальник УФСБ по краю улыбнулся и показал рукой на плакат.

– А у меня жена хорошо зарабатывает, – сказал он.

И тут прокурор Андриенко сделал ошибку. Он был пьян, раздосадован проигрышем и назначен в край недавно.

– Шлюха твоя жена, – сказал он, пьяно улыбаясь.

В следующую секунду генерал въехал ему прямо в пятак.

Какими бы недостатками ни обладал генерал – неумение драться в их число не входило. Кулак генерала Рыдника составил неплохую конкуренцию гравитационному полю Земли: прокурор взмыл в воздух и, пролетев два метра, шумно обрушился спиной на мониторы. Рыдник с ревом устремился за ним. Охранники повисли на генерале, как борзые на разъяренном медведе.

– Савка, успокойся, – закричал Руслан.

Куда там! Рыдник дрался без криков и без правил. Один из чеченцев обхватил его сзади, огреб головой в подбородок и осел на пол. Другой получил ребром стопы по хрустнувшему колену. Прокурор полз по стенке в дальний конец комнаты. Руслан бросился его поднимать.

– Уберите от меня этого придурка, – истошно орал прокурор. Ноги его, в щегольских ботинках крокодиловой кожи, скребли по полу, полосатые брюки задрались, открыв взору черные с красными стрелками носки.

Дверь распахнулась, и в дежурку вскочил Рома Вишняков. Надо отдать ему должное – мальчик тут же понял пикантность ситуации. Пока генерал разбирался с охраной, Рома с Русланом подхватили обеспамятевшего прокурора под руки, снесли его вниз и сдали с рук на руки казенному водителю.

Габариты прокурорского «крузера» уже таяли в темноте, когда из служебного входа выбежал Рыдник. Ворот белой майки был разорван, и в руке генерала Руслан, к своему ужасу, заметил табельный пистолет. Вслед за начальником краевого УФСБ бежал один из охранников казино, по имени Сапарби, зажимая рукой рассеченную кожу над глазом.

Увидев, что прокурорская машина уже уехала, Рыдник пожал плечами. Сунул пистолет в карман и принялся обеими руками зачерпывать воду из фонтана и лить себе за шиворот.

– Блин! – сказал Рыдник, – раньше за такое стрелялись!

Руслан Касаев представил себе в подробностях дуэль между начальником УФСБ по краю и краевым прокурором и вздохнул. Ему бы не хотелось быть на этой дуэли секундантом.

* * *

Руслан вернулся в свой кабинет через час. В зале уже никого не было. Компания, собравшаяся играть в покер, как-то необыкновенно быстро рассосалась после истории с прокурором. Рыдник с Суриковым уехали. Глотов пил сакэ в компании какого-то рыбного авторитета.

Открывая дверь кабинета, Руслан почуял кислый запах немытой одежды и запоздало вспомнил о Мусе. О, черт!

Бедный родственник сидел в его, Руслана, кресле, развернувшись вполоборота и наблюдая за мониторами. Из-под замызганного серого свитера вылезала седая щетина на подбородке.

– Здравствуй, Муса, – сказал Руслан по-русски.

Человек в кресле развернулся, и Руслан с удивлением понял, что это не Муса. Человек был ему вообще незнаком. Черт, да это и не чеченец! Седые волосы, взлетающие кверху татарские скулы и тонкие сильные пальцы, перебирающие четки из нанизанных на вощеную нитку кусочков металла…

Четки из пуль?

– Ваалейкум салам, Руслан.

Сердце бухнуло неровно и замерло. Руслан понял, что сегодняшнее предчувствие относилось вовсе не к русскому прокурору.

* * *

Прошло, наверное, несколько секунд, а Руслан стоял у двери собственного кабинета, там, где узнавание прошло через него фотовспышкой. Человек в кресле слегка раздвинул полные влажные губы, обнажая белые корешки зубов. Почему-то это очень мало походило на улыбку. Разве волки улыбаются? Они показывают клыки.

– Ioха, ма латта.[1]

Рука с неровными обкусанными ногтями описала круг и указала на стул для посетителей.

– Просто… рад, – сказал Руслан, – я тебя не узнал. Ведь говорили, что тебя убили.

– Рад – это хорошо, – отозвался посетитель, – слишком многие в России нам не рады. Странно это, Руслан, когда чеченец не рад брату и пирует с его убийцами.

Посетитель встал. Он был на полголовы ниже Руслана, но, несмотря на грязные джинсы и не первой свежести свитер, от него исходило ощущение силы и власти. Лицо и тело его по-прежнему казались непривычными, словно новая обивка давно прижившегося в углу дивана, но никто не спутал бы сейчас эти плавные, уверенные движения профессионального убийцы с дергающимися манерами бедняка Мусы.

Темные его глаза, – абсолютно черный зрачок сливался с абсолютно черной радужкой, как в хорошем прицеле мушка сливается с центром мишени, – неспешно пропутешествовали по фигуре Руслана, ощупали ее от подметок тысячедолларовых туфель до воротничка украшенной монограммой рубашки, – и Руслану показалось, что белые полоски на его костюме из шерсти лучшего английского мериноса становятся широкими и грубыми, как полоски на робе заключенного.

– Неплохо живешь, – сказал гость.

– Ты когда-то сам меня учил выбирать одежду, – ответил Руслан.

Гость пожал плечами.

– Это было давно. Говорят, в Коране сказано, что тот, кто носит «Хьюго Босс» на этом свете, не будет ходить в нем в раю.

– И в какой же суре?

Антрацитовые зрачки блеснули насмешкой.

– Не помню. Но я совершенно точно помню другой айят: не равны друг другу те, кто отсиживается дома, и те, кто сражается на пути Аллаха. Особенно если все, чем владеют отсиживающиеся, они владеют благодаря Аллаху и своим родичам.

* * *

Ванная у Руслана имела две двери: одна вела в комнату отдыха, другая в тренажерную. Там же, в тренажерной, был шкаф с чистой одеждой.

Посетитель отсутствовал довольно долго; сначала он мылся, пофыркивая от удовольствия, а потом журчанье воды смолкло. Руслан приоткрыл дверь в ванну: с бело-синего кафеля испарялись лужицы горячей воды, и в углу валялась немытая одежда гостя, словно кокон, из которого вылупилась бабочка. Сквозь мутный хрусталь двери, ведущей в тренажерную, виднелся смутный силуэт человека, свернувшегося на коврике, как жук-богомол. Руслан поднял из кучи тряпья серый свитер и вернулся в комнату отдыха.

Гость молился довольно долго: видимо, он пропустил немало молитв и теперь делал возмещающий намаз. В кармане свитера обнаружился в меру потрепанный паспорт на имя Колокольцева Александра Викторовича, 1964 года рождения, уроженца города Самара.

В другом кармане лежала запасная обойма от «ТТ». Видимо, сам пистолет гость взял с собой. Этот человек психологически не мог расстаться со стволом, как другие не могут выйти на улицу без брюк.

Руслан отпер стоявший в углу кабинета сейф и достал оттуда спрессованный в толстый банковский целлофан параллелепипед – сто тысяч долларов. Выдвинул ящик стола, бросил деньги туда, а из ящика достал австрийский «глок». Поднял трубку и попросил принести в кабинет ужин.

– Там сделай покрасивей, – распорядился Руслан, – а то я с этим прокурором поесть забыл. А ко мне еще люди придут. Да, и охране скажи, чтобы пока домой ехали.

Когда ночной посетитель закончил свою терку со всевышним, ужин был уже накрыт в комнате отдыха. Руслан сидел на низеньком пуфике перед японским столиком – изящным сплетением титана и стекла – и тупо смотрел на пузырьки в бокале с минералкой. Вина на столе не было. Руслан знал, что его посетитель давно не пьет, ни вина, ни водки – ничего. И даже не потому, что так велит Аллах. Просто когда человек пьяным идет в бой – это не его храбрость. Это храбрость вина. Такой человек никогда не окажется после смерти там, где он хотел бы оказаться.

Скрипнула дверь. Руслан поднял глаза и обомлел. На пороге комнаты отдыха стоял худощавый сорокалетний человек в джинсах и мягкой кожаной куртке, наброшенной поверх белой водолазки. Подбородок его был чисто выбрит, а высокие скулы и взлетающие кверху уголки бровей свидетельствовали скорее о монгольском, нежели о кавказском происхождении. Мать гостя была татаркой. Пальцы гостя перебирали четки из деформированных пуль и кусочков металла, – черта, по которой Руслан, собственно, и узнал посетителя.

Волосы и брови гостя стали совершенно седы, скрыв его некогда характерную примету. Еще в девяносто первом году этот человек попал в пьяную ресторанную перестрелку. Пуля «марголина» снесла кожу за ухом, не тронув черепа, но волосы вдоль длинной отметины почему-то стали седыми. Тогда-то будущий полевой командир, а в ту пору – известный кесаревский бандит Халид Хасаев, и получил кличку Пегий.

В ту пору Халид вечно улыбался, пил сутки напролет и готов был забивать стрелки хоть Аллаху. Впрочем, про Аллаха он знал крайне мало и однажды повеселил вайнахов, татар и ментов, собравшихся за одним столом, глубокомысленным изречением: «А что, мусульмане такие же люди, только молятся два раза в сутки». При меньшем росте он весил килограммов на десять больше Руслана.

У человека, стоящего перед Русланом, похудело не только тело, но и кости. Так не меняются ни от диет, ни от физических нагрузок – только от ран и тяжелых болезней. Сейчас перед Русланом стоял седой, потрепанный жизнью русский, – спецназовец или просто военный. Тиф и седина изменили его куда сильней, чем пластическая операция, которой он явно подвергся. Его выдавали только глаза. Они были того же цвета, что и вакуум за бортом космического корабля.

Посетитель пренебрег изысканными закусками, отдав предпочтение пресным лепешкам, баранине и фасолевому супу с сушеным мясом. Ел он быстро и аккуратно, снимая влажными красными губами куски мяса с кончика ножа, и только внимательный взгляд мог заметить, что он очень голоден.

Это тоже было новой чертой: когда-то Халид Хасаев предпочитал сушеному мясу свежего омара, и именно с чеченцем по кличке Пегий были связаны самые громкие ресторанные разборки. Скандал в ресторане был для Халида любимым способом пробивки русских коммерсантов. Подозвать ничего не подозревающего хозяина ресторана, влепить ему в лицо тарелку с морским гребешком и заорать: «Ты че мне тухлятину подаешь? Ты че, сука, отравить меня хотел?» – это был фирменный трюк Халида. Еще через две минуты владелец ресторана просил прощения, еще через пять – он признавал, что должен чеченцу. К тому времени, когда несчастный коммерсант соображал, что именно произошло, и бросался за помощью к русским бандитам, сделать было уже ничего нельзя. «Это мой баран, – отвечал Халид на стрелке, – ты чего на чужую поляну лезешь?»

Руслан смотрел, как посетитель ест, и чувствовал себя в непривычной роли испуганного владельца ресторана.

– Что, – сказал посетитель, – раздумываешь, не позвонить ли Рыднику?

– Нет, Халид. Об этом я не думаю.

– Правильно. От Рыдника зависеть еще хуже, чем от меня.

– Зачем ты приехал, Халид? Тебя здесь могут убить.

– Меня убить очень легко, – ответил полевой командир, – только пресс-служба ФСБ делала это двадцать шесть раз. Я считал.

– Зачем ты приехал?

Чеченец откинулся на спинку дивана, аккуратно вытер салфеткой губы. Руслан и не думал, что у человека, девять лет бегавшего по горам, сохранились такие изысканные манеры.

– Я решил поработать по старой специальности.

– Бандитом?

– Еще раньше. Говорят, ты заключил контракт с Кесаревским НПЗ. На поставку и монтаж комплексной системы безопасности. Вот уже три месяца, как заключил и не можешь найти субподрядчика.

Руслан молчал несколько секунд.

– Это не очень выгодный бизнес.

– Разве? Ты получил шесть миллионов долларов предоплаты.

– Этих денег уже нет. Я смогу заплатить субподрядчику не больше двухсот тысяч. Меня послали уже три конторы, одна в Хабаровске и две здесь.

Паспорт Александра Колокольцева шлепнулся на стол между кукурузной лепешкой и краснобоким помидором.

– Фирма этого человека согласна заняться работой.

– Халид. Я рад, что ты жив. Я помогу тебе всем, чем могу. Деньгами. Оружием. Но я не могу заключить с господином Колокольцевым контракт на оборудование Кесаревского НПЗ системами наружного наблюдения.

– Почему?

– Потому что потом меня вычислят.

– Не беспокойся. Не вычислят.

– Что же должно случиться с заводом, чтобы меня не вычислили?

– А что случилось с Бамутом?

Руслан побледнел.

– Халид, это невозможно.

– Для Аллаха нет ничего невозможного.

Руслан невольно отметил, что этот новый Халид употреблял арабское слово «Аллах» почти так же часто, как девять лет назад он употреблял русское слово «хрен».

– Это Кесарев, – сказал Руслан, – это не Урус-Мартан и даже не Буйнакск. Здесь нет войны.

– А почему, собственно? – спросил гость. Насмешка в его глазах была как зайчик, отразившийся от полевого бинокля. – Россия воюет с Ичкерией. Разве в Ичкерии есть место, где нет войны? Тогда почему же в России есть места, где нет войны?

– Я бизнесмен, а не моджахед, Халид.

Халид перегнулся через низенький японский стол один плавным рысьим движением. Руслан даже не понял, как это произошло: руки Халида в одно мгновение подхватили его под колени и дернули на себя. Руслан слетел с пуфика, больно ударившись головой и едва не потеряв сознание, и тут же поверх него приземлился Халид. Стальная рука легла ему на затылок. Другая потянула в сторону подбородок. Бешеные глаза цвета небытия глянули прямо в глаза Руслану. Руслан понял, что еще секунда – и Халид свернет ему шею, как цыпленку.

– Ты бизнесмен? А кто подарил тебе бизнес?

– Мне никто ничего не дарил. Я все беру сам.

– Ты недостоин быть чеченцем, Руслан. Ты сидишь в России и делаешь бизнес с теми, кто на нашей земле вырезает наших отцов и сыновей! Ты смотришь на нас, как на немытых дикарей, а между тем каждый раз, когда тебе в твоем чистом бизнесе мешает конкурент, ты зовешь нас! И тебя жаба душит платить тем, кто сражается за свободу твоей родины, больше, чем ты платишь собакам в погонах!

Руслан схватил Халида за руки и попытался оторвать их от своей головы. С таким же успехом он мог дергать запертый сейф.

– Ты слишком во многом замешан, – сказал Халид, – нельзя перепрыгнуть через половину ущелья.

Руслан саданул гостя коленом в пах. Тот на секунду ослабил хватку, Руслан боднул его головой в нос и тут же из положения лежа нанес ему свой коронный удар, семнадцать лет назад принесший ему второе место на Спартакиаде народов СССР, – короткий хук справа. Его тренер всегда говорил: «Если не хочешь бить второй раз, бей правой». Халид, с окровавленным лицом, отлетел назад, ударившись спиной о небьющуюся стеклянную пластину стола. Пластина треснула. С громким стуком посыпались вниз тарелки и жирные куски баранины вперемешку с икрой.

Руслан выхватил пистолет из-под пиджака. Он знал, что будет делать, с той минуты, когда достал «глок» из ящика стола. Именно поэтому он отпустил охрану. Он не пойдет к чекистам сдавать Халида, потому что их дед проклянет его и никто в роду никогда его не простит. Но и Халиду он не позволит калечить свой бизнес. Первым ударив брата, Халид сам решил свою участь. «Зарою сам, – мелькнуло в мозгу, – никто никогда ничего не узнает».

Немигающие черные глаза смотрели на Руслана, зрачок в зрачок. В них не было ни боли, ни растерянности: один потусторонний холод.

Отлетая, Халид выхватил нож. Мелькнувшее перед глазами лезвие заставило Руслана промедлить долю мгновения, и тут же запястье с пистолетом перехватили, словно чугунным прессом. Неведомая сила вздернула хозяина казино в воздух, стол мелькнул неправдоподобно внизу, и Руслан, приземляясь, еле успел подставить вместо позвоночника руку. Он упал с характерным хрустом выворачивающихся из пазов суставов. Боль была адской. Унижение оказалось хуже боли.

Халид подошел к нему и несильно пнул в бок. Отнятый у двоюродного брата «глок» казался продолжением его руки. Халид цапнул с дивана мягкую игрушку – розово-желтого жирафа со смешно заламывающимися ушами, и ткнул стволом в брюхо зверушке. С подбородка Руслана текло: он угодил лицом в раздавленный помидор.

Руслан понял, что больше не выдержит. Он закрыл глаза и тихо проговорил:

– Халид, не убивай. Ты выиграл. Не надо.

– Знаешь правило? – спросил Халид. – Вынул ствол – стреляй.

Выстрел из пистолета с импровизированным глушителем был почти не слышен. Ногу пронзила дикая боль, и только по ней Руслан понял: он еще жив. Хозяин казино вздохнул, потерял сознание и обмяк на полу, как шкурка, из которой вынули банан.

* * *

Изящные настенные часы, осененные двумя китайскими вазами начала XVI века, купленными в прошлом году в Японии за пятьдесят тысяч долларов, прозвенели половину второго ночи, и Руслан очнулся. Он лежал на полу в комнате отдыха, и руки его были пристегнуты наручниками все к тому же японскому столику: к титановой трубе, ввинченной в пол. Руслан лежал навзничь, и пластина стола над ним расслоилась, как лобовое стекло автомобиля, поймавшего булыжник на скорости двести километров в час.

Халид был уже не один. Вместе с ним были еще двое, оба в джинсах и дешевых китайских кроссовках. Один чеченец был неправдоподобно молод, с тонким смуглым лицом и точеными чертами, делавшими его похожим на девушку. Его Руслан видел впервые.

Второй казался хрупким и невысоким, и только мощные запястья, поросшие коротким седеющим волосом и полускрытые длинными рукавами синей в клетку рубашки, выдавали его страшную силу. Этого человека Руслан знал, и то, что он знал, не особенно радовало.

Молоденький рылся в ящиках стола. Поверх клавиатуры компьютера лежал запаянный в пластик параллелепипед – сто тысяч долларов. Второй – его звали Висхан – перебинтовывал ногу Руслана. Заметив, что тот открыл глаза, Висхан улыбнулся четвертинкой челюсти и сказал:

– Навылет. Быстро заживет.

Руслан знал, почему на Висхане рубашка с длинными рукавами. Вены чеченца, должно быть, исколоты до полного исчезновения. Висхан Талатов пристрастился к наркотику после того, как русские взяли его в плен. У Висхана был поврежден позвоночник, а из легких выбивались струйки крови. Русские решили, что он не выживет, и выкинули его из вертолета с тридцатиметровой высоты. У федералов это называлось «учить летать».

Висхан выжил. Он перенес восемь операций, и три из них – в полевых условиях. Промедол ему кололи дважды в день, чтобы хоть как-то облегчить боль.

После своего чудесного спасения Висхан Талатов перешел с промедола на героин и уверовал в Аллаха. Как и всякий человек, считавший себя богоизбранным, он делал много таких вещей, от которых вывернуло б наизнанку даже Халида. Или Савелия Рыдника.

Халид снова сидел в кресле. Руслан отчетливо видел его ноги, – в чистых белых кроссовках с толстыми японскими носками. На смятом стекле стола, словно в чаше, лежал пластмассовый «глок». Потом «глок» исчез со стола, и вместо него Руслан увидел лицо Халида. Очень усталое. С треугольником невытертой крови у рта. Халид наклонился почти к самому стеклу.

– Ты взял новых охранников, – сказал Халид, – будешь делать все, как они скажут. А сейчас поедешь домой и скажешь, что растянул связку.

Руслан смотрел сквозь пошедшее слоями стекло на покрытое морщинами лицо полевого командира и думал о том, что Халид младше его всего на четырнадцать месяцев. Они даже в один и тот же год поступили в институты. Правда, в разные.

Руслан Касаев закончил физмат МГУ.

Его двоюродный брат Халид Хасаев был отчислен с пятого курса нефтехимического института имени Губкина после того, как сломал декану руку в его собственном кабинете. Преддипломную практику Халид проходил на Кесаревском НПЗ.

Глава вторая,

в которой владелец Кесаревского НПЗ ловит рыбу на берегу пруда, а прокурор края начинает активную борьбу с контрабандой

Артем Иванович Суриков, владелец и председатель совета директоров Кесаревского НПЗ, сидел на берегу заросшего лотосами пруда и ловил рыбу.

В том, что крупный промышленник с утра ловит рыбу, не было б ничего удивительного, – если бы пруд, в котором Артем Иванович ловил рыбу, не располагался под крышей.

Сам пруд был чуть больше обыкновенного плавательного бассейна, зеркало воды составляло шестьсот метров. На слегка зеленоватой воде покачивались распустившиеся лотосы. Посередине пруда возвышалась построенная в китайском стиле беседка, к которой вел вздыбившийся мостик с лакированными перилами; в дальнем конце помещения по камням скользил водопад. Под стеклянной крышей сияли люминисцентные лампы, все вокруг утопало в тропической зелени, и только внимательный глаз мог разглядеть под пурпурными и белыми цветами лиан нежную итальянскую плитку ручной работы, – двести пятьдесят долларов штучка, к слову говоря.

Пруд обошелся Артему Ивановичу втрое дороже, чем все остальное, и был отделен от дома длинной галереей-зимним садом, провешенной на уровне второго этажа. Архитектор предупреждал Сурикова, что иначе могут быть проблемы с влажностью в доме. Архитектор вообще умолял Сурикова не строить пруда.

Но в детстве Тема Суриков очень любил ловить рыбу; он вырос не здесь, у моря, а в глубине края, в крошечном военном городке, окруженном болотами и протоками. Там, где за влажной зеленью начиналась контрольно-следовая полоса и бетонные дзоты вдоль огромной реки, на другом берегу которой располагалась неведомая, страшная и волшебная страна – Китай.

В болота мальчишкам ходить запрещали: там были минные поля, где оторвало ногу Сережке из соседнего подъезда. Однажды в школе, на уроке гражданской обороны, мальчикам показали картинку из жизни вероятного противника. Картинка была датирована шестнадцатым веком, и на ней была изображена беседка с крышей, изогнутой, как листья бабочки, и люди в широких женских одеждах, пьющие вино на берегу пруда. Тема решил, что так выглядит рай, и поклялся получить этот рай любой ценой.

И вот уже четыре года, каждое утро, он удил рыбу в своем персональном пруду под тонкой стеклянной крышей, раздвигавшейся летом. Он начинал с этого день, как другие начинали день с зарядки или молитвы.

Пруд у него теперь был, а рая не было.

Артем Иванович вздохнул, посмотрел на часы (было ровно десять), опростал всю выловленную рыбу обратно в пруд и отправился висячей галереей в дом, на кухню, где уже сидела жена Лена, – скромная, свеженькая, в джинсах и простой белой майке.

Артем Иванович клюнул жену в щечку, включил телевизор и откинулся на спинку стула, пока китаец-дворецкий наливал ему кофе в кружевную фарфоровую кружку.

– Как дела? Что там вчера в казино случилось? – спросила Лена.

Синие ее глаза беспокойно смотрели на мужа. Лена видела, что Артем сердится, и подозревала, что причиной тому ее вчерашняя просьба – Лене хотелось желтенький «Мазерати».

– Ничего, – ответил Суриков, – прокурор с Русланом сцепился.

– А чего сцепился?

– А потому что крыша съехала, – ответил Суриков, – он пять лет на зоне прокурорствовал. Он привык, если что – все в ряд, ноги врозь. А что здесь не зона, не понимает. Теперь Руслан его снимет.

– А если не снимет?

Суриков пожал плечами.

– Тогда прокурор его посадит.

Лена слушала, подперев кулачком белокурую головку.

– А мне вчера сценарий прислали, – задумчиво сказал Лена, – хо-о-ороший… Знаешь, отличный такой сценарий.

Суриков закусил губу. Прошло уже семь лет с тех пор, как он женился на Лене, но он до сих пор любил жену бешеной, нерассуждающей любовью. Правда сказать, Леночка Сурикова была необыкновенно хороша.

Все в ней было большое, кроме роста: большая грудь, полные смеющиеся губы, широко распахнутые глаза. Маленький рост придавал ее подвижной фигурке какое-то особое очарование. Она не могла сойти за эталон красоты, на подиум ее из-за роста в свое время не взяли, но для обложек журналов она снималась успешно.

Главной проблемой во взаимоотношениях Лены и Артема Ивановича была та, что на семейном жаргоне целомудренно называлась «ситуацией». Первая «ситуация» случилась лет пять назад, когда в Лондоне Леночка сбежала от Артема с каким-то длинноволосым музыкантом. На поиски музыканта были брошены все силы, вплоть до российской резидентуры в Великобритании, и Леночка вернулась домой к мужу, счастливому от одного того факта, что дело было за границей, а не на глазах всего Кесарева. Через полтора года «ситуация» повторилась. На этот раз ее виновником был мелкий рыбный авторитет, знаменитый по всему краю как хозяин плавбазы «Восток». Эту плавбазу еще в начале 90-х продали в Индию на металлолом. Добиралась плавбаза до Индии своим ходом, и пока она шла по морю, предприимчивый капитан свинтил и продал все лишние детали; в конце концов, рассудил он, какая разница? Короче, в Индии плавбазу принимать отказались: металлолом оказался слишком некондиционный. Плавбаза отправилась обратно в Охотское море и уже двенадцать лет ловила там рыбу, – безо всяких, разумеется, квот и лицензий.

Вот с этим-то пареньком Леночка удрала отмечать медовый месяц в Южной Корее и вернулась не раньше, чем на плавбазу «Восток» десантировался взвод погранцов. Пограничники поставили вопрос так: или Леночка Сурикова возвращается к мужу, или плавбазу берут под ноздри и ведут в порт. Между Леночкой и плавбазой рыбный авторитет выбрал плавбазу.

От второй «ситуации» до третьей прошел год, от третьей до четвертой – восемь месяцев. Предыдущий инцидент имел место четыре месяца назад и привел к увольнению (вкупе с возбуждением уголовного дела) коммерческого директора Кесаревского НПЗ, – смазливого тридцатилетнего паренька, ходившего на работу в блейзере и джинсах и бравировавшего своими знакомствами среди кесаревской братвы. Заодно уволили и гендиректора, за то, что не пресек моральное разложение коллектива.

А позавчера, просматривая электронную почту, Артем Иванович натолкнулся на письмо, посланное некоей особой, пожелавшей сохранить анонимность. В письмо были вложены фотографии, запечатлевшие Лену вместе с Ромой Вешняковым, инструктором по дайвингу и менеджером по связям с общественностью в казино «Коралл». Излишне говорить, что занимались они вовсе не дайвингом.

Артем еще вчера хотел попросить Рыдника о помощи. Но тот сначала завел неприятную речь о федеральной службе, а потом начался скандал с прокурором, все бегали как оглашенные, так и разъехались.

– Отличный сценарий, – сказала Лена, – и петь там надо. Что я, хуже Лолки пою?

– О чем сценарий? – спросил Суриков.

Больше всего на свете ему сейчас хотелось утопиться в своем пруду.

– О милиции и бандитах, – ответила с готовностью Лена, – отличный сценарий, как раз такой, какой государству нужен. Я там следачку из прокуратуры играю, такую всю из себя правильную…

– Про-ку-ра-тура, – раздельно проговорил Суриков. Перед глазами его встала жабья рожа Андриенко с опущенными книзу глазами.

Он резко встал и вышел в другую комнату, на ходу набирая сотовый Рыдника:

– Савка? Есть тема. Мне надо, чтобы ты кое о чем попросил Руслана.

* * *

Белая разбитая «Хонда», за рулем которой сидел Халид, остановилась у залепленной грязью автобусной остановки с надписью «Коршино». День, на восходе солнечный, внезапно испортился. Небо заволокли тучи, ветер стлался параллельно земле, – ранний сентябрьский тайфун, заливший половину Японии, кажется, все-таки собирался на исходе задеть и Кесарев.

Пригородное село Коршино располагалось справа от дороги, а рядом, в двух метрах, шел бетонный забор с обвисшим охранным кабелем, проложенным поверх металлического козырька, и над ним, сквозь мглу, вонзался в небо минарет установки каталитического крекинга Л-37-80.

Даже без тщательного осмотра Халиду было видно, что работа была выполнена крайне халтурно. При монтаже подобного рода охранных систем чувствительный кабель – обычно применялся стандартный телефонный кабель с хорошим трибоэффектом, сохранявший свои свойства в уличных условиях 7–8 лет, – передавал сигнал тревоги в случае деформации подвижных элементов заграждения. Заграждение, соответственно, должно было быть натянуто с усилием не менее ста килограмм. Халид был готов биться об заклад, что в первые месяцы эксплуатации система срабатывала каждые пять минут, – и охранники с облегчением вздохнули, когда вода затекла в плохо изолированные корпуса блоков обработки сигнала и система приказала долго жить.

Кесаревский НПЗ перерабатывал около тридцати тысяч тонн нефти в сутки и занимал впятеро большую площадь, чем любой другой западный нефтеперерабатывающий завод такого же объема.

Территория завода, со всеми прилегающими службами, составляла девятьсот гектар, а охранный периметр основных производств растянулся на девятнадцать километров. На Западе такой завод разорился бы только из-за одних платежей за землю. В России, когда строили Кесаревский НПЗ, земля не стоила ни гроша.

Впрочем, своими размерами завод был обязан не советской безалаберности, а маниакальной военной предусмотрительности. Все установки были разнесены на максимальное расстояние друг от друга и отделены широкими заасфальтированными дорогами, нарезавшими всю территорию завода на правильные квадраты, как остров Манхеттен: какой-то остроумец лет десять назад окрестил их «авеню» и «стритами». Резервуары для хранения готовой продукции были утоплены глубоко в земле и окружены противовзрывной обваловкой. Завод был устроен так, что даже если бы, к примеру, установка селективной очистки масел взорвалась и сгорела дотла, стоявшая рядом установка риформинга могла бы продолжать свое благородное дело по ароматизации низкосортного бензина – и с большой вероятностью не пострадала бы в огне.

Еще одной особенностью Кесаревского НПЗ, отличавшей его от западных коллег, была низкая глубина переработки нефти; более шестидесяти процентов выходящего продукта составлял мазут. Это была обычная беда российских заводов, но в Кесареве это объяснялось тем, что Кесаревский НПЗ был построен в первую очередь для снабжения мазутом и соляркой Охотского флота.

Халид был одет, как и полагается хозяину небольшого, отчаянно нуждающегося в заказах предприятия. Мешковатые, но чистые джинсы, полосатая рубашка и, по случаю дрянной погоды, – китайская ветровка.

Двумя единственными деталями, не соответствовавшими облику, был «ТТ», подпиравший бок чуть ниже того места, в которое когда-то вошла пуля от «калаша», и четки с раздавленными ягодами пуль.

Ходить со стволом было опасно, но без ствола Халид не мог. Без оружия он не чувствовал себя свободным человеком, потому что свобода – это право на смерть. Свою и чужую. Без оружия он чувствовал себя Халидом Хасаевым, отчисленным из «керосинки» сторожем в райкоме комсомола. Это был другой человек, живший в его теле когда-то. Мысли и чувства того молодого нефтехимика не интересовали Халида. Знания иногда могли пригодиться.

Еще десять лет назад не то что сигнализации, а и самого забора вокруг Кесаревского нефтеперерабатывающего вовсе не было, как и объездной дороги. Забор и проходная были далеко, километрах в пяти, там, где территория НПЗ упиралась в проспект Нефтехимиков и где возле трехэтажного заводоуправления, под вздыбившимся над дорогой трубопроводом, висели Доска Почета и гордая надпись: «Кесаревский нефтеперерабатывающий завод им. В.И.Ленина».

А здесь не было ничего, кроме поля, как не было весов на автоотгрузке и топливомеров на эстакаде.

Летом девяносто третьего года, когда завод был на грани остановки и рабочим не платили зарплату, по этому полю рабочие выносили с завода канистры. Они приходили за бензином ночью, сначала в свою смену, а потом и в чужую. Сначала они проложили по полю тропинку, а потом эта тропинка превратилась в широкую дорогу, по которой ночами ездили «уазики», собирая урожай канистр – пять, десять, пятьдесят. Вдоль Приморского шоссе, ведущего через Коршино, у каждого дома сидели пожилые пенсионерки и продавали проезжим малину, кабачки и прозрачную жидкость в банках из-под компота. Деревня Коршино жила бензином, как другие деревни края жили картошкой и рыбой. Люди с канистрами приходили во все гаражи и предлагали дрянной прямогонный бензин за полцены.

Десять лет назад каждый житель деревни знал земляную дорогу на завод, каждый хоть раз да принес пятилитровую банку.

Халид пятилитровых банок не носил.

В одну ночную смену он со своими людьми заехал на завод прямо на десятитонном бензовозе, подкатил к установке первичного крекинга и приказал оператору наполнить цистерну из пробоотборника.

Бензовозы стали ездить каждую ночь.

Однажды служба безопасности завода попыталась вмешаться. Дело кончилось перестрелкой. На следующий день Халид пришел в кабинет директора завода. С ним было пять человек и пять стволов. Пожилая охранница на входе не посмела их задержать.

Халид распахнул дверь ногой во время селекторного совещания и поинтересовался, по какому праву в его людей, забиравших положенный им бензин, начали палить «какие-то уроды».

Директор онемел от такой фантастической лжи. Перестрелку устроили люди Халида. Службе безопасности даже спьяну не пришло бы в голову стрелять на промплощадке.

– Что значит – положенный? – изумился директор.

– Я с Нахоминым договаривался. С главным инженером.

Нахомин был вызван в кабинет. Чеченских бандитов он видел в первый раз в жизни и, естественно, вздумал все отрицать.

– Ты что, собака, врешь, – сказал Халид, – а? Ты во что меня втравил? Ты мне сам сказал заходи, дорогой, заправляйся, – а теперь в кусты! Ты мне сам сказал, все согласовано! А теперь своему хакиму врешь?

Главный инженер разевал рот, как карп без воды.

– С нами поедешь, – распорядился Халид.

Генеральный был уже за гранью инфаркта.

– Не надо, – попытался вступиться он за подчиненного.

– Мы с ним разберемся, Виктор Сергеич, – пообещал Халид, – он не человек, он зуд. Он сука позорная. Тебе такой не нужен. Мы тебе другого найдем, который нам врать не будет и тебе врать не будет.

Директор слабым голосом начал говорить, что его вполне устраивает его собственный главный инженер. Он капитулировал бесповоротно и полностью. Он просил только, чтобы бензовозы заправлялись не через пробоотборник, ведь малейшая искра – и сгорит все к черту!

– Это твоя забота, чтобы завод не сгорел, – сказал ему Халид, – моя забота – мою долю забрать.

После этого никто и никогда не спрашивал, почему чеченская преступная группировка забирает с завода бензин. Люди Халида ходили по заводу и дежурили на площадке, где наливали цистерны: ни один бензовоз не мог уйти с завода, не заплатив им дани. Должники завода стали рассчитываться с Халидом: ни одной копейки из этих денег заводу не перепало, зато другие стали аккуратней платить.

Только одну прямую пользу извлек из Халида директор. Однажды днем люди Халида проехали через деревню Коршино, расстреляв по пути все банки с бензином, выставленные вдоль дороги. Несколько женщин серьезно обгорели, а воровать с завода стали значительно меньше, хотя зарплату никто так и не выплатил. «Если русские платят нам за то, чтобы постреляли в других русских, почему бы не получить деньги за удовольствие?» – сказал тогда Халид.

* * *

Сразу за деревней дорога поворачивала влево, оставляя завод в стороне. Вопреки обычным требованиям к охраняемому периметру, стена не была полностью закольцована в подъездную бетонку, а уходила в топкие поля, окаймленные лесом, взбиравшимся все выше и выше по склонам сопок. Там – вплоть до границы с Китаем – не было никаких дорог, только деревья, бурелом и вздыбленная складками земля.

Сотня километров земли до Китая, – если считать по прямой. Тысяча, если считать то, что топчешь ботинком.

Возьмите салфетку и поставьте ее на поверхность стола. Много ли места она займет, со всеми своими складками? А теперь расправьте ту же салфетку – сколько места она займет теперь?

Эту логику горной войны Халид знал очень хорошо. Горы добавляли в плоский мир третье измерение. Смерть была четвертым.

Он бы предпочел умереть в горах. Но что делать – он погибнет на равнине перед ними.

Проехав остановку в Коршино и убедившись, что недавно проложенная объездная дорога не возвращается к заводу, а уходит все дальше и дальше, к поселку Озлонь, Халид развернул «Хонду».

Спустя десять минут его автомобиль миновал пост ГАИ, промчался по Нежинскому путепроводу и оказался на проспекте Нефтехимиков.

Несмотря на близкий дождь, улица кишела народом, на трамвайных остановках стояли женщины с непокрытыми головами, урны были переполнены обертками от мороженого и шоколада, и полуобнаженные шлюхи с оборванных по краям плакатов призывали пить кока-колу и пользоваться тарифом «молодежный».

Проспект разительно помноголюднел с тех пор, как Халид проезжал через него в последний раз. Много надписей было на китайском, и Халид не сразу сообразил, что хорошо одетые плосколицые люди, организованными стайками дожидавшиеся светофоров, – это не японцы, а китайцы. В его время китайцев было меньше, и они были такие нищие, что Халид даже не стал их крышевать.

Старенькая «Хонда» свернула на площадь перед заводоуправлением, и Халид почувствовал, как холодное бешенство закипает в нем.

Здесь был мир. Эта страна воевала с его землей, на его земле не осталось полей, в которых не лежали мины, и не осталось домов, в которые не пришла смерть. А здесь, в двух шагах от проходной, теснились ларьки с сигаретами и «сникерсами», тут же тянулись ряды китайских крестьян с дынями и фруктами, и мякоть разрезанных арбузов была сочной, как развороченный труп врага.

Чистенькая «Хонда» Халида втиснулась между японским грузовичком и стареньким корейским автобусом. Русских машин на площади совсем не было. Люди, высыпавшие из трамвая, казались мелкими и некрасивыми на фоне полуобнаженной красавицы с плаката. «Вы воюете с моей землей, – подумал Халид, – я научу вас, что такое война».

Халид запер машину, хозяйственно подергал ее за все ручки, старательно играя роль потрепанного жизнью бизнесмена средней руки, и направился вверх по каменным потертым ступеням заводоуправления. Деревянные двери вели в просторный вестибюль, перегороженный линией вертушек. Посереди линии была стеклянная будка: в ней тосковали два охранника с табельными «макаровыми» на боку. Перед вертушками буквой «п» высилась арка неработающего металлоискателя. Справа за выгородкой сидела женщина в зеленой кофточке. Надпись над окошечком с женщиной гласила: «Бюро пропусков».

К этому-то окошечку Халид и нагнулся, просительно протягивая паспорт.

– Меня зовут Александр Колокольцев, – сказал он, – у меня на двенадцать тридцать встреча с вашим генеральным директором.

* * *

Заводоуправление Кесаревского НПЗ было отремонтировано не полностью, но там, где ремонт был, он был роскошен.

На первом этаже здания располагались технические службы; темные коридоры с негорящими лампочками расползались во все стороны от проходной, и из туалета – дырки в заваленном нечистотами полу – тянуло, как из выгребной ямы.

На втором этаже располагались бухгалтерия и лица, приближенные к начальству. Коридор там был светел и тих, в сортирах был унитаз и иногда бумага, а кабинеты с пластиковыми столами и мощными компьютерами были застланы серым ковролином.

Лестница на третий этаж оканчивалась просторной приемной с пестрыми рыбками, плавающими в аквариумах, и скромными секретаршами, сидящими за конторкой. Из приемной вело две двери. Табличка на правой гласила: «Генеральный директор Сергей Карневич», табличка на левой гласила: «Председатель совета директоров Артем Иванович Суриков». Чтобы никто не ошибся в размерах сравнительного влияния, табличка с именем Сурикова была в два раза больше.

Словом, заводоуправление напоминало модель общества в миниатюре. Чем выше был этаж, тем шикарней был ремонт и просторней кабинеты.

Кабинет Сурикова походил на вертолетную площадку, вымощенную жемчужно-серым паркетом. Мощный дубовый стол располагался на тронном возвышении, и слева человека, сидящего за столом, осеняло роскошное трехцветное знамя с золотыми кистями, а справа – портрет Президента Российской Федерации.

За кабинетом, в порядке удаления, располагались: комната отдыха, сортир, гардеробная, коридорчик и двухуровневый банкетный зал, со смотровой площадки которого, вознесенной на три метра над полом, открывался великолепный панорамный вид на все пространство завода.

Артем Иванович Суриков прибыл в свой кабинет в два часа дня, воспользовавшись личным лифтом. Он не успел еще расстегнуть портфель, как широкая дверь из выбеленного бука распахнулась, и в комнату вошел директор завода, Сергей Карневич.

Несмотря на свою шляхетскую фамилию, Карневич был американцем в третьем поколении. Прадед его, польский дворянин Антон Карневич, лишился ноги во время Брусиловского прорыва; после разгрома Колчака поручик Карневич долгое время жил в Харбине, а потом уехал в США. Двадцатисемилетний Сергей знал пять языков, говорил по-русски с изысканным белоэмигрантским акцентом и очень обижался, когда его называли Серж. Предыдущим его местом работы был венесуэльский нефтеперерабатывающий завод, принадлежавший «Коноко Филипс».

– Читал? – спросил Суриков, протягивая директору «Кесаревский вестник».

Передовица «Вестника» описывала вчерашний визит представителей американского Exim Bank, который рассматривал возможность предоставления Кесаревскому НПЗ 300-миллионного займа на реконструкцию.

Больше половины статьи было посвящено новому директору: человеку, который за четыре месяца управления увеличил объем нефтепереработки с восемьсот девяносто до девятьсот тридцати тысяч тонн в месяц, сократив при этом потребление электроэнергии на четыре процента и воды – на десять процентов.

Карневич пробежал глазами статью и зарделся от удовольствия.

– Я вчера новости смотрел, – признался он, – там много доброго было о нас сказано. Очень приятно.

Суриков засмеялся и доверительно хлопнул молодого директора по плечу:

– Сергей, я же дал тебе карт-бланш. Ты делаешь с заводом все, что хочешь. Ты делаешь, как в Америке. Ну, что у тебя нового?

– Наконец объявился человек от «Кондора». Насчет охраны периметра. Точнее, субподрядчик. Миша с ним сегодня весь день по заводу ходил.

– Замечательно! – с энтузиазмом откликнулся Суриков, – наконец! А то творится на заводе черт знает что. Ведрами носят, банками! Служба безопасности с ног сбилась подкопы вынюхивать. Еще что?

– Еще вот эти бумаги. Их коммерческий директор принес на подпись.

Суриков посмотрел бумаги. Это был арендный договор: некое ОАО «Лада», во главе с генеральным директором Велимиром Григорьевым, арендовало у завода второй маслоблок.

– И что? – спросил Суриков.

– Я не могу подписать эти бумаги.

– Почему?

– Потому что есть вещи, которых не бывает. Армия не сдает в аренду ракетные установки, а нефтеперерабатывающий завод не сдает в аренду маслоблоки. Это все равно что сдать в аренду собственную печенку.

– Если это выгодно, почему не сдать?

– Это нам не очень-то выгодно, – усмехнулся новый директор. – Я поднял бумаги и выяснил, что завод заплатил за модернизацию второго маслоблока сорок миллионов долларов. Согласно этому договору, за аренду от ОАО «Лада» мы получаем аж сто рублей в месяц. Довольно странный бизнес, Артем Иванович, особенно если учесть, что, согласно другому договору, мы поставляем «Ладе» сырье на тридцать процентов ниже себестоимости.

– Кто тебя просил поднимать другой договор?

– Это моя работа. Я генеральный директор.

Суриков обнял молодого человека.

– Завод ведет обширную реконструкцию, – сказал Суриков, – завод действительно много строит.

– Факт остается фактом. Некое ОАО «Лада» арендует у нас сорокамиллионную установку аж по три с половиной доллара в месяц, и при этом, согласно договору, мы еще оплачиваем господину Григорьеву электроэнергию. У меня возникает вопрос – кто такой господин Григорьев?

Суриков помолчал.

– Сегодня на завод пришел человек, – продолжал Карневич, – который поможет нам пресечь воровство среди рабочих. Это вполне профессиональный человек, у нас был очень интересный разговор. Я получил массу информации о том, почему цифровые системы видеонаблюдения лучше аналоговых, о том, как завести шестнадцать камер на один компьютер и обеспечить экономию дискового пространства, ведя запись только при срабатывании детекторов движения. Но факт остается фактом – мы заплатили шесть миллионов долларов за то, чтобы поймать десяток несунов с пятилитровыми банками. Наверное, ущерб от несунов меньше, чем от сдачи в аренду собственных внутренних органов. Я уже не говорю о том, что, как мне сегодня объяснили, простейшая черно-белая камера стоит пятнадцать долларов. А мы заплатили шесть миллионов.

Суриков помолчал. Грузно встал со стула, раскрыл поставец и вынул из него бутылку коньяка.

– Хочешь?

– Вы же знаете, я не пью.

– Тогда чокнись.

Суриков налил себе и выпил. Карневич молчал.

– Ты думаешь, я бы не хотел иметь нормальный завод? Ты думаешь, я бы не хотел платить рабочим нормальные зарплаты? Ты думаешь, это я краду у себя деньги, да? А с Рыдником или госпожой губернаторшей меня связывают просто дружеские теплые отношения?

Карневич молчал. Суриков взял его за руку и подтащил к окну.

– Проволоку видишь? – спросил Суриков. – И стену?

Прежнюю систему охраны – сигнальный кабель поверх бетонного ограждения, с датчиками охраны через каждые пятьсот метров, – оборудовали год назад, задолго до прихода Карневича.

– Знаешь, почему ее поставили? – спросил Суриков. – Моему дорогому другу, Савке Рыднику, не понравилось, что я нанял для охраны бывших морячков из ГРУ. И чтобы не придираться по-пустому, Савочка провел на заводе секретные учения. Проникновение террористов на охраняемый объект и закладка там взрывных устройств. У него были три группы: одна перелезла через стену, а две других въехали по фальшивым документам. Они заложили все, что им было нужно. А потом Савочка позвал меня и морячка, руководившего нашим ЧОПом, и объяснил, как мы плохо охраняем потенциально опасный объект. Морячок все правильно понял и свалил из края к черту. Я нанял новый ЧОП, которым руководит бывший зам Савочки. Ну а в качестве дополнительной арендной платы Савочка посоветовал мне фирму, которая любезно продала и смонтировала мне этот кабель по периметру всего лишь с трехкратным превышением реальной стоимости. Сущий пустяк, если учесть, что эта сигнализация срабатывала на дуновение ветра и даже на восход солнца, так что даже бывший зам Савочки был счастлив, когда она наконец испортилась. Что произошло, впрочем, через два месяца.

– Погодите, так новая система охраны…

– Мы платим той же фирме. Только субподрядчик другой. Кушать Савочке хочется каждый год.

В это мгновение на столе Сурикова зазвонил телефон.

Тот схватил трубку.

– Да. Еду, сию секунду. Я буду через пятнадцать минут.

Суриков в отчаянии бросил трубку.

– Черт. Я должен ехать.

– Куда?

Суриков ткнул пальцами в неподписанный договор.

– В ОАО «Лада»? – не понял американец. – Так они же у нас сидят.

– Ты представляешь, – продолжал Суриков, – она хочет, чтобы я назначил ее сына директором австрийского филиала. «Мальчик последние два года провел за границей…» Мальчик сидит за границей в психиатрической клинике! У него маниакально-депрессивный психоз!

Суриков в раздражении собирал бумаги со стола. Поколебался, взял договор.

– Подпиши. Быстро. А то мне голову в администрации оторвут.

Американец скрестил руки на груди.

– Я никогда не подпишу подобной бумаги, Артем Иванович. Если хотите, ее может подписать коммерческий директор.

Хозяин завода несколько секунд глядел на молодого американца.

– Вечером я жду тебя дома. Поговорим.

Суриков поцеловал его в лоб и вышел из кабинета.

* * *

Потрепанный жизнью коммерсант Александр Колокольцев – седой неприметный мужичок в китайской ветровке и потертых джинсах – покинул завод в начале первого.

Тем же днем он выбрал по объявлению и снял гараж и пару комнатушек в величественном Кесаревском Доме Армии, габаритами и состоянием напоминавшем Стоунхендж. Когда-то это процветающее учреждение служило благородному делу воспитания патриотизма; на его сцене пели Кобзон и Ротару, служить в его труппе было высшим блатом. Теперь редкие солдаты, охранявшие здание, подрабатывали проституцией, а директор – сдачей площадей внаем. Соседями Колокольцева оказался гараж, где перебивали номера на угнанных иномарках, и мастерская по изготовлению корейской капусты.

Документы визитера и здесь не вызвали никаких вопросов; получив триста рублей по договору и две тысячи долларов в карман, начальник Дома Армии повеселел и стал осторожно расспрашивать нового арендатора о характере его бизнеса.

Человек, назвавшийся Александром Колокольцевым, охотно рассказал, что сам он родом из Хабаровска, воевал в Абхазии и в Чечне, а последние годы зарабатывал на жизнь монтажом охранных систем.

Что недавно он поругался со старым партнером и основал новую фирму, которая только что заключила договор с Кесаревским НПЗ. Что в его бригаде сейчас работает десять человек и что офис вместе со складом будет нужен им месяца на два-три, если они не получат в Кесареве новых заказов. Под военные байки хорошо пошли и водочка, и доставленная корейскими арендаторами закуска; хабаровский коммерсант, впрочем, пил одну минералку, не особо афишируя этот факт. Уже в конце второго часа Колокольцев вспомнил:

– Слышь, Семеныч, где бы мне здесь технику арендовать? Или купить. Мне два грузовика нужно, да, пожалуй, и столбы забивать…

– А военная техника тебя устроит? – спросил начальник КДА.

* * *

Частная компания «Биоресурс», возглавляемая Ольгой Николаевной Бабец, находилась на последнем – пятом этаже в здании краевой администрации, и кабинет г-жи Бабец располагался ровнешенько над кабинетом губернатора края.

Поэтому даже недалекий человек, посещающий администрацию края, мог заметить, что в данной супружеской паре губернатор находится снизу, а губернаторша – сверху. Этот факт бросался в глаза каждому, кто нажимал кнопку лифта.

На первом этаже у входа в администрацию скучала пожилая вохровка: преддверие «Биоресурса» на пятом было оборудовано стеклянным стаканом с металлоискателем и двумя рыцарями в бронежилетах при стакане.

По коридорам администрации змеилась вытертая ковровая дорожка. За стеклянным стаканом она чудесным образом преображалась в сверкающий буковый паркет. В кабинетах краевых чиновников отсыревшие стены были выкрашены серым и синим; в кабинете главы компании «Биоресурс» Ольги Николаевны Бабец жидкокристаллический монитор гордо восседал на столешнице из зеленого малахита, и расписной потолок отражался в наборном паркете.

Стены кабинета были увешаны многочисленными грамотами, полученными компанией «Биоресурс» от МВД, ГИБДД, Русской православной церкви за участие в угодной Кремлю и Богу благотворительности, и грамоты эти соседствовали с красочными постерами, отпечатанными местной типографией в виде календарей: Ольга Николаевна с мужем одаривает детский дом шапочками и варежками. Ольга Николаевна в приюте ветеранов. Ольга Николаевна на закладке краевой онкологической больницы. Ольга Николаевна руководит ремонтом школы, производимым на пожертвования «Биоресурса» (школу так и не отремонтировали, а пожертвованные деньги потом вычли из налогов).

Впрочем, губернаторский кабинет был отделан не хуже, чем кабинет его супруги. Благо они сообщались через лестницу, соединявшую комнаты отдыха.

Разговор между хозяйкой кабинета и владельцем Кесаревского НПЗ был продолжением разговора вчерашнего и до крайности походил на ту беседу, что имели между собой Суриков и Рыдник. И в том и в другом случае речь шла о постах в Москве, только если Рыдник хотел у Сурикова помощи в назначении главой нового ведомства, то Ольга Николаевна хотела поставить главой Госкомрыболовства некоего Велимира Григорьева, который уже упоминался в разговоре Сурикова и Карневича. Велимир Григорьев, – смазливый двадцатишестилетний паренек со стероидными мускулами и поролоновой улыбкой, – возглавлял то самое ОАО «Лада», которое арендовало на заводе сорокамиллионнодолларовую установку за сто рублей в месяц. Причин такого необыкновенного делового везения г-на Григорьева было много, и не все они были просты, но одна из причин могла быть выведена из того факта, что губернаторша неизменно именовала господина Григорьева «Величкой».

С некоторых пор госпожа губернаторша решила, что милый, молодой, восхитительный Величка перерос уровень ОАО «Лада» и должен идти выше. Господин Суриков, со своей стороны, был бы совершенно счастлив, если бы Величка Григорьев занялся вместо каталитического крекинга рыбой – в которой он понимал ровно столько, сколько в каталитическом крекинге.

– Я обговорил вопрос в Москве, – сказал Суриков, – они просят десятку, из них половину предоплатой.

– Что ж так дорого! – всплеснула руками губернаторша.

– Так что же вы хотите, Ольга Николаевна, – правительство новое. Мест стало меньше, вот цены и подскочили. Многие бывшие чиновники покупают себе должности просто так, чтобы быть при корочке. Даже не надеются деньги отбить.

При таком известии о коррупции в столице родины Ольга Николаевна даже всплеснула руками.

– Главное, как будто я для себя радею, – сказала губернаторша, – ведь Величка, он, считай, государственный человек! Умница редкая!

Первым документом, который государственный человек Величка Григорьев должен был подписать на посту главы Госкомрыболовства, была передача ярусоловов Боткинского рыбколхоза в бербоут-чартер компании «Биоресурс». Ярусоловы были построены на деньги, взятые Россией в долг у немецкого «Дрезднер-банка». Денег по кредиту рыбколхоз ни разу не заплатил. Пока владелец рыбколхоза, Ваня Трошкин по прозвищу Есаул, был жив, вопрос о долгах как-то не поднимался. Когда Есаула расстреляли в Пусане, суда были арестованы.

– Велимир замечательный человек, – сказал Суриков, – только поэтому я за него и хлопочу. Но мы же с вами прекрасно понимаем, что значит иметь дело с Москвой. Там сидят коррумпированные, черные люди. И реальность такова, что они просят десятку.

Но губернаторша продолжала гнуть свою линию.

– Откуда же я возьму такие деньги! Я же трачу больше, чем зарабатываю! Ведь, считай, моя компания – это компания с государственным менталитетом. Школы ремонтируем, вон, Первой детской бесплатно сколько лекарств дали!

Первой детской больнице действительно были бесплатно выделены лекарства. «Биоресурс» купил их на двадцать миллионов рублей у фирмы вице-губернатора Бородовиченко. Лекарства были просроченные, и в аптеках их продать было нельзя. Двадцать миллионов «Биоресурсу», разумеется, потом возместили из бюджета.

– Эти вот сволочи, журналюги, как что, так сразу пишут про меня и Вову, – продолжала Ольга Николаевна, – а я разве хоть чего имею с того, что у меня муж – губернатор? Я одни расходы имею! Мы по сути – социалистическое предприятие, как что, так затыкаем собой краевой бюджет! А разве в Москве входят в такие тонкости? Им бы лишь деньги высосать. За что я должна платить? За то, чтобы сделать добро государству?

– Ольга Николаевна, – сказал Артем Суриков, – вы знаете, как я к вам отношусь. И вы знаете, что я тоже болею за государство. Я очень хочу видеть Велимира в Москве. Поэтому давайте сделаем так: все расходы там я беру на себя. Это не ваша забота. Десяткой больше, десяткой меньше – разве я не могу сделать подарка прекрасной женщине? Только одна встречная просьба: уже осень, уже мазут надо закупать. Сделайте милость: протолкните бумаги побыстрее, а то ведь с губернатора же и спросят: почему, мол, мазута нет?

* * *

Бумаги о закупке мазута прибыли в приемную ОАО «Биоресурс» в тот же день к трем часам. Согласно этим бумагам, кесаревский мазут в кесаревские же котельни должно было поставлять некое ООО «Куусо». ООО «Куусо» было зарегистрировано на севере области, в районе компактного проживания коренного хантысского населения, и более половины его работников составляли представители вышеозначенного населения. В связи с этим ООО «Куусо» было совершенно избавлено от такой глупости, как налог на прибыль. А прибыль получалась немалая: покупая на НПЗ мазут по три тысячи рублей тонна, «Куусо» впаривал его краевому бюджету по двадцать тысяч.

Губернатор подписал бумагу через пятнадцать минут по ее прибытии.

Ольга Николаевна поднялась из мужнина кабинета в сияющем расположении духа. Она, конечно, понимала, что Артем Суриков получит за мазут куда больше, чем отдаст в Москве за Величку, – но, с другой стороны! Десять ярусоловов, стоивших при постройке по пятнадцать миллионов каждый! «Сколько денег, – думала Ольга Николаевна, – вторую городскую больницу вполне можем отремонтировать! Канализацию достроить!»

Ибо Ольга Николаевна обладала драгоценным качеством: она не только платила изрядные деньги за хвалебные публикации о благотворительности «Биоресурса». Она в них верила.

* * *

Прокурор Андриенко вернулся на работу к трем часам дня. В кабинете его дожидался Николай Сляньков, старший следователь по особо важным делам и его приятель по комитету комсомола еще двадцать лет назад.

– Слышал новость? – сказал Сляньков. – В «Коралле» уволили Ромку Вишнякова.

– Кого? – не понял прокурор.

– Ну, пиарщика ихнего. Представляешь, звонит Рыдник Касаеву и говорит: «Ты чего, Руслан, у себя бордель развел?» Касаев сначала даже и не понял, какой такой бордель? У него все казино – один сплошной бордель. А Рыдник ему: «Твой Роман не с кем-нибудь путается, а с женой самого Артема Ивановича. А ну увольняй на хрен».

– И что? Уволили?

– В здание не пустили! Вещи не дали собрать!

Прокурору Андриенко было сорок семь лет. Это был человек невысокого роста, рыхлый и полный, с животом, напоминающим кокосовый орех, туго обтянутый голубым сукном прокурорского мундира, который Андриенко носил почти все время. У него был странный цвет лица – бледный и нездоровый, точь-в-точь как у пролежавшего в воде рулончика дешевой туалетной бумаги, и на этом ноздревато-сером лице ярко выделялся бугристый сизый нос.

Несмотря на некоторое очевидное сходство между краевым прокурором и начальником краевого УФСБ, естественно обусловленное временем, в которое они жили, и должностями, которые они занимали, характеры этих двоих людей были глубоко различны.

Савелий Рыдник был беспринципен, но умен, циничен, но храбр. Он презирал людей, потому что хорошо знал себя, но даже если публично он называл кошку Тузиком, то в сейфе он всегда держал аналитическую справку о том, сколько котят этот Тузик родил в прошлом месяце. Он врал всем – но только не себе.

Что же до прокурора края – он принадлежал к тем жадным, но чрезвычайно простодушным людям, которые не только говорили о собственной непогрешимости, но и свято в нее верили. С точки зрения Андриенко, общественное благо совпадало с личным благом прокурора до сотого знака после запятой, как гравитационная масса совпадает с инертной. Направляя за собственной подписью письмо в коммерческую структуру с просьбой пожертвовать денег в недавно созданный при прокуратуре Фонд, он искренне не видел в этом ничего плохого и был бы совершенно возмущен, если бы ему сказали, что это не что иное, как рэкет. Но не менее искренне, если бы это самое письмо появилось в печати, он был бы возмущен наглостью и коварством журналистов, которым лишь бы облить грязью власть: хотя как бы, казалось, это можно сделать, напечатав совершенно невинное письмо?

Унизительное положение, в которое чеченский подбандиток Касаев вместе с коррумпированным начальником УФСБ поставил российскую прокуратуру, не могло не взволновать глубоко чувствительную душу прокурора. Поэтому Андриенко с удовольствием выслушал рассказ Слянькова, задумался и, постукивая пальцами по столу, спросил:

– Этот Руслан чернозадый – что у него есть? Кроме казино?

Сляньков пожал плечами.

– Много чего есть, – сказал Сляньков. – Сейнера. Терминал.

– Какой терминал?

– Таможенный. На Посадской, 10. Знаменитый терминал. Раньше Алиеву принадлежал.

– И что там таможат? Суда?

– Контейнера. И фуры из Китая.

– Контрабанда там бывает?

– Там без контрабанды не бывает, – ответил Сляньков.

– И что нам надо, чтобы обыскать терминал?

– Заявление надо, – сказал Сляньков, – зарегистрированное. «Я, пупкин иван иваныч, настоящим сообщаю вам, что на таможенном терминале „Западный“, на улице Посадской, 10, находится контрабандный груз золота…» Плюс постановление о возбуждении уголовного дела на основании заявления и ваша на то санкция.

– А если золото не найдется?

– Золото всегда найдется.

Ноздри Андриенко слегка раздулись. Его вчера оскорбили, при всех. Унизили человека, который должен представлять в этом прогнившем крае законность и порядок, – унизили перед всей чавкающей, погрязшей в контрабанде и коррупции элитой. И кто унизил? Черножопый. Чечен.

– И где заявление? – спросил Андриенко.

Сляньков начал переминаться с ноги на ногу.

– Что такое? – сказал Андриенко.

– Там у терминала… крыша… говорят, Рыдник.

Прокурор взлетел с кресла. Сизый нос его вздулся, как подкрылки заходящего на посадку самолета.

– Мне плевать, – заорал прокурор, – чья тут крыша, не крыша! Мне не плевать, что у вас возят контрабанду! Если человек нарушает закон, он за это должен отвечать! И это моя функция – заставить его ответить, невзирая на покровителей!

* * *

Российская система контрабанды очень проста и встроена в российскую систему таможенной очистки, как стенной шкаф в дорогой квартире встроен в придуманную для него нишу. Основана она на том, что груз, въезжающий в Россию, проходит растаможку не на границе, а на любом удалении от нее, в специальных местах, принадлежащих частным компаниям. Как следствие, между границей и таможенным терминалом с грузом и документами происходят самые удивительные превращения, а лица, которые обеспечивают эти превращения, имеют совершенно официальный статус и называются таможенными брокерами.

Автобус со следователями и спецгруппой под гордым названием «Варяг», недавно приданной в порядке эксперимента прокуратуре, подъехал к терминалу на Посадской в половине пятого. Склад за решетчатым забором напоминал гротескно увеличенный гараж-ракушку, – гофрированная горбушка, собранная из жестяного барахла.

Вдоль горбушки, под темнеющим небом, стояли длинные фуры, крытые брезентом и похожие на гигантских земляных червей, выползших на асфальтовую дорожку после дождя. У ворот переминались с ноги на ногу несколько человек в прозрачных дождевиках, – видимо, владельцы груза.

Здание было захвачено молниеносно. Когда Андриенко вошел в просторный склад, сотрудники терминала уже были загнаны в одну из комнат, а следственная группа изучала сопроводительные документы на груз. «Варяги» стояли вдоль стен, как зеленые новогодние елки, увешанные любимыми игрушками мужчин, и смотрелись очень достойно.

Технические средства досмотра на терминале предусмотрительно отсутствовали, и следователи, будучи людьми тертыми, приволокли с собой «рапискан». Между следователями мячиком катался низенький и толстый азербайджанец, хватал их за рукава и гортанно причитал, а усмотрев прокурора края в форменном голубом мундире, тут же бросился к нему. Слова полились из азербайджанца, шипя и брызгая, как ржавая вода из только что включенного крана.

– А… – взмахивал руками азербайджанец, – что же… гражданин начальник, как же так? Всемерно… Что?

– Заявление, – веско сказал Андриенко. – По факту контрабанды.

Азербайджанец от волнения перешел на родной язык.

– Начальник-джан, – закричал он, хватая прокурора за рукав.

– С какой фуры начнем? – спросил один из следователей.

– С любой, – ответил Андриенко.

* * *

Первый контейнер оказался с телевизорами «Тошиба». По документам «Тошиба» проходила как китайский зеленый горошек. Во втором было шмотье, значившееся в бумагах как нитки. Китайские пуховики и платья, которыми трейлер был набит под завязку, были увязаны в огромные тюки с надписями «Нина», «Валя», «Ирка». На многих тюках вместо русских имен стояли иероглифы.

Следователи перетаскивали тюки к терминалу один за другим, потрошили их и прогоняли шмотки через «рапискан». Тряпья было так много, что, казалось, следователи раскурочили грузовой «Ил».

Третий трейлер тоже оказался со шмотками.

Азербайджанец замолк и выдохся, как истощившая аккумулятор сигнализация. Андриенко стоял у «рапискана» хмурый, кусая зубы.

Досмотр продолжался уже второй час, а прокуратура так и не нашла того, чего искала. Конечно, шуму будет много. Конечно, электроника вместо зеленого горошка – это неприятно. Но Андриенко слишком хорошо знал, что весь этот улов не тянул даже на статью 188-ю – «контрабанда». Он тянул только на 194-ю статью – «пересечение границы товаром с занижением таможенной стоимости». Так уж, для удобства таможенных крыш, был устроен российский таможенный кодекс.

Прокуратуре будет очень трудно доказать, что весь этот товар подлежит конфискации. Все, что нужно будет сделать Касаеву, – это переоформить товар и заплатить с него нормальную пошлину. Обидно, но не смертельно.

Им повезло на четвертом трейлере. Один из тюков с женскими кофточками вдруг налился на «рапискане» черно-зеленым цветом, и приданный следственной группе опытный оперативник мгновенно рванул тюк. Из-под вороха китайских лифчиков высыпались золотые цепочки.

– Оформляйте! – торжествующе вскричал прокурор.

К прокурору подошел один из бойцов спецгруппы.

– Товарищ прокурор, – козырнул он, – там за воротами толпа. Бабы орут. Вон, слышно даже.

– Пусть орут, – сказал прокурор, – нечего контрабанду возить.

Золото уже оформляли и протоколировали, когда снаружи послышались крики. Командир «Варягов» поднял рацию.

– Черножопые приехали.

Андриенко выскочил на крыльцо.

Во дворе стремительно темнело. Ураганный ветер пригибал к земле верхушки деревьев, тучи над сопками закручивались в черную воронку, и на землю вот-вот должны были упасть первые капли дождя.

Фары джипа, на котором приехал Руслан, ослепительно сияли в предтайфунной темноте, и за джипом стояла машина сопровождения, из которой выскакивали черноволосые крепкие люди в камуфляже и с автоматами. Прокурор вдруг заметил справа от джипа невысокого мужчину, перехватившего автомат так, что дуло почти упиралось в землю.

Руслан вышел последним. На нем была черная футболка, черные брюки и удобные спортивные туфли. Он почему-то очень сильно хромал, и левая рука его была в лубке.

– Ублюдки, – с ненавистью процедил один из бойцов группы. Он потерял брата в Чечне.

Ветвистая молния разодрала тучи на части, тут же сверкнуло второй раз, над морем, и сдвоенный гром грохнул так, что под Андриенко задрожало крыльцо. Прокурор оторопел, глядя на автоматы чеченцев. Он не сомневался, что у них нет разрешений на это оружие. Но он почему-то не мог заставить себя отдать приказ их разоружить.

Дождь все не шел и не шел, как это бывает перед особенно сильной грозой. Откуда-то издали, из-за бетонной стены, слышались возмущенные крики.

Руслан остановился напротив прокурора.

– Слушай, Александр Валерьич, – сказал он, – отпусти людей.

– Каких людей? – не понял прокурор.

– Людей за воротами. Там человек пятьдесят. С ума сходят.

– Нечего контрабанду возить.

Губы чеченца хищно вздернулись.

– Слушай, Александр Валерьевич, – заговорил он, – как всегда, когда Руслан волновался, в речи его прорезался гортанный горский акцент. – Там девочка стоит. Она деньги под залог квартиры взяла, в Китай поехала, бабушке на операцию денег заработать.

Чем человек виноват, что в наши разборки попал. Отпусти людей, разберемся.

– Если тебе эта девочка понравилась, оттрахай ее и денег дай, – ответил прокурор.

– Пошли, – сказал Руслан.

Повернулся и скрылся внутри здания. Прокурор последовал за ним. Чеченец открыл закуток, где обычно ютился завскладом, оглядел пыльное помещение и молча стал у покорябанного, залитого чернилами деревянного стола. Андриенко торжествующе улыбнулся. Он вчера проиграл сто двадцать тысяч: сегодня он спросил с чернозадого триста. И еще кассету – кассету обязательно. С кассетой в распоряжении обиженного и обозленного кавказца Андриенко никогда не будет себя чувствовать в безопасности. Не то чтобы из-за таких кассет нынче в России снимали с должности. Но из-за таких кассет приходилось платить много денег, чтобы с должности не сняли…

Андриенко сел за стол и совершенно искренне улыбнулся Руслану.

– Покажи постановление, – сказал чеченец.

Прокурор, пожав плечами, протянул ему постановление о возбуждении уголовного дела. Чеченец взял лист здоровой рукой, пробежал глазами и вернул прокурору. Потом он все так же неспешно сунул руку за пазуху – и в следующую секунду в лоб краевого прокурора уперся ствол «глока».

– А теперь ты напишешь на этой бумажке, что в возбуждении дела отказано за отсутствием основания.

Обычно серое лицо прокурора приобрело нежно-салатный оттенок.

– Здесь за дверью семь человек, – продолжал Касаев, – и все они мои родственники. Любой из них возьмет этот выстрел на себя. Я не заплачу тебе ни копейки, потому что тот, кто заплатил сегодня, заплатит и завтра. Мне дешевле откупиться один раз. От обвинения в твоем убийстве.

Глаза цвета бронестекла глядели прямо в душу Андриенко, и прокурор вдруг с ужасом понял: чеченец не шутит. Он спустит курок, не колеблясь ни секунды, с группой «Варяг» в соседнем помещении и со следователями за стеной, а потом какой-нибудь Мага или Аслан заявит, что между Андриенко и Касаевым возникла драка и что он, Магомед, выстрелил, чтобы защитить своего шефа. А потом этот Мага бесследно скроется, и никакая юстиция его не достанет: разве что случайная пуля федералов где-нибудь под Ачхой-Мартаном.

В этом и было отличие Руслана от всех тех, с кем до сих пор имел дело прокурор Андриенко: столкнувшись с беспределом ментов, чеченец схватился не за деньги, а за пистолет. Он был готов стрелять сам, и у него были люди, которые готовы были принять этот выстрел на себя.

– Хочешь, подписывай, – сказал Руслан, – а хочешь – сдохни. Со мной много кто воевал. Я живой, а они нет.

Андриенко молча наложил требуемую резолюцию поверх листа.

– И если ты хоть разинешь рот, – сказал Руслан, пока прокурор трудился над текстом, – клянусь, любой из моих родичей тебя пристрелит.

Андриенко в сопровождении Руслана вернулся в зал минут через десять. Лицо прокурора было цвета оттаявшей трески, чеченец невозмутимо улыбался.

Разоренный тюк все так же лежал на столе. Между китайскими бюстгальтерами золотой крупой блестели золотые сережки и цепочки с российскими клеймами. Следователи, делавшие досмотр, сбились в кучу и облизывались, как кот на сливки.

При виде Андриенко возникла пауза, а потом один из следователей поднялся и подошел к прокурору края.

– Слышь, Василич, – сказал он, – сколько золота-то в протоколе писать?

Андриенко глядел на него сквозь туман.

– А… что? – не понял он.

– А то ребятам… обидно немножко. Дети дома голодают.

Следователь был свежий, румяный, и кожаная его куртка стоила пару тысяч долларов. Непохоже было, чтобы его дети сильно голодали. Андриенко сделал шаг и другой, подошел к раскуроченным сверткам. Руслан неотступно следовал за ним.

– А… отбой, – проговорил прокурор, сунув в руки следователю резолюцию об отказе.

Механически, почти не сознавая того, что он делает, Андриенко выбрал толстый литой браслет и положил его в карман. И вышел из склада. Когда за ним захлопывалась дверь, Андриенко оглянулся: следователи бежали к столу, как куры к поилке.

* * *

Ветер так трепал зеленые юбки тополей, что они стлались параллельно земле, первые капли тайфуна падали на асфальт по навесной траектории, и разрозненная стайка людей, маявшихся два часа назад у проходной, превратилась в огромную толпу. Больше половины были китайцы. Завидев вышедшего к ним прокурора, люди заволновались. Первой к Андриенке бросилась девушка, закутанная в зеленый непромокаемый плащ. Наверное, та самая, что приглянулась Руслану.

– Тише, тише, – закричал прокурор, – граждане, сейчас всем будут выданы вещи…

Толпа подалась вперед. Андриенко попытался отступить за ворота, но те почему-то заклинили и не открывались.

Толпа орала на китайском и русском. Девочка в зеленом вцепилась в одного из бойцов. Кровь бросилась в лицо прокурору. Ему, прокурору края, минуту назад чеченский бандит упер пистолет в лоб и пригрозил смертью, если тот вздумает соблюдать закон, расследуя факт совершенно отъявленной контрабанды, – а кого сволочат эти немытые контрабандистские хари?

– Арестовать зачинщиков, – приказал Андриенко.

– Александр Валерьич, – тихо начал Сляньков.

– Арестовать! Я сказал!

Русские торговцы услышали и подались назад. Китайские напирали, как взбухающее тесто. Боец «Варяга» отпихнул от себя девочку, и она упала.

– Убили! – закричала толпа.

Прокурора прижало к решетке ворот.

– Стреляй! Стреляй, мать твою! – закричал Андриенко.

Командир «Варягов» ошалело моргал.

И в этот момент раздались выстрелы. Автоматная очередь разорвала небо над складом, толпа подалась и отхлынула. На дороге, метрах в двадцати от прокурора, стоял начальник УФСБ по краю генерал-майор Савелий Рыдник. Ствол автомата, выхваченного им у охранника, упирался прямо в черное брюхо наползающего тайфуна.

Рыдник поднял автомат и выстрелил еще раз, – и тут же с неба сплошной стеной хлынул дождь, словно очередь продырявила тучу.

– Тише! – заорал Рыдник, перекрывая шум воды. – Была плановая проверка! Сейчас всем все выдадут!

Почему-то Рыдника китайцы поняли. Толпа с довольным рокотом откатывалась назад. На площадку перед терминалом рушился водопад. Бойцы из группы физической поддержки тащили в свой автобус какого-то косоглазика и девочку в зеленом плаще.

Кровь бросилась прокурору в лицо. Он говорил то же самое! Почему они не послушали его? Почему они послушали наглого коррумпированного чекиста?

Рыдник, не выпуская автомата, подошел к прокурору и смерил его с ног до головы. Это был тот же самый взгляд, которым десять минут назад смотрел на прокурора Руслан, и Андриенко вдруг почувствовал, как холодный пот ползет у него между лопаток. В паре Касаев-Рыдник именно Рыдник был старшим – это говорили все. Кто же такой Рыдник, если Касаев его слушается и ему платит?

– Пошли, – сказал Рыдник.

Они вошли обратно на склад. За минуту оба промокли до нитки. Руслан и его охранники молча стояли под навесом около сияющих фарами машин, и стекающие с шифера потоки дождя отскакивали от асфальта и били вверх, как фонтаны в казино.

Склад был полон разбросанных тюков с надписями «Нина» и «Коля». От вороха золотых цепочек на «рапискане» осталась лишь вата.

– Ну, – сказал Рыдник, – где контрабанда?

– Не нашли, – сказал следователь, писавший протокол.

– Не нашли, так отлично. Отдайте вещи людям, – распорядился начальник УФСБ по краю.

* * *

Было уже девять вечера, когда генерал-майор Рыдник и Руслан Касаев остались одни. Прокуратура и группа «Варяг» давно покинули терминал.

Перед Русланом стояла бутылка водки, но чеченец не пил. Рыдник, улыбаясь, отхлебнул из горлышка, вытер губы и, критически окинув партнера взглядом, осведомился:

– Че с рукой?

– Напился, – ответил Руслан. Улыбнулся и добавил. – Пора возвращаться к вере отцов. А то пью, как русский. Очень диетическая религия – ислам.

Рыдник помолчал.

– Они к пяти приехали. Чего меня не позвал?

Руслан стиснул зубы. Помощь друзей в России обходится дороже наездов врагов, кто бы эти друзья ни были – чеченские полевые командиры или генерал-майоры госбезопасности. Эту аксиому российской экономики Руслан выучил давно.

– Какая проблема. Сами разобрались.

– И сколько ты дал?

– Нисколько. Я что, шлюха, красным давать?

Рыдник испытующе вскинул глаза. Он примерно представлял себе, при каких условиях Руслан мог «нисколько» не дать прокурору. Андриенко выглядел так, словно… словно ему только что прочли краткий курс чеченской этнографии. И если прокурор слушал недостаточно прилежно, следующим лектором окажется автомат Калашникова.

– Ты сильно рисковал, – сказал Рыдник.

Руслан усмехнулся. Да, он сильно рисковал. Он мог бы подождать, пока все закончится, и потом написать заявление о незаконном обыске. Он мог бы подождать, пока следователи конфискуют контрабандный товар, и написать заявление о незаконном изъятии, потому что наверняка следователи продали бы этот товар своим фирмам и их можно было схватить за руку. А потом бы Рыдник вел дела о незаконном обыске и незаконных продажах и дрался бы с прокурором, и чем больше бы они дрались, тем больше каждый бы просил с Руслана. И таможенный бизнес Руслана оказался бы как поле, на котором дерутся слоны. Разве на таком поле вырастет пшеница? Даже сорняки, и те не успеют созреть.

Да, в этом случае Руслан не рисковал бы, что его посадят. Зато он мог быть на сто процентов уверен, что его разорят.

Начальник ФСБ по краю отхлебнул еще водки. Одинокая электрическая лампочка блеснула ярким светом на его начинающейся лысине.

– У тебя будут проблемы, – сказал Рыдник.

– Не будут.

– Он придет снова, и знаешь, в чем будет разница? В том, что сегодня он пришел по заявлению, а заявление у него липовое. И если начнется скандал, ему нечем особенно прикрыть свою задницу. А следующий раз он придет по уголовному делу. И будет потрошить тебя, сколько влезет, потому что по закону он тебя может потрошить.

– Много не выпотрошит, – отозвался Руслан, – это не мои товары. А перевозчиков.

– А тебе какая разница? Ну, сегодня он взял фуры на складе. И отдал. А завтра он их в пути возьмет. И конфискует. А даже не конфискует, а просто заставит заплатить – и что? Раз заставит, два заставит, кто через твой терминал будет возить?

– Это и твой терминал, – напомнил Руслан.

– Это мой терминал, как защищать. А как лавэ получать, чей это терминал? Я, Руслан, посмотрел, прикинул. Стоит двадцать фур, в каждой добра на четверть лимона, в среднем фура стоит по три дня, с каждой фуры вместо четверти лимона платят двадцать шесть тысяч, двадцать в казну, шесть – терминалу. Сколько получается в месяц? Восемь миллионов. Сколько моя доля? Половина. Сколько я получаю? Двести тысяч. Ты меня за лоха держишь?

Руслан молчал.

– Давай посчитаем, – продолжал Рыдник, – терминал тут пять лет. За пять лет я должен был получить четыреста миллионов долларов. А получил – десятку. Так?

– Не так. Пять лет назад оборота не было.

– Правильно, Руслан. Оборота не было, но двести штук я получал уже тогда. Что за арифметика, Руслан? Ты пять лет назад платил двести, когда оборота не было, и сейчас платишь двести, когда оборот есть?

– Хорошо. Я буду платить двести пятьдесят тысяч.

– Ты мне должен четыреста миллионов, Руслан. Без десятки.

– Я буду платить триста.

– Ты не понял, Руслан. Ты мне должен четыреста миллионов.

– Я тебе скажу, почему триста, – сказал Руслан. – Терминал получает в месяц восемь миллионов. Я что их, все себе беру? Два лимона идет таможне. Семьдесят тысяч – зарплата. Пять лет назад здесь был кусок асфальта, сейчас здесь склады стоят. Сколько стоит склад построить? Охрану нанять? Сколько стоит проблемы решать? Я тебя когда звал проблемы решать? Я их сам решал. Склад получает восемь миллионов, а тратит семь. Хочешь, бери триста штук. А хочешь, найди на терминал покупателя. Цену, которую он даст, поделим пополам. Только не удивляйся, если он даст за склад трешку. Меньше, чем ты получишь от меня за год.

Рыдник долго думал.

– Триста пятьдесят, – сказал он.

– Я, пожалуй, продам терминал, – отозвался Руслан.

Рыдник несколько мгновений вглядывался в лицо собеседника, а потом натянуто рассмеялся.

– Хорошо. Триста так триста.

Партнеры уже дружески прощались, когда Рыдник внезапно спросил:

– Слушай, Руслан, а что это у тебя за новый нохчи в охране?

Глаза Руслана на мгновение полыхнули, как у затравленного волка.

– Кто?

– Маленький, смуглый. Я его раньше не видел.

– Он недавно приехал, – сказал Руслан, – родственник.

– Как зовут?

– Висхан.

Глава краевого ФСБ слегка усмехнулся.

– Ты скажи своему Висхану, что он автомат неправильно держит.

– В каком смысле?

– Он не замечает, что у него в руке автомат. Он его держит, как курильщик сигарету. Так, как будто он каждый день с автоматом в обнимку ходит и спит с автоматом вместо женщины. Здесь, в России, так автомат не держат. Здесь не Кадорское ущелье.

– Что я могу сделать, – спросил Руслан, – я что, знаю, чем он занимается? Приходит, говорит: устрой на работу. Пить-кушать дай. А где я ему работу найду? Ты же сам сказал, он автомат держит, как курильщик сигарету. Где я такому человеку работу найду? А к нему семья приезжает.

Рыдник помолчал. Тщательно сбил пылинку со щегольских брюк, из-под которых выглядывали туфли от Гуччи.

– Значит, денег просит?

Руслан зло пожал плечами.

– Такие не просят, – сказал Руслан, – такие требуют.

– Я смотрю, ты не очень… этим… родственником дорожишь?

– Он мне по-чеченски родственник. А по-русски считать, так у вас в России таких даже знакомыми не кличут.

– Он один?

– Пока один. Обустроится, семью привезет.

– Регистрация есть?

– Он вчера приехал.

– Где живет?

– У меня.

– Ты бы его отселил, Руслан, – медленно сказал Рыдник.

– Зачем?

Рыдник не ответил.

– Ты ему дай денег – и выгони.

– Что ты собираешься с ним делать?

Рыдник развел руками.

– А тебе не все равно?

– Нет. Если ты его посадишь, скажут: Руслан родича сдал. У нас родичей не сдают.

Рыдник усмехнулся.

– Выгони его, Руслан. Или продавай терминал.

* * *

Когда железные ворота распахнулись, пропуская машины Руслана, на улице было уже темно. Сплошной ливень смыл с заасфальтированного пятачка перед терминалом все живое, и только под обмотанным колючей проволокой фонарем скорчился какой-то ярко-зеленый сверток.

Машина промчалась мимо, сверток зашевелился и выпрямился – и Руслан с заднего сиденья узнал давешнюю девочку в раздувшемся, как колокол, плаще. Ту, которая билась об охранников и кричала, что деньги ей нужны для бабушки.

Покрышки взвизгнули, набирая скорость, машина сопровождения чуть не сбила девчушку, – та выпрыгнула на проезжую часть и побежала вслед за джипами, размахивая руками и топоча маленькими ножками, обутыми в резиновые китайские шлепки.

– Останови машину, – велел Руслан.

Руслан опустил стекло. Из остановившейся сзади машины на дорогу высыпали охранники. Девчушка подбежала к ним, задыхаясь, и Руслан сделал знак, чтобы ее пропустили.

Мокрые желтоватые волосы торчали колом из-под сбившегося набок капюшона, на скуле вздувался огромный синяк, пуговицы на плаще были оборваны, и из-под зеленой ткани были видны бесформенные тренировочные штаны и красная полосатая майка.

– Ты чего кричишь? – спросил Руслан.

– Товар! Товар у меня пропал!

– Как – пропал?

– Они ее в ментовку забрали, – отозвался водитель Руслана, – пока товар разбирали, она в ментовке была. Приходит, а товара нет.

Руслан представил себе, что здесь творилось два часа назад, когда осатаневшие челноки разбирали вещи. Менты ли приватизировали тюк, что всего верней, или товарищи по несчастью, или его собственный персонал свистнул, как разберешь?

– На сколько товару было?

– Я заплатила две тысячи, – сказала девчушка, – рассчитывала здесь три с половиной выручить. Меня… тетя Рая взяла с собой, нам… все равно на операцию не хватало…

– Операция сколько стоит?

– Семь.

– Где делаете? Здесь или в Москве?

– Здесь. У профессора Ратковского.

Руслан знал Ратковского. Кардиолог по основной специализации, он спас жизнь немалому числу бандитов. Но легендой он стал тогда, когда к нему на консультацию пришел Тема Воробышек. От частных жизненных передряг и засевших в организме посторонних предметов сердце Темы почувствовало тоску и беспокойство, а когда напротив его припаркованного «Ниссана» взорвалась начиненная тротилом шестерка, покрошив на месте двоих охранников и серьезно задев третьего, Тема и вовсе сдал.

Профессор Ратковский осмотрел Тему и сказал, что единственным для него выходом является пересадка сердца, но ждать подходящего донора придется долго. После этого Тема заверил профессора, что подходящий донор – не проблема, что хоть завтра Тема приведет профессору хоть трех доноров, только выбирай. После этого профессор предложил Теме покинуть порог клиники и больше никогда в нее не возвращаться. После этого Тема уехал на три месяца в Южную Корею, и когда он вернулся оттуда, в его груди билось сердце прекрасной молодой кореянки.

Но профессор Ратковский стал легендой.

– Садись, – сказал Руслан.

Девушка в зеленом плаще попятилась назад, с ужасом оглядываясь на смуглых и черноволосых людей в камуфляже.

– Садись, кому говорят!

Охранники втолкнули девушку на сиденье, и Руслан тут же пожалел о своем решении: от русской пахло потом, как от полевого командира после двух месяцев боев в горах. «Почему они не могут защитить себя? – подумал Руслан, – почему они не могут защитить себя от собственных прокуроров, а потом они приходят в наши горы и пытаются навязать свои законы нам?»

– Это точно деньги для твоей бабушки? – спросил Руслан.

Девушка испуганно кивнула.

– Я тебе помогу, если это деньги для старшей в роду, – сказал Руслан. – Но если ты меня обманываешь, ты пожалеешь.

Девушка, казалось, стала в два раза меньше. Телефон Ратковского Руслан помнил наизусть. У бывшего физика была фотографическая память на цифры.

– Салам, Сергеич. Это Руслан. У меня такой вопрос, у тебя в очереди на операцию есть женщина… как фамилия?

– Цыганова, – сказала быстро девчушка. – Наталья Михайловна Цыганова.

– Цыганова, – повторил Руслан, – что с ней?

Трубка долго крякала в ответ.

– Ясно, – сказал Руслан, – мои пацаны завтра деньги привезут. Отнесись к ней как к моей матери, Сергеич.

Из-под зеленого капюшона на него смотрели затравленные глаза русской. За тонированным окном тихо вспыхивали и гасли фонари, – машины, обогнув город по кольцевой, уже выскочили к Ленинскому проспекту. Девчушка была одета до того плохо, что Руслан даже не мог разобрать, красива она или нет.

– Вот мой телефон, – сказал Руслан, – если что не так, звони. Арзо, останови машину. Пусть ее охрана отвезет, куда скажет…

В центре города дождь давно прошел, и Руслан с неудовольствием заметил грязную лужу, оставленную русской девушкой на чисто вымытом коврике «Крузера». Она забилась в вязкую глину на обочине и так и стояла там, пока охранники менялись местами, освобождая для нее место во втором джипе.

Руслан хотел было открыть стекло, чтобы спросить у русской замарашки, как ее зовут, но вместо этого откинулся на теплую спинку сиденья и закрыл глаза. Усталость накрыла его внезапно, как ватной шубой. В ноге дернуло резкой болью, напоминая, что вчера его собственный брат поставил его на то же самое место, на которое Руслан спустя сутки поставил русского прокурора.

* * *

Небо над особняком было усеяно звездами, словно кто-то швырнул пригоршню мелочи по черному бархату ночи. Пахло близким морем и недавним ливнем, и совсем рядом волны разбивались о берег.

Но Суриков и его директор сидели на берегу искусственного пруда: от моря их отделяли сто метров пляжа и бетонный забор с колючей проволокой.

Директор был пьян, и давно: оскорбленная Лена заперлась в спальне. Суриков вертел в руках черную бархатную коробочку. Внутри были сережки – витое золото ракушки вокруг бриллиантов.

– Для Лены, – сказал Суриков.

Карневич промолчал.

– Осуждаешь меня? – спросил Суриков.

Директор отвел глаза. Артем Иванович нащупал нетвердой рукой бутылку. Водка с тихим бульканьем полилась в стакан.

– Как твоя-то? – спросил он.

Сергей был женат уже три года; Мэри работала юристом, и за четыре месяца, которые Сергей провел в России, он два раза ездил в Лос-Анджелес на выходные, а Мэри один раз прилетела в Кесарев.

Тогда они провели вместе целых шесть часов. Еще бы, ведь Мэри приехала вместе с делегацией Эксимбанка, изучавшей завод на предмет возможного кредитования.

– Отлично, – сказал Сергей.

Как и всякий американец, он был приучен отвечать «отлично» на любой вопрос.

– А что не отлично? – спросил Суриков.

– Завод, Артем Иванович. Вы прочитали мой меморандум?

Суриков махнул рукой.

– Я и без тебя знаю, что там написано.

– Вряд ли, Артем Иванович. Я должен быть откровенным: я никогда не предполагал, что заводом можно управлять так, как управляют Кесаревским НПЗ. Ко мне в среднем раз в четыре дня приходит человек, который либо просит у меня горючее за полцены, либо предлагает мне купить оборудование за две цены. Барышом он обещает поделиться со мной. К тому же, как правило, этот человек даже не является предпринимателем. Это либо бандит, либо полицейский. Бандит, когда я не соглашаюсь, обещает засунуть мне в задницу черенок от лопаты, а полицейский, когда я не соглашаюсь, обещает найти в моем кармане наркотики.

– Это блеф.

– Это блеф, но в Америке так не блефуют.

– Но ты же не соглашаешься.

– Я не соглашаюсь. Но я постоянно натыкаюсь на документы, из которых следует, что либо мой заместитель, либо начальник цеха сделал что-нибудь подобное.

– Я дал тебе право разбираться с этими людьми, – сказал Суриков, – и это уже не блеф. Тебе достаточно сказать. И черенок от лопаты будет торчать в чужой заднице.

Американец помолчал несколько секунд, видимо оценивая перспективы улучшения экономических показателей завода с помощью такого неизвестного в Америке финансового инструмента, как черенок от лопаты.

– Я могу разобраться с теми, кто ворует на заводе, Артем Иванович, но я не могу разобраться с теми, кто заводом владеет. Завод не получает ни копейки прибыли, потому что завод не покупает нефть и не продает горючее. Завод всего лишь перерабатывает чужую нефть в чужое горючее, и по странному совпадению, денег, которых он получает за это, едва хватает на покрытие производственных расходов. Реальным хозяином и нефти, и горючего является компания «Росско». Вы объяснили мне, что это связано с удобствами российского налогообложения, и я не могу с вами не согласиться. Но вы не объяснили мне, почему подставная компания «Росско» должна покупать нефть у таких же подставных компаний.

Суриков молчал.

– Я заинтересовался нашими поставщиками. На долю одного из них, компании «Аахалго», приходится до пятой части поставляемой на завод нефти. Нефть привозят танкеры. По документам эта нефть идет с Сахалина, с месторождений, принадлежащих Сахалинской государственной нефтяной компании. Мы получаем около двух миллионов тонн нефти в год.

– И что тебя не устраивает?

– То, что, согласно официальным данным, сахалинские месторождения находятся на стадии освоения, там есть только разведочные скважины и количество добываемой нефти не превышает двадцати тысяч тонн нефти в год. Это ровно в сто раз меньше того, что получаем мы. Вот у меня и вопрос: откуда «Аахалго» берет нефть?

– А ты как думаешь?

– У меня не хватает воображения.

Суриков невесело усмехнулся.

– Да все оттуда же. С Сахалина.

– Но…

– А что ты думаешь? Что там седьмой год бурят разведскважины?

Американец открыл рот и закрыл его.

– Это государственная компания, – сказал Суриков, – и вышки стоят в море. И никакая инспекция без ведома главы компании не доплывет до этих вышек, чтобы проверить, сколько там добывают нефти. А та, что доплывет, обязательно останется довольна, потому что это очень опасно – быть недовольной человеком, которым доволен Кремль.

– Кремль будет доволен этим человеком ровно до тех пор, пока не узнает, что разведскважины на самом деле добывают нефть в промышленных масштабах.

– Неужели ты думаешь, Кремль этого не знает и с этого не имеет?

– Наверное нет. Это государственная компания. Зачем Кремлю воровать нефть самому у себя?

– Затем, что у Кремля есть потребность в неучтенных доходах. Ты можешь не волноваться, Сержик. Откуда мы берем свою нефть, мы можем объяснить Кремлю.

– А как мы это объясним иностранным банкам?

Суриков молчал. Долго-долго. Потом, тяжело махнув рукой, опрокинул в себя полстакана.

– Надоело все, – сказал Суриков, – надоело. Лгать, изворачиваться. Как в грязи плаваешь. Грязь тут, грязь в Москве. Ты думаешь, я не понимаю, в каком состоянии завод? Не понимаю, что с этим надо кончать? А я не могу. Я им должен.

С моря, огороженного бетонной стеной, донесся утробный гудок: один пароход приветствовал другой.

– Должны – кому, Артем Иванович? Как может хозяин завода быть кому-то должен свои активы?

– Выпей.

Американец отрицательно покачал головой, и Суриков, вздохнув, допил свой стакан.

– Это очень старая история, – сказал Артем. – Нас вначале было двое партнеров. Я и Данила Милетич. Я поставлял на завод нефть, а Данила… знаешь, он был больше по части как кинуть и не заплатить. Завод был в ужасном состоянии. Если тебе кажется, что завод сейчас плох, видел бы ты его тогда. Я поставлял нефть, а директор отдавал ее чеченским бандитам. Был тут один такой. Халид. Погоняло Пегий. Он потом стал полевым командиром. Убили его год назад. Никогда не связывайся с чеченами, Сережа. Это… это волки. Ты им слово сказал – ты уже попал. Этот Халид однажды на моих глазах взял автомат и расстрелял резервуар с готовым топливом.

– Что?!

Суриков невесело рассмеялся.

– Гоблин четыре года отучился в нефтехимическом институте, и все, что он оттуда усвоил, это что если стрелять ниже уровня жидкости, ничего не взорвется. Своеобразное применение образования, не находишь?

– Но зачем он стрелял?

– Чтобы забрать бензин. Его люди потом воткнули в дырки шланги и наполнили два бензовоза. С завода несли все и всё. Директор впал в полный маразм. К нему приходили чехи, тыкали автоматом в висок и говорили: подпиши нам две тысячи тонн отгрузки. И он подписывал. Потом приходили другие бандиты, тыкали автоматом в рот и говорили: подпиши нам три тысячи тонн отгрузки. И он подписывал. Потом оказывалось, что свободных только тысяча тонн, и начиналась стрельба. По людям и резервуарам. Рабочие воровали банками, Халид – бензовозами, директор – составами. Потом он перестал воровать составами, потому что воровать было больше нечего.

– Ну и что?

– Мы собрали контрольный пакет. Стали менять директора. Директор побежал к ментам. Послушать его, так именно мы были виноваты в том, что на завод не поставляется нефть… конечно, мы были виноваты! Завод нам задолжал четыреста тысяч тонн топлива! Ни один коммерсант не хотел поставлять нефть на завод, если получившийся бензин выкачивают через дырки от автоматных очередей!

Молодой американец молчал, ожидая продолжения. Суриков нетвердой рукой влил в себя еще водки.

– И вот тут Милетич сделал то, чего он никогда не должен был делать. Он обратился за помощью к чеченам.

– Они помогли?

– Они-то помогли. А потом с нас и спросили. За помощь. Вот тогда и появились…. Суриков с губернатором.

– А Милетич?

– У Милетича украли дочку.

– Кто?

– Чехи. Халид. Они считали, что он их кинул.

– А он?

– Он жадный был. Сказал: «У меня денег нет за дочку платить».

Суриков помолчал.

– Я ему собрал деньги. Пять миллионов долларов. Он их взял и не вернулся.

– И куда он делся?

– Не знаю. Он совсем запутался. Он всем был должен, он просто взял деньги и сбежал.

– Деньги на выкуп дочери?!

– Ага.

– А дочка?

– Дочке было восемь лет, – сказал Суриков, – вот такие вещи люди делают из-за денег.

Суриков снова запрокинул в рот водку. Сопки на берегу уходили к небу, и звезды были как осколки разобранной на запчасти луны. Карневич сидел совершенно потрясенный.

– Рыдник и губернатор спасли меня от чеченов, – сказал Суриков. – Иначе зверьки спросили бы с меня то, что не отдал им Данила. Я им должен, понимаешь, я им должен все. Завод. Жизнь. Собственность. Никогда не связывайся с чеченами, Сережа…

Москва – Кесарев. Начало 90-х

Когда началась перестройка, Даниле Милетичу было двадцать четыре года. Данила работал в научно-исследовательском институте прикладной химии и занимался объемными взрывами. Несмотря на молодой возраст, он считался одним из лучших специалистов в этой области. Он бы давно защитил докторскую, но Данила не был членом партии, а начальник его лаборатории был членом парткома. Поэтому докторскую диссертацию по материалам исследований Милетича защитил начальник лаборатории. Он привнес туда несколько цитат из классиков марксизма-ленинизма, бывших, само собой, главными авторитетами в том, что касается объемных взрывов.

И все работы, выполненные Данилой, выходили за двумя фамилиями, первой из которых стояла фамилия начальника лаборатории Аксютина. Ведь она начиналась с буквы «А».

К началу перестройки кандидат химических наук Данила Милетич имел красавицу-жену, трехлетнюю дочку и однокомнатную квартиру в новостройке в Бирюлево. От квартиры до работы было полтора часа пути на автобусах и метро. Поэтому Данила не всегда ездил домой. Он засиживался на работе до пяти утра.

Одним зимним вечером 1989 года Данила и его жена ужинали с человеком по имени Миша Айзерман. Они все трое учились вместе в университете, а после пятого курса Айзерман подал документы и уехал в Израиль.

Сейчас он приехал в Москву на две недели и поселился в гостинице «Пекин». Ресторан в гостинице был темный и величественный, и на ужин всем троим подали жареных трепангов. Миша рассказывал, как он в этом году отдыхал на Мальдивах.

– А ты, Данила, как живешь?

– Неплохо, – сказал Данила. – Вон, дочь растим.

– Работаешь у Лобарева?

Лобаревым звали директора института.

– Какая разница? – спросил Данила.

– Ты мог бы уехать и работать по тому же профилю в Израиле, – сказал Миша.

– Я вообще-то не еврей, – сказал Данила.

Его дед, известный сербский коммунист, бежал в СССР и был расстрелян Сталиным по просьбе Иосифа Броз Тито еще до того, как отношения между Тито и Сталиным испортились.

– У твоей жены бабушка еврейка, – ответил Айзерман, – в твоем случае этого вполне достаточно.

– Я не уеду, – ответил Данила.

* * *

На следующий день Данилу позвали к Лобареву.

Знаменитый ученый, отец российского бинарного химического оружия сидел в своем кабинете похудевший и сдавший. Перед ним лежала заявка Данилы, – заявка, работе над которой он отдал последние полтора года. Сердце Данилы неприятно екнуло. Это было бы страшно, если бы вся его работа пошла коту под хвост из-за вчерашней встречи. Но когда Лобарев наконец заговорил, в его речи не было ни слова о МОССАД.

– Это хорошая работа, – сказал Лобарев, – но денег на исследования нет. Вообще нет.

Милетич помолчал. Он вспоминал разговор, который состоялся между ним и Викой после ужина в «Пекине». Деньги в разговоре занимали немалое место.

– Вообще-то нам должен деньги по договору АвтоВАЗ, – сказал Лобарев. – Лети туда. Если выбьешь деньги, сможешь продолжать работу.

Данила удивился. Он никогда не занимался коммерцией и вообще смутно представлял, откуда институт берет деньги и зачем они нужны. Кроме этого, в институте был человек, который последние годы занимался такими делами. Этим человеком как раз был доктор химических наук Федор Аксютин, начальник их лаборатории. Аксютин привозил откуда-то компьютеры, учреждал хозрасчетные объединения, бегал, ловчил и однажды даже умудрился сдать часть помещений секретного объекта шайке воров, перебивавших номера на ворованных машинах.

– А Аксютин? – спросил Данила.

Лобарев помолчал.

– Аксютина вчера застрелили.

* * *

Когда вечером Данила открыл дверь, его дочка, Даша, плакала на ковре в комнате. На обеденном столе белела записка от Вики.

Буквы с трудом складывались в слова, словно обозначали какую-то реакцию, противную законам химии и непонятную Милетичу. Когда буквы сложились, Данила подошел к телефону и набрал номер гостиницы «Пекин». Ему сообщили, что да, гражданин Израиля Михаил Айзерман днем покинул отель. Портье, видимо служивший в КГБ, был достаточно наблюдателен, чтобы подтвердить: вместе с Айзерманом была молодая дама в синей юбке и бежевом плаще.

Сварить кашу на ужин Даше оказалось значительно трудней, чем изготовить из подсолнечного масла взрывчатку.

* * *

Вечером следующего дня самолет с Данилой Милетичем приземлился в Тольятти. Милетич вышел из него, неся на руках спящую Дашу. Таксиста он попросил отвезти его в гостиницу. Тот удивленно поглядел на ребенка, но ничего не сказал.

Директор принял его на следующее утро. Выяснилось, что он действительно не может заплатить институту деньгами, но мог бы заплатить машинами. Милетичу предложили две тысячи «Жигулей» на заводской стоянке.

– Но почему вы не можете сами продать машины и заплатить нам? – спросил Милетич.

– Или ты берешь машины, или ждешь сколько получится.

– Я беру машины, – сказал Данила Милетич.

Ему слишком хотелось приступить к опытам.

* * *

Маленькие ножки Даши оставляли отпечатки в белом снегу, покрывающем автостоянку и крыши «жигулей». Машины стояли, покрытые брезентом и снегом, и были как брошенная армия, отступающая через Березину.

Их были сотни и сотни.

Все они были без шин.

Милетич кормил Дашу в заводской гостинице гороховым супом, когда к нему подсел другой командировочный. Ему было сильно за тридцать, он слегка расплылся и уже начал лысеть, и круглые глаза по обе стороны румяного лица глядели на мир весело и добродушно. Он был в черном костюме и ослепительно белых кроссовках. У правой кроссовки уже отвалилась подметка.

– Слышь, парень, – сказал командировочный, – у тебя случайно машин на продажу нет?

– А ты откуда?

– С Кесарева.

Милетич задумался.

– А ты знаешь Кесаревский шинный?

– У меня там дядя – начальник цеха.

– Может быть, и есть, – сказал Милетич.

Командировочный засмеялся и хлопнул его по плечу.

– Ты посмотри, – сказал он, указывая на свою кроссовку, – сегодня утром на рынке купил. А уже оторвалась. Она для покойника. Представляешь, подошва из картона. Для покойника.

Веселого командировочного звали Артем Суриков.

* * *

На следующее утро Данила с дочкой и с Артемом Суриковым приземлились в Кесареве. Прямо с самолета они отправились на Кесаревский шинный.

Кабинет директора Кесаревского шинного был украшен портретом Ленина и попугаем в клетке. Было девять часов утра, и директор был безнадежно пьян.

– Шины, – сказал директор? – в обмен на автомобили?

– Р-разумно, – заорал попугай в клетке.

– Разумно, – сказал директор. – Если достанете заводу сырье для шин, будут вам шины.

Когда Данила вышел из заводоуправления, было три часа дня. Пространство до первых цехов было завалено полутораметровыми сугробами, и в этих сугробах были протоптаны маленькие тропинки. Данила сначала решил, что по тропинкам ходят на смену, но потом он заметил двоих рабочих. Они деловито, как муравьи, тащили из цеха здоровенный моток медной проволоки. Больше всего Данилу поразил цвет снега: он был белый. Снег на химзаводе не должен быть белый.

Январское солнце разбивалось о покрывавшую завод целину на тысячу искр, и Данила очень хорошо понял, что на нефтеперабатывающем заводе его пошлют за нефтью; на нефтяном месторождении – за обсадными трубами. На трубопрокатном заводе его пошлют за сталью, а на металлургическом комбинате…. что ж, может быть, кто-нибудь из металлургов согласится взять в оплату часть «Жигулей». Данила Милетич всегда хорошо умел экстраполировать события.

Но все же в тот момент он и не подозревал, сколько денег он заработает через год. И не знал, что больше никогда не вернется в свою лабораторию.

Впоследствии он спрашивал себя, отчего все так получилось. Да просто оттого, что ему, как химику, не понравился цвет снега на заводе.

* * *

На следующее утро, придя на работу, Артем Суриков долго рассматривал в «Кесаревском вестнике» фотографию своего директора: в белой рубашке и шелковом галстуке, со счастливой американской улыбкой на фоне никелированного кружева нефтеперегонных установок. Потом вызвал к себе пресс-секретаря.

– Зачем тут столько Карневича? – спросил Суриков, – зачем вы его пиарите? Этот американец, кто он был четыре месяца назад? Никто. Я его на помойке нашел. Вы его так пиарите, что через год он попросит вдвое больше. Чтобы этого больше не было.

Глава третья,

в которой человек по имени Ваня Бонсай любезно устраивает Висхана Талатова на работу, а Артем Суриков в Москве укрепляет вертикаль власти

Пригородная электричка привезла Висхана Талатова на приморский вокзал около десяти утра. Смуглый жилистый чеченец выпал из нее вместе с огромными пластмассовыми кулями, которые тащили на себе китайские торговцы: прямо у вокзала располагался городской рынок.

Поток китайцев побежал на рынок. Они были как муравьи, которые тащат гусеницу вдвое больше себя. Висхан остался стоять на платформе, слегка щурясь и разглядывая разбитые стеклянные буквы вокзала.

Когда китайцы схлынули, Висхан увидел несколько пожилых женщин, стоявших у конца платформы с самодельными плакатиками. Плакатики извещали о том, что женщины сдают комнаты на ночь.

Чеченец подошел к одной из женщин.

– Сколько комната? – спросил Висхан.

– Я черным не сдаю, – ответила женщина, – вон, Олька сдает. Иди к ней.

Но и Олька комнаты не сдавала – она уже сговорилась с китайцами.

В конце концов Висхан договорился с пожилым стариком: тот сдавал комнату пятерым азербайджанцам, и Висхана брали шестым. Висхан уже сунулся в карман за деньгами, когда на его плечо опустилась рука:

– Документы.

Висхан оглянулся.

Сзади стоял молоденький лейтенант и глядел на него, как кот на лягушку. Съесть не съем, а замучаю. За лейтенантом стояли еще двое, в мышиных милицейских кителях.

Висхан протянул паспорт.

– Что у тебя паспорт грязный, как у покойника? А регистрация есть?

– Дальше, в паспорте, – ответил Висхан.

Лейтенант перелистал книжечку и заметил подоткнутую под корочку тысячу рублей. Рубли он аккуратно изъял, положил в карман.

– Пошли с нами.

Висхан попятился. Милиционер щелкнул затвором.

В отделении обыск продолжился. У Висхана изъяли две тысячи долларов, перетянутых резинкой, и небольшую пачку рублей. Из верхнего ящика стола дежурный вынул небольшой пакетик с белым порошком и тоже записал его как изъятый у Висхана.

Висхан попытался сказать, что пакетик не его, и получил милицейской дубинкой по почкам. Последний удар, который он помнил, был сапогом по челюсти. Не то чтобы милицейский лейтенант так хорошо владел кикбоксингом, просто Висхан к этому времени долго лежал на полу.

Когда Висхан очнулся, руки у него были скованы, и под головой вместо подушки была бетонная плита пола. За прутьями обезьянника шла обычная жизнь: дежурный беседовал с бабой, у которой вытащили кошелек, лениво бубнила на столе рация да привокзальная проститутка лет пятидесяти прихорашивалась на колченогой скамейке перед дерматиновой дверью в кабинет начальника.

В обезьяннике были два бомжа и молодой человек несколько необыкновенной наружности: дорогая кожаная куртка с оторванным воротом, синяк в пол-лица и гаванская сигара в зубах.

Висхан приподнялся, ощупал синяки и сел. Менты раздавили часы у него на руке, но судя по тени от окна камеры, он был без сознания часа четыре. Наступало время намаза, но совершить омовение было негде, и Висхан сидел неподвижно, прикрыв веки. Кожаный все так же курил сигару. Дежурная по вокзалу громко объявила об отправлении поезда «Кесарев-Владивосток».

– С поезда сняли? – спросил кожаный.

– Нет. На вокзале был.

– А чего на вокзал пришел?

Висхан подумал.

– На электричке приехал.

– У них тут бригада, – сказал кожаный, – по китайцам работают. Китайцы здесь бабки зарабатывают, а регистрации у них нет. Вот когда китаец домой едет, они в поезд заходят и бабки стригут. У тебя забрали?

– Да.

– Много?

– Две штуки.

Кожаный присвистнул.

– Че, ограбил кого?

– Не. Откуда ехал, там дали. Вышвырнули из ворот и денег на дорогу дали.

Кожаный шумно завозился, потом затряс решетку:

– Эй, командир! В сортир сходить дай.

Вернувшись из сортира, сообщил:

– Я Серега.

– Висхан.

– У меня тоже бабло взяли. Котлы забрали, суки. Все забрали. Мобилу забрали, ствол вынули.

– А ты за что попал?

– С мусорами подрался, – сказал Серега. – Сейчас человек подъедет, решит вопрос. Тут в прошлом месяце эти менты пьяного подобрали, без денег, но с карточкой. Нефтезавод-то на карточки бабки платит. Так они ему ноги сломали, показалось, что он код им неправильный сказал. А это просто в банкомате денег не было. Ноги сломали. Прикинь. Как у вас в Ханкале.

– Нет, – сказал Висхан, – здесь не как в Ханкале. В Ханкале проверяют плечо, а эти – карман.

– А почему проверяют плечо? – спросил парень.

– Потому что на нем синяк от приклада.

Серега внимательно посмотрел на Висхана.

Спустя полтора часа решетка обезьянника распахнулась, и в ней нарисовались два мента, и за ними – светловолосый парень в черной рубашке:

– Ты! На выход.

Сергей поднялся и вышел. Решетка захлопнулась. Висхан остался сидеть в углу.

Замок снова лязгнул через двадцать минут.

– Эй, ты, черножопый, выходи.

Когда Висхан поднялся, ему показалось, что кто-то изнутри ткнул ему вилкой в почки. В коридоре стояли Сергей и светловолосый.

– Пошли, – сказал светловолосый.

На вечереющей улице их ждал черный «ниссан-патрол» с битой задней фарой. За рулем сидел молодой парень с голодными глазами наркомана.

Висхан сел на заднее сиденье. Глаза его оставались такими же равнодушными, как в камере.

Спустя пять минут джип остановился перед небольшим ресторанчиком. Висхан кое-как омыл руки и ноги, а потом попросил позволения уйти в один из отдельных кабинетов, отгороженных от общего зала резной решеткой. Когда он закончил молиться, он увидел, что в дверях кабинета стоит Серега и смотрит на него с брезгливым любопытством.

– Слышь, тут все тебя ждут, ты че, погодить не мог?

Висхан поглядел на него непроницаемыми антрацитовыми глазами.

– Ты когда хочешь есть, что делаешь?

– Ем.

– А что ты думаешь, должно быть важнее для человека – съесть кусок хлеба или поговорить с Аллахом?

Серега пожал плечами и вышел.

Еду для всех принесли в общий зал. Висхан ел размеренно, как машина. После шести часов в обезьяннике он вовсе не был голоден. Еда в желудке для Висхана была то же, что патроны в винтовке – средство сражаться. Разве винтовка может быть голодна? Ей просто нужны патроны.

Чеченец съел все, включая хлеб, и замотал головой, когда ему предложили пиво.

– Не пью, – объяснил Висхан.

Беловолосого звали Мишей, а кличка его была Бонсай.

– Слышь, – спросил Миша, – они с тебя правда две штуки сняли?

Висхан кивнул.

– Откуда бабки? – спросил Сергей.

– Родич дал.

– Кто?

– Его для меня больше нет, – сказал Висхан, – я к нему за помощью пришел, а он денег дал и выкинул. Он не человек. Он шайтан.

– Регистрация есть?

– Нет.

Сергей помолчал.

– Я тебе регистрацию сделаю. Ты мне должен будешь.

Висхан кивнул.

* * *

Расставшись с Висханом, Серега еще некоторое время обсуждал дела с человеком по имени Миша Бонсай, а потом закрылся в туалете и долго и с сожалением разглядывал огромный, нежно-сизый синяк. Синяк был настоящий и никуда деться не собирался.

Затем Сергей погрузился в свой собственный джип, сделал Мише ручкой, – и через пятнадцать минут уже входил в каменное четырехэтажное здание с вечно задернутыми шторами на окнах – здание управления федеральной службы безопасности по Кесаревскому краю.

В кабинете Серегу ждали трое сотрудников «наружки», которая сегодня утром пасла Висхана с той самой минуты, как он покинул загородный дом Касаева. Работа оказалась нелегкой.

Все полагали, что Висхан уедет на машине. На этот случай у «семерочников» был заготовлен дорожный патруль, который должен был арестовать Висхана и препроводить в камеру, где тот и должен был познакомиться с Серегой. Из-за того, что Висхан поехал на электричке, спешно пришлось пересаживать Серегу в другую камеру и привлекать к операции вокзальных ментов. И хотя у старшего уполномоченного краевого управления ФСБ майора Сергея Михайловича Якушева был с собой полный набор документов прикрытия, включая бордовую ксиву капитана милиции Сергея Анатольевича Куренкова, оставленный широкий след был ему не по душе.

– Как с ментами? – спросил Якушев.

– Менты уже все забыли, – отозвался один из сотрудников «семерки», – а тебя начальство ждет.

Составление рапорта заняло полчаса. В восемь майор Якушев доложил Рыднику:

– По вашему заданию группа провела оперативную комбинацию по выявлению преступных связей объекта. Зафиксирован контакт объекта с местным авторитетом по кличке Бонсай. С учетом нашего внедрения в банду Бонсая прошу разрешения на проведение оперативной игры.

– Хорошо, – сказал Рыдник, – принеси мне план.

Сергей Якушев провел в здании еще около часа. Тысячу долларов, которую отдали менты, наружка поделила между собой. Для них это были большие деньги. Якушев дал группе инструкции на завтра и покинул здание к девяти.

Когда он выходил на улицу, невысокий черноволосый водитель, сидевший за рулем припаркованного в ста метрах «мицубиси», встрепенулся и взялся за фотоаппарат. Мощная цейссовская оптика легко запечатлела старшего оперуполномоченного ФСБ Сергея Якушева на выходе из здания, так же, как три часа назад тот же водитель запечатлел белобрысого Серегу в компании с Висханом и Мишей Бонсаем.

* * *

Руслан Касаев беседовал в своем офисе с представителями Духовного Управления мусульман Дальнего Востока, когда раздался звонок по селектору:

– Руслан Абусалимович, к вам директор фирмы «Вартан». Александр Викторович Колокольцев. Договор мы подготовили, как вы велели.

Секретарша имела строгую инструкцию. Если с Русланом сидели русские, она должна была говорить «Руслан Александрович». Если это были мусульмане, то она должна была говорить «Руслан Абусалимович». Корейцы, японцы и американцы приравнивались к русским.

– Заведите его в переговорную.

Руслан встал и поклонился собеседникам. Это были птички невысокого полета, и вдобавок они выстроили себе четырехэтажный офис за двухэтажной мечетью.

– Я на пять минут, – сказал он.

В переговорной от столов пахло свежим пластиком, и ровной мухой жужжал кондиционер. Халид сидел лицом к двери, расставив крепкие длинные ноги в заляпанных кроссовках. Руслан с неудовольствием заметил, что по полу тянулась цепочка следов. Руслан, не здороваясь, сел в соседнее кресло. В руках у него был договор субподряда.

– Почему ты отослал Висхана? – голос Халида был холоден и насторожен.

– Я уже объяснил ему. Этого потребовал Рыдник. Нечего было ствол держать, как в горах. Я бы на месте Висхана убирался куда подальше.

– Уже поздно. У него отобрали паспорт. А человек, который предложил ему помощь, работает на ФСБ. Ты меня сдал?

– Если бы ты думал, что я тебя сдал, ты бы застрелил меня раньше, чем я вошел.

– О чем ты вчера тер с Рыдником?

Руслан помолчал.

– Он отобрал у меня терминал. Ты понял? Приехал Андриенко, а отобрал Рыдник. А на сдачу прихватил твоего Висхана.

Руслан внезапно вскочил, так, что договор вспорхнул со стола и листы его разлетелись по комнате.

– Господи, до чего же вы мне все надоели! Почему я не могу спокойно работать? А? Почему?

– Почему ты не можешь спокойно работать? Можешь. Разве тебя кто обижает? Скажи, и перестанет обижать. У тебя вот партнер был? Аяз был, да? Аяз Алиев? Нехороший человек. Обижал тебя. Больше не обижает.

Руслан молчал. В 99-м, когда с него очередной раз попросили на газават хоть полфиника, Руслан дал очень мало. Сослался на своего партнера по таможенному бизнесу, коммерсанта Аяза Алиева. Сказал, что все деньги от бизнеса забирает Алиев.

Через три недели азербайджанца Алиева расстреляли в подъезде. Руслан не хотел гибели Алиева. Он просто хотел отвертеться от людей Халида. А они пришли после убийства и попросили денег за услугу.

– Не бери себе в друзья неверных, – сказал Хасаев, – или не надейся на помощь Аллаха. Ты забыл об этом и взял в друзья Рыдника. И теперь ты думаешь, что у тебя нет выхода. Если ты меня сдашь, Рыдник воспользуется этим, чтобы отобрать твой бизнес. А если сделаешь, как я скажу, ты окажешься крайним, когда начнется разбор полетов. Так?

Халид Хасаев сидел перед братом, совершенно неузнаваемый, поседевший и постаревший, поменявший все свои привычки, кроме привычки убивать, и Руслан понимал, что он обречен. Прежним Халидом нельзя было управлять с помощью страха, но им было легко управлять с помощью денег. Для нового Халида деньги были лишь способом обеспечить то, чего любой нормальный человек и даром-то не пожелает – быструю, а возможно и мучительную, смерть.

Отношение Халида к Руслану и к русским, конечно, было разное. Все-таки Руслан был брат, а русские были бараны. Но пытаться объяснить Халиду что-то насчет ценности человеческой жизни, хотя бы жизни чеченца, было все равно что пытаться объяснить биологу в лаборатории ценность жизни подопытной мыши. Биолог бы тут же согласился. «Конечно, – сказал бы он, разделывая очередной экземпляр на пробирном стекле, – во-первых, тысяча мышей стоит две тысячи долларов, а во-вторых, вы знаете, сколько денег мы затратили, прививая ей этот вирус?»

Халид, усмехаясь, встал. Поддел носком кроссовки вертящееся кресло, так, что оно подпрыгнуло и отлетело к стене.

– И это ты называешь бизнес, Руслан? Казино-мазино? Пленки с компроматом? Терминалы, которые тают, как шоколадка в руках, едва на них подует прокуратура? Ты живешь как морской еж, которого берет со дна любой ныряльщик. Так вот – я готов предложить тебе бизнес. Настоящий. С доходом в десять тысяч процентов на каждый вложенный бакс. И если ты сделаешь, как я скажу, тебя никто никогда не тронет.

* * *

Четвертого человека, приехавшего в Кесарев вместе с Халидом, звали Маирбек.

Маирбек происходил из уважаемого кумыкского рода и был национальной гордостью соседней с Чечней республики: в двадцать лет Маирбек стал чемпионом мира по джиу-джитсу. К двадцати пяти у Маирбека был огромный дом в самом центре столицы республики, красавица-жена и два двухлетних близнеца: Саид и Умар.

Маирбеку было двадцать шесть, когда его старший брат, уважаемый в республике человек, по имени Сагит, заплатил пятьсот тысяч долларов за должность министра сельского хозяйства республики.

К несчастью, спустя три месяца еще один уважаемый в республике человек, и вдобавок даргинец, а не кумык, заплатил президенту семьсот тысяч долларов за ту же должность. Новый претендент на должность министра спросил, как быть с Сагитом, президент ответил:

– А это твоя проблема.

Новый претендент разрешил проблему весьма просто, всадив противотанковую гранату точно в створ бронированных листов сагитовского «Мерседеса». «Мерс» сгорел, как свечка.

После смерти брата Маирбек, спешно прервав свое выступление на чемпионате мира, прилетел в столицу республики и объяснил ее президенту, что министром сельского хозяйства будет он: имущество должно оставаться в семье.

– Моего брата убили из-за этой должности, – сказал Маирбек, – если ее получу я, я буду считать виновным одного человека, а если ее получит убийца, я буду считать виновными двух.

Президент республики не хотел, чтобы Маирбек считал его причастным к гибели брата, но и назначать его министром сельского хозяйства президенту было тоже неохота. Поэтому он предложил Маирбеку любую другую должность на выбор.

– Тогда министром финансов, – сказал Маирбек.

– Но ты же ничего не понимаешь в финансах, – удивился президент.

– Я и в сельском хозяйстве ничего не понимаю, – ответил Маирбек, – какая разница, в чем я не понимаю?

Маирбека назначили министром сельского хозяйства, а даргинца Али-Хаджи Ильясова назначили в утешение на место руководителя Пенсионного Фонда. Так уж получилось, что здание Пенсионного Фонда в республике стояло точно напротив от здания Министерства сельского хозяйства – прямо через площадь Примирения и Согласия – и поэтому никто не удивился, когда спорхнувший с крыши министерства ПТУР вписался точнехонько в окно кабинета уважаемого Али-Хаджи. Ильясова в кабинете не было.

За два последующих года борьба между сельским хозяйством и пенсионным фондом республики унесла жизни троих телохранителей и семерых сотрудников министерств. Три бронированных «Мерса» завернуло в лепешку, у двоюродного брата Ильясова сгорел новенький дом, площадь Примирения и Согласия покрылась противотанковыми траншеями и воронками от фугасов, а полуразрушенные здания обоих ведомств были прикрыты бетонными заборами, в проломах которых дежурили гранатометчики.

Трудно сказать, кто бы победил в этой войне на истощение, а только в 2002 году в республику приехала комиссия во главе с заместителем генерального прокурора России.

Комиссия имела мандат на арест всех ваххабитов, которые могли помешать переизбранию президента республики. Через неделю после прибытия заместитель генерального прокурора навестил министерство сельского хозяйства и показал Маирбеку его имя в списке закоренелых ваххабитов.

– Ну что, – сказал замгенпрокурора, – будешь сидеть или приведешь доказательства своей невиновности?

Маирбек отлучился в комнату отдыха и приволок с собой целую кучу доказательств своей невиновности, все за подписью секретаря американского казначейства. Доказательства тут же были приобщены к делу и признаны исчерпывающими, Маирбек и москвич превосходно поладили, и притом до такой степени, что когда зам генерального собрался улетать в Москву, Маирбек отвел его в сторону и попросил об услуге: забрать с собой на правительственном чартере жену и двух детей Маирбека. О том, что семья министра сельского хозяйства покидает город, не знал никто, кроме самого зама генерального прокурора.

На следующий день кортеж из четырех машин выскочил из гаража Маирбека и помчался по утренним улицам между беленых домиков и цветущих вишен. В тот момент, когда машины поворачивали на дорогу, ведущую в аэропорт, под днищем бронированного «Мерседеса» Кайтагова сработал стодвадцатидвухмиллиметровый фугас.

По иронии судьбы, сам Маирбек находился в машине сопровождения: обычном небронированном «шевроле». Свой «мерседес» он отдал жене и детям.

Три оставшиеся невредимыми машины кортежа подъехали на взлетное поле спустя пятнадцать минут. Зам генерального прокурора лично руководил погрузкой в правительственный чартер коробок дагестанского коньяка и трехлитровых банок с черной икрой. Он не мог скрыть своего изумления, когда увидел Маирбека живым и невредимым.

– Кому ты сказал, что я поеду в аэропорт? – спросил Маирбек.

– Это что за тон? – возмутился москвич.

Больше он ничего не успел сказать: Маирбек и его люди открыли ураганную стрельбу по заму генерального прокурора и его охране.

Случай этот наделал изрядный переполох. Правительственный самолет сгорел к чертовой матери. На месте кровавой бойни осталось двадцать трупов. Бывший чемпион мира по джиу-джитсу, бывший министр сельского хозяйства, двадцативосьмилетний Маирбек Кайтагов скрылся со своими уцелевшими охранниками в горах Чечни.

Руководитель Пенсионного Фонда Али-Хаджи Ильясов погиб через полгода, когда грузовик со взрывчаткой, за рулем которого сидел ингуш-смертник, въехал в ворота Дома Правительства соседней с Чечней республики.

* * *

Было уже три часа дня, когда Маирбек, сидевший в военном «Газике» по правую руку от водителя, свернул с Приморского шоссе в глухой лес. За «Газиком» шла еще одна машина, полная солдат.

Солдат Маирбек нанял в ближайшей стройчасти три часа назад, предъявив на проходной паспорт на имя Александра Моисеевича Боренбойма.

Раздолбанная бетонка привела их к зеленым воротам с облупившимися жестяными звездами. Перед воротами стояли бетонные блоки, и по обе их стороны тянулась полуобрушившаяся стена с предгорьями колючей проволоки.

Маирбек с натугой распахнул ворота, и «Газик» с грузовиком въехали на асфальтовый плац, поросший высокой травой и молоденькими, густыми как крапива, тополями и кленами. За плацем к морю спускались полуразрушенные казармы, и у берега стоял огромный недостроенный особняк из красного кирпича.

– Особняк – снести, – велел Маирбек, – ограду – починить. Казармы тоже почините, в них рабочие жить будут.

Место это, в девичестве называвшееся Челоково, в военных документах именовалось не иначе как «Кесарев-31». В 80-х годах здесь базировались части ракетных войск стратегического назначения; дальше от моря, в глухом лесу, были проложены дороги и оборудованы бункеры, под сопкою скрывались пусковые шахты ракет. В 92-м году часть сократили, в 94-м – расформировали. Замначальника части подсуетился и, приватизировав часть земли, затеял строить на ней дачу. Дело неожиданно получило огласку. Генерал ушел на пенсию, дача прозябала недостроенной, а сомнительное право собственности на землю де-юре осталось у его дочери, которая уже шесть лет как жила в солнечной Калифорнии. У дочери его и выкупили за сущие слезы в начале июля.

– А из чего ограду ставить? – спросил сержант.

– А у вас в части что-нибудь есть?

– Есть, – ответил сержант, нисколько не удивленный такой просьбой. Не меньше половины заказчиков, пользовавшихся услугами дешевой рабсилы, норовили через армию же прикупить и стройматериалы.

– Ставьте все, – распорядился Маирбек, – плиты ставьте. Колючку ставьте. Вон, вышку у ворот восстановите. Тут серьезные люди землю купили, все как крепость должно быть.

– А для кого крепость-то? – поинтересовался сержант.

– Для Бен Ладена, – ответил Маирбек.

Сержант исподлобья посмотрел на слегка полноватого чернокудрого собеседника со спортивной выправкой и льдистыми агатами глаз. «Оборотистые, жиды», – подумал он.

* * *

Артем Иванович Суриков и его юный протеже, гендиректор ОАО «Лада» Велимир Григорьев, вылетели в Москву на следующий день после разговора с губернаторшей.

Путеводителем провинциального олигарха по кремлевским кабинетам был тот самый вице-президент государственной нефтяной компании, которая обеспечивала завод двумя миллионами тонн неучтенной нефти в год. Пройдя несколько согласований и собеседований, Суриков и Григорьев оказались в кабинете, принадлежавшем одному из самых высокопоставленных чиновников Кремля, известному своей близостью президенту.

Две высокие договаривающиеся стороны обменялись своими взглядами на будущее России и необходимость укрепления вертикали власти. Хозяин кабинета поглядывал на молодого просителя благосклонно и даже время от времени записывал что-то на листочке бумаги.

– Простите, – сказал Суриков, – если бы у меня был какой-нибудь способ доказать, насколько мы в нашем крае преданы…

– Знаете, я принимаю принципиальные решения, – сказал хозяин кабинета. – Вся текучка – у моего помощника.

В заключении аудиенции чиновник обнял молодого выдвиженца и сказал:

– Вот такие люди нам и нужны!

Помощник кремлевского небожителя проводил Артема Ивановича и вице-губернатора по красной ковровой дорожке до самого лифта. Нажав кнопку вызова, Артем Иванович кашлянул.

– Простите, Вадим Никифорович, – сказал он, – так насчет способа…

– Десятка, – спокойно сказал помощник, – пять до, пять после.

– Прямо вот так?

Помощник с широкой улыбкой развел руками.

Помощник кремлевского небожителя вернулся в кабинет к начальнику спустя пять минут и в ответ на невысказанный вопрос тихо кивнул. Его босс довольно улыбнулся. Он получил уже по пять миллионов от четырех кандидатов и рассчитывал как минимум еще на два взноса.

* * *

В тот самый день, когда хозяин Кесаревского НПЗ укреплял в Москве вертикаль власти, Халид вместе с начальником Кесаревского Дома Армии и его двоюродным братом выехал за двадцать километров от Кесарева, в военную часть № 18417.

Место это поочередно передавали в ведение то армии, то флота, и встык с зеленым армейским забором располагалась база списанных подводных лодок.

Трупы атомоходов лежали в зеленоватой воде. С берега к ним тянулись кабеля и швартовые, и подлодки с заглушенными реакторами были похожи на гигантские резиновые поплавки, запутавшиеся в водорослях и прибрежном соре.

Двоюродный брат начальника КДА, подполковник Усольцев, был начальником артслужбы 136-й мотострелковой дивизии. За зеленым забором части тянулись военные склады, и НУРСы были свалены в кучу, словно картошка.

Жизнь в горах учит полагаться на запах, и впервые за несколько месяцев вокруг пахло так, как Халид привык: немытым человеческим телом, боеприпасами, топливом и смазкой. Сторговались чрезвычайно быстро: два японских грузовичка обошлись Халиду вдвое дешевле, чем если бы он покупал их на пирсе.

Все закончилось грандиозной пьянкой. Упившийся подполковник водил Халида по плацу и говорил, показывая то на развалившийся катер, то на умерший в грязи БТР:

– Купи! Купи! Ну совсем недорого отдам!

* * *

Белобрысый Серега не соврал: через два дня он принес Висхану бумажку с регистрацией и устроил его на работу. Четыре дня Висхан работал грузчиком в порту. Он сразу оказался на хорошем счету. Он не пил, не задавал вопросов и не отказывался от работы. Он спокойно таскал груз, равный своему весу – правда, весил он всего шестьдесят килограмм. Он молился пять раз в день, однако в пятницу он не пошел в кесаревскую мечеть, единственную в городе и всегда забитую битком, в отличие от полутора десятков церквей.

Якушев навестил его на четвертый день. Он кивнул чеченцу, и тот спустя десять минут подошел к своему спасителю, на ходу утирая грязной рукавицей смуглое обветренное лицо.

Они зашли в небольшую припортовую забегаловку, полную людей, дыма и запаха прокисшего пива. Вдоль деревянных столов тянулись деревянные же скамьи, и на стойке возле кухни радио орало голосом местной знаменитости Лолы.

Сергей сел на скамью напротив Висхана, а на пол поставил большую матерчатую сумку. Официантка в клетчатом переднике принесла им по большой кружке пива, и Сергей, наклонившись, достал из сумки воблу и сыр.

– Я не буду пива, – сказал Висхан, нарезая сыр маленькими аккуратными кусками. Сыр был очень вкусный, главным образом потому, что с утра Висхан еще ничего не ел.

– Там еще есть. Достань, – проговорил Сергей.

Висхан раздернул молнию на матерчатой сумке и посмотрел внутрь. Сыра там не было. Там был брусок тротила, провода и электродетонаторы. Висхан закрыл сумку и продолжил еду.

– Видал такие?

– Не, – сказал Висхан, – это что? Хозяйственное мыло?

Сергей помолчал.

– Есть один человек, – сказал он, – его проучить надо. У него универсам на улице Рылеева, 16. Этот гад хороших слов не понимает. Не знает, что делиться надо.

– А охрана у гада есть? – спросил Висхан.

– Какое тебе дело до охраны? Его надо предупредить, а не убивать.

На улице дул холодный не по-осеннему ветер, и когда они вышли, Сергей, запахивая поплотней полы кожаной куртки, спросил:

– А что, Висхан, ты правда веришь, что нас сотворил Аллах?

– Да. А ты?

– Не знаю. Меня как-то в детстве учили, что человек произошел от обезьяны.

– Русские, может быть, и произошли от обезьяны, – ответил Висхан, – а чеченцы произошли от волка.

* * *

Хабаровский коммерсант Александр Колокольцев созвонился с подполковником Усольцевым спустя неделю. Узнав, что тот в городе, он предложил отобедать в ресторане, и предложение было с готовностью принято.

На встречу хабаровчанин явился не один. Вместе с ним был невысокий человек с плоским лицом и вежливыми манерами. Человек двигался, как китаец, кланялся, как китаец, и хорошо говорил по-китайски.

Человека этого звали Эльдар Темиркаев, и он был чистокровный казах. В девятнадцать лет он окончил медресе в Уфе, три года воевал в горах Чечни и год провел в палестинских лагерях. После того как израильтяне объявили на него особую охоту, Эльдар уехал в Узбекистан (его взял в свою охрану один из руководителей Хизбут-Тахрир), а оттуда – в Синьцзян. Там он прожил последние три года и научился говорить по-китайски. Пять лет назад, после паломничества в Мекку, Эльдар принял новое имя Расул, то есть – посланник.

Усольцеву и приехавшему с ним начальнику Дома Армии Расула представили как Цзинь Кэ.

Все уже хорошо набрались, когда Саша Колокольцев вполголоса изложил свою проблему. Им предстояло доставить из Китая, с предприятия, торговым агентом которого и состоял господин Цзинь, три контейнера аппаратуры: черно-белые камеры, силовые и телекоммуникационные кабели, усилители сигналов, – словом, все, что требовалось для монтажа комплексной системы видеонаблюдения.

Первый из контейнеров пошел через таможенный терминал, принадлежащий чеченцу Руслану; а так как у терминала начались неприятности, господин Цзинь хотел бы найти новые пути доставки.

– Так что за проблема? – спросил подполковник Усольцев, – у нас есть причал, там и разгрузитесь.

– Говорят, это сделал сам Руслан, – поддержал разговор его брат, – я слыхал, что прокуратура забрала все товары у перевозчиков и Руслану же их продала за копейки.

Остаток разговора был посвящен чеченцам и прокуратуре, которая охотней всех берет от них взятки. Было весело и дружно. Улыбающийся китаец оплатил счет в ресторане, разбитый в пылу спора графин и девочек, снятых чуть позже на Ленинском проспекте.

– Слышь, Сашок, – сказал Усольцев в пять утра, когда все уже расползались, довольные и счастливые, – а твой китаец славный парень!

– Он не китаец. Он уйгур.

– Че?

– Это такой народ на западе Китая. В провинции Синьцзян. То есть это китайцы считают, что это провинция Синьцзян, а уйгуры считают, что это их страна, которая должна стать свободной.

– Часто считают?

– У него брата за это самое дело убили. За то, что считал.

Усольцев пьяно засмеялся.

– Ты прикинь, – сказал он, – и в Китае есть чечены.

Саша Колокольцев старательно улыбнулся.

– Это хорошо, – сказал Усольцев, что в Китае тоже есть чечены. Не люблю узкоглазых.

* * *

Взрыв в супермаркете «Марина» на улице Рылеева произошел в пять вечера. Рвануло в шкафчике, куда в порядке самообслуживания посетители сдавали кошелки. Нижнюю секцию, в которую было заложено безоболочное взрывное устройство в двести грамм тротилового эквивалента, вынесло начисто, жестью порезало троих. По счастливой случайности никого не убило.

Видеонаблюдение за шкафчиками не велось, однако не менее пяти свидетельниц заявили, что за некоторое время до взрыва в супермаркет вошел подозрительный человек кавказской внешности.

Прокуратура попыталась составить фоторобот, однако это оказалось технически невозможным. Так, одна из свидетельниц утверждала, что вошедший имел густую черную бороду, роста был маленького и что лоб его пересекал разбойничий шрам. Другая утверждала, что бороды у кавказца не было, росту он был громадного и хромал на левую ногу, словно раненный в бою человек. После того как третья свидетельница уверенно подтвердила показания первых двух, опрашивавший женщин следователь плюнул, махнул рукой и возбудил дело по статье «хулиганство».

ФСБ заявило, что берет дело о взрыве в супермаркете «Марина» под свой особый контроль.

* * *

Старый американский катерок с российским бортовым номером и синей полосой вдоль проржавевшего пуза пришвартовался в трехстах метрах от резиновой оболочки подлодки, и сменившийся караул помог перегрузить картонные ящики с китайскими иероглифами на дожидавшийся у пирса грузовичок.

В ящиках, как и заверял Саша Колокольцев, находилась всякая электротехническая утварь: силовые и телевизионные кабели, камеры для видеонаблюдения, сервисные блоки, магистральные короба, гофрошланги, разъемы, металлорукава. Вся эта техника, произведенная в Китае, была сравнительно легально ввезена в Россию крупной хабаровской фирмой «Эвиком». На оборудование имелись все необходимые таможенные документы. Эти документы были порваны и утоплены в море час назад. Теперь вся техника имела вид самой черной контрабанды, и помощь российских военных в деле ее разгрузки представлялась незаменимой.

Операция уже почти закончилась, когда на асфальтированную площадку возле пристани заехал серебристый «Лексус», и из него вылез сорокалетний человек, двигавшийся со стесненной грацией располневшего спортсмена. Из джипа сопровождения вылезли еще трое – такие же толсторожие, в черных водолазках и черных кожаных куртках, оттопыривающихся у пояса.

Халид молча наблюдал, как новоприбывшие идут по пирсу. Он ожидал этого визита с того момента, как подполковник Усольцев с преувеличенным негодованием отказался от какого-либо вознаграждения. Он только не знал, кто это будет: менты или бандиты.

– Ой, – сказал подполковник Усольцев, – Костя приехал. Это вообще, знаешь, такой человек…

Халид превосходно знал человека по имени Костя, а по прозвищу Покемон. Если бы восемь лет назад Косте Покемону предложили поставить «крышу» не то что Халиду Пегому, а лавке, в которой Халид купил пирожное, – Костя Покемон обоссался бы на месте.

– Это Саша, – представил Усольцев своего нового знакомого, – Саша Колокольцев.

– И че тут Саша делает? – с неприятной хищной улыбкой переспросил Константин, а потом быстро нагнулся и распорол бок одному из ящиков. Когда он выпрямился, в руках его была небольшая беспроводная телекамера.

– А таможенная декларация на нее есть?

– Нет.

– Плохо, что нет. Вот придут менты и все у тебя конфискуют.

– А ты что, мент, что ли?

– Я-то? Я что, на мента похож?

– Так ты под ними лежишь, что ими грозишь? – презрительно спросил Халид.

Лицо собеседника перекосилось, словно кто-то воткнул ему иголку в сплетение лицевых нервов.

– Ты, смотрю, мужик, поседел, а ума не нажил, – сказал Константин.

– Я в Чечне поседел. Объяснить как?

Костя повернулся к людям, стоявшим за его спиной, и те синхронным движением выхватили из-под курток спрятанные там пистолеты.

– Объясни, – сказал Костя, – да поторапливайся. Потому что вас здесь двое, а нас четверо.

Халид не шелохнулся. Подполковник Усольцев, внимательно наблюдавший за происходящим, был готов поклясться, что маленький китаец, стоявший в пяти метрах от них в своей смешной желто-красной ветровке, не шелохнулся тоже. Подполковник так и не понял, когда в руках китайца оказался укороченный АК-74, который так удобно прятать под курткой.

– Сцитай, сто нас здесь тлидцать, – спокойно сказал китаец.

Костя даже раскрыл рот от удивления.

– Э-э, – закричал подполковник Усольцев, – это что такое? На моей земле? В моей части! Э, товарищи, прошу прекратить безобразие. Саша, Саша, вам надо просто договориться с Костей.

– Договориться о чем? О том, как отдать свои кровные?

– Послушай, Саша, – заторопился подполковник, – Костя мой старый друг, он помочь вам хотел. Ведь действительно, если приедут менты, вам нужны какие-то документы на груз? У Кости есть свой терминал. Он эти документы вам нарисует.

– За сколько? – спросил Халид.

Костя перевел взгляд с худощавого седоволосого человека на китайца с автоматом. Он хотел стрясти с залетных гусей десятку. Для начала.

– Пять штук, – сказал он.

– За пять тысяч долларов в России можно растаможить летающую тарелку, – ответил Хасаев.

– Две тысячи.

– Мне не нужны документы, – ответил Хасаев, – а что нужно, я сам нарисую.

Подполковник побледнел. Катастрофа приближалась с каждой минутой. Черт бы побрал Костю Покемона с его неуемной жадностью! Почему он не мог устроить разборку за пределами части?

Костя судорожно смотрел на автомат в руках китайца. По какой-то неуловимой грации, с которой тот держал оружие, Костя понимал, что китаец опытней его людей. Костя вообще был небольшой охотник до стрельбы и все свои проблемы в последние годы решал с помощью красных. Сюда он взял стволы только потому, что закошмарить какого-то хабаровского коммерсанта показалось ему делом несложным. Костя уже был готов повернуться и уйти, когда китаец что-то нараспев проговорил.

Никто не понял, о чем речь. Китаец заговорил снова, а потом наклонился к уху русского и совещался с ним полминуты, не отрывая цепкого взгляда от костиных громил.

– Господин Цзинь говорит, что он не будет покупать у вас таможенные декларации. Однако он с удовольствием купит у вас такие же вещи, как та, что он держит в руках. Их здесь много, и лежат они бесхозно. На этих условиях мы готовы разговаривать.

Встреча, начавшаяся так неудачно, закончилась вполне по-русски: пьянкой. Из батареи бутылок, глядевших в зенит за столом, можно было напоить всю советскую армию. Расставались совершенными друзьями: Костя Покемон и Саша Колокольцев, обнявшись, пели «По долинам и по взгорьям», и мало кто обратил внимание, что хабаровский коммерсант был пьян куда меньше, чем показывал.

* * *

Начальник УФСБ по краю Савелий Рыдник провел два часа в тренажерном зале гостиницы «Кесарев» и оттуда, посвежевший и распаренный после душа, спустился вниз, где в отдельном кабинете японского ресторанчика его ждал Руслан Касаев.

Они уже доедали омара, когда Рыдник внезапно сказал:

– Кстати, ты не мог бы мне помочь?

– А что такое?

– Да Курченко на пенсию уходит. Ты его в казино не возьмешь? Финансовым директором, к примеру?

Геннадий Курченко работал в УФСБ в хозяйственном управлении.

– Не возьму, – сказал Руслан, – что он понимает в финансах?

– Ну снабженцем возьми. Ты же жаловался, что к тебе ненужные родственники приходят. А тут ты сможешь их на законных основаниях посылать. Мол, вы че, братья-моджахеды? Вы казино хотите охранять? А вы знаете, кто у меня сидит в соседнем отделе?

В кабинетик неслышно впорхнула официантка в белом передничке и сетчатых колготках. Рыдник замолчал, ожидая, пока она уберет тарелки. Пальцы Руслана еле слышно постукивали по скатерти. Рыдник искоса наблюдал за ним и понимал, что именно чеченец думает. Отказать всемогущему главе УФСБ в пустяковой просьбе было некрасиво. Согласиться – означало запустить соглядатая в самое сердце своей игровой империи.

Савелий Рыдник в принципе ничего не имел против чеченца. Еще несколько лет назад Руслан был великолепным посредником между ним и Чечней; с его помощью можно было делать карьеру, выкупать из плена российских солдат и водить в высокие кабинеты как прирученного зверька, жертвующего собственные деньги на выкуп россиян – и потому нуждающегося в административных преференциях. Например, в бесплатном землеотводе под казино.

Теперь все изменилось. Из посредника Руслан стал политическим риском. Посредников больше не было. Никто не выкупал россиян, попавших в плен на войне в Чечне, потому что война кончилась. Начался мирный процесс.

Халид Хасаев был мертв; а будь он жив, любые переговоры с ним были б как переговоры с чумой. Не веди, а то заразишься. Говорили, что в последние два года перед смертью он стал отчаянным ваххабитом, и что бы ни значило это импортированное из Саудовской Аравии слово, – оно значило что-то очень плохое и для русских властей, и для традиционного мусульманского духовенства.

Еще несколько лет назад Руслан был тем человеком, которому можно было пожаловаться на того, кто мешает, и быть уверенным, что тот, кто мешает, исчезнет из поля зрения, а Руслан никогда не предъявит счет к оплате. Теперь это было лишним: с недавних пор – Рыдник это знал – такие указания можно было отдавать собственным подчиненным, не проходя утомительной цепи согласований и не оставляя следов.

Савелий Рыдник, начальник УФСБ по Кесаревскому краю, умел работать с чеченцами. Принцип работы был весьма прост: никогда не давай чеченцам собираться вместе. Один-единственный чеченец в твоем окружении может быть тебе другом, товарищем и даже братом. Если их заведется двое или трое – они непременно составят против русских заговор.

Поэтому Савелию Рыднику было искренне жаль Касаева, как бывает жалко охотнику прирученную рысь или иное дикое животное. Руслан был, конечно, не русский. Но когда его бизнес уйдет в другие руки, он станет давать намного меньше денег, а кому это хочется?

Но Руслан был обречен. Это было бесповоротное решение главы ФСБ по краю, и две недели назад он сделал первый шаг к его осуществлению: он указал Руслану, что тот должен ему миллионы, и согласился на ежемесячные триста тысяч.

Это был компромисс, и Руслан пошел на компромисс. Люди всегда идут на компромисс, если их сначала поставить в безвыходное положение.

Другое дело, что не прошло и недели, а Рыдник уже предложил новый компромисс: небольшой пост для уходящего на пенсию полковника ФСБ. Одолжение, в котором Руслан не сможет Рыднику отказать.

А за вторым компромиссом последует третий. И четвертый. И пятый.

И в тот момент, когда Руслан опомнится, что вместо компромисса он загнан в угол, рыпаться будет уже поздно. Человек, который десять раз говорит «да», не отвечает в одиннадцатый «нет». Такова логика государственного процесса. Десять лет назад Руслану повезло потому, что он был чеченцем. Теперь это смертельный изъян.

Официантка составила грязные тарелки на поднос, специальной щеточкой смахнула крошки со скатерти, ослепительно улыбнулась обедающим и упорхнула.

– Так вот, о Курченко, – начал Рыдник.

– А что это за взрыв в магазине? – внезапно перебил Руслан.

– Какой взрыв?

– В супермаркете «Марина». Ну, там где взорвался этот шкафчик. Мне не нравится, как он взорвался. Что, кому-то угрожали? Я бы знал, кому угрожали. Никто этот магазин не делил. Тогда чего он взорвался? Чтобы нас опять везде полоскали?

– Брось, Руслан. Никто тебя не тронет.

Руслан помолчал.

– Ко мне Висхан приходил. Сказал, что деньги мусора отобрали. Сказал, что регистрацию получил. Как он ее получил, если у него деньги отобрали?

– Забудь о Висхане.

– У нас один прадед.

Рыдник пожал плечами и взялся за чашечку с черным кофе:

– Все мы произошли от Адама.

– Послушай, Савелий, ты думаешь, ты этим чего-нибудь добьешься?

– В каком смысле?

– Их мало, что ли, таких историй? Вон, в прошлом году в Москве. Пришли менты с обыском к трем чеченцам, принесли с собой чемодан с фугасом. Сняли отпечатки пальцев с телевизора, при экспертизе подменили их и сказали, что сняли с фугаса. Судья дала братьям десять месяцев, которые они уже отсидели. Десять месяцев за теракт. Все смеялись.

– Это ты к чему?

– Отпусти Висхана.

Савелий Рыдник откинулся на стуле и составил пальцы домиком:

– Так Курченко-то пристроишь?

– Пусть подходит. Я на него посмотрю. Посмотрю, что с Висханом будет…

Рыдник рассмеялся и, поднимаясь, дружески хлопнул Руслана по плечу:

– Руслан, не волнуйся. Все будет в елочку. Тебя это не коснется.

* * *

Рыдник давно ушел, а Руслан Касаев все сидел и сидел в кабинете, нервно куря одну сигарету за другой и стряхивая пепел прямо на скатерть.

В зеркале отражалось его лицо, белое, выбритое всего два часа назад и уже покрытое мелкой черной щетинкой, росшей со скоростью бамбука. Почему, черт возьми, Халид так рано поседел? Его не отличишь от русского.

У Руслана был приятель, мент, азербайджанец. Когда он бы в гражданском, его задерживали каждые полчаса. Потом козыряли, извинялись: «Простите, товарищ полковник». Азербайджанец относился к этому с юмором и говорил: «Поверишь ли, когда утром в зеркало гляжу, самому у себя документы спросить хочется».

У Руслана никогда не спрашивали документы, потому что он никогда не ходил по улице пешком. У него вместо документа был черный «лексус» и автоматчики в машине сопровождения. Ни один бизнес не был оформлен на Руслана, и даже любую акцию казино официально – до прошлой недели – представлял русоволосый Ромка Вишняков.

Все было бы проще, если бы он чувствовал себя уроженцем Ичкерии. Но первый раз после окончания института Руслан приехал в родное село в 1988 году. Он только что защитил диссертацию по физике высоких энергий, и в доме их собрались родные и гости отпраздновать это радостное событие.

За столом сидели, разумеется, без женщин – женщины хлопотали на кухне и готовили еду. Подавать еду на стол должен был самый младший в семье мужчина. Таковым и оказался виновник торжества – Руслан.

Прошло шестнадцать лет, но Руслан до сих пор помнил запах объедков на тарелках, которые он уносил во двор.

Все было бы проще, если бы он чувствовал себя правоверным. Все основания для этого были: он был выходцем из старого уважаемого рода, следовавшего суфийскому тарикату нахшбандия, тарикату, к которому когда-то принадлежал великий имам Шамиль. Однако в глубине души бывший физик был не меньшим атеистом, чем красные комиссары, и ислам был для него не больше чем кучей выцветших ленточек на могилах шейхов и подписями на платежках в пользу попрошаек из Духовного Управления.

Руслан сидел у окна и глядел на улицу, как рыба глядит через стекло аквариума. Там было еще светло: по расчерченной белыми полосами мостовой торопились люди, мигал, подгоняя их, светофор на перекрестке, и два мощных джипа с охраной перекрывали – один – вход в ресторан, другой – затемненное окно, у которого сидел Руслан.

Чуть поодаль стояла белая «мазда», которая открыто ездила за ним вторую неделю. «Наружку», скорее всего, пустили по просьбе прокуратуры, но Руслан не стал жаловаться на нее Рыднику. Зачем? Рыдник наверняка пообещает разобраться и наверняка не разберется. Потому что чем больше прокурор притесняет Руслана, тем больше пользы из этого извлечет Рыдник. Если бы Андриенко не оскорбил на его глазах жену Рыдника, Руслан вообще был бы уверен, что прокурор и Рыдник сговорились его развести. Сам он, Руслан, действовал бы именно так.

Но прокурор глупый человек и действует самостоятельно. И Рыдник – неумный человек. Он разводит Руслана по той же схеме, по которой они вместе развели с десяток лохов, – и что, он думает, чеченец не сообразит, чем кончится дело?

При виде джипов и сидящих в них чеченцев люди нагибали голову и бежали быстрее, и две девушки, не дойдя до машин, вдруг свернули и перебежали на ту сторону улицы. Третья девушка, бывшая с ними, внезапно остановилась и стала вглядываться в номер.

Девушка была тоненькая и длинноногая, и даже копытца разношенных кроссовок, выглядывавшие из-под серых брюк, не скрадывали изящной ее фигурки. Белая кофточка с высоким воротом обтягивала полную молодую грудь, пышный хвост золотистых волос был затянут китайской резинкой. Девушка повернула голову, и Руслан увидел безупречно белую кожу золотоволосой блондинки, зеленоватый малахит глаз под бровями, изогнутыми наподобие ласточкина хвоста, и изящно вылепленные линии подбородка и носа.

И самое удивительное, что это лицо было Руслану хорошо знакомо. Просто когда он в первый раз его увидел, оно было заплаканным и грязным; на скуле вздувался синяк, и волосы торчали из-под дождевика желтыми крысячьими хвостиками.

Это была та самая челночница, которая убивалась за бабушку две недели назад. Руслан даже не спросил тогда ее имени. Девушка стояла в метре от Руслана, и Руслану казалось, что она смотрит ему в глаза. Этого не могло быть: стекла были тонированными и пуленепробиваемыми, и Руслан понял, что она смотрит на отражение его машин.

Дверца джипа открылась, и из нее спрыгнул чеченец в камуфляже. Девушка мгновенно вздрогнула, тряхнула золотистой челкой и побежала прочь.

Руслан бросил сигарету и выскочил из кабинета, приглушенно выругавшись из-за боли в ноге.

Девушка уже заворачивала за угол, когда Руслан, прихрамывая, выбежал на улицу. Джипы взяли с места на красный, распугав машины и пешеходов, но когда они свернули в переулок, девушки уже не было. Руслан замер, озадаченный, потому что она не могла так быстро уйти, а потом увидел ее товарок, поднимающихся по ступеням небольшого зоомагазинчика.

Руслан вышел из машины и пошел вслед за ними. В тесном помещении пахло кормом и пометом. Над прилавками с кошачьей едой висела клетка, и в ней сидели два печальных волнистых попугайчика с расклеванными перьями.

Девушка стояла спиной к прилавку и щебетала с подружками.

– Как бабушка? – негромко спросил Руслан.

Девушка обернулась, и краска сбежала с ее лица. Зеленые глаза стали испуганными и совершенно бездонными.

– Спасибо. У нее все просто… просто замечательно.

– А что не звонишь? Спасибо не скажешь?

Глаза девушки заметались, как хомячок в клетке.

Стукнула дверь, и в магазинчик вошел молодой шатен с вихляющей походкой и чуть поросячьим выражением лица.

– Мила! Мы едем или нет?

Девушка покраснела. Шатен скосил подозрительный глаз на Руслана.

– Мне вон того попугайчика, – сказал Руслан.

Когда он выходил, Руслан заметил, что шатен приехал в казенной «тойоте» с синими милицейскими номерами.

* * *

Вернувшись на службу, Савелий Рыдник набрал внутренний номер Якушева:

– Сережа? Зайди.

Когда Якушев заглянул в кабинет Рыдника, генерал полулежал, закинув ноги на тумбочку. В руках его был план оперативной игры, представленный Якушевым еще две недели назад.

– Как успехи? – спросил Рыдник.

– После того как в рамках наружного наблюдения были получены данные о причастности Висхана Талатова к взрыву в супермаркете «Марина», – отрапортовал Якушев, – мне удалось войти в доверие к объекту. В материалах дела зафиксировано, что Висхан Талатов не раз выражал возмущение действиями наших войск в Чечне и молился по пять раз в день.

Рыдник поморщился.

– Ну, а кроме этого?

– Есть данные, что объект попытается приобрести партию взрывчатки.

Рыдник помолчал.

– Ребята просто горят на работе, – сказал Сергей. – Шутка ли. Такую птицу накрыли.

– Какую птицу? – спросил Рыдник тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – Что в этой птице такого? Что он мусульманин? А кто он, по-твоему, должен быть? Буддист?

Сергей растерянно моргал.

– Ты дело провалил, ты это понимаешь? Их что, ловят мало? Ты газеты почитай. Там закладку возьмут, там сарай с тротилом. Вон, каждый день: заходят менты в квартиру, берут там взрывчатку, рапортуют, что предотвращен теракт. Вопрос – почему, вопреки всем оперативным правилам, не подождали хозяев квартиры? Прочему закладку изъяли, а людей не взяли? И всем сразу ясно, что это фуфло…

– Но мы-то человека берем!

Рыдник, уже не сдерживаясь, заорал:

– Ну и что? Вон, в прошлом году в Москве тоже троих взяли. Вошли менты с чемоданом в квартиру, в чемодане фугас был. Сняли пальцы с телевизора, сказали, что пальцы были на чемодане. Ну и дали этим троим десять месяцев условно…

– У нас не чемодан…

Рыдник взял Сергея за воротник.

– А теперь послушай меня внимательно. Это не моя установка. Это установка с самого верха. Страна терпит на Кавказе унижение за унижением. В стране взрывается кафе за метро, метро за кафе. Падает престиж органов. Падает престиж власти. Нам надо поднять дух россиян. Надо показать: мы по-прежнему стоим на страже законности и правопорядка. Мы можем предотвращать теракты. Страшные теракты, чудовищные замыслы, не уступающие одиннадцатому сентября. Американцы не могут, а мы можем! Понятно?

– Понятно, – сказал Сергей.

– А теперь скажи мне: двести грамм тротила в супермаркете – это страшный теракт? А?

Якушев глядел в пол перед собой.

– Двести грамм – это зачем? Чтобы над нами смеялись в Москве? Чтобы какие-нибудь дерьмократы над нами издевались? Ты чем был занят последнюю неделю? Землей в Беспаднице торговал? Да?

Якушев покраснел.

– Так вот, землей ты можешь торговать в свободное от работы время. А ответственные задания, которые тебе поручила родина, надо выполнять двадцать четыре часа в сутки. Все понял?

Якушев кивнул.

– Иди и подумай. Завтра принесешь мне… – Рыдник секунду поколебался, а потом пристально глянул на Якушева, – новые оперативные данные о планах Висхана Талатова.

* * *

Запасы оружия на Дальнем Востоке, созданные на случай китайской агрессии, в несколько раз превышают запасы оружия в европейской части России, а артиллерийские и инженерные склады тянутся порой на несколько километров.

Артсклады 136-й мотострелковой дивизии не были исключением. Оружие и боеприпасы лежали в двадцати ангарах, расположенных на площади в тридцать три гектара. Территория склада была обнесена двумя рядами колючей проволоки с неработающей сигнализацией, а по четырем углам стояли четыре вышки. В некоторых местах лес подступил к проволоке так близко, что часовой с вышки не видел ничего, кроме густой зеленой поросли.

Охрану тридцати трех гектар несли восемь часовых, сменявшихся каждые два часа. Четверо стояли на вышках, а еще четверо обходили территорию.

Четырнадцатого сентября в крае снова объявили тайфунное предупреждение. Ураган налетел к вечеру, ломая деревья и обрушивая на землю мегатонны дождя.

Начальник караула, молоденький лейтенант Видов, разбудил новую смену в два часа ночи. Вместо обхода территории часовые забились в караулку и пили водку. В четыре к ним присоединились их сменщики.

Только в десять утра, после того, как тайфун эмигрировал в Корею, часовые обнаружили факт проникновения на склад. На участке периметра, проходящем в десяти метрах от заброшенной бетонки, проволока была перекушена ножницами, и глинистая размокшая земля была утоптана в тесто. Висячий замок на одном из складов был перекушен, сургучная печать – сорвана.

Главная трудность была в том, чтобы понять, что именно похищено. С 1968 года, когда в/ч 18417 впервые расположилась на этом месте, часть трижды передавали из армии в армию. Некоторые боеприпасы были вывезены новыми хозяевами без документов, некоторые без документов приехали, и еще большее количество бумаг пропало неведомо куда. Было не только не ясно, какое именно оружие забрали злоумышленники, – было непонятно, приходили ли они за оружием или же, допустим, за китайской тушенкой, крупная партия которой хранилась тут же за отдельным забором.

В конце концов написали, что была нарушена целостность печатей, но расследование не выявило факта проникновения на склад. Часовым за халатность дали пять суток ареста. Начальнику караула, лейтенанту Видову, – кстати, двоюродному брату жены подполковника Усольцева – вкатили строгий выговор.

Выговор вряд ли сильно огорчил лейтенанта: через три дня после печального происшествия на складе Видов наконец купил себе старенькую «Мазду».

* * *

Утром семнадцатого сентября море совершенно успокоилось и лежало ровным синим полукругом, выбросив на берег взлохмаченные штормом кудри водорослей. В загородном поместье Кости Покемона царило оживление: с моря к пирсу пристал белый катер с синей полосой, а в гостеприимно распахнутые ворота въехала потрепанная «Хонда».

Вскоре приехал и еще один гость: подполковник Усольцев. Это было не самое умное, что он мог сделать. Но Усольцев боялся, что, когда китайцы будут передавать деньги за товар, Костя возьмет себе больше оговоренной доли.

Теперь Халид, Усольцев и Костя Покемон пили кока-колу за пластмассовым столиком на веранде, и Халид, прищурясь, глядел туда, где золотая дорожка, плясавшая на волнах, была как веревочная лестница, по которой можно было забраться к солнцу. Если и было что на свете, что Халид любил кроме гор, так это было море. Кесарев заразил его морем, а покойник Гоша Баркас даже научил его нырять, хотя и шутил все время, что чеченец с аквалангом – такая же редкость, как негр на горных лыжах.

Было странно помнить, что когда-то у него был друг по имени Гоша и что он был русский.

Подручные Кости, шаря по складу, были не трезвей часовых. Они раздобыли восемьдесят АК-74, столько, сколько просил заказчик. Однако Саша Колокольцев просил автоматы, на которых можно было установить оптический прицел, а таковых, со специально выполненным заводским приливом, обнаружилось только десять. Вместо гранат для подствольника пацаны в спешке прихватили несколько ящиков боеприпасов для тридцатимиллиметрового станкового АГС. Сам АГС остался на складе.

– Ты говоришь, у него китайцы убили брата? – спросил начальник артслужбы 136-й дивизии, глядя вниз, на плосколицего человека, знаками объясняющегося с грузчиками.

– Я говорил?

– Да брось ты, раньше надо было меньжеваться. Ты же сам сказал, что он уйгур. И что китайцы расстреляли его семью.

Саша Колокольцев помолчал, а потом ответил совершенную правду:

– Вообще-то его брата не расстреляли. Его нашли раненым и с оружием в руках. У него был перебит позвоночник. Ну, эти ребята поняли, что он не выживет, и привязали его к двум БМП. Потом БМП поехали в разные стороны.

– Звери эти китайцы, – сказал с чувством начальник артслужбы, – восточные люди. Разве бы русские такое сделали?

Халид помолчал, потом нехотя ответил:

– Там было много крови. А кровь хуже водки. Кто ее пробует, тот звереет.

Один из ребят, вышедших из ангара, направился к Косте и прошептал ему что-то на ухо. Халид напрягся.

– Что такое? – спросил он.

Костя Покемон пожал плечами.

– Пошли посмотрим. Ребята там чего-то лишнее взяли… «Стрелу», что ли…

В ангаре, друг рядом с другом, лежали четыре длинных деревянных ящика. Вечером пацаны Кости Покемона прихватили их со склада, полагая, что это ПЗРК.

Ящики были длинней человека, и оказалась в них не полутораметровая «Стрела», а какая-то установка, – здоровущая направляющая в два с половиной метра длиной, и отдельно сошки. Снаряды к установке, стодвадцатидвухмиллиметровые НУРСы, тоже были разобраны на две части, но даже разобранная, каждая часть весила больше двадцати килограмм.

– Это что за ерш? – изумился Костя Покемон.

– «Град-П», – сказал Усольцев.

– Это че?

– Переносная установка «Град», – отозвался Халид. – Она вообще-то никогда не состояла на вооружении советской армии. Ее сделали для вьетнамских товарищей. Очень надежная штука. Можно ее закопать на рисовом поле, откопать и через две минуты стрелять.

– Возьмешь?

Халид пожал плечами.

– Мне-то зачем? Это вон ему решать.

Халид ткнул куда-то в направлении пирса.

Установка и в самом деле не была ему нужна. Никто из его людей не был привычен с ней обращаться, а эффект от взрыва термобарического заряда одноразового «Шмеля» не уступал эффекту от взрыва стодвадцатидвухмиллиметрового НУРСа. Конечно, «Шмель» бил максимум на шестьсот метров, а «Град-П» – на десять километров. Но это была совершенно излишняя роскошь: Халид не планировал в ходе операции поражать цели, отстоящие от завода дальше, чем на пятьсот метров. Да и запустить «градовскую» ракету, если так уж нужно, можно было хоть со скрещенных штакетин, хорошенько дав по заду молотком. Правда, точность попадания при этом оставляла желать лучшего.

– Так спроси.

Халид, склонив голову, смотрел туда, где белые облака сливались с белым горизонтом и где у кромки неба начинался беззащитный и мягкий, как брюшко котенка, город. Он внезапно сообразил, что «Град» ему может очень и очень пригодится.

Халид вернулся к столу через три минуты.

– Он говорит, что согласен их взять. По пятьсот долларов, как за «Муху». Если вы достанете ему «Шмели», он заплатит по тысяче долларов, а за многоразовые гранатометы – по семьсот.

* * *

Через час после того, как все разъехались, один из костиных пацанов, по фамилии Бочев, а по прозвищу Бочонок, зашмыгнул в сарай и, убедившись, что его никто не слышит, заелозил пальцами по сотовому:

– Николай Игнатьевич? Это Иван. Надо встретиться.

Николай Игнатьевич, которому звонил Бочонок, возглавлял особый отдел 136-й дивизии.

* * *

Старший оперуполномоченный ФСБ Николай Морозов встретился со своим агентом по кличке Бочонок в небольшой припортовой забегаловке.

– Вчера Костя очень хорошо заработал, – сказал Бочонок.

– На чем?

– Автоматы – штук восемьдесят. Десять «мух». Гранаты. И еще какая-то длинная штуковина, вроде ПТУРа.

– Кто покупатель?

– Китайцы.

– И как я этих китайцев возьму?

– У них посредник есть. Саня. Он сейчас монтирует электронику на Кесаревском НПЗ. А китайцы ему ее поставляют.

Глава четвертая,

в которой начальник особого отдела 136-й дивизии берет с поличным банду торговцев оружием, а Руслан Касаев проявляет заботу о ветеранах Великой Отечественной войны

Вечером в конце сентября Руслан ужинал в казино со своей новой девушкой. Девушку добыл новый менеджер по связям с общественностью, по совместительству возглавлявший модельное агентство «Мэй», что в переводе с китайского означало «цветы сливы» и намекало на название классического порнографического романа времен династии Цинь.

В девушке не было, впрочем, ничего китайского, и она была очень хороша в коротеньком черном платье, открывавшем великолепную грудь и ноги, которые росли от улыбки. Она удивительно напоминала Руслану резиновую куклу.

Руслан сделал круг почета по казино, держа девушку за обнаженную талию, и когда они наконец сели поужинать, к ним приклеился вице-губернатор Бородовиченко. Вице-губернатор делал вид, что страшно занят разговором с Русланом и все время косился на колечко в пупке его спутницы. В конце концов он не выдержал и осведомился о том, как зовут девушку.

– Не помню, – сказал Руслан, – а она что тебе, нравится?

Вице-губернатор выразительно причмокнул губами.

– Нравится, так бери.

– Что? – растерянно спросила девушка.

– Что слышала. Иди с ним. Встала и пошла.

Улыбка сползла с лица девушки, как плохо приклеенный стикер. Она, собственно, не была проституткой. Быть может, она бы и поспорила с русским, но с человеком по фамилии Касаев ей спорить не хотелось.

Девушка и Бородовиченко уже ушли куда-то на второй этаж, а Руслан все сидел, прихлебывая «Шато Марго» урожая девяносто третьего года и глядя перед собой.

Потом отодвинул бокал и приказал подать машины.

* * *

Было уже десять вечера, когда джипы Руслана остановились во дворе выстроенной «покоем» двенадцатиэтажки. Мила жила недалеко от центра, но на редкость неудачно, в безобразном районе панельных новостроек, вздымавшихся на восток от старой резиденции секретарей крайкома.

Вырванный с мясом кодовый замок болтался на одном гвозде, стены в подъезде были исчерчены рокерской каббалистикой, и челюсти грузового лифта сомкнулись за ним, как крышка гроба.

Руслан не видел такой бедности давно, даже три года назад, когда приезжал в Чечню. Там, у родных, был красный забор итальянского кирпича, и трехъэтажный особняк за пятиметровым забором, и двоюродный брат вышел к нему в мягкой кожаной куртке от Валентино и породистых джинсах, купленных в соседнем Хасавюрте, куда богатые нохчи приезжали за фирменными шмотками.

Руслан трижды обругал себя, пока лифт со скрипом ехал до одиннадцатого этажа. Он отвык от этой грязи: от закопченных чайников, ржавых кастрюль и подтекающих бачков коммунальных квартир. Сейчас он доедет наверх, и дверь ему откроет Мила в халатике, а из-за плеча у нее будет выглядывать румяный мент.

Чем она ему приглянулась? В модельном агентстве «Мэй» двадцать таких, только мытых.

Дверь Милы была обита линялым дерматином.

Уже нажимая на звонок, Руслан запоздало вспомнил, что не купил цветов или чего там полагается у русских. За дверью послышался звонкий лай, и она отворилась.

На пороге стояла Мила, в домашних джинсах и кофточке с зеленоватыми цветочками, совершенно того же цвета, что и ее огромные глаза. Руки ее были в чем-то мокром, и с кухни доносилось скворчание жарящейся рыбы. Мила стояла и молча смотрела на высокого холеного чеченца, и в глазах ее не было радости – один напряженный испуг. Руслан не привык, что девушки смотрят на него так. Они всегда смотрели на него с вожделением кошки, созерцающей печенку в руках хозяина.

– Что ж ты без спросу открываешь? – спросил Руслан. – Смотреть надо.

– Кто там? – раздался дребезжащий голос откуда-то из утробы квартиры.

Руслан шагнул внутрь. Крошечная прихожая кончалась шестиметровой кухней, а из единственной комнаты тянуло лекарствами и хворью. В глубине ее, на высоко взбитых подушках, лежала худенькая старушка с редкими волосами на бледной луковке лба.

– Это вы, Коленька? – сказала старушка.

– Нет, – ответил Руслан.

– Коленька, подайте мне воды. И там лекарство.

Руслан понял, что она не слышит, и осторожно подал ей воду. Лекарство было сильнодействующим снотворным.

– Коленька, вы присядьте, – сказала старушка.

Чеченец сел, и тут глаза его упали на фотографию в рамке под стеклом. Фотография была вырезана из газеты и была необыкновенно старой, не просто желтой, а пергаментно-прозрачной. На фотографии было три смеющихся женщины в летных шлемах и подпись: «На счету отважной летчицы Людмилы Голиковой – восемь фашистских „юнкерсов“.

– Коленька, – сказала старушка, у меня к вам дело. Вы знаете, вы должны проверить соседей за стенкой.

– Соседей?

– Да, я думаю, они хотят меня отравить. Они каждый день за стенкой возятся. И телефон все время звонит, так дзинь, дзинь, слышите?

Телефон не звонил.

– Вы должны проверить, – сказала старушка, – или написать в особый отдел. Там разберутся.

Руслан сидел на кровати еще несколько минут, пока старушка не закрыла глаза и не задышала во сне. Руслан осторожно поднялся и прошел в кухоньку.

Рыба пузырилась и шипела на сковородке. У нее был едва уловимый горклый запах. Не то чтобы она была тухлой, просто несвежей. Руслан сообразил, что это тот самый минтай-конфискат, который один из советников губернатора изъял с помощью пограничников у Аркаши Наумова. Когда выяснилось, что японцы не хотят покупать несвежее, губернатор раздал рыбу народу. Мила расставляла на столе чистые тарелки.

– Вы извините, – сказала Мила, – я не сказала ей, кто дал денег на операцию. Я сказала, что ветеранам операция полагается бесплатно. Она все равно… она не очень хорошо понимает…

– Я заметил. Она ветеран?

– Она Герой Советского Союза. Она… о ней есть фильм, документальный.

– У меня дед тоже воевал, – сказал Руслан, – он был в Брестской крепости. Там было трое чеченцев, так получилось. Он резал немцев, а потом ушел к партизанам. Был командиром отряда.

– Его наградили?

– Его вывезли на Большую Землю и сослали в Казахстан.

– Он жив?

– Да.

Руслан поколебался и добавил:

– Он очень уважаемый человек. Он живет в большом доме. У него семь внуков и одиннадцать правнуков, три отары овец, двадцать коров и огромный сад, за которым ухаживают два русских раба.

Мила отвернулась к плите и выключила шипящую сковородку.

– Вы ужинать будете?

– Конечно. Сейчас мы спустимся вниз, поедем в «Коралл» и поужинаем.

Мила замотала головой.

– Нет-нет, я не могу ее оставить. Она проснется.

– Я пришлю сиделку.

– Что вы! Она ведь…

Мила замолчала. Запах несвежей рыбы внезапно куда-то исчез, вместе с облезлой квартирой, серыми обоями и разводами грибка на стенах. Остался лишь запах женщины. В мире было только двое, он и она, и зеленоватая кофточка на Миле была как клетка, за которой билось пойманное тело, и желание сделалось таким нестерпимо жарким, что Руслан в первый момент не услышал слов девушки, – кажется, она говорила, что очень устала и они могли бы погулять.

– Конечно, – услышал Руслан свой ответ.

Когда они спустились вниз, Руслан с неудовольствием заметил у въезда во двор белую «Мазду» наружки. Охранники следовали за ним по пятам, и Мила испуганно на них оглядывалась.

– Потеряйтесь, – тихо сказал Руслан охране.

– Но…

– Ждите меня на той стороне набережной.

Руслан не ходил по городу лет шесть. И город, встававший по обе стороны тротуара, оказался совсем другой, нежели город по обе стороны машины.

Пахло морем и ночью. Во дворе у песочницы облетали желтые клены, и над аркой далеко впереди сияла похожая на серебряный каблук высотная корейская гостиница.

Двор выходил прямо в огромный, заросший платанами и кленами сад, неправдоподобно зеленый от близости моря. Так уж получилось, что в тридцатые годы именно здесь, в центре города, на встающей при море сопке была выстроена резиденция местного секретаря крайкома. Краевые владыки жили тут до начала девяностых, когда в разгар демократии новый губернатор, предшественник Озерова, громко заявил, что совесть не позволяет ему проживать на тридцати гектарах реликтового парка в центре города.

Землю передали мэрии; в стиснутом горами, задыхающемся от смога Кесареве она могла бы принести миллионы застройщику. Руслан лично знал двух людей, которые купили тридцать гектаров Ахчанайской сопки. Оба купили слишком дешево и поэтому лежали в могиле.

А Ахчанайский парк, вместо того чтобы покрыться элитными высотками, увенчанными шляпками пентхаусов, по-прежнему вставал за проломленными решетками, как заколдованный лес.

Фонарей нигде не было: над деревьями сияла яркая луна, и раскрошившийся асфальт дорожки был устлан красными и желтыми листьями. Они шли куда-то к морю. Руслан взял руку девушки в свою, и жилки в ее пальцах забились, как родник подо льдом.

– А где родители? – спросил Руслан.

– Они погибли. Еще давно. Мама разбилась, когда мне было пять лет. Она была летчик-инструктор. А отец погиб в Ливане.

– А что это за мент тебя встречал? Николай? – спросил Руслан.

– Мы просто… со школы дружим. Он в соседнем подъезде живет.

– Если дружите, что же он тебе не помог?

– Я… я ему дозвониться не могла. Он на задании был.

За поворотом дорожки внезапно открылось белое двухэтажное здание с пустыми глазницами окон и огромная гранитная лестница, спускавшаяся к морю. Под деревьями мелькнула какая-то тень, и Руслан с неудовольствием понял, что охрана нарушила его приказ и потащилась следом.

Они шли по лестнице. Куски штукатурки лежали на ступеньках, как ощипанные перья ангелов.

– Здесь очень красиво, – сказала Мила, – центр города, а совсем как в лесу. Я здесь по утрам плаваю.

– А на Тыкче ты была?

Остров Тыкча был любимым местом отдыха тех жителей Кесарева, у которых были собственные яхты и акваланги. Таких было немного, и остров был очень красив: красные скалы, поросшие густой от влаги зеленью, и белые с фиолетовым морские звезды в зеленой толщине воды.

– Нет, – сказала Мила.

– Поехали завтра на Тыкчу.

Мила испуганно вздрогнула.

– Нет-нет. Я не могу оставить бабушку.

– Тебе с ней нелегко.

Мила поглядела на чеченца, сжала губы и сказала:

– Вы сделали для своего деда все, что можете, и я сделаю для бабушки все, что смогу.

Руслан оглянулся. Полуразрушенная резиденция цековских начальников нависала над лестницей, как маленький античный храм, и на его фоне мелькнули два человека в джинсах и куртках. Руслан внезапно сообразил, что это не охрана. Это – наружка.

В голове зазвенел предупредительный звоночек, словно кто-то задел сигнальный кабель на дальнем рубеже опасности. Руслан сунул руку за телефоном, – он не хотел целоваться с Милой на глазах своих охранников, но коли уж за ним потащились «семерочники»… Резко передумал и дернул плечами.

– У вас тоже сложности. Это из-за обыска?

– У меня все отлично, – сказал Руслан.

Левая рука его легла на талию девушки, она вздрогнула и попыталась отстраниться. И в эту секунду из боковой дорожки, – одной из тех засыпанных галькой и проросших травой тропок, которые шли параллельно берегу, пересекая лестницу в отлогих местах, показалась толпа. Их было десятка два, не меньше: молодые голоса, пьяный хохот и блеск открытой бутылки в лунной ночи.

Пальцы Руслана сжались на талии Милы. Правая рука нырнула туда, где под замшевой подкладкой оттягивал куртку полукилограммовый «глок», тот самый, из которого Руслан целился в лоб прокурора Андриенко.

В легком пластмассовом пистолете было семнадцать патронов, а в толпе было двадцать человек. Впрочем, Руслан не сомневался, что русские собаки разбегутся, когда он начнет стрелять. Проблема была в другом.

«Наружка» в партере крайкомовской резиденции. Двое ментов, которым отлично видны и мужчина с девушкой, застывшие посередине облитой луной лестницы, и поднимающаяся к ним толпа. Прокурор Андриенко все-таки получит сдачу со своих обмаранных от страха штанов.

Руслан ступил вбок, увлекая Милу за собой, к высокой каменной вазе, оплетенной вьюнками и лианами.

– Что такое? – испуганно спросила девушка.

Руслан молчал.

Толпа была уже совсем рядом. Впереди шел вожак – лет двадцати, с веснушчатым носом и пшеничными волосами. Вожак засмеялся, указывая спутникам на парочку, стоявшую в тени вазы.

Руслан отчетливо видел черные вытертые нашлепки на джинсах вожака. Первая пуля – в воздух. Вторая – в колено. Третья – в сердце.

А еще в следующую секунду толпа раздалась, обтекая Руслана и его спутницу. Кто-то крикнул, не агрессивно, а весело, кто-то расхохотался, и внезапно в расступившейся толпе Руслан увидел девушку в расшитом бисером белом подвенечном платье и подхватившего ее под руку паренька с красной гвоздикой в петлице взятого напрокат пиджака.

– Эй, ребята, айда с нами! – крикнул кто-то.

Сухо треснула ракетница, и в ночном море отразились красные и зеленые искры.

– Свадьба гуляет, – сказала Мила.

Руслан вынул руку из кармана. По позвоночнику холодными каплями стекал пот. «Совсем нервы ни к черту стали», – подумал чеченец.

– Счастливая примета, – сказала Мила.

Над морем снова треснуло, и старый особняк властителей края осветился белым и желтым.

* * *

Следующая партия оружия, закупленная Халидом Хасаевым, состояла почти исключительно из мин и была обязана появлением на свет учениям по инженерно-тактической подготовке, проведенным в 136-й дивизии.

Так получилось, что количество мин, использованных в ходе учений, было меньше количества мин, подорванных согласно акту, подписанному начальником артслужбы дивизии подполковником Усольцевым и еще двумя офицерами. Разница ушла в море на белом катере с синей полосой на боку.

На следующий день после того, как катер отчалил от пирса, агент по кличке Бочонок передал Николаю Морозову оперативные кадры погрузки.

* * *

Работы по оборудованию Кесаревского НПЗ комплексной системой безопасности продвигались необычайно быстро. В начале сентября Саша Колокольцев только подписал договор, а уже через два дня он с начальником службы безопасности принес на утверждение генеральному директору развернутый план работ и образцы техники, уточнить – устраивает ли директора качество.

Камера передавала два кадра в секунду, и качество изображения было весьма посредственным. Зато цифровой формат позволял чрезвычайно быстро просматривать архив. Один компьютер мог обрабатывать изображение с шестнадцати камер. Большее количество камер требовало либо большего количества компьютеров, либо большей их мощности.

Камеры автоматически включались при наличии движения. Если картинка была статической, камеры не работали.

Буквально через три дня после того, как две камеры были установлены на нефтеналивной эстакаде, зам главного инженера обратил внимание на исчезновение двух поставленных в ремонт цистерн. Обе цистерны были вдвое больше стандартных, по сто двадцать тонн каждая. Обе исчезли ночью.

Просмотрели записи, и тут же отловили обе цистерны в составе «вертушки» и опознали тех, кто их ночью цеплял. Злоумышленники быстро раскололись: цепочка тянулась вверх по железной дороге до начальника ночной смены и мелкого бандита Вани Бонсая.

Даже американец-директор, крайне скептически относившийся к принятым мерам безопасности и полагавший, что система наблюдения должна быть нацелена скорее на повышение эффективности работы, чем на предотвращение воровства, был вынужден признать, что в них есть толк. Двести сорок тонн бензина плюс две цистерны – это, знаете ли, наглость.

Ребята в синих аккуратных спецовках с желтой надписью «Вартан» замелькали на заводе повсюду: ведь камеры монтировались не только по периметру завода, но и на многих важных объектах.

Единственным неудобством были траншеи. Сорок процентов стоимости всей системы приходилось на кабельное обеспечение. К каждой камере подходило два кабеля, один питающий и другой телекоммуникационный. Собранные в пучки провода шли до центрального пульта по эстакаде, которая время от времени ныряла под землю, туда, где было проще протянуть под магистралью тонкую закладную трубу, нежели уходить вправо или влево.

В отличие от металлургического завода, который уходит под землю, как айсберг, завод нефтеперерабатывающий залегает совсем неглубоко. Он растет вверх, а не вниз. Под землей находятся только фундаменты установок да кабельные каналы – подземные тоннели высотой в полтора-два метра, со смотровыми колодцами, расположенными через каждые двести метров, и распятыми вдоль стен толстыми силовыми кабелями, снабжающими установки.

Эти-то силовые кабеля и умудрились дважды перерубить нанятые фирмой солдаты. Второй раз дело чуть не кончилось серьезной аварией, и только после этого, разоравшись в кабинете гендиректора, Саша Колокольцев смог наконец получить в свое распоряжение полную схему всех подземных коммуникаций Кесаревского НПЗ.

* * *

Оперуполномоченный Якушев и Висхан встретились через несколько дней после учиненного Рыдником разноса в маленькой китайской пивнушке, переполненной челноками, рыбаками и мухами. Якушев, по привычке, сел к стене, цепко обегая глазами все пространство пивнушки, Висхан, в джинсах и плотной ветровке, оказался напротив.

– Я думал, что взрыв будет мощнее, – сказал Сергей, когда ему принесли высокую кружку запотевшего пива.

– Я использовал только половину взрывчатки, – отозвался Висхан.

– А где другая?

Висхан в ответ молча распахнул ветровку. Кружка чуть не выпала из рук чекиста. Грудь сидящего перед ним чеченца была опоясана широкой черной лентой, такой толстой, что было сразу понятно – взрывчатка в поясе нашпигована стальной мелочью. Два проводка выползали откуда-то из-под рукава и соединялись в небольшой коробочке, которую Висхан держал в руке. Сергей стал приподыматься.

– Сидеть, майор, – негромко сказал Висхан, и Сергей послушно сел.

– Как тебя зовут на самом деле? – продолжал чеченец.

– Ты чего, парень, ты…

– Не дергайся, майор, или нас с тобой похоронят в одном полиэтиленовом пакете. А я так лично не хочу лежать в одном пакете с неверным. И послушай, что я тебе скажу. Я приехал сюда не затем, чтобы выполнять дурацкие поручения твоей конторы. Меня послали серьезные люди на серьезное дело.

За спиной Висхана неслышно возникла девочка-официантка. Чеченец застегнул ветровку.

– Расплатись, – сказал он.

Сергей негнущимися пальцами отсчитал двести рублей.

– Так как тебя зовут?

– Сергей.

– А начальника?

– Савелий Михайлович Рыдник.

Чеченец поднялся.

– Очень хорошо, – сказал он, – мы едем вместе. К Савелию Михайловичу. Я хочу с ним поговорить. Если договоримся, я сдам вам всю нашу группу.

* * *

Было уже одиннадцать часов вечера, но в служебном кабинете генерала Рыдника горел свет. Там, под портретом Дзержинского, сидели трое: бледный, еще не отошедший от пережитого ужаса майор Якушев, спокойный чеченец и натянуто улыбающийся генерал. Разговор продолжался уже час; на каком-то его этапе Рыдник убедил Висхана снять с себя взрывчатку. Батарейки и детонатор тот отдал в самом начале разговора.

– Мое задание, – повторил Висхан, – было устроиться на Кесаревский НПЗ. Желательно – водителем или охранником. Мы планировали уничтожить завод в ноябре или декабре. Если бы параллельно с уничтожением Кесаревского НПЗ нам бы удалось перерезать нитку магистрального газопровода Уренгой-Кесарев, то весь Дальний Восток замерз бы этой зимой.

– Кто еще из твоей группы в городе? – спросил Рыдник.

– Они должны приехать через две недели.

– Кто организатор акции?

– Ваха. Младший брат Халида Хасаева.

Рыдник молча смотрел на Висхана. Он мог бы взять этого чеченца сейчас – трудно было простить собственный шок при виде человека, распахивающего ветровку и протягивающего тебе батарейки и детонатор. Но предъявить ему было нечего. Даже взрыв в супермаркете при таком раскладе нельзя было ему, живому, предъявить, потому что на процессе Висхан мог бы начать рассказывать про Сережу Якушева, про провокацию и сегодняшний разговор.

К тому же Руслан был прав: что такое супермаркет? Мелочь. Дешевка, имитация активности, которой занимается любой человек в погонах в любом из восьмидесяти девяти регионов России. Но предотвратить то, о чем говорил Висхан – масштабный промышленный теракт, теракт с целью не только убить несколько сот человек, но и заморозить весь Дальний Восток…

– Почему ты пришел к нам? – спросил Рыдник.

– Ваха – не Халид. Этот щенок пьет, как русский, обращается с нами как с собаками и кричит, что он будет круче имама Шамиля. Он послал меня в Кесарев, потому что ему приглянулась моя сестра, и считает, что я об этом не знаю. Ваха никогда не справится с тем, что задумал.

Рыдник улыбнулся.

– Ну, – сказал генерал, – почему же не справится? Мы ему поможем. На первом этапе.

* * *

Операция по назначению Велички Григорьева главой Госкомрыболовства вступила в завершающую стадию в начале октября: деньги были отданы, анкеты поданы, и в понедельник утром Артем Суриков лично приехал в приемную замглавы администрации президента РФ для согласования последних деталей.

Высокого чиновника еще не было на месте. Артем Иванович, присев в кресло, пил чай и просматривал газеты. Он пролистал два глянцевых еженедельника и журнал «Автопилот», а потом он развернул газету «Ведомости» и обомлел. Текст на первой странице гласил, что новым главой Госкомрыболовства назначен некто Федор Корчевник. Господину Корчевнику было тридцать семь лет, у него было четыре судимости и звание мастера спорта по боксу, и последние два года он возглавлял торговавший нефтью благотворительный фонд при МВД республики Башкирия.

«Постойте, – пронеслось в голове Сурикова, – то есть это как же так? Как так это?»

Больше ничего он не успел подумать, потому что дверь распахнулась, и в приемную влетел помощник кремлевского чиновника. Всплеснул руками, увидев Сурикова, подхватил его под локоть и потащил в собственный кабинет.

Дверь за ними захлопнулась, Суриков набрал в легкие воздуха, готовясь устроить наглому разводиле оглушительный разнос, но в этот момент помощник всплеснул руками, ткнул в кесаревского промышленника пальцем и развязно зашипел.

– Артем Иванович, как вы могли!

– Что? Я?

– Ну что же вы нам сразу не сказали?!

– Чего?

Помощник рассерженно развернул перед Суриковым досье.

– Вот, смотрите! Вопрос – «Имеете ли родственников за границей?» Ответ – «Сестра – проживает в США». Ну как же можно так отвечать, Артем Иванович! Кто назначит министром человека, сестру которого в любой момент может вербануть ЦРУ? Вы бы предупредили, мы бы подчистили запись, поменяли анкету. А так мы этот ужас приносим на подпись! – и вы представляете, какой втык мы получили! Вы понимаете, как вы нас подставили?

– А что я деньги платил, я тоже вас подставил? – спросил Суриков.

– Артем Иванович! – кремлевский помощник даже всплеснул руками, – вы же деньги не мне лично платили. Вы же передавали их на укрепление вертикали власти. Мы же вам сразу сказали, что да, есть некоторый фонд, куда отнюдь не всех допускают. Скажем прямо, не всех. И если бы какой-нибудь Ходорковский захотел пожертвовать в этот фонд, то мы бы от него ни копейки не взяли. Есть фонд, допуск в который означает наше к вам хорошее отношение. Это пропуск, понимаете? Это подарок. Вы свой подарок хотите забрать обратно? Ну, вы можете это сделать. Ну, извините, подарки это такая вещь. Либо не дари, либо не забирай.

* * *

Весть о назначении Федора Корчевника главой Госкомрыболовства была встречена госпожой губернаторшей с чувством глубокого недовольства.

– Как же так? – сказала она Артему Ивановичу, – вы говорили, у вас все схвачено, а они назначили бог знает кого!

– Что ж делать, – сказал Суриков, – не просить же деньги обратно. Они нам обещали возместить.

– Ну, тогда пусть хоть отдадут ярусоловы!

– Я постараюсь. Но ведь это будет тоже не бесплатно. Я вот тут написал постановление…

Госпожа губернаторша вперила во владельца Кесаревского НПЗ тяжелый взгляд.

– Нет уж, Артем Иванович, – сказала она, – никаких постановлений. Ваш косяк, вы и исправляйтесь. Все расходы за ваш счет.

* * *

Артем Иванович Суриков вылетел обратно в Москву на следующий же день. Он встретился с новым главой Госкомрыболовства в популярном стрип-клубе «Семирамида». Новый чиновник был круглолиц, низок ростом и имел полрта золотых зубов. Он мог с закрытыми глазами отличить по запаху запеченный в фольге сибасс от дорадо на гриле, и этим его познания в рыбе и ограничивались.

В перерыве между двумя приват-танцами Артем Иванович успел изложить ерзающему от возбуждения собеседнику свой взгляд на развитие рыбной отрасли в России и государственную необходимость передачи приморских ярусоловов государственной же компании «Биоресурс».

– Десятка, – коротко сказал новый глава Госкомрыболовства.

– Помилуйте, – всплеснул руками Артем Иванович, – это же старые суда! Да еще два года на приколе, они же просто разваливаются! Нет, за такую рухлядь больше трех я не могу дать.

– Извините, Артем Иванович. Я благотворительностью заниматься не буду. Особенно в пользу жены губернатора Озерова.

В конце концов они сговорились на пяти миллионах. Спустя два дня деньги были переведены на указанный номер в Швейцарии.

Наутро после их перевода Артем Суриков развернул газету и прочел об упразднении Государственного комитета по рыболовству.

* * *

Мила Голикова стояла на лесенке в подсобке, пытаясь достать с верхней полки коробку с кормом, когда дверь в подвал хлопнула, и знакомый голос с легким кавказским акцентом сказал за ее спиной:

– Привет.

Коробка выскользнула из рук Милы и непременно бы грохнулась об пол, если бы Руслан не подхватил ее.

Мила обернулась. Руслан стоял, глядя на нее снизу вверх и держа в руках коробку, и глаза его светились легким плотоядным блеском, как будто чеченец держал в руках не коробку, а девушку. Больше всего Милу в Руслане пугал этот взгляд. Каждый раз, когда она встречалась с чеченцем глазами, ей казалось, что она голая.

– Помочь? – сказал Руслан.

Мила отрицательно покачала головой, но чеченец уже поставил коробку на стол, и сильные руки его мгновенно обхватили девушку за талию и сняли с лестницы, как пушинку с лацкана пиджака. Через мгновение Мила уже стояла на цементном полу подсобки, а пальцы Руслана по-прежнему лежали у нее на поясе, и лицо его, неожиданно бледное для чеченца, со вспухшим от постоянного бритья подбородком и хищными темными глазами, было близко-близко. В подсобке вдруг стало ужасно жарко.

Еще через несколько секунд чеченец отпустил девушку, улыбнулся и кивнул на коробку:

– Помочь?

– Нет-нет, я сама.

Руслан по-прежнему улыбался так, словно знал о ней что-то стыдное. Наверное, этот чеченец знал о девушках все.

– Я вчера заходил, а тебя не было, – сказал Руслан. – Как бабушка?

– Ее опять положили в больницу.

– Что-то случилось?

Мила вздернула головку и попыталась посмотреть в глаза Руслану, но тут же отвела взгляд.

– Нет, наоборот. Позвонили из клиники и сказали, что у них есть возможность провести для нее курс послеоперационной терапии. Ее положили в совершенно замечательную палату, я таких никогда не видела. С отдельной ванной, с евроремонтом. Ей очень понравилось. Коля спросил у стойки регистрации, и там сказали, что такая палата стоит двести долларов в сутки.

– А что там Коля делал? – спросил Руслан.

Мила покраснела еще больше.

– Ну, он мне помог ее перевезти.

Руслан помолчал. Когда он позавчера разговаривал с хирургом, тот сказал ему, что у Голиковой было два сына. Один погиб в Сирии, другой занимался в Москве бизнесом. Вполне процветал. Участие его в судьбе матери выразилось в том, что накануне операции он позвонил лично главврачу больницы и обещал вырвать всем ноги, если к героине войны будет проявлено неуважение. Если было что-то, что Руслан не понимал в русских – так это их отношение к старшим.

– Ну так что, мы едем на Тыкчу?

Мила молчала. Осеннее солнце, пробравшись в подсобку, плясало на банках с кошачьим кормом, и сверху, с первого этажа, оглушительно чирикали канарейки.

– Понятно, – сказал Руслан, – бабушка в больнице, и ты уже обещала этот вечер Коле, тем более что он так тебе помог.

Мила вспыхнула.

– Я ничего никому не обещала! А Коля – славный парень.

– Ты уверена?

Мила кивнула.

– Поехали проверим. И если ты возьмешь свои слова назад, ты поедешь со мной.

Через десять минут черный тонированный джип Руслана остановился у входа в отделение, и Руслан слегка приспустил стекло.

– Мне Федорова, – сказал Руслан.

Коля Федоров спустился с крыльца через пять минут.

– Тебе чего?

– Мила твоя девушка?

– Ну типа да, – сказал мент.

– Была твоя, стала моя. Больше к ней не подходи, понял?

Федоров стремительно изменился в лице.

– Ты че, черножопый, больной на голову, а? Да я ща…

Лейтенант внезапно замолчал. Из-под длинных пальцев Руслана, небрежно опиравшихся о спущенное стекло, виднелась толстая пачка долларов.

– Мне она нравится, – сказал Руслан.

Лейтенант смотрел на деньги, как завороженный.

– Бери-бери, – сказал Руслан, – твои.

Федоров невольно шагнул вперед, упершись боком в полированное бедро джипа, и в эту секунду Руслан разжал пальцы. Деньги, скользнув по форменной куртке, упали в карман.

– Чудак ты, – сказал лейтенант, – ни одна баба столько не стоит.

Руслан широко улыбнулся.

– А особенно эта, – продолжал мент. – Думаешь, она кому нужна? Она дура. Она сука известная, она никому не дала. И бабка ее дура. Каждый день фашистов под диваном ищет!

Задняя дверца машины резко хлопнула, и на крыльцо перед отделением выскочила Мила. Мгновенно оказавшийся рядом с ней Руслан подхватил девушку под руку.

– Мила, пошли.

Та отмахнулась.

– Ты что сказал про мою бабушку?

Коля в панике завертел головой.

– Что слышала. Тебе ее в психушку надо сдать.

В следующую секунду тяжелый кулак Руслана впечатался ему в челюсть. Мент покатился сбитой кеглей, и тут же с крыльца отделения посыпались пэпээсники.

– Ах ты сука!

Распахнувшаяся дверца джипа сопровождения впечаталась в одного из ментов, сшибая его с ног. Второй подскочил к Руслану со спины, обхватывая чеченца руками. Руслан мгновенно ударил его головой в подбородок, выкрутил руку и подсечкой сбил на землю.

С визгом затормозила у отделения патрульная машина. Громко закричала Мила. Двое охранников Руслана выворачивали у сбитого им мента пистолет. Трое ментов повисли на чеченце. В воздухе раскатилась автоматная очередь, выпущенная одним из сотрудников вневедомственной охраны из сопровождения Руслана, и через секунду начальник отделения, в расхристанном кителе и с ошалевшим лицом, ломился вниз по ступенькам. В руке он держал крепкую бейсбольную биту, подаренную ему на день рождения кем-то из подчиненных и частенько пускавшуюся в ход во время допросов.

– Ударь, – сказал Руслан, – только попробуй. Потеряю.

Начальник отделения остановился и, тяжело дыша, глядел на чеченца. Он знал Касаева в лицо и знал, что этот человек может в городе.

– Из-за чего драка-то? – спросил начальник отделения.

Мила раскрыла было рот, но Руслан предостерегающе поднял руку.

– Какая драка? – спросил Руслан, – что, драка была?

Менты и охранники Руслана глядели друг на друга, сжимая автоматы. Потом кто-то тихо вздохнул и опустил оружие. Его примеру последовал второй человек и третий. Один из ментов отступил на шаг, и охранник Руслана помог подняться Коле Федорову. Чеченец презрительно повернулся на каблуках и открыл дверцу машины.

– Я тебя ударил не за те слова, которые ты сказал о девушке, – сказал Руслан, – а за те, которые ты сказал о старухе. Вы ничейный народ. Кто вас будет уважать, если вы не уважаете своих старших?

Джипы уже сворачивали к набережной, когда Мила наконец вытерла слезы и несмело улыбнулась.

– А сколько вы ему дали? – спросила она.

Руслан вместо ответа сунул руку куда-то в карман пиджака.

– Посчитай.

Мила в недоумении стала перелистывать протянутую ей пачку денег. Ей потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что между двумя сотенными купюрами лежат купюры по доллару.

– Но это же «кукла»!

Джип затормозил на площадке перед огромным, обнесенным трехметровой кирпичной стеной домом. Внизу, у причала, покачивался белоснежный катер.

– Мила, – сказал чеченец, улыбаясь своей плотоядной улыбкой, – человек, который способен взять деньги за свою девушку, не стоит и ста долларов. Неужели ты думаешь, я заплачу ему больше?

Глава пятая,

в которой краевой прокурор примеряет пиджак комиссара Катаньи, а сотрудник военной контрразведки разоблачает группу торговцев оружием

Прошел месяц с того памятного дня, как зарвавшийся чеченский бандит унизил и растоптал прокурора Андриенко, и каждый час этого месяца прокурор Андриенко думал о мести.

Сильнее жажды мести был только страх: страх смерти, которой Руслан совершенно недвусмысленно пригрозил ему в случае, если прокурор напишет заявление, и страх скандала из-за снятого на пленку проигрыша ста двадцати тысяч долларов.

Злоба, возможно, и пересилила бы страх, но Андриенко хорошо понимал, что из заявления ничего не выйдет. О чем писать? О том, что к его виску приставили пистолет? А кто в это время был в комнате, кроме вас и чеченца? Ах, никто? А почему родственник обвиняемого утверждает, что он был в это время вместе с ним? И пистолета не видел, зато слышал, как вы вымогали у Касаева деньги? Ах он врет? Он был в соседней комнате? А почему вы решили поговорить с Касаевым без свидетелей?

Словом, о заявлении надо было забыть – но забывать о мести прокурор не собирался. И поэтому, когда в среду ему на сотовый телефон позвонил человек и представился Ромой Вишняковым, Андриенко сразу вспомнил, кто это.

Менеджер по связям с общественностью казино «Коралл». Человек, которого Руслан Касаев выкинул на улицу. Человек, который очень много может знать о чеченце.

* * *

Рома Вишняков сидел напротив прокурора, в большом и светлом кабинете, где в стеклянных гробницах шкафов тосковали большие книги с золотыми обрезами, и посередине между Ромой и прокурором лежала кассета. Маленькая, чуть больше магнитофонной. Формата mini-DV.

– Это мне? – спросил Андриенко.

– Вам.

Вишняков откинулся на спинку стула, и под белой тенниской рельефно вспухли мышцы.

– Как вы ее достали? Говорят, вам не разрешили даже кроссовки забрать.

Рома развел руками.

– Сначала не разрешили. Потом пустили. Я же все-таки не бабу Руслана трахнул. Если бы я трахнул его бабу, Руслан Александрович никуда бы не звонил и никому бы не жаловался.

Прокурор сглотнул, представляя, что такой человек, как Касаев, может сделать со своим незадачливым соперником.

– А копий у него нет?

– Нет. Зачем ему копия?

Рома Вишняков заговорщически улыбался. Белокурые волосы и загорелая кожа делали его похожим на негатив старинного фото. Чертовски красивый негатив, надо сказать.

– От имени законности и порядка, – сказал прокурор Андриенко, – я благодарю вас. Это совершенно недопустимо, чтобы преступные элементы имели возможность шантажировать слуг закона, какой-то совершенно липовой….

– С тебя десятка.

– Что?!

– С тебя десятка, – сказал Вишняков, лениво улыбаясь полным смеющимся ртом.

– За кассету?

– Кассета бесплатно. Вот за это.

В руках молодого человека материализовалась папка, – пластиковая, прозрачная, с вытравленным рекламным слоганом кока-колы наверху.

– Это приговор Руслану. И не только.

Пальцы прокурора застыли в ложбинках пластика:

– Что значит – приговор?

– А ты сам посмотри.

Андриенко открыл папку.

Внутри было несколько документов. Точнее – копий. Копии были пересняты аккуратно и со знанием дела, – на каждом из документов перед сканированием были закрыты подписи и печати, и давая превосходное представление о существе дела, такая бумага лишалась всей своей юридической силы, словно патрон, из которого вынули порох.

Документ первый представлял из себя договор между ОАО «Лада» и Кесаревским нефтеперерабатывающим заводом. Завод сдавал в аренду «Ладе» маслоблок. Сумма аренды составляла тысячу двести рублей в год. За ним лежал договор между ОАО «Алонсо» и ОАО «Лада». ОАО «Алонсо» закупало у «Лады» несколько десятков тонн МВП – масла вязкого приборного.

Адрес ОАО «Алонсо» совпадал с адресом Кесаревского НПЗ, а генеральным директором покупателя и продавца почему-то числился один и тот же В.А. Григорьев, подпись которого на копии документа была аккуратно замазана.

Документ третий был договор, заключенный Охотским флотом на поставки этого самого МВП, которое, судя по всему, использовалось в приборах ориентирования – в частности, в гироскопах. Поставщиком значилось ОАО «Алонсо», предложившее поставлять масло по цене девятьсот тысяч рублей тонна, что выглядело несколько странно, поскольку цены других конкурентов, на тендере проигравших, колебались, согласно представленной тут же справке, от двухсот пятидесяти до трехсот тысяч рублей за тонну.

А затем прокурор Андриенко взялся за следующую порцию документов и обомлел.

Это были протоколы комиссии, выяснявшей причины потрясшей всю Россию аварии: гибели дизельной субмарины «Ангарск», ушедшей прямо на учениях под воду вместе со всем экипажем. Выводы секретной комиссии гласили, что лодка погибла из-за неисправности гироскопа: идя в подводном положении, лодка по какой-то причине потеряла ориентацию и со всей дури наскочила на скалы, отклонившись от района учений на три сотни километров.

Доставая последнюю пачку документов, Андриенко уже знал, что там будет. И не ошибся.

Это была записка главного инженера Кесаревского НПЗ, адресованная командующему Охотским флотом вице-адмиралу Соколову. Записка чрезвычайно сухо излагала технологию изготовления МВП.

Согласно ей, МВП производили из особых сортов нефти, содержащих небольшое количество парафинов – так называемой троицко-анастасьевской нефти.

Мазут, полученный после разделения фракций, направлялся на установку вакуумной перегонки. Затем в вакуумный дистиллят добавляли серную кислоту, для экстракции асфальто-смолистых веществ. В получившийся продукт добавляли полипробутилен – вязкое вещество с молекулярным весом в 10–20 тысяч дальтон.

Согласно той же записке главного инженера, на маслоблоке, арендованном ОАО «Лада», имело место существенное нарушение технологического процесса. Во-первых, для изготовления приборного масла использовалась не троицко-анастасьевская нефть, а обычная тяжелая сернистая нефть. Это не представляло большой проблемы, поскольку вакуумный дистиллят в соответствии с разработанной на этот случай технологией подвергли депарафинизации.

Однако этого было мало: оборудование маслоблока было старым, агрессивная серная кислота сожрала корпус сульфуратора, и пока его меняли, прошло два-три месяца. Все это время сырье для производства МВП подвергалось только контактной очистке и не подвергалось обработке серной кислотой.

Получившееся в результате масло первоначально отвечало всем необходимым спецификациям, однако было нестабильно. Пролежав на складе несколько лет и даже месяцев, оно могло резко потерять свои свойства и загустеть.

Записка главного инженера рекомендовала вице-адмиралу Соколову как можно скорее уничтожить все запасы масла вязкого приборного, закупленного флотом по столь дорогой цене у ОАО «Алонсо».

– И чьи это фирмы?

– Руслана.

Прокурор потрясенно вздрогнул. Рома Вишняков развалился на стуле, улыбаясь. Подошвы его тупоносых ботинок прочертили на паркетном полу кабинета едва заметные следы.

– У меня свои счеты с Русланом, – сказал Вишняков, – и с Артемом Ивановичем. Он мужик или кто? Если он мужик, пусть пойдет и набьет мне морду. А не обращается к генералу ФСБ, чтобы меня выгнали с работы.

– У тебя оригиналы есть? – хрипло сказал прокурор.

Он мог думать только об одном: об эффекте, который произведет сообщение, что принадлежащие чеченскому бандиту фирмы несут прямую ответственность за гибель российской подводной лодки.

И что косвенная вина при этом лежит на всей этой коррумпированной шайке, начиная с покровителей Руслана в ФСБ и кончая партнером Рыдника Суриковым.

– Оригиналы будут после десятки. В течение часа.

Андриенко молча поднялся, подошел к сейфу и через минуту протянул Роме Вишнякову десять тысяч долларов.

– Тебе не страшно отдавать такие документы?

Вишняков усмехнулся.

– Я уезжаю из города. Маленький круиз. Боро-боро, Таити и Гонолулу. Лайнер «Принцесса Востока». Отходит завтра вечером из Пусана.

– Надеюсь, не с женой Сурикова?

– Нет, с Ваняткой Сочиным.

Лицо прокурора слегка вытянулось.

– Что делать? – сказал молодой человек, – Россия – дикая страна. В ней состоятельных мужчин куда больше, чем состоятельных женщин.

* * *

Халид Хасаев и генеральный директор Кесаревского НПЗ Сергей Карневич стояли бок о бок в шести километрах от заводоуправления, на самой дальней окраине завода, выходившей к полям и сопкам.

Директор принимал первые пять километров периметра. Работа была проделана действительно качественная. Монтажники «Вартана» разнесли камеры по забору на расстоянии сто-сто пятьдесят метров и подняли их на пять метров вверх, так, чтобы обеспечить технике максимальный угол обзора и максимальную защиту от вредителей. На ту же мачту монтировалось освещение, – иначе бы слабая оптика была бесполезна в темное время суток. А вдоль периметра внутри завода шла теперь узкая сервисная бетонка, проложенная нанятыми «Вартаном» солдатами.

Пятнадцать минут назад Сергей Карневич вместе с главным инженером и начальником охраны могли убедиться в том, как отлаженно работает система на другом конце.

– Отлично, – сказал главный инженер, – и сколько эти камеры будут работать?

– Вы столько не проживете, сколько она проработает, – заверил Халид.

– Мрачный у вас юмор, Александр Викторович, – заметил главный инженер.

Они возвращались к заводоуправлению на директорском джипе. Тонкие березки вдоль трубопровода уже пожелтели, и машина подпрыгивала на выбоинах, забитых опавшими листьями. Карневич сидел рядом с Халидом на заднем сиденье и сосредоточенно шелестел сметами, врученными ему директором фирмы. Он по-прежнему улыбался своей американской улыбкой, но меж бровей у него уже пролегла типично русская черточка. Из кармана щегольского пальто торчал завернутый в целлофан пирожок: Халид знал, что американец питается в общей заводской столовой и всему менеджменту завода велел делать то же самое.

– Вам что-то не нравится, Сергей Александрович? – спросил Халид.

Директор обернулся к Халиду. Солнце выкатывалось из-за моря, серебряное кружево установок горело в утренних лучах, и Халиду казалось, что за ними по верхушкам установок гонится пожар.

– Я вчера получил письмо от жены, – сказал Карневич, – на двух листах. Содержание: уважаемый мистер Карневич, с сожалением сообщаем, что совет директоров Эксимбанка не может предоставить вашей компании требуемый ей кредит в связи с несоответствием ее финансовой отчетности международным стандартам. Подпись: Мэри Крей, инвестиционный департамент Эксимбанка.

Халид помолчал. Если бы это было девять лет назад, он бы, наверное, приехал к жене этого Карневича, дал бы ей легонько между глаз и объяснил, что женщине писать такие письма мужу – значит позорить мужа перед всеми. Сейчас Халиду было все равно.

– Я схожу с ума на этой работе, – сказал Карневич, – я вычерпываю воду ковшиком, а она хлещет через пробоину шириной с бочку. Вы знаете, что вы единственный подрядчик, который выполняет работы в срок?

Они вернулись в приемную в десять сорок, и Карневич велел секретарше подготовить акт приемки.

– Александр, – сказал он, обращаясь к Халиду, – пойдемте пока ко мне в кабинет. Чаю хотите?

Халид утвердительно кивнул.

В эту секунду дверь в приемную распахнулась, и в нее стали вваливаться один за другим парни в камуфляже и шлемах-сферах.

Время замерло и потекло со скоростью несколько кадров в секунду, как в дешевой цифровой системе видеонаблюдения, преимущества которой они недавно обсуждали с директором.

«Руслан, сука, ты меня все-таки сдал», – подумал Халид.

Чеченец сунул руку в карман, нащупывая там плотное тельце мобильного телефона. Он теперь редко ходил по территории завода с пистолетом. На этом настояли Маирбек и Висхан после того, как Халид чудом не застрелил обматерившего его начальника цеха.

Но зато теперь он таскал с собой два мобильника. Один – совершенно обычный – звонил постоянно. По второму можно было позвонить только Аллаху. Увесистый корпус был полностью выпотрошен и набит пластитом с вдавленными в него арбалетными шариками. Детонатор был рассчитан на мгновенное срабатывание. Такую гранату можно было использовать только в двух случаях: в растяжке и для самоуничтожения.

Рука вместо телефона нащупала лишь тяжелую рукоять десантного ножа, и в эту секунду Халид с ужасом понял, что тот, второй телефон, – он оставил в куртке, брошенной в машине Карневича.

Люди в сферах сыпались в приемную, бездумно, беспечно, словно знали, что чеченец, стоящий посереди комнаты, не вооружен ничем страшней ножа, и Халид уже видел разворачивающиеся к нему стволы, готовые ощетиниться вспышками выстрелов.

Карневич рядом с ним глядел на спецназовцев, вытаращив глаза. Пальцы Халида сжали рукоять ножа. В мозгу завертелся комикс: лезвие к горлу русского. «Стоять, собаки, или я его зарежу!» Грохот пуль, вспарывающих тело, – это только в книжках спецназ будет щадить заложника, а здесь, сгоряча, стрельнут и потом кинут рядом с Халидом автомат, словно это он убил. Возможно, Халид даже останется жив, русский поглотит большинство пуль, и тогда они будут избивать умирающего чеченца прямо на залитом кровью паркете.

Халид впоследствии много раз думал, что заставило его промедлить несколько решающих мгновений. Может быть, слишком чистый камуфляж спецназовцев. Может быть, то, что стволы автоматов были задраны вверх. Может быть, то, что сами автоматы были «кипарисы» – несерьезное оружие для настоящей боевой части.

– Всем оставаться на местах, – заорал человек с «кипарисом».

В следующую секунду дверь распахнулась, и в ней появился полный одутловатый человек в небесно-синем прокурорском мундире.

– Сергей Александрович, – спросил человек, обращаясь почему-то не к Халиду, а к генеральному директору.

– Да, – ответил тот.

– Краевая прокуратура расследует дело о злоупотреблении при поставках ГСМ, приведших к гибели подводной лодки «Ангарск». Вот постановление на обыск.

Прокурор протянул генеральному директору лист бумаги. Тот внимательно прочитал документ, а потом поднял голову.

– Это постановление на обыск в ООО «Лада», – сказал Карневич, – но это не ООО «Лада». На каком основании вы врываетесь в приемную генерального?

– ООО «Лада» арендует у вас площади.

– Вот там и обыскивайте.

– У следствия есть основания полагать, что ООО «Лада» – это подставная структура, принадлежащая криминальным элементам.

– У нас есть такой арендатор. Он арендует одну из наших установок. Ничего больше я о нем не знаю.

– Четыре года назад ваш завод взял кредит на модернизацию этой установки в размере сорока миллионов долларов. А потом он сдал установку ООО «Лада» за сто рублей в месяц. Вы считаете это нормальным, Сергей Александрович?

– Я производственник. Меня наняли руководить заводом, я им и руковожу. Про «Ладу» я ничего не знаю и обыск в моем кабинете на основании этого постановления проводить не позволю.

Халид вынул руку из кармана и сделал шаг в сторону.

– Я могу идти? – спросил Халид.

Прокурор уставился на него маленькими подозрительными глазками. Халид смотрел устало и безразлично.

– Да, конечно, Саша, – ответил Карневич.

Спецназовцы расступились, и Халид вышел.

Солнце ослепительно сияло над выгоревшей травой, и тяжелый мазутный запах завода мешался с запахом моря. Возле автобуса, стоящего у заводоуправления, кучковались вооруженные люди с гордой надписью «Варяг» на прикрытых бронежилетами спинах.

Пока Халид забирал из директорской машины куртку, он невольно обратил внимание на их ботинки. Берцы всегда были проблемой в горах, и люди Халида обычно стаскивали их с убитых. Халид не помнил ни на одном из убитых таких новеньких и удобных ботинок. На плечах бойцов висели вороненые «кипарисы».

На Халида эти люди не обратили ни малейшего внимания. У их руководителей была более важная задача, чем ловить чеченских террористов, и они не знали, что по дулу автомата – даже если это пижонский «кипарис» с дальностью прицельного боя не больше пятидесяти метров – проходит дорога в смерть. Они думали, что это такая штучка для получения денег.

* * *

Ночная Москва остывала по-октябрьски быстро, когда шины суриковского «Мерседеса» прошуршали и остановились в тихом переулке перед рестораном с загадочным названием «Алоа».

Ресторан был непозволительно дорогой, переполненный предупредительными официантами в пестрых шелковых рубашках, крепкими лысоватыми людьми в простых черных майках, из которых выпирали бычьи шеи, федеральными чиновниками и восемнадцатилетними девушками, одежда которых напоминала оперение колибри.

Среди черных «Мерседесов», забивших парковку, Суриков заметил номера вице-президента Сахалинской нефтяной компании. Этот вице-президент отвечал за негласные поставки нефти на завод и был главной опорой Сурикова в столице.

Вице-президент и вправду ждал в отдельном кабинете, и был он не один: справа от него сидела очаровательная спутница в прозрачной таитянской юбочке и чем-то белым сверху. Слева – сухопарый человек с бдительными глазами.

– Игорь Федорович, – сказал вице-президент, представляя сухопарого, и Суриков почтительно замер.

Это был вице-премьер, курировавший природные ресурсы и, между прочим, возглавлявший совет директоров Сахалинской государственной нефтяной компании. До того, как стать смотрящим над всеми недрами страны, этот человек заведовал кадрами в Кремле, а еще до этого управлял тремя автозаправками в Гатчине. Поэтому считалось, что надзор за нефтянкой ему строго по профилю.

В такой большой компании серьезного разговора быть не могло; все пили и радовались жизни. После десерта вице-президент неожиданно подхватил спутницу под руку и отчалил. Игорь Федорович и владелец НПЗ остались одни.

– Я, собственно, давно хотел с вами поговорить, – сказал Игорь Федорович. – Я о вас много хорошего слышал. Вы в этом смысле правильно ориентированный бизнесмен. С правильными людьми работаете. Никто вас, надеюсь, не обижает?

– Да кто нас обидит, – вежливо улыбнулся Суриков.

– А какие вообще настроения в крае?

– Хорошие, – бодро сказал Суриков, – просто отличные. Знаете, сколько у нас проголосовало за «Единую Россию»? Семьдесят два процента.

– Знаю… ответил собеседник, – знаю… сколько проголосовало. Плохо у вас голосовали. Считали, правда, хорошо.

– Ну так…

– Голосовать, Артем Иванович, надо сердцем. Надо чтобы народ голосовал за тех, кого он любит. А если народ не голосует, если начальство вместо него по тюрьмам голоса лепит, так на что такое начальство? Чем оно занимается? Мы же знаем, чем оно занимается. Проталкивает своих людей на посты в правительстве – раз! Было такое?

Артем Иванович смущенно возразил:

– Ну, в общем-то я не могу сказать, что это был свой человек… Это был высокий профессионал.

– Это был любовник губернаторши, – возразил собеседник, – два. Этот человек предлагал взятку, и нам в последний момент удалось удержать ситуацию и вычеркнуть его из списка – три. А когда назначили вместо него другого, то что сделал губернатор? Правильно, вот что он сделал.

И собеседник выложил перед растерявшимся Суриковым копию постановления правительства.

– Что такое «Биоресурс»? – спросил собеседник. И сам же ответил: – «Биоресурс» – это жена губернатора. А что такое – ярусоловы? Это сто пятьдесят миллионов долларов. Сто пятьдесят миллионов долларов, которые вы хотите украсть у государства и взять себе.

– Почему же украсть… Помилуйте, стоят же суда, ржавеют…

– Они стоили советскому народу сто пятьдесят миллионов долларов. А губернатор хочет, чтобы эти деньги за его жену заплатило государство. Нужен России такой губернатор?

– Не нужен, – сказал Суриков.

– А если не нужен, так какого же черта вы, Артем Иванович, отсвечивали по кабинетам, деньги носили?

– Да я же не сам! Меня же… мне руки выкручивали… Это же мои деньги!

– Как – ваши? То есть они вашими деньгами хотели заплатить за свои ярусоловы?

Суриков кивнул.

– Ну тогда, как честный человек, вы обязаны написать об этом заявление.

– О чем?

– Обо всем. О том, как губернатор потребовал от вас участия в коррупционной сделке. Как он обязал вас заплатить взятку собственными деньгами. Как вы перевели ее на счет господину Корчевнику. Вы же это сделали?

– Да помилуйте… Господин Корчевник. Но он же это… он же не взятку брал. Меня заверили, что, что эти деньги… ну, как бы неофициальный взнос в пользу… ну, в общем, если президенту нужно…

– Мы от такого, как господин Корчевник и его покровители, и бутылки «Пепси» не возьмем, – ответил собеседник. – Надо еще заслужить, чтобы от тебя взяли. А ты, Артем Иванович, если хочешь со мной работать, вот тебе мое условие: завтра придешь в прокуратуру и напишешь, как все было. Мы таких, как ваш губернатор, будем каленой метлой гнать. Выбирай, с кем ты – с ними или с нами.

* * *

Артем Суриков вернулся в гостиницу в полном оцепенении.

Отношения его с семейством губернатора, правду сказать, переживали не лучшие времена. Длинная и бесславная возня в Госкомрыболовстве уже не раз давала повод горьким упрекам. Упреки эти, вместе с самой губернаторшей, ее накладными ногтями, пухлыми ручками и выставкой золота на перезрелой груди, сидели у Сурикова в печенке – но написать заявление?!

Это поссорило бы его не только с губернатором, но и с Кремлем, – то есть с тем человеком в Кремле, который посадил Корчевника на место главы Госкомрыболовства и с которым его сводил, казалось бы, партнер Игоря Владиславовича! Артему Ивановичу вовсе не улыбалось стать разменной пешкой в каких-то неэвклидовых интригах, тем более, что Корчевник получил на счет пять миллионов долларов, а Артем Иванович, желая подчеркнуть важность услуги, объявил Ольге Николаевне, что он заплатил десять.

В этом-то расположении духа и застал кесаревского олигарха звонок молодого директора. А через пять минут позвонила и сама губернаторша.

– Артем Иванович? – сказала она, – что у вас там за проблемы на заводе?

– На заводе нет никаких проблем, – ответил Суриков, – прокуратура ищет тех, кто произвел и поставил Охотскому флоту негодное ГСМ.

– Но ведь масло произвел ваш завод?

– Производитель – ООО «Лада». Поставщик – ООО «Алонсо». Это, Ольга Николаевна, если помните, не мои структуры.

– А чьи же?

– ОАО «Лада», арендующее на моем заводе маслоблок стоимостью 40 млн. дол, было зарегистрировано в Москве на паспорт бомжа 17 декабря 1996 года. Уставной капитал составил две тысячи рублей. Три года назад ООО «Лада» поменяло владельца. Пятьдесят восемь процентов компании купил ваш сын Вадим Бабец на свою гонконгскую фирму, а остальные сорок два процента были распределены в равных долях между двумя корейскими подставными конторами. Генеральным директором компании стал не кто иной, как Велимир Григорьев. Вы прекрасно знаете, что я не связан с тем, что происходит на установке. Я не имею отношения к сбытовым структурам, и я неоднократно предупреждал Велимира, что попытка торговать мухоморами вместо подосиновиков кончится плохо.

В трубке молчали несколько секунд.

– А где сейчас Величка?

– Понятия не имею. Вам лучше знать.

* * *

Генеральный директор ОАО «Лада» Велимир Григорьев отдыхал в отеле «Негреско», что в Ницце, когда в его номере зазвонил телефон.

Велимир Григорьев удивленно снял трубку. В Ницце была половина второго ночи.

– Господин Григорьев? – сказали по-русски, – возможно, вас заинтересует информация о том, что только что прокуратура Кесаревского края начала обыск на ОАО «Лада» по уголовному делу в связи с гибелью подводной лодки «Ангарск».

В три часа ночи господин Григорьев покинул отель в неизвестном направлении.

* * *

О том, что прокуратура Кесаревского края начала самостоятельное расследование гибели подводной лодки «Ангарск», впервые передали в семичасовых новостях популярного кесаревского телеканала ТКТ.

Прокурор Андриенко пообещал с экрана найти и посадить того человека, который виноват в гибели лодки. «Мы подозреваем, кто является истинным хозяином этой фирмы, – заявил прокурор, – и мы не испугаемся ничьих угроз».

Руководство завода было недоступно для комментариев, а генеральный директор ООО «Лада» был объявлен в федеральный розыск.

* * *

Начальник особого отдела 136-й мотострелковой дивизии майор Николай Морозов сидел в зеленом стареньком джипе напротив пятиэтажного особнячка на набережной. Нижний этаж дома был выкрашен в белый цвет, резко контрастировавший с облупившимися балконами наверху, и украшен кокетливой вывеской «Мельбурн».

Ресторан «Мельбурн» был открыт в самом начале перестройки заезжим австралийским проходимцем. На открытии присутствовал австралийский консул, произнесший прочувственную речь о закрытом городе и закрытом народе, наконец-то распахивающем дверцу в своей душе влиянию Запада. «Мельбурн» был очень популярен среди японцев, австралийцев и американцев, немедленно наводнивших город. Столь же популярен он стал у городских бандитов.

Постепенно американцы и австралийцы исчезли, а бандиты остались. Последним уехал сам владелец ресторана, на прощание погостив месяц в подвале у Ершика.

Ершик владел рестораном недолго. Разгорелась война между славянской и чеченской группировкой, в окно ресторана влетела бутылка с зажигательной смесью, а когда Ершик с присными бросился вон, его встретила очередь из ДШК, приваренного к задку пикапа: Халид Хасаев по кличке Пегий всегда считал, что разговор должен быть коротким, а калибр – большим.

Ресторан был унаследован победителями и некоторое время никем, кроме чеченцев, не посещался: был уже 1995-й год, и воспоминания о гражданских трупах и приваренном к задку пулемете превращали этот участок набережной в какой-то филиал города Грозного.

Потом Пегий вонзил зубы в кусок не по размеру и отбыл в Чечню, где окончательно удовлетворил свою любовь к крупнокалиберным аргументам, перейдя от расстрелов ресторанов к расстрелам колонн.

Ресторан унаследовало ФСБ, а у ФСБ его выкупил Костя Покемон. Именно в «Мельбурне» Костя назначил встречу своим сообщникам, за которыми Коля Морозов следил уже вторую неделю.

Первым на встречу подъехал подполковник Усольцев, – грузный, красноносый, с торчащими рожками седоватых волос, вышел из «Хонды» с армейскими номерами и заспешил вверх по ступеням ресторана, как утка.

Вторым подъехал сам Покемон. Он высадился из черного бронированного «Лексуса», – крепко сбитый, темноволосый, в черной куртке, из которой высовывались крепкие волосатые запястья, окруженный кордебалетом неулыбчивых гоблинов.

Третий гость подъехал почти сразу после Покемона. Морозов внимательно смотрел, как он выходит из белой разбитой «Хонды»

семьдесят шестого года выпуска. Седые, тщательно причесанные волосы. Опрятная куртка из кожезаменителя на чуть сутулых плечах, чистые, но потертые джинсы, кожаный портфельчик. Внешне этот парень выглядел неприметно, разве что чересчур опрятно. «Не пьет, небось», – отметил Морозов.

Третий на мгновение задержался у входа. Нагнув голову, он сосредоточенно разглядывал гранитные ступени, словно ища в них выщерблины, – потом решительно протянул руку и шагнул внутрь.

Коля Морозов не спеша набрал номер сотового телефона.

* * *

Меж тем все трое гостей разместились в одном из отдельных кабинетов «Мельбурна», – с длинным деревянным столом на шестерых и потрескавшейся вагонкой стен. В одной из трещин прятался «жучок». Покупая «Мельбурн», Костя и не подозревал, что некоторые сотрудники ресторана остались в аренде у прежних владельцев.

Устройство, которым воспользовался майор Морозов, было сколь примитивным, столь и удобным. Оно было сделано на базе дешевого сотового телефона с самой обычной SIM-карточкой, купленной за двадцать долларов у первого же попавшегося оператора, и с отключенным динамиком и дисплеем.

Телефон автоматически включался при входящем звонке, позволяя слушать и записывать все, что происходило в комнате. Существенным преимуществом такого устройства по сравнению с традиционными жучками была неограниченная дальность прослушки: хоть за сто километров записывай, хоть за тысячу. Кроме того, прослушка – как и любой другой звонок данного оператора – шла по сети в кодированном виде, и ее не мог перехватить случайный радиолюбитель.

Обед был очень неплох: две тоненькие официантки в белых сапожках и коротких полосатых юбочках уставили стол в два яруса: над валами закусок сторожевыми вышками возвышалась водка.

Пили мало, если не считать Усольцева, шутили много. Подполковник жаловался на близящиеся учения и на глупость московских эмиссаров.

Когда официантки убрали тарелки с остатками мяса и принесли кофе, Саша Колокольцев положил на стол потертый кейс и щелкнул крышкой.

– Это что? – спросил Костя Покемон.

– Задаток, – ответил хабаровский коммерсант, – те парни очень довольны. Но им нужна утварь посерьезней.

– И что именно? – подполковник Усольцев резко протрезвел.

Колокольцев протянул ему бумагу.

Подполковник прочел и присвистнул. Улыбчивого восточного гостя интересовали противотанковые и зенитные ракетные комплексы; автоматические станковые гранатометы «Пламя», в количестве не менее пяти штук, и реактивный пехотный огнемет «Шмель», не менее полудюжины. Также ему были нужны гранатометы новейших модификаций, принятые на вооружение в конце 80-х, такие как РПГ-29 и одноразовый РПГ-27 с тандемной боевой частью, способной поражать даже танки с динамической или разнесенной защитой брони.

– А «Тополь-М» твоим уйгурам не пригодится? – резко спросил подполковник.

Саша Колокольцев философски пожал плечами.

– Могу спросить.

– Не получится, – сказал Костя Покемон, проглядывая список. – Слишком серьезные игрушки. Гранатометы могу достать. «Муху». А откуда я тебе «Шмель» возьму?

– А учения? – спросил хабаровский коммерсант, – будут же учения, ты сам говоришь. Под учения можно много списать.

Внезапно он замолчал и поднял голову.

У входа в кабинет стоял невысокий парень с чересчур широким носом и как будто испитыми глазами. Одет парень был в джинсы и кожаную куртку, и из-за пояса джинсов виднелся служебный «макаров».

– Здоровеньки булы, – сказал парень, – здорово Костя. Здорово, Никифор. И вы, Александр Викторович, здравствуйте.

– Мы знакомы? – спросил Халид.

– Майор Морозов, – отозвался новоприбывший, – военная контрразведка.

Подполковник Усольцев, по-прежнему державший в руке список техники, дернул было локтем.

– Но-но, – сказал Морозов, – дай-ка бумажку, Никифор.

Усольцев мертвой рукой протянул ему бумажку.

– Забавно, – сказал Морозов, пробежав глазами строчки, – зенитно-ракетными комплексами интересуетесь, а, Александр Викторович? Я смотрю, у вас разнообразные деловые интересы. Системы безопасности на Кесаревском нефтезаводе, ПЗРК для уйгурских повстанцев…

– Вы неплохо осведомлены, – сказал невысокий седой человек с глазами цвета выгоревшей земли.

Морозов наклонился к нему через стол и улыбнулся, как кит плотвичке.

– Мы все о вас знаем, Александр Викторович, – сказал он, – особый отдел всегда о всех все знает.

Усольцев и Покемон сидели, уткнув нос в скатерть. Морозов наклонился к кейсу, стоящему возле хабаровского коммерсанта, поднял его, отщелкнул замки. Покачал головой и хлопнул по плечу Костю Покемона.

– Костя-Костя, – сказал Морозов, – сколько лет мы с тобой знакомы, а ты каждый день меня норовишь кинуть на две копейки.

Усольцев и Покемон молчали. Начальник особого отдела дивизии сел напротив Саши Колокольцева, сцепил руки в замок и весело глянул ему в глаза:

– Ну так что, товарищи? – сказал он, – садиться будем? Или будем решать вопрос?

* * *

Прокурор Андриенко появился в резиденции губернатора, окрыленный близкой победой над кровным врагом и свежеполученным званием краевого комиссара Катаньи.

Дело было около одиннадцати утра; прокурор был несколько удивлен, что губернатор вызвал его в такой ранний час, но вскоре недоразумение рассеялось: в гостиную, где маялся свежеиспеченный борец с коррупцией, легким шагом вплыла Ольга Николаевна Бабец, одетая в полупрозрачный розовый пеньюар.

Дама торжественно протянула для поцелуя пухлую ручку с отчаянно-розовыми коготками, ручка была поцелована, и верная спутница жизни губернатора края, улыбаясь, уселась в кресло напротив ревнителя вертикали власти.

– Вы уж извините моего мужа, – сказала Ольга Николаевна, – он нездоров. Что-то с сердцем… после всех этих ужасных новостей о подводной лодке я, право, сама не своя! Бедные мальчики! Как подумать, сердце замирает, как они там задыхались! Ведь у меня тоже сын! Но я не верю, что это… Суриков. Неужто Артем Иванович мог…

– Насчет Артема Ивановича я сомневаюсь, – сказал прокурор, – но я знаю, что фирма с тем же юридическим адресом, что и Кесаревский НПЗ, поставила флоту заведомо некачественный продукт. И сильно при этом нажилась.

– И какие у вас доказательства?

– Доказательства будут предъявлены в суде, – улыбнулся прокурор, – но вам, Ольга Николаевна, я могу сказать, что масло это стоит на рынке двести рублей литр. А флоту его фирма поставила по девятьсот рублей. При этом ни «Алонсо», ни «Лада» не несли производственных издержек. «Лада» арендовала свои производственные площади у завода за сто рублей в месяц и при этом так замечательно устроилась, что завод еще оплачивал ей тепло и электроэнергию. В случае другой сделки, когда ОАО «Алонсо» поставлял флоту уже не масло, а дизельное топливо, дизелька стоила на рынке три тысячи рублей тонна, а флот ее покупал по девятнадцать тысяч. По сумме обеих сделок прибыль господина Григорьева, числящегося генеральным директором обеих компаний, составила пятнадцать миллионов долларов. Одно это является достаточным, чтобы выделить в самостоятельное производство уголовное дело о налоговых злоупотреблениях на Кесаревском НПЗ.

Губернаторша, побледнев, уставилась на прокурора.

Пятнадцать миллионов долларов!

За весь прошлый год Величка Григорьев принес ей – наличкой – всего три миллиона. Маслоблок – утверждал он, – продолжает быть нерентабельным.

– ООО «Лада», – продолжал между тем прокурор, – было зарегистрировано в 1996 году Лаврентьевым Артемием Ивановичем, 1932 года рождения, который проживал по адресу проспект Приморский дом 45, квартира 1. Конечно, можно предположить, что Артем Суриков решил заняться благотворительностью в пользу пенсионеров и именно поэтому позволил Лаврентьеву арендовать за сто рублей в месяц установку стоимостью сорок миллионов. Однако я рискну предположить, что тут другая причина. Мы знаем, что в 2001 году фирма была продана трем оффшорным компаниям, и мы непременно выясним, кто за ними стоит.

– Пятнадцать миллионов долларов, – задыхаясь, произнесла губернаторша.

– Пятнадцать миллионов. И смерть двадцати восьми подводников.

– Вы должны немедленно с этим разобраться! – вскрикнула губернаторша, – вы должны немедленно найти этих негодяев!

* * *

Весь день уголовное дело по факту гибели подводной лодки шло первой новостью в местных теле– и радионовостях.

К вечеру новость просочилась в федеральные телепрограммы. И тогда же свой комментарий к происходящему журналистам ТКТ дал губернатор края, которого канал сопровождал на церемонию открытия нового консервного завода. Так как десять процентов компании принадлежали краевой администрации, губернатору выделили десять минут эфира.

– Мы не позволим замалчивать этот возмутительный факт, – сказал губернатор, – мы сделаем все, чтобы довести расследование до конца.

* * *

Артем Суриков услышал заявление губернатора по дороге из аэропорта. Он набрал телефон Рыдника, но тот был недоступен. По другому телефону ответил его охранник: Рыдник был в казино «Коралл».

Суриков велел ехать туда же.

Швейцар у входа все так же низко согнулся в поклоне перед Артемом, но вот с посетителями казино что-то случилось. Некоторые из тех, кто еще недавно лез обниматься, едва завидев могущественного владельца НПЗ, теперь делали вид, что поглощены игрой, иные, опустив голову, старались шмыгнуть мимо, а в глазах тех, что подходили выразить сочувствие, пряталось нестерпимое любопытство зрителей гладиаторских боев: ну как тебя, родимый? До смерти или еще подрыгаешься?

Рыдника в казино не было – уже уехал. Зато далеко за столиками Артем заметил широкий форштевень Ольги Николаевны Бабец. Сегодня она была в черном и розовом. Суриков протиснулся к ней, расталкивая публику.

– Нам надо поговорить, – сказал Суриков.

– Разумеется, Темочка, – расплылась в улыбке Ольга Николаевна, – разумеется. Вы ведь из Москвы? Как там ваши переговоры о ярусоловах?

Комната для переговоров нашлась на втором этаже. Суриков понимал, что она прослушивается, но ему было плевать. Он был зол, устал и взбешен после вчерашнего разговора с вице-премьером и восьмичасового перелета.

– Что это за история о всемерном содействии следствию? – спросил Суриков, едва они остались одни.

– Но, Темочка, погибли люди… как мать…

– Вы что, на стороне Андриенко? Вы думаете, я буду молчать? Эта фирма принадлежит вашему сыну, а я буду отвечать за то, что они напороли?

– Это не имеет значения, чья это фирма, – с достоинством возразила Ольга Николаевна, – прибыль «Лады» только по двум сделкам была пятнадцать миллионов долларов, а Григорьев за весь прошлый год отдал мне три! Знаете, что это значит? Да вы просто обманывали меня, Величка и вы! А я… господи, глупая я баба…

Ольга Николаевна всплеснула руками.

Лицо Сурикова потемнело от ярости.

Эта сука подарила кусок его завода своему сыну и посадила управлять им своего любовника. А теперь она еще хочет сделать его крайним по делу о гибели подлодки.

– Я с Григорьевым ни копейки не делил, – отчеканивая каждое слово, – сказал Суриков. – Он ко мне приходил, просил сырье, я ему давал. Памятуя о ваших отношениях.

– А где же деньги?

– Спросите у Григорьева.

– А где Величка?

Суриков помолчал.

– Ольга Николаевна, знаете, что я вам скажу? Велимир Григорьев кинул и меня и вас, он клал денежку в карман, а когда запахло жареным, свалил. И дай бог, чтобы мы его больше никогда не увидели. Потому что тогда все косяки можно будет повесить на него.

– Как на него? – закричала Ольга Николаевна, – вы на него ничего не повесите, Артем Иванович! Веля … Величка жив! Величка мне все объяснит! Я все знаю! Я поняла, что вы хотите сделать, вы и ваш Рыдник, вы просто убьете Величку, чтобы все на него списать…

Телефон в кармане Сурикова зачирикал полонез Огинского. На экране был московский сотовый номер. Суриков, побледнев, взял трубку. Голос бесплотного собеседника громыхнул из динамика, как с горы Синай:

– Что же вы, Артем Иванович? Я весь день ждал вашего заявления. Я не люблю ждать.

И раньше, чем Суриков что-то успел ответить, в трубке раздались короткие гудки.

* * *

Было уже одиннадцать часов вечера, но в окнах заводоуправления по-прежнему горел свет. Карневич, второй день ночевавший на рабочем месте, сидел на диване в том самом костюме, в котором он, собственно, и ночевал.

Суриков ходил по кабинету взад-вперед перед скептически улыбавшимся Рыдником.

– Это бред какой-то, – говорил Суриков, – просто дикий сон! Она отрезает кусок моего завода и кладет его в глотку своему сыну. Потом она сажает туда своего любовника. Любовнику двадцать шесть, а ей пятьдесят четыре! Потом она хочет назначить этого любовника главой Госкомрыболовства, а деньги за это должен платить я! Я плачу, меня кидают – и я же виноват!

– Конечно ты виноват, – ответил Рыдник, – тебя развели. Сейчас берут с пяти, а назначают одного. Ты же сам мне объяснял: не помнишь?

– Слушай, Савка, я тебя прошу, найди этого Григорьева, этого… альфонса! Господи, лучше уж голубых брать на работу.

Рыдник задумчиво смотрел на Карневича. Тот встрепенулся.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал молодой директор.

– Иди, иди, Сережа, – всполошился Суриков, – ты хоть спал?

Карневич распрощался и вышел.

Суриков и Рыдник остались одни.

– Москва снимает губернатора Озерова, – сказал Суриков.

Начальник УФСБ саркастически усмехнулся.

– Я это знаю, – сказал Суриков, – и я в обойме. Ты знаешь, что мне предложили? Написать заявление на Озерова и его жену. За вымогательство.

– И что же они у тебя вымогали?

– Я заплатил деньги за постановление в пользу «Биоресурса». Я заплатил их Корчевнику прямо со счетов завода. Корчевник никому не нужен, и губернатор тоже никому не нужен. Из него хотят делать показательный процесс. Укрепление вертикали власти и все такое прочее. Я напишу заявление про взятку. И другое, о том, что «Лада» принадлежит ее сыну.

Генерал ФСБ, склонив крупную лысеющую голову, смотрел на своего партнера.

– Ты понимаешь, что это значит? – спросил Артем, – это значит, что на заводе нас будет только двое. Никаких «Лад». Никаких диких проектов насчет всяких ярусоловов. Савка, ты понимаешь, что Андриенко – это оттуда же? Что они просто используют его вслепую! Этот гад не понимает, что он работает на меня и на тебя!

– Этот гад, – сказал, усмехаясь, Рыдник, – по моим сведениям, завтра возбудит еще одно уголовное дело. По факту незаконного перевода валютной выручки за рубеж. Они тут, знаешь, кое-что изъяли, пока обыскивали.

Рыдник небрежно выложил на стол две бумаги. Суриков недоуменно поднес бумаги к глазам. Первым шел договор с российским филиалом крупнейшей японской компании «Мицубиси» о поставке очистного оборудования для факельной системы. Первый транш – восемь миллионов долларов – был проплачен шесть месяцев назад. Деньги по второму траншу ушли в прошлом месяце – с санкции генерального директора Карневича.

Вторая бумага была справка ФСБ. Справка гласила, что подписи и печати японской стороны – это сплошная фальшивка и что местонахождение указанного в документах русского филиала «Мицубиси» не имеет никакого отношения к подлинному филиалу фирмы.

– Месяц назад, – сказал Рыдник, – я попросил у тебя пять миллионов. Не для себя, заметь. На благо родины. Что ты мне ответил? Что денег катастрофически нет. Очень интересный платеж – ты не находишь?

– Этот платеж как раз подтверждает мой тезис. Потому что это деньги Ольги Николаевны.

– Вот как? – спросил Рыдник, – а она уверена, что их получил я?

Суриков несколько мгновений озадаченно молчал. Потом вгляделся в бумагу, оторопел и воскликнул:

– Господи… так это… в сентябре! Ах этот сукин сын Карневич!

– Не надо, Тема. Это твой фирменный прием. Мне объяснять, что денег нет, потому что они у губернаторши, а губернаторше объяснять, что денег нет, потому что их украл я.

Генерал-майор встал.

– Дело о гибели подводной лодки – это вопрос национальной безопасности, и к нему, конечно, подключится ФСБ. От моей позиции в этом деле очень много зависит. Тебе будет очень сложно без меня найти Григорьева, и еще сложней добиться от него нужных показаний. Тебе будет очень сложно без меня доказать, что оффшорки принадлежали сыну губернатора, а почему я должен это доказывать?

И Рыдник швырнул в лицо своему партнеру договор с «Мицубиси».

– Это недоразумение, – проговорил Суриков.

– Прекрасно. Для начала давай его исправим.

– Я завтра позвоню, – сказал Суриков, поглядывая на часы.

– Мы через час вылетаем в Корею. Вместе. Я уже заказал чартер. Артем, не заставляй меня жалеть, что я когда-то принял твою сторону. А не Данилы Милетича.

Кесарев. 1993 год

Савелий Рыдник хорошо помнил, как он в первый раз встретил Данилу Милетича.

Это было в девяносто третьем году, когда майор МБ Рыдник получил по своим каналам информацию о том, что российские бандиты закупили через корейцев в Японии две тысячи тонн высококачественной бумаги, идентичной той, на которой печатались российские рубли.

Первую партию свеженьких рублей перехватили на границе. Между российскими бандитами и их корейскими партнерами началась свара, кое-кого взорвали, и вскоре родное ведомство, очередной раз сменившее фамилию, имя и отчество на Министерство Безопасности, выяснило, что остаток рублей лежит в Пусане и ждет покупателя. Во избежание сложностей решено было рубли выкупить. Дело поручили Савелию. Ему изготовили паспорт на имя Михаила Демченко и биографию, в которой фигурировали две отсидки, а в напарники дали лейтенанта Егора Осокина.

Операция прошла на диво легко. Савелий сошел за русского уголовника, сбил цену до полумиллиона долларов и перешел границу в районе Ушт-Тарьи, где его поджидал Егор.

Переход по лесу продолжался двое суток. Они бы уложились и побыстрее, но плечо оттягивали две огромные сумки вроде тех, в которых мешочники таскают на рынок лифчики и пуховики.

На маленьком аэродроме в Усть-Луньске Рыдник с Осокиным предъявили кое-какие бумаги и прошли без проверки на посадку.

Когда они затаскивали сумки в кабину небольшого ЯК-40, Савелий заметил у трапа невысокого полноватого человека лет сорока. Он суетился и спорил со штурманом.

– А вам, товарищ генерал, придется оружие сдать, – донесся до Савелия почти заискивающий голос летчика.

В самолете чекисты сели в самый хвост. Савелий вытащил из рюкзака шкалик водки. Нарезали огурчиков, посадили третьей хохочущую стюардессу. Пол-литра уже опустели, когда Рыдник вспомнил, что они забыли предупредить отдел о прилете.

– Танечка, – взмолился он, – сходи к пилоту, пусть он свяжется с 31-й комнатой, чтобы нас встретили.

Танечка ослепительно улыбнулась и поднялась. Рыдник потянулся, чтобы погладить ее бедро, и внезапно столкнулся взглядом с генералом, возвращавшимся из туалета. Лицо генерала было желтым, с нездоровыми мешками под глазами и мясистым носом, в крыльях которого засели редкие белые прыщики. Глаза задумчиво смотрели куда-то за поясницу Рыдника, туда, где за брючным ремнем покоилась кобура с торчащим из нее ПМ.

Рыдник радостно улыбнулся.

– Товарищ генерал, – сказал он, – садитесь с нами.

Генерал пошел багровыми пятнами и заспешил вперед.

В аэропорту на взлетной полосе их встречала черная «Волга», и пока чекисты продирались к выходу, остальных пассажиров не выпускали из самолета.

Куча российских рублей, сваленная на пол в кабинете Кислицына, начальника краевого управления Министерства Безопасности, доходила Рыднику до пояса. Савелий не мог поверить, что они дотащили все это на себе через минные поля и пятьдесят километров тайги. Почему-то генерал не проявил ожидаемой радости от завершения долгой, кропотливой и удачной операции. Он сидел за столом задумчивый, то и дело протирая замшевой тряпочкой очки.

– Михаил Егорыч, – не выдержал Савелий, – мы чего не так сделали?

– Все в порядке.

И в этот момент в кабинете скрипнула дверь.

– Меня переводят в Москву, – добавил генерал, – кстати, это ваш новый начальник.

Савелий с Егором обернулись и увидели того самого полного сорокалетнего генерала, с которым летели вместе на самолете.

– Мы уже знакомы, – сказал Савелий.

* * *

Три дня новый начальник проводил совещания личного состава. За это время он не дал Савелию ни одного поручения и ни разу не позвал его в кабинет.

На четвертый день Рыдника разбудил звонок. Звонил все тот же Егорка Осокин.

– Есть работа.

– Какая?

– Да так. Одного коммерсанта защитить.

Когда они приехали на стрелку, коммерсант был уже на месте. Он топтался возле серебристого новенького «Лендкрузера», и два его охранника пузырились бронежилетами.

– Они у тебя что, на разминирование собрались? – спросил Рыдник коммерсанта.

Коммерсант сглотнул. Он был белобрысый, голубоглазый и очень молодой, моложе Рыдника лет на пять. На нем был дорогой костюм, на бледном лице – искусанные губы, но если не считать искусанных губ, держался коммерсант хорошо. Майор Рыдник был в кожаной куртке. На шее у Рыдника была золотая цепь, на пальце – болт с затейливо вырезанной анаграммой. За пояс были заткнуты две обоймы патронов.

– Какие проблемы? – спросил Савелий.

Коммерсант замялся.

– Халид, – негромко объяснил лейтенант Осокин. – Познакомились в ресторане, Халид его машину похвалил. «Вай, какой машина красивый, подари!» Ну, Данила отшутился. Кругом полно народу, чехи и русские, все смеются. Второй раз встречаются, второй раз Халид машину хвалит. Данила снова отшучивается, а кругом снова полно народу. А на третий раз скандал устроил: «Ты мне тачку обещал подарить, слова не держишь, за дурака меня числишь?» Это он так под крышу берет, не впервые я такой рассказ слышу.

– Пошли, – сказал Савелий.

Стрелка была назначена в одном из самых известных городских ресторанов, «Мельбурн». Савелий знал, что это любимое место Халида; кажется, уже и хозяин отошел чеченцу под крышу, даром что иностранец.

Было два часа дня; официанты застилали белыми скатертями столики, и из кухни сладко пахло печеным мясом. Чеченцы сделали ошибку – они сидели за ближним столиком, вполоборота к двери. Когда дверь хлопнула, один из них обернулся, и лицо его плотоядно расплылось в предвкушении разговора – но разговора не получилось.

Выхваченные чекистами стволы уперлись в затылок чеченцам раньше, чем те успели среагировать. Рыдник вытащил из кармана ксиву и сунул ее под нос первому чеченцу:

– Госбезопасность, – сказал Савелий, – сиди тихо.

– Документы, – подхватил Егор, – не шевелись! Убью! Где документы?

– Слушай, ну зачем ты так? – начал Халид, – мы пагаварить чэловека звали…

– Человек под охраной государства, – ответил Савелий, – понял?

Егор уже переписывал в бумажку данные с паспорта, выуженного им из брюк младшего чеченца. Паспорт был в левом кармане, в правом был снятый с предохранителя ПМ. Потом он проделал то же самое с Халидом. У обоих была одинаковая фамилия – Хасаев.

– Запомни, Халид, – сказал Савелий, – если с этим коммерсантом чего случится, вырежем весь тейп. Понял?

– Слушай, ну зачэм так… – снова начал чеченец.

Рыдник стукнул чеченца по ушам, и тот упал головой на стол.

– Слабые люди падают лицом в салат, сильные люди падают лицом в десерт, – сказал Савелий, и они вместе с Егором покинули заведение.

На улице коммерсант наконец представился. Его звали Милетич, и Рыдник вспомнил, что он слышал это имя. Это был один из многочисленных дельцов, вертевшихся вокруг дальневосточных заводов и менявших японскую электронику на никель и нефть. Милетич звал обоих чекистов в ресторан, но Рыдник коротко отказался. Он презирал в ту пору коммерсантов почти так же сильно, как бандитов.

Когда вечером Рыдник приехал в управление, новый начальник вызвал его к себе.

– Ты утром на стрелке был, – сказал генерал, – сколько этот коммерсант вам отвалил?

– Полтинник, – сказал Рыдник.

– С тебя половина.

– Почему половина?

– Я тут сидел, вас прикрывал, – ответил новый начальник.

* * *

Утром следующего дня Рыдник и Суриков сидели в роскошном офисе в городе Пусане, составленном из стеклянных коробок, воняющих нефтью кораблей и одноэтажных пригородов. Их принимал владелец кабинета и вице-президент корейского отделения Highland National Bank господин Пак Вон У.

Корея не имеет собственной развитой банковской системы, зато редкий международный гигант не имеет в ней представительства; Credit Suisse, Chase Manhattan, BONY, HSBC и множество других столпов финансового мира говорят по-корейски и выполняют в отношении своих клиентов все те операции, которые они выполняют в Швейцарии, Флориде и на Багамах. А любой международный банк отличается от прачечной на Багамах ровно тем, чем девушка из модельного агентства отличается от проститутки на Тверской. В прачечную открыт доступ всем: в банк же не всем, только за большие деньги, и только при соблюдении определенных приличий.

Говорил Артем Суриков. Объяснения его в основном сводились к тому, что произошла неприятная, но легко поправимая ошибка. Последний платеж по контракту с фирмой «Мицубиси», перечисленный на номерной счет в Highland National Bank и управляемый господином Суриковым, на самом деле должен был быть перечислен на счет корейской фирмы «Сайон», открытый, впрочем, в том же «Хайленде».

Банкир выслушал двух российских господ с улыбкой и заверил, что все недоразумения еще могут быть улажены.

После этого он нажал кнопку вызова, и в кабинет вошла Елена Кроу.

Елена Кроу была чистокровной украинкой. Она была прекрасна, как цветок лотоса, и глупа, как инфузория туфелька. Из Кесарева ее вывез в начале девяностых австралийский консул, назначенный вскоре в Корею. В Корее он с ней и развелся, и Леночка Кроу оказалась секретаршей в корейском офисе Гоши Баркаса. Баркас обещал жениться на Леночке, но его убили раньше, чем он выполнил обещание.

После смерти Баркаса Лена Кроу некоторое время украшала собой корейский чайный домик, а потом ее на должность помощника пригласил корейский банкир Пак Вон У.

Пак Вон У использовал Елену по прямому назначению, как и все ее предыдущие работодатели, а заодно – для подписей. Через руки австралийской гражданки Хелен Кроу проходили миллионы и десятки миллионов долларов, переводимых со счета на счет корейскими, австралийскими и японскими компаниями, финансовым директором которых она состояла.

Пак Вон У хорошо знал, что Лена Кроу, хотя и умеет ставить подпись под документами, ни за что не разберет, под чем она подписывается, неважно, на русском это написано, на английском или на корейском.

– Леночка, – сказал Пак Вон У на почти правильном русском, – оформь, пожалуйста, документы на перевод денег вот на этот счет. Документы те же, что неделю назад.

Леночка Кроу улыбнулась и покинула офис, покачивая бедрами.

Когда через полчаса, покончив с деловыми разговорами, господа вышли из кабинета, Леночка Кроу сидела в приемной, лучезарно улыбаясь и рассматривая модный журнал.

– В честь вашего прилета, – поклонился господин Пак, – я заказал небольшую чайную церемонию. Соблаговолите ли принять приглашение?

– С удовольствием, – сказал Рыдник, – и, кстати, давайте возьмем с собой Леночку.

Все-таки Леночка, несмотря на десятилетнюю профессиональную карьеру, была очень еще ничего.

* * *

Леночка Кроу поехала провожать Савелия Рыдника на аэродром, и поскольку начальник УФСБ по Кесаревскому краю был человек щедрый, он подарил Леночке еще тысячу долларов и дал свой телефон.

– Будешь в Кесареве, звони, – сказал Савелий.

Через пять минут, оторвавшись от земли, он забыл о девице.

Леночка Кроу вернулась в банк и два часа трудилась там над документами. Во время обеденного перерыва она спустилась в интернет-кафе. Там, заплатив несколько вон, она подсела к компьютерному терминалу и послала сообщение по известному ей адресу.

Спустя две минуты она уже покинула кафе и углубилась в стеклянные лабиринты торговых рядов: на подаренные ей деньги она хотела купить крокодиловой кожи сумочку.

Остаток рабочего дня Лена исполняла привычные обязанности: ей пришлось два раза принести чай управляющему филиалом и один раз сделать ему минет.

В восемь часов вечера Леночка Кроу, одетая в оранжевые сапожки и белое кожаное пальто, вышла из такси у входа в отель «Интерконтиненталь». В дамской сумочке Лены покоились все последние документы по сделке с «Мицубиси».

Ей открыли без промедления. В номере ее ждал светловолосый молодой человек.

– Принесла? – сказал он.

Леночка молча протянула сумку.

Молодой человек потратил на изучение документов пятнадцать минут, а затем приступил к инструктажу Леночки. Объяснять Леночке финансовую документацию было все равно что толковать монашке камасутру.

Молодой человек потратил три часа и весь вспотел.

* * *

Алексея Корчевника, бывшего главу Госкомрыболовства, арестовали в Москве в десять часов утра. Поводом для ареста послужило заявление Артема Сурикова о вымогательстве Корчевником взятки в пользу компании «Биоресурс», возглавляемой женой губернатора Озерова.

В тот же день Артем Суриков выступил в программе «Лица города» производства телекомпании ТКТ. Так как тридцать процентов акций компании принадлежали Сурикову, ему выделили двадцать минут прямого эфира.

– Я не являюсь специалистом по подводному флоту, – заявил хозяин НПЗ, – и не могу судить, какие последствия влечет за собой отказ гироскопа. Однако хочу заявить следующее. В результате внутренней проверки, проведенной еще предшествующим генеральным директором, стало ясно, что фирма «Лада», арендующая у нас маслоблок, грубо нарушила технологию производства приборного масла. Владельцем фирмы был сын губернатора Озерова.

И я разрываю с этой фирмой договор, который был, по сути, формой вымогательства.

* * *

Прокурору Андриенко положили на стол распечатку заявления Сурикова как раз в тот момент, когда он выписывал ордер на обыск в казино Руслана Касаева.

Прокурор прочитал распечатку, открыл рот и закрыл его. Он мгновенно понял, что произошло. Проклятый Рома Вишняков провел его, как цыпленка. Бывший инструктор по дайвингу наверняка знал, что Касаев не имеет отношения к гибели лодки. Этому прилизанному альфонсу просто хотелось натравить прокуратуру на мужа своей бывшей любовницы.

Андриенко некоторое время мучительно соображал, стоит ли ему договариваться с Суриковым или лучше идти ва-банк, когда телефон правительственной связи разразился прямо ему в лицо громким звоном.

– Александр Валерьевич? – голос в трубке был деловит и собран, – я хочу сказать, что мы с восхищением смотрим за вашей самоотверженной борьбой против тотальной коррупции в крае. Так держать. И побольше их всех. И тех, понимаешь, и этих. Беспощадно.

* * *

Общевойсковые учения под кодовым наименованием «Тайфун», состоявшиеся в Кесаревском крае, начались седьмого октября.

Согласно вводной, группа террористов высадилась в лесном районе в двухстах километрах от Кесарева, обосновалась на сопке и потребовала отделения от России.

Против террористов была брошена 136-я мотострелковая дивизия при поддержке 164-го и 174-го полков. Для участия в учениях с европейской территории России были переброшены два десантных и один саперный батальон, и несмотря на долгую подготовку, операции способствовал легкий бардак.

НУРСы, пущенные с вынырнувшего из-под облаков МИ-8, чуть не снесли коровник в деревеньке Алферово (экипаж перепутал квадраты), пятерых парашютистов при десантировании внезапный порыв ветра снес далеко в море, и на берег удалось выбраться только троим, и артсклады 136-й дивизии разрывались от звонков по засовской связи.

В 9.30 утра последовал очередной звонок: подполковник Усольцев поднял трубку, и уши его содрогнулись от могучего рыка подполковника Бебирева, командовавшего батальоном десантников, присланных из Пскова.

Как известно, слова великого и могучего русского языка имеют среднюю длину в семь букв. Это на две буквы больше, чем средняя длина слов в английском. В случае военного конфликта между двумя войсками, одним из которых командуют по-русски, а другим по-английски, у войска, которым командуют по-английски, есть существенное командное преимущество: там, где английский командир уже закончит фразу, российский командир будет только на середине предложения.

Поэтому, инстинктивно понимая важность лингвистической компоненты сражения, русские командиры в момент боя переходят на мат, который повышает информативность высказывания в два-три раза и на столько же сокращает его длину.

Подполковник Бебирев, в свойственной ему краткой информативной манере, высказал глубокое недоумение в связи с тем, что его батальон до сих пор не получил оружие, необходимое для выполнения боевой задачи, и кратко, но образно описал, что именно он сделает с начальником артслужбы 136-й дивизии, с его мамой, бабушкой, а также куда именно он засунет вверенные попечению начальника артслужбы гранатометы и ПТУРы.

Выслушав десантника, подполковник Усольцев глубоко вздохнул, вынул из груды засовских же бумаг заявку псковского батальона и пошел распоряжаться.

Машина была погружена в кратчайшие сроки. Под тент «газона» вошли: десять одноразовых реактивных пехотных огнеметов «Шмель», три ПТУРа «Фагот» и выстрелы к ним, пять автоматических станковых гранатометов «Пламя», три ПЗРК «Стрела-2» и около трех десятков гранатометов различных модификаций.

Водителем машины, по несчастливой случайности, оказался первогодок-башкир: забитое существо, каждую неделю получавшее из дома перевод на пятьдесят рублей и пачку сигарет, которые он и отдавал старослужащим, чтобы его не били. Ничего сигареты не помогали: били башкира все равно. Сопровождающим в машину сел лейтенант Видов.

Чтобы срезать путь, Видов приказал ехать к месту учений кратчайшей дорогой. Машина проехала железнодорожный переезд, свернула на грунтовку, проехала лесом и оказалась на погруженной в болото бетонке. Не прошло и трех минут, как впереди на бетонке показалась огромная куча мусора.

– Направо, – сказал лейтенант, – тут есть объезд.

Машина послушно повернула направо, – и тут же, чавкнув, провалилась в болото по бампер.

– Жми! – заорал лейтенант.

Башкир притопил газ, машина взвыла, продернулась еще дальше, сошла задними колесами с бетонки и увязла окончательно.

– Да куда же ты, дубина! Я тебе сказал налево, а ты направо!

Башкир моргал круглыми глазами. Мотор грузовика заглох.

– Эх ты, чурка, – заорал старшина, – бегом в часть! Бегом, кому сказал! Кто нас вытянет?

Водитель, часто кивая, вылез из кабины и побежал по бетонке.

Когда он скрылся вдали, лейтенант вынул из кармана мобильник и быстро набрал номер.

* * *

Спустя пять минут с другого конца бетонки к застрявшей машине подъехал мощный японский грузовик и за ним – черный джип.

Из джипа выскочил Костя Покемон со своими людьми. В мгновение ока через болото были переброшены несколько толстых досок. Люди встали цепочкой и принялись перекидывать ящики из застрявшего «ГАЗ-66» в свой грузовик.

Вся операция заняла пятнадцать минут, и вовремя: машина потихоньку погружалась в болотную жижу, и когда бандиты разгружали последние ящики, она сидела уже ниже осей.

Как только погрузка закончилась, Костя вскочил в грузовик и велел водителю трогать. Джип остался около болота. Бандиты вынули из джипа два деревянных ящика, набитых металлоломом, и поставили их у заднего борта. Затем быстро растащили гать и покидали доски в озерцо по ту сторону дороги. Лейтенант Видов и Костя Покемон некоторое время вполголоса обсуждали, не стоит ли загнать «газон» подальше в болото, но пока они обсуждали, грузовик ушел в трясину по борт.

Еще через пять минут джип уехал вслед за грузовиком. Видов остался на карауле у медленно погружающегося в трясину грузовика.

* * *

Время осенних ураганов кончилось, и на Кесарев медленно, но верно надвигалась зима. Ночью десятого октября столбик термометра впервые опустился ниже нуля, и даже после рассвета блестящие корочки льда покрывали берег полупрозрачной пленкой.

Море не отличалось по цвету от грязноватых облаков, задернувших горизонт, и у заброшенного пирса на сизых волнах покачивался потрепанный американский катер, в который люди Кости Покемона сносили один за другим ящики безо всяких маркировок.

Место было пустынное: море изгибалось косой, выбросив на берег свалявшиеся волосы водорослей. Ничто не напоминало о людях, если не считать бутылок из-под пива на пляже, – да четырех машин возле полуразрушенного причала. Чуть поодаль, за песчаным гребнем пляжа, тянулась бетонная стена мертвого санатория.

Катер отвалил от причала сразу же, как только Саша Колокольцев вручил майору Морозову полиэтиленовый пакет, набитый зелеными долларовыми пачками. Следующей уехала белая разбитая «Хонда» Колокольцева.

Майор Морозов и Костя Покемон отошли к бетонной стене. Морозов еще раз пересчитал содержимое пакета, вынул, поколебавшись, две пачки и протянул их Косте.

– Держи.

– Ты че, в натуре? Мы же договорились в пополаме!

Майор улыбнулся.

– Извини, парень. Ты что думаешь, тебе этот грузовик так просто сошел бы с рук? Операция одобрена на самом верху. Такова, мол, политическая необходимость. России выгодно поддержать кой-кого, чтобы кое-кто не слишком зарывался. А если операцию одобрили сверху, то и деньги идут туда же.

На щеках Покемона вздулись желваки. Он понимал, что, скорее всего, это вранье. Но он был виноват перед Морозовым. Они всегда работали в тройке. Усольцев создавал условия для хищения оружия. Непосредственно кражу осуществляли бандиты Кости, а Коля Морозов, отдел которого расследовал покражу, их прикрывал.

Подполковник с бандитом, не устояв перед уйгурским соблазном, попытались кинуть чекиста и провести операцию самостоятельно. Теперь им предстояло за это платить.

Покемон пожал плечами, взял деньги и вскочил в свой джип. Через секунду он сорвался с песчаного пляжа, обдав бок эфэсбешного внедорожника веером грязного песка из-под колес. Еще через минуту уехал и Морозов.

Прошло еще полчаса, и на пустынном пляже появился потрепанный «Судзуки-витаро». К нему из-за бетонной стены вышел человек по имени Саламбек. Он снял с расстояния в семьдесят метров майора-чекиста, дружески прощающегося с Халидом. Что еще важнее: узконаправленный микрофон запечатлел слова Морозова о том, что операция одобрена на самом верху.

* * *

История с утонувшим грузовиком закончилась для организаторов кражи даже лучше, чем они рассчитывали. Утопший грузовик переполнил чашу несчастий, вылившуюся на салагу-башкира, тот перепугался и дал деру.

Милицейский патруль арестовал его на следующее утро на полустанке в Усть-Дальнем. Башкир признался во всем быстрее, чем ему вышибли зубы. Менты позвонили в часть, и уже в девять утра начальник артслужбы дивизии, подполковник Усольцев, спешно выехал в направлении деревни Скочево.

На месте катастрофы подполковник обнаружил военный «ГАЗ-66», погрузившийся в болото по самую крышу, и лейтенанта Видова. Тот, полумертвый от холода и голода, верно нес охрану утонувшей машины. Лейтенанта посадили в «Уазик», влили в него поллитра спирта и стали растирать одеялами.

Прибывшие офицеры устроили краткое совещание на предмет того, как можно вытащить утонувший грузовик. Кто-то предложил дождаться зимы и выморозить машину. Подчиненный Усольцева, майор Семин предлагал пригнать из части автокран, пока не поздно.

– Дернем да и вытащим! – утверждал Семин.

– Ага, дернем! Там же гранаты, – напомнил Усольцев, – ты его дернешь, а он как звезданет!

– Как же он звезданет, если детонаторов нет? – удивился Семин.

Возник короткий, но яростный спор по поводу того, как именно перевозились в грузовике боеприпасы: с детонаторами или без. По идее, детонаторы должны были везти отдельно, но кто его знает? Принялись звонить в часть, там отвечали неуверенно.

Автокран пригнали только на следующее утро. К этому времени грузовик булькнул и исчез, оставив посереди зеленой ряски окошко черной воды. Начальник артслужбы преложил офицерам написать в акте, что грузовик пытались вытащить и что при рывке сдетонировал боезапас. Так и записали.

История вышла громкая. Об утонувшем грузовике известили штаб армии. Расследованием ее занимался лично начальник особого отдела 136-й дивизии майор Морозов. По результатам расследования он предложил представить начальника артслужбы дивизии подполковника Усольцева к медали «За безупречную службу»; а лейтенанту Видову, чуть не замерзшему на посту у грузовика, – выдать денежную премию в размере трех месячных окладов.

Что же до общевойсковых учений под кодовым наименованием «Тайфун», – они завершились на третий день полным и окончательным разгромом противника.

Глава шестая,

в которой русские клиенты ставят корейского банкира в крайне затруднительное положение и в которой читатель знакомится со славной карьерой полпреда Федоровского

Прошла неделя с того момента, когда Савелий Рыдник и Артем Суриков побывали в Корее.

Было около одиннадцати часов утра, когда Леночка Кроу, прекрасная в своих оранжевых сапожках и белом жакетике, внесла в кабинет господина Пака на лакированном подносе крошечную фарфоровую чашку с чаем. Чашечка была куплена господином Паком на аукционе за сумму, вдесятеро превышающую стоимость сапожек Леночки.

Господин Пак пил кофе и любовался экзотической фигуркой русской девушки, облитой лучами хлещущего в панорамное окно солнца. Леночка подождала, пока господин Пак допьет кофе, и на своем очаровательном английском перечислила ему звонки российских друзей. Господин Пак сделал себе пометки в блокноте и отослал жестом Леночку, но та не уходила. Склонившись в глубоком поклоне, она протянула господину Паку несколько страниц убористого заявления.

Господин Пак взял бумаги и начал читать, и по мере того, как он читал, с лицом его происходило примечательное превращение. Оно оставалось бесстрастным, как лицо спартанца, который невозмутимо отчитывался перед старшими, пока лисенок прогрызал ему живот. Но по мере чтения оно приобрело цвет вареной свеклы.

– Что это? – спросил Пак, дочитав бумагу.

Леночка Кроу поклонилась еще глубже. Большой бант позади ее пиджачка делал ее похожей на гейшу.

– Это мое заявление полиции, – ответила Леночка.

Лицо банкира по-прежнему оставалось бесстрастным, только пальцы все крепче сжимали ручку чайной чашечки.

– Я все время подписывала все эти бумаги, которые вы просили меня подписывать, – сказала Леночка, – и я никогда не интересовалась, не делаю ли я чего-нибудь противозаконного. Но недавно у меня появился парень, который… в общем, который стал меня расспрашивать, чем я занимаюсь в банке, и он очень встревожился, когда узнал об этих подписях. Он сказал, что мы должны проконсультироваться с адвокатом. Я сняла копии со всех бумаг, которые проходили через мои руки, и мы вдвоем обратились к одному адвокату. Адвокату эти бумаги очень не понравились. Он сказал, что если эти бумаги попадут в руки полиции, то меня могут обвинить в том, что я отмываю деньги русской мафии. А еще меня могут обвинить в неуплате налогов, поскольку со всех тех фирм, где я числюсь директором, я должна была платить налоги, а я ничего не платила. И адвокат посоветовал мне написать заявление в полицию и приложить к ним копии бумаг, чтобы меня не считали соучастницей преступления.

– И куда ты отнесла это заявление? – спросил господин Пак.

В голове его витала мысль о неизбежном позоре и самоубийстве.

– Я поговорила с моим парнем, – сказала Леночка, – и решила пойти вам навстречу. Зачем же я буду сажать вас в тюрьму, если я не видела от вас ничего плохого? Поэтому мы решили спрятать копии этих бумаг в надежном месте, а вас я прошу тоже пойти мне навстречу. Я прошу вас перевести деньги, которые я якобы перевела две недели назад на счет фирмы «Сайон», вот по этому адресу. Мой парень сказал, что это будет только справедливо, потому что если бы вместо меня вы использовали все эти годы человека, понимавшего, о чем идет речь, то причитающееся ему вознаграждение было б не меньше. Это черные деньги, и как только они поступят на этот счет, я уеду. Вы больше никогда о нас не услышите.

Господин Пак удивленно смотрел на Леночку Кроу. Она стояла перед ним, похожая на статуэтку нэцке в своем белом шелковом пиджачке и оранжевых сапожках. Она улыбалась невинной улыбкой Евы, которая еще не вкусила от древа познания и не научилась отличать сальдо от бульдо.

Господин Пак перевел взгляд на свои руки и внезапно заметил, что он сжал старинную чашечку так сильно, что отломал от нее ручку.

– Хорошо, – сказал Пак Вон У. – Но если эти документы когда-нибудь окажутся в полиции, тебя найдут и убьют.

* * *

Номинальным владельцем земли на территории бывшей ракетной базы в Челоково значилось некое ООО «Бавана», выкупившее ее всего за тридцать тысяч долларов у дочери покойного начальника части.

Замдиректора ООО «Бавана» по фамилии Александр Боренбойм обживал территорию быстро и энергично.

В течение двух недель строительные войска, нанятые чернокудрым и чернобородым г-ном Боренбоймом, восстановили бетонный забор, нацепили над ним колючую проволоку и обустроили караульную вышку.

Бывшую генеральскую дачу снесли. Старые казармы подлатали и починили, – новые владельцы сказали, что в них будут жить рабочие. Площадку за караульным домиком залили свежим асфальтом. В дома подали свет от дизельного генератора, возле скал закопали бочки с соляркой, обветшавший пирс привели в порядок.

После этого Александр Боренбойм расплатился с командиром строительной части, сдававшим в аренду солдат, и вверенные тому войска убыли к месту следующей работы.

Командир стройбата знал, что работы они производят для коммерческой организации. По брошенным вскользь намекам г-на Боренбойма он предположил, что земли бывшей ракетной части выкупил какой-то московский банк.

Поэтому командир не увидел ничего необычного в том, что периметр, возведенный вокруг будущей базы отдыха, по степени защищенности не уступает периметру строго охраняемого военного объекта. Все фазенды местных бандитов были защищены не хуже, а в поселке Благодатное, что в ста десяти километрах к северу, покойник Есаул вообще выстроил бетонный бункер и весь поселок обнес колючкой: жители, работавшие там на рыбоконсервном заводе, содержались на положении рабов. Уж если Есаул так изгалялся над народом, то что же должны делать грозные москвичи?

Так или иначе, стройчасть возвела периметр, починила казармы и уехала.

Не ее беда, что в ближайшей деревне, расположенной в пяти километрах от базы, жители, внимательно смотревшие за тем, как строительные войска возводят охранный периметр вокруг бывшей секретной части, – решили, что армия вернулась в эти края.

* * *

На следующую ночь после того, как строители покинули часть, к восстановленному пирсу подошли два низких, с хищными обводами катера, спущенных на воду с транспортного судна «Капитан Касаткин». Несмотря на свое русское название, «Касаткин» вот уже пять лет ходил под либерийским флагом и возил в Корею и Японию ворованный российский гребешок.

На этот раз у него был другой груз и другая команда. Именно на «Касаткина», болтавшегося за пределами территориальных вод, было перевезено якобы проданное в Китай оружие.

Сейчас это оружие возвращалось обратно. Первая партия катеров доставила на базу тридцать человек; следующая – еще тридцать. Все были настороже на случай внезапной атаки: но край спал.

С первой же партией на песок выпрыгнул кудрявый парень лет двадцати, в камуфляже, армейских берцах и со снайперской винтовкой в правой руке. Это был младший брат Халида, Ваха Хасаев.

Когда часовые заняли свое место на вышках, а отряд собрался на плацу, было уже шесть утра. Халид скинул армейские ботинки, подвернул штаны и зашел в море, совершая омовение. Его люди последовали его примеру. Только часовые на вышках терпеливо ждали своей очереди к Аллаху.

Выйдя из моря, Халид бросил под ноги чистую камуфляжную куртку. Потом он опустился на колени, спиной к солнцу и лицом к Мекке.

Стоял почти полный штиль: море едва целовало песок прозрачными губами волн. Над белой полосой облаков восходило ослепительно красное солнце, освещая свежепокрашенные казармы и босых людей в камуфляже, поклоняющихся то ли Мекке, то ли лежащим перед ними «калашниковым».

Закончив намаз, Халид встал, повернулся к своим людям и сказал:

– Однажды к пророку пришел человек и спросил: один сражается ради военной добычи, другой ради славы, третий сражается напоказ, – кто же из них сражается на пути Аллаха? И пророк сказал: на пути Аллаха сражается человек, сражающийся ради того, чтобы превыше всего было слово Аллаха. Братья! Мы пришли не ради денег и славы. Мы пришли ради Аллаха. На пути, которым мы идем, не бойтесь людей, а бойтесь одного Аллаха. И знайте, что двери Рая открыты для павших за Родину.

Продумывая план захвата Кесаревского НПЗ, Халид Хасаев столкнулся с серьезной проблемой. Ему надо было разместить на враждебной территории восемьдесят бойцов, которые должны были привести выданное им оружие к нормальному бою, отработать тактику захвата объекта и пройти боевое слаживание. Как это сделать, если большая часть этих людей имела ярко выраженную кавказскую внешность и говорила по-русски с отчетливым чеченским акцентом?

Он решил этот вопрос просто и элегантно.

* * *

Артем Суриков провел в Москве неделю в бесполезных переговорах. Скандал за это время ничуть не уменьшился. Даже наоборот: чем бы ни руководствовался Андриенко при первом обыске, сейчас прокуратура беспощадно гвоздила по заводу ковровыми проверками, явно следуя простому правилу: чем больше я накопаю, тем дороже это вам будет стоить.

Суриков приземлился в Кесареве на следующий день после того, как прокурор Андриенко объявил о выделении в отдельное производство дела о неуплате Кесаревским НПЗ налогов за 2003 год.

Следователей в предбаннике не было. Вместо следователей был главный инженер, зам по производству и еще какой-то полный человек со ступнями, длинными как ласты, и лимонным галстуком под полосатым пиджаком.

– Вы кто такой? – хмуро спросил человека Суриков.

– Я, – сказал с достоинством полный человек, – представляю комиссию по экологическому надзору при Министерстве Природы Российской Федерации. Дело в том, что жители окрестных домов неоднократно жалуются на боль и удушье в том случае, если ветер дует с завода. Мы бы хотели проверить уровень выброса вредных веществ в атмосферу.

Суриков молча глядел на полного человека.

Еще в сентябре он даже не подозревал о существовании комиссии по экологическому надзору. И буде такая явилась бы к нему, ее бы вышибло с завода одним звонком губернаторше, и комиссия бы летела глубоко и далеко, а там, куда бы она прилетела, ее бы ждал спецназ ФСБ под руководством товарища Рыдника.

Суриков громко хмыкнул себе под нос и, отстранив полного человека, прошел в кабинет. На столе лежал отпечатанный список звонков и посетителей. Сегодня на заводе уже успели побывать: пожарная инспекция, горводоканал, санэпидстанция, имевшая претензии к заводской столовой, а также представители сельской администрации деревни Коршино, вдруг резко обеспокоившиеся возведением новых заводских установок почти под самыми их окнами.

«Пираньи, – подумал Суриков, – чисто пираньи. Стоит кому-то пустить тебе кровь, и вся стая тут как тут».

Среди звонков первым значился звонок вице-премьера по природным ресурсам. Суриков положил руку на трубку, чтобы набрать московский номер, – и тут аппарат сам разразился ему в лицо оглушительной трелью.

– Господин Суриков? Это приемная Федоровского. Господин полпред хотел бы видеть вас в пятнадцать ноль-ноль.

* * *

Александр Михайлович Федоровский, полномочный представитель президента Российской Федерации, опоздал на встречу совсем немного: на сорок три минуты.

Он вкатился в предбанник, радостный и румяный, обнял Сурикова, закричал:

– Артем Иванович! Рад, рад познакомиться! Что ж не заходили? Я давно вас ждал, – легонько подтолкнул к открытой двери, подмигнул шальным глазком пышнотелой секретарше и ворвался в свой кабинет так, будто брал его с ОМОНом.

Суриков с любопытством глядел на полпреда. Он появился в крае недавно.

Четыре года назад полпред Федоровский был губернатором соседнего края, одного из богатейших в России. За семь лет правления Федоровский разорил край дотла. Мазут для отопительного сезона закупался только через его фирмы; уголь, обходившийся по двадцать долларов тонна, бюджет покупал по шестьдесят; четырехкратные скидки на электроэнергию, установленные для любимых предприятий Федоровского, компенсировались трехкратным ростом тарифов для всех остальных предприятий; краевая казна текла, как ржавое решето. Через три года в столице края кончились не только электричество, но и вода, и тогда губернатор вывел население на улицы: вместе с ними он протестовал против грабительской политики Москвы, урезающей дотации региону.

Отчаянному положению края способствовала еще и политическая проницательность губернатора Федоровского. Он был наблюдательный человек и видел, как олигархи отворяют двери в Кремле ногой. Он не мог допустить, чтобы двери в его собственный кабинет кто-либо отворял ногой, и он не допустил в край олигархов. Более того – он не позволил завестись доморощенным предпринимателям. Всякого бизнесмена, который не приходил к нему на поклон или вырастал выше обычного уровня, губернатор Федоровский сшибал с точностью стрелка, стреляющего по тарелочкам на соревнованиях. Единственные, кто выживал рядом с Федоровским, были бандиты и красные директора, расклевавшие собственные предприятия, как вороны раздавленную на шоссе собаку.

Иностранный капитал единственный раз появился в вотчине Федоровского, в лице известнейшего американского корпоративного налетчика по имени Мартин Лэмб. Мартин Лэмб в своей собственной стране имел титул консула Коста-Рики, шесть месяцев в году, чтобы не платить американских налогов, проживал на яхте с вертолетной площадкой и противоракетной установкой и специализировался на захватах предприятий, недооцененных фондовым рынком из-за плохого менеджмента. Глянув наметанным глазом на финансовые показатели одного из тихоокеанских пароходств России, Мартин Лэмб понял, что не видел предприятия с более плохим менеджментом и более недооцененными активами.

Ведомый блестящей интуицией, Лэмб скупил на чековых аукционах контрольный пакет акций пароходства и назначил дату собрания акционеров, на которой он был намерен поменять руководство. На собрание акционеров господин Лэмб прибыл лично.

Поздним вечером, накануне собрания акционеров, когда господин Лэмб скучал в жуткой тихоокеанской гостинице, в дверь постучали. Ничего не подозревающий Лэмб повернул ключ в замке и оказался лицом к лицу с двумя гражданами, выглядевшими так, будто они только что сбежали из клетки в зоопарке. Их причастность к человеческому роду выдавали только автоматы Калашникова в волосатых лапах.

Вооруженные бабуины отвели господина Лэмба вниз и запихнули в дожидавшийся у служебного входа черный джип. Цивилизованный американец был слишком изумлен, чтобы протестовать. Через десять минут бабуины выгрузили господина Лэмба у здания администрации края, и сверкающий серебром лифт вознес его на двенадцатый этаж, в кабинет губернатора.

В кабинете губернатора сидели: прокурор края, начальник милиции, начальник краевого ГУИНа, начальник УФСБ по краю и еще один человек, не имевший отношения к официальным структурам, но явно имевший отношение к бабуинам. Кроме того, в кабинете был сам губернатор. Губернатор по очереди представил Лэмбу присутствующих (всех, кроме человека, командовавшего бабуинами) и в свою очередь спросил Лэмба, как его зовут.

– Мартин Лэмб, – сказал американский налетчик.

– И сколько тебе лет, сынок?

Мартин Лэмб ответил и на этот вопрос.

Это были две единственные фразы, которые почетный консул Коста-Рики в Америке и владелец яхты с противоракетной установкой сумел произнести за сорок пять минут встречи с губернатором Федоровским.

Остальное время солировал сам Федоровский. Его выступление было посвящено детальному описанию того, что каждый из присутствующих здесь официальных лиц может сделать для ухудшения положения американского гражданина, оказавшегося в российской тюрьме. Лексикон американца, с грехом пополам понимавшего по-русски, пополнился такими словами, как «опетушить», «чмо» и «загнать под шконку».

После сорокапятиминутной беседы с губернатором господин Лэмб уехал, но не в гостиницу, а в порт. Который и покинул спешно через полчаса на своей яхте, сопровождаемой на этот раз, для разнообразия, эскортом боевых кораблей Тихоокеанского флота: ничего противоракетная установка не помогла. Собрание акционеров прошло без американца.

Краткое пребывание в России произвело на маститого налетчика столь глубокое впечатление, что в дальнейшем на все предложения инвестировать в Россию Мартин Лэмб отвечал категорическим отказом, а яхта его получила приказ даже не приближаться к российским территориальным водам.

Пароходство вскоре обанкротилось и было растащено по частям. Что же касается начальника бабуинов по кличке Баркас, присутствовавшего на встрече с американцем, ему тоже не повезло. Через три года после вышеописанных событий он негласно собирал деньги на предвыборную кампанию губернатора. Часть денег он зажилил, губернатору это не понравилось. После выборов губернатора бабуин поехал в море купаться, нырнул и не вынырнул, несмотря на то, что в прошлом состоял командиром взвода боевых пловцов.

И все же политическое чутье однажды подвело губернатора Федоровского. Он был одним из первых губернаторов России, получивших предложение поддержать нового и.о. президента. И.о. президента даже лично прилетел на Дальний Восток уговаривать влиятельного губернатора принять участие в его избирательной кампании. Но губернатор Федоровский даже не приехал встречать его самолет.

Как выяснилось, это было не просто личное оскорбление. Это была политическая ошибка. И глубину этой ошибки не смогли загладить даже преемники бабуина, под чьим чутким руководством краевая избирательная комиссия насчитала новому президенту сто три процента голосов избирателей.

Федоровский получил предложение уйти, и так как он охотно послушался, то попал не в тюрьму и даже не в отставку, а в правительство – руководителем природоохранного ведомства. На посту охранителя природы Федоровский развил бурную деятельность; его природоохранные катера не раз и не два вступали в перестрелку с браконьерами, не платившими им дани. А так как те, кто не платил Федоровскому, обыкновенно платили пограничникам, перестрелка в конце концов переросла в небольшую тихоокеанскую войну. Было потоплено несколько кораблей, а на суше – застрелена парочка генералов. Служебный автомобиль Федоровского разлетелся на куски около Белого Дома, а сам Федоровский поразмыслил над предупреждением и через три дня купил себе другую работу. В течение полутора лет он сменил еще две должности и наконец был назначен на должность дальневосточного полпреда.

Слухи по поводу этого назначения ходили самые разные. Одни утверждали, что это расстрельная должность, данная в насмешку после поста вице-премьера: вот-вот еще осталось Федоровскому доскомпрометировать себя, и через месяц его с позором снимут. Другие утверждали, что полпред Федоровский давно уладил щедрыми выплатами свой первоначальный грех перед нынешней властью. И в этом смысле он являлся идеальной опорой для вертикали власти на Дальнем Востоке: компромат на Федоровского не влезал в шкаф, его личное состояние позволяло ему каждый месяц заглаживать вину перед властью, а давняя история с неявкой на аэродром делала его вечным должником победителей.

Для Сурикова были ясны две вещи. Чем бы ни было это назначение – ссылкой или наградой, Федоровский обязан укрепить свой статус. А сделать это можно только одним способом: враждуя с губернатором и подбирая под себя предприятия края.

– Что ж ты так, Артем Иванович, – сказал Федоровский, – как все хорошо, носу не кажешь. А вот начались проблемы – и сразу прибежал.

Федоровский улыбался так искренне, будто не он пригласил Сурикова к себе. Полпред Федоровский вообще славился некоторой взбалмошностью мысли. Иногда по концу его фразы собеседник никак не мог сказать, чтобы тот помнил начало. Но как-то всегда взбалмошность Федоровского вывозила.

– У меня нет проблем, – сказал Суриков.

– Нет так нет, – сказал Федоровский, – но выступил ты здорово! Эк как ты всех по стенке размазал! А доказательства у тебя есть?

– Есть, – сказал Суриков. – Вы вообще знаете, кто такой Велимир Григорьев? Это любовник губернаторши.

– И ты можешь это доказать? – уточнил Федоровский.

– Могу, – нехорошо усмехнулся Суриков.

– Молодец, Артем! Ты у нас теперь борец с коррупцией! А это самый главный лозунг времени! И бороться с ней, особенно когда дело касается региональных властей, мы будем насмерть.

Федоровский некоторое время глядел на бизнесмена, а потом поманил Сурикова пальцем и прошептал:

– Тема, у меня есть задание, с самого верха. Там хотят предложить тебе пост губернатора.

– Где – там? – спросил Суриков, – в Москве?

– Выше.

– В Кремле?

– Еще выше.

– Еще выше только господь Бог, – не удержался Артем Иванович.

– Господь Бог, – серьезно ответил полпред, – на нашей стороне.

* * *

Заслуженный профессор кафедры нефтехимии Кесаревского государственного университета доктор химических наук Михаил Моисеевич Кац отмечал пятьдесят пятый день рождения в традиционном профессорском кругу.

Собралась вся кафедра; на день рождения прилетела вся обширная родня Кацов, а жена Михаила Моисеевича, Соня, приготовила исключительную фаршированную щуку и яблочный пирог.

– У меня вчера была удивительная встреча, – сказал Михаил Моисеевич, накладывая себе изрядный кусок гефилте фиш, – то есть я до сих пор не могу прийти в себя. Вы представляете, сижу я на кафедре, проверяю работы студентов, и вдруг – стук в дверь. Я открываю – на пороге парень совершенно бандитского вида. Бритый, в кожаной куртке, и лицо как у хулигана. И что вы думаете, этот парень-таки хочет узнать? Он хочет узнать, сколько килограммов взрывчатки понадобится, чтобы нанести Кесаревскому НПЗ максимальный ущерб.

– И что ты сказал ему? – полюбопытствовал двоюродный брат Михаила Моисеевича, давно эмигрировавший в США и работавший на одну из крупных американских химических корпораций.

– Я сказал ему, что если они хотят найти для этой проблемы остроумное и экономное решение, им почти не нужно взрывчатки. Им нужен только инициирующий заряд, который они заложат в бензовоз. Я ему сказал: «Молодой человек, ни в коем случае не стоит забывать, что продукция нефтеперерабатывающего завода сама по себя является взрывчаткой».

– Но я надеюсь, ты поставил в известность полицию? – спросил сын Михаила Моисеевича, который тоже давно уехал из России и сейчас командовал подразделением израильских бронетанковых войск, охранявших Голанские высоты.

– Ах да, – огорчился Михаил Моисеевич, – разве я забыл сказать? Этот молодой человек был из ФСБ. Они работают над обеспечением безопасности граждан Кесарева и очень обеспокоены состоянием самого взрывоопасного объекта в городе. То есть я очень рад, что эти люди, вместо того чтобы разыскивать диссидентов, наконец занялись нужной работой. Очень приятный молодой человек, хотя и совершенно бандитского вида. Майор Якушев. Сергей Михайлович Якушев, да, вот так его и звали.

* * *

В ту же самую ночь, когда Михаил Моисеевич поглощал фаршированную щуку и рассказывал родственникам и сослуживцам о своей посильной помощи службам безопасности, Серега Якушев и Висхан Талатов встретились на конспиративной квартире ФСБ, на втором этаже покосившейся пятиэтажки. Они сидели в шестиметровой кухоньке за пожелтевшим пластиковым столом. Якушев сварил Висхану кофе, а себе из холодильника вынул запотевшую банку пива.

– Вам нужны четыре бензовоза, – сказал Якушев.

– Почему четыре?

– Ты один, да еще трое приедут. Итого четыре бензовоза, регистрация и права. В городе полно частных бензовозов. Старенький японский стоит десять штук.

– А почему бензовозы? – уточнил Висхан.

Якушев, вздохнув, открыл холодильник. Висхан слегка напрягся, но все, что майор ФСБ вынул оттуда, была увесистая пачка сливочного масла и кусок колбасы с глазками нечистого жира. Якушев отрезал от колбасы порядочный круг, густо сдобрил его маслом и запихнул вместе с хлебом в рот. Оставшееся масло он бережно завернул и теми же руками, которыми ел колбасу, поставил перед Висханом.

– Берем стандартную тротиловую шашку, – сказал Якушев, – четыреста грамм. Плюс электродетонатор, провода и будильник китайский обыкновенный с батарейкой типа «крона». Много ты можешь взорвать?

– Этой хлопушкой?

– Теперь предположим, ты получил задание взорвать такой шашкой нефтеперерабатывающую установку. У тебя куча головной боли: ты должен пройти на завод так, чтобы тебя не заметили, ты должен прикрепить шашку в правильном месте. Но даже если ты сделаешь все правильно и установка сгорит, соседняя установка может не загореться, потому что она слишком далеко.

Висхан сидел совершенно невозмутимо, расставив локти и глядя куда-то вдаль. Сколько бы Якушев с ним ни общался, каждый раз при встрече с чеченцем у него мурашки ползли по коже.

– А теперь смотри, – сказал Якушев, – можно взять бензовоз и прикрепить половинку шашки – всего двести грамм, – внутри цистерны, у самого люка. Там, где больше всего бензиновых паров. А потом водитель заезжает на автовесовую и наполняет цистерну бензином, но не целиком, а где-то наполовину, чтобы бензина было меньше, а паров было больше. А потом он едет по заводу и останавливает бензовоз в двадцати метрах от установки. Ставит таймер и уходит.

– А по заводу можно проехать?

– Можно, если ты заехал с пятой проходной. Там неделю назад снесли забор и проложили временную дорогу. И сейчас бензовоз, если он заехал на пятую проходную, едет прямо по заводу.

Чеченец встал и задумчиво подошел к окну. Было уже четыре часа утра; солнце еще не взошло, но над гаванью внизу разливалось зыбкое молочное сияние: это от воды отражались фонари и сигнальные огни. Сергей откинул занавеску и встал рядом с ним.

– Красиво, – сказал Сергей.

– Да. Когда ночь близится к концу, Аллах спускается на ближнее небо.

– И ты правда в это веришь?

– Я верю в то, – ответил чеченец, – что человеку в этом мире не принадлежит ничего, и даже его собственная жизнь дается ему во временное пользование.

Майор ФСБ искоса взглянул на своего собеседника.

– Что тебе сделал Ваха Хасаев?

– Это мое дело.

– А если он женится на твой сестре?

– Этого не будет, – сказал чеченец, – я убью ее собственными руками.

* * *

Халид приехал в часть спустя три дня после конца учений. У пристани на волнах покачивался белобокий катер, солдаты заносили в него пакеты с едой и водолазные баллоны, и тут же, на пристани, носами к морю стояли несколько машин. Халид и Костя Покемон дружески обнялись.

– Саня, – представили Халида всем присутствующим.

– Леша.

– Андрей Степанович.

Из присутствующих Халид знал двоих: Костю Покемона и Усольцева. Все остальные, как и Усольцев, впрочем, были люди служивые. Полковник Скоростев служил в Генштабе и временно остался в крае после учений. Генерал Шлыков был заместителем командующего округа по технике. Седьмой участник пикника был милиционер – подполковник Валентин Соболев был замначальника кесаревского РУБОПа.

В море вышли через полчаса. Это был один из последних теплых дней уходящего года: падавший было ниже нуля градусник снова показывал плюс пятнадцать, и под нежной дымкой, разостланной над морем, стоял полный штиль. Плавать с аквалангом, однако, решились только двое: подполковник Соболев и Халид.

Старый американский катер покачивался в ста метрах от берега Тыкчи, и рядом с ним на волнах качалась надувная лодка, с которой ныряли в море милиционер и чеченец.

Именно Соболев, когда они сбросили гидрокостюмы, и обратил первым внимание на звездчатый шрам чуть выше сердца и другой, от осколка, под лопаткой.

– Слышь, Саня, это откуда?

– Чечня, – коротко ответил Халид.

Остров Тыкча в октябре стоял еще зеленый и совершенно нетронутый. Они ели икру морских ежей, вынимая их из мокрой сетки и полоща в море, и запивали ее пивом. Вокруг были тишина и безмолвие, и только где-то на вершине горы белели развалины стены – раньше здесь была военная база.

Генерал Шлыков травил анекдоты времен афганской войны (он был там замполитом). CD-ROM пел голосом Бритни Спирс. Халид, лениво улыбаясь, рассказывал об очередном посещении ОМОНом офисов Кесаревского НПЗ.

– Молодец мужик, – сказал Усольцев про прокурора, – а то уже вконец оборзели! Чего придумали: продавать такое масло, чтобы утопить лодку!

– У нас тоже в прошлом году был случай, – сказал полковник из Генштаба, – девять вагонов охотничьих патронов шло в Азербайджан. Официально шло, через «Росвооружение». Таможня остановила патроны, а они калибра 5,45. Как раз для охоты.

– Ну и что, их конфисковали?

– Какое! Подержали и отправили куда шли. Что ты, девять вагонов – такие деньги!

И полковник из Генштаба сердито дернул щекой. Ему было сорок лет, он знал пять иностранных языков и уже по одному этому точно понимал, что ему никогда не быть генералом.

– А зачем азербайджанцам столько патронов? – спросил Костя Покемон, который еще со времен вольной борьбы был несколько туг на голову.

– Они не в Азербайджан шли, а в Чечню, – ответил Халид. – Если б генералы не воровали, у чеченцев давно бы патроны кончились.

– Воруют в три горла, – с чувством сказал Усольцев, – на крови воруют, суки!

– Когда мы дрались под Шали, – сказал Халид, – у нас был один лейтенант с коммерческой жилкой, наладился коштом торговать. Идут машины, их останавливают, горючку сливают, патроны продают. Потом подбивали головную машину, а лейтенант в отчете писал: было, мол, боестолкновение, горючку пожгли, патроны расстреляли. Раза три он так делал.

– И что ему за это было? – поинтересовался Шлыков.

– От начальства ему ничего не было. Ротный погиб, дали ему роту. Мол, человек каждую неделю в бою, а потерь среди личного состава нет. Ну, он роту построил в колонну и повел. Все как обычно: остановились посереди дороги, горючку слили, оружие продали. Потом чехи отошли, подожгли головную и замыкающую машины и расстреляли роту. Всю. Вместе с командиром.

Все замолчали. Замначальника РУБОП Валентин Соболев лениво допил пиво. Он слыхал эту историю, потому что расстрелом колонны командовал бывший кесаревский бандит Халид Хасаев: Соболев подумал, стоит ли называть это имя вслух, и решил, что не стоит.

Но разговор все равно свернул на чеченских бандитов.

– А много у вас чехов? – спросил московский полковник.

– Раньше было много, – сказал Костя Покемон.

– А куда делись?

– Война началась, вот и делись. А так бы весь край под ними ходил.

– Дело не в войне, – сказал Соболев. – Они как чума были. Любого коммерсанта выжимали досуха. Кто под них попал, тот или не выжил, или разорился.

Саша Колокольцев меланхолично стукнул ножом по очередному ежу, раскалывая его на две части. Икры не оказалось, и Колокольцев, поморщившись, выбросил обе половинки.

– Был у нас один тут, Халид, по кличке Пегий, черненький такой, жирный, – сказал Костя Покемон, – он вообще был как СПИД, один раз мимо прошел – уже попал. У меня один коммерсант был, Петей звали. Ну, Халид с этим Петей знакомится в ресторане. «Я Халид». «Я Петя». «Слушай, у меня тут тема есть, я тебе классного человека подгоню». Ну, Пете же неловко его послать. На следующий день приходит человек, пургу какую-то гонит, ни денег, ни интереса. Петя его прогнал. Опять встречает Пегого. Опять этот Пегий: «Слушай, у меня тема есть, я тебе человека пришлю». Опять приходит какой-то обсевок, Петя его прогоняет. Так третий раз и четвертый. На пятый приходит Халид, говорит: «Ты, сука русская, ты чего меня не уважаешь, я тебе людей присылаю, они серьезные темы несут, а ты нос воротишь». «Да я не ворочу». «Ты, такой-сякой, меня оскорбил. Ты мне должен».

– И что дальше было? – спросил московский полковник.

– Ну че, – скромно сказал Костя Покемон, – пришлось мне подключаться. А то так бы и сгиб человек.

– Да не заливай, – заметил Соболев, – Петя-то лег под Пегого. Пегий его потом и замочил. Труп-то нашли, так глаза из кишок вынули.

– Как из кишок? – не понял московский полковник.

– А черт его знает как. Может, съесть заставили. Может, потом сунули.

– Он больной был на голову, Халид, – громко сказал Костя Покемон, раздосадованный тем, что его уличили во лжи, – они девок снимали, так он однажды девку пистолетом пользовал, да и спустил курок спьяну. Что, нормальный мужик будет девку стволом трахать? У него чего, не стоит?

Человек со звездочками шрамов по высохшему от тифа телу и седыми волосами, сидевший напротив, бесстрастно улыбнулся и залпом опрокинул в себя полстакана водки.

Катер возвращался обратно, вздымая за кормой два пенных рога. Хасаев, скорчившись, сидел на носу и смотрел вдаль, туда, где небо и вода переплетались, как уток и основа. «Все-таки если нельзя умереть в горах, – лучше умереть у моря», – подумал Халид. Недаром пророк говорил: чтобы понять, чем является этот мир по сравнению с миром вечным, пусть любой из вас опустит палец в море, а потом посмотрим, что он извлечет.

– Слышь, Сашок, а ты отличный парень, – внезапно раздался над ухом голос Соболева, – чего ты в своей фирме горбатишься? А? Хочешь, я завтра тебя хоть начальником отделения сделаю?

Халид помолчал. Устраиваться на работу в российский РУБОП не входило в его планы.

– Или ты думаешь, мы плохо зарабатываем? – сказал Соболев, приехавший на гулянку на новеньком «ниссан-мурано», – ты вот сколько за все про все получил?

– Мне пока не заплатили, – ответил Халид.

Рубоповец присвистнул.

– А тебе кто должен заплатить? Завод?

– Нет, я субподрядчик.

– А подрядчик кто? – недовольно спросил Соболев.

– У него Руслан подрядчик, – отозвался Усольцев.

– Какой Руслан?

– Чеченец. Который казино держит.

В море пили мало. Настоящее мероприятие началось в семь вечера: в столовой части накрыли длинный узкий стол, где на фоне хора соленых огурцов и салата «столичный» солировала пятилитровая бутылка прозрачного рисового самогона, крепостью превосходившего любую водку: на изготовлении его специализировалась семья живущих за переездом китайцев.

К десяти часам вечера кончился и самогон, и привезенная Халидом водка.

– Это как это так? – возмутился генерал Шлыков, – мужик не кактус! Его поливать надо!

– Я съезжу за поливкой, – сказал Халид.

Шлыков внимательно посмотрел на коммерсанта. Тот едва держался на ногах.

– Нет, – сказал генерал, – в таком состоянии за руль садиться нельзя. Ваня, седлай!

Когда они вышли на улицу, перед столовой уже ревел мотором похожий на зубило БТР.

Поехали все.

Как выяснилось, поездка на БТРе имела строго практический смысл. Ближайший ларек с водкой находился в трех километрах по прямой на окраине деревеньки Бакшеевка, но путь к ларьку преграждала железная дорога. Переезд находился километрах в десяти, и БТР позволял легко спрямить путь.

Железная дорога, шедшая вдоль побережья, была успешно форсирована, но ларек оказался закрыт. Военные растерянно уставились на забитое фанерой окошечко.

Посыпались различные предложения, как-то: раздолбать ларек к такой-то матери и извлечь из развалин искомый продукт. Ехать в Кесарев. Заправиться спиртным все у тех же китайцев.

Последнее предложение победило, и, пропетляв по длинному селу, БТР въехал в китайский квартал и остановился у первого же опрятного домика со слегка вздернутой крышей.

Проба продукта была произведена тут же; качество нашли превосходным, и Халид расплатился с пожилой совершенно трезвой китаянкой за две пятилитровые канистры.

Генерал Шлыков пожелал прокатиться на бронетранспортере, и желание его было немедленно исполнено. Генерал принялся ездить по селу туда-сюда, переполошив всех окрестных собак, и в конце концов выбрался на старую скособоченную бетонку. Возле леса бетонка упиралась в кучу мусора – судя по всему, кесаревские коммунальщики облюбовали это место под незаконную свалку.

– Это где мы? – спросил зампотех.

Все присутствующие стали живо обсуждать этот вопрос, но к единому мнению не пришли.

– Жми на газ, – предложил Усольцев, и машина пошла вперед. Мусор обошли с правого фланга, вминая колеса в вонючую грязь и чуть не застряв в болотце. БТР ломился сквозь лопающиеся банки, как лось через лес, и через несколько минут снова выскочил на бетонку.

Дорога, еле видимая в ночи, совсем утонула в болоте. Некоторые плиты растрескались, другие стояли в трясине под углом в сорок пять градусов. Трясло немилосердно; москвич с Усольцевым вылезли на броню, чтобы не блевать в отсеке. Усольцев выронил канистру с самогоном, и Соболев врюхался по пояс в подернутую ряской воду, ее вытаскивая.

Пока Соболева втаскивали на броню, из-за пояса у него выпал табельный пистолет. Халид хотел подобрать ствол, чтобы вернуть хозяину, но промахнулся и сел на бетонку. Бетонка шевелилась, как живая, и их почему-то было две. «Застрянем», – подумал Халид.

Однако мощная техника не подвела. БТР прошел два километра по утонувшей в болоте бетонке, сшиб зазевавшийся шлагбаум, прокатился мимо старых дачных домиков и в конце концов выскочил на отороченную соснами полянку, упиравшуюся в деревянный невысокий забор: этот-то забор БТР и форсировал.

За высокими стенами кирпичных особняков залились оглушительным лаем собаки, черный «Паджеро», летевший по улице, шарахнулся в сторону и чуть не свалился в канаву. Из джипа выскочил водитель в черном свитере и с короткой стрижкой.

Московский полковник выпал из люка в обнимку с канистрой, пьяно моргнул и спросил:

– Где это мы, браток?

– Макеевка, – не моргнув глазом, ответил водитель так, как будто каждый день наблюдал пьяных военных на взрыкивающей броне.

– Макеевка – это где? – спросил москвич.

– Это где чернозадые живут, – сказал Шлыков.

– Чернозадые в Чечне живут, – сказал москвич.

– Это у вас они в Чечне живут. А у нас они в Макеевке живут. Вот там Вагит живет, центральный рынок держит. А Руслан твой вон там живет, – сказал Усольцев, поворачиваясь к вылезшему на броню Халиду и показывая куда-то вниз и вбок, откуда слышался шум волн.

– Порезать всех на х… – строго сказал подполковник Соболев.

– Это который Руслан? – сказал Шлыков.

– Это который ему денег не платит.

– Эй, пацаны, вы что, за грибами ездили? – с нескрываемым интересом спросил водитель «Паджеро».

– Как так не платит? – спросил Шлыков, – кто не платит! Ща заплатит!

Они выскочили к морю через три минуты.

Было уже темно. Над осенним морем сияли звезды калибра четырнадцать с половиной, и у пирса перед белым трехэтажным особняком швартовался широкоскулый катер. Ворота особняка были широко распахнуты, и в них стояли люди в камуфляже.

Внизу Руслан Касаев спрыгнул на пирс и протянул руку тоненькой девочке в серых джинсах, с опаской пробежавшей по трапу. Они начали подниматься вверх по гранитной лестнице, а охрана занялась разгрузкой катера.

В этот-то миг БТР и вылетел на пятачок перед особняком. Усольцев и Шлыков выскочили из машины одновременно.

– Эй, нохчи! – заорал генерал, – мы к тебе за деньгами!

Девушка слегка вскрикнула и вцепилась в Руслана. Из ворот повалили чеченцы, и зампотех с беспокойством заметил автоматы у них в руках. Охранники Руслана, бросив катер, кинулись вверх по лестнице, и как только они добежали до чеченца, тот толкнул девушку за их спины.

Чеченцев становилось все больше, они лезли из особняка, как тараканы, и как бы ни был пьян зам командующего округом, он вдруг сообразил, что ехать пугать Касаева на БТРе было не самой лучшей идеей. А вдруг он не испугается?

Двое охранников быстро-быстро бежали вверх по зеленому дерну, уводя с собой девушку, и как только она оказалась за воротами дома, Руслан шагнул к зампотеху:

– Ты чего приехал? – спросил Руслан.

– Слушай, ты чего людям не платишь?

– Это я кому не заплатил? – спросил Руслан.

– Вот ему. Сашке.

Руслан молчал, переводя взгляд с человека, стоявшего рядом с заместителем командующего округом, на БТР и обратно. Из БТРа вылез замначальника РУБОПа и Костя Покемон. Замначальника РУБОПа тоже хотел пригрозить чеченцу, сделал шаг вперед, но не смог удержаться на ногах и шлепнулся носом в белую пористую плитку.

– А ты что, у него в доле? – спросил Руслан.

– Я? – растерялся Шлыков.

– Ты его крышуешь, да? – продолжал Руслан, – а это кто? Если ты на стрелку приехал, ты зачем чужих притащил?

– Да я…

– Да ты прямо не стоишь, – продолжал Руслан, – ты че на кастрюле приехал? Ты думаешь, круче твоей кастрюли в округе не найдется? Ща как врежут по ней, так из пушки твоей пропеллер сделаем!

И Руслан показал рукой, как вращается в воздухе башня, сорванная сдетонировавшим боезапасом.

Шлыков невольно отступил к борту машины. Замкомандующего округом по технике был человек исключительно мирный и Чечню видал только по телевизору.

– Ты чего плитку попортил? – продолжал Руслан. – Вон, за плитку кто платить будет?

Шлыков опустил глаза вниз и действительно заметил, что дорогая плитка, устилавшая площадку перед особняком, треснула под весом бронемашины.

– Я что? Я просто… – проговорил генерал Шлыков.

– Вы все пьяны, – сказал Руслан, – пьяными на стрелки не ездят. Вы сейчас сделаете то, о чем трезвыми жалеть будете. Уезжайте и проспитесь.

Шлыков моргал. Он много хотел сказать чеченцу. О том, что тот сначала нанимает подрядчиков, а потом им не платит. О том, что нечего ему лапать русских девушек, – потому что девушка, бывшая вместе с Русланом, была русская, это генерал заметил очень хорошо. Генерал Шлыков вообще не любил чеченцев и хотел бы сделать с ними что-то героическое, но не отправляясь в Чечню. Но как-то при виде Руслана и стоящих за ним автоматчиков все мысли вылетели из головы, и БТР за спиной не спасал положения.

И тут чья-то рука отстранила генерала, и слегка заикающийся от водки голос сказал:

– Да что ты с ним мяукаешь!

Из-за спины его вышел Саша Колокольцев. Он был пьян еще сильней Шлыкова. Видно было, что он шатается, как чернобыльник на ветру, и что все мысли в его башке утекли с водкой. Саша шагнул к Руслану, и генерал с ужасом заметил у него в руке длинный нож, рукоять которого выше ладони раздувалась в тяжелую стальную шишку с короткими зубчиками.

Руслан сделал шаг назад, – и в этот момент стальная шишка влепилась ему в челюсть. Чеченец упал как подкошенный.

«Ну все, – подумал Шлыков, – сейчас нас перемочат». Однако охрана по какой-то причине не бросилась на помощь к хозяину, и один из охранников что-то громко крикнул по-чеченски, обращаясь к остальным.

Руслан лежал на покрошенных белых плитах в метре от БТРа, и Халид, приподняв его за волосы одной рукой, держал другой нож у его горла. Усольцев сделал шаг вбок, потерял равновесие и сел у машины.

– Ты знаешь, почему русские боятся чеченцев? – спросил Халид, сидя на корточках перед Русланом.

Руслан молчал.

– Потому что чеченцы не боятся смерти. А русские боятся. А ты, Руслан, как русский. Ты боишься смерти. Ты понял?

– Я заплачу, – тихо сказал Руслан, – я тебя прошу, успокойся. Ты пьян. Подумай, что ты делаешь.

– Хью лхитарий?[2]

В следующую секунду охрана подхватила Халида под мышки. Халид обернулся, и лезвие ножа, сверкнув в последних лучах заходящего солнца, прочертило прореху в рукаве одного из его собственных боевиков. Мгновенно образовалась куча мала: нож, звякнув, улетел в траву, Руслан бросился на Халида и вместе с охранниками стал крутить ему руки, и кто-то из чеченцев, дав очередь в воздух, заорал:

– Стоять! Всем стоять!

Через полминуты Халид стоял у края пирса, и его мучительно выворачивало прямо в воду, в черный темный проем между склизкими столбами и белобоким бортом яхты. Усольцев и Соболев держали его за плечи. Все были настолько пьяны, что не поняли, на каком языке орал хабаровский коммерсант.

– Тише, тише, – говорил Соболев, – тише, Саня, все в елочку. Он заплатит. Правда, Руслан Александрович?

Руслан и его охранники стояли в метре, и лицо Руслана было цвета филе трески. Зубы его мяли незажженную сигарету.

– Вы все пьяны, – сказал вполголоса Руслан Соболеву, – уезжайте, пока не случилось много такого, о чем все мы потом пожалеем.

Халид плохо запомнил то, что было дальше. Он помнил, как они пили, сидя на броне; как снова брали водку в круглосуточном кафе на трассе и как сняли тут же двух «плечевых» девочек.

Халид помнил, как он лил в себя почти чистый спирт под придорожной березой и как рядом над проституткой сопел зам командующего округом.

Потом он пришел в себя внутри отсека и долго соображал, какой сейчас год и куда его ранило. БТР свернул с шоссе, перевалил через придорожную канаву и, проминая кустарник, вполз на железнодорожную насыпь.

Машина чихнула раз и другой, дернулась и заглохла. Водитель еще раз нажал кнопку пуска. БТР заурчал, дернулся, словно его ударили током, – и заглох снова.

– Вперед! Вперед! – заорал генерал.

Халид пришел в себя – почти.

– Солярка кончилась, – сказал Халид.

Пассажиры начали пьяно материться.

– Да какое кончилась, – возмутился генерал Шлыков, – еще литров пятнадцать…

– Вылезаем, – сказал Соболев.

Пьяный экипаж выбрался из машины. Халид вместе с Соболевым вытащили генерала. Была уже ночь. БТР, перевалившись за рельсы двумя парами ведущих осей, торчал почти поперек пути, и в трех метрах за ним рельсы превращались в мост, а насыпь ныряла вниз, к остреньким камням речушки.

Халид открыл машинное отделение и отвинтил крышку, расположенную внизу бензобака. Жидкость оттуда стала стекать на землю.

– Солярка кончилась, – повторил Халид, – вода осталась.

Как и почти всякое дрянное армейское топливо, солярка, которую залили в баки машины, была на треть разбавлена водой. Так как дизельное топливо было легче воды, плавающий заборник впрыскивал его в систему до той минуты, пока не дошел до воднодизельной взвеси, находившейся на самом дне бака. Как только вода попала в систему подачи, БТР встал.

Усольцев, опершись о вздернутый нос машины, блевал между шпал. Московский полковник, будучи извлечен на воздух, что-то пробормотал и тут же уснул. Остальные участники пирушки были не в лучшем состоянии.

Халид сообразил, что они застряли примерно в том же месте, где пересекали пути в прошлый раз. Вынул из кармана телефон и протянул Усольцеву.

– Звони в часть, – сказал он.

– А?

– Звони в часть, пусть срочно везут соляру. Я поменяю фильтры, а они привезут соляру.

– А?

Соболев вырвал у Халида телефон и принялся нажимать на кнопки.

Из бака вылилось два ведра воды. По счастью, конструкторы машины хорошо знали специфику снабжения как в условиях фронта, так и в условиях воровства, и на двигателе стоял спецфильтр, отделявший воду от топлива. Халиду пришлось снять оба фильтра и топливопровод. Очистка системы заняла минут пятнадцать.

Когда Халид спрыгнул с брони, Усольцев вместе с рубоповцем пели, держась за руки. Солярки нигде не было видно.

– Позвонили? – спросил Халид.

– Они там все пьяные, – заорал Соболев, – они там все в ж… пьяные! Вот приеду, глаза на жопу натяну и моргать заставлю!

И в эту секунду Халид увидел желтый глаз электрички. Она шла вдали по берегу моря, изгибаясь по гигантской кривой, и генерал Шлыков за его спиной изумленно охнул, заматерился и протрезвел.

– Валим к черту! – заорал замкомандующего округом.

Взгляд Халида упал на полковника из Москвы. Тот лежал на насыпи ничком, обняв последнюю пятилитровую канистру с рисовым спиртом.

– Оттаскивай его, – заорал Костя Покемон.

Из раскрытого люка высунулся Усольцев. Халид вскочил на броню с канистрой.

– Лей самогонку, – заорал он менту, – лей в бак, кому сказал.

Усольцев в ужасе выдирался из люка.

– Бежим! – орали на насыпи в три глотки.

– Я залью, – сказал Соболев, хватая канистру.

Халид спрыгнул в люк и скользнул на водительское место.

– Лей, твою мать!

Замначальника РУБОПа трясущимися руками лил самогонку, расплескивая половину мимо.

Электричка заорала дурным голосом, заметив темную массу на путях, и стала снижать скорость. Халид, в машине, лихорадочно жал на кнопку пуска.

– Выпрыгивай, – надрывался снаружи мент.

Халид нажал на кнопку еще раз, и в двигателе грохнуло оглушительным треском стартующей ракеты. Спирт, впрыснутый под чрезмерным для него давлением, не загорелся, а взорвался. Машину подбросило вверх, Халид врубил передачу, и БТР слетел с рельс, проламывая кусты и снося деревья.

Поезд пронесся в метре от машины, мигая квадратами освещенных окон и оглушительно свистя. Халид выскочил из люка вовремя, чтобы увидеть на последнем вагоне надпись: «Кесарев-Москва».

Шоссе внезапно осветилось фарами, и Халид увидел армейский «Уазик», от которого бежал солдатик с ведром солярки.

– Ой блин! – сказал за спиной Халида генерал Шлыков, – а выпить осталось?

* * *

Майор Якушев, в теплой кожаной куртке и джинсах, сидел за рулем мощного «Субару» и краем глаза наблюдал за четырьмя чеченцами, идущими через засыпанный мусором двор.

Девятиэтажный дом, выстроенный «покоем», был добит воровством, как гаубицами. Даже воздух во дворе пах неисправной канализацией. Антикварные японские машины загораживали вход в третий подъезд, туда, куда вошли чеченцы и где Висхан, с помощью ФСБ, снял квартиру.

Чеченцы прибыли в Кесарев час назад в поезде «Москва-Кесарев». Висхан встретил их на вокзале; перед встречей он позвонил по условленному телефону.

Висхан Талатов вышел из подъезда через час, направился к освещенному магазинчику в соседнем квартале. Майор тихо завел мотор и поехал следом.

Талатов зашел в магазин.

Якушев припарковался через дорогу. На улице не горели фонари, и воздух сочился дождем; Якушев был этому рад. В этом месте мощная «Субару» слишком бросалась в глаза. Талатов вышел из магазина с набитым снедью пакетом, воровато оглянулся и пересек улицу. Через минуту рядом с Якушевым хлопнула дверца автомобиля. Висхан протянул руку, и Якушев, поколебавшись, вложил в нее хрустнувшую зеленую пачку.

– Не поддельные? – спросил Висхан.

– Нет.

– Хорошо. А то наши любят расплачиваться поддельными. Держи.

В руки Якушеву легли три паспортных фотографии.

* * *

Генерал-майор Рыдник сидел в своем кабинете и изучал фотографии, переданные Якушеву Висханом.

– В результате оперативной работы, – доложил Якушев, – нашим отделом установлены террористы, прибывшие в город для совершения теракта. Первый – это Салавди Гакаев, 1967 года рождения, он был ранен около Ачхой-Мартана в 2001 году и арестован через две недели федералами в местной больничке, где лежал с проникающим ранением живота. Его передали МВД Чечни, и дальнейшая его судьба официально неизвестна, однако через шесть месяцев его видели в Азербайджане: он долечивался.

Второй террорист – это Супьян Адаев, 1973 года рождения, бывший личный охранник Халида Хасаева. После гибели Хасаева его видели в банде Абу-аль-Валида. В федеральном розыске с 2002 года, разыскивается за убийство главы урус-мартановского района в 2002 году и нападение в составе вооруженной банды на село Аллерой в 2004-м. За голову Адаева МВД Чечни предлагает триста тысяч долларов. Третий – Абусалим Адаев, младший брат Супьяна, 1975 года рождения.

По полученным из надежного источника данным, цель террористов – Кесаревский нефтеперерабатывающий завод. Теракт планируется осуществить с помощью бензовозов, заполненных парами бензина. Три бензовоза будут взорваны под установками, четвертый – рядом с заводоуправлением.

– Смертниками?

– Нет. Взрывные устройства снабжены часовым механизмом.

Савелий Рыдник молча барабанил по столу пальцами.

– Террористы намерены использовать в качестве основного взрывчатого вещества вырабатываемый заводом же продукт. В качестве инициирующего заряда им нужны всего две тротиловых шашки. По пути на завод бензовоз заезжает в гараж, и там ему крепят к цистерне половину такой шашки, вместе с таймером и детонатором. Это очень маленькая бомба. После того как бензовоз заправляется на заводе, маленькая бомба превращается в большую. Из двухсот грамм получается десять тонн. А потом полный бензовоз едет по заводу. И большая бомба превращается в очень большую. Было десять тонн – стало две тысячи.

Рыдник молча рассматривал фотографии и чувствовал внутри знакомый азарт победы. Он рискнул – и выиграл. Он был прав. Кто такой Висхан Талатов? Никто. Он даже не значится в федеральном розыске, его «пальчиков» нет в картотеке. Возьми он Талатова за взрыв шкафчика в супермаркете, – и над ним бы смеялись от Кесарева до Калининграда. Но теракт на нефтезаводе – совсем другое дело. Никто не скажет, что трое матерых боевиков приехали в Кесарев поплавать в Тихом океане.

– А если случится сбой? – спросил он.

Якушев развел руками.

– Мне кажется, что планы террористов идеально подходят для создания нужной нам оперативной ситуации, – сказал он. – Предположим, что чеченцы раздобыли бы большое количество взрывчатки и схему уязвимых мест завода. Наше управление попало бы в затруднительное положение. У нас было бы два варианта действий. Первый – поймать чеченца со взрывчаткой раньше, чем он проникнет на территорию комбината. У нас, конечно, был бы террорист и была бы взрывчатка, но доказательная база по сути равнялась бы нулю. Он бы дал показания, а на суде он бы отказался от них и сказал, что взрывчатку ему подбросили. Согласитесь, Савелий Михайлович, что критически настроенные элементы в обществе не поверили бы в правильность приговора.

– Допустим.

– У нас был бы второй вариант действий. Ловить чеченца в тот момент, когда он устанавливает взрывчатку. Но это чрезвычайно опасно. Проникнув на территорию комбината, такой человек, как Гакаев, просто не дастся в руки. Замкнет контакты, и все. И людей потеряем, и теракта не предотвратим.

Рыдник кивнул в знак согласия.

– В настоящий момент известная нам схема позволяет представить суду полную доказательную базу, не подвергая опасности наших сотрудников. Что мы имеем? Мы имеем несколько чеченцев, которые устроились шоферами на НПЗ. И вот в один прекрасный день их берут в тот момент, когда они в снятом ими гараже крепят к пустому бензовозу взрывное устройство. С одной стороны, ясно, зачем они это делают. Никакой правозащитник не докажет, что матерый террорист, находящийся в федеральном розыске, заехал в гараж случайно, а шашку ему подкинуло ФСБ. С другой стороны, когда мы возьмем этих чеченцев в гараже с пустым бензовозом, они будут безоружны. Максимум, что они смогут сделать, это замкнуть контакты и взорвать безоболочечное взрывное устройство в двести грамм тротилового эквивалента. Это даже не граната. Это взрывпакет.

– А источник?

– Покинет гараж под предлогом, что забыл купить батарейки. Он выходит – мы заходим.

Савелий Рыдник внимательно рассматривал фотографии троих чеченцев.

– В этом плане, – сказал Рыдник, – два слабых места. Первое – это Висхан. На пленке будет видно, что террористов четверо, а не трое.

Якушев стоял, вытянувшись в струнку.

– Второе слабое место – это Ваня Бонсай.

– Он будет молчать, – сказал Якушев.

– Он в суде будет молчать, но не в кабаке. Он трепло. Он будет течь каждый раз, когда нарежется в «Синем Море», а это происходит три раза в неделю.

– Не будет, – сказал Якушев.

Прозрачные светло-серые глаза генерала глянули куда-то сквозь Якушева.

– Ну хорошо. Тебе удалось установить месторасположение гаража?

Майор Якушев не повел и бровью. Он устанавливал месторасположение гаража, – точнее, искал подходящее, – последние два дня.

– Это гараж в районе Белых Садов. Около санатория «Спутник». Очень удобное место для террористов. Ни души в санатории, ни стекла в окнах.

– И кто его будет арендовать?

– Как кто? Висхан.

– А кто будет покупать бензовозы?

– Он же. В городе достаточно частных бензовозов…

Генерал Рыдник откинулся на спинку стула. На губах его заиграла довольная улыбка.

– Это хороший план, – сказал Рыдник, – и у меня есть к нему маленькое уточнение. Наш чеченский друг арендует гараж и купит бензовозы от имени частного предприятия. Индивидуального частного предприятия, которое завтра же и зарегистрирует. А потом ты пойдешь к этому человеку и попросишь его купить для этого предприятия гараж и бензовозы.

И генерал Рыдник протянул своему подчиненному лист бумаги, на котором синим фломастером было выведено имя. «Руслан Касаев».

* * *

Халид проснулся после полудня на какой-то серой простыне, возле которой стояли солдатские сапоги. В голове работал асфальтоотбойник, и его шум перемешался с криками сержанта, гоняющего по плацу солдат.

Халид поднялся со стоном и тут же схватился за голову. Последний раз он пил столько лет десять назад, во времена бурной бандитской молодости.

Он кое-как застегнул джинсы и вышел на улицу. Зам командующего округом генерал-лейтенант Шлыков и простой русский бандит Костя Покемон опохмелялись на деревянной террасе. Возле подгнившего крыльца цвели маргаритки и вьюнки, и на столе сияла поллитровая слеза «смирновки». Надо полагать, добытая поутру без поддержки бронетехники.

Хабаровский коммерсант Саша Колокольцев молча опустился на стул рядом со Шлыковым, дрожащими руками дотянулся до бутылки и отхлебнул прямо из горлышка.

– Н-да, – молвил Костя Покемон, – кого утро встречает рассветом, а кого рассолом.

– Саша, – воскликнул генерал, – я твой должник. Ты меня спас. Ты нас всех спас. Ты не представляешь, что б было!

– Теракт бы был, – сказал Колокольцев.

Генерал даже переменился в лице.

– Почему теракт?

– Если бы чеченские боевики спустили с рельс пассажирский поезд, перегородив пути бронетранспортером, это бы пошло как теракт, – пояснил хабаровский коммерсант, и в его никогда не улыбающихся глазах проскочила непонятная злая искра.

Генерал расхохотался. Он хохотал долго, утирая слезы и размазывая по щекам острый рассол.

– Теракт, тоже мне! Ну ты отмочишь, Саша! Ты так больше не шути!

Потом внезапно посерьезнел, подмигнул и сказал:

– Мы тут, Саня, подумали. Ты отличный мужик. Давай какой-нибудь бизнес вместе сделаем.

– Какой?

Замкомандующего округом улыбался.

– Если я правильно понял, ты на заводе систему безопасности ставишь за шесть миллионов долларов. Это сто семьдесят миллионов рублей. А у нас тут по итогам года как раз неизрасходованный остаток есть – сто пятьдесят миллионов рублей. Я вот тут подумал, что у нас склады совсем без охраны. Лезут, кому не лень. Давай мы с тобой подпишем контракт.

– И какие условия? – спросил Саша Колокольцев.

– Сто пятьдесят миллионов. Пополам.

* * *

Руслан Касаев как раз принимал душ после утренней тренировки, когда охрана доложила, что к воротам его дома подъехала белая разбитая «Хонда».

– Тот самый урод, который приезжал вчера на «Бешке». Только без генералов.

– Проводите его в зимний сад, – отозвался Руслан.

Когда, спустя пять минут, чисто выбритый и пахнущий одеколоном Руслан поднялся в стеклянную галерею зимнего сада, тянущуюся по всему третьему этажу, в руках Руслана был небольшой потрепанный кейс.

Халид стоял у дальней стены сада, повернувшись лицом ко входу, и глаза его сканировали накрытую стеклянным куполом «зеленку». За его спиной Руслан увидел охранника по имени Ломали, единственного в доме, кто знал настоящее имя гостя.

Руслан молча кивнул Ломали, и тот вышел, оставшись на часах у двери. Халид, слегка расслабившись, опустился в белое кожаное кресло. В зеркальном столике на фоне зеленых знамен пальм отразилось его худое лицо с высоко поднятыми татарскими скулами и совершенно седыми волосами.

Руслан молча положил кейс на столик, замками к Халиду, и сел напротив.

– Ты вчера не очень удивился, – сказал Халид.

Руслан пожал плечами.

– Я привык, что ты требуешь с меня денег. Но что ты потребуешь их в компании замкомандующего округом и Кости Покемона я, правда, не ожидал. Кстати, твой Ломали чуть не снес вам башню из гранатомета.

Руслан помолчал.

– Ты сказал, что тебе нужно оружие, Халид. Для того чтобы в России добыть автомат, достаточно угостить водкой старшину со склада. Для того чтобы добыть новейший РПГ, достаточно угостить водкой начальника артслужбы. Толстого ленивого подполковника с красным от пьянки носом и мозгами с горошину, который никогда не видел пачки денег толще пальца. Скажи, зачем ты разъезжаешь с людьми из штаба округа? От них что, лучше гореть будет?

– Что ты скажешь мне о генерале Шлыкове?

– Многогранная личность. Гад, сволочь и пьяница одновременно. У солдат нет связи, аккумуляторам в рациях пять лет и они выходят из строя через пять минут работы. Прошлой весной был скандал: у полка ВДВ оставались неизрасходованные деньги, комполка хотел купить рации, а Шлыков перевертел все по-своему и купил стройматериалы. Стройматериалы пропали.

– А что за девушка с тобой была?

– Какая разница?

– Она русская?

– Тебе не хватает женщины, Халид? Так в чем дело, иди и сними любую бабу на Приморском бульваре. Или ты не хочешь спать с русскими шлюхами, потому что боишься оставить после себя труп?

Халид помолчал. Рука с сильными длинными пальцами и тонким запястьем легла на замки дипломата. Послышался щелчок – Халид открыл крышку и лениво, как догорающие угли, поворошил содержимое кейса. Там были деньги и бумаги – номера счетов и реквизиты компаний.

– Рыдник пришлет к тебе человека. Сегодня или завтра. Скорее всего, это будет майор Якушев. Ты все понял, что надо сделать?

– Да.

Халид захлопнул крышку и выскользнул прочь из сада, – неотличимый от невысокого, потрепанного жизнью русского мужичка с быстрыми и плавными движениями профессионального убийцы.

Руслан запрокинул голову и откинулся в кресле. Листья пальмы над его головой тихо шевелились в такт дирижерской палочке кондиционера. Под мышками было мокро от пота. В саду было так тихо, что Руслан слышал, как у барной стойки неслышно мурлычет холодильник с дорогим пойлом.

Если бы десять лет назад Руслана спросили, кто такой Халид, он бы ответил: «Он настоящий чеченец. Ему легко убить человека и трудно убить чеченца». Десять лет назад Руслан не боялся Халида, потому что Халид не убивал своих. Десять лет назад любому русскому коммерсанту, желающему избежать стрельбы на встрече с Халидом, достаточно было взять с собой чеченца: и Халид никогда бы не стал стрелять в единоплеменника. Правда, он мог бы сговориться с ним и выпотрошить бизнесмена вместе.

Так уж было устроено все чеченское общество: в течение столетий избыточная агрессия, сдерживаемая предохранителем кровной мести, направлялась вовне, а не внутрь, и генерал Ермолов с досадой отмечал в своих записках, что изо всех кавказских народов только чеченцев он не смог заставить обратить оружие против соплеменников.

Но то, что не менялось столетиями, изменилось за десять лет. Чеченец стал подставлять чеченца. Брат стал убивать брата. Может ли он рассчитывать, что Халид не обманет его?

Руслан понимал, что ему надо бросить все и бежать. Так же, как он бросил в восемьдесят девятом Москву. Но тогда ему было нечего бросать, кроме общежития аспирантов МГУ. Сейчас у него было слишком много денег. Они висели на душе как гиря и заставляли играть в привычную русскую рулетку.

Хотя на этот раз он играл в русскую рулетку с пистолетом Макарова.

Скрипнула дверь, и Руслан, открыв глаза, увидел, что на пороге зимнего сада стоит Мила. Она была в белом банном халатике, и золотистые ее волосы после душа потемнели и стали цвета красного дерева.

Мила подошла к нему, перебирая босыми ножками, и Руслан подхватил ее и усадил к себе на колени.

– Что с тобой? – сказала девушка.

Руслан развязал ворсистый поясок и, улыбаясь, сбросил халат с плеч девушки. Тело Милы было ослепительно, молочно белым, с розовыми венчиками сосков и талией такой тонкой, что Руслан мог перехватить ее двумя руками.

– Я беру тебя замуж, – сказал Руслан.

* * *

Звонок на сотовый телефон генерала Рыдника раздался в три часа дня.

– Салам, Савка, это Руслан.

– Что тебе?

– Слушай, мне твой Якушев тут платежки принес, подписать просит.

– Он же не себе просит, а Родине.

– Послушай, дорогой, тут гараж какой-то в Белых Садах, бензовозы четыре штуки, ты мне скажи, зачем родине гараж в Белых Садах?

Рыдник дернул щекой.

– Слышь, Руслан. Я одной бабе бизнес дарю. Я же не могу сам подарить. Лоле стукнут.

В трубке несколько секунд молчали.

– Ну хорошо, – сказал Руслан, – я все подпишу. До встречи.

Голос чеченца в трубке сменился короткими гудками. Генерал усмехнулся про себя.

Руслан подпишет не платежку. Руслан подпишет смертный приговор.

Через три дня с бизнесом человека, оплатившего со своих счетов покупку бензовозов для чеченских террористов, будет покончено. Было, правда, не очень приятно, что Руслан упомянул про бензовозы по телефону. Verba volant scripta manent – это было, увы, сказано не про российскую сотовую связь.

* * *

На другом конце провода Руслан опустил трубку. Несколько мгновений он смотрел на лежащую перед ним платежку, и его темно-коричневые, как косточка абрикоса, глаза безо всякого выражения смотрели перед собой. Потом Руслан ткнул пальцем в кнопку селектора:

– Гена? Зайди.

Бывший хозяйственник ФСБ, полковник Геннадий Курченко работал в казино уже второй месяц. Две недели назад Руслан сказал ему, что хочет сделать небольшой подарок органам. А именно – закупить экипировку для бойцов Кесаревского ОМОНа. «Что там нужно?» – рассеянно спросил Руслан, одновременно звоня кому-то по телефону. «Зимний камуфляж, – радостно начал перечислять Курченко, – в Хабаровске отличные такие куртки делают, типа „снег“, со съемными подстежками и воротниками, ботинки зимние, шапочки, бронежилеты, рации…» «Все, не грузи, – сказал Руслан, – все, что надо, купи».

Курченко появился в кабинете спустя десять минут. Это был толстенький человек с добродушным выражением лица. Оттопыренные ушки торчали по обе стороны его лысой головы, как две ручки сахарницы.

– Купил? – спросил Руслан.

– Купил, – гордо ответил Курченко, протягивая Руслану список.

Чеченец долго глядел на итоговую цифру.

– А чего так дорого? – спросил Руслан, – что, бронежилет тыщу долларов стоит? И на восемьдесят штук они скидки не дали?

– Это уникальные бронежилеты, – всплеснул руками Курченко, – вы знаете, Руслан Александрович, какие это бронежилеты! Их даже Израиль закупает. За ними в Свердловске очередь на полгода.

Руслан махнул рукой, и Курченко бочком выскользнул из кабинета.

Бывший хозяйственник был очень доволен собой. Меньше чем за неделю он облетел пять городов; он напряг все свои старые связи, он скандалил, грозил и посылал факсы, украшенные грозным грифом предыдущего места работы. Он добрался даже до Питера, а закупленные им бронежилеты и в самом деле пользовались спросом в Израиле: они имели площадь защиты до двадцати квадратных дециметров, весили меньше пяти килограмм и уберегали даже от пуль, выпущенных из АКМ. Другое дело, что тысячи долларов они не стоили даже израильтянам.

Курченко так торопился заработать, что не обратил внимания на мелкую деталь. Он закупал экипировку не на казино «Коралл», а на имя какого-то одноразового ООО «Стрела», зарегистрированного по паспорту бомжа. Таким образом, единственным реальным человеком, которого видели все продавцы и подпись которого красовалась на платежках липового ООО, был он сам – недавний сотрудник краевого УФСБ полковник Геннадий Курченко.

Вечером того же дня Руслан и Курченко заехали на день рождения вице-мэра Кесарева. Руслан был лихорадочно весел, много пил и смеялся.

– Слышь, Володя! – сказал Руслан именнику, – ты анекдот слышал? Можно ли сесть голой задницей на ежа?

– Нелья! – уверенно сказал именинник.

– Можно! Если еж бритый, или если задница чужая!

Чеченец расхохотался, залпом вбросил в себя остаток вина и повторил:

– Если задница – чужая.

* * *

В конце октября глава администрации Челоковского района заехал на территорию бывшей ракетной базы. Кто-то донес ему о странной воинской части, обосновавшейся в его районе, и глава администрации заволновался.

Избрание главой района стоило ему полмиллиона, и он надеялся отбить их за полгода. Появление неопознанной части, судя по признакам – спецназа ГРУ или ФСБ, сильно встревожило его. Никому не нравится присутствие конкурентов.

Глава администрации решительно миновал свеженарисованный «кирпич», потом второй, и углубился в лес. Через пять минут джип остановился перед шлагбаумом.

Из-за туго натянутой сетки виднелся аккуратный караульный домик. Два человека в новеньком камуфляже с отстежными меховыми воротниками материализовались перед джипом, и прямо в стекло уставились два «калашниковых».

– Стой! Стрелять буду!

Третий часовой рванул дверцу джипа.

– Кто такие?

– Я – глава района…

– Всем из машины! На пол!

Особое недоверие спецназовцев вызвали кожаные куртки и пистолеты, заткнутые за пояс охранников главы администрации.

После проверки документов часовой принял решение и махнул автоматом: мол, проходи вперед.

Глава администрации проследовал в указанном направлении. На территории бывшей базы вырос целый тренировочный лагерь. Посереди размеченной площадки горело деревянное окно, и парни с шерстяными масками на лице рушились через это окно, не забывая в прыжке поразить из автомата мишень. У пристани двое в черных водолазных костюмах швартовали катер.

К этому времени глава администрации совсем приуныл и уже вовсе не думал о том, как делить территорию. Он думал о том, как бы убраться из этого места.

На крыльце свежеотремонтированного домика главу администрации встретил командир базы: седой, гибкий и невысокий, с тяжелыми военными морщинами и черными глазами убийцы. В отличие от часовых, он был без маски. Изучил документы, отошел в дом, – видимо, чтобы связаться с Москвой, – и через десять минут вернулся. Эти десять минут показались главе администрации вечностью.

Мертвой рукой глава администрации принял обратно свой пропуск и, склонив голову, выслушал совет валить обратно и не возвращаться.

– А вы чьи будете, братцы? – не удержался он от вопроса, садясь в джип.

Черные глаза сопровождавшего его спецназовца усмехнулись через прорези в маске.

– ДОСААФ, – сказал боец.

Глава седьмая,

в которой все несчастья, свалившиеся на голову Артема Ивановича Сурикова, получают причину и объяснения, а командующий округом заключает взаимовыгодный контракт с хабаровским коммерсантом Сашей Колокольцевым

Второе ноября выдалось для Савелия Рыдника днем необычайно хлопотным.

Утром в городе открывалась конференция по энергетике в странах Тихоокеанского региона, и на конференцию прилетали новоназначенный министр транспорта и вице-премьер, курирующий природные ресурсы. В пятнадцать тридцать Рыдник назначил совещание, а сразу после совещания он должен был ехать на свадьбу Касаева.

Руслан планировал провести все как можно скромнее. «Чтоб не так, как в горах, – презрительно сказал Руслан, – день пируют, десять лет долги платят».

Представление Руслана Касаева о скромной свадьбе включало в себя банкет на триста человек в казино «Коралл», фейерверк с участием орудий Охотского флота и срочно выписанную из-за границы поп-диву, занимавшую первые строчки хит-парадов.

До своего кабинета генерал добрался в одиннадцать двадцать пять и обомлел.

Ему на стол всегда клали три пресс-релиза. Один – обзор федеральных выпусков центральных газет. Второй – обзор газет местных, и третий обзор был составлен по материалам иностранных газет, в основном японских и китайских. Кроме этого, генералу на стол обычно клали «Жэминь жибао» на чистом китайском, – генерал до сих пор неплохо говорил на этом языке, а читал еще лучше.

Сегодня ничего китайского на столе не было, а вместо этого поверх обзоров лежала газета на чистом русском. Более того – это был даже не принадлежащий краевой администрации «Кесаревский вестник», не частный деловой «Моряк» и даже не кесаревская вкладка в «Коммерсант». Это была газета под названием «Клубничка». Газета распространялась в Кесареве, Владивостоке и Хабаровске, имела умопомрачительный для регионального издания тираж в семьсот тысяч экземпляров, цветную печать и семьдесят две страницы, семьдесят одна из которых были заняты интервью с поп-звездами, вурдалаками, обитателями летающих тарелок – и, разумеется, фотографиями топлесс. Семьдесят вторую страницу занимал кроссворд.

Эта-то самая «Клубничка», с голой девкой, распялившейся на стуле (так что стул прикрывал самое интимное), и лежала на столе Рыдника, и аршинный заголовок на первой странице гласил: «Жена кесаревского олигарха произвела фурор среди австралийцев».

Из текста чуть ниже следовало, что этот – и все следующие снимки – появились неделю назад на страницах какого-то эротического австралийского журнала. И какова же была радость издателей «Клубнички», когда они опознали в фотомодели лицо, чрезвычайно похожее на…

Рыдник выругался и поспешно перевернул страницу. Так и есть. Фотографий было по крайней мере штук десять, и половина из них была куда откровенней, чем первая, со стулом. На этот раз «Клубничка» превзошла себя. Это была не эротика, а жесткое порно.

Но самое главное было другое. Девушка, изображенная на фотографиях, была жена Артема Ивановича Сурикова.

Рыдник рассеянно сгреб со стола телефоны, брошенные туда еще утром, и обнаружил, что Суриков звонил ему уже не меньше десяти раз.

Добрый десяток мыслей промелькнул в голове Рыдника. Арестовать к черту весь тираж. Закрыть газету за порнографию. Редактору вломить так, что…

И тут сотовый разразился полонезом Огинского.

– Але! – с раздражением сказал Рыдник.

– Савочка, вы меня еще не забыли?

– Это кто?

В трубке послышался нежный смешок.

– Как вам не стыдно, Савочка. А ведь когда вы целовали меня, вы сказали, что мои груди похожи на две половинки луны.

Рыдник говорил эту фразу по крайней мере полусотне барышень за последний год. Тем не менее он вспомнил голос корейской секретарши Пак Вон У. Только ее сейчас ему не хватало.

– Я звоню вам потому, что вы мне понравились, – прошептала девушка. – Я хочу, чтобы вы знали, что после вашего отлета мой шеф вызвал меня и велел переделать все документы по-старому. Проверьте счета. На них ничего не пришло.

* * *

Генеральному директору НПЗ Сергею Карневичу газету принесли в обед. К этому времени в заводоуправлении не осталось инженера, который не сходил бы с ней в туалет подрочить. Карневич взглянул на похабщину – и схватился за сердце.

Расследование прокуратуры могло быть случайностью. Внезапный провал сделки по ярусоловам мог быть случайностью. Разрыв с губернатором мог быть случайностью.

Но вот уж публикация в «Клубничке» в день приезда в Кесарев московских партнеров Сурикова случайностью быть не могла. Если три кирпича падают в одно место, значит, их кто-то бросает.

Только сейчас Карневич понял, что компания, генеральным директором которой он является, стала объектом готовящегося захвата. И это был захват не по-американски, а по-русски. Захват, в ходе которого обращаются не к финансовым рынкам, а к бандитам и следователям. Захват, в ходе которого нападающая сторона не брезгует ничем, даже газетой «Клубничка». Захват, в ходе которого акции атакуемой компании не взлетают до небес, позволяя рядовым акционерам получить невиданный барыш, а наоборот – падают до самого дна, откуда их черпаком уголовного дела вычерпывает прокуратура, чтобы швырнуть с остатками уничтоженного менеджмента к ногам захватчика.

Тишину кабинета разорвал телефонный звонок.

– Сергей Александрович? Это старший следователь Очипко. Напоминаю вам, что вы должны явиться в прокуратуру в шестнадцать ноль-ноль.

* * *

Следователь Очипко оказался полным молодым человеком с выкаченными глазами и в черном блейзере, делавшим его неуловимо похожим на бандита. Он потратил минут пятнадцать на то, чтобы установить имя, отчество и фамилию генерального директора крупнейшего предприятия края, а потом начал записывать его показания на стареньком компьютере, тщательно перечитывая каждую фразу вслух. Если следователь Очипко замечал опечатку абзацем выше, он не исправлял опечатку, а стирал весь абзац.

Через три часа, измученный бесполезным, ненужным и унизительным допросом, генеральный директор распрощался со своим адвокатом в украшенном триколором, только что отремонтированном здании краевой прокуратуры.

– Сергей Александрович?

Карневич оглянулся. Рядом с ним стояла пухлая секретарша, затянутая в малиновый бархат.

– Сергей Александрович, вас просят зайти. Буквально на пару слов.

Карневич оглянулся в поисках адвоката, но тот уже испарился.

– Я… Э…

Кабинет краевого прокурора был весь в редком дереве и полированном камне. В кожаных удобных креслах пили коньяк двое: прокурор Андриенко и рыбный коммерсант Аркаша Наумов.

При виде Карневича Наумов поспешно вскочил:

– Ну, я, пожалуй, пойду, – сказал Наумов.

– Ты лучше останься, – попросил прокурор. – Я ведь Сергея Александровича вызвал не для допроса. А так, осветить некоторые моменты.

Прокурор тяжело поднялся, открыл стоящий в углу сейф и бережно достал оттуда огромную папку с матерчатыми завязками, неправдоподобно древнюю, такую же, в которой когда-то в центральном архиве НКВД эмигрант во втором поколении Сережа Карневич нашел дело на своего двоюродного деда, расстрелянного в тридцать девятом году.

Первый же документ, который достал прокурор, был договор между «Ладой» и заводом.

– Сергей Александрович, это ваша подпись? – спросил следователь.

– Нет. Это подпись предыдущего директора.

– Сергей Александрович, как вы объясните, что ваш предшественник сдал маслоблок номер два в аренду по ставке сто рублей в месяц?

– Это вопрос к моему предшественнику.

– А вы как считаете?

– Установка была новая и неотлаженная, – сказал Карневич. – Практически она не работала, а арендаторы вызвались наладить ее работу. В этих условиях, возможно, это была выгодная сделка. Я не изучал ее подробностей.

– Но вы ее не разорвали?

– Нет.

– Сергей Александрович, вам известен настоящий хозяин «Лады»?

– Григорьев? Конечно.

– Я имею в виду не Григорьева, а тех, кто за ним стоял.

– За ним никто не стоял. Пришли люди, выиграли тендер и получили установку.

– Сергей Александрович, вы когда-нибудь получали от Артема Сурикова указания насчет установки?

– Нет.

Следователь Очипко вздохнул.

– Зачем вы выгораживаете Сурикова? Вы разве не понимаете, Сергей Александрович, что крайним по этим делам являетесь вы?

– Я никого не выгораживаю.

– Обратимся к другому эпизоду. Двенадцатого сентября этого года вы, как генеральный директор, подписали договор с российским отделением «Мицубиси» о поставке газоочистного оборудования. Вы помните этот договор?

Карневич страшно удивился.

– Да, помню.

– Ознакомьтесь. Это ваша подпись?

Карневич полистал бумаги.

– Да, конечно. Моя.

– А эта?

Следующей шла платежка в адрес российского филиала «Мицубиси».

– И эта моя.

– Откуда появился этот договор?

В мозгу американца предупреждающе звякнуло. К чему они клонят? Карневич тогда был слишком занят, чтобы проверить договор. Большой откат? Но это дело частной российской компании, по какой цене покупать оборудование у частной японской компании. К тому же с учетом спецификаций и качества сумма не показалась тогда Карневичу завышенной…

– Не помню. По-моему, мне принесли докладную записку. Они встречались с нашим тогдашним главным инженером.

– Почему оборудование до сих пор не поставлено?

– Я не помню графика поставок. Когда я его изучу, я отвечу на ваш вопрос.

– Почему вы заплатили деньги по второму траншу, не дождавшись поставки первой партии оборудования?

Карневич уставился на прокурора.

– Вы что, считаете, что «Мицубиси» украла эти деньги? Вы, может, ее с кем-то путаете?

– Юридический и фактический адрес российского отделения «Мицубиси» отличен от того, что указан в договоре. Отлична также и организационная форма. Ни в российском отделении, ни в японской корпорации не знают о существовании российского ООО «Мицубиси Лтд», на счет которого вы перевели деньги.

Карневич открыл рот и закрыл его. Ему показалось, что его ударили по голове кувалдой. Мыслей не стало, ни одной, кроме мысли о неизбежном позоре и увольнении. Он вляпался. Он тщательно выверял каждый контракт, каждую бумагу, каждый технологический процесс – и он все-таки вляпался. Ему в голову не пришло проверить документ, под которым стояли реквизиты одной из крупнейших японских компаний. И теперь, если эту бумагу и его подпись опубликовать в американской газете, его карьеру можно спускать в унитаз.

И тут заговорил Аркаша Наумов.

– А теперь послушай меня внимательно, – сказал Аркаша Наумов. – Вот две бумаги. Вот бумага по контракту с «Мицубиси». На ней твоя подпись, и эта подпись тянет на пять лет. А вот вторая бумага. По этой второй бумаге ты продаешь нефтеналивной терминал. Ты продаешь его мне за два миллиона долларов. Или ты подписываешь вторую бумагу, – или прокурор подписывает ордер на твой арест.

Карневич в изумлении поднял голову.

Аркаша Наумов?

Тихий жмот Аркаша, который из-за собственной скупости никогда не мог построить настоящего бизнеса? Аркаша устроил все это?

Аркаша, который заказал Трифону двух своих конкурентов, рассказывает ему, Сергею Карневичу, выпускнику Лос-Анджелесского университета, что воровать нехорошо?

– Я не воровал! – вскрикнул Карневич.

– Так по документам-то воровал ты!

– Я проверю.

– Поздно проверять, – сказал прокурор, – я подписал ордер на твой арест.

Карневич сидел, как громом пораженный.

– Решай, Сережа, – сказал Наумов. – Если ты подписываешь эту бумагу, вот это все, – и коммерсант махнул рукой в сторону документов, – просто исчезнет. Если ты ее не подписываешь, ты садишься.

Молодой директор упер глаза в пол:

– Я должен подумать, – сказал он.

– Хорошо, Сергей Александрович. Думайте. У вас двадцать четыре часа.

* * *

Когда Карневич вышел из здания прокуратуры, было уже пять вечера. На улице темнело: ветер стлался по земле, и вместе с ветром летели последние листья и первый снег.

Карневич рассеянно повернул налево и пошел против ветра, туда, где море задирало юбки о берег.

Там, за проржавевшими кранами и паромом, с бортов которого гроздьями свисали старые «Мазды», далеко в море на рейде качалась белоснежная пятипалубная яхта, на радаре которой полоскался американский флаг.

Яхта была зрелищем настолько неожиданным для Кесарева, что возле парапета стояли несколько прохожих и глазели на рейд.

Карневич шел, не замечая ни моря, ни набережной, ни яхты.

– Сергей Александрович, вы куда?!

Карневич оглянулся.

За ним бежал его водитель, совершенно растерявшись, и Сергей вспомнил, что машина остановилась в другом месте. Потом он почувствовал, что на улице ниже нуля и что рубашка, промокшая от пота в кабинете следователя, замерзла у него под мышками. Он даже забыл надеть пальто.

Карневич вздрогнул и сел в машину. Когда он набирал номер Сурикова, его била такая дрожь, что он не попадал пальцами по кнопке. Телефоны Сурикова были выключены. Наконец Карневич дозвонился до охранника, который сказал ему, что Артем Иванович сейчас на деловых переговорах с министром транспорта и энергетики.

– Мне плевать, – сказал американец, – мне необходимо его видеть.

Охранник поколебался.

– Подъезжайте к казино «Коралл», Сергей Александрович.

* * *

Мучителен был этот день для Сергея Карневича, но все муки директора и даже все муки ада показались бы в этот день песчинкой перед тем, что перенес Артем Иванович Суриков.

Весть о газете «Клубничка» застала его на конференции нефтепереработчиков Тихоокеанского региона, открывать которую должен был его московский партнер.

Артем Иванович приказал охране не принимать звонков от Лены, но конференции не покинул, а пошел и выдул в баре полбутылки коньяка.

Вице-премьер, к изумлению публики, так и не появился на конференции. Замглавы Сахалинской государственной нефтяной компании Валентин Победнов, прилетевший вместе с ним, сказал, что они прибыли частным самолетом московского олигарха Барова и что прямо с самолета министр отправился на его яхту. Суриков начал звонить Победнову – но телефон у того был отключен.

Суриков на всякий случай остался на конференции, – вдруг чиновник объявится, – и уже к вечеру ему донесли, что москвич-таки появился в городе, в администрации губернатора, где имел длительный разговор.

Какой разговор? Какой разговор с губернаторшей может иметь человек, потребовавший от него написать донос на компанию губернаторши?

Суриков позвонил вице-премьеру, но телефон того по-прежнему не работал. Суриков стал набирать сахалинскому чиновнику – но на этот раз пропал и тот.

Суриков заехал в администрацию к двум советникам губернатора, известным в крае бандитам, и был встречен ласковыми уверениями в том, что это «конечно, фотомонтаж», и предложениями надрать владельцу газеты задницу и любые другие части тела; как только за Суриковым затворилась дверь, он услышал за ней громкий сатанинский хохот.

В конце концов Сурикову донесли, что вице-премьер поехал на свадьбу к Касаеву. Суриков бросился туда и поспел как раз вовремя: черный «Лексус» федерального чиновника с машиной сопровождения уже стоял у подъезда, и вдоль мраморной лестницы квадратно-гнездовым способом рассредоточилась охрана.

Забыв всякое достоинство, хозяин завода кинулся к спускавшемуся по ступеням чиновнику.

– Игорь Федорович! Погодите, нам надо поговорить…

Вице-премьер неторопливо повернулся к нему, и у Сурикова на мгновение возникло ужасное чувство, что вот сейчас охрана просто оттолкнет его от москвича, а тот неторопливо повернется, сядет в машину и…

– Здравствуйте, Артем Иванович, – спокойно сказал вице-премьер.

– Я вас везде искал, – заторопился Суриков, не сознавая, что он разговаривает с чиновником на глазах по крайней мере полудюжины свидетелей, порождая тем самым неизбежную гадкую сплетню, – Я слышал, вы были в администрации края…

– Конечно, я был в администрации, – сказал вице-премьер, – это цель моего визита, приехать сюда и проверить готовность края к зиме. Мне было совершенно необходимо повидаться с губернатором Озеровым. А вас, Артем Иванович, я бы просил ваши глупые нападки на губернатора прекратить. Не к лицу.

– Но вы же сами просили!

– Я просил? – изумился вице-премьер. – Вы в своем уме, Артем Иванович? Я просил вас подымать грязный, гнусный скандал, в котором вы изваляли федеральную власть? Да даже если бы все это и произошло на самом деле – наружу-то выносить дерьмо зачем? Людей смущать зачем? А вы еще и совершенно беспочвенно человека оклеветали. Нет на тех счетах ни-че-го! И как вы себе позволили от имени федеральной власти заявления, что мы-де губернатора снимем? Вы что, президент России? Вы что, господь Бог?

Суриков, открыв рот, смотрел на своего московского покровителя.

Он мгновенно понял, что случилось. Объяснение было одно: москвич взял деньги. И с губернаторши, и с бывшего начальника Госкомрыболовства Корчевника. Более того, он планировал взять деньги с самого начала. Самое предложение написать донос на губернатора и Корчевника было лишь способом вышибить с них деньги. С губернатора – предвыборный взнос, а с Корчевника – те самые деньги, которые отнес Суриков. И сейчас, когда деньги получены, операция свернута. А он, Суриков, оказался пешкой в игре.

– Но постойте, я не думал!

– Ты вот о чем подумай! – грубо сказал москвич и швырнул на пол перед Суриковым пачку скрепленных степлером листов.

Артем Иванович, в полном изумлении, наклонился подобрать бумаги, и когда он распрямился, вице-премьер уже исчез: только виднелись в распахнутом проеме двери темные силуэты охранников и серебрился в морозном воздухе пар от их дыхания, – а потом дверь захлопнулась и силуэты пропали.

Суриков в недоумении перелистнул бумаги. Это были платежки за первое полугодие этого года: тогда еще на заводе был предыдущий директор. Видимо, со всех документов, которые он подписывал, он аккуратно снимал и копии. Документы неопровержимо доказывали, что за первое полугодие танкеры Сахалинской государственной нефтяной компании поставили на завод для переработки девятьсот тысяч тонн ворованной у государства нефти. А вот оффшорные компании, косвенно учрежденные вице-премьером, – получили деньги только за двести пятьдесят тысяч тонн.

* * *

Когда Карневич подъехал к казино, было уже около семи. Торжественная часть давно кончилась, и началось веселье.

Из ледяных скульптур перед входом били фонтаны переливчатого света, на набережной военные цепляли к тягачам отсалютовавшие пушки, и вместо обычной сияющей надписи «Коралл» лампочки свивались в слова «Руслан и Людмила».

Зал на первом этаже был заставлен круглыми столами с белыми скатертями, и на сцене плясала голливудская дива.

Людская волна подхватила Карневича и зашвырнула к первому ряду столиков, где по правую и левую руку от виновника торжества сидело все краевое начальство. Руслан, улыбаясь, поднялся ему навстречу:

– Сергей! Дорогой! Как я рад тебя видеть!

Черноволосый и темноглазый Руслан был в неизбежном строгом костюме; рядом с ним стояла золотоволосая девушка в белом, затканном кружевами платье. Карневич даже застыл на секунду, пораженный не столько красотой, сколько внутренним светом ее счастливого лица, – светом, который почти погас во всех окружавших американца физиономиях.

Руслан улыбался. Казалось, он помолодел лет на десять. Чеченец обвел рукой череду колонн и столов, отражавшихся в зеркалах, и пляшущую на сцене суперзвезду.

– Я, знаешь, – сказал он, – решил ничего пышного не устраивать. Так, собрались в узком кругу с друзьями…

– Да, – сказал Карневич, – все очень скромно.

Руслан внимательно вгляделся в американца.

– Что случилось? – спросил Касаев.

– Да нет….

– Пошли.

Через минуту Руслан и Карневич сидели в отдельном кабинете, и рука Сергея крепко сжимала стакан с водкой, налитый гостеприимным хозяином.

– Черт, узнаю, кто мне свадьбу испортил, ноги переломаю! Ты-то не за Леночку переживаешь?

Карневич отрицательно помотал головой.

– Тогда выпей. Выпей и рассказывай.

Карневич хотел было сказать, что он не пьет, но чеченец почти насильно влил в него полстакана. Водка теплым шаром покатилась по животу, руки перестали дрожать – и тут Сергея как прорвало. Он рассказывал сцену в прокуратуре, рассказывал каждую деталь почти чужому ему человеку, хуже, чем чужому, – чуждому, просто потому, что у того были тоже проблемы с прокурором. Руслан внимательно слушал, не перебивал, и темные его глаза глядели с неожиданным и каким-то загадочным участием.

– Он меня посадит? – спросил Карневич.

– Это зависит от того, что ты будешь делать.

– Я хочу рассказать все. Публично.

– Что – все? Что ты украл восемь миллионов долларов?

– Я хочу рассказать, как от меня потребовали разорить завод, чтобы откупиться от уголовного дела.

– Не стоит.

– Почему?

– Это будет твое слово против Аркаши и Андриенко. Ты скажешь, что было, а они скажут, что не было. А потом они тебя посадят – ты же ведь всякого дерьма наподписывал, так?

– Но если общество хотя бы узнает, что произошло…

– И через кого оно это узнает?

– Ну, допустим, я созову пресс-конференцию.

– И кто на нее придет? На нее придут четыре телекомпании. Две из них федеральные. Они будут комментировать твою пресуху с точки зрения прокуратуры, потому что федералы в этом деле вообще поддерживают прокуратуру. Так?

Карневич кивнул.

– Третья – губернаторская. Она будет поддерживать прокуратуру до той поры, пока Суриков не договорится с губернаторшей. Так?

Карневич кивнул снова.

– Четвертая компания берет деньги от Сурикова. Она с радостью подчеркнет тот факт, что именно твоя подпись стоит на контракте с «Мицубиси». Суриков сдаст тебя, потому что так и планировалось. Ты что, не понимаешь, что это он тебя подставил?

Карневич скорчился, как будто его ударили хлыстом.

– Так что мне делать? Руслан, у меня есть сутки. Что мне делать?

– А что ты сделаешь, если я решу твою проблему?

– Как?

– Всякую проблему можно порешать, – спокойно сказал Руслан. – Если проблему нельзя решить деньгами, ее всегда можно решить другим способом.

– Каким, ради бога?

Руслан засмеялся и хлопнул американца по плечу.

– Потом поговорим.

И вышел.

* * *

Карневич сидел некоторое время один в кабинетике, допивая водку. Слова чеченца возбудили в нем неясное беспокойство. Ему почему-то казалось, что если Руслан решит для него проблему с прокурором, то решение окажется хуже проблемы.

Так ничего и не придумав определенного, Сергей встал и вышел из кабинета. Он был на втором этаже казино, в белом с золотом зале, в котором обычно играли в покер, и, к своему удивлению, Сергей заметил, что стол для покера стоит на обычном месте, а около бара прохаживается похожий на черно-белого пингвина официант.

Сергей прошел мимо официанта, вышел на балкон и стал спускаться вниз, к белым столам и пляшущим возле сцены людям. Официанты разносили мороженое, и, спустившись в зал, Карневич вдруг понял, что страшно голоден.

– Александр! А вы что здесь делаете? – внезапно спросил Сергей.

За одним из столиков вместе с тремя незнакомыми ему людьми сидел Саша Колокольцев. Пятый в этой компании был мелкий бандит, случайно известный Карневичу. Звали его Костя Покемон.

– Генерал армии Веретенников, – сказал один, вставая и пожимая руку Карневичу, – командующий округом.

Второй человек оказался заместителем командующего по технике в чине генерал-лейтенанта, а третий представился:

– Николай. Военная контрразведка.

Карневич и не знал, что Колокольцев тусуется с особистами и военными. Хотя, если подумать, это было логично. Фирма по монтажу систем безопасности должна иметь обширные связи в этих кругах.

– Мы тут с Сашей контракт подписываем, – сказал командующий округом. – Чтобы, знаете, обезопасить. Ввиду возрастающей военной и террористической угрозы… Как, можно с ним работать?

– У него отличная фирма, – рассеянно сказал Карневич.

– Рекомендуете, значит?

– Рекомендую.

В этот момент мимо них прошел улыбающийся Руслан с невестой. Командующий замолчал и полез целоваться, сначала с Русланом, а потом с невестой. Когда его братский поцелуй сделался чересчур настойчивым, Руслан довольно грубо взял его за плечи и отставил в сторону.

– Сукин сын, – сказал командующий, когда Руслан с невестой скрылись за колонной, – позор. Охотский флот салютует невесте чеченского бандита, а власть куда смотрит?

– А власть с ним рядом сидит. Вон, видишь, губернатор.

– А ты яхту видел на рейде? Это же его яхта. Он снял для свадебного путешествия.

– И ничего не его, – возразил особист, – а этой… певицы. Она на яхте приплыла.

– Это яхта не его и не певицы, – авторитетно сказал командующий округом, – а московского олигарха. Данилы Барова. Я точно знаю. Мы вместе сюда летели, на его самолете. Вот уж, я вам доложу, субъект! Олигарх, а рожа в шрамах!

– Нож?

– Пуля.

– Интересно, где он пулю-то получил? – спросил Костя Покемон.

Как и всякий мужчина, а особенно бандит, он часами мог обсуждать разные обычаи убийства.

– Воровал небось, вот и получил, – со злобой сказал вице-губернатор Бородовиченко, в какой-то момент присоединившийся к военным, – разграбили страну, москвичи!

Несколько человек, заинтересовавшись темой разговора, подошли поближе. Они, видимо, уже слышали, что московские гости, которых ожидали на дневном совещании, нагло проигнорировали краевую элиту и квасят на яхте, покачивающейся на рейде, как залитая светом пятипалубная рождественская елка.

Карневич резко повернулся и отошел к окну. Ему совершенно не хотелось принимать участие в начавшемся разговоре. Каждый раз, когда при нем заговаривали об олигархах и москвичах, на следующей стадии обсуждения переходили к жидам и американцам, – а никогда еще генеральный директор НПЗ Сергей Карневич не чувствовал себя большим американцем, чем сегодня, когда оказалось, что его репутация и карьера рушатся в пропасть.

Сергей внезапно вспомнил двухмесячной давности разговор с Костей Покемоном. Костя, будучи хозяином десятка заправок, пришел к нему в кабинет и стал жаловаться на то, что бензин ему теперь отпускают на семь процентов дороже, чем при прежнем директоре. «Слушай, давай договоримся, как раньше, – сказал Костя, – ты мне сбрасываешь по двадцать долларов с каждой тонны, а я тебе откатываю из них десять». «Пошел вон», – сказал Карневич. Костя поднялся. «Ну смотри, американец. Тут тоже такой был… американец. В государственной нефтяной компании. Я к нему в прошлом году в Хабаровске с той же идеей пришел, он меня прогнал. А в декабре прихожу, он говорит: „Я тебе по тридцать скидывать буду, а ты мне по пятнадцать откатывай“.

Неужели он станет, как тот американец в госкомпании? Кто ему мешает делать, как они? Репутация на рынке? Перспективы дальнейшего найма? Какая у него репутация будет сейчас, если станет известно, что на него заведено уголовное дело по факту перевода денег за рубеж по заведомо липовому контракту с нарушением валютного законодательства данной страны? Даже если его не посадят, кто в Америке возьмет его на работу?

Карневич, горько усмехаясь, глядел в окно. Яхта была и в самом деле роскошная, и вдобавок шла под американским флагом, под которым развевался еще и золотой с белым штандарт группы «Логос». Когда Карневич учился в Лос-Анджелесском университете, он видал немало таких яхт: и ни одна из них не вызывала у студентов такого отчаянного раздражения, как среди русской публики, собравшейся в этом казино, хотя студенты были неизмеримо беднее.

Каждый из этих людей считал своим долгом украсть половину рубля и посадить того, кто украл другую половину.

Карневич внезапно оглянулся, почувствовав чей-то пристальный взгляд. Саша Колокольцев тоже не участвовал в разговоре, а стоял немного сзади и смотрел на директора своим непонятным взглядом, почему-то все время напоминавшим Карневичу оптический прицел. Американец даже мотнул головой – настолько странным было выражение лица Колокольцева, и, чтобы избавиться от наваждения, спросил:

– Руслан вам наконец заплатил?

– Нет.

– Он не получит второй транш, пока не заплатит. Сукин сын. Выписал на свадьбу суперзвезду, а подрядчику не платит сотню тысяч.

– Чечен, – чуть блеснул зубами Колокольцев.

Карневич с раздражением поглядел на него.

– При чем тут чеченцы? – сказал он, – совершенно не обязательно быть чеченцем, чтобы быть сукиным сыном. Что вы все с ума посходили! Все сидят и срут в две жопы, а как приходит пора убирать кучу, спорят, кто насрал – чеченцы или олигархи!

Колокольцев глядел на него водонепроницаемыми антрацитовыми глазами.

* * *

Сергей Карневич нашел хозяина завода через полчаса. Тот сидел за самым крайним столиком в первом ряду, и от мира его отрезала пляшущая под голливудскую знаменитость толпа и наполовину пустая бутылка водки. То, что Артем Иванович был пьян в хлам, было неудивительно. То, что к нему никто не подсел – было невероятно.

Сергей взял Сурикова и повел его наверх. Сергей понимал, что им надо поговорить, но не был уверен, что это имеет смысл ввиду состояния патрона.

Суриков покорно прошел до половины мраморной лестницы, а потом вдруг махнул рукой, пошатнулся и сел прямо у стеклянного фонаря лифта. Здесь, наверху, музыка уже не рвала перепонки. Суриков сидел, покачиваясь и бессмысленно облизывая губы, и смотрел остановившимся взглядом на праздничную пляску и на золотоволосую невесту в белом платье.

– Артем Иванович, – начал Сергей, но Суриков только взмахнул рукой, в которой была зажата бутылка, и приложился к горлышку.

В следующую секунду дверь лифта распахнулась, и на площадке возник Савелий Рыдник. Суриков пьяно икнул.

– Савка! Наконец-то! Я весь день не мог до тебя дозвониться…

– Я летал в Корею, – сказал Рыдник.

Суриков недоуменно помотал головой.

– Я был в Highland National Bank. Мне хотелось знать, куда делись восемь миллионов долларов, которые мы перевели на указанный мной счет на моих глазах.

– В каком смысле – куда делись?

– Господин Пак Вон У поведал мне трогательную историю. Он сказал, что девочка, которая оформляла твои документы последние шесть лет, вдруг вздумала его шантажировать и потребовала, чтобы деньги перевели на ее имя. Я спросил – почему такая напасть случилась именно с моими деньгами, и господин Пак имел неосторожность утверждать, что сделал это по приказу вышедшей в тираж шлюшки. Я хочу заявить тебе, что господин Пак больше не управляет нашим бизнесом. Нашим бизнесом управляет вот эта контора.

И с этими словами Рыдник бросил Сурикову лист бумаги. Хотя Сергей видел его вверх ногами, он узнал на ней логотип известного японского инвестиционного банка.

– Савелий, ты о чем? Мы же партнеры…

– Артем, я восемь лет слышу заверения, что мы партнеры. Я восемь лет слышу, что у меня треть в компании. Губернатор восемь лет слышит, что у него треть. И что мы имеем? Крошки с барского стола. Ольга имеет «Ладу», с которой ты крал деньги. Я имею счет, который оказался пустым. Думаешь, я не знаю, почему он опустел? Потому что ты заплатил в Москве, чтобы меня уволили. И ты решил, что меня уволят раньше, чем я проверю счет. Так вот, Тема, меня не уволят. Те люди, к которым ты обратился, они первым делом позвонили мне.

– Я ни к кому не обращался! Савка, верь мне…

– В чем?

– В том, что мы партнеры!

– Прекрасно. Если мы партнеры, ты отдаешь управляющую компанию японцам. И японцы делят нам акции, каждому по трети…

– Но это безумие, отказываться от удобной схемы из-за недоразумения. Из-за чьей-то разводки.

– Да, из-за разводки. И я даже знаю, чья это разводка.

Суриков поднял голову.

– Я тоже знаю, чья это разводка, Артем. Это была твоя агентша, да? Твой коронный трюк. Ты сам научил эту девку сбежать, а теперь пользуешься этим как предлогом, чтобы отобрать бизнес?

– Ты отдаешь управление?

– Нет. Пропади ты пропадом!

Рыдник посмотрел на партнера, резко повернулся и побежал вниз по лестнице. Суриков остался сидеть, смотря перед собой мутным взглядом. Потом залпом выпил водку и начал подниматься.

– Артем Иванович, куда вы? – ужаснулся Сергей.

Суриков глядел на него мутными глазами.

– Как куда? – спросил хозяин Кесаревского НПЗ, – играть. Там сейчас наверху славная игра будет.

Он пошатнулся так, что Карневич едва успел подставить ему плечо.

– Артем Иванович, я вас прошу, поехали домой. Нам надо поговорить. Очень надо.

– Домой? – переспросил Суриков и пьяно рассмеялся. – Пошли, Сережа. Пошли, я тебе покажу, как у нас в России играют!

* * *

Зампотех командующего округом и Костя Покемон отошли потанцевать с девушками, и Халид с Колей Морозовым остались вдвоем. Халид, лениво откинувшись в кресле, цедил через соломинку приторно-сладкий коктейль и оглядывал пляшущую толпу с прилежанием натуралиста, наблюдающего за комарами, и безразличием дервиша, полагающего, что весь этот мир не стоит крыла комара.

Халид очнулся только тогда, когда особист заговорщически тронул его за рукав.

– Слышь, Сашок, – сказал Коля, – а ведь ты меня кинуть хочешь.

– В каком смысле?

– Ты оружие со склада брал? Брал. А теперь ты со Шлыком подписал договор на оборудование складов системами безопасности. Ну и что будет со складами?

– Ничего. Оборудуем.

– Нет, Саша, так не пойдет.

– Почему?

– У нас был бизнес вдвоем. А теперь ты хочешь работать один. Это не по понятиям.

– У меня контракт, – сказал гендиректор ООО «Вартан», – и контракт этот с командованием округа. Я красть со складов не буду, а если буду, то в тебе не нуждаюсь.

– Мне нет дела, будешь ты красть или нет. Я с тебя получил сорок штук за два месяца. По двадцатке в месяц. Так и будешь платить.

– А если не буду?

– Сядешь.

– За что?

– За торговлю оружием. Забыл?

Хабаровский коммерсант усмехнулся.

– Я, Колян, че-то не догоняю. Мы были вместе. Если ты посадишь меня, я посажу тебя.

– Нет, – ответил Морозов, – ты меня не посадишь. Знаешь почему? У меня вся операция задокументирована. И добро начальства получено. На внедрение в банду, снабжающую оружием уйгурских повстанцев.

Саша Колокольцев думал несколько секунд.

– О’кей, – сказал он наконец, – у меня сейчас нет денег, ты же знаешь. Но у меня есть земля. Я недавно купил землю в Челоковском районе, на берегу моря. Хотел дачный поселок строить. Если хочешь, я ее тебе отдам. Договорились?

– Договорились, – сказал чекист.

* * *

Наверху компания уже была в сборе. Профессиональные игроки Глотов и Морж сидели друг напротив друга. Аркаша Наумов жадно смотрел на крупье, распечатывающего новую колоду. Суриков грузно рухнул посередине карточного стола.

– По сотке, – сказал Суриков. – У меня сорок тысяч, за мной миллион.

– Ну, Тема, ты прихамел! Сотку зарядил, – нарочито сердито отозвался Морж, – этак ты нас до игры разденешь.

– А ты в воскресенье ему сдал каре, – сказал Глотов, – он тебя и порвал. Смотри, с кем играешь.

В позапрошлое воскресенье Суриков выиграл тысяч двадцать долларов; с тех пор он успел проиграть Глотову с Моржом три раза по столько же, но при напоминании о своей победе Суриков зарделся.

– Да чего там, по соточке, – храбро сказал Аркаша.

– Во-во. Он и тебя порвет, – фыркнул Глотов, – он фартовый у нас, Тема. Вон жених бы сел, он и жениха бы порвал.

– Может, я присоединюсь? Вместо жениха?

Суриков резко обернулся на звук нового голоса, и во внезапно наступившей тишине Карневич увидел, как краска сбегает с его лица. Ничто из случившегося сегодня, – ни генеральный директор его завода, вызванный в прокуратуру, ни ссора с Рыдником, ни даже снимки в «Клубничке», – не подействовало на Сурикова так. Можно было подумать, что на него плеснули серной кислотой.

Человек, шагнувший из лифта, был высок и болезненно худощав. Черные брюки; серый кашемировый свитер, трость в левой руке, чисто выбритый подбородок и худое лицо с безразличными к миру иконописными глазами. Темно-русые волосы новоприбывшего были чуть длинноваты, правая прядь свисала на глаз, но Карневич заметил под бровью этого человека звездчатый шрам. Другой шрам угадывался у скулы: странно было, что его не попытались скрыть под мелкой бородкой.

За плечами человека стояли двое охранников, и это было само по себе удивительно: никого на свадьбу с охраной не пустили. Но еще удивительней были сами охранники. По всей России облик охранника был стандартным: медведь в камуфляже. Если медведь состоял во вневедомственной охране, он носил автомат и бегал по делам хозяина. Если медведь был частный, он носил пистолет и бегал по делам хозяина.

Эти охранники были среднего роста, с курчавыми черными волосами и оливковой кожей. Из-под ворота безупречно пошитых пиджаков к уху поднимались крученые проводки раций. Охранники стояли совершенно неподвижно, сложив руки перед собой, и каждому при взгляде на них было ясно, что они никогда не понесут за хозяином портфель и никогда не принесут его гостю чай, и что они умеют делать только три вещи: охранять, умирать и убивать.

Сергей Карневич ни разу в жизни не видел фотографий хозяина группы «Логос» Данилы Барова. Если уж на то пошло, фотографий его не видел никто, и сейчас, глядя на изуродованное пулей лицо, Карневич понимал почему. Мало кто на Западе захочет иметь в партнерах компанию, президент которой выглядит как ветеран горячих точек.

Человек шевельнулся, его палка с резким стуком ударилась о мраморные плиты пола.

– Привет, Руслан. У тебя свадьба. Желаю тебе много детей. Это ведь для вайнаха самое важное – дети?

Руслан, скрестив руки на груди, чуть насмешливо поклонился.

И тут же тишину разорвал приветливый материнский голос губернаторши:

– Господи, Данечка! Да как же давно вас не было видно!

«Данечка»? Сергей Карневич никогда не слыхал, чтобы хозяин группы «Логос» имел в крае хоть какой-то бизнес. Если на то пошло, то он знал о группе «Логос» только то, что он читал каждую неделю в специализированных журналах для инвесторов. Он даже помнил, как удивился, заметив, что несмотря на то, что группа «Логос» приобрела в прошлом году два крупных химкомбината на юге России и несколько угольных компаний с общим объемом добычи в три с половиной миллиона тонн, прибыль финансового центра группы – банка «Логос» составила ровно триста семьдесят тысяч долларов. Эти цифры никак не согласовывались друг с другом, и, будучи в Москве, Сергей спросил у приятеля, инвестиционного банкира: не кажется ли ему, что группа «Логос» стоит на грани разорения? Ответ банкира потряс американца. «Данила Баров процветает, – сказал банкир, – только человек, имеющий прекрасные отношения с администрацией президента, может позволить себе указать в качестве прибыли банка куриные сопли».

– У меня не было бизнеса в крае, Ольга Николаевна.

– А теперь появился? – негромкий, полный скрытой иронии вопрос принадлежал Артему Сурикову.

– Да. Я получил в бербоут-чартер немецкие ярусоловы. Так что – мы играем?

– Садись, – сказал Суриков.

– Ты не играешь, Руслан? – спросил Баров.

Хозяин казино покачал головой.

– Тогда сдай нам карты.

Баров сел за стол напротив Сурикова. Справа от него оказались зам губернатора с Моржом, слева Глотов и Аркаша Наумов. Руслан быстро раздал карты, и первый туз оказался у Глотова.

Раздача начиналась с Барова.

– Втемную, – сказал Баров и поставил перед собой еще четыреста долларов.

Глотов невозмутимо раздал всем присутствующим по две карты. На третью карту, рубашкой вверх, Баров положил две стодолларовых фишки.

Наумову пришла шестерка пик. Он взглянул в свои карты, пожал плечами и сказал:

– Пас.

Зам губернатора, получив десятку бубен, аккуратно добавил в банк восемьсот долларов. Суриков и Глотов остались в игре, Морж спасовал. Баров открыл свою карту: это была семерка.

– Банк, – сказал Баров.

– Деньгами давишь? – спросил Глотов, – банк.

После новой раздачи у Барова оказалось две семерки.

– Банк, – невозмутимо сказал Баров.

Зам губернатора вышел из игры. Глотов попросил следующую карту. В банке было уже двенадцать тысяч.

– Банк, – проговорил Баров.

У него были две семерки и дама. У Сурикова – девятка, валет и дама. Смотрелось на стрит. Глотову пришла совсем барахляная карта, и он с сожалением сказал:

– Пас.

– Банк плюс банк, – сказал Суриков.

– Делим не глядя или вскрываемся? – спросил Баров.

– Вскрываемся. Не могу фишку обидеть. Больше не придет.

Суриков перевернул свои карты. Стрита у него не было: были две дамы и две девятки.

Баров перевернул свои: семерок было четыре.

– Я думал, ты блефуешь, – спокойно сказал Суриков.

– Я играю только наверняка.

Наумов сгреб со стола карты и принялся их тасовать. И тут заговорила Ольга Николаевна.

– Данечка, я не поняла, что вы сказали насчет ярусоловов?

– Мой банк их выкупил.

– Но это невозможно! Мне обещали! – вскричала губернаторша.

– Обещали, – согласился Баров, – но они ждали денег. А Артем денег не дал.

– Как не дал? Артем отнес в Госкомрыболовства пять миллионов! Он даже заявление написал!

Баров слегка наклонил голову.

– Сожалею, – сказал Баров, – кто-то дезинформировал вас. Артем Иванович относил деньги, но не в Госкомрыболовства. А в администрацию президента, чтобы его назначили следующим губернатором края.

Суриков вскочил из-за стола.

– Неправда! – закричал он, – Ольга Николаевна, он лжет!

Баров поднялся. Его движения были неторопливы и точны. Смел со стола фишки.

– Погоди, Данила, – сказал Суриков, – я еще не отыгрался.

– Ты уже проиграл.

Баров повернулся и пошел вниз. Его палка резко стучала по мраморным плитам.

* * *

Под освещенным козырьком казино, рядом с облитыми светом ледяными скульптурами, Барова ждал пухлый розовощекий человек в барашковой шапке – прокурор края.

– Нам надо поговорить, – сказал прокурор.

Баров остановился. За плечами его стояли два оливковых охранника, с проводками в ушах и в одинаковых серых пальто, так плохо вязавшихся с их смуглыми лицами.

– О чем? – удивился Данила Баров.

– О том, что я все это время работал на вас!

Баров покачал головой.

– Нет, Александр Валерьевич, вы работали на правосудие. Вы изобличили виновников страшной трагедии. И людей, которые обворовывали казну края.

– Казну? – задохнулся прокурор, – да вы… да я… я могу прекратить дело в любой момент.

– Вы не можете прекратить дело, пока Суриков не заплатит вам деньги, – усмехнулся Баров, – вы станете посмешищем всего края.

В пальцах московского олигарха показался беленький прямоугольник визитки. Голос Барова был холодней ледяных скульптур.

– Господин прокурор, я не буду платить за то, что вы сделали сами. Когда у вас найдется свежий товар на продажу – позвоните мне.

Белая визитка спланировала из рук олигарха на снег перед прокурором. За спиной его по ледяному насту прошуршали шины автомобиля. Оливковый охранник захлопнул за Баровым бронированную дверцу.

Прокурор Андриенко стоял, совершенно пораженный. Потом он нагнулся и поднял визитку.

* * *

Данила Баров, бывший партнер Артема Сурикова и владелец промышленной группы «Логос», покинул собственную яхту в восемь утра. Похожий на зенитную ракету катер доставил его к пристани, где олигарха уже ждала машина.

Это был шестисотый «Мерседес» с броней четвертой степени защиты и правительственными московскими номерами. На крыше серебристыми флагштоками торчали четыре антенны: одна от спутникового телефона, одна от телевизора и две от «Персея» – установленного в багажнике блокиратора радиовзрывателя.

Даже без антенн и без номеров машина привлекла бы к себе всеобщее внимание: в Кесареве европейские модели были реже попугаев в Антарктиде.

Еще более пристальное внимание «Мерседесу» уделили три человека из серой «Хонды», караулящей его на пристани. Все трое состояли в группе наружного наблюдения и имели устное поручение Рыдника не упускать Барова из виду.

«Мерседес» промчался по проспекту Нефтехимиков, миновал заводскую проходную и Причастьевский рынок и свернул к деревне Коршино.

Там «Мерседес» остановился чуть позади запорошенной снегом остановки. Рядом копошился крошечный рынок: вездесущие китайцы, откупившие два года назад половину коршинских земель, продавали картошку и лук. Оливковые охранники, выскочившие из машины, отворили дверцу перед высоким худым человеком с глазами, похожими на выцветшее небо.

При виде дорогой машины китайцы оживились и залопотали, но усилия их пропали втуне. Баров, не обрашая ни малейшего внимания на продавцов, шагнул с дороги в покрытую свежим ледком грязь и побрел по полю, туда, где над ажурными конструкциями нефтезавода восходило новорожденное солнце.

Данила Баров хорошо помнил, что именно с коршинских холмов завод был виден как на ладони.

* * *

Кесарев. 1994–1996 гг.

Данила Милетич снова приехал на Кесаревский нефтеперерабатывающий в конце 94-го года.

На нем был добротный английский костюм, пошитый портным на Севил-роу, и швейцарские часы за пятьдесят тысяч долларов. С ним было два «мерседеса» и пять человек охраны.

Несколько лет радужного существования Кесаревского НПЗ, когда в заводских магазинах рабочие могли купить китайские шмотки, корейскую технику и японские машины, полученные в обмен на нефтепродукты, – канули в небытие. Завод, предназначенный для переработки 30 тысяч тонн нефти в сутки, перерабатывал семь тысяч тонн в неделю и стоял на грани технологической катастрофы. Зарплаты рабочие не видали шесть месяцев. Правда, заводские магазины по-прежнему существовали, и в них по-прежнему можно было купить китайские кеды и корейские видеомагнитофоны на выдаваемые вместо зарплаты талоны. Просто кеды и видеомагнитофоны можно было уже купить повсюду, а в заводском магазине их цена была вчетверо выше, чем на рынке.

Первое, что Данила увидел, въехав на территорию завода, был небольшой грузовичок. Двое рабочих грузили в него какие-то обломки, в которых Данила, присмотревшись, узнал остатки японского оборудования, купленного за восемьдесят миллионов долларов в 1989 году и до сих пор не смонтированного. Погрузка проходила под контролем чеченца-автоматчика.

– Это что? – спросил Данила у чеченца.

– Дырэктор разрэшил, – сказал чеченец.

В кабинете директора почетное место занимала пятилитровая бутылка коньяка, ректификационной колонной возвышавшаяся посереди заваленного бумагами стола. Бутыль была полупуста, а Мезенцев – полупьян. Он потолстел на двадцать килограмм и на фоне своих рабочих выглядел, как эсэсовский комендант на фоне узников концлагеря. Вооруженный эскорт Милетича его ничуть не шокировал – видимо, по заводу, как по тайге, иначе не ходили. При виде старого партнера Мезенцев заплакал и полез обниматься.

– Олег Николаевич, – сказал Данила Милетич, – в прошлом квартале моя фирма поставила вам триста тысяч тонн нефти для переработки и не получила в обмен ничего. Где мое топливо?

– А я его другим людям продал, – ответил директор, – я им тоже должен был.

– С учетом задолженности по предыдущим поставкам, – сказал Милетич, – долг завода передо мной и Артемом составляет девяносто миллионов долларов. Как рассчитываться будете?

– Данила Александрович, – Мезенцев прижал руки к сердцу, – да я всей душой… да я же не для себя, для рабочих… ты же видишь, в каком завод состоянии, все тащут, поганые, все…

– В оплату ваших долгов я согласен взять акции завода, – сказал Данила, – двадцать семь процентов, если не ошибаюсь?

Мезенцев страшно удивился. На чековом аукционе завод выкупил через подставную фирму двадцать семь процентов собственных акций, но зачем это было сделано, директор толком не знал. Так, все покупали, и он купил. Что такое акции – директор не понимал. Главным и высшим экономическим благом он считал пятьдесят центов с тонны переработанного топлива, которые отстегивал ему Данила Милетич.

– Да бери! – сказал директор.

* * *

В течение следующих трех месяцев Данила Милетич скупил еще десять процентов акций; часть на аукционе, устроенном краевой администрацией, часть у замов Мезенцева. В начале 1995-го Данила нанял брокерскую контору, которая скупала акции у рабочих прямо за проходной, и только тут Мезенцев опомнился.

Кто-то растолковал директору, что, купив контрольный пакет, Милетич и Суриков выгонят его с завода. Мезенцев ошеломился. Он был твердо уверен, что рабочие без него пропадут.

Спустя три дня милиция арестовала брокеров, скупавших у рабочих акции, а Мезенцев предупредил, что будет увольнять всех, кто продастся Барову.

Продавать продолжали все равно, потому что Милетич давал за акции деньги, а на заводе не платили зарплату.

Тогда Мезенцев тоже стал скупать акции. Правда, у него не было для этого денег. Каким образом у директора завода, занимавшего площадь в девятьсот гектар и разворованного до нитки, не было денег для скупки акций, оставалось для Милетича одной из самых непостижимых экономических загадок, и тем не менее это было так. Там, где Мезенцев воровал копейку он позволял украсть рубль, а ущербу наносил на тысячу рублей. Это был один из главных принципов советской и постсоветской экономики. Где легче всего красть? На пожаре. Потому что если человек крадет копейку и кроме копейки ничего не пропадает, это заметно. А если человек крадет копейку, а пропадает на миллион – кто углядит в миллионе копейку?

Так как собственных денег у Мезенцева не было, он попросил помощи Миши Пищикова, своего давнего партнера и бывшего коммерческого директора завода, который, собственно, и снабжал заводские магазины китайскими кедами по цене корейских магнитофонов и корейскими магнитофонами по цене японских автомобилей. Взамен Мезенцев отпускал Пищикову прямогонный бензин вдвое ниже себестоимости.

Цена акций, которые скупал Милетич, выросла до двадцати долларов за штуку. В заводоуправлении появилось два окошечка. На одном – окошечке бухгалтерии – была надпись «зарплаты нет». Другое окошечко было то, через которое фирма Пищикова скупала акции. Пищиков давал за акции по десять долларов.

Прошло две недели, Пищиков скупил около пятнадцати процентов акций. Собрание акционеров должно было состояться в субботу. В среду успокоенный генеральный навестил губернатора края и попросил у него на всякий случай помощи против московских варягов.

– А у тебя сколько процентов? – спросил губернатор.

– У меня контрольный пакет, – сказал Мезенцев, – включая рабочих, которые все как один на моей стороне, и Мишу Пищикова.

– Странно, – сказал губернатор, – насчет рабочих я не знаю, а Пищиков с Милетичем вчера были у меня. И Пищиков сказал, что будет голосовать за Милетича.

* * *

Данила Милетич нашел Савелия Рыдника на работе. Тот сидел в своем кабинете вместе с Егоркой Осокиным и еще одним незнакомым Даниле парнем. Чекисты были в грязном полевом камуфляже. На столе лежал автомат Калашникова и стояла бутылка водки.

– Вы откуда такие? – спросил Милетич.

– Из Чечни, – ответил Осокин.

– И как в Чечне?

Рыдник посмотрел на коммерсанта соловыми глазами. Потом сунул руку куда-то под стол и вынул оттуда рюкзак.

– Вот как в Чечне.

Милетич заглянул в рюкзак и не сразу понял, на что он смотрит. Рюкзак был доверху набит солдатскими билетами.

– Это что? – спросил Милетич.

– Выменял, – ответил подполковник Рыдник. – Один рюкзак и двух живых.

Данила молчал.

– Я был мушавером в Афганистане, – продолжал Рыдник. – Помню: мы идем по ущелью. Вниз гора, а вверху облака. А мы по карнизу идем. И по карнизу этому лупят душманы. Целую позицию себе оборудовали. Вызываем помощь. А какая помощь? Вертолет они подстрелят, истребитель должен два месяца тренироваться, чтобы пролететь по этой аэродинамической трубе.

И через три минуты по ущелью такой гул. Вылетают – ниже нас, идут по ущелью. Два МиГа – ведущий и ведомый. Там ветер такой, что нас сдувает, вертикальные потоки из них лепешку должны сделать, а они идут. И прямо на душманов. Ракеты сходят с направляющих. Я думаю, когда отворачивать будут? А они не отворачивают – летят дальше. И прямо по позиции, в упор, из пушек, как молотком по тараканам. Раз – и только клочья полетели. И на той же скорости – вверх по горе ушли. В облака. Понял?

Данила не понимал. Когда Рыдник сражался с моджахедами, Данила Милетич учился в университете и тайно сочувствовал афганскому народу.

Савелий грохнул кулаком по столу.

– Шесть экипажей, – заорал Рыдник, – когда они решили брать Грозный, они нашли шесть годных к вылету экипажей! И это через десять лет! А что будет еще через десять, а, коммерсант?

Данила молчал. Рыдник набулькал себе полный стакан водки, чокнулся со своими и выпил. Потом еще.

– Что у тебя за дело? – спросил он.

Данила не сводил глаз с рюкзака, набитого билетами.

– Мы с Артемом скупили контрольный пакет Кесаревского НПЗ, – сказал он. – Ты знаешь, что там творится. Рабочие зарплату месяцами не получают, чехи по территории с автоматами расхаживают, а нефть, которую мы туда поставляем, директор отдает Халиду. Через два дня мы снимаем Мезенцева. На внеочередном акционерном собрании. Когда он об этом узнал, он обратился за помощью к Халиду.

* * *

Собрание акционеров было назначено на 13 июня. С утра в Доме Культуры Кесаревского НПЗ были перерезаны все провода – чтобы никто не послал сообщения о заложенной бомбе. На подступах к Дому стояли люди с собаками и проверяли каждую машину. Сам Дом был опоясан тройным кольцом спецназа ФСБ.

Халид появился в Доме Культуры в девять утра. Он приехал на белой «Акуре-MDX» в сопровождении серебристого «Лендкрузера».

Халид был в белом льняном костюме и черных дымчатых очках из фильма про итальянскую мафию. Вдоль смоляных волос над ухом тянулся седой росчерк. Полноватый жизнерадостный чеченец был на полголовы ниже Данилы, но казался куда сильней и проворней.

Халид поднимался по ступеням Дома Культуры, пока Рыдник не преградил ему путь.

– Ты акционер? – негромко спросил подполковник.

– Да, – сказал Халид.

– И где твоя доверенность?

Халид пожал плечами и потянулся за пазуху. Спецназовцы вокруг схватились за стволы, но все, что вытащил Халид, был лист белой бумаги, извещавший, что ОАО «Васса», владеющая ста двадцатью семью тысячами акций Кесаревского НПЗ, уполномачивает Халида Супьяновича Хасаева, 1963 года рождения, уроженца города Гудермес, проголосовать оными на собрании акционеров Кесаревского НПЗ. Сто двадцать семь тысяч – это было ровно 0,073 % от общего числа голосующих акций.

Рыдник перечитал бумагу несколько раз, потом вынул зажигалку, щелкнул колесиком и поднес ее к бумаге. Та вспыхнула и догорела уже на бетонных ступенях.

– Нет у тебя доверенности, – сказал Рыдник.

Халид молча смотрел на чекиста. По щекам его ходили желваки.

– Слушай, Халид, – спросил Рыдник, – а если бы я на твою землю приехал? Если бы я на твоей земле разборки устраивал, дань собирал, чеченок лапал, как это будет?

– Этого не будет, – сказал Халид, – овца волка не кушает.

Рыдник ударил чеченца так, что тот полетел со ступеней кубарем. Тут же на его людей кинулись спецназовцы.

– Лежать! Бояться!

Халид молча лежал подбородком в луже, пока чекисты шмонали его. На смуглом запястье платиновым светом сверкал пятидесятитысячедолларовый «Патек Филипп». Егорка Осокин, примерившись, ударил прикладом автомата, и Халид закусил губу до крови, когда запястье треснуло вместе с часами.

Из кармана чеченца вытащили два грамма чистого кокаина, из машины – незарегистрированный ствол.

– Здесь тебе не Чечня, – сказал Рыдник, когда Хасаева сажали в оперативную «Волгу».

Собрание прошло без сучка без задоринки. Пищиков проголосовал так, как обещал.

* * *

Данила Милетич позвонил Пищикову спустя неделю после собрания. Когда Пищиков явился в директорский кабинет, Милетич был не один. Вместе с ним был прокурор района и подполковник ФСБ Савелий Рыдник.

– Привет, ребята, – сказал Пищиков, – я тут кое-что хотел обговорить.

– Я тоже, – сказал Милетич. – Вот тут у меня документы. Некое ООО «Варус» семнадцатого апреля позапрошлого года поставило заводу в оплату нефтепродуктов тапочки резиновые по цене сорок долларов пара. Тапочки провалялись на складе полтора года и три месяца назад были отданы, как неликвид, на реализацию обратно тому же ООО «Варус» по цене двадцать центов пара. ООО «Конт» забрало с завода семнадцать тысяч тонн мазута и не расплатилось. ООО «Истрик» забрало с завода шестнадцать тысяч тонн керосина и не расплатилось, ООО «Мелань» забрало с завода…

– А я тут при чем? – не выдержал Пищиков.

– При том, что это твои фирмы.

– Да вы…

– Я не потерплю бардака на своем заводе, – не повышая голоса, продолжал Милетич, – я не потерплю, чтобы фирмы, зарегистрированные по паспорту покойника, забирали мазут и не платили за него; я не потерплю, чтобы на заводе до проходной не платили зарплаты, а чеченские бандиты за проходной забирали выданный в счет зарплаты магнитофон. Я не потерлю, чтобы какие-то уроды палили по резервуарам ниже уровня жидкости и ввинчивали в местах пулевых пробоин шланги, по которым они сцеживают бензин. Этого больше не будет. Халид в тюрьме и там и останется. Мезенцев улетел в Корею и в России в ближайшие годы не появится. А у тебя два варианта.

И с этими словами Милетич положил перед Пищиковым два листа бумаги.

– Вот это – постановление о твоем аресте. Вот это – договор о продаже акций завода. Ты его подписываешь сейчас, и я перевожу тебе триста тысяч долларов. Выбирай.

– Триста тысяч? За двенадцать процентов? – завопил несчастный Пищиков.

– Я позову налоговую, она их арестует и продаст мне за десять тысяч.

– Триста тысяч? Этот завод перерабатывает одиннадцать миллионов тонн нефти в год!

– Вы довели завод до такого состояния, что все, что он перерабатывает, идет ему на собственные нужды.

– Но это же я сдал вам Мезенцева!

– Вот именно, – сказал Рыдник. – Предатели дорого не стоят.

Делать было нечего: Пищиков в тот же день продал акции.

* * *

Прошло шесть месяцев.

Обстановка на заводе решительно переменилась. Ни одного литра бензина больше не уходило с завода без предоплаты. Ни один посторонний дилер не имел права прийти на завод со своей нефтью для переработки. Если у дилера была нефть, ее покупала фирма Милетича и Сурикова – «Росско». Если дилеру был нужен бензин, он покупал его у «Росско». Милетич продал четыре миллиона пар белых китайских носочков, валявшихся на складе в оплату за ГСМ, гостиницу у моря и роскошное охотничье хозяйство с мраморными банями и вертолетной площадкой, выстроенное Мезенцевым для гостей завода. Обустройство хозяйства и гостиницы обошлось голодающему заводу в сто миллионов долларов, и еще пятерку под них списывали ежегодно.

Зарплату рабочим наконец выплатили. Долги перед краевым бюджетом реструктуризировали. Чудовищную задолженность по электроэнергии Данила обменял по какой-то фантастической схеме, лежавшей в серой области между гениальным и мошенническим. Дольше всех сопротивлялся мэр Кесарева. У него был свой интерес в бандитских структурах, торговавших топливом, и когда мэр понял, что его интересу настал конец, он предъявил заводу все долги, которые тот скопил за то время, пока на нем хозяйничали подведомственные мэру бандиты. Понадобилось три уголовных дела и один инфаркт, случившийся у мэра в кабинете Рыдника, чтобы мэр заткнулся.

Данила работал по шестнадцать часов в сутки. Четыре часа у него уходило на сон, и еще два часа он посвящал своей дочке. Он всегда лично сам забирал ее из школы, приезжая за ней на бронированном «мерседесе» с охраной, и очень часто он отвозил ее на завод, где за кабинетом Милетича для Даши была оборудована маленькая комнатка.

Как-то вечером, – в нарушение обычного расписания, – Данила сидел в ресторане с девушкой, когда сбоку послышался легкий шелест платья. Данила повернул голову.

На пороге зала стояла его бывшая жена. Она была все так же красива, как в его памяти и как на фотографиях, которые присылала ему служба безопасности. Ее миндалевидные глаза, когда-то сводившие Данилу с ума, смотрели на него, как испуганные воробушки, и тонкие пальцы мяли носовой платок с синей каемочкой.

На ней было черное платье с узким вырезом у беззащитного горла, и в глубине этого выреза в ложбинке грудей пряталась тонкая золотая цепочка с агатом, которую Данила когда-то подарил ей в день свадьбы.

– Я… – сказала Вика… – Данила. Прости меня.

– За что? Я на тебя никогда не сердился.

Вика бросила взгляд на спутницу Данилы. Это была ослепительная белокурая блондинка лет восемнадцати; донельзя открытое платье спадало вниз тысячью золотистых нитей, и из-под него были видны пальцы с ноготками, выкрашенными в цвет платья и затянутыми в узкие ремешки босоножек.

Вика перевела взгляд с Данилы на девушку и почти физически вздрогнула, когда Данила широким жестом обнял Машу за талию и притянул к себе. Явная красота соперницы и победоносный блеск ее глаз подсказали Вике единственно возможную линию поведения.

– Я пришла за своей дочерью.

– Это невозможно. Она моя дочь!

– Это мы еще посмотрим, – сказала Вика. – Ты не отнимешь у меня дочь, ты… я подам на развод. Не здесь, а в Москве, где у тебя не все схвачено. Я добьюсь того, чтобы мне отдали дочь…

– Мы давно разведены, – отозвался Данила, – в суде. Это не потребовало твоего присутствия. Я, кстати, женюсь на Маше. Завтра я пришлю тебе документы.

И Данила улыбнулся девушке.

Вика совершенно побледнела.

– Но…

Милетич нажал на кнопку, вмонтированную в столик.

– Выведите ее вон, – сказал он появившейся охране.

Пока плачущую Вику вытаскивали из ресторана, Данила сделал несколько звонков по телефону. Когда он наконец отложил трубку, он увидел, что его спутница сидит, совершенно ошеломленная, моргая длинными, как крылья ласточки, ресницами.

– Данила, – сказала она, – это правда? Данила Александрович, мы… женимся?

– Разумеется нет, – сказал Данила. – Я даже могу тебе объяснить почему. Потому что ты точно такая же, как Вика.

* * *

Володю Пищикова нашли в Москве в апреле. Его ударили по голове, когда он выходил из квартиры, впихнули обратно, повалили на пол и начали избивать. Пищиков потерял сознание почти тут же, а когда очнулся, он валялся на собственной кухне, распятый между холодильником и батареей, а над ним на стуле сидел Халид.

Тот давно уже был освобожден из Кесаревского СИЗО: его вытребовали в Чечню, якобы за совершенное там преступление, а по прибытии с почетом отпустили. Два месяца назад Халида серьезно ранили, и друзья организовали ему лечение в московской клинике.

– Ты меня подставил, – сказал Халид.

Пищиков лежал на полу и давился собственной кровью.

– Ты сказал, что у Данилы нет контрольного пакета, а он у него был.

Пищиков молчал.

– Ты сказал, что красные на вашей стороне, а они были на стороне Данилы. Ты виноват, тебе и отвечать.

Пищиков отдал чеченцам все наличные – около трехсот тысяч долларов. Он отдал им банковские карточки и назвал пин-коды. Потом его умыли, одели и свезли к нотариусу. Там, у нотариуса, Пищиков составил акт о продаже своей фирмы «Куско», той самой, которой когда-то принадлежали двенадцать процентов акций НПЗ, компании Руслана Касаева.

Потом Пищикова посадили в машину и сказали, что отвезут на дачу. Вместо дачи машина приехала на территорию какой-то ТЭЦ. Кесаревского коммерсанта убили двумя выстрелами в упор, а тело его бросили в топку.

* * *

Артем Суриков прибежал в кабинет Милетича в одиннадцать утра. Усы на его похожем на шар лице стояли торчком.

– Помнишь Руслана? – спросил он, – ну, это какой-то родич Халида Пегого? Он подал на тебя в суд.

– На предмет?

– Он говорит, что был партнером Пищикова. Пишет, что Пищиков продал их акции без его ведома, и хочет акции обратно.

* * *

Статья в «Кесаревском вестнике» занимала всю первую полосу. В статье утверждалось, что генеральный директор Кесаревского НПЗ Данила Милетич – мошенник и убийца, который отобрал двенадцать процентов акций завода у их бывшего совладельца Владимира Пищикова. Подпись Пищикова была подделана. Сам же Пищиков – исчез. Статья обильно цитировала партнера Пищикова, Руслана Касаева.

Руслан Касаев заявил, что Милетич намеревался убить и его, и в доказательство предъявил пакет с пятью гранатами, найденный его охранником на заднем крыльце дома. «Я не оставлю этого без внимания, – заявил Руслан Касаев, – мой партнер исчез, а мои акции отобрали без суда. Этот человек за полгода запугал весь город, но меня он не запугает».

Данила еще не дочитал статью, когда ему позвонил Рыдник.

– Читал? – спросил Рыдник.

– Читал.

– Я сейчас подскочу.

* * *

Когда Рыдник появился на заводе, Данила как раз заканчивал производственное совещание. Он вел его так, как будто ничего не произошло. Да и в самом деле: это был не первый и даже не двадцатый наезд на Милетича. Изо всех прошлых он выходил победителем.

Суриков зашел в кабинет вместе с Рыдником. Дождался, пока все сотрудники выйдут, допил остатки стоявшей на столе минералки и, вытерев рот, заявил:

– Надо найти Пищикова.

– Ищем. Он неделю назад был в Москве, – сказал Рыдник. Задумался и добавил: – Только ты учти, Данила, если мы его найдем, мы найдем труп.

– А ты уверен, что его убили? – резко спросил Данила. – Это ж сука, каких мало. Он мог запросто быть в пополаме с Халидом. Теперь он сбежал – и все. И все стрелки на мне, что я паленое купил.

– Уйми Руслана, – сказал Суриков.

Полковник Рыдник молчал. Он молчал и глядел, как ожившая майская муха ползет через солнечное пятно по безукоризненной полировке стола.

– Не могу – сказал полковник.

Данила и Суриков переглянулись.

– Ты разве не знаешь? – спросил Рыдник. – Когда Халид перебрался в Чечню, Руслан лег под моего шефа. Руслан у нас теперь мирный чеченец. Он даже прошение подал, переименоваться хочет. Из Абусалимовича в Александровича.

– И что мне делать? – спросил Данила.

– Заплати, – посоветовал Рыдник, – мы не найдем в этом деле концов. Сколько он хочет?

– Полтора лимона, – отозвался Суриков.

– Я не буду платить никому, – заявил Данила, – если я заплачу хоть одному козлу, их тут сразу будут тысячи. Я не для того вытаскивал этот завод из дерьма, чтобы опять хлебать половниками.

– Это не «один козел». Это чехи, – сказал Рыдник.

– А меня зовут не Борис Ельцин, а Данила Милетич, – ответил Данила. – Я не федеральная группировка. Это я буду иметь их, а не они меня.

Рыдник долго молчал.

– Данила, – наконец сказал он, – ты знаешь, что Халид был в Москве?

– Ну и что?

– Как ты думаешь, почему полевой командир, потрошивший наших солдат, как курей, спокойно лечился в московском госпитале?

– Это не мое дело.

– Три месяца назад несколько полевых командиров, и в их числе Халид Хасаев, вошли в город Грозный. Они пробыли в городе два дня. Как ты думаешь, зачем они приходили?

Милетич раздраженно пожал плечами.

– За несколько часов до атаки на железнодорожный вокзал города Грозного прибыл поезд, груженный наличными рублями для реконструкции Чечни. Главный удар боевиков был нанесен по железнодорожному вокзалу. Они разгрузили вагоны и ушли. Мне об этом рассказал московский чекист, который ехал вместе с вагонами. А потом два дня отстреливался в здании вокзала вместе с двадцатью солдатиками. Я, конечно, понимаю, что утечка могла произойти где угодно. Но ты мне, темному служаке, ответь как финансист: на кой хрен Центральному Банку и правительству Российской Федерации понадобилось посылать в Грозный вагоны н а л и ч н ы х денег?

Данила молчал, и желваки ходили по его лицу от щеки к щеке.

– Здесь не Грозный. Здесь Кесарев, – сказал Данила.

Чекист раздраженно пожал плечами.

– Хорошо, если ты намерен лезть в драку, сделай мне одно одолжение. У тебя есть кто-то, кому ты доверяешь? Абсолютно? Полностью?

– Я доверяю тебе. Я доверяю Артему, – ответил Милетич.

– Тогда перепиши «Росско» на Артема. Потому что иск подан на тебя.

Данила думал не более двух секунд.

– Нет проблем, – сказал он.

* * *

Постояв минуты три, как огнепоклонник, молящийся газовому факелу, олигарх сел обратно в «Мерседес». Его машины промчались по проспекту Нефтехимиков, подрезав автобус, свернули на Сахаровскую, развернулись из среднего ряда под носом у отчаянно заоравшего трамвая и тут же свернули налево – в Сеченовский проезд. «Семерка» последовала за ними.

– Он что, только сейчас нас заметил? – проговорил с досадой один из «семерочников».

В следующую секунду «Мерседес» Барова резко затормозил, разворачиваясь поперек узкого проезда. Передняя дверца распахнулась.

Смуглый, невысокого роста охранник сделал два шага, и в руке его с фантастической скоростью возник пистолет. «Наружка» даже не успела испугаться, когда глухо крякнул выстрел – один и второй. «Хонду» подкинуло.

Израильтянин повернулся и плавным жестом сунул пистолет в кобуру. «Мерседес» бесшумно сорвался с места и исчез за поворотом. Только тогда ошалевшая «наружка» со стволами в руках выскочила из «Хонды». Первое, что заметил водитель, было растекшееся по асфальту колесо.

– Блин, – заорал он, – этот гондон нам шину прострелил!

Но, как выяснилось тут же, была прострелена не только шина, но и двигатель. Бессильно матерившиеся чекисты засуетились вокруг машины.

* * *

«Мерседес» московского олигарха проехал еще три квартала, и Баров приказал водителю:

– Налево.

Они свернули в переулок и оказались перед старым особнячком с прозрачной табличкой, гласившей: «Семнадцатое отделение милиции».

Баров вышел из машины в сопровождении охранника и наклонился к дежурному, скучающему в заплеванной будке.

– Я хочу сделать заявление, – сказал Баров, – пять минут назад на меня было совершено покушение. Когда моя машина остановилась на красный сигнал на Сеченовском, к ней подбежал неизвестный мне человек и начал стрелять. Моя охрана открыла ответный огонь. Нападавший скрылся.

Милиционер заинтересованно поднял глаза. Стоявший перед ним человек меньше всего походил на испуганного коммерсанта, в которого только что стреляли. Человек врал – причем врал намеренно и даже не скрывая этого. Два оливковых охранника стояли за ним, неподвижно, как фотоснимки.

– Как он выглядел, они запомнили? – спросил дежурный.

– Нет.

– Я не вас спрашиваю. Я его спрашиваю, – кивнул мент на одного из охранников.

– Он не будет отвечать.

– Он че, по-русски не понимает? – попытался пошутить милиционер.

– Не понимает. Он из израильского спецназа.

Дежурный нахмурился.

– И что ваш спецназ? Попал в нападавшего?

– Ни в коем случае, – сказал Баров, – кажется, они могли задеть капот одной из стоявших рядом машин. Номер машины – К926МК. Если вы ее разыщете, мы с радостью оплатим ремонт.

– Шикарная история, – с иронией сказал дежурный. – И чем ты ее можешь подтвердить?

Баров молча протянул ему толстую пачку стодолларовых купюр в банковской упаковке. Милиционер разглядывал пачку округлившимися сглазами. Потом сунул ее за пазуху, кашлянул и сказал:

– Никогда не видел такого убедительного аргумента. Так как, вы говорите, выглядел нападавший?

* * *

Хабаровский коммерсант Александр Колокольцев приехал на встречу в штаб округа к двенадцати дня. Договор был уже готов; согласно ему, фирма ООО «Вартан» должна была оборудовать охранным периметром двенадцать артиллерийских и инженерных складов Восточного военного округа. Сумма контракта составляла сто пятьдесят миллионов рублей.

Колокольцев поставил на документе свою подпись, а после него расписались заместитель командующего по технике Игорь Шлыков и глава финансово-экономического управления округа Абрасов.

Спустя час в нотариальной конторе, находившейся в двух кварталах от штаба округа, произошла другая сделка: ООО «Бавана», учрежденное в феврале прошлого года двумя бомжами и владевшее ста двадцатью гектарами прибрежной земли в Челоковском районе, перешло в собственность хорошо известной в крае риэлторской фирмы «Ардус», консультантом которой состоял начальник особого отдела Коля Морозов.

* * *

Двенадцатиэтажное здание администрации края возвышалось на центральной площади Кесарева, как свечка, воткнутая в небеса, и от Тихого Океана его отделяла только беломраморная лестница из пятисот ступеней да бронзовый позеленевший Ленин.

Зрелище было величественным в тихую погоду. Сейчас, когда предзимний ветер с океана разбивался о сопки, обрушивая мегатонны дождя и снега на узкую полосу между сопками и бухтой, вдоль которой вытянулся замерзающий Кесарев, когда температура упала до минус пяти, площадь напоминала космический корабль, пробитый метеоритом, из которого стремительно уходит воздух, срывая с прохожих шубы и шапки, выворачивая наизнанку горящие легкие. Заледеневшая лестница превратилась в горнолыжный склон, и прошлой ночью отчаянная молодежь опробовала ее на сноубордах: катание прекратилось только тогда, когда в четыре утра случился перебой с электричеством и у памятника вырубили свет.

Черный «мерседес» Барова счастливо миновал ледяной ад площади, закатившись на подземную автостоянку под бывшим горкомом партии. Оттуда сверкающий лифт вознес его на пятый этаж здания, – весь занятый открытым акционерным обществом «Биоресурс», возглавлявшимся непосредственно госпожой губернаторшей.

Когда Данила Баров показался в дверях, постовые во все глаза уставились на охранников: невысоких, с оливково-спелой кожей, с высоко поднятыми воротниками дорогих плащей, из-под которых высовывался зацепленный за ухо проводок рации.

Приемная главы «Биоресурса» была отделана не хуже, чем казино «Коралл». За столом вместо секретарши сидел смазливый парень в свитере, открывавшем одно смуглое загорелое плечо.

Губернаторша выкатилась в предбанник встречать дорогого гостя.

– Господи! Данечка! Вы не представляете, как я рада видеть вас живым! Мы же все считали, что вас убили, и даже Тема был уверен…

– Вы были правы, – отозвался Баров.

– Что?!

– Данила Милетич мертв, Ольга Николаевна.

Баров молча прошел в кабинет и принялся усаживаться в кресло. Это было не очень легко: правая нога Барова сгибалась с трудом, а кресло было слишком низким. Наконец Баров сел, вытянул ногу и прислонил щегольскую палку к полированному боку японского столика.

Секретарь уже хлопотал, расставляя на столе чайный прибор и вазочки с печеньем. Губернаторша с искренним женским состраданием глянула на гостя. Она хотела было спросить, где ее собеседник повредил ногу, но тут же этот вопрос, не относящийся к делу, был вытеснен из головы более насущной проблемой.

– Так я все-таки не поняла, как вы купили ярусоловы, Данечка? Вы заплатили сто пятьдесят миллионов или нет?

– Я заплатил сто двадцать. Но не деньгами, а внешним долгом.

– И что же теперь? Вам ведь, Данечка, нужны квоты на вылов рыбы? Губернаторские квоты? – участливо спросила она, выделив голосом слово «губернаторские».

– Нет, – ответил Баров, – у меня уже есть квоты. Я же не полностью погасил свой долг перед Российской Федерацией. Еще тридцать миллионов долларов осталось. Вот чтобы я его погасил, мне и выделили квоты. Тем же постановлением правительства.

И Баров подал Ольге Николаевне увенчанную двуглавым орлом ксерокопию.

Губернаторша приняла листок мертвой рукой. Ей даже не надо было его читать, чтобы понять все: ярусоловы уплыли в Охотское море, оставив ее на берегу. Барову не нужно было от края ничего: ни денег, ни помощи, ни квот.

– Впрочем, у меня есть одна проблема, – продолжал Баров.

– Какая?

– Мне не нужны ярусоловы. Мой банк занимается внешним долгом. Мой банк не занимается рыбой.

Баров помолчал и добавил:

– Я мог бы отдать их в бербоут-чартер «Биоресурсу».

– И что же вам нужно взамен?

Баров улыбнулся. Улыбался он редко. Дело было все в той же искалечившей его пуле, прошедшей от нижней челюсти к предглазью. Усилия лучших пластических хирургов Израиля и Германии почти скрывали шрамы, но когда Баров улыбался, искалеченные лицевые мускулы тут же вздергивали губу вверх, обнажая не улыбку – оскал крупных белых клыков.

– Кесаревский нефтеперерабатывающий завод, – мягко сказал Баров.

– Но… это частная собственность Артема Сурикова.

– Частная собственность в России – это условность, Ольга Николаевна. И вот вам простой пример. Ведь вам, Ольга Николаевна, принадлежит треть комбината?

– Помилуйте, Данила, с чего вы взяли? Ничего мне там не принадлежит!

– Совершенно точно, – сказал Баров, – ничего. Ведь вы владеете не акциями завода, а акциями некоей компании, которая называется «Росско». Заводом владеет именно «Росско». Однако «Росско», в свою очередь, находится в доверительном управлении у корейцев, и вся система устроена таким образом, что если, к примеру, вы и Савелий Рыдник решите продать мне контрольный пакет «Росско», – Суриков может приказать корейцам продать акции собственно завода любой другой компании. Вот и выходит, что вы правы, что вашей собственности в комбинате ни копейки.

Подтверждение ее же собственного высказывания о том, что на комбинате ей ничего не принадлежит, почему-то сильно огорчило Ольгу Николаевну, и, чтобы скрыть огорчение, она поспешно набулькала в хрустальный стакан воду.

– Но я…

– Вы получаете с комбината деньги, хотите сказать вы? Вы не получаете денег. Все деньги крадет Артем. Я как бывший его партнер могу сказать, что прибыль комбината составляет не менее ста пятидесяти миллионов долларов в год. Сколько вы имеете вместо пятидесяти миллионов? Сдачу с мороженого. И даже сдачу он не может дать просто так – он взамен требует таких льгот, что получается, это не он платит вам деньги, это край платит деньги заводу.

Ольга Николаевна даже поперхнулась водой.

– То есть что вы имеете за свои акции? Вы имеете человека, который заставляет вас субсидировать его завод, и так как он понимает, что рано или поздно воровство выплывет наружу, он берет деньги, которые он получил с вашего завода, и на эти деньги пытается в Москве купить себе губернаторство.

Улыбка Барова была вырезана из пенопласта. Губернаторша дрожащей рукой потянулась за графином с водой.

– Вы знаете, – сказала губернаторша, – в сложившихся обстоятельствах я могу продать вам мою долю в «Росско».

– Ваша доля в управляющей компании «Росско» не стоит ничего, потому что управляющая компания «Росско» не распоряжается акциями завода. Однако «Росско» должна вашим компаниям. Вот эти долги я готов купить.

– Зачем?

– «Росско» должна «Биоресурсу», а завод должен «Росско». Я намерен обанкротить сначала «Росско», а потом сам завод. И я хочу это сделать через ваши долги, чтобы все видели, что я банкрочу завод с вашей санкции.

– И за сколько же вы готовы купить долги?

– За три миллиона долларов. По номиналу.

– Вы смеетесь, Данила Александрович. Вы только что сказали, что прибыль завода составляет сто пятьдесят миллионов долларов в год и что моя там треть. И вы мне предлагаете продать все за три миллиона долларов.

– Ольга Николаевна, я думаю, вы понимаете, кто именно на самом деле науськал прокурора Андриенко на ООО «Лада». Я вас уверяю, что Генеральная Прокуратура может в пять минут установить и арестовать настоящего владельца этого ООО.

– А ярусоловы?

– Вы мне долги, я вам – ярусоловы.

И в эту секунду Ольга Николаевна сообразила одну простую вещь. Компания «Биоресурс», занимавшая все правое крыло администрации губернатора, получала ярусоловы после решения арбитражного суда о банкротстве «Росско». И до решения арбитражного суда о банкротстве Кесаревского НПЗ. Ничто не мешало Ольге Николаевне переменить свое мнение о судьбе НПЗ в промежутке между этими двумя событиями. Банкротство – это война, которая ведется административным оружием, а кто выигрывает в такой войне? Тот, кто поставляет это оружие сторонам.

И если благосклонность губернской власти к москвичу Барову была оценена последним в десять пятнадцатимиллионных ярусоловов, то ничто не мешает второй стороне конфликта заплатить вдвое больше… Хотел Суриков стать губернатором или нет, это еще неизвестно, но вот предъявить ему это желание можно будет наверняка.

– Господи, Данечка! – всплеснула руками Ольга Николаевна, – да неужели вы думаете, я буду помогать этому скоту? Мало того, что он меня обворовывал, так даже сына на работу не взял! Сыночка моего, он пять лет на Западе учился, а он… Господи, Данечка, как наконец приятно иметь дело с порядочным человеком вроде вас….

Данила Баров давно откланялся и ушел, а губернаторша все сидела в руководящем кресле. Пухлые ее пальцы теребили столешницу. Дверь скрипнула, в кабинет вошел секретарь.

– А охранники-то, охранники его, – зашептал он возбужденно, – вы видели охранников этого Барова, Ольга Николаевна? Оливковые! По-русски не говорят!

* * *

Кесарев. май 1996 года

Данила навсегда запомнил этот день. С утра они запускали установку гидроочистки дизельного топлива: та не работала больше года, и весь дизель, которым торговал завод, имел чудовищное содержание серы – один процент против нормативных ноль целых две десятых.

Установка заработала к полудню. Старые рабочие, чумазые и перепачканные, подходили к такому же чумазому директору и обнимались с ним.

– Ну Данила, ты наш! – говорили они.

В заводоуправлении накрыли небольшой стол, и уже раздавались первые тосты, когда Данила приказал подавать машину.

– Ты куда? – спросил его главный инженер.

Данила поглядел на часы.

– Я скоро вернусь. Дашу из школы заберу и вернусь.

Данила заехал за Дашей в час пятнадцать. Школьники только-только начали расходиться. Одних забирали родители, другие играли на школьном дворе в «резиночку». Классная руководительница заметила кортеж Милетича и поспешила навстречу.

– Здравствуйте, Данила Александрович, – сказала она, чуть скованно сторонясь охранников, – вы что, не улетели в Москву?

– Почему я должен лететь в Москву?

Учительница удивилась.

– Но… ваш шофер, который забрал Дашу. Он сказал, что вы вместе летите в Москву.

Мир обрушился вниз, как разбитый камнем аквариум. Учительница глядела на него удивленно и немножко испуганно. За ее спиной девочка с косичками прыгала по асфальту.

– Когда это было? – услышал Милетич свой собственный голос.

– Два часа назад.

* * *

Вся городская милиция была поднята на ноги спустя пять минут. Заводская охрана вместе с ментами перекрыла дороги из города и аэропорт.

Классная руководительница рыдала на коленях перед Милетичем. По ее словам, похититель приехал за Дашей на том самом черном «Мерседесе» с номерами администрации края, на котором всегда ездил сам Милетич, кто же в школе не знал «Мерседеса» Милетича? Из трех городских «Мерседесов» два принадлежали Даниле. Более того, и сам похититель ей был прекрасно известен: это был один из водителей Данилы, по имени Петя Ушенко, смешливый и голубоглазый. Он работал у Данилы уже два месяца, и Даша села к нему в машину без малейших колебаний.

Через полчаса в школу прибыли все городские силовики, включая начальника УФСБ по краю. Это был невысокий расплывшийся человек, и серые его глаза глядели безмятежно сквозь Милетича.

– Вы кого-то подозреваете? – спросил начальник УФСБ.

– Чехов.

– Ах да. Вы же им что-то не заплатили.

Милетич помолчал, потом спросил:

– А где Рыдник?

Чекист развел руками.

– Он вчера улетел в Чечню. Выкупать наших омоновцев.

К двум часам Данила добился решения о блокаде морского порта. Нельзя сказать, чтобы поиски совсем не дали результатов: труп Ушенко, убитого выстрелом в затылок, нашли под откосом Приморского шоссе. Внизу на мелководье под скалами плавал колесами кверху пустой «мерседес».

Эта находка развеяла последнюю надежду Милетича на то, что все произошедшее есть глупое недоразумение и что придурок водитель повез дочку босса покататься по сопкам.

В четыре часа новость о похищении дочери генерального директора нефтезавода передали по телевидению; Данила плакал и бился на руках у Сурикова. Артем взял на себя руководство ментами и насильно запихал Данилу в машину. Когда они доехали до дома, они обнаружили у ворот два серебристых «Ниссан-мурано» и около них – Руслана Касаева с охраной.

– Данила Александрович, – сказал Руслан, – наш род и наши дети – все для мужчины. У тебя большое горе, я слышал. Поверь, это не моих рук дело. Тот долг, который на тебе, он не передо мной, он перед другими людьми.

– Сколько? – спросил Данила.

– Данила Александрович, я ни при чем в этом деле. Это мой город, и мне здесь жить. А те, кто это сделал, это не их город. Если я смогу стать посредником, я…

– Я заплачу, – сказал Данила, – я заплачу твои гребаные полтора лимона. Но передай Халиду: если он хоть пальцем тронет мою дочь, на вашу долбаную Чечню по ошибке сбросят атомную бомбу.

* * *

Руслан поторопился предложить свои услуги; неделю от похитителей не было ни слуху ни духу. Милетич сходил с ума. Полковник Рыдник по-прежнему был в Чечне. Он прилетел на пятый день, провел в Кесареве три часа и улетел обратно тем же бортом, оставив Данилу на попечение майора Осокина.

– Если они не выходят на связь, значит, они увезли ее из города. Они позвонят не раньше, чем она окажется в Чечне, – объяснил Рыдник свой отъезд.

Звонок раздался на девятый день. Он разбудил Данилу, и Данила не сразу понял, что это не сон. Милетич схватил трубку, и в ней раздался отчаянный детский крик:

– Папа! Папа!

– Даша!

Трубка замолкла, а потом вместо Дашиного крика послышался низкий голос с идеальным московским произношением. Халид всегда говорил без акцента, когда ему не надо было строить из себя перед посторонними дикаря с гор. Только строение фраз и мыслей всегда оставалось у него кавказским.

– Ты неправильно себя повел, Данила. Ты был должен полтора. Теперь ты должен пять. Ты все понял?

– Я все понял, – сказал Данила. – Тебе Руслан передал мое условие?

Трубка в его руках омертвела с едва слышным щелчком.

* * *

Через пять минут Данила из машины позвонил Сурикову. Тот как раз вел утреннее совещание: раньше, до похищения дочери, совещания вел Данила.

– Халид позвонил, – сказал Данила.

– Ты начал переговоры?

– Я сказал, что заплачу.

– Сколько?

– Пять миллионов.

– Но это абсурд. Даже если мы ему должны, он говорил – полтора…

– Я заплачу пять миллионов, – сказал Данила, – эти деньги мне нужны сейчас. Наличными.

– И откуда ты их возьмешь?

– Ты с дуба рухнул, Артем? Это мой завод!

– Это мой завод, – сказал Суриков. – Моей фирме принадлежит контрольный пакет этого завода, а ты всего лишь мой наемный менеджер. Я мог позволять тебе управлять моим имуществом, Данила, но я не могу позволить, чтобы ты сначала делал управленческие ошибки, Данила, а потом расплачивался за них моими деньгами. Я не могу позволить, чтобы за моей спиной ты договаривался неизвестно о чем с чеченскими бандитами…

– Ах ты сука!

– Данила, я не знаю, действительно ли у тебя похитили дочь или это просто твой способ вынуть деньги из моего кармана на пару с чеченцами. Но…

Данила бросил трубку.

В кабинете Сурикова все глядели на директора круглыми глазами. Потом потихоньку засуетились, собрали бумаги и заспешили по своим делам.

– Как же это, Артем Иванович? – потрясенно промолвил главный инженер.

– Не бойся, – доверительно прошептал ему на ухо Суриков. – Данила сам просил меня это сделать. Ну не хочет он платить за свою дочку пять миллионов. Вот мы и разыграем перед чехами спектакль – он хочет, а я не даю…

– Но как же… – главный инженер был изумлен еще больше.

Суриков пожал плечами с досадой.

– Вот не представляю, – сказал Артем, – уж казалось, он так ее любил, так… я бы сам за нее сколько угодно отдал. А Данила – нет. Данила решил их развести.

* * *

Джип Милетича остановился у заводской проходной в девять пятнадцать, и Данила, выскочив, бросился вверх по ступеням.

Охранники у «вертушки» преградили ему путь.

– Вас не велено пускать, Данила Александрович, – заявил старший по смене.

– Почему?

– Есть приказ о вашем увольнении.

В девять двадцать пять машина Милетича остановилась у здания УФСБ по краю, и белый от гнева Данила влетел в кабинет Вячеслава Игоревича. По пятам за ним бежал Егор Осокин.

– А вот и вы, Данила Александрович, – радостно приветствовал его генерал, – хорошо, что вы пришли. А то тут к нам поступил сигнал. Весьма тревожный сигнал со стороны руководства завода о мошенничестве. Есть такая версия, что вы вместе с чеченцами разработали схему якобы похищения вашей дочери, чтобы выманить у акционеров деньги…

Милетич вышел из здания УФСБ спустя три часа, и эти три часа были роковыми. Уже потом Данила узнал, что именно за это время Артем Суриков провел совет директоров и уволил с завода главбуха и коммерческого директора, которые были безусловными ставленниками Милетича.

На улице сверкало неправдоподобно яркое майское солнце, и с высоких ступеней серого здания с вечно занавешенными окнами был виден синий треугольник моря. Данилу вели под руки двое – начальник его личной охраны и майор Осокин. Осокин был потрясен не меньше Милетича.

– Что же это, – говорил чекист, – ошалело разводя руками, – Данила, кто же это мы? Где же это мы…

И в этот момент у Данилы зазвонил сотовый. Милетич взял трубку.

– Данила? Ты приготовил деньги?

– Послушай, у меня тут некоторые проблемы…

– Я слышал о твоих проблемах, коммерсант. Это все фуфло. Ты с Артемом договорился развести меня, так? Ты мол, да, а Артем, мол, нет. Я знаю, кто из вас владелец завода. Я знаю, кто из вас главный. Ты соберешь пятерку в течение двух дней, или я пришлю тебе уши дочери. Если ты не соберешь пятерки за неделю, я пришлю тебе ее голову.

* * *

Наутро после свадьбы Мила проснулась раньше мужа. Руслан лежал, крепко обняв ее, как шестилетний ребенок обнимает коробку с игрушками. Широкая спальня была залита солнцем, и лучи его сверкали на тонком золотом кольце, обхватившем безымянный палец чеченца.

Электронный будильник на столике показывал безумное время: двенадцать сорок, и тут же, напоминанием о времени, лежала красная кожаная книжечка с паспортами и билетами на дневной рейс.

Мила тихонько высвободилась из объятий спящего мужа и побежала проведать бабушку.

Бабушка спала. В доме было по-прежнему необыкновенно тихо, и только когда Мила возвращалась через столовую, она услышала в гостиной легкий ритмичный скрип, словно кто-то делал тихую неспешную зарядку.

Мила заглянула в гостиную и увидела одного из охранников мужа, молодого паренька по имени Ломали. Он молился, то поднимаясь, то опускаясь на колени на обращенном к Мекке коврике. Он закончил довольно быстро, сошел босыми ногами с коврика, свернул его и обернулся к Миле. Раньше она почти никогда не говорила с этим человеком: он понимал по-русски хорошо, но говорил с жестким гортанным акцентом, делавшим его речь чужой и неприятной.

– Вам понравилась свадьба? – сказала Мила.

– Какая свадьба? – спросил молодой чеченец.

Мила недоуменно сморгнула.

– Моя свадьба. Моя и Руслана.

– Это была не свадьба, а попойка, – ответил Ломали.

Мила внимательно посмотрела на молодого чеченца. Ему было восемнадцать, а может, и семнадцать, и черты его смуглого лица были настолько тонки, что его можно было принять за переодетую девушку.

– А как должна выглядеть свадьба?

– Как ты можешь выйти замуж за мусульманина, если ты не приняла ислам? – спросил Ломали. Помолчал и добавил: – Женщины и мужчины на свадьбе должны веселиться отдельно друг от друга, а потом они должны произнести молитву для хозяина свадьбы и разойтись. Разве это свадьба, когда по сцене скачет американская шлюха, а мужчины топчутся вместе с обнаженными женщинами и только что не топчут их, как баран овцу? Как ты думаешь, был ли хоть один гость на этой свадьбе, который вспомнил, когда наступило время намаза? Или что Аллах запретил вино? Может, на этой свадьбе и был губернатор, но Аллаха там не было. Это не свадьба мусульманина, это вечеринка неверного.

– Мой муж не очень-то соблюдает все ваши установления, – сказала Мила.

– Он живет без страха перед Аллахом, – ответил Ломали, – и если ты хочешь, чтобы он был спасен, научись молиться и научи его, потому что в Судный День у врат ада неверные скажут: «О, если бы и мы были мусульманами».

– Что же, все неверные отправятся в ад?

– Да.

– А если они были добрые люди и совершали хорошие поступки?

– За их хорошие поступки Аллах даровал им награду на этом свете. А в Судный День они будут отвечать за свое неверие.

– Если вы такой уж правоверный мусульманин, почему же вы не ходите в мечеть? Руслан ездит по пятницам в мечеть, а вы с ним никогда не ездили.

Ломали глядел на молодую женщину, и глаза его на тонком юном лице были глазами столетнего старика.

– Зачем мне ездить в проклятое место? – спросил Ломали. – Эта мечеть построена с дозволения Иблиса, а ее имам-хатыб держит собак и дает деньги в рост. Он не мусульманин, он стукач. Ваши чекисты так боятся нас, что хотели бы завербовать самого Аллаха. Так как это невозможно, им приходится вербовать тех, кого они считают его слугами.

Когда Мила вернулась в спальню, Руслан уже проснулся. Он лежал навзничь, закинув руку за голову, и при виде Милы его усталое лицо мгновенно преобразилось. Мила поскорее юркнула под одеяло.

– Ты где была? – спросил Руслан, немедленно поворачиваясь в свежих простынях.

– Я… я просто к бабушке ходила. Нам билеты принесли. Нам вставать надо.

Финиковые глаза чеченца глядели куда-то вдаль, туда, где на темно-синих волнах покачивалась белоснежная пятипалубная яхта Данилы Барова.

– Я передумал, – сказал Руслан, – мы поедем через неделю.

* * *

Прокурор Андриенко выехал на работу в час дня, с головой, гудящей с похмелья, и совершенно взбешенный.

Было совершенно очевидно, что и Андриенко, и Аркаша Наумов, который неделю назад пришел к прокурору с великолепным планом дербанки завода, не получат ничего или получат такую малость, что даже и говорить неприлично.

Его провели. Его использовали в темную, и все время, пока он плавил Сурикова, он работал, оказывается, не на себя, а на грабителя народа, которому, видите ли, понадобился завод.

Понадобился – прекрасно. Андриенке этот завод тоже нравится, и он имеет на него никак не меньше прав, чем Баров. Если на то пошло, то даже больше, потому что кто такой Баров? Олигарх и кровопийца, а Андриенко всю жизнь стоял на страже закона.

«Посмотрел бы я на тебя у себя в лагере», – подумал Андриенко и даже зажмурился. Картинка голого бритого Барова, покорно стоящего с раздвинутыми ногами, пока вертухай ищет у него в заднице, была нестерпимо яркой, Андриенке даже показалось, что он слышит за решетчатым окном лай лагерных собак.

Андриенко зажмурился и снова открыл глаза, но, увы, никакого голого Барова поблизости не наблюдалось. Прокурорский джип несся по узкому шоссе между морем и далекими сопками. Вдоль обочин тянулся первый зимний снег цвета дохлого минтая, и в воздухе пахло водорослями и прошедшим тайфуном.

Перед джипом неторопливо ехала антикварная «Тойота» с громыхающим прицепом, аккуратно затянутым брезентом. Шофер прокурора попытался уйти на обгон, чуть не влетел в лоб ехавшему навстречу корейцу и поспешно вильнул назад.

Особенно прокурору было обидно, что он не получил ничего – кроме обещаний поделиться прибылью – даже от Аркаши Наумова.

Прокурор выругался и посмотрел на часы. Он никуда не опаздывал, но злился из принципа. Конечно, если Баров извинится и предложит компенсацию… А если не предложит? Что делать тогда? Прекращать дело, не получив ничего с Сурикова?

Немыслимо. Дело приобрело всероссийский размах, он выставит себя на посмешище, да что на посмешище: то же самое начальство в Москве возьмет его за жабры и скажет: «Отпустил? Делись!» И как доказать, что отпустил просто так?

Попытаться чего-то с Сурикова стребовать? Так он, сволочь, не даст, потому что он лучше, чем кто-нибудь, понимает, в какую ситуацию попал Андриенко!

Ждать долю от Наумова? Но теперь, когда в дело пошли баллистические ракеты, было совершенно ясно, что Наумову с его двустволкой ничего на заводе не светит, – он и сам, небось, уже свалил с темы!

«Тойота» впереди въехала в лужу, и лобовое стекло джипа мгновенно облепило грязью.

– Да обгони ты эту гребаную тачку! – заорал прокурор.

Вот ситуация! Прекратить дело – все будут смеяться. Продолжать – все будут тоже смеяться. Полная потеря лица!

Повинуясь прокурорскому приказу, джип взвыл, наддал и пошел на обгон. Тут же навстречу из-за крутого поворота выскочил белый грузовой «мицубиси». Шофер прокурора бросил руль вправо, подрезая «тойоту». Скула прокурорского джипа разминулась с прицепом на миллиметр.

«Мицубиси» в панике вылетел на обочину, рассудив, что биться лучше о столбик, чем о встречную морду. Машины разминулись в сантиметре друг от друга, и все бы обошлось, но тут «Мицубиси» нарвался на кочку, потерял управление и съехал по склону вниз, в осеннее болотце, полное черной воды меж увядших кочек со снежными шапочками.

Прокурорский джип затормозил, и «тойота» за ним тоже была вынуждена остановиться. Прокурор выскочил на дорогу и побежал к «тойоте». Охранники поспешили за ним. Виталик бросился по склону к грузовичку. «Чего хлопочешь?», – подумал прокурор. Было ясно, что с грузовичком ничего не случилось, вон, только охромел.

Прокурор рванул дверцу «Тойоты», и оттуда вылез испуганный чернявый парень, то ли азербайджанец, то ли грузин, в глубоко надвинутой на глаза кепке.

– Ты как ездишь? – заорал прокурор, – ты куда глядишь, сука?

– А… я… – волновался парень.

Хлопнула дверь, и из «Тойоты» выпрыгнул пассажир. Тоже черноволосый. Выпрыгнул и заспешил вниз по склону.

– Ты куда? – заорал прокурор.

Черноволосый обернулся.

– Людям помочь, – сказал он, – может, расшибся кто.

– Стой! Документы!

– Мои документы? – сказал пассажир.

– И твои, и водителя!

Водитель покорно достал документы. Машина принадлежала ООО «Горка», и там же работал водитель Магомедов Али Гусейнович, год рождения – 1974, место рождения – город Буйнакск. Его спутник, Жухаев Аслан Увайсович, родился на два года раньше в селе Ачхой-Мартан Чеченской республики.

– Я тебя научу, как ездить, черножопый! Я тебя на пять лет упрячу! – орал прокурор.

Магомедов стоял спокойно, уперев глаза в асфальт, перечеркнутый сплошной разделительной полосой.

– Ты че лыбишься? Че глазами сверкаешь?

Магомедов молчал. Охранники прокурора молча переглянулись. Авария была небольшой, но за все, что произошло, полностью отвечал прокурорский джип. Он вышел на встречную на глухом повороте и пересек при этом сплошную разметку. Чудо еще, что никто не побился.

– Регистрация есть? – заорал прокурор.

– Какая регистрация?

– Обоих вас регистрация. Понаехали тут, черножопые!

И в эту секунду прокурор Андриенко узнал пассажира машины. Жухаев Аслан Увайсович. Ну точно. Один из охранников Руслана. Они встречались два месяца назад, на таможенном терминале. Тогда он стоял, поигрывая автоматом, как бывалый следователь поигрывает ручкой. В глазах прокурора вспыхнул охотничий блеск.

– В докумэнтах рэгистрация, – все так же не поднимая глаз от асфальта, сказал водитель.

Прокурор брезгливо перелистнул пачку засаленных бумажек. Регистрация и вправду была на месте, но это уже не могло остановить главного законоблюстителя края. Этот человек присутствовал при том, как его оскорбили. Этот человек был охранником того, кто оскорбил.

Ноздри Андриенко раздулись. До какого же дна докатились правоохранительные органы, что краевой прокурор вынужден лично разоблачать двух мелких чеченских бандитов, рассекающих по шоссе с липовой регистрацией и отбирающих рабочие места у коренного населения!

– Буйнакск – это что, Чечня? – спросил прокурор.

– Дагестан, – ответил второй кавказец.

На дорогу вскарабкались водитель грузовичка и охранник Андриенко, Виталик. Водитель грузовичка был крупный лысый старик в тренировочных штанах и ватнике. Виталик что-то настойчиво объяснял ему на ухо.

– Документы на груз, – потребовал Андриенко у Магомедова.

– Какые документы, а? Человек попросыл урожай перевезти…

– Чего везешь?

– Ну, картошку.

– Не нукай! Показывай!

– Товарыш началник, – жалобно протянул Магомедов.

Кавказский акцент в его голосе бил по обнаженным нервам прокурора.

– Ну чего стоите, – заорал Андриенко своим охранникам, – обыщите машину! Ездят тут, регистрация липовая, паспорта липовые! Пока мы тут этой мелочью занимаемся, важные дела горят! Самому до всего докапываться приходится! Ну!

Один из охранников прокурора нерешительно двинулся к прицепу.

– Я сам все покажу, товарыщ начальнык, – торопливо сказал Жухаев.

Плечи его горбились, когда он распускал завязки брезента. Под брезентом и вправду была картошка, – склизкая и гнилая. Руки чеченца ушли в картошку по локоть. В рваном пуховике и засаленных джинсах он выглядел совсем не так грозно, как с автоматом возле Руслана.

– Взять обоих, – сказал прокурор, – машину досмотреть.

О господи! Если бы Данилу Барова было б так же легко засадить в кутузку, как этих чернозадых придурков!

Щуплый чеченец ухватил что-то под картошкой и плавным движением развернулся к охранникам. Прокурору Андриенко понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, что короткая черная штуковина в его руке – это автомат. У охранников этих мгновений не было. Дуло автомата засверкало венчиком огня, и на белую рубашку прокурора брызнуло чужой красной кровью.

Еще миг – и автоматная очередь разнесла прокурору голову. Та же очередь, не останавливаясь, прошила оцепеневшего водителя грузовичка.

Висхан Талатов – а это был именно он – кинул автомат спутнику и кивком указал на видневшуюся из овражка крышу «мицубиси».

– Проверь.

Второй чеченец проворно сбежал по склону. Висхан наклонился, достал из-под картошки еще один «калашников» и, передернув затвор, подошел к лежавшему навзничь прокурору. Нагнулся, вынул из мертвой руки документы – свои и водителя. Голова прокурора была как расколовшийся арбуз.

Один из охранников был еще жив. Из рассеченного пулей горла толчками выливалась кровь, и пальцы бессильно скребли по асфальту, пытаясь дотянуться до кобуры. Висхан присел над охранником, расстегнул у него кобуру, взял пистолет и несколько раз выстрелил в воздух.

– Если ты, русская собака, спрашиваешь у меня документы, – сказал Висхан, – сначала достань ствол.

Ботинок Висхана ударил охранника под подбородок, ломая шейные позвонки. Пальцы русского перестали скрестись по асфальту. Второй боевик выскочил из овражка, размахивая руками.

– Никого, – сказал он, – только куры.

– С курами не воюем, – ответил Висхан.

Поднял автомат и короткой очередью из трех выстрелов расстрелял джип. Две пули ушло в бензобак, и машина лениво задымилась. Еще три выстрела пришлись по грузовичку, и было слышно, как там кудахчут куры.

Секунду Висхан раздумывал, что делать с «калашом». Бросать его нужды не было. Если в городе введут план «Перехват» и возьмут их с прицепом, полным оружия, сброшенный ствол не облегчит их участь. Чем больше оружия – тем легче уйти. Это киллеры избавляются от оружия, диверсанты уносят его с собой.

Висхан опасался лишь одного: если русские не обнаружат ствола на месте преступления, они могут задать слишком много вопросов. Ну и пусть. Ответить они все равно не успеют.

Через мгновение зеленая «Тойота» сорвалась с места аварии. Джип разгорался все ярче и ярче. С того момента, как Висхан выхватил из-под гнилой картошки спрятанный там автомат, прошло пятьдесят две секунды.

* * *

После встречи с госпожой губернаторшей Данила Баров отправился на ланч в ресторан гостиницы «Империал».

Компанию ему составили министр транспорта Российской Федерации, задержавшийся на день в Кесареве после визита в Южную Корею, и сопровождавший министра южнокорейский посол.

По расписанию министр должен был улететь из Кесарева в половине первого, но никто особенно с ланчем не торопился. Самолет, который ждал министра в аэропорту, был частный Lear Jet Данилы Барова стоимостью пятьдесят два миллиона долларов.

Сотрапезники уже покончили с гребешком и приступили к десерту, когда к Барову подошел молодой человек со свернутой газетой в руках. Охранники Барова напряглись, но тот остановил их рукой.

– Не надо, – сказал Баров, – это генеральный директор Кесаревского НПЗ.

Министр транспорта откинулся на спинку стула, хмыкнул и сказал:

– Ну-ну. Крысы бегут с тонущего корабля.

Газета, принесенная Карневичем, шлепнулась на стол.

– Я пришел сказать вам, господин Милетич, – сказал Карневич, – что вы подлец.

Баров невозмутимо ждал, что будет дальше.

– Вы покупаете судей. Вы купили Кремль и прокурора. Вы устроили травлю на человека, который… который… но мало этого! Вы перешли все границы, есть вещи, которых порядочные люди не делают, они не лезут в личную жизнь…

– Если бывшая проститутка раздвигала ножки перед фотокамерой, при чем здесь я?

– Это не ваше дело, кто жена Артема Ивановича! Он… он сложный человек. Но он ее любит, и он имеет на это право! Это вы… вы не можете понять, что такое, когда один человек любит другого, вы, который отказался платить выкуп за собственную дочь.

Лицо московского олигарха стало безмятежным, как лицо вспарывающего себе кишки самурая.

– Это все? – спросил министр транспорта.

– Нет, не все! Я пришел сказать вам, что ничего, чего требует Андриенко, я подписывать не буду! Можете передать это своему холопу!

– Вот как? И чего же требует от вас Андриенко?

– Сами знаете!

Карневич повернулся и вышел вон.

– Один честный человек нашелся в городе, – сказал министр транспорта, – да и тот придурок.

– Он мне напомнил меня самого, – сказал олигарх. – Знаешь, некоторые мужчины женятся все время на одном и том же типе женщин. Вот у Артема так с генеральными директорами. Со мной получилось, и он выбирает таких же.

Баров помолчал и добавил:

– Он из Америки. Там до сих пор есть люди, которые думают, что земля круглая.

– А она не круглая?

– Нет. Она грязная и скрипит на зубах, – ответил олигарх.

* * *

Савелий Рыдник приехал на место расстрела в 12.15. Расследование убийства прокурора края подпадало под статью «центральный террор» и было прямой служебной обязанностью Федеральной службы безопасности. К полудню туман рассеялся. Сахарные головы сопок сверкали на солнце, и подтаявший лед на шоссе мешался с кровью.

Трупы еще лежали на шоссе, покрытые черной полиэтиленовой пленкой. Возле грузового «Мицубиси», задравшего ножку в канаве, почему-то бродили куры, и машины с мигалками забили всю обочину.

Начальник УФСБ по краю медленно обошел место происшествия, поднял брезент. В руке одного из мертвых охранников тускло блеснул табельный «макаров».

– Отстреливался? – спросил Рыдник.

Ответом ему было мертвое молчание. Рыдник поднялся с колен и обнаружил, что стоит в кольце следаков и начальников, и все они смотрят на него с каким-то недоуменным ужасом.

– Он мог ранить кого-то из нападавших? – повторил Рыдник и вдруг понял, что не стоило задавать этот вопрос.

– Он выпустил три пули, – ответил замначальника УВД. – Похоже, не попал. Вообще картина происшествия… очень странная.

– Убирайтесь, – сказал Рыдник.

– Что?

– Не топчи мне поляну. Это дело в компетенции ФСБ. Все вон, и журналюг прогоните!

* * *

Было четыре часа дня, когда Савелий Рыдник вошел в директорский кабинет Сурикова. Он три часа провел на месте расстрела, замерз и проголодался. Картина убийства складывалась не очень понятная. Видимо, машина киллеров стояла в засаде на обочине, и когда джип притормозил, ее объезжая, по нему выпустили пол-обоймы из АК-74. Так как стрельба велась по движущейся мишени, киллер промахнулся по жертве, но дальше начиналось что-то совсем странное. Вопреки всем инструкциям, требовавшим в таком случае прежде всего обеспечить безопасность пассажира, то есть нажать на газ и улепетывать куда подальше, охранники выскочили из машины и попытались открыть огонь. Возможно, машина была повреждена. Даже наверное повреждена и уже загорелась, иначе Андриенко ни за что бы не покинул ее. «Дурацкое покушение и случайно удавшееся», – подумал Рыдник. Даже автомат киллеры забрали с собой, демонстрируя явный непрофессионализм.

Суриков в кабинете совещался с редактором местой телекомпании. При виде генерала редактор поспешно откланялся.

– Тебе надо уехать, – сказал Рыдник, как только за посетителем закрылась дверь.

– Почему?

– Почему?! Вот почему!

На стол полетели снимки с места расстрела. Суриков растерянно уставился на залитое кровью, неузнаваемое лицо прокурора.

– Пять трупов, – заорал Рыдник, – пять! И еще грузовик с курами! Ты чем вообще думаешь, когда людей заказываешь? Это тебе не бензином торговать!

– Я?!

– Ты. Ты. Ты где такое дубье нашел, ты вообще понимаешь, что все чудом проскочило? Они вообще не должны были останавливаться, по инструкции! Если стреляют, охрана первым делом должна обеспечить безопасность охраняемого объекта, то есть по газам – и вперед! А они из машины полезли! А ну как они твоего киллера подстрелили б? Где бы ты был?

– Ты хочешь сказать, это я?

– А кто еще? Может, Данила?

– Да я клянусь…

Рыдник ласково взял партнера за галстук.

– Слушай меня, Тема, – сказал он, – слушай очень внимательно. Ты влип. Ты влип по самые ушки. Ты влип с Данилой, у которого ты отнял завод. Ты влип со мной, потому что ты обещал дать мне треть и кинул меня. Ты влип с губернатором, которому ты обещал то же самое. Ты даже копейку с «Лады» помылил себе, и ты влип с этой «Ладой». А еще ты влип с прокурором, и ты понял, что тебе никто не будет помогать, потому что ты не умеешь дружить. И тогда ты решил выпутываться сам. И начал с прокурора. Так вот, ты сделал одну ошибку. Расследованием этого убийства занимаюсь я. И я не буду отмазывать человека, который только что меня кинул. Если ты не хочешь сидеть, ты должен сделать две вещи. Первая – передать управление «Росско» указанной мной компании. Вторая – ты должен уехать. Ты понял?

– Я понял. Одним выстрелом двух зайцев, да? Андриенко с тобой воевал, ты убил Андриенко, а теперь еще хочешь повесить это на меня?

Рыдник усмехнулся.

– Повесить? Да мне достаточно это расследовать!

– Знаешь, в чем твоя ошибка, Савелий? Ты опоздал на день. Ты мог замочить Андриенко, свалить это на меня и прибрать к рукам завод, пока я буду бегать. Но сейчас ты этого уже не можешь сделать. Потому что иначе завод заберет Данила.

– Я могу договориться с Данилой.

– Ты никогда не договоришься с Данилой. Ты думаешь, Даниле нужен завод? Ему нужна моя шкура. Моя и твоя, потому что мы были вместе. Ты всегда брал с завода, сколько хотел, Савелий. Я тебе ни в чем не отказывал. Если ты меня выгонишь, на завод придет человек, который поклялся тебя уничтожить. Мы в одной лодке, Савка. Не бери меня на испуг. Я пуганый.

– Ты передаешь мне акции?

– Это твои акции, Савка. Я никогда с этим не спорил. Но я не могу в критический период менять структуру собственности компании. Давай преодолеем вместе этот кризис…

Суриков не договорил.

Рыдник повернулся, хлопнул дверью и вышел.

Суриков вздохнул и принялся набирать телефон губернатора.

* * *

Сурикову пришлось просидеть в приемной почти час.

Когда он зашел внутрь, губернатора в кабинете не было. Вместо него за низким кофейным столиком расположились двое: супруга губернатора и генерал-майор ФСБ.

Суриков на секунду приостановился.

– Садитесь, Артем Иванович, – сказала губернаторша, – наконец-то вы пришли не только к Федоровскому, но и ко мне. И как у вас смелости хватило сюда приходить! После всего, что вы говорили с экрана!

Суриков пожал плечами и сел.

– Я думаю, Ольга Николаевна, – сказал он, – пришла пора объясниться.

– Разумеется. Я очень хочу услышать, почему деньги, полученные под ярусоловы, пошли в Кремль, чтобы сместить моего мужа с должности.

– Ольга Николаевна, это ложь. Мы здесь все старые партнеры, и почти месяц нас пытаются поссорить и развести. Вчера стало ясно, кто хочет нас поссорить. Данила Милетич, он же Баров. Человек, который ненавидит всех нас.

Губернаторша и Рыдник молчали.

– Ольга Николаевна, я сожалею о наших взаимных разногласиях. Но я пришел с миром. Мы должны вместе держать оборону против Барова.

– Почему? – спросила губернаторша.

– Потому что это не только мой завод, это и ваш завод. Это ваша собственность.

– Если это моя собственность, я хочу ее получить, – сказал Рыдник.

– Господа, я никогда не отрицал, что акции ваши. Я всегда говорил, что мы партнеры. И в ваш счет, как в счет партнеров, я делал кучу выплат. Если на завод приходит Баров, все эти выплаты становятся хищениями. Вы оказываетесь в его руках. Я давал вам все, Данила вам не даст ни копейки. Это же человек, который собственную дочь пожадничал выкупить. Это человек, который развел всех нас!

– А прокурора убить он тоже тебя развел? – спросил Рыдник.

Суриков подскочил.

– Это… это неправда! Да у Андриенко полкрая врагов! Мало ли кто мог его убить, это… это… важно не кто его убил, а кого за это накажут!

– Вот именно, – важно промолвила губернаторша. – Может быть, Артем Иванович, вы и не убивали прокурора. Только проблема в том, что в результате всей этой истории вы в самом тяжелом положении. И если вы хотите, чтобы мы вам помогали, вы должны исполнить свои обязательства перед нами.

– Господа, я готов отдать акции, но не сейчас, не в момент, когда все с ног на голову…

– Артем, когда-то мы приняли твою сторону против Данилы. Ты обещал нам по трети завода, а выдал копейки. Если ты хочешь, чтобы мы тебе помогали – рассчитайся по старым обещаниям.

– Послушай, Савка. Вот ты говоришь – переведи счета. Ты предлагаешь мне японскую фирму. А наши управляющие – корейцы. Ты знаешь, как корейцы относятся к своим бывшим японским оккупантам? Ты знаешь, что наш управляющий родился в японском концлагере…

– Артем. Либо мы договариваемся с тобой, либо мы договариваемся с Данилой.

Артем Суриков подумал, вынул из кармана мобильный телефон и набрал номер управляющего корейским филиалом Highland National Bank.

– Господин Пак? Это Суриков. Я сейчас пришлю вам по факсу инструкции… Да, инструкции по передаче управления компанией.

* * *

Леночка Кроу была не единственным человеком, снабжавшим Данилу Барова информацией о состоянии дел в корейском филиале Highland National Bank. Поэтому уже через полчаса после того, как на стол господина Пака лег факс от Артема Сурикова, содержание этого факса стало известно московскому олигарху.

На следующее утро яхта Барова ошвартовалась в Пусане.

* * *

Южнокорейское общество устроено просто и эффективно, как муравейник. Корейцы – это техасцы Дальнего Востока. За ними нет тысячелетней аристократии, как в Японии, и тысячелетней империи, как в Китае. Их дипломаты считают деньги, как коммерсанты, и их коммерсанты умеют лгать, как дипломаты. Корейцы готовы заимствовать все, делать деньги из всего и подражать всему, и когда для достижения успеха им пришлось подражать стране, превратившей все ей захваченные области Кореи в один большой Освенцим, – корейцы лишь невозмутимо улыбнулись и, украв японские технические разработки, назвали свои фирмы так, чтобы они были похожи на названия фирм старинного врага.

Поэтому, когда посол Южной Кореи в России позвонил управляющему корейским отделением «Хайленд банка» господину Пак Вон У и предупредил его о визите московского олигарха Барова, – Барова приняли со всем возможным почтением.

Его охранников пропустили на пятнадцатый этаж стеклянной башни без досмотра, и первое, что увидел президент группы «Логос», войдя в приемную, – это самого господина Пак Вон У, склонившегося в низком поклоне.

В глубине души управляющий филиалом был в отчаянии. Кесаревский НПЗ был очень крупным корпоративным клиентом; русские небрежно обращались с деньгами, были щедры на вознаграждения, и уход Сурикова повлек бы за собой по крайней мере десять-пятнадцать миллионов долларов потерянной прибыли. Это означало, что господин Пак не сможет выполнить обязательств, взятых на себя перед акционерами банка. Его коллега два года назад в аналогичных обстоятельствах прыгнул из окна двадцатого этажа. Акционеры «Хайленд банка» были иностранцы, и из-за них Пак Вон У, конечно, не собирался выбрасываться из окна. Но лицо он все-таки терял, а вместе с лицом – надежду на то, что он останется во главе филиала.

Однако, когда господин Пак провел московского олигарха в свой кабинет, никто бы не заподозрил, что вчера этот человек лежал без сна и думал, следует ли ему самому подать в отставку. Кабинет управляющего был безукоризненно чист, на стене за стеклянными рамками висели памятные грамоты в честь сделок, закрытых корейским филиалом «Хайленд банка» под руководством господина Пак Вон У, и на тяжелом дубовом столе стояли фотографии жены и трех детей, которых господин Пак видел последний раз две недели назад, потому что, по примеру большинства корейских служащих, он работал по пятнадцать-шестнадцать часов в день, а ночевать шел в баню.

Теплый пар позволял расслабиться, забыться и проспать шесть часов, в течение которых девушки при бане успевали выстирать, высушить и выгладить безукоризненный рабочий костюм господина Пак Вон У.

Московский олигарх коротко пожал руку корейцу, – рукопожатие у него было поистине железное, несмотря на болезненный вид и хромую ногу, с трудом уселся в кресло и прежде, чем господин Пак успел предложить ему кофе или коньяк, заявил:

– Ваш банк управляет Кесаревским нефтеперерабатывающим заводом. Я хочу его купить.

Пак Вон У вежливо улыбнулся.

– И какова ваша цена?

– Двадцать миллионов долларов.

– Господин Баров, мне рекомендовали вас как богатого и делового человека. Вы, надеюсь, осознаете, что двадцать миллионов долларов – это чистая прибыль завода за полтора месяца работы?

– За сколько вы его готовы продать?

– Он не продается.

– На свете продается все, господин директор. Если вы продаете то, что вам не принадлежит, цена гораздо ниже.

– Акции завода принадлежат нашему банку. Точнее, они принадлежат дружественной банку компании «Санг-Си».

– Они не принадлежат вашему банку, потому что российская компания «Росско» может в любой момент их выкупить или приказать продать третьим лицам. Более того – вы только что получили от господина Сурикова указание расстаться с этими акциями. Вы все равно больше на них ничего не заработаете. Почему бы вам не продать их мне?

Пак Вон У помолчал.

– Это нарушение контракта, господин Баров.

– А как насчет нарушения закона, господин Пак?

– Я не нарушал закон.

Баров махнул рукой, и бывший с ним юрист молча подал ему портфель. Баров раскрыл портфель и вынул из него несколько скрепленных степлером платежек. Еще до того, как он протянул бумаги Пак Вон У, управляющий филиалом понял, что это копии документов, проходивших через Леночку Кроу.

– Суд будет другого мнения. Либо вы продаете мне завод, либо эти бумаги идут в полицию.

– Если я продам вам завод, эти бумаги в полицию принесет Суриков.

– Он не предъявит их никогда. Никто не доносит на себя самого.

Управляющий корейским филиалом «Хайленд банка» помолчал, размышляя о вечном. Вечного было много, и размышлять о нем можно было долго. Господин Пак вздохнул и сказал:

– Я сожалею, господин Баров. Я понимаю, что вы пойдете до конца, но я не имею права продать вам акции завода. Согласно договору, который я заключил с российской компанией «Росско», компания «Санг-Си» может продать акции только с согласия «Росско».

– Совершенно верно, – сказал Баров, – но вы можете продать мне саму «Санг-Си».

Кореец вежливо улыбнулся.

– Чисто теоретически, господин Баров, я мог бы это сделать. Но я вынужден указать вам, что это ничего не даст. Кому бы ни принадлежала «Санг-Си», право выкупа акций все равно останется за «Росско».

Баров кивнул.

– Вот именно, господин Пак. Даже если я стану владельцем «Санг-Си», господин Суриков тут же потребует от «Санг-Си» продать ему акции Кесаревского НПЗ. Если я откажусь, он обратится в суд, и вы прекрасно понимаете, что любой подобный иск я тут же проиграю. «Санг-Си» – это компания-пустышка. Поэтому я и предлагаю за нее двадцать миллионов долларов.

– Если вы считаете «Санг-Си» пустышкой, зачем вам ее покупать?

– У меня старые счеты с господином Суриковым. Я готов потратить эту сумму, чтобы устроить ему головную боль. Аспирин ему обойдется еще дороже.

– Сто миллионов, – сказал Пак.

– Двадцать пять.

Они сторговались на тридцати миллионах долларов. Корея есть Корея, а деньги есть деньги.

Господин Пак был рад отплатить неблагодарным клиентам их же монетой. В глубине души он сомневался, что такой человек, как Баров, купит управляющий оффшор Кесаревского НПЗ только для того, чтобы досадить врагу.

И он был совершенно прав.

Часть вторая

Глава восьмая,

в которой олигарх Баров объясняет майору Яковенко, зачем он захватывает заводы, а майор Яковенко объясняет олигарху Барову, зачем он надпиливает пули

Начальник группы управления «С» майор Александр Яковенко наблюдал, как бойцы выполняют учебные стрельбы на фоне обстановки, имитирующей специальную операцию, когда караульный доложил о ЧП: у ворот базы появился «Мерс» с машиной сопровождения, и вышедший из «Мерса» человек потребовал встречи с майором Яковенко.

Человек не представился и себя не назвал. «Личка», бывшая с ним, предъявила разрешение на ношение оружия на русском языке и документы на иврите.

Поглядеть на израильских спецназовцев было любопытно всем, и когда майор вышел за ворота, закончившие тренировку бойцы забили караулку.

Посмотреть было на что. В двух метрах от глухих ворот абсолютно секретной базы стоял, как ни в чем не бывало, новорусский «Мерс», и на капоте его сидел высокий худой человек в сером костюме и с палкой в руках. В темно-русых волосах пробивалась ранняя седина. За ним стояли два оливковых курчавых охранника в расстегнутых прямых плащах и с проводками в правом ухе. При виде охранников майор подобрался, как подбирается породистый пес при виде пса из другой стаи.

– Здравствуйте, Александр Евгеньич, – сказал незнакомец, – меня зовут Данила Баров. Я глава промышленной группы «Логос». Мне требуется помощь вашего подразделения.

Причина, по которой майор Яковенко не взял рацию и не отдал приказ о задержании иностранных вооруженных лиц, была проста:

группа «Логос» вот уже три года оказывала серьезную помощь управлению. Банк оплачивал спецтехнику, хирургические операции и отдых сотрудников. Го д назад, когда двое ребят погибли в Чечне, банк выплатил вдовам по пятьдесят тысяч долларов. Банк охотно брал на работу бывших бойцов управления. Но сейчас холодная отчужденность банкира неприятно поразила Яковенко. Он представлял себе таинственного главу холдинга (а ходили слухи, что «Логос» полностью контролируется каким-то одним молодым и наглым олигархом) куда более приятным человеком.

– У вас что, кого-то в заложники взяли? – спросил майор.

– Нет. Мне просто нужна вооруженная поддержка для выполнения решений суда.

Пальцы майора по старой привычке перебирали мусульманские четки. На этот раз четки были голубенькие, и на них не хватало двух бусин.

– Прямо и второй поворот налево, – сказал Яковенко.

– Это что? – не понял олигарх.

– Это супермаркет, – ответил Яковенко, – тебе ведь туда нужно? Прямо и второй поворот налево. Там такими большими буквами будет написано «супермаркет». Здесь где-нибудь написано супермаркет? Здесь вообще над воротами чего-нибудь написано?

Воздух вокруг Барова, казалось, вот-вот готов был превратиться в жидкий кислород.

– Я пришел куда надо.

– Ну, если ты не хочешь идти в супермаркет, можешь идти в задницу.

– Ты меня не помнишь?

Яковенко внимательней посмотрел на банкира. Он не припоминал из своих знакомых ни одного, кто бы ездил на «шестисотом» с джипом сопровождения, носил часы за сто тысяч долларов и демонстративно пользовался услугами иностранных наемников.

– Семнадцатое мая девяносто шестого года. Две сожженные «бешки». Твои раведчики вытащили раненого из ущелья.

– Помню. Ты назвался охранником какого-то дальневосточного коммерсанта.

– Я был не охранник. Охранник погиб в бою.

Александр Яковенко помолчал. Потом сказал:

– Иностранные спецслужбы не имеют права находиться на территории Российской Федерации с оружием в руках. Если ты не хочешь, чтобы мы перестреляли твою охрану – уезжай.

Банкир кивнул и повернулся, чтобы сесть в машину. Оливковый охранник распахнул перед ним дверь.

– Ты где служил? – спросил Яковенко, обращаясь к охраннику.

Тот даже бровью не повел, а банкир ответил:

– «Автахат Ишим». Они из Израиля.

– Они что, по-русски не понимают? – удивился майор Яковенко, все знакомые евреи которого прекрасно говорили по-русски.

– Не понимают. Они сефарды.

– Ты что, не доверяешь русской охране?

– Не доверяю, – холодно подтвердил олигарх.

* * *

Майор Яковенко, в одних камуфляжных штанах и босой, стоял посереди огромной каюты и меланхолично глядел в окно на серый тяжкий туман, летящий над морем. Каюта простиралась от правого борта до левого: итого двенадцать метров в ширину. На кровати, забросанной пуфиками и подушками, можно было посадить МИ-8. Изогнутые светильники напоминали рога драконов, туалетный столик был отделан позолотой и малахитом, и в каюте, в дополнение к двум сортирам, обнаружились два джакузи.

Самое странное было то, что на этой императорской постели майору приснился кошмар, который всегда снился ему накануне неудачных операций.

Яковенко упал на кулаки, отжался двести раз, с вожделением поглядел на «калашников», утонувший в персидском ковре, и шагнул из каюты в поисках хозяина яхты.

Когда его группу вчера привезли на яхту прямо с военного аэродрома, была ночь, все устали и хотели спать, и Яковенко с трудом разглядел, к какой-такой посудине они причалили. Понял, что яхта. Рекогносцировку проводить не стал. Чай, ночевать привезли, а не штурмовать.

Холл, отделанный красным деревом, плавно переходил в гостиную с камином, библиотекой и роялем, осененным растущими в кадках пальмами. Рояль, таким образом, стоял в кустах, и надо сказать, что в кустах он совершенно терялся.

Тут же в холле обнаружилась винтовая лестница, которая привела майора в еще одну гостиную, которая отличалась от предыдущей лишь отсутствием рояля и наличием огромного биллиардного стола.

В гостиной на третьей палубе во всю стену висел огромный плоскоэкранный телевизор, и пол перед ним был покрыт коврами, шкурами и подушками. В подушках валялись человек двадцать в камуфляже и сопереживали футбол. «Тоже наемники» – отметил про себя Яковенко.

На четвертой палубе располагался тренажерный зал, и там-то Александр и нашел хозяина. Данила Баров, в одних белых штанах, перебрасывался мячиком с капитаном яхты. Израильские охранники застыли поодаль.

Коротко зазвонил телефон, Баров бросил мяч и начал разговаривать по-английски. Он расхаживал из угла в угол, подволакивая правую ногу. Яхта внезапно выскочила из туч, и зимнее короткое солнце засияло на русых волосах и белой коже олигарха.

Александр вынужден был признать, что для своих лет хромой бизнесмен выглядел неплохо: гладкое, без жира тело, плоский живот с белой дорожкой сбегающих к паху волосков. Но мускулы Барова были как воздушная кукуруза: форма есть, а силы нет. Яковенко сомневался, что Данила Баров может убить или всего лишь покалечить человека. Руками, разумеется. Что он может убивать языком, Яковенко не сомневался.

Баров кончил говорить по телефону, мазнул взглядом по четкам в руках майора и приветливо кивнул.

– Как добрались?

– Нормально, – сдержанно ответил Яковенко.

– Хочешь? – Баров обвел рукой расставленные вдоль иллюминаторов тренажеры.

– Я ими не пользуюсь, – сказал Яковенко.

– Почему?

– А ты пользуешься резиновыми женщинами?

– А. а… разочарованно протянул олигарх, прищурился и добавил:

– Кстати, спасибо за совет.

– Какой?

– Ты мне сказал идти в задницу. Я рассудил, что самая большая задница – это ваш начальник. Так оно и оказалось.

Яковенко сжал зубы. В глубине души он был вполне согласен с таким определением генерала Терентьева. И по причинам, куда более веским, чем те, что имелись у олигарха.

– Завтракать хочешь? – спросил Баров. – На третьей палубе накрыт стол. Я там буду через полчаса, но он вообще накрыт.

Яковенко кивнул и вышел из тренажерного зала. Завтракать он не пошел, а вместо того оделся и вышел на палубу. Яхта шла ходко, делая не меньше двадцати пяти узлов и оставляя за кормой два рога белой пены. Ни берега, ни неба не было видно: все заволокло сплошным туманом, и по морю ходили волны с барашками. Два бешено вращающихся радара на верхушке яхты тонули в серой мгле, и чуть выше их угадывались очертания двух флагов: американского и бело-золотого, с эмблемой группы «Логос».

Яковенко был на палубе не один: рядом курил человек в камуфляже. Нашивка на рукаве свидетельствовала о его принадлежности к внутренним войскам, а погоны изобличали подполковника. При виде Яковенко вэвэшник повернулся, приветственно взмахнул рукой и сказал:

– Петр.

– Александр, – представился Яковенко, не называя ни звания, ни рода войск. Внезапно он вспомнил, как фамилия подполковника. Его звали Исенин, и Яковенко видел его один раз живьем и дважды – по телевизору. Два года назад, в Чечне, в день своего рождения, майор Исенин со товарищи отправился за бабой. Они вышли на дорогу и заметили ехавший навстречу «Уазик». Они стали стрелять по «Уазику», но были пьяны и не сразу попали. Когда наконец они убили шофера, «Уазик» остановился, и выяснилось, что баб в «Уазике» нет. Зато там были дети: девочка полутора месяцев и мальчик восьми лет. Исенин приказал расстрелять всех, включая девочку. Так как дядя одного из пассажиров был из службы безопасности Кадырова, дело дошло до суда.

Присяжные оправдали Исенина и его людей.

Александр Яковенко никогда не верил в искалеченную войной психику. Он скорее считал, что близкая смерть действует как катализатор. Если человек был нормальный, он нормальным и останется. А если в человеке была какая-то кривизна, то да, точно, на войне он совсем тронется. В конце концов, большую часть своей истории человечество только и делало, что резало друг друга. Почему-то все эти Цезари и Атиллы не страдали от афганского, вьетнамского или чеченского синдрома.

Майор Яковенко также не верил в мирных чеченцев. Не бывает мирных людей в стране, где против тебя воюет весь народ.

И все же он без всякого снисхождения относился к людям вроде Исенина. Свою собственную коллекцию чеченских ушей, одну из самых обширных в России, Яковенко отклонением не считал. Детских ушей там не было.

При виде Исенина майору стало совсем погано, так же погано, как вчера, когда его вызвали в кабинет к начальству и срочно озадачили этой поездкой. Попытка тут же заявить о командировке в Чечню успеха не принесла: генерал Терентьев раскричался так, что было ясно: Родина желает, чтобы майор Яковенко и его люди были завтра на Дальнем Востоке, а желает этого Родина потому, что Данила Александрович Баров просил прислать именно майора Яковенко.

Но даже в страшном сне майор не мог представить себе, что командировка на предмет захвата какого-то заводика обернется путешествием на белобокой посудине ценой в полтора эсминца. В голове вертелись какие-то злобные и потому детские мысли. Нагадить на пол в каюте. Бросить в джакузи гранату.

Самое же удивительное заключилось в том, что ночной кошмар не давал майору покоя. За много лет игры в покер со смертью он научился предугадывать вежливый стук в дверь. И сейчас темное, непонятное предчувствие беды лезло в душу, мешаясь с классовой ненавистью, а возможно, и проистекая от нее.

От нечего делать Яковенко принялся планировать, сколько минут ему и его людям хватит, чтобы взять яхту и зачистить всех на борту, включая, между прочим, жирного подполковника Исенина. Вот это будет операция так операция: и точно с катастрофическим итогом.

От раздумий его оторвал помощник капитана. Нещадно мешая русские слова с родным английским, помощник сообщил, что мистера Александра ждут на третьей палубе.

На покрытом белоснежной скатертью столе дымилась чашка черного кофе, и Данила Баров мазал свежий круассан маслом и джемом. Чересчур длинная челка была зачесана наверх, открывая еле видный звездчатый шрам чуть ниже и правее глазницы.

Яковенко хорошо помнил осколки кости, которые восемь лет назад торчали наружу из этого лица. Он не знал, что на свете есть деньги, способные превратить эти осколки в маленькое аккуратное пятнышко. У одного из офицеров его группы, полгода назад попавшей в засаду под Назранью, таких денег не было: офицер до сих пор дышал через пластмассовые трубочки.

Яковенко сел и вытащил из кармана четки. Пальцы привычно заскользили по бусинам. Безмолвный стюард тут же бросился наливать ему кофе.

– Это правда, что ты всегда надпиливаешь пули? – нарушил внезапно тишину Баров.

– Да.

– Чтобы убить наверняка?

– Это не самый лучший способ убить наверняка, – ответил Яковенко, – при стрельбе очередями это уменьшает кучность.

– Тогда зачем?

– Для счета. Чтобы было ясно, кто убит моей пулей, а кто нет.

– И зачем тебе считать трупы?

– Каждый человек любит что-то считать. Ты считаешь доллары, а я – трупы.

Льдистые глаза олигарха глядели прямо в глаза Яковенко, и майору захотелось отвести взгляд.

– Смотри. Кесаревский НПЗ.

Берег тонул в глубоком тумане, и только где-то вверху горел яркий, словно у статуи Свободы, факел.

– Странно, – сказал Баров, – факел один.

– А сколько должно быть?

– Два. Один погас. Сейчас снова зажгут.

– А что сжигают в факелах?

– Все, что не смогли переработать. Чем хуже менеджмент, тем больше сжигают. Через год этого не будет.

Кофе был восхитителен, как и булочка. Весь этот корабль был как маленький кусочек Америки, вырезанный и наклеенный на карту возле российского берега, и от этого кусочка майора тошнило.

– Так я понимаю, цель – именно Кесаревский НПЗ, – сказал Яковенко.

Баров кивнул.

– И какова программа концерта?

Олигарх поглядел на часы.

– Через полчаса мы встанем на рейде. Решение суда у меня с собой. После этого мы берем судебного пристава и с ним заходим на завод.

– А кто завод охраняет?

– Никто. Нас не ждут.

Яковенко поднял брови. Только омоновцев, валявшихся на тигровых шкурах за соседней стенкой, было человек двадцать. А еще были люди Исенина. Не говоря уже о десяти офицерах ЦОН ФСБ. Кто ж берет борзых охотиться на мышей?

– И почему ты уверен, что нас не ждут?

– Тебе интересно?

– Хотелось бы услышать.

– Хозяин завода создал перекрестную схему владения собственностью. Заводом владеет корейская компания, которой отдает приказы компания русская. Если сменить владельцев корейской компании, ничего не будет, потому что русская компания имеет опцион на выкуп акций. Если сменить владельцев русской компании, тоже ничего не будет, потому что завод принадлежит корейской компании.

– И..

– Я сменил владельцев обеих компаний.

– Зачем?

– Идиотов надо учить, – усмехнулся Баров. – Если человек сделал дурную схему и думает, что она хорошая, он обязательно попадет.

– А что будет потом, когда мы возьмем завод?

– Ничего. Я договорился.

– С кем?

– Со всеми покровителями завода. С губернатором. С губернаторшей. С людьми в Москве.

– Если ты договорился, то к чему такая спешка?

– Потому что половина тех людей, с которыми я договорился, считает, что договоренность с одним человеком – это всего лишь повод передоговориться за большие деньги с другим. А другая половина – это стервятники, которые сами разорвут завод, дай им неделю, – и мне вовсе не улыбается выковыривать потом куски из их зубов. В этой стране нельзя договориться. Ни с кем. Можно только создать возможность и воспользоваться ею.

– И зачем тебе ЦОН ФСБ, чтобы взять завод, который никто не защищает?

– А зачем я езжу на «шестисотом»? Для понтов.

– Может, лучше нанять танковую бригаду?

– Танк я нанимал в прошлый раз. Человек стремится к разнообразию.

Кровь бросилась в лицо Яковенко. Его учили убивать одним пальцем. Его учили оставаться в живых там, где остаться в живых невозможно. Его учили служить Родине. Теперь, по приказу начальства, вместо того, чтобы воевать в Чечне, он и его люди оказывают эскорт-услуги хладнокровному негодяю, который провертел дырочку к чужому имуществу.

– Хорошо, – сказал Яковенко, вставая.

Кофе так и остался недопитым.

– Погоди, – бросил ему в спину Баров.

Майор повернулся.

– Сколько денег отдал вам генерал? – спросил Баров.

Майор молча перебирал четки.

– Понятно. Нисколько, – констатировал Баров, – сказал, что приказ есть приказ. А какая у тебя зарплата?

Яковенко глядел прямо перед собой – на темное дерево иллюминаторов и резной фарфор на столе.

– Теперь нормально. Пятнадцать тысяч рублей.

Баров расстегнул бывший с ним портфель и вынул оттуда несколько плотных зеленых упаковок. Первый и последний раз Яковенко видел столько долларов восемь лет назад, когда они взяли филиал Центробанка в Грозном. Тогда все эти пачки оказались фальшивыми.

– Раздели на всех, – сказал Баров.

– Я не продаюсь, Данила Александрович.

Баров помолчал.

– Это вечная проблема, – сказал он. – Тех, кто продается, не стоит и покупать.

Пальцы майора привычно скользили по бусинам. В голове почему-то вертелся похабный анекдот про блондинку, которая работала в борделе десять лет и умерла, узнав, что всем остальным за это еще и платят. Он получился, как та блондинка. Он убивал десять лет. Деньги, которые он держал в руках, равнялись его зарплате за половину этого времени. На этой яхте они казались чаевыми.

Майор повернулся и вышел на палубу. На деревянные лавки были набросаны пледы и подушки, рядом светился мощный обогреватель. Казалось, мороз не властен над кораблем олигарха: бутылка дорогого пойла на столе даже не замерзла. Вместо того чтобы выпить, майор хватил бутылкой о борт.

Предчувствие беды полоснуло по сердцу, как розочкой.

* * *

Звонок на сотовый майора Якушева раздался в два часа дня.

– Сергей, – сказал голос с чеченским акцентом, – мы закупили товар. Подъезжай к пяти. Понял?

– Понял.

* * *

Спустя полтора часа, когда уже близилось время вечернего намаза, в ворота одного из инженерных складов округа, украшенные замерзающими часовыми и надписью «в/ч 12713», въехал огромный трейлер с надписью ООО «Вартан» на боку и за ним – черный «ниссан-мурано» зампотеха.

Из внедорожника выбрался генерал Шлыков, а из трейлера – генеральный директор вышеупомянутого ООО, известный Шлыкову как Саша Колокольцев. Шесть миллионов долларов по контракту с «Вартаном» ушли со счетов округа еще три дня назад; три миллиона вернулись куда надо. Люди Колокольцева должны были приступить к работам на складе еще вчера, но накануне Колокольцеву позвонил зампотех. Он был не очень доволен тем, как командующий поделил трешку, и намекнул Колокольцеву, что если тот хочет продолжать взаимовыгодное сотрудничество дальше, то хорошо бы подумать о дополнительном подарочке.

Судя по всему, хабаровский коммерсант намек понял, – генерал Шлыков с удовольствием отметил, что в руке он нес чуть удлиненный алюминиевый чемоданчик.

В караулке только что сменившиеся часовые грели озябшие руки на чашках с дымящимся чаем. Командир части провел дорогих гостей в небольшую комнатку, где на столе между грубо напластанной рыбы уже стояла бутыль с косорыловкой.

Шлыков не сводил глаз с чемоданчика. В такой влезало миллиона два рублей, если в тысячерублевых купюрах.

– Это что? – спросил генерал.

– Подарок.

И раньше, чем командир части успел покинуть комнату, Колокольцев поставил на стол чемоданчик и поднял крышку.

– Какой красавец! – сказал командир.

В чемоданчике, аккуратно упакованный в поролоновые гнезда, находился комплекс «Гроза», он же ОЦ-14-4А, – индивидуальное штурмовое оружие, предназначенное для спецвойск и до сих пор по финансовым соображениям не состоявшее на вооружении армии и милиции. «Грозу» имели только Федеральная служба охраны и ОДОН внутренних войск МВД – бывшая дивизия им. Дзержинского. Выполненная на семьдесят пять процентов на базе АКС-74У и гранатомета ГП-25, «Гроза» имела схему компоновки, скорее соответствующую натовским, нежели российским стандартам, и собиралась из модулей самим стрелком в зависимости от обстоятельств. У «Грозы», которая лежала в чемоданчике, гранатомет и оптика лежали отдельно, а глушитель был навинчен на ствол. Порядковый номер 59, выбитый на корпусе автомата, показывал, что оружие происходит еще из первых опытных партий.

Генерал Шлыков даже задохнулся от возмущения. Оружие было, бесспорно, красивым и очень редким. Но он рассчитывал вовсе не на такой подарок! А то, что при разговоре присутствовал третий, мешало Шлыкову объяснить хабаровскому коммерсанту, куда он может засунуть свое ружьишко.

Колокольцев меж тем достал автомат из поролонового гнезда, вставил обойму и передернул затвор.

– Дай подержать, – попросил командир части.

Халид вскинул автомат и выстрелил два раза. Хлопки получились неожиданно громкими – все-таки никакой глушитель не может эффективно работать на оружии, предназначенном для стрельбы очередями. Халид перешагнул через трупы и взялся за ручку двери, ведущей в караулку.

На часах Халида была половина пятого. По графику операции в его распоряжении было два часа и сорок три гектара инженерных складов.

* * *

Когда Сергей Карневич подъехал к заводоуправлению, было уже темно. Утренний дождь смерзся в каток, и с неба летела косая снежная крупка. Перед заводоуправлением сияли фары двух черных «крузеров», и возле них бродили чеченцы с автоматами. За приспущенным тонированным стеклом Карневич заметил тургеневскую головку молодой жены Руслана.

Сам Руслан ждал директора в его собственном кабинете.

На чеченце был черный смокинг и галстук бабочкой; короткие смоляные волосы были тщательно расчесаны, и прямо с порога в нос Карневичу шибануло дорогой туалетной водой.

Касаев сидел в его собственном кресле, задрав ноги к компьютеру. На клавиатуре лежал «Кесаревский вестник», и первая полоса газеты была украшена аршинным фото с места убийства прокурора. Человека, проблемы с которым Касаев обещал ему «порешать» ровно за день до убийства.

Карневич остановился у порога. У него была слабая надежда, что Касаев приехал к Сурикову. Она испарилась, когда секретарша шепнула, что Суриков заперся в кабинете и приканчивает уже третью бутылку водки. За оба прошедших дня Карневич, как это ни парадоксально, так и не получил вразумительного объяснения насчет истории с «Мицубиси». Он ни разу не застал Сурикова трезвым.

– Здравстуй, Руслан, – сказал директор. – Ты как-то без предупреждения…

Касаев стремительно поднялся из-за стола. Как всегда, он двигался с грацией хищного породистого песца.

– Сергей, дорогой, какие предупреждения между друзьями! Я чего заехал, у меня сегодня розыгрыш. Через час. Новенький «лексус» разыгрываем. Поехали.

У Карневича возникло неприятное чувство, что если он сейчас поедет с Русланом в казино, то он этот «Лексус» и выиграет. Даже если у него будет полбилетика, именно эти полбилетика и окажутся счастливыми.

– Не могу, – сказал Карневич, – я улетаю в Москву. Через час.

– Слушай, да что Москва? Подождет Москва. Хочешь, рейс задержим? Я хочу, чтобы ты повеселился. Я две вещи в жизни хочу. Чтобы мои друзья радовались. И чтобы мои враги горевали.

Мазнул сытым взглядом по фото в газете и добавил:

– Я же тебе говорил, что с моими врагами ничего хорошего не бывает.

– Сожалею. Мне надо лететь в Москву.

Касаев внезапно, без приглашения, сел на стол, закинул ногу на ногу.

– Завод продавать, да?

– С чего ты взял?

– У Артема есть враг, который хочет отобрать завод. И друзья, которые готовы помочь, если Артем отдаст им половину завода. Если Артем не станет прибегать к их помощи, эти друзья обидятся и сами возьмут свою половину. Что делает в таком случае умный человек? Он продает за полцены то, что все равно потеряет.

– А у тебя что, есть покупатели? – спросил Карневич.

– Зачем покупатели? Я сам покупатель.

– Ты? Ты хочешь купить завод?

– Не завод. Ты мне продай, ну, скажем – танкера.

– Что?!

– Танкера, – повторил чеченец, – что тут такого? У завода большой танкерный флот, вот ты мне его и продай.

– Если у тебя есть лишние деньги, ты бы лучше по контракту платил, – раздраженно сказал Карневич.

– Это я кому не плачу? – искренне удивился Руслан, – ты скажи, это кто на меня говорит?

– А вот кто охранный периметр ставил, ты им хоть копейку заплатил?

В глазах Руслана мелькнуло что-то непонятное.

– Неправда, я им все заплатил. Слушай, меня за них просили, там мои земляки работали, я зверь, что ли? Нет, ты скажи, я кого обманывал? Ты мне назови, кого я когда кинул?

Карневич помолчал.

– И за сколько ты хочешь купить наш флот?

– Два миллиона долларов. Один в кассу, другой тебе.

Карневич поднял брови.

– Два миллиона стоит один танкер-трехтысячник.

Руслан усмехнулся. Он совсем не походил на чеченца в своем черном смокинге и галстуке-бабочке.

– Ты что, не знаешь? Ольга Николаевна продала Барову долги «Росско».

Карневич молчал.

– Ты понимаешь, что будет дальше? Я тебе скажу. Баров пойдет в суд и обанкротит «Росско». А потом он предъявит в суд долги завода перед «Росско» и начнет банкротить завод.

– Это еще долго будет происходить, – сказал Карневич.

– Вот именно. Этот пирог будут резать по частям. Я хочу свою долю.

– Меня нанимал Артем Иванович.

– Брось. Он тебя сдал. Он тебя нанял, чтобы сдать. А тебе нужен надежный друг. Друзья не сдают.

– Я не собираюсь воровать.

Человек в смокинге улыбнулся. Он уже не очень был похож на завсегдатая светских раутов. Таких улыбок не должно быть у людей в смокингах.

– Ты не понял, Сергей. Ты уже своровал. По контракту с «Мицубиси». А когда у тебя из-за твоего воровства начались проблемы с прокуратурой, ты меня попросил их решить. Я решил твою проблему с прокурором. Я могу решить твою проблему с Артемом.

Глаза американца вспыхнули бешенством.

– Я ничего тебе не поручал.

– Так не бывает, Сережа. Ты меня просил о помощи. Я тебе помог.

Карневич сглотнул.

– Руслан, давай начистоту. Два дня назад прокурор сказал мне, что я вор. Теперь ты говоришь мне, что я убийца?

– Сергей. Ты попросил. Я сделал. Дружба – это дорога с двусторонним движением. Что такое двенадцать танкеров по сравнению с моей дружбой?

– Если я продам тебе танкеры, меня отдадут за это под суд в Америке.

Глаза чеченца вспыхнули угрюмым красным светом, как тормозные огни за секунду перед столкновением.

– Под суд тебя бы отдали за контракт с «Мицубиси». Тот человек, который меня кидает, не доживет до суда в Америке.

Карневич сжал кулаки, уже не контролируя себя. Ему никогда в жизни не угрожали убийством, и даже сейчас, с фотографией расстрелянного прокурора на столе, Карневич психологически не мог осознать реальность такой угрозы.

– Ах ты подлец!

Лицо Руслана переменилось стремительней, чем экран телевизора, выдернутый из розетки. Только что перед Карневичем стоял лощеный бизнесмен, заглянувший к приятелю перед светским раутом. Теперь перед ним вздыбился волк. Карневич понял, что совершил какую-то непоправимую ошибку. В следующую секунду ладонь закованной в белоснежный манжет руки с несильным чавканьем ударилась о щеку Карневича, и хрупкий мир американца разлетелся на куски.

Это было не столько больно, сколько неожиданно. Сергея не били никогда в жизни, и Карневич вдруг с ужасом осознал, что вместо мужского желания ответить обидчику сердце оборачивается каким-то липким комом и проваливается в кишки, а на глаза выступают предательские слезы.

На столе истошно заверещал селектор.

Руслан шагнул к директору, и в руках его Карневич, обмирая, заметил тускло-серую рукоять пистолета.

Селектор продолжал орать.

Перед глазами Карневича мелькнула вышитая на манжете монограмма и надпись на стволе. Слава богу, Руслан не выстрелил, а ударил. Во рту Карневича словно взорвалась петарда, и американца отбросило к столу.

– Зачем ты меня оскорбляешь? Или ты не видел, что бывает с теми, кто меня оскорбляет?

В следующую секунду дверь кабинета распахнулась, и Карневич увидел вваливающихся в нее людей в бело-серой форме с масками на лицах.

«Нас записывали, – понял Карневич. – Господи ты боже мой, они записывали каждое слово!» Наверное, в рамках расследования убийства прокурора.

Руслан оглянулся на вваливающихся ментов и мгновенно швырнул пистолет на пол. В следующую секунду подножка сбила чеченца с ног, а затем пришел и черед Карневича. Американца ударили третий раз за последние шестьдесят секунд и за всю его жизнь. Карневич рухнул как подкошенный. Глаза уже щипало от слез.

Он лежал, даже не пытаясь подняться. По полу перед ним топтались армейские ботинки, и звуки, раздававшиеся в кабинете, не связывались в слова. Молодой американец представил себе завтрашние заголовки: «Американский менеджер нанимает чеченских киллеров, чтобы те убили русского прокурора, преследующего его за мошенничество».

Потом чьи-то руки вздернули американца за шкирку, как котенка, и Карневич с изумлением увидел, что посереди кабинета стоит Данила Баров, и за ним – оливковые охранники и не меньше двадцати пятнистых гоблинов с автоматами и в масках. Руслан лежал плашмя, и один из спецназовцев макал его подбородком в паркет.

– Вы что себе позволяете? – спросил Баров, обращаясь к спецназовцам.

– Они дрались. У него был ствол, – сказал спецназовец, ослабляя хватку.

Руслан перекатился на спину и попытался встать. Из прокушенной губы сочилась струйка крови. Карневич понял, что чеченца ударили гораздо сильнее, чем его, но тот почему-то не плакал.

– Не было, – спокойно сказал чеченец, – ваши подбросили. Скажи, Сережа, не было у меня ствола.

Карневич молчал.

– Зачем мне ствол учить этакого щегла? – добавил Руслан. – Ему козу покажи, он в памперс наложит.

Карневич скребся пальцами по стенке, пытаясь подняться, и по знаку Барова один из спецназовцев протянул ему руку. Сергей поднялся и тут же оперся на стол, чтоб не упасть. Ноги его предательски дрожали.

– Что эти люди здесь делают? – спросил Карневич.

Баров протянул ему украшенную подписями бумагу.

– Они выполняют решение внеочередного заседания Совета Директоров компании «Росско». Которое сегодня приняло решение сместить вас с поста генерального директора. И назначить на этот пост меня.

– Но Артем Иванович…

– Артем Иванович больше не управляет «Росско». С двух часов сегодняшнего дня ей управляю я.

– По какому праву?

– По решению арбитражного суда. Кажется, республики Тува. Или Калмыкии. Я не помню точно.

– Я вас поздравляю с судом, господин Баров, – услышал Карневич свой голос. Только «Росско» не владеет заводом. Завод принадлежит корейской компании «Санг-Си».

Баров кивнул и протянул Карневичу еще одну бумагу. На корейском и русском.

– Я купил «Санг-Си», – сказал Баров, – вот договор.

– Но это ничего…

Карневич осекся. С минуту он глядел на улыбающегося хромого человека со складочкой шрама над правым глазом. Глядел и вспоминал последние сорок восемь часов. Контракт с «Мицубиси». Наезд прокурора. Пьяный лепет Сурикова. Темные глаза Руслана, глядящие в душу: «Я тебе помогу». Расстрел на Приморском шоссе.

– Садитесь, Данила Александрович, – сказал американец, любезно махнув рукой в направлении собственного кресла, – желаю вам так же счастливо проводить в нем время, как я провел.

Пожал плечами и вышел вон.

* * *

Дверь кабинета захлопнулась за молодым директором. Данила Баров с неожиданной для хромого ловкостью уселся на стол и, перегнувшись, стал смотреть в компьютер.

Чеченец по-прежнему сидел на полу. Он просто не мог встать: Яковенко, увидев в руках поворачивающегося к нему человека ствол, врезал ему от души, и тому еще очень сильно повезло. Если бы Яковенко сразу понял, что черноволосый высокий человек в смокинге – чеченец, он бы его убил. С удовольствием и не задумываясь.

Чеченцу должно было быть очень больно, но он сидел совершенно неподвижно, и только из закушенной губы текла струйка крови. Яковенко надеялся, что сломал ему ребро.

Майор нагнулся и подобрал с пола пистолет. Это был хороший австрийский «глок», – удобное легкое оружие с пластиковым корпусом и без докучливых внешних предохранителей. Ну разумеется. Это пусть парни в камуфляже таскают «макаров». Если у чеченца есть деньги на смокинг, у него есть деньги и на «глок».

Яковенко сунул ствол в карман, и чеченец вздернул голову.

– Отдай ствол, – сказал чеченец.

Яковенко покачал головой.

– Трофей, – сказал Яковенко.

– Ты в горах трофеи собирай. А не в охране, – сказал чеченец.

– В горах я их собираю вместе с ушами.

Владелец «глока» глядел на майора. У него было белое, неестественно бледное для чеченца лицо, правильные черты и внимательные глаза цвета абрикосовых косточек.

– Знаешь, что самое сложное? – спросил Яковенко, – чужого не забрать. Если, к примеру, не мой покойник, а чужого производства, мне его не надо.

Чеченец уже вполне пришел в себя. Если бы он был волком, шерсть бы его сейчас стояла дыбом.

– А знаешь, как не перепутать? Надпилить пулю. Выходное отверстие размером с кулак, значит – мой.

Автомат, словно невзначай, слегка сполз с плеча Яковенко. Ногти чеченца впились глубоко в наборный паркет. «Наверняка будут царапины», – отметил майор. В глубине кабинета, на краешке стола, сидел Данила Баров и, казалось, получал удовольствие от неожиданного дивертисмента.

– А на случай, если кто не понял, кому спасибо сказать за избавление от нечисти, я на трупе оставляю вот это.

И Яковенко вытащил из кармана мусульманские четки из дешевого голубоватого пластика. Двух бусин уже не хватало.

– Это уже третьи четки, – уточнил Яковенко.

Чеченец молчал.

– Родичи-то твои бусин не получали?

Чеченец внезапно расслабился и оперся ладонью о пол, и Яковенко понял: он не станет драться. Он посчитал, сколько народу вокруг, и вполне овладел собой, и сколько ни дразни его дальше – толку не будет.

Дверь кабинета распахнулась, и внутрь впорхнула золотоволосая фея. Яковенко остолбенел, забыв про чеченца. Из-за светлых бровей и ненакрашенных губ лицо девушки казалось полупрозрачным, как у эльфа, и на этом полупрозрачном лице блестели зеленые, как покрытый росой лист осоки, глаза. В маленькие ушки были вдеты два широких сверкающих бриллиантами кольца. Узкий бледно-зеленый топ был расшит блестками и стразами, и между ним и темно-зеленой юбкой, стекающей на пол, как струи горного водопада, мелькала полоска стройного, чуть загорелого тела. Яковенко никогда не подозревал, что женщина и вправду может так выглядеть. Он всегда в глубине души полагал, что женщин в вечерних платьях рисуют в Голливуде художники по свету прямо на целлулоидной пленке.

Девушка всплеснула руками и опрометью кинулась мимо майора.

– Руслан! Что они с тобой сделали?

Чеченец уже поднимался навстречу девушке. Он был выше ее на голову, и они составляли прекрасную пару. Стройный черноволосый мужчина в смокинге и златовласка в вечернем платье.

– Все в порядке, – сказал Руслан, – зачем ты пришла?

– У тебя телефон выключен… А эти… эти…

Девушка беспомощно оглянулась на окружавшие ее бронежилеты и маски.

– Как вам не стыдно, – закричала девушка, – как вам не стыдно бить безоружного!

– Все в порядке, – сказал Яковенко, не узнавая собственного голоса. – Мы просто обменивались боевым опытом. Я рассказывал ему, как убивал чеченских бандитов, а он – как употреблял русских блядей.

Чеченец метнулся к нему со скоростью шарика, вылетающего из арбалета. Яковенко встретил его ровно так, как намеревался: ударом ногой чуть сбоку и выше колена, и пока чеченец падал, он еще успел получить по почкам.

А затем случилось неожиданное: на майора бросился визжащий смерч из шуршащего шелка и сверкающих камешков. Яковенко легко оттолкнул девушку от себя, она отлетела к стене и тут же кинулась снова, отчаянно вереща и норовя проехаться коготками по закрытому маской лицу. Майор даже и не мог себе представить, что девчонка с бриллиантами в ушах и вечернем платье будет драться, как уличная шпана. Майор вывернул ей запястья, лишь в последнюю секунду успев удержаться и не сломать тонкие косточки, но девчонка продолжала орать и царапаться, и тогда майор швырнул ее на пол, зажав ногами ноги и перехватив ее шею согнутым локтем – не затем, чтобы причинить увечье, а наоборот – чтобы не допустить до него.

Чеченец дергался, прижатый к паркету тремя офицерами. Баров спрыгнул со стола.

– Это чересчур, Саня, – сказал олигарх. – Ты не на зачистке.

Яковенко побледнел от бешенства. Баров находился в кабинете с самого начала, и он прекрасно видел, как майор дразнил чеченца. Тогда олигарх не вмешивался, потому что не было свидетелей. Теперь, когда златокудрая шлюшка будет давать показания в пользу своего бойфренда, олигарх дал задний ход.

– А жалко, – сказал Яковенко, поднимаясь с пола. – Очень много что в России нуждается в зачистке. Сплошной. Начиная с твоей яхты.

Глаза олигарха стали цвета замерзшего кислорода.

– Ваше дело – охранять завод. Не ваше дело бить местных бизнесменов.

– Ах, так это бизнесмен? За что тебя чуть не убили в Чечне, Данила Александрович? За бизнес с бизнесменами?

– Я тебя нанял охранять, а не разговаривать, – сказал Баров.

Яковенко молча сдернул с головы черную шапочку. Ему больше не надо было прятать лицо. Он сунул руку за пазуху, и пять тысяч долларов неровными бумажками разлетелись под ноги Барову. Обернулся к своим:

– Пошли отсюда. Без нас разберутся.

Лейтенант Синицын, поколебавшись, первый швырнул деньги на затоптанный паркет. Остальные члены группы, один за другим, последовали его примеру.

– Ты еще вернешься сюда, майор, – негромко сказал олигарх. – Вернешься и извинишься.

Никто не успел нажать кнопку, чтобы выпустить Яковенко, и майор разнес стеклянную дверь из приемной ребром ладони. Его люди выходили, давя ногами осколки. Сквозь распахнутую дверь кабинета Баров глядел вслед офицерам ЦОН ФСБ с непонятным выражением лица. Руслан вытирал глазки всхлипывающей Миле. Подполковник Исенин нагнулся и стал собирать разлетевшиеся по полу деньги. Собрав, протянул Барову.

– Держите, Данила Александрович.

– Оставь себе, – дернув губой, сказал олигарх.

* * *

Взрывчаткой, взятой на складе, загрузили два «Урала». Первый из них уже выехал из ворот части, когда к Халиду подошел один из боевиков. Он был слегка бледен.

– Кесаревский НПЗ захвачен полчаса назад человеком по фамилии Баров.

Хасаев помолчал несколько секунд.

– Мы продолжаем операцию, – сказал Халид.

– Вокруг завода – толпа. Баров привез с собой группу из управления «С».

– Чем гуще трава, тем легче косить, – ответил Халид.

* * *

Майор Якушев и группа захвата сидели в сером японском микроавтобусе за заброшенной баскетбольной площадкой. Впереди белел остов санатория, за площадкой начинался пляж. Слева от Якушева располагались старые гаражи, которые неделю назад снял Висхан.

В море рядом водились лечебные грязи, и при советской власти этот пригородный район был отдан под санатории. С концом Союза кончилось и электричество. Санатории вымерли и глядели на мир черными, словно после бомбардировки окнами. Они тянулись вдоль берега на добрый десяток километров: разрушенные здания, провалившиеся беседки, упавшие с пьедесталов гипсовые скульптуры и еще не заметенная снегом куча сора вдоль побережья. Даже снег на берегу был какого-то сероватого цвета.

Якушев нервно глянул на часы: было уже пять, а обещанных бензовозов не было видно. По плану, предложенному Висханом, группа захвата должна была дождаться приезда всех террористов. Четыре бензовоза должны были подъехать к гаражам с интервалом в пять-десять минут. По первоначальному плану, к тому времени, когда четвертая машина заедет в гараж, взрывное устройство на первой будет уже смонтировано. А приехавший первым Висхан под каким-нибудь благовидным предлогом покинет гаражи.

Якушев собирался выполнить план с одним-единственным изменением. Висхана следовало убрать. ФСБ брало настоящих террористов и предотвращало невиданный по масштабу теракт: кто будет винить чекистов, если одного из чеченцев грохнули при захвате?

Рация в руках лейтенанта Зверева ожила и пролаяла условный сигнал. «Едут», – облегченно выдохнул Зверев. Через минуту на повороте показалась огромная, похожая на желто-черную гусеницу машина. Водитель – а это был Висхан, – затормозил на площадке перед гаражом, спрыгнул с машины и начал возиться в замке. Ворота распахнулись. Висхан сел за руль, и бензовоз, испустив облако черного дыма, втянулся в темное чрево гаража.

Ворота захлопнулись.

За поворотом снова послышался рев двигателя. Командир группы захвата передернул затвор. В следующую секунду Якушев отчаянно выругался.

Машина, вывернувшая из-за поворота, была отнюдь не бензовозом – а новым корейским автобусом с тонированными стеклами, и еще до того, как эта машина остановилась, из нее посыпались люди в камуфляже и с черными масками на лице.

Ворота в гараж были вынесены одним ударом, внутри затрещали выстрелы. Другая часть группы кинулась к микроавтобусу, и через секунду Якушев лежал, воткнувшись мордой в асфальт, и два гоблина крутили ему руки.

– Уроды! – заорал Якушев, – я майор ФСБ!

Один из обыскивавших сорвал с его пояса кобуру, другой извлек из куртки бордовую книжечку, – и только сильнее вдавил его лицом в снег пополам с асфальтовой крошкой.

– Идиоты, – кричал Якушев, – вы что, читать не умеете?

– Знаем мы вас, – отвечали сверху, – вы и не то себе нарисуете.

– Вы мне сорвали операцию!

Майора подняли с асфальта, провели несколько шагов и втолкнули в гараж.

Там над ямой стоял черно-желтый бензовоз, и рядом на газетке, словно завтрак туриста, уже лежали аккуратные бруски тротила с воткнутыми в них зубочистками электродетонаторов. Спецназовцы суетились вокруг машины. Висхана нигде не было видно.

Досаде Якушева не было предела: это была его операция: выношенная, выпестованная, тщательно продуманная. И мало того, что какие-то непрошенные менты втерлись поперек конторы, отследив чеченцев: они изгадили все. Что теперь делать с Висханом, если он жив? Как ловить остальных террористов?

– Кто вы такие? – заорал Якушев, – это моя операция! Вы мне ответите!

Сзади послышался рев двигателя, и Якушев, обернувшись, увидел, как в гараж вползает второй бензовоз. Почему-то водитель его даже не притормозил при виде вооруженных до зубов спецназовцев. А спецназовцы, в свою очередь, не обращали внимания на машину.

В дверях гаража появился чуть полноватый черноволосый человек, двигавшийся с вкрадчивой грацией профессионального спортсмена. В одной руке он держал удостоверение Сергея, в другой – АК-74 с оптическим прицелом и навинченным сверху глушителем.

– Это наша операция – спокойно сказал Маирбек.

Ствол в его руках дернулся, расставаясь с пулей.

В углу раздались, один за другим, четыре хлопка: это добивали группу захвата. Маирбек носком ботинка перевернул труп Якушева и заметил:

– Удивительные люди эти русские. В этой стране, когда они видят людей с автоматами, они не начинают стрелять в ответ. Они ложатся на пол и пытаются объясниться.

В ворота заворачивал уже третий бензовоз. Двое чеченцев, подхватив труп Якушева, отнесли его к дальней стене гаража.

Когда с бензовозами было покончено, Висхан занялся трупом майора ФСБ. Подняв мертвеца, он пристроил цилиндр ОЗМ в трещине между разошедшихся плит пола, навинтил взрыватель, и привязал к предохранителю кусок тут же извлеченного из кармана синего кабеля. Затем установил растяжку, привязав проволоку одним концом к боевой чеке, другим – к поясу покойника. Уложив покойника на спину и проверив натяжение, осторожно потянул за кабель, высвобождая предохранитель.

– Уходим, – резко сказал Висхан.

Через десять минут заранее заправленные бензовозы покинули гараж. Автобус с тонированными стеклами уехал еще раньше. В опустевшем гараже осталась только расстрелянная группа захвата да белый микроавтобус, на котором они приехали.

* * *

Запершись в кабинете, Суриков трясущимися пальцами тыкал в телефонную трубку. Звонок сбрасывался снова и снова, и наконец в ухе послышался недовольный голос Ольги Николаевны.

– Вы доигрались! – закричал Суриков, срывая голос, – Баров забрал завод. Просто забрал, и все! Поняли? И теперь…

На том конце провода Ольга Николаевна слушала его в совершенном ошеломлении. Баров оказался мошенником. Человеком, подло обманувшим ее доверие – точно так же, как до этого ее доверие обманул Артем Суриков.

Разумеется, она вела переговоры с Баровым. Но о чем? О том, что его допустят к забегу. А вовсе не о том, что он забег выиграет. Она не собиралась отдавать НПЗ даже за какие-то ярусоловы. Это было нечестно! Это было отъявленное кидалово – ведь никакие деньги, которые заплатит ей Баров единовременно, не стоят ничего в сравнении с деньгами, которые можно получить в ходе бесконечно долгого конкурса за обладание НПЗ.

Ольга Николаевна очень хорошо понимала, что для Барова вопрос о заводе – это не вопрос о деньгах. А в таких случаях люди платят самые большие деньги.

– Мы вмешаемся, – сказала губернаторша, – мы непременно вмешаемся.

Она не успела опустить трубку, как звонок раздался опять. Это был Данила Баров.

– Ольга Николаевна? Я хотел поблагодарить вас за поддержку в суде. Я взял завод. Суриков, знаете ли, заперся в кабинете.

– Но постойте, Данила, вы же говорили о банкротстве…

– Мне представилась другая возможность, и я ей воспользовался. Это же ничего не меняет в наших отношениях, Ольга Николаевна?

– Мы так не договаривались! – выпалила губернаторша, – и вы не очень-то много думайте о себе! Суд может еще и передумать, кому принадлежит «Росско»!

– Это меня уже не волнует, – ответил Баров, – я купил компанию «Санг-Си», и «Росско», на момент покупки принадлежавшая мне, одобрила эту сделку. После этого акции завода были выкуплены у «Санг-Си» и перепроданы добросовестным приобретателям. Сделка заключена по европейским законам, и оспаривать Сурикову ее придется в Стокгольме. Сомневаюсь, что у него это получится.

– Слушайте, Данила, вы не думайте, что вы можете вертеть закон так и сяк, как в каком-нибудь Стокгольме! Мне ваш Стокгольм не указ! Я…

– Ольга Николаевна, я звоню не по поводу завода, а по поводу ярусоловов. Я благодарен вам за поддержку, и я думаю, что в сложившихся обстоятельствах мы можем заключить договор прямо завтра.

– Я…

– Вы можете послать ОМОН. Вы можете этого не делать. Но если вы его пошлете, он должен быть на моей стороне.

И трубка в руках Ольги Николаевны замолчала. Губернаторша уставилась невидящим взгядом перед собой. Данила Баров поставил ее перед выбором: ярусоловы или война.

И что-то подсказывало ей, что Суриков проиграет эту войну. А тем, кто будет на стороне проигравших, не останется ничего. Ни завода, ни «Биоресурса», ни даже должности губернатора.

Размышления ее прервал осторожный стук в дверь. Между ясеневых створок просунулась мордочка вице-губернатора Бородовиченко.

– Олечка, – сказал вице-губернатор, – там менты звонят. Спрашивают, что им делать…

– Ни-че-го, – сказала губернаторша. – До завтра – ничего.

* * *

Машины Руслана стояли во внутреннем дворе, и когда Руслан сбегал по ступенькам, руки его дрожали от ярости. Если б майор уехал один, Руслан бы приказал догнать его и расстрелять.

Но майор ушел со всей группой, а Руслан был слишком расчетливым человеком, чтобы не понимать: десять человек из управления «С» ему не по зубам. Если уж на то пошло, десять человек из управления «С» не по зубам даже Халиду.

Руслан посадил Милу в машину, а сам остался снаружи, постепенно приходя в себя от холодной ночи. Вдалеке, на площади, ворчала толпа, и за габаритами его джипа сверкали несколько красных огоньков, – это горели круглые ламочки на ограждении какой-то траншеи.

Руслан нагнулся к земле, сгреб с нее горсть свежевыпавшего снега и размазал его по лицу.

Рядом раздался смех, вспыхнула сигаретка и послышался голос вэвэшника.

– Черт, нарыли тут. Прямо окоп полного профиля.

Это замечание вернуло Руслана к реальности. Вэвэшник и не подозревал, насколько он прав. Руслан вгляделся в темноту. Халид обещал предупредить его за несколько дней и дать убраться из страны, но Руслан понимал, что времени осталось немного.

Траншея, огражденная сеткой и подсвеченная габаритными огоньками, огибала здание, и на одной из сеток Руслан заметил брошенную стройбатовскую гимнастерку.

Со времен первой чеченской все полевые командиры уяснили необходимость окапываться. Норы, отнорки и ходы сообщения утрояли огневую мощь любой группы, позволяя ей наносить удар с неожиданной позиции и исчезать раньше, чем на тебя обрушится вражеский огонь. Под Чабанмахи и Карамахи туннели, заранее прорытые сквозь горы, позволили вторгнувшимся в Дагестан чеченцам уйти от штурмующих их русских войск и разъяренного аварского ополчения. Но никто еще не рыл для себя удобных огневых позиций с помощью нанятого по сходной цене российского стройбата.

Интересно, Халид отложит операцию сейчас, когда завод наводнен вооруженными захватчиками?

Нет. Кроме пули в лоб, его ничто не переубедит.

А ведь он очень легко может получить пулю в лоб, – подумал Руслан. Если бы русский майор с глазами серийного убийцы не уехал с завода, шансы Халида получить пулю были бы пятьдесят на пятьдесят. Надпиленную пулю. А у майора были бы все шансы разобрать на бусины еще одни четки.

А если бы майор был предупрежден?

Руслан чуть не сел, чувствуя внезапную слабость в ногах, и чтобы сохранить равновесие, схватился за железную сетку ограждения.

Он в общем-то мог считать себя защищенным. Рыдник не посмеет привязать Руслана к теракту, потому что все, что будет указывать на Руслана, укажет и на Рыдника. Достаточно пересидеть спектакль за границей, а потом вернуться и в обмен на документы, уличающие Рыдника, получить отпущение грехов и остатки завода.

Но теперь у него есть и другой выход.

Он не смог убить Халида, потому что Халид оказался сильней его. Он не смог сдать его Рыднику, потому что Рыдник воспользовался бы этой историей, чтобы отобрать у Руслана бизнес.

Но Даниле Барову нет дела до его бизнеса. А за голову Халида он простит все.

Два дня назад, когда Данила появился в Кесареве, Руслана обдало ужасом. Он не был виноват в смерти дочери Милетича. Халид подставил его так же хладнокровно, как и сейчас. Руслан тогда сделал все, чтобы помочь Милетичу, но он вовсе не был уверен, что Данила не станет ему мстить. Он бы на месте Данилы – стал.

Сегодня, когда Данила шуганул своего майора, Руслан понял: в списке смертельных врагов нового владельца Кесаревского НПЗ он не состоит.

Даниле нужен Суриков. Нужен Рыдник. И нужен Халид. Достаточно предупредить Барова о теракте – и эти люди встретят Халида очередями в упор. И ему никогда не придется отвечать перед старейшинами. Кто ж виноват, что параноики из охраны Барова попросту расстреляли чеченцев?

Руслан открыл дверь джипа. Мила сидела сзади и обкусывала поломанные о спецназовца ноготки.

– Езжай домой. Я поговорю с Баровым и приеду.

Глаза Милы тревожно сверкнули.

– Я без тебя не поеду.

– Хорошо. Тогда жди в машине. И на этот раз никуда не бегай.

* * *

Было уже шесть часов вечера, когда заправленный ровно наполовину бензовоз остановился у ворот нефтебазы «Ручей». Нефтебаза располагалась в городе Озлонь; в советское время процветающий Озлонь был секретным городом, изобиловавшим черными «Волгами», красной икрой и почтовыми ящиками. Сейчас город отощал и вымер; население его, некогда собиравшее блоки наведения для ракет морского базирования, занималось собирательством и охотой. Город вечно мерз; денег, необходимых на закупку мазута, краевая администрация выделяла ровно половину, и чем меньше было денег, тем охотней их воровали. В закромах нефтебазы – единственного резервного источника топлива для Озлоньской ТЭЦ, – находилось десять тысяч тонн мазута против необходимых двадцати тысяч.

Документы водителя не вызвали никаких вопросов у охранника. Он сделал необходимые пометки в путевом листе, и ворота на территорию базы поползли в сторону, пропуская десятитонную машину.

– До свалки и налево, – сказал охранник.

Возле свалки бензовоз, однако, свернул направо и вскоре остановился перед резервуаром-двухтысячником. Было уже темно: территория базы была совершенно пуста, и над кромкой резервуара горели яркие морозные звезды. Водитель заглушил мотор, вылез из машины и, не оглядываясь, пошел прочь.

* * *

Сергей Александрович Карневич, генеральный директор Кесаревского нефтеперерабатывающего завода, сидел на подоконнике в приемной и курил одну сигарету за другой. Руки его дрожали. Карневичу хотелось пить, но ему казалось, что если он попросит воды, то на него обратят внимание и выкинут в окно. А если он сам попытается наполнить стакан из гудящего аппарата с красным и синим носиком, установленного прямо в приемной, он непременно все разольет.

За раскрытой дверью его кабинета гудел пылесос, со стены свинчивали табличку с его именем.

Больше всего в происшедшем американца изумила собственная предательская реакция на физическое насилие. Он чувствовал себя не как мужик, который хочет дать сдачи. Он чувствовал себя, как женщина, которую притиснули и попользовали у темного забора. И стоило признать, что за последние три дня его попользовали самые разные люди. Начиная с Артема Сурикова, который, как выяснилось, пользовал его уже два месяца.

Если перегнуться через подоконник, можно было заметить толпу у заводоуправления, но не чрезмерную, голов этак в двести. В толпе стоял человек с плакатиком «Москвичи – руки прочь от завода», и его снимала какая-то телекамера. Человек заметил Карневича и помахал рукой. Карневич узнал во владельце плаката пресс-секретаря Сурикова.

Карневич отвернулся от окна и увидел, что перед ним стоит Баров.

– Пошли, – сказал Баров, – покажешь мне завод.

Новый хозяин завода был все в том же кожаном пальто типа «Матрица», и за плечом его стояли два оливковых охранника. Баров дожевывал пирожок, и из левого, плохо двигающегося уголка рта на пол сыпались капустные крошки.

Когда они вышли в коридор, Карневич, к своему удивлению, увидел Касаева. Чеченец стоял под кадкой с обломанным фикусом и нервно курил. Под глазом его вздувался изрядный синяк.

– Нам надо поговорить, Данила, – негромко сказал Руслан.

Данила остановился.

– Поехали со мной.

Руслан судорожным жестом вогнал бычок в землю и исподлобья уставился на Барова. Это настолько не походило на обычную повадку чеченца, что Карневич не поверил глазам своим. Этот человек, не колеблясь, бросился на полусумасшедшего спецназовца, – а тут молчал, как двоечник на экзамене.

– Поехали, – повторил Данила.

Руслан достал из пачки новую сигарету и вставил ее в рот фильтром наружу.

– Хорошо, – сказал Баров, – я вернусь, и мы поговорим.

Дверь уже захлопнулась за Баровым и его охранниками, а Руслан по-прежнему стоял возле кадки с фикусом и смотрел через стекло, как тают в темноте габариты баровского «Мерседеса». Он никогда не подозревал, что сдать брата будет труднее, чем выстрелить в него. Он никогда не подозревал, насколько он все-таки чеченец.

Руслан медленно щелкнул зажигалкой, попытался зажечь сигарету и чертыхнулся. В кармане зазвенел телефон: новый менеджер «Коралла» по связям с общественностью напоминал, что розыгрыш призов начнется в девять пятнадцать.

«Ты уверен, что Халид тебя предупредит? – спросил себя Руслан, – он подставлял тебя не раз. Ну и что, что ты его брат? Он давно не думает, как чеченец. Он думает, как фанатик. У меня есть жена. У нее будет сын. Я должен дождаться Барова».

– Я сейчас буду, – ответил чеченец, – покурю и поеду.

* * *

В девять ноль пять у толпы перед заводоуправлением остановились два автобуса с тонированными стеклами, и из автобусов посыпались люди в камуфляже и в черных шерстяных масках.

Трое в масках прошли сквозь расступившуюся толпу к деревянным дверям, перекрытым железной решеткой, и предводитель их, невысокий, жилистый и седой, постучал о решетку прикладом автомата.

Охрану у входа нес подчиненный Исенина – лейтенант Сурков. При виде пришельцев он приоткрыл дверь и выглянул через решетку.

– Кто такие? – спросил лейтенант.

– Нас прислал губернатор. Сказал охранять площадь.

– Документы.

Седой протянул книжечку. Сурков внимательно начал ее читать. Почему-то ему не нравился этот автобус. Кто его знает, кто в нем приехал. Может, подмога, а может, наоборот.

Сурков поднял рацию.

– Петр Евгеньич, тут автобусы подвалили. В сферах и камуфляже. Говорят, охранять площадь.

– Пропусти командира, – ответила рация. – Я сейчас спущусь.

Глухо лязгнула решетка, и седоволосый скользнул внутрь.

Внутри была обычная заводская проходная. Стеклянная будка посереди помещения и две вертушки по обе стороны. За будкой широкая истоптанная лестница вела наверх, к пятиметровому бархатному портрету Маркса и выше.

Обычно охрану в будке нес один человек. Сейчас там сидели двое в камуфляже, и еще двое бойцов с «калашниковыми» и в бронежилетах стояли по обе стороны вертушек. Откуда-то из коридора уже вынырнул майор Гаранин, посланный Исениным на разбор. При росте метр девяносто майор весил сто сорок килограммов. За плечом у него висел казавшийся игрушечным «калашников», могучую ляжку обтягивала кобура с «макаровым».

– Вы кто такие? – спросил Гаранин.

– Свои. Нас губернатор прислал.

Гаранин хмуро глядел на новоприбывшего. Больше всего его прикалывал шеврон на плече кесаревского вояки. Под стандартной эмблемой спецназа – рука, сжимающая автомат, была нарисована оскаленная пасть волка. Ну да. В Кесареве, за десять тысяч километров от Чечни, эти дальневосточные охламоны догадались выбрать себе нашивку.

– Ты что, без оружия? – спросил Гаранин.

Гость широко улыбнулся и распахнул камуфляжную куртку, отработанным жестом выдергивая из-под мышек две тупорылых «Грозы».

Обтянутый резиной глушитель сверкнул прямо в зрачок Гаранину, и в следующую секунду тот обнаружил, что лежит глазами вверх и поднимается к потолку, а сразу за потолком начинается небо.

А потом и небо пропало.

Конфликты акционеров решаются с применением водометов, штурмовых лестниц и огнетушителей. Конфликты акционеров не решаются с помощью оружия. Автоматы омоновцев и спецназа играют при их решении исключительно декоративную роль.

Несмотря на то что все шесть бойцов внутренних войск, стоявших в холле, были вооружены до зубов, ни один из них не был готов стрелять, и не имел такой боевой подготовки, как бывший студент «керосинки», а ныне – чеченский полевой командир Халид Хасаев.

Через несколько секунд все было кончено. Ни один из покойников не успел даже схватиться за оружие. Ни один не успел поднять тревоги.

Халид брезгливо переступил через тела и открыл решетку.

* * *

Как только Халид исчез в глубине вестибюля, Маирбек подошел к начальнику ОВД «Западное», чьи люди смотрели за порядком на площади.

– Снимай своих, – приказал он.

Начальник ОВД с интересом посмотрел на курчавого черноволосого спецназовца. На камуфляже типа «снежинка» не было ни малейших опознавательных знаков: ничего, кроме овальной нашивки: кулак, автомат да черный волк на белом фоне. За плечом висел стандартный АК-74, на бедре – «стечкин». Стоявший рядом оператор немедленно развернул объектив.

– Убрать камеру! – последовал жесткий окрик.

Оператор попятился. Двое местных ментов подтянулись к месту конфликта.

– Вы кто такие? – начал корреспондент рядом с оператором. – Вы…

В следующую секунду приклад автомата сбил камеру в снег.

– Ты че делаешь! – закричал оператор, – ты знаешь, сколько она стоит?

Немедленно он получил в морду. Начавшаяся драка полностью отвлекла на себя внимание начальника ОВД. Один из спецназовцев пинал камеру по снегу, оператор громко орал, новоприбывшие выкручивали ему руки, – словом, спецслужбы сцепились с прессой, и неизвестно, чем бы закончился этот бардак, если бы в разгар его на третьем этаже не расскочилось стекло, и из него вылетел, спиной вперед, человек в камуфляже.

Начальник ОВД ошеломленно наблюдал за его падением. Человек грянулся об асфальт и остался лежать сломанной куклой. Сквозь разбитое стекло раздались звуки выстрелов. Дуло автомата уперлось начальнику ОВД в позвоночник, и над притихшей толпой раздался приказ:

– Всем стоять.

Тут только начальник ОВД увидел, что за то время, пока он пытался унять дерущихся, новоприбывшие оцепили площадь, а автобусы, на которых они приехали, перекрыли оба выезда.

А затем полноватый курчавый спецназовец поднял камеру из сугроба, удостоверился, что красный глазок записи еще моргает, и вручил ее ошеломленному оператору.

– А теперь будешь снимать, – сказал он, – все. До самого конца.

* * *

Через восемь секунд после бойни на проходной Халид Хасаев с четырьмя бойцами вошел в роскошно отделанную приемную на третьем этаже.

За высокой конторкой мореного дуба двух секретарш заменяли два вэвэшника. Дверь налево, с табличкой «генеральный директор», была открыта. Из нее тянуло сладким запахом сигарет, кофе и копченой колбасы. Прямо возле двери лежал спальный мешок.

Дверь направо, с табличкой «председатель совета директоров Артем Иванович Суриков», была закрыта. Возле нее стоял человек с погонами подполковника, с красным, немного одутловатым лицом и встопорщенными рожками темно-русых волос, прикрывавших раннюю лысину.

Халид никогда не видел этого человека в лицо. Но когда тот объяснял присяжным, почему он расстрелял «Уазик» с полуторамесячной девочкой, он сказал, что охотился на известного своей беспощадностью полевого командира Хасаева.

– Где Суриков? – спросил Халид у подполковника Исенина.

Тот кивнул на кабинет.

– Один?

– Два охранника. Вооружены и обещают стрелять.

Халид ударом ноги вышиб дверь. Артем Суриков, небритый и полупьяный, лежал в кресле. По обе стороны двери стояли охранники.

– Стой! Стрелять будем! – закричали они.

Два одиночных выстрела из «Грозы» покончили с ними на месте. Два бойца влетели в кабинет, выдернули Сурикова из кресла, как репку из грядки, и поволокли в приемную.

Подполковник Исенин ошеломился.

– Вы че, уроды? – заорал он, – здесь не Чечня!

Бойцы Хасаева передернули затворы.

– Всем на пол, руки за голову, жопу кверху! Ну!

Глаза подполковника стали как две плошки. Один из его людей схватился за автомат, и короткая очередь уложила его на месте.

– Еще кто храбрый? – сказал Халид.

Русские лежали тихо, как трупы. Из кабинета вытаскивали ошарашенных служащих. Халид подошел к сержанту внутренних войск, лежавшему рядом с Исениным, сорвал автомат с его пояса, упер в висок.

– Где Баров? – спросил Халид.

Сержант молчал.

Халид нажал на курок, и мозги сержанта разлетелись по паркетному полу. Халид упер автомат в следующего.

– Где офицеры из управления «С»? – спросил Халид.

– Они уехали. Посрались с Баровым и уехали, – поспешно ответил подполковник.

– Где Баров? – спросил Халид.

– Осматривает завод.

Ловкие руки ошмонали Исенина. Кто-то подтащил его к батарее и сковал запястья наручниками. Кто-то сорвал с его пояса сотовый телефон. Дуло автомата уперлось Исенину в ухо. В другое ему сунули телефон с уже набранным номером.

– Спроси, где он. Только без фокусов.

– Он не отвечает, – побелевшими губами прошептал подполковник.

В трубке и в самом деле раздался приятный женский голос, сообщивший об отсутствии связи с абонентом.

Вправо по коридору грохнула светошумовая «Заря», и сразу же затрещали выстрелы. Исенин помнил – по коридору, в зале заседаний, устроили небольшую столовую. Поставили пластиковые тарелки, вывалили привезенные с собой салаты, икру, красную рыбу. На кухню отдали жариться парное мясо. Данила Баров заботился о том, чтобы его люди были накормлены. В столовой было много людей. Там и грохнуло.

– Ты, припадочный, – заорал подполковник Исенин, – ты что делаешь? Ты кто такой?

Халид улыбнулся. Потом неторопливо стянул с головы шерстяную шапочку. Из кармана Халид достал зеленую повязку смертника с черной вязью арабских букв. Чтобы обвязать голову, ему пришлось на несколько секунд отдать автомат младшему брату.

– Помнишь, – сказал чеченец, – два года назад ты расстрелял под Шали «Уазик»? А на суде ты сказал, что твой отряд искал террориста Хасаева. Так вот, ты его нашел. Я – Халид Хасаев.

* * *

Маскарад, затеянный Халидом, удался полностью. Никому в голову не пришло сопротивляться хорошо вооруженным людям, открыто приехавшим на завод в новеньких автобусах с тонированными стеклами. Все приняли их за очередной отряд борцов за собственность и не ожидали, что они начнут стрелять в затылок тем, кого уложили на пол.

Заводоуправление, ворота и проходная были захвачены в девять часов семь минут.

Одновременно группа Маирбека окружила зевак, находившихся на площади, журналистов и охранявших их милиционеров.

В это же самое время группа Висхана, предъявив липовые «корочки», блокировала и захватила нефтеналивную эстакаду.

Люди Халида забросали дежурку светошумовыми гранатами раньше, чем находившийся в ней персонал успел разобраться в происходящем. Когда дым рассеялся, на невредимых мониторах перед Халидом предстал весь периметр завода – плюс два десятка ключевых объектов.

В ночную смену на заводе работало около трехсот человек. Халид понимал, что его люди никогда не смогут захватить всех, кто оказался на огромной территории завода. По его прикидкам, с завода могли сбежать тридцать-сорок потенциальных заложников.

Факельная установка, установки каталитического крекинга, установки риформинга и маслоблок были заняты мелкими группами боевиков, и результат был даже лучше того, на что надеялся Халид. Прошло уже десять минут после захвата заводоуправления, и единственными, кто за это время покинул периметр, были две облезлые серые псины, проделавшие лаз под бетонной стеной.

Халид сомневался, что он бы обошелся без жертв, если бы люди из управления «С» не покинули завод. Халида тревожило другое: ни на одном из мониторов не было видно машины Барова. Ни один из пикетов ее пока не засек.

Время уходило. Вот-вот могла начаться тревога, а Халиду вовсе не улыбалось иметь на территории нефтеперерабатывающего завода вооруженных израильских охранников Барова. Перестрелка посереди нефтехранилищ не входила в его планы; к тому же Халиду очень не нравилось, что у Барова не работает телефон. Хорошо, если претендент на завод отключил телефон согласно требованиям техники безопасности, несколько параноидально относившимся к слабым искрам в насыщенном парами бензина воздухе. А если он что-то заметил?

В девять часов одиннадцать минут на вершину установки каталитического крекинга поднялся Апти Чабаев со снайперской СВД, снабженной ночным бесподсветочным прицелом и способной к прицельной стрельбе на расстоянии до шестисот метров.

Первого русского солдата Апти застрелил, когда ему было четырнадцать лет. Сейчас ему было на пять лет больше, и каждый год стоил жизни сорока русским собакам.

Апти выжил так долго потому, что знал: главное в искусстве снайпера – это маскировка. Необнаруженный снайпер – это человек, который может в одиночку удержать горный проход. Обнаруженный снайпер – это мишень для шквального огня, выжигающего все живое.

В эту морозную ноябрьскую ночь Апти впервые не собирался маскироваться. Всем русским войскам, которые обложат завод по периметру, очень скоро станет известно, откуда ведется снайперский огонь.

Пусть они попробуют подавить шквальным огнем снайпера, находящегося на вершине установки, вмещающей железнодорожный состав с мазутом.

Апти был не один: вместе с ним на площадку поднялся наблюдатель, низкорослый восемнадцатилетний татарин по имени Равиль. Пока Апти обустраивался на новом месте, Равиль поднес к глазам новенький ПНВ и стал осматривать окрестности.

Спустя минуту он поднес к губам рацию. Несмотря на чужие позывные, говорил он по-русски.

– «Фатих», «Фатих», я «Малик». Вижу черный «мерс» на установке А-147, установка не работает. Повторяю – установка не работает.

Халид, в директорском кабинете, подхватил с пола автомат и шагнул к дверям.

– Ты куда? – спросил Маирбек.

– Я хочу лично поздороваться со старым знакомым.

* * *

– И где же оборудование на сорок миллионов долларов?

Данила Баров стоял на третьем уровне установки изомеризации легких бензиновых фракций – три вздымающиеся вверх серебряные колонны, перетянутые этажами труб и поручней. Установка прекратила работу еще в девяносто третьем и сейчас больше всего напоминала руины Сталинграда.

– Какое оборудование?

Баров вместо ответа подал Карневичу белую пластиковую папку. Внутри были документы. Договор с российским филиалом японской фирмы «Мицубиси» о глубокой модернизации установки изомеризации легких бензиновых фракций, за подписью Сергея Карневича. Платежка завода на счет российского филиала вышеупомянутой «Мицубиси». Платежка самого филиала, переведшего деньги почему-то в корейский банк.

Справка ФСБ о том, что японская фирма «Мицубиси» не осведомлена о договоре, заключенном ее русским филиалом. Справка ФСБ о том, что подписи, печати и местонахождение указанного в документах русского филиала «Мицубиси» не имеет никакого отношения к подлинному филиалу фирмы. Справка о том, что все подписи Карневича – подлинные.

Карневич молча прислонился к холодному бетону и закрыл лицо руками. Баров шевельнулся рядом.

– Ты знал, что подписываешь?

– Если скажу, что не знал, вы все равно не поверите. Прокурор не поверил.

– Ты понимаешь, что твоя карьера кончена? Мне не нужно тебя сажать. Мне достаточно опубликовать эти документы, и тебя возьмут обратно в «Коноко». Мыть машины на фирменных заправках.

Карневич махнул рукой.

– Что от тебя хотел Руслан?

Генеральный директор молчал.

– Я жду, Сергей, – холодно поторопил Баров.

– С меня хватит откровенных исповедей, – сказал Карневич. – Я… исповедовался. Руслану. Два дня назад. На меня наехал прокурор с этой бумагой и сказал, что я должен ему часть завода. И я рассказал это Руслану. Сегодня Руслан пришел ко мне и сказал, что он решил мою проблему с прокурором и что я ему должен за решение.

– И что ты ему был должен?

– Какая вам разница, Данила Александрович? Вы стояли за всем этим. За чеченцами. За прокуратурой. Вы круче их, не так ли? Я наконец понял, что такое российский олигарх. В России есть прокуроры, которые делят собственность, в России есть бандиты, которым ты должен, едва с ними поговоришь, и в ней есть олигархи, которым прокуроры и бандиты все равно что мыши слону. Вы хотите меня посадить? Пожалуйста, сажайте. За что? Мне уже неважно. Хотите, за этот договор. Хотите, за убийство прокурора. Хотите, за сговор с инопланетянами, вам же все равно платить деньги за мою посадку, а когда платят деньги, совершенно все равно, за что сажать!

– Это все чеченские понты. Касаев не убивал прокурора.

– Почему вы в этом уверены?

– Потому что я знаю Касаева. Он разводит чаще, чем убивает. Этим чеченский бизнесмен и отличается от чеченского бандита. Чеченский бизнесмен разводит чаще, чем убивает, а чеченский бандит убивает чаще, чем разводит.

– Но Руслан умеет убивать?

– Спрашивать, умеет ли чеченец убивать – все равно что спрашивать, умеет ли волк кусаться. Что Руслан у тебя потребовал?

– Танкера.

– А ты?

Карневич снова закрыл лицо руками.

– Ты понимаешь, кто тебя подставил на самом деле? Ты понимаешь, почему твоя подпись появилась на этой платежке?

– Потому что я придурок. Потому что я проверял на заводе все. Каждый день я проверял стопку бумаг толщиной в три пальца. Но мне в голову не пришло проверять подписанный до меня контракт с крупнейшей японской фирмой.

– Потому что такова система Сурикова. Тебя увольняют, ты просишь о компенсации, тебе показывают эту бумажку. И ты молчишь.

– Но почему?

– Потому что Суриков убирает всех, кто лучше его разбирается в бизнесе. А к сожалению, разобраться в бизнесе лучше Сурикова – это несложно, потому что он совсем в нем не разбирается. Он разбирается только в том, как разводить и убирать. У Сурикова до тебя было три генеральных директора. Второй был убит, как только Суриков решил, что тот нагулял слишком большой вес. Третий был уволен с уголовной статьей. Кстати, это была ошибка: он послужил мне основным источником информации.

– А первый? – спросил Карневич.

– Первым директором был я.

Баров помолчал, вынул папку из рук Карневича и пошел к лесенке. Его израильские охранники следовали впереди и сзади, – как одушевленное приложение к своим «узи».

Уже взявшись за перила, Баров заметил:

– Странно, что он попросил танкера.

– Что?

– Руслан мог попросить что угодно. Он мог бы попытаться вообще забрать весь завод, а потом торговаться со мной. Почему он попросил так мало? Почему – танкера?

* * *

Первым к бронированному «Мерсу» вышел Арон. Он остановился, обшаривая окрестности, словно радаром. Седан развернулся и стоял теперь боком к выходу. Мотор его тихо журчал, и сквозь темный янтарь стекол был виден силуэт задремавшего на спинке водителя. Глаза Арона отметили странную неподвижность силуэта, автоматически проследили линию разворота «Мерседеса» и так же автоматически зарегистрировали отпечатавшийся в грязи протектор еще одной машины, – дорогих «гудировских» шин, которые только что побывали у установки, но почему-то не задержались.

Баров и Карневич шагнули из цеха сразу за Ароном.

В следующую секунду Арон толкнул Барова обратно, за бетонное перекрытие.

Арон бен Менахем, бывший охранник премьер-министра Израиля, и полевой командир Халид Хасаев начали действовать одновременно, только первым движением Арона была защита гражданского лица, а первым движением Халида – выстрел на поражение.

И уже осознавая, что Барова он не достанет, Халид понял, что дело было не в подготовке израильтян. Дело было в их отношении к жизни. У этих людей жизнь не делилась на мир и войну, как у русских. Она делилась на войну и ожидание войны, как у самого Халида. Они были готовы стрелять всегда, как автоматическая охранная система, потому что Израиль – это не была страна, где убивали на войне. Это была страна, где убивали в любую минуту – в ресторане, в кафе, в автобусе, накануне свадьбы.

А проклятый еврей, падая уже мертвый, успел зацепить Висхана и располосовать очередью двадцатилетнего, только что женившегося и еще не разучившегося улыбаться Саид-Али.

Грохот автоматных пуль обрушился на пустые колонны и переплетения труб. Откуда-то пролаял в ответ короткоствольный израильский «узи», Висхан за плечом выругался, и Халид с ужасом осознал, что он взял с собой мало людей.

Не прошло и двадцати секунд, а один боец был мертв, а второго зацепило: слишком большая плата за одного израильского телохранителя.

Загрохотала ведущая вверх лестница, тут же звякнуло справа, за толстой кишкой газопровода, Висхан высунулся, чтобы проводить глазами вываливающуюся из-под трубы брошенную кем-то железку и получить вторую пулю.

Халид сообразил, что происходит, и вместе с оставшимися людьми кинулся на противоположную сторону установки. Оттуда он увидел три маленькие фигурки, бегущие по залитому луной снегу к обнесенному валом резервуару.

Висхан методично высаживал очередь за очередью в направлении фигурок. Автомат его был снаряжен для ночной стрельбы: две пули обычных, одна трассирующая. Одна из фигурок кувыркнулась с разбегу на снег, другая подскочила к ней, взвалила на плечи и потащила. Потом фигурки подпрыгнули и исчезли за валом.

– Не стреляй! – заорал Халид.

Висхан не понял. В бою он ничего не понимал, кроме целика и мушки. Рожок у него кончился, Висхан выщелкнул его из автомата и всадил новый. Халид бросился к нему, и в этот момент носок его глупейшим образом зацепился за вывороченную кверху сетку пола. Чеченец грохнулся со всей дури, приземлившись боком на приклад собственного автомата.

– Герз ма гахалахь![3]

Ствол задергался, выплевывая короткие горячие гильзы. Сначала Халиду показалось, что пули не долетают до резервуара. Потом яркая искра трассирующей пули ударила в верхнюю часть полупустого двухтысячетонного хранилища, туда, где скопились бензиновые пары.

– Вспышка прямо! – закричал Халид.

* * *

Генерал-майор Рыдник подъехал к заводу в девять двадцать две. За его джипом следовал автобус со спецназом «Восход» – штурмовым подразделением краевого управления ФСБ.

На площади перед заводоуправлением стояли два мордастых автобуса с тонированными стеклами. Ни души вокруг не было. За зданием вспухал красный гребень пожара, и откуда-то издали доносился вой пожарных машин. Сотовый Сурикова не отвечал. По рабочему отозвался незнакомый голос.

– Говорит генерал-майор Рыдник, начальник управления ФСБ по Кесаревскому краю. Ты кто такой?

Трубка замолчала на несколько секунд, а потом в ней послышался новый голос.

– Подполковник Исенин. Спецназ внутренних войск «Поллукс». Я отвечаю за безопасность территории.

– Твою мать, как ты отвечаешь, если у тебя все горит!

– Охрану оставьте. Внутрь пропустим только вас.

Тяжелая дверь приоткрылась, пропуская Рыдника. Генерал увидел пятнистый камуфляж и висящий на ремне автомат.

– Проходите.

Дверь захлопнулась за Рыдником.

* * *

Проходная была забрызгана кровью, как краской. Кровь была всюду – на стенах, на полу, усыпанном битым стеклом, и тут же, у стены, лежали три полуголых тела. На плече одного из трупов Рыдник разглядел наколку с эмблемой морской пехоты.

У пятерых людей, стоявших возле вертушки, вместо лиц были шерстяные шапочки с прорезями для глаз. Ствол в руках каждого смотрел Рыднику в живот.

– Ваш Баров рехнулся, – сказал генерал ФСБ, – это что? Спектакль? У вас что там горит?

– Там горит Данила Баров, – ответил один из автоматчиков, и гортанный горский выговор, как пила, резанул по нервам генерала. – И две тысячи тонн мазута. Довольно приличный погребальный костер, надо сказать.

В кабинете Сурикова за хозяйским столом сидел человек в камуфляже и ел бутерброд красными влажными губами, видневшимися сквозь прорезь в черной маске. Перед человеком на ножках растопырилась телекамера. За телекамерой стоял оператор, и человек в камуфляже, поигрывая стволом, что-то оператору объяснял.

Человек за столом не смотрел в телекамеру. Он смотрел в телевизор, где в прямом эфире шли «Вечерние новости» телекомпании ТКТ.

Глава девятая,

или Никогда не разговаривайте с террористами

В аппаратной, обеспечивающей популярный вечерний блок местных новостей, царил бардак. Тридцать процентов ТКТ принадлежали трудовому коллективу, что давало ей возможность маневрировать между остальными владельцами. И когда ее корреспондент, посланный к Кесаревскому НПЗ, передал выпускающему редактору предложение Барова заплатить пятьдесят тысяч за две минуты прямого эфира, выпускающий редактор не увидел в этом особых политических рисков.

Выпуск был сверстан. Даже не две, а три минуты были выделены. Тарелку для прямого включения послали прямо на завод, но вот – оставалось всего пять минут до начала сюжета, пожар на НПЗ был уже виден со всех концов города, а картинки с Баровым все не было и не было.

На экране шел сюжет корреспондента Турского про заседание правительства края, а ведущая озабоченно спорила с аппаратной.

– Таня, Таня, – вдруг заорал шеф-редактор, – ты посмотри на ленту новостей! База «Ручьи»! Нет, «Лесная». О черт, Танька, или кто-то перепутал, или взорвалось сразу две нефтебазы! Еще одно сообщение про «Ручьи», Таня, Таня, не говори про «Лесную», это, наверное, путаница!

В это мгновение сюжет кончился, и ведущая оказалась в эфире наедине со всеми слушателями и лентой новостей на стоящем в студии лэптопе.

– И срочное сообщение, – сказала ведущая, – десять минут назад прозвучал взрыв на нефтебазе «Ручьи» в городе Озлонь. В течение выпуска мы постараемся узнать подробности происшедшего, а также возможную их связь с пожаром на Кесаревском НПЗ, прямое включение с которым мы ждем с минуты на минуту…

– Что у вас происходит? – заорал режиссер корреспонденту на нефтезаводе, – дайте картинку!

Картинка была немедленно дана. С экрана на телевизионщиков смотрел человек в камуфляже и черной шапочке, натянутой на самые глаза. За его спиной стояли двое в противогазах и с пультами в руках. Рядом с человеком в маске стоял белый как яичная скорлупа корреспондент.

– Происходит то, – сказал человек, – что завод захвачен моими людьми. И через две минуты ты выпустишь меня в эфир.

– Это невозможно, – сказал шеф-редактор. – Это запрещено законом.

Человек спокойно приставил пистолет к виску корреспондента.

– Ты это сделаешь, или я вышибу его мозги на твоих глазах.

– Нас всех уволят. ФСБ нас…

Камера взяла общий вид, и все, слетевшиеся к тому времени в аппаратную, увидели напряженное лицо генерала Рыдника. Он стоял на коленях. Один из боевиков фиксировал позу пленника, скрутив его в локтях. Другой держал генерала на мушке.

– Глава краевого УФСБ у меня в гостях, – сказал человек без лица, – пусть он рассудит наш маленький спор. Что лучше, генерал, прямой эфир или два трупа?

Рыдник молчал. Лицо его было цвета куриного филе. Камера крупным планом показывала бисерины пота у него на лбу.

– Тридцать секунд до включения, – заорал ассистент режиссера.

– Не смейте этого делать, – сказал, осклабившись, Рыдник.

Боевик передернул затвор.

– Включайте, – заорал шеф-редактор.

– А сейчас – прямое включение с Кесаревского НПЗ, – сказала ведущая, – и первый вопрос, что там все-таки происходит?

– Камера! – отчаянно вскричал шеф-редактор программы.

На эфирном экране ведущую сменил человек без лица.

– Кесаревский нефтеперерабатывающий завод захвачен борцами за независимость Чечни, – сказал человек. – Мы захватили пятьсот двадцать заложников и уничтожили нефтебазы, снабжающие Кесарев топливом. Мы требуем вывода из Чечни российских войск и проведения выборов президента параллельно с референдумом о независимости под контролем европейских наблюдателей. Если наши требования не будут выполнены, завод будет взорван. Заложники погибнут. После этого ваш край замерзнет в течение недели.

– Кто вы? Как вас зовут? – спросила ведущая. Ее не было в кадре, и только в аппаратной можно было видеть ее бледное от ужаса лицо.

– Мой позывной – Фатих.

– Но почему… почему Кесарев?

– Великий имам Шамиль, когда его везли в Петербург, сказал: «Если бы я знал, как велика Россия, я бы не воевал с ней». Кесарев дальше Петербурга, но это вас не спасет. Моя страна залита кровью от края до края. Ваша тоже будет залита кровью от края до края.

– Есть ли раненые или погибшие?

Камера развернулась в сторону, и все зрители увидели у стены человека, поставленного на колени. Руки его были скручены сзади, тело обнажено по пояс, и чеченец в маске, стоявший сбоку от пленника, схватил за подбородок, заставляя поднять окровавленное лицо. Лидер боевиков подошел и стал сзади.

– Три года назад этот человек остановил «Уазик», в котором были двое детей, – сказал чеченец. – Его люди расстреляли всех пассажиров, а присяжные оправдали его, потому что русские присяжные не считают преступлением, когда русские солдаты стреляют в детей и женщин. Они считают преступлением, только если в детей стреляют чеченцы. Аллах привел этого человека на мой суд. Я отвечаю на ваш вопрос о жертвах среди заложников. Жертвы есть.

С этими словами чеченец спокойно выстрелил в затылок окровавленного пленника. В стекло объектива брызнуло серым и красным. Картинка из кабинета мгновенно исчезла, сменившись абсолютно белым лицом ведущей. Потом исчезло и оно, и вместо него выскочила цветная заставка с надписью: «Телекомпания ТКТ просит извинения за временные технические неполадки».

Шеф-редактор вечерних новостей, отдавший приказ о прямом включении, истерически рыдал в аппаратной.

* * *

Данила Баров открыл глаза. Он лежал на земле, под серебристым трубопроводом. Данила отчетливо видел в свете луны крупные гайки на проржавевшем фланце и голые ветви берез, продетые между труб.

За трубами горел резервуар-двухтысячник. Огромные клубы черно-красного дыма поднимались в осеннее небо, над землей плыла черная копоть, и даже здесь, за триста метров, ощущался жар огня. Резервуар горел пока один, но было ясно, что пламя вот-вот перекинется на соседнее хранилище.

Дани, с сосредоточенным лицом, перетягивал полосами разорванной рубашки бок Данилы. Рубашка из белой вся стала красной, но холод забивал боль. Карневич сидел на снегу в позе эмбриона и тихонечко поскуливал.

Данила прислушался к собственному телу. Его удивило обилие крови, но рана не казалась серьезной. Баров сунул руку за пазуху и вытащил мобильник. Телефон был залит кровью и не работал. Баров стал вытирать его о плащ. При виде крови на телефоне Карневич закашлялся, и его стало рвать.

– У тебя есть мобильный? – спросил Баров, когда американец немножко пришел в себя.

Карневич покачал головой. Он оставил оба своих телефона в кабинете. Ему вообще последние три часа хотелось как можно больше находиться вне зоны доступа.

Баров пополз вверх, цепляясь за стояк трубопровода. Со второй попытки ему удалось встать.

– Пошли отсюда, – сказал Баров.

– А…

– Высохнет, тогда позвоним, – сказал Баров. Дани, мне нужно оружие.

Израильский охранник молча покачал головой.

* * *

Баров предложил идти вдоль трубопровода. Ночь была ясная и морозная, свет луны отражался от снега, и людей в поле можно было слишком легко разглядеть. Установки на территории завода были далеко разнесены друг от друга, в целях противопожарной безопасности, но, к сожалению, в тех же целях разделявшие их пространства никогда не зарастали деревьями. Свежая поросль была только вдоль трубопроводов.

Баров очень хорошо понимал, что никто не мог сказать заранее, куда именно он отправился на территории завода. Значит, его просто выследили.

Кто? Баров не знал, но что-то подсказывало Даниле, что это вряд ли Артем Иванович Суриков. Люди Сурикова не станут палить по двухтысячетонному резервуару.

В спор хозяйствующих субъектов вмешалась третья сила, и что-то подсказывало Даниле Барову, что эта сила была отнюдь не хозяйствующей, не получающей кредитов в банках и не сводящей активы с пассивами, и что все шалости Артема Сурикова на предмет оплаты услуг несуществующего филиала «Мицубиси» просто бледнели на фоне потребностей третьей силы.

В поле было необыкновенно холодно. Щегольское кожаное пальто не могло заменить печки в бронированной утробе «Мерседеса». Трубопровод уходил вдаль.

Баров вспомнил, как зимой 1996-го в этом самом месте, неподалеку от маслоблока, нашли мертвого рабочего. Он залез под трубу и провертел дырочку, чтобы нацедить бензину. Но труба шла слишком близко к земле, и рабочий почти мгновенно задохнулся в бензиновых парах. Нашли его через три дня, когда оледеневший труп изгрызли собаки.

Они уже обогнули маслоблок, когда Дани предостерегающе поднял руку. Баров осторожно выглянул из-за угла.

Впереди, в сотне метров, стоял ремонтный грузовичок, и четверо рабочих сгружали с него заглушки. Рядом стояли трое людей в камуфляже и с автоматами. Автоматчики стояли к рабочим спиной, и было ясно, что рабочие с ними заодно. Просто одни работали, а другие – охраняли.

Карневич зачарованно глядел, как двое людей тащат по полю заглушку, когда Баров тронул его за рукав.

– Смотри, – сказал Баров, – они потушили факел.

Действительно, оба факела Кесаревского НПЗ, день и ночь сжигавшие на двухсотметровой высоте все, что не могли переварить установки рифайнинга и изомеризации, – потухли.

Баров молча смотрел на потухшие факела, а потом перевел взгляд туда, где возле газгольдера начиналась работа.

– Мы возвращаемся назад, – сказал Баров.

– Куда?

– К установкам первичной очистки.

– Зачем?

– Ты понимаешь, что они делают?

Карневич молчал.

– Ты плохо знаешь свой завод, – сказал Баров, – а вот у кого-то из наших гостей чертовски хорошее нефтехимическое образование.

За их спинами ощутимо грохнуло, и звезды заволокла новая порция черного дыма – это огонь перекинулся на второй резервуар.

* * *

Обмочившего штаны оператора уже выволокли в коридор, а генерал Рыдник все глядел в оцепенении на труп у своих ног.

Коротко прозвонил сотовый. Чеченец выслушал сообщение, выключил сотовый, вынул из него батарейку и выбросил в корзину для бумаг.

Двое чеченцев по-прежнему держали Рыдника на коленях. Один пригнул его плечи, одновременно зажав щиколотку тяжелым ботинком, другой держал генерала на прицеле. Тот, который держал Рыдника, стоял так, чтобы в случае необходимости не перекрывать линию огня, и генерал еще раз отметил про себя высокую степень подготовки этих людей.

Чеченец в маске подошел и стал перед Рыдником. Он стоял легко и расслаблено, ствол АК-74 указывал в пол.

– Завод захвачен полностью, – сказал боевик, – мы контролируем весь периметр. Любая попытка проникнуть за периметр повлечет за собой расстрел заложников. Любая попытка отбить одну или несколько установок кончится уничтожением установки. Мои люди уничтожили нефтебазы в Озлони и Дарьине. Они уничтожили также нефтебазу Охотского флота в Торшевке. В Озлони и Дарьине сгорели тридцать тысяч тонн нефтепродуктов. В Торшевке – семь тысяч. Сегодня пятнадцатое ноября, и на улице минус двенадцать градусов. При такой температуре город Кесарев потребляет в день пять тысяч тонн мазута. Если завод будет уничтожен или остановлен, то Кесарев замерзнет завтра. А весь Дальний Восток начнет замерзать через неделю. Если завтра в семь тридцать утра мне заплатят пять миллионов долларов, то в семь тридцать пять по расписанию я разрешу вертушке с мазутом отправиться на Торгушетскую ГРЭС.

Рыдник в изумлении вскинул голову. Тон чеченца оставался таким же непререкаемым, как во время прямого эфира, но содержание речи удивительно изменилось. Чеченец не говорил о свободе; он говорил о деньгах.

– В знак доброй воли и того, что мы можем договориться, – продолжал чеченец, – я отпускаю тебя. И двух тяжелораненых. После этого и до передачи денег никаких переговоров не будет. Никто не будет освобожден. Переведете деньги – сможете передать еду и лекарства. Переговоры со мной будешь вести ты. Ты все понял?

– Никаких переговоров на таких условиях не будет. Никто не будет платить деньги террористам, – ответил Рыдник.

– Россия всегда платила за похищения людей. И всегда это делалось негласно.

– Вранье.

Вместо ответа чеченец сорвал с головы шерстяную шапочку, и начальник УФСБ по Кесаревскому краю недоуменно вгляделся в седое, с тяжелыми военными морщинами лицо. Оно было совершенно незнакомо; более того, на улице, в толпе, Рыдник никогда не признал бы в этом худощавом седом человеке чеченца. Если бы не автомат в одной руке и не четки в другой, – странные четки с расплющенными пулями вместо бусин… Четки?! Сердце Рыдника споткнулось и пропустило один удар.

– Халид? – недоверчиво сказал генерал-майор ФСБ.

– Салам, Савелий Михайлович.

Рыдник закрыл глаза, а потом открыл. Халид все так же стоял перед ним, и дуло его автомата упиралось в пол. Другой чеченец, стоявший за спиной Рыдника, зашевелился, и его ботинок больно придавил щиколотку. Скорее кожей, чем глазами, Рыдник чувствовал направленный на него автомат.

– Тебя же убили, – тупо сказал генерал.

– И даже неоднократно. По данным твоего ведомства, меня убили двадцать шесть раз.

– Тебе никогда не уйти отсюда живым.

– Жаль. Потому что если я завтра погибну, то послезавтра по Си-Эн-Эн покажут пленку. О нашем с тобой совместном бизнесе. Начиная с торговли людьми и кончая организацией этого захвата.

Рыдник молчал.

– Ты будешь вести переговоры, – сказал чеченец, – и ты уговоришь заплатить мне деньги.

Халид осклабился и добавил:

– И конечно, как всегда, ты получишь обратно свои тридцать процентов.

* * *

Они шли пятнадцать минут, топча свежевыпавший неглубокий снег, и когда они достигли здания, Дани, шедший впереди, повелительно поднял руку.

Под сплетением труб стоял японский игрушечный грузовичок с открытым кузовом, и мягко падающий снег крутился в свете фар. В кузове стоял небольшой ящик, и человек в камуфляже, повернувшись к ним спиной, что-то делал с ящиком. Через плечо у человека висел АК-74. Дверь в операторскую, несмотря на пятнадцатиградусный мороз, была распахнута.

Дани, не оглядываясь на хозяина, сделал знак рукой, и Баров вместе с Карневичем поспешно отступили за угол.

Вдалеке заорала милицейская сирена, через минуту к ней присоединилась вторая, и еще одна.

Подождав минуты три, Баров вышел из-за угла. Грузовичок все так же мягко урчал. Человек в камуфляже лежал у переднего колеса животом вниз и лицом вверх. Он умер раньше, чем успел закрыть глаза, и зрачки его блестели в свете фар.

Данила подошел к покойнику, чтобы забрать у него автомат, и замер, глядя на то, что находилось внутри грузовичка.

Деревянный зеленый ящик со вспоротым боком был набит аккуратными четырехсотграммовыми брусками в желто-серой обвертке. Несколько таких брусков было вынуто и связано липкой лентой, и к ним был примотан радиовзрыватель, сделанный на базе радиостанции Kenwood: вместо динамиков провода были присоединены к электродетонатору, вставленному в специально проделанное фабричное отверстие в одном из брусков. Вся конструкция – шашки, детонатор и исполнительный прибор – была еще раз щедро обвязана зеленой изолентой, словно рождественский подарок под елкой.

Подрывник, видимо, готовился закрепить взрывчатку на сепараторе, когда ему свернули шею.

Данила подобрал автомат покойника и вошел в дверь.

Посереди комнаты лежал еще один труп, и из горла его торчала рукоять ножа. Двое операторов установки забились в угол и смотрели на Барова, как на привидение. Дани нигде не было видно. На столе была расстелена газетка, и на ней Баров заметил обрезки проводов и зеленой изоленты.

– Сколько их? – спросил Баров.

Один из дежурных поднял два пальца и показал сначала на мертвеца, а потом на дверь. Баров подошел к пульту и несколько секунд изучал его схему, а потом щелкнул тумблером, устанавливая максимальное давление в сепараторе.

– Что вы делаете? – испуганно спросил Карневич.

Баров щелкнул еще несколькими переключателями.

– Мой завод, – сказал Баров, – что хочу, то и делаю.

Положил автомат на стол и, пододвинув белый крупный телефон, начал накручивать номер. Сотовый Рыдника не отзывался. Сотовый губератора был занят.

Данила набрал третий телефон.

– Майор? – сказал Данила, – это Баров. Слушай меня внимательно и не бросай трубку. Тут тебе подвалила работа по профилю. Кесаревский НПЗ захвачен террористами. Их не меньше семидесяти. Они готовили операцию несколько месяцев. Ты меня слышишь?

– Да, – сказал Яковенко.

– Пункт первый, – сказал Баров, – немедленно прекратить подачу нефти на завод. Пункт второй – надо взорвать хранилища сырой нефти. Это сделает любой тандемный или кумулятивный заряд. Бьешь в верх резервуара, где скопились бензиновые пары, и результат гарантирован.

– Это значит взорвать весь завод?

– Нет. Кесаревский нефтеперерабатывающий построен по старой советской схеме. Он построен так, чтобы уцелеть даже при близком ядерном взрыве. Он занимает впятеро большую площадь, чем аналогичный завод на Западе, и за счет этого он не горит, как завод на Западе. Взрыв нефтехранилищ – это просто пожар в нефтехранилищах.

– Даже если его никто не тушит?

– Придется рискнуть, – сказал Баров, – Да. Самое главное. Кто бы ни был во главе этих террористов, это профессиональный нефтехимик. Он знает, что такое нефтепереработка. Какие бы требования он ни выдвинул, он не собирается взрывать завод. Он собирается отравить весь город. Он…

Одиночный выстрел раздался раньше, чем на пороге возник человек в новеньком камуфляже и зеленой головной повязке. Телефон на столе взорвался веером пластмассовых осколков. Из проема двери в глаза Барову глядел черный зрачок ствола.

Баров стоял, растерянно сжимая трубку с болтающимся проводом. Автомат, который Баров положил на стол перед собой, вдруг оказался самой бесполезной вещью на свете.

Чеченец сделал несколько шагов вперед и ударил его носком ботинка чуть ниже коленной чашечки. Баров сложился пополам, как карточный домик. В дверь вбежали еще двое чеченцев, и Карневич упал раньше, чем они его ударили.

– Пошли.

Барова вытолкнули на улицу. Падающий снег все так же серебрился в конусе фар грузовичка, и в пяти метрах неслышно работал еще один автомобиль. Как ни странно, это был черный бронированный «Мерседес» Барова. Под переплетением серебряных труб стоял Дани, и перед ним на коленях – худощавый седоволосый чеченец с глазами цвета вакуума и высокими татарскими скулами. «Узи» в правой руке Дани упирался чеченцу в висок. В левой руке Дани держал черную коробочку взрывателя с длинным серебристым усом антенны. Видимо, он прихватил ее у одного из покойников.

Баров почувствовал, что кровь в его жилах сворачивается, как несвежее молоко на огне. Чужая жесткая рука толкнула его так, что он упал на колени, и тут же сзади ему наступили на щиколотку, фиксируя позу. Губы Дани шевельнулись:

– Им ата ло мешахрер ото, ани орэг тамефакед шельха.

– Он говорит, что если ты меня не отпустишь, он убьет твоего командира, – перевел Баров чеченцу, стоявшему у него за спиной.

– Наш командир – Аллах, – отозвался Халид, – а в меня пусть стреляет.

Баров отдал негромкое приказание на иврите.

Дани, вместо того чтобы выстрелить в затылок Халиду, нажал кнопку радиовзрывателя.

За секунду перед тем, как палец Дани замкнул контакты, чеченец, сидевший в бронированном «Мерсе» Барова, утопил в панели клавишу, приводящую в действие установленный в багажнике «Персей», и в широкой полосе от двадцати до двух тысяч мегагерц в эфир начал излучаться сигнал, блокирующий работу любого радиовзрывателя.

Халид боднул Дани затылком в живот и мгновенно извернулся, перехватывая «узи». Сзади Барова кашлянуло два выстрела, Дани дернулся, из груди его взбрызнул фонтанчик крови.

Халид встал. Баров по-прежнему стоял на коленях, сцепив руки за затылком. Ствол, из которого застрелили Дани, снова упирался ему в висок. Халид подошел к «Мерсу» и рывком поднял багажник. Там лежала канистра с жидкостью для мойки стекол и сероватый ящик, размером чуть побольше старого кассетного видеомагнитофона. На торце ящика горели четыре зеленых огонька.

Халид несколько секунд глядел то в багажник «Мерса», то на двадцатипятикилограммовый ящик с тротилом. Потом рывком захлопнул багажник и подошел к Барову.

– Ты чертовски полезные штучки возишь с собой, коммерсант, – сказал Халид. – Никогда не думал, что мы встретимся до Дня Воскресения. Ты меня узнаешь?

– Да.

Чечня, май 1996 г.

Комбат Синицын курил, сидя на бетонной балке у блокпоста, и смотрел, как чеченцы грузят в «уазик» труп.

Настроение у комбата было премерзкое.

Несмотря на непрестанные заверения, что в Чечню будут посылать только «дедов», половина солдат Синицына состояла из необстрелянных первогодков, предыдущую службу отбывавших на строительстве генеральских дач. Первогодки вели себя как дети и гибли как мухи.

Накануне ночью один из таких героев пошел в село менять патроны на водку, да подорвался на мине в сотне метров от блок-поста. В часть его притащили с кровавым мослом вместо ступни.

Допрашивал солдата дальневосточный чекист, подполковник Рыдник, заявившийся в лагерь три дня назад. Узнав, куда направлялся солдат, чекист заподозрил неладное и отправился в село вместо первогодка, прихватив с собой двух контрактников, полный лифчик гранат и снайперку. Подполковник искал пленного для обмена: у кого-то в его городе украли девочку. Вернулся, принес три уха на веревочке, а пленного не принес.

Уши подполковник отнес показать солдату и сказал, что ему повезло.

– На соседнем посту тоже такой коммерсант нашелся, – сказал чекист, – пошел меняться. На следующий день его в ведре на заставу подкинули.

Теперь чекист сидел вместе с комбатом и смотрел, как на дорогу садится Ми-8, прилетевший из Моздока. Он сидел, подогнув одну ногу под другую, и время от времени отхлебывал из пластмассовой фляги воду с разведенным в ней порошком. Комбат сначала думал, что порошок этот – секретный для чекистов. Оказалось, иностранный для спортсменов, с сахаром и витаминами. Чекист привез с собой десять банок порошка и все раздал.

Подполковник комбату нравился, не то что прежние. Прежние заехали на блок-пост неделю назад, покрутились, произнесли длинную речь о любви к родине и улетели.

Предварительно внесли свою лепту в дело укрепления законности и правопорядка, выгрузив из вертолета целую стопку портретов полевого командира Халида Хасаева с надписью: «Разыскивается милицией». Теперь один такой портрет украшал блок-пост, а другие солдаты использовали, когда бегали в дощатый сортир.

– Этот Хасаев, я слыхал, он московский бандит? – спросил Синицын.

– Не московский, – ответил чекист. – Пить хочешь?

Вертолет сел, и из него на дорогу стали выпрыгивать серо-зеленые фигурки. Вода во фляге, несмотря на заграничный порошок, отдавала нефтью. В этих местах все отдавало нефтью: и земля, и война.

Рыдник помахал рукой одной из фигурок, и Синицын понял, что нашествие дальневосточных чекистов на его батальон будет продолжаться. А потом из вертолета выпрыгнул еще один человек в камуфляже и с мешком за плечами, и подполковник чуть не выронил флягу. Вскочил и бросился к вертолету.

– Данила, ты что на хрен здесь делаешь?

* * *

– Данила, ты что, охренел? Что ты забыл здесь?

В вагончике, где сидели Милетич и Рыдник, воняло немытыми трусами. В поле мычала недоенная корова, и сквозь запыленное стекло за блок-постом был виден обгоревший остов – «Жигули»-четверка с приваренным станком АГС. Солнце, выползшее из облаков к середине дня, светило над войной и селом.

– Артем меня кинул, – сказал Данила.

– В каком смысле?

– Он решил забрать завод себе. По бумагам он же всем владеет? Ну, вот он и сказал, что я на заводе никто и пяти миллионов он мне не даст.

– Круто.

– А потом, чтобы жизнь медом не казалась, он накатал заявление твоему начальству, что я инсценировал похищение собственной дочери с целью выманить у него пять миллионов.

– Ты говорил с похитителями?

– Да. А похитителям он объяснил, что это все фуфло и сговор. Что это я не хочу платить пять миллионов за дочь, а он просто следует моим указаниям.

– И зачем ты приехал?

Данила молча сбросил с плеч потертый рюкзак, раздернул горловину и вывалил на стол содержимое.

Рыдник присвистнул.

– Сколько здесь?

– Два с половиной, – ответил Данила.

– Откуда?

– Друзья одолжили. Ты можешь связаться с Халидом?

* * *

Спустя два часа военный «Уазик» остановился перед каменным домом в центре села. Над домом развевался зеленый флаг. В прихожей на стене висел персидский ковер, а под ним стояла стойка для автоматов. Рыдник и Данила вошли в дом. Майор Осокин, прилетевший вместе с Данилой, остался за рулем.

Хозяин дома долго приветствовал дорогих гостей, но Рыдник перебил его.

– Скажи Халиду, что у меня есть выкуп за девочку. Мы встретимся послезавтра. Я привезу деньги, он – девочку. Я привезу два с половиной миллиона. В это время в Москве другие люди встретятся с Шахбаном. Как только мы убедимся, что девочка на месте, мы свяжемся с ним по спутниковому телефону и он передаст остальные деньги. Завтра в семь я буду ждать у блокпоста человека с ответом.

* * *

Комбат Синицын обустроился по-хозяйственному, на славу.

Слева от блок-поста стоял закопанный в землю танк, и под его прикрытием располагалась сарайка с живностью: курами, утками и коровой. За живностью ухаживал бывший раб. Чеченцы захватили его в рабство еще лет пятнадцать назад, и теперь он ничего не умел, кроме как пасти овец и гусей. Он даже разучился говорить по-русски, а по-чеченски так и не научился. Из села к Синицыну приходили и предлагали продать раба обратно, но Синицын не согласился, и теперь бывший раб работал на батальон.

Дорога, на которой располагался блок-пост, шла по самому краю ущелья. За блок-постом располагался лагерь российских войск, чуть дальше начиналось богатое чеченское село, а еще дальше, по ущелью, разведка доносила о скоплении людей и техники.

В полку все знали, что дорога впереди нашпигована минами, как булочка изюмом, и что наступать по ней нельзя. Вот уже месяц ходили слухи о том, что засевших впереди боевиков уничтожат авиацией или артиллерией.

Однако артиллерии так и не появилось, а зато появился генерал армии Козлов. Больше всех Козлов поразил Синицына тем, что приехал в расположение войск со своей коровой. У Козлова было что-то не в порядке с животом, и врачи прописали ему свежее молоко, вот генерал и возил с собой корову.

Местные коровы, мелкие и прыгучие, как козы, его почему-то не устраивали.

Генерал приказал наступать.

В двадцати километрах отсюда в горах высадили десант, который занял переброшенный через узкую горную речку мост, и бронетехника двинулась на воссоединение с десантом. Дорога шла по низу ущелья и простреливалась со всех высот, но генерал построил в колонну восемьсот человек и рассудил, что кто-нибудь да пройдет.

Не прошел никто.

Чеченцы пропустили технику в ущелье, взрывом радиоуправляемого фугаса подорвали головную машину, всадили противотанковую гранату в замыкающую и принялись методично разносить колонну на части с прилегающих высот. Мост под десантниками взорвали, а остатки группы попали под кинжальный огонь и погибли до последнего человека.

Чеченцы стреляли по топливным бакам из ПТУРов, термобарический взрыв выпущенного из «Шмеля» заряда уничтожил все живое в радиусе двадцати метров, а то, что пощадили «Шмель» и управляемые ракеты, разнес сдетонировавший боекомплект. Колонна горела в ночи, что твой нефтезавод, вертолетчики ссылались на туман и ветер и отказывались вылетать, и один из командиров обреченного подразделения внезапно принялся выкрикивать по рации свое имя, фамилию и адрес. «Капитан Ващенко, – кричал он, – Алексей Иванович Ващенко, город Ростов, улица Привольная, дом семнадцать „а“, сообщите моей матери! Сообщите матери, как мы погибли!» Примеру капитана Ващенко последовали остальные офицеры, и через минуту в эфире стоял густой мат, забивавший позывные подразделений и команды штаба.

И только тут генерал Козлов проявил присутствие духа, столь необходимое командующему. «Кто нарушает радиомолчание? – рявкнул он в эфир. – Эй, Ващенко, кому говорю! Молчать! Выполнять приказ!» «Жареному карасю кошка не страшна!» – донеслось сквозь треск, и через тридцать секунд еще один заряд «Шмеля» разорвался в десяти метрах от того места, где заняли оборону Ващенко и его солдаты.

Комбат Синицын оказался в числе шестидесяти человек, вырвавшихся из котла. Из его батальона уцелели тридцать семь бойцов. Генерал сел в вертолет и улетел в Москву. Корова улетела вместе с ним.

В ущелье мешками собирали солдатские жетоны, с чеченцами опять заключили перемирие, а в селе танцевали зикр и пели песню про храброго джигита Халида Хасаева, который, собственно, и командовал операцией с чеченской стороны.

Хотя лично комбат считал, что дело было не в Хасаеве, а в генерале Козлове. Если бы наступление вместо генерала планировала его корова, она и то справилась бы лучше.

* * *

Данила и Рыдник спали в одном вагончике. Данила не стал раздеваться. Ему почему-то казалось, что если он будет спать одетым, вши доберутся до него не так скоро.

Перед тем как лечь спать, Рыдник вытащил из «разгрузки» РГД-5, положил ее в ведро и ведро присобачил на притолоку. Развальцовал усики и привязал чеку веревкой к дверной ручке. Данила наблюдал за ним, закинув руки за голову.

– Это что? – спросил Данила.

– Будильник.

– В каком смысле?

– В таком. Если кто войдет, получит контузию. Как от «Зари». А мы успеем с койки скатиться.

Забрался под одеяло и добавил:

– Да ты не бойся. Она ведро не пробьет.

Данила заранее почесал уши.

– Зачем?

– Чудак человек. Привез в Чечню рюкзак с деньгами и спрашивает, зачем ему ведро с гранатой.

* * *

На переговоры с Халидом ушло два дня. Сначала к блокпосту приходили гонцы, а потом Хасаев начал связываться с ними по рации. После каждого разговора Данила звонил по спутниковому телефону в Москву человеку по имени Борис, и Борис звонил другому человеку, по имени Шахбан, тоже в Москве, а уже потом Шахбан и Халид как-то связывались между собой.

Шахбан был уважаемым членом чеченской общины в Москве и со своей стороны выступал гарантом сделки.

Один из первых гонцов принес фотографию Даши, снятую полароидом. Даша, в белом платьице и с заплетенными косичками, сидела на руках у бородатого похудевшего Халида и даже улыбалась.

К вечеру второго дня все было договорено. Обмен назначили на завтра на девять утра.

Данила зашел в штабную палатку; там комбат играл в нарды с командиром разведроты по прозвищу Корж. Вдали били короткие одиночные выстрелы: это один из охранников Данилы, прошедший Афган и спецназ, демонстрировал обалдевшим первогодкам навыки обращения с оружием.

– Не переживай, – сказал Синицын Даниле, – выкупим мы твою дочку. Место правильное, мы там неделю назад уже одного меняли.

– Кого? – спросил Данила.

– Прапора нашего. Он Халиду солярку продавал. Пять тонн.

– Продал?

– Продал. Вот только зря о деньгах спросил. Как он о деньгах спросил, так его вместо денег в яму и посадили.

– И что вы за него отдали? – спросил Данила.

– Еще пять тонн солярки.

– А где он сейчас?

– Лечится. Задницу ему чечены порвали.

Грохнуло так, что у Данилы заложило перепонки. Синицын с разведчиком, матерясь, выкатились из палатки. Данила выбежал за ними. Сухо треснула автоматная очередь, потом другая, мимо Данилы пробежал взъерошенный контрактник.

Данила повернул голову и с ужасом увидел, что сарайки рядом с блок-постом больше нет. Сарай не снесло взрывом, он не сгорел – он просто аннигилировался.

К блок-посту со всех сторон бежали солдаты. Комбат вместе с охранником Данилы стояли на броне танка и, отчаянно матерясь, вытаскивали из люка ошарашенного солдата.

Данила вдруг сообразил, что ствол врытого в землю Т-62 указывает точно на то место, где был сарай с курами.

Как выяснилось впоследствии, танку задуло песок через ствол, и старшина послал одного из бойцов почистить технику. Тот снял башню со стопора, развернул. Потом зачем-то покрутил колесо вертикальной наводки, поводил башней туда-сюда да и сунул палец в электроспуск.

Струя газов, вылетающая из дула модернизированной КБА-101 калибра 120 мм, распространяется со скоростью 1200 метров в секунду и рассеивается в атмосфере в десяти-двенадцати метрах от танка. Сараюшка с курами, утками и рабом стояла точно в створе выстрела в трех метрах от среза ствола.

Солдата выволокли из танка, и через мгновение на этом месте образовалась куча мала. «Прекратить!» – орал Синицын: да что толку?

Снаряд, пройдя сарай, ушел вниз по склону и разорвался где-то на дне ущелья. Оттуда подымался белый дым. Стрельба утихла. Из блок-поста на руках тащили солдата. Взрывная волна, ворвавшись в окно, отбросила его спиной о станину пулемета, обеспечив компрессионный перелом позвоночника. Двое других вышли, шатаясь, сами, зажимая руками окровавленные уши.

– Ты чекиста своего видел? – озабоченно спросил Данилу командир разведчиков. «Этого еще не хватало», – подумал Милетич.

Рыдника нашли очень скоро. Он лежал, как сломанная кукла, в десяти метрах от испарившейся сарайки, и из ушей его вытекали две тонкие струйки крови. Синицын начал материться, но когда Рыдника подняли, он задергался и открыл глаза.

Его отнесли в палатку и обкололи промедолом. Разговаривать с ним приходилось жестами, но от госпитализации он наотрез отказался. Диагноз ему мог поставить любой, кто когда-либо наблюдал тяжело контуженных.

Когда ложились спать, Данила вынул из-под стола ведро, положил в него гранату и пристроил ведро у притолоки, как сутки назад это сделал Рыдник.

* * *

Ольга Николаевна Бабец вбежала в спальню к мужу в половине десятого вечера. Когда она зажгла свет, из постели донесся истошный женский визг, и тут же из-под одеяла метнулись две щуплые девицы.

– Мы ничего… мы ему… – затараторили девицы, таращась на Ольгу Николаевну и смутную глыбу охранника в дверном проеме.

Ольга Николаевна затрясла мужа за волосы.

– Вставай, вставай, Ирод проклятый!

Пьяный губернатор даже не шевелился. Было ясно, что девицы не врали: ничего-то он с ними не делал и сделать не мог.

– Вставай! Край проспишь!

Один из охранников включил телевизор. В телевизоре были трупы, кровь и кольцо формирующегося оцепления.

– Некоторым рабочим ночной смены удалось покинуть территорию завода, – сказала хорошенькая корреспондентка, подсвеченная осветительной ракетой, – они говорят о большом числе боевиков и огромном количестве имеющегося у них оружия.

Губернатор засопел и перевернулся на другой бок.

– Ты должен быть там, – орала Ольга Николаевна, – слышишь?

Один из охранников почтительно поднес ей телефон, и в этот момент губернатор открыл глаза.

– Кремль звонит, – сказал охранник.

Неизвестно, какая химическая реакция случилась в мозгу губернатора, ибо телефон он сцапал.

– Катька, – сказал губернатор в трубку, – ты че звонишь, б…. Я ж те сказал: завтра. Тебя я е… буду завтра.

* * *

В половине одиннадцатого вечера взвод солдат из 17-го полка 136-й мотострелковой дивизии под командованием лейтенанта Ческалина перекрыл дорогу, ведущую от нефтезавода к центру города. Взвод был поднят по тревоге, и Ческалин был пьян в дым. Прямого эфира он не видел, а сообщение о захвате завода террористами инструктировавшие его старшие офицеры единодушно сочли продолжением дневных новостей и интригой начальства против московского олигарха.

Тем не менее служивые решили извлечь из приказа практическую пользу и принялись досматривать машины. В короткий срок они собрали полторы тысячи рублей, а с небольшого грузовичка, шедшего из совхоза «Приморский», сняли ящик с левой водкой.

Всего люди Ческалина остановили и обыскали семь машин. Восьмой – не повезло. Это был облупившийся «крузер», угнанный двадцать минут назад крепко укуренной компанией. «Крузер» сначала резко затормозил, но когда сержант подошел к машине, восемнадцатилетнему водителю бросился в глаза автомат и непривычный наряд гаишника.

Водитель притопил газ, старлей отшатнулся от машины и, будучи нетрезв, упал; автомат в его руке дернулся, посылая очередь в небо, и остальные члены наряда решили, что выстрелы раздались из машины.

Солдаты выскочили на шоссе, беспорядочно паля из автоматов. Подбитая машина вильнула, воткнулась в дерево и загорелась. С заднего сиденья выскочил пылающий пассажир, пробежал несколько метров и упал, срезанный очередью.

Один из солдат побежал к месту катастрофы, а другой схватил рацию Ческалина:

– Пятый! Пятый! Я седьмой! – заорал он, – у нас стрельба! Вооруженная иномарка шла к городу! Офицер ранен!

* * *

Спустя пять минут после происшествия командиру 17-го полка полковнику Воронову доложили:

– Взвод лейтенанта Ческалина вступил в бой с чеченскими террористами! Ческалин ранен!

– Что же террористы делали на дороге? – удивился полковник, а потом хлопнул себя по голове, снял трубку и позвонил командиру дивизии генералу Иннокентьеву.

– Чеченские боевики пытались выдвинуться к городу, – сказал комполка. – Под моим руководством враг был остановлен.

* * *

Командир 136-й мотострелковой дивизии распорядился приставить участников боестолкновения к награде и в свою очередь позвонил командующему округом генералу армии Веретенникову.

Генерал выслушал его отчет, еще не зная о бойне в в/ч 12713 и никак не сопоставив вылазку чеченских боевиков с обыкновенным – таких сотни – контрактом, подписанным им три дня назад с генеральным директором ООО «Вартан» Александром Колокольцевым.

Поэтому сразу после звонка командующий округом связался по засовской связи с Москвой, с министром обороны. Его соединили, несмотря на раннее утро.

– Товарищ министр! – отрапортовал генерал. – Вверенные мне войска только что отразили попытку чеченских террористов прорваться к городу. Террористы убиты, у нас только раненые. Остатки террористов блокированы на заводе.

* * *

Баров плохо запомнил путь обратно. С того момента, как он узнал командира чеченцев, он больше не думал ни о деньгах, ни о заводе. Бок болел все сильней, из раны текло, как из крана с сорванной прокладкой, и когда Данила поворачивался, ему казалось, что кто-то вгоняет ему под ребра тонкие стальные скрепки.

Один раз Барова вырвало прямо в машине, на чьи-то рифленые ботинки, и державший его чеченец нечаянно ударил его по ране. Баров очнулся вовремя, чтобы услышать гортанный голос, обещавший, что в следующий раз русская собака сожрет не только свою блевотину, но и свои глаза.

Заводоуправление на глазах превращалось из офиса в укрепленную огневую точку. По отрытой траншее, внезапно превратившейся из канавы в окоп, бежали люди, таща оружие и сошки. Двое боевиков возились с проводами у ворот проходной, и в тот момент, когда Данилу выволокли из машины, наверху, на втором этаже, расскочилось стекло, и в окно высунулось тридцатимиллиметровое рыло станкового гранатомета.

Здание стояло, как пельмень на тарелке: что пустая площадь впереди, что мелкие сарайки и трубопроводы сзади. Чеченцы явно понимали, что их контроль над огромной территорией завода носит несколько умозрительный характер, и подходы к зданию укрепляли со всех сторон.

В предбаннике на ковре темнело мокрое пятно. Дверь в кабинет помощника была открыта, и в ней Данила заметил двух заложников, долбивших под руководством автоматчика дыру в полу.

Дверь суриковского кабинета – того самого, в который Баров так и не зашел, – распахнулась перед Данилой. Баров увидел стол красного дерева, ряд телефонов и «вертушек», включенный компьютер, обеспечивавший мониторинг жизнедеятельности завода, и над компьютером – черное шелковое знамя с золотой вязью арабских слов. Российский триколор уже валялся у двери вместо половичка.

– Входи, – сказал Халид Хасаев.

Войти Баров не смог. Его втащили внутрь, он упал на четвереньки, прямо на российское знамя, потерял равновесие и повалился на бок. Чья-то пятерня схватила его за шиворот и поставила на колени. Рядом мешком рухнул молодой директор.

В кабинете было необычайно темно, и все предметы почему-то потеряли фокусировку. В воздухе над наборным паркетом плавали темные пятна, и мятый Суриков в испачканной грязью и кровью рубашке колыхался в углу дивана, как привидение.

– Ты хотел говорить с главным, – сказал Хасаев Сурикову, – говори.

– Отпустите меня, – закричал Суриков срывающимся тенором.

– Отпустить? А что, Маирбек, это идея. Может, и в самом деле отпустим его? К примеру, миллион, как ты думаешь? Он сможет раздобыть миллион часа через два?

Пальцы Барова скребли по шелковым складкам. Каждый раз, когда он пытался поднять голову, в шею ему упирался ствол.

– Я могу порешать эту проблему за миллион, – сказал Халид, – и я могу решить вторую твою проблему. Хочешь, мы убьем его?

И автомат качнулся в сторону Барова.

– Еще миллион, и никто никогда не обвинит тебя в убийстве, Артем. Мало ли кто может погибнуть от рук чеченских террористов? Ненамного дороже, чем то, что ты заплатил за похищение его дочери. Ведь это он приказал похитить твою дочку, Данила. Ты же это знаешь?

Висхан, стоявший за спиной Барова, вдруг отдернул ствол, и пленник с трудом вскарабкался на ноги. Ему казалось, что легкие его сейчас вывалятся из горла. Баров сделал шаг вперед. Пол под ним штормило. Маирбек, поигрывая автоматом, заступил ему дорогу. В следующую секунду Баров вцепился в оружие. Кумык играючи перекинул его через себя, но сила хватки пленника была такова, что ствол остался в его руках.

Суриков взвизгнул и попытался подняться. Баров ударил его прикладом, сшибая на пол. Все предметы вокруг потеряли четкость, и Баров слепо шарил по стволу, пытаясь нащупать курок, тело стало тяжелым и непослушным, как у летчика, выполняющего фигуру высшего пилотажа с восьмикратным ускорением. Суриков орал, как циркулярная пила.

Очередь, выпущенная в потолок, обдала Барова конфетти из лепнины. Чья-то рука вырвала у Данилы оружие, он выпустил ствол и вцепился Сурикову в горло. Они покатились по паркету. Суриков хрипел и вырывался, лицо его расплылось в огромную сизую вишню, и Баров потерял сознание только тогда, когда Халид ударил его ногой под подбородок.

Впрочем, он очнулся через секунду. Пузырь в боку лопнул, и волна боли катилась от легких к животу. Его волокли по паркету цвета перистых облаков, и за ним тянулась темно-бордовая полоса. В другую сторону тащили Сурикова.

– Уберите от меня этого придурка, – орал Артем Иванович, – я заплачу! Я все заплачу, что скажешь, убей его сейчас же!

– Ты слышишь, Данила, – сказал Халид. – За твою голову дают миллион. А сколько ты дашь?

– Два миллиона, – закашлялся Баров, – я плачу два миллиона, а ты даешь мне автомат. С одним патроном в стволе.

– Три миллиона, – отозвался Суриков.

– Тридцать.

– Тридцать один!

– Сто.

– Ставки повышаются, – усмехнулся Халид, – Данила лидирует. Он щедрее тебя, Артем.

– Да вы просто издеваетесь над нами! – воскликнул Суриков.

Баров уже не слышал его. Боль затопила его всего, от корней волос до кончиков пальцев. Кровь уходила из тела вместе с жизнью. Он закрыл глаза и провалился в тоннель без дна.

* * *

Завод начали блокировать с десяти вечера. Кольцо оцепления начиналось сразу за бетонным забором, и только площадь перед заводоуправлением была пуста: по требованию Халида никто не мог приблизиться к зданию ближе, чем на триста метров.

По тревоге подняли всех, кого смогли. Первыми у места происшествия по понятной причине оказался спецназ ФСБ «Восход», приехавший с Рыдником. Затем к заводу выдвинулись районные милиционеры. Вскоре прибыл ОМОН и почти все городское ГИБДД. В десять вечера приехал спецназ МЧС. В десять двадцать – спецназ ГУИНа, и сразу же вслед за ними приехал отряд «Кесарь», – еще один специальный отряд Кесаревского МВД. К одиннадцати в район теракта выдвинулись пограничники, рыбохрана (она тоже имела свой собственный спецназ с гордым названием «Скат»), подразделение физической защиты при таможне, оно же спецназ «Кондор», и аналогичное подразделение при Госнаркоконтроле. Управление Госнаркоконтроля по Кесареву было образовано совсем недавно, и место его руководителя купил крупнейший в городе оптовый торговец героином, бывший мент, азербайджанец Алик Гусейнов.

В числе последних прибыли флот в лице морпехов и прокуратура – в лице недавно приданной краевой юстиции экспериментальной группы физической поддержки «Варяг».

В «Варяг» отбирали бойцов ростом не ниже ста девяноста сантиметров. Все они были облечены в новенькие армейские ботинки, которых так не хватало в Чечне, и подбитые мехом камуфляжные куртки. Бойцы были снабжены японскими рациями, резиновыми дубинками и пижонскими «кипарисами», дальность прицельного боя которых не превышала пятидесяти метров. Экипировка их вызывала ужас у подследственных, восторг у телевизионщиков и недоумение у профессионалов.

Автобус с «Варягами» доехал до формирующегося оцепления, негодующе бибикнул – и после короткого спора с часовыми поехал дальше на пустую площадь.

Его остановил «Кесарь», руководитель группы Арифкин выскочил из автобуса и начал стыдить всех трусостью; с его слов выходило, что только преступная халатность всех прочих родов войск мешает прокуратуре расправиться с гнездом трусливых террористов, занявших заводоуправление. В прошлом Арифкин командовал отделом кадров, спецподразделение возглавил для дальнейшего карьерного роста, и прежнее место работы не научило Арифкина мириться с реальностью.

Командир «Кесаря» и Арифкин чуть не подрались, и неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы за спиной разъяренных спецназовцев не раздался спокойный голос:

– Прекратить!

Командиры обернулись и узрели за собой очень высокого – под два метра ввысь – и, пожалуй, несколько тучного человека с добродушной физиономией серийного убийцы. Это был Никита Травкин, командир отряда «Дельфин», – спецназа ГРУ, база которого была расположена на полуострове Дальнем у выхода из залива. Еще десять лет назад «Дельфины» застолбили за собой торговый порт и нефтеналивной терминал; с тех пор они никогда не влезали в разборки и вели только оборонительные войны. Успешно, впрочем: последний из урок, претендовавших на торговый порт, был застрелен в мясном павильоне собственного рынка через сутки после обнародования своих претензий. Смерть эта обдала жутью всех бандитов Кесарева; трудно было даже понять, из какого спецоружия стреляли, ибо официальное следствие скрепя сердце заключило, что вор в законе был убит в лишенном окон помещении пулей, выпущенной из СВД.

– Прекратить, – сказал командир «Дельфина», и перед глазами Арифкина встал, как живой, тот самый протокол про пулю от СВД. Но тут же Арифкин вскинулся:

– Да как они смеют командовать? Я бы…

– А ты бы издал приказ, – сказал полковник Травкин, – как опытный кадровик, что граждане террористы снимаются с занимаемой должности. Они бы все и разбежались.

Травкин повернулся, чтобы идти, и внезапно увидел, что за перепалкой наблюдает еще один отряд. Откуда они взялись, не понял даже командир «Дельфинов», – просто внезапно материализовались на фоне грозно рыкающего и совершенно бесполезного в данном случае танка, – десять фигур в черной одежде без знаков различия, в тяжелых зимних ботинках и с обыкновенными АК-74 за плечами.

Одна из черных фигур шагнула вперед:

– Майор Яковенко, управление «С». Кто тут руководит бардаком?

Полковник Арифкин смотрел, как эти двое – Травкин и Яковенко, – запрыгивают в машину. Про себя он поклялся, что в будущем прокуратура займется хозяйственной проверкой торгового порта.

* * *

Через пять минут после разборки в кабинете Карневича с Суриковым проволокли по узкому коридору и впихнули в банкетный зал.

Банкетный зал был самым причудливым из пожеланий Сурикова: это было двусветное, сорок на тридцать, помещение, с высокими зарешеченными окнами и стеклянной оранжерейной крышей.

Еще вчера посереди зала «покоем» стояли банкетные столы с белейшими тарелками на кружевной скатерти. Специально обученные люди каждый день украшали живыми цветами композицию в центре зала, мраморный приватный коридорчик вел к итальянской джакузи и унитазу, похожему на цветок лотоса. В двусветку, на высоте трех метров, был врезан стальной полукруг, замощенный стеклом.

Теперь поломанные столы были свалены у окна, огромный плазменный телеэкран в полстены – выключен. На полу – нога на ногу, рука об руку – сидели, набившись, как сельди в бочку, несколько сот заложников.

Большая их часть, сколько мог судить Карневич, были сотрудники завода, – те, которые работали в вечернюю смену, и те, которые пришли полюбоваться на новое начальство, охрана с нефтяной эстакады да парочка припозднившихся из-за переполоха секретарш. От комбинезонов рабочих пахло мазутом и страхом.

Тут же в зале сидели бойцы, которых привез с собой Баров. Их не только разоружили, но и раздели. Ведь эта группа заложников была одета точно так же, как захватчики.

В центре зала, там, где обычно цвели свежесрезанные анемоны, стояли два длинных – длинней гроба – ящика, выкрашенных зеленой армейской краской. Провода от них шли вверх и ныряли в потолок, и Сергей вдруг отчетливо вспомнил сцену месячной давности: немногословные черноволосые сотрудники ООО «Вартан» монтируют систему скрытого видеонаблюдения в зале, а он, Сережа Карневич, высказывает их никогда не улыбающемуся седоволосому начальнику свое недовольство.

Несколько боевиков стояли на балконе второго этажа, направив автоматы вниз, и один из них вместо автомата держал в руках подрывную машинку. Машинка была такая маленькая, что ее можно было спокойно носить в кармане.

Суриков, тяжело дыша, опустился на пол.

– Сволочь! – сказал Суриков, – он меня укусил. Подохнет скоро, а туда же – кусаться.

Американец молчал.

– Он уже покойник, понял? – сказал Суриков, – он уже покойник. Этот Халид, он у меня на посылках бегал. Договоримся.

Оглянулся и добавил:

– Вон как с его-то охранников штаны поснимали.

Карневич видел рядом с собой с десяток сотрудников службы безопасности завода, с которых тоже, строго говоря, поснимали штаны. Однако ничего не сказал.

– Вы уверены, Артем Иванович, что сможете договориться?

Суриков хрипло засмеялся.

– Это же Халид. Халид по кличке Пегий. У парня один вопрос – бабки. Из Халида такой же борец за свободу, как из меня – японский шпион. Он за деньги сделает что угодно.

– А вы? – сухо спросил молодой директор, – вы тоже из-за денег сделаете что угодно?

Суриков поглядел на него неприязненно.

– Ах вот оно как… Ты меня уже сдал, да, Сережа? Списал? Давно? Давно ты на Барова работаешь, сука?

– Опомнитесь, Артем Иванович. Сейчас не время…

– Ты думаешь, Савка меня не вытащит? Да Баров твой уже покойник, понял? Покойник и пособник террористов!

Один из боевиков щелкнул пультом, и плазменный экран на стене ожил. Над заложниками вспыхнул силуэт популярного ведущего государственного телеканала.

– В результате оперативных действий ФСБ, МВД и армии террористы отрезаны и блокированы на заводе. Разрешение кризиса ожидается в ближайшее время, – сказал светящийся человек на стене.

Молоденький боевик, лет восемнадцати, со смуглым ясным лицом и юношеским пушком над губой, переступил через заложников и ткнул в Карневича автоматом.

– Мобильник, – сказал он.

– Нету. Честное слово, нету.

Боевик велел ему снять пиджак и даже вывернуть бумажник с кредитками. Американский паспорт не вызвал у него никаких эмоций, зато он с любопытством уставился на часы:

– Дорогие?

– Сто десять тысяч долларов, – с вызовом ответил Карневич, снимая с себя «Константин Вашерон» и протягивая автоматчику. Но тот покачал головой.

– Оставь их себе, – сказал чеченец, – по ним опознают твой труп.

* * *

Еврей был еще жив. Две пули попали ему в живот, третья размозжила колено, но он был еще жив и даже один раз пришел в сознание. Черные как маслины глаза уставились в душу лейтенанта внутренних войск Святослава Семенова, и израильтянин чего-то тихо проговорил.

– Сейчас, браток, – заторопился Семенов, – тихо, тихо, сейчас мы тебе поможем.

Но помогать было совершенно нечем; они сидели в той же переговорной, где устроили столовую, и в этой переговорной не было ничего, кроме составленных овалом столов да разлетевшейся по полу жратвы. И раздетых и раненых солдат.

Лейтенант Семенов никогда не был в бою, но он оказался одним из немногих, кто сообразил, что дело пахнет чем-то посерьезней разборки за собственность. Он занырнул в какую-то кладовку, сдернул предохранитель и приготовился стрелять в первого, кто влетит. Однако первой влетела граната, следом вторая, а третьей прозвучала автоматная очередь. Лейтенант сам не понял, как он остался жив. Очнулся он уже в переговорной и даже успел наложить на раненую ногу турникет, прежде чем им всем приказали раздеться.

А потом принесли баровского охранника.

Израильтянин снова пошевелился и застонал, и Семенов не выдержал. Наклонившись, он стал развязывать собственную повязку.

– Зря, – сказал его сослуживец, Валера Мишин, – все равно не выживет.

Семенов подполз к двери и стал стучать.

– Суки, – орал он, – дайте хоть лекарства!

Дверь распахнулась. На пороге стоял невысокий смуглый чеченец с автоматом. Повинуясь его жесту, Семенов отполз назад.

– Что ты хочешь?

– Бинты и промедол, – сказал Семенов.

– Зачем?

– Для раненых.

Губы Висхана Талатова изогнулись в усмешке.

– Твои люди обойдутся без бинтов. Они не так серьезно ранены.

– Жидок ранен.

– Добей его, – приказал чеченец.

Семенов молчал.

Автомат в руках Висхана судорожно дернулся.

– Ты, собака! Я тебе приказал – добей его!

Лейтенант Семенов неловко заелозил по полу. Раздетый, он совсем не походил на солдата: рыхлое белое тело, половинка очков на носу.

– Как же я его добью? – рассудительно сказал Семенов. – Дай хоть нож.

Висхан улыбнулся. Тяжелый нож с залитой в свинец рукоятью воткнулся в серый ковролин. Лейтенант выдернул нож – и бросился на Висхана. Через мгновение он дергался на полу с позвоночником, перебитым автоматной очередью.

Висхан перевел автомат на следующего раненого. Губы чеченца слегка приоткрылись. В глазах плясали сумасшедшие зайчики.

– Ты следующий, – сказал Висхан. – Если хочешь жить, добей своего товарища.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Халид.

– Прекрати! – приказал он.

– Их слишком много. Мы брали завод, а не казарму внутренних войск. Они должны умереть.

Глаза цвета вакуума глянули на Висхана безо всякого, казалось, интереса, и перед этим взглядом Висхан внезапно смутился и сник, как полугодовалый щенок перед волком.

Халид наклонился над хрипящим старлеем. Тот был в сознании, веки его слабо подергивались, и ногти скребли по серому ковролину. Безо всякого врача Халиду было ясно, что этот человек умрет через полчаса в страшных мучениях. Молниеносным движением Халид полоснул умирающего по горлу. Кровь русского брызнула вверх. Халид неторопливо поднялся, вытирая рукавом попавшую на лицо кровь, и воткнул нож за пояс.

– Когда ты в следующий раз без моего приказа застрелишь неверного, – сказал Халид, – ты отправишься в ад вместе с ним. Не попадет в рай тот, кто не слушает командира.

* * *

Штаб операции спешно размещался в здании Кесаревского мореходного училища, в полутора километрах от завода. Столь же спешно отселяли жителей из соседних с заводоуправлением пятиэтажек.

Здание мореходки было выстроено в пятидесятые годы в лучших традициях сталинского зодчества: с серыми гранитными колоннами и лестницей, уходящей в небеса. Половина фасада была затянута белой простыней, возвещавшей о скорых гастролях Алсу. Площадь перед училищем была занята рынком, и половина здания была сдана фирмочкам и фирмам.

Савелий Рыдник как раз выходил в коридор после первого совещания, когда его окликнули.

– Товарищ Рыдник!

Рыдник обернулся. За его спиной стоял невысокий, крепко сбитый человек в черной, облегающей тело форме и с вдумчивыми глазами убийцы. Рядом, к неудовольствию Рыдника, обнаружился Никита Травкин.

– Майор Яковенко. Управление «С». Вы начальник штаба?

– Да.

– Моя группа готова выдвинуться на завод и провести операцию по уничтожению установок первичной очистки и нефтехранилищ. Прошу вашей санкции на операцию.

– С чего вы взяли, что я дам такую санкцию, майор?

– Мне звонил Данила Баров. Заявил, что необходимо перекрыть подачу нефти на завод и уничтожить установки по первичной переработке сырья. Он сказал, что иначе террористы отравят город.

– Чем? Бензином?

– Он не уточнил. Связь прервалась.

– Вы как здесь оказались, майор?

– Мы были на заводе с Баровым.

Яковенко помолчал и, видимо чувствуя необходимость что-то объяснить, добавил:

– Мы не сошлись характерами. Я увел своих людей.

– Кто-то из группы остался на заводе?

– Нет.

Генерал Рыдник колебался несколько секунд.

– Я приму информацию Барова к сведению.

– Вы дадите нам «добро» и перекроете подачу нефти, – резко сказал Яковенко.

Рыдник молчал несколько секунд.

– Послушай, майор, ты в крае два часа, а я здесь всю жизнь. Если завод остановится сегодня, город замерзнет завтра. Я договорился о том, что завод продолжит работу. Я договорился о том, что они выпустят раненых. Если мы сейчас отрежем поставки сырья, они воспримут это как сигнал близкого штурма.

Яковенко молчал.

– Что у вас не сложилось с Баровым, майор?

– Там был чеченец. В галстуке бабочкой. Я ему помял бабочку. Баров распереживался.

Глаза Рыдника на секунду расширились.

– Майор, – сказал он, – я приму к сведению слова Барова. Однако вы не могли не заметить, что Данила Александрович – очень упорный и очень неприятный человек. Он хотел отобрать завод у Артема Сурикова. В дело вмешалась третья сила. У Данилы Александровича достанет хитрости и наглости использовать федералов, чтобы уничтожить завод, который ему не удалось захватить.

Яковенко отдал честь и вышел. Он знал, что на войне не бывает «если бы». Его командиры десять лет выбивали из него привычку думать в сослагательном наклонении. Но Яковенко знал также, что всю свою оставшуюся жизнь он будет задавать себе вопрос: что было б, если б он и его люди остались на заводе?

* * *

Ольга Николаевна Бабец приехала к захваченному НПЗ в половине первого ночи. Ее сопровождал зам губернатора Николай Бородовиченко. Николаю Ивановичу было сорок два года, он был высок, светловолос и хорош собой. Николай Иванович исполнял за губернатора бюджет и супружеские обязанности.

Первым, кто встретил Ольгу Николаевну, был Рыдник – помятый и небритый. Он подхватил ее за руку и увлек в кабинет. Зам губернатора Бородовиченко благоразумно отстал. Все, что происходило сейчас, не имело отношения ни к рыбным квотам, ни к супружеским обязанностям, а стало быть, не входило в его сферу компетенции.

– В связи с захватом Кесаревского НПЗ, – сказал Рыдник, – сформирован оперативный штаб. Через час из Москвы вылетает замглавы ФСБ Вячеслав Плотников в сопровождении сводного отряда ФСБ. Штабом руковожу я. Плотников будет руководителем операции. На меня было оказано серьезное давление из Москвы с тем, чтобы я назначил своим заместителем по части гражданской обороны полпреда президента или мэра Кесарева.

Ольга Николаевна вспомнила разговор мужа по телефону и потупилась.

– Я назначаю своим заместителем губернатора Озерова, – веско сказал Рыдник.

Ольга Николаевна вздохнула с некоторым облегчением.

– Это непростое решение, – сказал Рыдник, – и оно связано с тем, что мы, представители края, должны быть полностью едины в своих действиях и высказываниях. Еще до прилета москвичей мы должны показать, что контролируем ситуацию. Как вы знаете, Ольга Николаевна, террористы настроены крайне решительно и не остановились перед тем, чтобы устроить при захвате целую бойню. Тем не менее мне удалось вступить с ними в переговоры. Более того, я добился беспрецедентного успеха. Террористы пообещали, что отпустят раненых и возобновят отгрузку мазута для городских котелен, если мы заплатим им к утру пять миллионов долларов.

– А Баров? – неожиданно спросила Ольга Николаевна.

– Что – Баров?

– Мне сказали, что он звонил. Требовал взорвать завод.

Савелий Рыдник молчал несколько секунд. Прыть московского майора неприятно удивила его. Ах, ну да, рядом же стоял Травкин.

– Ольга Николаевна, – сказал Рыдник, наклоняясь к женщине и говоря как можно тише, – вы понимаете, что в заложниках содержится пятьсот двадцать человек? И вы-то, как опытный человек, отдаете себе отчет, что любые переговоры есть только способ обмануть террористов и подготовить штурм?

– Конечно, – сказала губернаторша, которая в военных делах ничего не понимала и была очень польщена доверительным тоном генерала.

– Будем откровенны, – продолжал Рыдник, – в этих условиях нам куда важней уничтожить террористов, чем сохранить всех заложников. И при любом раскладе потери среди заложников будут очень велики.

– Что значит – очень? – вскинулась губернаторша, – почему очень? Если очень, то кто же утвердит Мишу губернатором?

– Ольга Николаевна, – усмехаясь, сказал Рыдник, – если Баров и Суриков погибнут во время штурма, то единственными акционерами завода станете вы и я.

Губернаторша открыла рот и закрыла его.

– Баров покойник, – продолжал Рыдник, – и он это знает. И он цинично манипулирует нами, стоя одной ногой в могиле и пытаясь забрать с собой на тот свет то, что иначе достанется другим людям.

– Господи, какой негодяй! – прошептала губернаторша.

– Через два часа я собираю в штабе бизнесменов. Я надеюсь, что вы со своей стороны объясните им ситуацию.

– Конечно объясню, – всплеснула руками Ольга Николаевна, – и им, и журналистам этим, вон уже скачут как оглашенные, словно ничего важней нет! Вы только подумайте, мой завтра школу собирался открывать, я звоню на ТКТ, говорю, чтоб две камеры прислали, а они мне: «Какая школа!» Как какая? Школа им не важна, положительный пример им не важен, их только кровь и грязь интересуют…

– Совершенно точно, – встрял в разговор прислушавшийся Бородовиченко, – эти люди абсолютно игнорируют реальную жизнь. Им лишь жареное подавай, про НЛО да теракты…

Генерал-майор ФСБ Рыдник с полным сочувствием выслушал жалобы вице-губернатора на распоясавшихся журналистов.

* * *

Группа спецназа ФСБ «Восход» во главе с майором Зареевым материализовалась в казино «Коралл» через сорок минут после того, как по ТКТ прошло интервью с Халидом Хасаевым.

Многие из гостей еще не успели разойтись: теракт терактом, но не бросать же удачную партию! Бойцы обрушились на зеленое сукно столов, как цунами на рыбацкую деревушку. Волна поднялась до кабинета Руслана, задержалась там и схлынула, оставляя после себя побитую посуду, вскрытые сейфы и людей, старательно лежащих на полу с заложенными за затылок руками.

Все записи камер видеонаблюдения, – тезаурус компромата на краевую элиту, – были изъяты. Красные надписи на стеклянном фасаде казино горели, как «мене, текел, фарес» на стене дворца Навуходоносора. К ночи многие из охранников казино, даже те, что не были чеченцами, пожалели, что не оказались вместе с хозяином на захваченном заводе.

Спустя полчаса спецназ взял дачу Руслана в Макеевке.

* * *

Начальник особого отдела 136-й дивизии майор ФСБ Николай Морозов был уже мертв, но он еще не знал об этом, так же, как не знал он о том, что Халид Хасаев и есть Александр Колокольцев.

В двенадцать часов ночи его отряд взломал дверь квартиры номер сорок три в доме по Ботаническому проезду. Адрес квартиры ему дал лично Савелий Рыдник. Он потребовал арестовать всех, кто есть в квартире, и устроить там засаду, если в ней никого нет.

Хлипкую дверь вынесли за минуту. Соседи, не ложившиеся спать из-за новостей, выглядывали на лестничную клетку.

– Правильно ломают, – донеслось до Морозова, – здесь черные жили…

Морозов вошел в загаженную прихожую и повернул выключатель, замкнув тем самым взрывной механизм, соединенный с килограммом тротила, начиненного стальными шариками.

Взрыв полностью разрушил квартиру и разворотил пол и потолок. Из соседних домов повылетали стекла. Морозов и его люди погибли на месте.

* * *

В отличие от губернатора Озерова, полпред Федоровский не был пьян выше глаз. Зато он находился в стратегически невыгодной позиции: за триста километров от Кесарева, на рыболовецкой базе «Благословенное», принадлежавшей помощнику губернатора Мише Горину.

База давно представляла собой нечто среднее между рабовладельческим хозяйством и концлагерем. Единственная дорога из поселка была наглухо перекрыта братками Горина, жители поселка бесплатно работали на консервном заводе и жили на верхних этажах промерзших пятиэтажек, используя нижние в качестве сортира. Свет в поселке был только в личной усадьбе Горина, огороженной пятиметровым забором с железными воротами. Иногда эти ворота распахивались, и из них выезжали джипы – ловить местных девок.

Несмотря на такую халяву, а может, благодаря ей (все-таки рабовладельческое хозяйство редко является конкурентноспособным), финансовые дела у Горина шли неважно, и полпред и Миша решали на базе важный вопрос – о назначении Горина губернатором соседнего региона. Вопрос был решен положительно, потому что набор развлечений, которые предлагались за глухим забором базы «Благословенное», превосходили все, что можно было опробовать в ночных клубах Москвы и Кесарева.

Словом, когда в час ночи вертолет с полпредом сел на площади перед штабом, позиция губернаторской стороны была уже сформулирована. И полпреду Федоровскому ничего не осталось, как занять прямо противоположную.

– Никаких переговоров с террористами, – заявил он. – Мы их били в Чечне, бьем и будем бить! Это абсолютно капитулянтская, предательская позиция импотентов, относящихся к прошлой эпохе! Неужели наши доблестные спецназовцы не могут очистить от этих черномазых какой-то заводишко!

Полпреда спросили о возможности химической атаки на город.

– Я только что говорил с президентом, – сказал полпред, – президент полностью в курсе всей ситуации. Президент поручил мне контролировать процесс. И вот что я вам скажу, что эти люди могут произвести на заводе фосген, иприт, что угодно! Будет как в токийском метро! Это информация, которую прогнившая местная власть подло скрывает, но нам, в Кремле, известно все!

Полпред Федоровский вообще не был пьян. Он всегда пребывал в перманентном опьянении от собственного величия и света телекамер.

Чечня, май 1996 г.

Выезд назначили на семь утра, но Данила проснулся гораздо раньше. За ночь Рыднику не стало лучше. Он по-прежнему ничего не слышал, хотя зрачки его реагировали на свет. Не могло быть и речи о его участии в операции.

– Данила, отложи обмен, – попросил Рыдник.

– Мы справимся, – ответил Милетич, как можно громче выговаривая слова.

Комбат Синицын отправился с ними. Он взял с собой пятерых контрактников. Кесаревских чекистов на операции представлял майор Егорка Осокин, и еще с ними были трое охранников Милетича. Когда Данила уже сидел на броне, Егор подошел к нему с каким-то тяжелым свертком в руках.

– Держи, – сказал Осокин.

– Это что?

– Бронежилет.

Данила оглядел чекиста. На том, поверх камуфляжа, такого засаленного, что можно было б мыло варить, болталась «разгрузка».

– А ты?

– А все равно не защищает.

Ехали двумя «бешками» – у одной ствол был развернут вправо на 45 градусов, у другой влево на 45. Дорога шла вдоль ущелья. Весь лес вокруг села был давно вырублен, и на выгоревшей горе паслось стадо овец. С другой стороны ущелья шла «зеленка», и снизу от деревьев и скал поднимался переходящий в облака туман.

Время от времени попадались воронки от фугасов, и внизу ущелья Данила заметил скелет БТР. Разговор зашел о воде. Вода была главной проблемой подразделения. Лагерь был вверху, а вода была внизу, и каждый раз, чтобы добыть воду, приходилось снаряжать колонну. Каждая вторая колонна нарывалась на фугас.

– Халид, урод, их в аренду сдает, – беззлобно сказал комбат.

– Как в аренду?

– А так. Он, допустим, продает противотанковую мину за сто долларов кому-нибудь в селе, и покупатель, поскольку он деньги заплатил, очень за ней ухаживает. Ставит ее в правильном месте. Потому что если на мине подорвались, то за каждого покойника он получит тысячу. У соседей недели две назад БТР подорвался так, что его взрывом перевернуло, а на броне чечен сидел. Из ментов местных. Его даже вытащить не смогли, он так и сгорел с боезапасом. А так получилось, что чечен-то сам милиционер, а остальные мужчины ушли в горы. И вот приходит на блок-пост через неделю отец и спрашивает, мол, на какой дороге его Саламбек подорвался и где это было. Потому что, по их понятиям, если человек не похоронен, это большой позор. И за него обязательно надо отомстить.

– Отомстил? – лениво спросил Осокин.

– Не знаю. Это его мина была. Отца.

Все помолчали. На той стороне ущелья между деревьев показалась группа людей.

– А мы на мину не наскочим? – сказал один из охранников Данилы, по фамилии Баров.

– Чтобы мы с деньгами сгорели? Да ни за что. Тут те, кому не надо, не подрываются.

Ущелье резко повернуло, – до места обмена оставалось еще три километра, и после речки надо было идти пешком. Синицын с биноклем у глаз внимательно рассматривал зеленку. Егорка Осокин, сняв автомат с плеча, обматывал изолентой карабин ремня, чтобы не клацало. На броне пахло потом и керосином. Солнце, несмотря на раннюю жару, по-прежнему сидело за облаками.

– Не повезло вашему чекисту, – добавил комбат, – И зачем он к блок-посту пошел? Он вообще начтеха искал.

В следующую секунду под днищем передней «бешки» сработал фугас. Данила увидел, как из люка вместе с дымом вываливаются фигурки. С брони кто спрыгнул, кто слетел. И тут же последовал второй взрыв: броня под Данилой вздыбилась, земля и небо поменялись местами, и Милетич полетел рыбкой на размолотую в пыль обочину.

* * *

Данила больно ударился о камни и открыл глаза. Откос дороги под ним сползал в ущелье, рядом, под прикрытием пыльного колеса, лежал Егор Осокин и аккуратными выстрелами высаживал магазин в кого-то, находящегося с той стороны. В следующую секунду он коротко вскрикнул, выпустил оружие и затих.

Из-за «бешки» выскочил чернобородый человек. Конец зеленой повязки свисал с его головы заячьим ухом. Чернобородый еще раз выстрелил в неподвижное тело. Дуло автомата уставилось в лоб Даниле, и из отверстия в вороненой стали глянула вечность. Боевик ударил коммерсанта под ребра и заорал:

– Лежать! Лежать, сука, мордой вниз!

Сзади раздался одиночный выстрел, потом еще один. Данила понял, что провалялся без сознания те пять или шесть минут, пока шел бой. И что бой уже кончился.

Данилу швырнули ничком, и жесткие чужие руки стали мять его тело. Потом его заставили встать на колени. Поднимаясь, Данила заметил сбоку еще одного чернобородого: тот сидел над трупом Осокина и что-то делал с его лицом. Чуть дальше от Данилы лежал комбат. Его сломало так, что из спины торчали ребра. Далеко в «зеленке» раздался чей-то отчаянный вопль, крик: «Я сдаюсь», и следом – очередь из трех выстрелов. Криков больше не было.

Потом перед Данилой появился Халид. Он заметно похудел, и камуфляж сидел на нем лучше, чем костюм от Армани. Зеленая повязка скрывала белую прядь в волосах. Халид пнул труп Синицына ногой и сказал по-русски:

– Совсем как дети. Воевать не умеют.

Дуло автомата уперлось в грудь Даниле.

– Это очень здорово, Данила, что на тебе бронежилет, – сказал Халид. – Это чудная штука, знаешь, как она работает? Пуля пробивает грудную пластину, а тыльную пробить не может. Она рикошетирует от тыльной, а потом снова рикошетирует от грудной. Отличное средство для изготовления фарша. Я бы продавал их русским домохозяйкам вместо кухонных комбайнов, а ваша армия носит их на себе.

Данила не глядел на Халида. Данила глядел вперед, туда, где возле первой сожженной «бешки» остановился «Уазик». Шофер «Уазика» выпрыгнул из машины, отворил заднюю дверь и достал оттуда девочку, похожую на букет белых роз. Чеченец одной рукой держал девочку, а другой нес автомат.

– Даша, – закричал Данила, – Даша!

Один из боевиков тестировал чемоданчик со спутниковой связью. Над трупом Осокина сидели уже двое. Они спустили с него штаны и что-то делали ножом внизу живота.

Высокий чеченец с Дашей на руках остановился около Халида.

– Даша! – снова закричал Данила.

Даша молчала. Внезапно Милетич понял, что она просто не может говорить. Что-то такое они сделали с его дочерью, отчего она перестала разговаривать.

Халид швырнул Даниле спутниковый телефон.

– У тебя есть минута, – сказал Халид, – чтобы позвонить в Москву. Скажи им, что все хорошо и что они могут отдать деньги.

– Кто меня заказал?

– Минута, Данила. Или ты звонишь, или я убиваю твою дочку. После звонка я отпускаю вас обоих. Я не убиваю мальков. Я питаюсь рыбой крупнее.

Данила покачал головой.

– Нет, – сказал Данила, – все будет по-другому. Ты отпустишь мою дочь. Она дойдет…

Милетич оглянулся кругом, ища хоть одного живого русского, и когда он продолжил, голос его на секунду дрогнул.

– Она дойдет с одним из твоих людей до блокпоста. Потом они свяжутся по рации со мной.

Уже произнося эти слова, Данила понимал, что ничего у него не выйдет. Кто-нибудь да успел передать по рации о нападении, а даже если не успел – стрельба в горном воздухе слышна далеко. В расположении батальона наверняка уже поняли, что произошло.

Халид пожал плечами. Боевик, стоявший рядом с Дашей, вынул из-за пояса нож и приставил его к горлу девочки. Даша протяжно замычала. Она не заплакала, не вскрикнула «папа», она именно замычала, как мычат глухонемые или дети, разучившиеся говорить после нервного шока. «Она же улыбалась. Господи, на фотографии она же улыбалась».

– Делай, как я сказал, – приказал Хасаев.

Трубку на том конце взяли мгновенно.

– Данила?

– Да. Это я, – сказал Данила, – у нас все нормально. Можешь отдавать деньги.

– Вот видишь, – проговорил москвич, – а ты боялся. Я знаю, как с ними договариваться. Я послал в Моздок свой самолет. Данила, мы сегодня будем вместе покупать твоей дочке игрушки.

Халид отобрал у Данилы трубку, сказал в нее несколько слов и перешел на чеченский. Боевик, улыбаясь, отнял нож от горла девочки.

– Ты свободен, Данила, – сказал Халид. – Иди.

Данила с трудом поднялся с колен и шагнул к дочери. Ствол автомата неторопливо повернулся и уставился ему в грудь.

– Иди, – повторил Халид, – один.

– А Даша?

– Я передумал. Мне нужно еще пять миллионов.

Чеченцы смотрели на Данилу и улыбались. Краем глаза Данила заметил, как на первом, курящемся, словно жерло вулкана, БТРе, внезапно зашевелился ствол пулемета. Казалось невероятным, что внутри остался кто-то живой. Движение ствола напоминало конвульсии раненого животного.

– Ты не можешь этого сделать, – сказал Данила. – Ты кинул москвичей. Ты…

И в этот момент заработал КПВТ. Данила увидел, как тело стоящего справа боевика разлетается, как треснувший арбуз. Тут же очередь накрыла чеченца, державшего Дашу. Боевики брызнули кто куда, в раскрытый люк «бешки» полетела граната, запрыгала безобидно по броне и взорвалась уже на земле, добавив переполоха.

Тяжелый пулемет калибра четырнадцать с половиной миллиметров был заряжен зажигательными пулями мгновенного действия, пластавшими людей не на клочья, а на куски ДНК. Данила никогда не видел ничего подобного даже в кино. Халид рыбкой нырнул с дороги туда, где размолотая пыль колеи переходила в отвесную осыпь, носком ботинка подцепив Дашу, и Данила с ужасом увидел, что Даша упала и осталась лежать на дороге, не шевелясь, видимо только перепуганная, еще не раненая.

Пулеметная очередь распахала камень рядом с Дашиной головой и повернула обратно. Вряд ли пулеметчик сознательно не задел девочку: скорее всего, ему было уже все равно. Со штанов Данилы сползали чьи-то мозги.

– Даша! – закричал Милетич, бросаясь к гранитным валунам.

Беспорядочный автоматный огонь не мог причинить вреда засевшему в БТРе стрелку. Из-за края ущелья взмыл Халид. На плече его лежала широкая водосточная труба одноразового гранатомета, и черные глаза чеченца отрешенно-спокойно выцеливали топливный бак машины. «Господи, да он же прикрывается моей дочерью!» – полоснула мысль, и в следующую секунду что-то тупое толкнуло Данилу в спину. Данила пошатнулся, не добежав двух метров до Халида.

Чеченец нажал на спуск. Его и Дашу заволокло дымом. Автоматная очередь хлестнула по ногам, и Данила, теряя сознание, успел понять, что падает с черно-рыжих камней далеко вниз, к зеленым деревьям и серым скалам.

* * *

Данила Баров очнулся около одиннадцати. Он лежал на сером дешевом ковролине в ряд с другими ранеными. В углу работал телевизор, и картинка на экране показывала формирующееся кольцо оцепления. Кольцо состояло из мужественных бойцов, обвешанных оружием.

В глубине комнаты Данила заметил несколько черноволосых людей в камуфляже и решил сначала, что это боевики. Потом Данила увидел расшитые стразами босоножки и испуганное лицо девушки, кутающейся в слишком длинный для нее смокинг; из-под смокинга мерцал зеленый шелк вечернего платья. Только тут Данила сообразил, что это разоруженные охранники Руслана. Их было четверо или пятеро, Данила не видел точно. Сам Руслан сидел рядом с девушкой: рука его прижимала к себе Милу, а глаза глядели сквозь потолок.

Рядом с Баровым легко раненный вэвэшник с сержантскими нашивками перебинтовывал руку товарищу. Заметил, что глаза Данилы раскрыты, и мрачно ему улыбнулся.

– Много жертв? – спросил Данила.

– Да, – ответил сержант, – это плохо.

Баров молчал, и боец пояснил:

– Чем больше крови, тем ближе штурм. Террористы обычно не убивают вначале. Они ведь тоже жить хотят.

Войска на экране сменились холеной мордочкой вице-губернатора Бородовиченко. Вице-губернатор Бородовиченко рассказал присутствующим, что совместные действия армии и ФСБ предотвратили вылазку чеченских террористов, пытавшихся захватить важные городские объекты. Что сейчас эти террористы укрылись на нефтеперерабатывающем заводе и что, судя по развитию событий, кризис на заводе будет разрешен еще до прибытия московского начальства. В качестве примера вице-губернатор привел тот факт, что руководству края удалось достичь договоренности о том, что отгрузка мазута для городских котелен не будет прекращена.

– Насколько опасно оставаться в городе? – спросил вице-губернатора кто-то из журналистов. – Ходят слухи, что террористы собираются воспользоваться заводом как фабрикой для производства химического оружия.

– Это слухи, распускаемые недобросовестными претендентами на завод, – сказал вице-губернатор. – Мы провели консультации со специалистами, и должен вас заверить, что ни при каких условиях установки обычного нефтеперерабатывающего завода не могут быть использованы для производства какого-нибудь там иприта или фосгена.

– А где губернатор, – закричал кто-то, – почему его нет?

– Губернатор полностью в курсе ситуации, – заверил публику Николай Бородовиченко, – но он в Москве. Точнее, он уже в воздухе.

Данила закрыл глаза. Ему было трудно дышать: при каждом вдохе в легкие словно вбивали россыпь игл.

Они даже не отрезали завод от нефти. Халиду каким-то образом удалось представить это кошмарное условие как уступку со своей стороны.

Иприт или фосген.

Идиоты.

Неужели только он понимает, что произойдет?

А если понимает, то как он может это предотвратить?

Силой? У него была эта сила, и вот они сидят рядом, в одних трусах и бинтах. Деньгами? На территории Кесаревского НПЗ деньги, похоже, временно не действуют. Было бы глупо состязаться с Халидом в силе. Он уже состязался однажды – и проиграл. Проиграл больше, чем жизнь.

Но сейчас на кону слишком много жизней, и он должен попытаться сделать это снова. Он не может быть сильнее чеченца. Но он должен быть умнее его. Это единственное преимущество Барова. Он слабее Халида. У него нет оружия: ни сейчас, ни тогда, в Чечне, когда его как важное охраняемое лицо посадили на броню, выдав бронежилет и отобрав «калашников». Он слабее всей той силы, которую губернатор и Рыдник могли бы предоставить для защиты государства и которую они сейчас, похоже, решили использовать для чего-то другого.

«Я не могу быть сильнее их», – подумал Баров. – «Я могу быть только умнее».

Дверь отворилась, и по обе ее стороны бесшумно встали два вооруженных чеченца.

– Мне нужен врач, – сказал Баров и снова потерял сознание.

* * *

Он очнулся в следующий раз от резкой боли. Он лежал на большом письменном столе, и лампа дневного света била ему в глаза. За освещенным кругом двигались фигуры, остро пахло нашатырем.

– Живой, – сказали сверху.

Чьи-то руки с короткими пальцами и обкусанными ногтями содрали с раны грубую повязку. В бок вонзился шприц с новокаином. Баров скосил глаза: шприц держал чеченец в забрызганном кровью камуфляже.

– Мне нужен врач, – повторил Баров.

– Я врач, – ответил чеченец.

На руках у него даже не было хирургических перчаток.

Откуда-то сзади подошел Халид, взял Барова за плечи и прижал к столу.

– Не дергайся, – сказал полевой командир.

К удивлению Барова, операция оказалась необыкновенно быстрой. Местный наркоз подействовал мгновенно, движения хирурга были уверенными и ловкими, и через две минуты извлеченная пуля звякнула о подставленную кем-то хрустальную пепельницу с надписью «Кесаревскому НПЗ – 40 лет». Боевик зашил рану и наложил поверх толстую марлевую повязку. Перчаток он так и не надел.

– Ты хирург? – спросил Баров, глядя, как чеченец ловко управляется с иглой.

Тот не ответил. Двое боевиков подняли Барова со стола, и его место тут же занял другой человек.

После операции Баров оказался на удобном кожаном диване в чьей-то комнате отдыха. Он был так слаб, что ему даже не надели наручники. Баров заворочался, пытаясь устроиться поудобней.

От местного наркоза в теле была слабость, но боли не было, как не было боли тогда, восемь лет назад, когда он очнулся на уступе пропасти, скрытом густой «зеленкой». Его это тогда испугало больше всего. Он видел, что ранен в голову, и думал, что пуля задела мозг: он где-то слышал, что при ранениях в мозг боли нету.

Он так впоследствии никогда и не смог понять, как ему удалось, теряя сознание, зацепиться за крошечный кустик, торчащий из скалы, и упасть точно на полку. Потом врач объяснил ему, что у человека, находящегося в состоянии невесомости – то есть падающего с высоты, – отключается мозг и включаются автоматические рефлексы. Человек машет руками и способен схватиться за что угодно, – вот почему так часты случаи спасения людей, которые рассказывают: «Я уже падал и сам не знаю, за что зацепился».

Очередь, ударившая в спину, сломала лопатку, но шестнадцатикилограммовый бронежилет его все-таки спас, как ни издевались над этим изделием русские и чеченцы. Выползти наверх не было никакой возможности, вниз было пятьдесят метров до острых головок скал.

Уже потом Данила узнал, что разведчики батальона появились на месте через час после расстрела. Данилу не нашли и записали в покойники. Из КПВТ стрелял сержант-контрактник. Боевики забросали его гранатами, а потом вытащили тело и заминировали.

Это было чудо, что отряд Яковенко услышал его стон. Это было чудо, что его подобрали именно сотрудники управления «С», а не полковая разведка, потому что вряд ли ему позволили бы выжить. Ему повезло, что в госпитале его записали как Барова, и уже совсем смешным везением было то, что именно на своего тезку Барова Данила Милетич оформил, как на подставное лицо, крупный пакет акций угольного предприятия, которым он собирался заняться.

Дверь комнаты отдыха распахнулась, и в комнату вошел Халид Хасаев. В руке чеченца была все та же хрустальная пепельница, и в ней, как шарик рулетки, каталась сплющенная о кость пуля.

Халид достал пулю из пепельницы и вложил ее в раскрытую ладонь Данилы.

– Возьми на память, – сказал Халид.

Пуля была теплой и липкой от крови.

– Зачем?

– Повесь на шею. На счастье. Тебе понадобится целый воз счастья, Данила.

Рука Халида нырнула в карман камуфляжной куртки. Сначала Даниле показалось, что он достал оттуда металлически звякнувшее ожерелье, но потом Данила понял, что Халид держит в руках четки, и что каждая бусина этих четок сделана из пуль и расплющенных кусочков металла.

– Это все твои? – невольно спросил Данила.

– Нет, не все.

Халид, склонив голову, перебирал четки.

– Вот это моя, – сказал Халид, ухватившись длинными пальцами с белыми лунками ногтей за стандартную, слегка сплющенную пулю калибра 7,62.

– А вот эти две – не мои. Ими убили мою мать. Я пришел в свое село, и со мной было восемнадцать человек. Русские окружили село и сказали старейшинам, что если боевики уйдут, село оставят в покое. Старейшины попросили уйти меня, и я ушел. Русские вошли в село и убили мою мать. После этого они убили всех, кто не успел убежать. После этого они сожгли село.

Глаза Халида были цвета космического вакуума. Он держал свои жуткие четки, как богиня Кали держит в руках ожерелье из человеческих черепов.

– Рассказать про другие пули? – спросил Халид.

Русский молчал.

– Вот эти две попали в моего троюродного деда. Ему было восемьдесят семь. Он ехал вместе с правнучкой в Урус-Мартан. Их на дороге остановили солдаты. Девушку увели, его застрелили. А вот эти девять попали в мою свояченицу. Это было в самом начале войны, по дороге шла русская колонна: БТРы и командирский УАЗ. Толпа женщин перекрыла дорогу. Внезапно из толпы выскочил мальчишка лет двенадцати, проткнул железным прутом бензобак УАЗа. Командир испугался и дал команду «огонь». Женщины побежали, но русские все равно стреляли им в спины. Они убили сорок девять женщин из шестидесяти. Плотность огня была такой, словно они сражались с наступающей дивизией. Еще рассказывать?

Баров помолчал. Потом спросил:

– Что с моими охранниками?

– Второй жив. Я позволил медикам его забрать.

– Он израильтянин.

– Я не помню, чтобы израильский спецназ зачищал Самашки. Кстати, я не знал, что ты еврей.

– Я серб.

– А откуда знаешь иврит?

– За то время, которое я провел в израильских госпиталях после нашей последней встречи, можно было выучить даже суахили. Халид, почему Рыдник не поехал тогда с нами?

– Потому что он знал, что будет. Как ты думаешь, почему он на моей стороне? Я потребовал денег и, как всегда, обещал ему его треть.

Халид гибко поднялся и пошел к двери.

– Халид, – негромко окликнул Баров.

Чеченец остановился. В луче света, падающего из растворенной двери, его тень напоминала изготовившегося к прыжку волка.

– Да?

– Сколько заложников на заводе?

– В моем стаде пятьсот двадцать баранов.

– Это мой завод и мои люди. Я хочу быть с ними.

Халид смерил взглядом беспомощного раненого человека.

– А ты думал, я тебя собираюсь селить в номер люкс? – спросил чеченец. – Вы все равны. И все мертвы.

* * *

На лестнице командир боевиков столкнулся с Висханом. Тот снаряжал АГС. Ствол станкового гранатомета глядел на площадь, туда, где за деревьями и мешками начиналась темная линия русских.

– О чем ты говорил с этим неверным? – спросил Висхан командира.

– Это мое дело, с кем я говорю.

– Надо расстрелять всех солдат, – сказал Висхан.

Халид не ответил.

– Нам надо расстрелять их, – упрямо повторил Висхан.

* * *

Уже миновала полночь, когда Халид Хасаев, в сопровождении Висхана и Маирбека, подъехал к факельной установке, находившейся в двух километрах от заводоуправления.

К этому времени чеченцы полностью завершили первый этап операции. Полтора десятка МОН-50 были воткнуты в мерзлую почву в точках вероятного прорыва. Большая часть установок была заминирована, а на ректификационных колоннах были размещены снайперы. Визуально контролируя заводскую территорию, они имели приказ стрелять в любого заложника, который попытается покинуть завод, или в любую группу, которая попытается скрытно выдвинуться к объекту. Что еще более важно – в их распоряжении имелись несколько «шмелей», позволявших уничтожить любую заводскую установку, находящуюся не далее чем в четырехстах метрах.

На крыше заводоуправления разместили двух бойцов, вооруженных ПЗРК «Игла», а возле нефтеналивной эстакады и заводских ворот устроили себе удобную позицию двое гранатометчиков.

Однако ни одну часть территории, включая заводоуправление с заложниками, не охраняли так тщательно, как факельную установку.

Здесь не оставили русских операторов; работу установки полностью контролировали двое пожилых чеченцев, раньше работавших на Грозненском НПЗ. С ними были восемь боевиков под командованием одного из братьев Халида – Вахи.

Двое людей охраняли непосредственно здание; остальные сидели в укрытиях вокруг установки и двух примыкавших к ней двухтысячетонных резервуаров. Укрытия были оборудованы Халидом заранее под видом земляных работ.

Резервуары возле факельной установки выполняли на заводе функции выгребной ямы; в обычном режиме работы в них сбрасывались все летучие отходы производства, которые не подлежали утилизации и которые факел не успевал жечь.

Этой ночью к стенам резервуаров были прикреплены шесть кумулятивных зарядов, способных в случае необходимости мгновенно выбросить их содержимое в атмосферу.

Халид, в сопровождении Висхана, проинспектировал позиции, занятые людьми Вахи, а затем поднялся на ректификационную колонну, возвышавшуюся в сотне метров.

На вершине колонны гулял пронзительный ветер, и гигантская труба вздымалась, как чудовищно увеличенный яйцеклад. Падавшие на нее снежинки испарялись мгновенно, не оставляя даже мокрого места. От трубы тянуло теплом и железом. Под трубой расположилась мобильная группа: вооруженный «Шмелем» стрелок и наблюдатель с «калашниковым». «Шмель» позволял взорвать резервуары в случае какой-нибудь накладки. Халид лег на теплую решетку, поднес к глазам прибор ночного видения и стал оглядывать территорию сверху.

Факельная установка располагалась дальше от заводоуправления и ближе к периметру, чем хотелось бы Халиду. Бетонный забор тянулся буквально в ста метрах от резервуаров, сразу за забором вилась колючая проволока, и дальше – темное ночное поле.

В двух километрах от установки из поля выныривала дорога, и там начиналось оцепление, подсвеченное, как на дискотеке, проблесковыми маячками милицейских машин. Халид не ожидал, что русские так быстро нагонят такое количество народу. Впрочем, задним числом причину было легко понять. Сегодняшней ночью начальник каждого райотдела, командир каждого омона и капитан каждого сторожевика старался выслужиться и быть замеченным; можно было только гадать, каким бардаком это кончится.

У мясной лавки всегда слоняется много собак.

Как бы они не передрались за кость, которую им пока не съесть.

За линией оцепления промчался начальственный джип, потом прогрохотал БТР, с ходу плюхнулся в снег, пропахал глубокую борозду и остановился. Русские до сих пор не оцепили весь периметр.

Отсюда, с высоты в шестьдесят метров, людей Вахи не было видно совершенно. Они укрылись – кто в переплетениях труб, кто в тщательно отрытом и замаскированном отнорке, припорошенном свежим снежком, кто в куче мусора, недели две назад так кстати набросанной строителями. На правом фланге их прикрывал АГС. Еще дальше саперы соединили в минную сеть шесть МОН-50.

Ножки «монок» были утоплены в грунт, и выгнутые зеленые ладошки мин приветственно глядели в сторону забора. Осколки мин разлетались на пятьдесят метров и обеспечивали коридор сплошного поражения от трех метров по краям до десяти метров в центре. Растяжек не было: от мин под снегом шел кабель к штатной подрывной машинке.

Ни одна штурмовая группа не выжила бы на этом поле, но и тут минами дело не ограничивалось. У группы Вахи было в запасе два ПТУРа, на случай, если штурмующие воспользуются БТРом. Что бы ни случилось, у людей внутри операторской будут драгоценные секунды на принятие решения.

Безобидная установка на краю завода была защищена куда внушительней, чем заводоуправление, где находился сам Халид и большая часть заложников.

Когда Халид вернулся в заводоуправление, на его часах было начало второго. Он зашел в кабинет Карневича, выходивший окнами на площадь перед заводом. Площадь, от статуи Ленина и до конца просторного проспекта Нефтяников, была совершенно пуста. За проспектом начинались огни, машины и солдаты, и далеко справа над задранной башней танка сверкали вершины облитых снегом сопок, и над ними – холодные зимние звезды.

Омывшись и совершив ночной намаз, Халид вернулся в апартаменты Сурикова. Комната отдыха за кабинетом напомнила Халиду о тех временах, когда чеченец по кличке Пегий обзавелся первым в Кесареве белым спортивным «мазерати» и снимал на нем русских проституток. Бар слева от плоского плазменного экрана был уставлен дорогими напитками, а широченный диван светло-серой кожи раскладывался в огромную кровать.

Единственной выбивающейся из общей картины деталью интерьера был полуметровый пролом в полу. На случай боя в здании боевики пробили межэтажные перекрытия в заранее определенных местах.

Халид кинул камуфляжную куртку на спинку кожаного кресла, а поверх повесил автомат. Подоткнул под голову подушку и завалился на диван с ботинками.

– Разбудишь меня в семь, – приказал Халид.

– А если штурм? – спросил Висхан.

– Разбудишь раньше. Если успеешь.

С этими словами Халид выключил настольную лампу и закрыл глаза. Когда, через пять минут, Висхан заглянул в комнату отдыха, его командир спал сладким сном добропорядочного труженика, закончившего тяжелый трудовой день и справедливо желающего выспаться в преддверии нового.

* * *

В это самое время начальник артслужбы 143-го полка ВДВ подъехал к военной части номер 12713. Полку срочно требовались инженерные боеприпасы; ни на обыкновенные, ни на засовские звонки часть не отвечала, и генерала Шлыкова тоже нигде не могли найти. «Бардак!» – сказал комполка и послал в часть майора Захарченко.

На воротах не было охраны, и стеклянный стакан за вертушкой был пробит аккуратными звездочками выстрелов. Майор по рации доложил обстановку в штаб.

Спустя пять минут он стоял в помещении за караулкой, с ужасом вглядываясь в труп в генеральской шинели. Два десантника за его спиной тихо матерились.

– Мать твоя женщина, – зачарованно сказал майор, опускаясь на колени, чтобы повернуть покойника лицом вверх.

Он даже не услышал легкий щелчок, с которым натянулась стальная проволока, привязанная к поясу покойника. Другой конец проволоки был привязан к чеке «Ф-1». Осколки гранаты обеспечивали поражение в радиусе двухсот метров, однако неприятности гостей склада только начинались. Потому что сама граната в данном случае была использована как накладной заряд, вызывающий детонацию 122-миллиметрового фугаса.

* * *

Костя Покемон приехал на совещание в антитеррористический штаб к двум часам ночи.

Кроме него, на совещании бизнес-элиту края представляли десять человек. Михаил Беседин по кличке Рыло, веселый глава рыбодобывающего предприятия «Крофа», с двумя судимостями и шестью трупами за плечами. Вор в законе Мангал, в собственности которого находился пограничный переход Пекша-Чонхё; бесхозный рыбарь Наумов, совсем загрустивший после гибели прокурора, мэр Кесарева по кличке Опарыш, специализировавшийся на рыбе, водочный король Гроздь, недавно ставший главой администрации Краснокурского района и объявивший на своей территории беспощадную войну наркотикам, и его главный противник – азербайджанец Алик по кличке Авось, главный наркоделец региона, а ныне по совместительству – руководитель местного управления Комитета по борьбе с наркотиками. И только на одной фигуре отдохнул глаз главы краевого ФСБ – на румяном молодом лице Алексея Лужикова. Господин Лужиков был директором Кесаревского морского порта, купленного полгода назад московскими алюминщиками; посреди собравшейся компании, в костюмчике от Валентино и галстуке за двести долларов, топ-менеджер Лужиков выглядел как кабанчик, приглашенный на стрелку.

Кроме этого, на совещании присутствовали два советника губернатора Озерова: оба лет сорока, с коротко стриженными волосами и свернутыми носами боксеров, в одинаковых черных свитерах, из-под которых были видны тонкие золотые цепочки. Оба занимались рыбой.

Савелий Рыдник обвел собравшихся тяжелым полумертвым взглядом. Он устал до степени равнодушия. Позади была бесконечная череда криков, согласований, входящих, исходящих, директив, указаний, советов, телефонных переговоров с просыпавшейся Москвой и совещаний. На совещании с армейскими и флотскими чинами генералы поделились на три группы. Одна предлагала самые удивительные планы вроде «взять завод с ходу танками», другая не выполняла даже того, что требовал здравый смысл. Третья группа сочетала в себе качества первой и второй.

Рыдник уже знал о гибели Морозова и Якушева, а сорок минут назад телеканал ТКТ передал публичное сообщение из поселка Бериково – о расстреле военнослужащих в в/ч 12713. Часть трупов была заминирована, и только со складами вышла промашка: они не сдетонировали от взрыва заложенных в караулке фугасов, как, видимо, планировали чеченцы.

Южная Корея предложила прислать свой спецназ, и надо было поговорить с консулом Южной Кореи. Китай предложил прислать свой спецназ, и надо было поговорить с китайским консулом. Япония предложила прислать своих консультантов, и надо было поблагодарить японцев. Северная Корея помощи не предлагала, и за одно это Рыдник был душевно благодарен Великому Кормчему.

– Итак, товарищи, к сути дела. Положение серьезное. Завод захвачен. Нефтебазы взорваны. При попытке помешать террористам героически погиб майор ФСБ Якушев. Если завтра в восемь утра на ГРЭС не уйдет первая вертушка, то город попросту замерзнет. Однако мне удалось добиться существенного успеха на переговорах. Хасаев согласен выпустить состав с мазутом, если ему заплатят пять миллионов до семи утра.

– И откуда штаб возьмет пять миллионов? – спросил наркоделец по кличке Авось. Он теперь снова был представителем силовых структур и испытывал некоторое преувеличенное представление о собственных возможностях.

– Как откуда? – быстро возразил Груздь, – я лично подписываюсь на миллион.

– Слышь, – сказал мэр по кличке Опарыш, – я тоже подписываюсь. Только я хочу узнать, что мы за это получим.

– Благодарность родины, – тихо прошептал на ухо соседу московский менеджер Лужиков.

– Я, товарищи, вообще считаю, – сказал Аркаша Наумов, – что мы должны в этот трудный час помочь народу. И не надо останавливаться на какой-то одной цифре. Пять миллионов, десять миллионов – должен быть какой-то специальный фонд помощи ФСБ, в который все присутствующие вносят деньги, кто сколько может, а уж как их расходуют органы, это не нашего ума дела. У меня, как вы знаете, денег сейчас нет, но я с радостью передаю в дар фонду две тысячи тонн трески, находящейся на моих судах «Комсомолец» и «Капитан Лосев».

Все присутствующие аж открыли рты и переглянулись. «Комсомолец» и «Капитан Лосев» стояли в порту, притащенные туда за ноздри, а упомянутые Наумовым две тысячи тонн были железной контрабандой, взятой пограничниками в попытке подмять под крышу бывшего клиента Есаула.

– Я жертвую полтора миллиона, – сказал Рыло.

– Я миллион, – сказал Костя Покемон.

– Мы с Ваняткой – по пол-лимона с носа, – сказал коротко стриженный помощник губернатора с официальной зарплатой в восемь тысяч рублей в месяц.

– Э! – воскликнул Авось, – я тут че, крайний, что ли? Я тоже готов помочь Родине, я вон вообще сейчас несу большие затраты, я вон двадцать человек вооружил.

К концу совещания новосозданный фонд насчитывал восемь миллионов долларов, пять тысяч тонн конфискованной рыбы, партию китайской тушенки и российский траулер «Икша», томящийся в корейском Пусане за долги перед греческим рыботорговцем.

Ни один из присутствующих коммерсантов не спросил всесильного в этот момент начальника штаба о причинах, по которым один из заложников потребовал уничтожить завод; ни один не задал вопроса, как масштабная подготовка к теракту могла пройти мимо всевидящего ока ФСБ, ни один не поинтересовался, на каком основании люди Рыдника ворвались в казино «Коралл», объявив его имуществом террориста Руслана Касаева. Все они боялись: один неверный вопрос, и окажешься пособником террористов. Как Руслан.

Совещание закончилось, и все участники устремились в коридор, возбужденно размахивая руками и обсуждая происшедшее. Только один Костя Покемон задержался в кабинете начальника штаба.

– Савелий Михайлович, – спросил Костя, – а откуда террористы взяли оружие?

– Ты что, не слышал про Бериково?

– Но ведь склад в Бериково – это склад инженерных боеприпасов. Они могли взять там мины и взрывчатку. Говорят, там снаряды есть. Но стрелкового оружия там не было. Тем более что они должны были его пристрелять.

Рыдник медленно поднял голову.

– Ты спрашиваешь или у тебя есть что сказать?

– Есть. Я слыхал, что Руслан искал каналы для покупки оружия.

Немигающие глаза начальника штаба глядели на бандита, и Косте вдруг показалось, что он сделал ошибку. Самую большую ошибку в своей жизни. Савелий Рыдник – сволочь. Но не глупец. В отличие от большинства своих коллег, он очень хорошо знает, что происходит в городе и кто именно торгует в нем оружием. Напомнив, что на складе в Бериково была только взрывчатка, Костя Покемон лишний раз подчеркнул свои познания в предмете.

– Ты можешь доказать, что оружие достал именно Руслан?

У Кости захватило дух.

– Я постараюсь, – сказал Костя. – И еще я хочу сказать, что вот… я хочу еще пожертвовать в фонд. Пятьсот тысяч долларов.

– Постарайся.

Костя вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

* * *

Московский банк «Старорижский» был открыт до восьми часов вечера. Банк не обслуживал частных вкладчиков, не выдавал кредитов и не заводил банковских карточек. Единственной сферой его деятельности являлась отмывка денег, и в этом смысле банк «Старорижский» ничем не отличался от большинства российских банков.

Акционерами банка «Старорижский» являлись шесть ООО с красивыми названиями, вероятно изобличавшими интерес его владельца к ювелирному промыслу. Конторы назывались «Сапфир», «Изумруд», «Алмаз», «Бериллий», «Янтарь» и «Яшма». Каждая из шести фирм имела уставной капитал в двенадцать тысяч рублей и была зарегистрирована на паспорт покойника.

Уставной капитал самого банка был довольно внушителен и укладывался на бумаге в нормативы ЦБ, однако на деле никаких денег в уставняке не было.

Просто при создании банка первые три акционера, а именно: уважаемые конторы «Сапфир», «Изумруд» и «Алмаз» – перечислили банку по десять миллионов рублей каждая. После этого банк выдал эти десять миллионов в качестве кредита другим трем уважаемым акционерам, в обмен на векселя последних.

Таким образом, составляя на бумаге тридцать миллионов рублей, на деле уставной капитал представлял из себя три векселя, выданные тремя конторами, зарегистрированными на паспорт покойника.

Тремя фирменными услугами банка были обналичка, отмывание денег и перевод их за границу. Для перевода денег за границу использовался латвийский банк-двойник. Клиент приносил в «Старорижский» чемодан с долларами, и доллары всплывали за стенкой.

Для получения денег из-за границы использовался другой прием. На счет физического или юридического лица, открытый в латвийской части банка, перечислялась искомая сумма – хоть миллион, хоть два. После этого российская половинка банка любезно оформляла кредит данному физическому, или юридическому, или любому другому лицу под залог денег, находящихся в латвийской половинке.

И наконец, банк предлагал классическую услугу по обналичке, банальную, как шубка из коричневой норки. Клиент регистрировал фирму, к примеру ООО «Яхонт», и открывал в банке ее счет. Сразу же подставная банковская контора заключала с ООО «Яхонт» консультационный договор, – к примеру, уважаемое ООО страшно интересовалось маркетинговыми перспективами выращивания папайи за Полярным кругом, – и тут же перечисляло по консультационному договору всю сумму поступивших на ее счет денег. После чего деньги снимались за счета и выдавались наличными, – за вычетом полутора процентов – реальному владельцу «Яхонта».

Наличность в банке «Старорижский» никогда не иссякала. Чемодан черного нала, принесенный для переправки на латвийские счета, тут же превращался в безнал и уходил по назначению, а самое деньги спустя несколько часов выдавались всем любителям папайи.

Вот и на этот раз семь миллионов наличных долларов, принесенных в банк крепкими немногословными ребятами, состоявшими в совладельцах одного из московских казино, не задержались в сейфах. Семьсот тысяч ушло еще утром – их забрал посыльный крупной компании, решившей по каким-то своим причинам воспользоваться не собственной лавкой, а общедоступной городской прачечной. Полторашку забрали после обеда, и тогда же, после обеда, пришли еще два посетителя.

Вице-президент банка, по имени Василий, лично принял их в своем кабинете. Посетители ему активно не нравились. Во-первых, оба они были чеченцы, а Василий не любил иметь дела с чеченцами. Во-вторых, у них явно были какие-то проблемы с бизнесом. Счет в банке они открыли еще три недели назад, и тогда же на него должны были прийти деньги. Первые несколько дней чеченцы звонили и обещали, что деньги вот-вот придут. Потом они стали звонить и спрашивать, где деньги. По интонации их было ясно, что они вот-вот наедут на «Старорижский» и обвинят его в том, что банк зажал деньги. «Черт меня дернул связаться с чехами!» – думал Василий. Но не связаться было нельзя – их привел старый клиент, тоже прибандиченный, а в этой среде обижаются малейшему отказу и все оборачивают против тебя. Вот и на этот раз чеченцы стали качать права.

– Прышлы дэнги? – спросил один из них, постарше и весь в бороде.

– Нет, – ответил Василий, – и я тут ни при чем. Вы разбирайтесь с теми, кто вам должен.

– Разбэремся, – ответил второй чеченец, – со всэми, кто нам должен, разбэремся.

– И все, с кем мы разбэремся, нам будет должен, – добавил первый.

Деньги пришли на чеченский счет уже под закрытие, в семь вечера, и Василий немедленно позвонил клиентам:

– Забирайте свое добро.

Чеченцы заехали в банк в половине восьмого и покинули его спустя полтора часа, унося с собой две больших дорожных сумки, доверху набитых купюрами. Процесс оформления бумаг занял пять минут, остальное время ушло на пересчет нала.

Если не считать опасений Василия по поводу клиентов, это была обычная операция обычного московского банка.

Василий был так счастлив, что опасные клиенты покинули банк, что даже не обратил внимание на поразительный факт: деньги на счет ООО «Траникс» были переведены из дальневосточного Кесарева. То есть в три часа ночи.

* * *

Среди заложников несколько человек оказались на особом положении: это были Руслан Касаев и пятеро его охранников.

Все пятеро были родственники Руслана, а стало быть, и Халида. Их разоружили, но обращались с ними не как с пленниками, а как с гостями. Всех их посадили в одной из переговорных, вместе с ранеными. В эту же переговорную принесли Барова.

Руслан сидел молча, на полу, в одной щегольской белой рубашке с галстуком-бабочкой. Мила, прижавшись к Руслану, куталась в черный смокинг, из-под которого высовывались тонкие пальчики, оплетенные сверкающими ремешками босоножек. Украдкой она вынула кольца из ушей и отдала их мужу.

Сначала чеченцев и русских было поровну. Хотя охранники ухаживали за ранеными, слов благодарности они не слышали. Было десять вечера, когда один из охранников Руслана, высокий рыжеволосый Саид-Амин, подошел к двери и постучался. Ему открыли: Саид-Амин что-то негромко проговорил по-чеченски. Дверь открылась еще шире, и Саид-Амин исчез. Обратно он не вернулся.

Другой охранник ушел около одиннадцати. Руслан по-прежнему смотрел телевизор, обнимая Милу за плечи.

Когда до полуночи осталось десять минут, в переговорной показался высокий, чуть полноватый человек лет тридцати пяти, с глазами цвета жженого меда и усталыми морщинами на лбу. Вошедший переступил через двух русских раненых и остановился перед Русланом.

– Халид хочет тебя видеть, – сказал боевик по-русски.

– Я останусь здесь.

– Ты свободен. Халид тебя отпускает.

– Пусть отпустит детей и раненых.

– Иди и возьми в руки оружие. Ты мужчина, Руслан, или ты русский?

– Как тебя зовут?

– Маирбек.

Руслан усмехнулся.

– Видишь ли, Маирбек, через пару дней и ты, и Халид – вы будете мертвы. И эти люди – они тоже, скорее всего, будут мертвы. И все-таки у них есть надежда, что сюда ворвется спецназ и некоторые выживут. А у меня надежды нет. Потому что когда сюда ворвется спецназ, меня убьют как вашего соучастника. Оставь меня в покое.

Маирбек развернулся и пошел прочь.

Спустя немного времени принесли еду – пару буханок хлеба, копченую рыбу и сыр. Еду передали чеченцам, и ее хватало только для них. Руслан приказал отдать еду раненым, и его нехотя послушались. Миле есть не хотелось. Руслан напоил ее горячим чаем с сахаром, и ее тут же стошнило.

Ее подташнивало от любой еды третий день подряд. Врачи сказали, что можно не волноваться и что недели через две токсикоз пройдет сам собой.

Третий охранник Руслана ушел в час ночи.

Руслан сидел на полу, откинувшись головой на спинку дивана, когда телевизор переключился на импровизированную пресс-конференцию начальника контртеррористического штаба. Генерал Рыдник в камуфляжной куртке с меховым воротником стоял на фоне заводоуправления, и за его спиной небо пылало полярным сиянием осветительных ракет.

Генерал чрезвычайно сухо проинформировал собравшихся, что террористы, захватившие завод, освободили трех тяжелораненых заложников и что власти предпринимают все усилия, чтобы обеспечить город теплом.

– Кто возглавляет террористов? – закричал один из корреспондентов.

– В настоящий момент, – ответил Рыдник, – мы установили троих лидеров бандгруппы. Это братья Хасаевы, Халид и Руслан, а также уроженец Бамута Висхан Талатов.

И на Руслана с экрана глянуло его собственное лицо. Мила сдавленно охнула.

– Боже мой, – сказала она, – Руслан, но это же ошибка. Ты должен объяснить, ты…

Смешок раздался чуть позади. Руслан обернулся и увидел офицера-вэвэшника, кажется, одного из тех, кто топтал его несколько часов назад в кабинете. Паренек, легко раненный в руку, оскалил белые зубы.

– Что, нохчи, – сказал спецназовец, – не выгорело?

Руслан молча поднялся и влепил ему короткий хук справа. Спецназовец влетел головой в стену, взревел, как бык, и кинулся на Руслана. Второй удар пришелся ему по почкам. Дверь переговорной распахнулась.

– Стоять! Всем стоять!

Очередь ударила поверх заложников, осыпая их ошметками еврокраски. В переговорную вбежали трое чеченцев во главе с молодым Ломали. Ошеломленный вэвэшник уже поднимался на ноги.

Руслан повернулся к Ломали.

– Хаьая автомат,[4] – приказал он.

Ломали бросил ему оружие.

– Ты что? – начал офицер, переменяясь в лице, – я просто пошутил…

Руслан высадил в него полрожка. Потом повернулся, забросил автомат за спину и вышел из переговорной вслед за своим бывшим охранником.

* * *

Начальник артслужбы 136-й дивизии подполковник Усольцев прибыл в штаб контртеррористической операции в свите командующего округом, то есть около трех часов ночи.

Он как раз выходил из туалета, поправляя косо висящую на ремне кобуру, когда на его плечо легла рука и послышался знакомый голос:

– Привет, Борис.

Усольцев обернулся и увидел Костю Покемона. Бандит ради торжественного момента тоже был одет в камуфляж.

– Ой, Костя! – обрадовался Усольцев, – и тебя позвали! Что творится, а! Бардак творится! До сих пор оцепление не могут выставить! А оружие! Родину продают, по частям и в розницу, мало их всех к стенке поставить, ты мне скажи, Костя, откуда у этих ублюдков столько оружия?

– От нас с тобой, – очень тихо ответил Покемон.

– А?

Усольцев заморгал.

– Погоди, как же это…

– Пошли. Базар есть.

Усольцев тихо и необыкновенно покорно последовал за бандитом. В голове сизым сполохом вертелась мысль: знать не знаю, ведать не ведаю. Это ж были китайцы! И притом, кто организовал продажу? Сотрудник военной контрразведки Николай Морозов. И что он сказал? Что операция одобрена на самом верху. Что Морозов принимал участие в сделке лишь на самом последнем этапе, Усольцев забыл почти искренне.

Джип Кости Покемона выбрался на Ярцевское шоссе и покатил по направлению к его даче, однако, не доезжая пары километров, свернул направо, туда, где вдоль берега тянулись гряды брошенных санаториев и где всего две недели назад происходила передача последней партии оружия.

В воздухе поднимался снегопад: серая мгла наваливалась с моря, равняя между собой стихии, крупные белые снежинки крутились в свете фар. Машина остановилась, и Костя, хлопнув дверцей, спрыгнул на берег. Усольцев последовал за ним.

– Видишь? – сказал Костя, указывая рукой куда-то за бетонную стену.

Усольцев недоуменно сощурился, но увидел только белые снежинки, ровной кисеей летящие над исписанным забором. Он обернулся вовремя, чтобы заметить пистолет в вытянутой руке бандита и выедающую глаза вспышку.

Когда Усольцев затих, Костя Покемон взял труп за руки и перетащил его к бетонному гребню сбегавшего к морю забора. Когда-то забор разделял два санатория, но сейчас в них никто не жил, и больше половины плит лежали на земле. Яму для трупа Костя вырыл под той плитой, что еще едва держалась, словно зубы у болеющего цингой лагерника. На то, чтобы выкопать яму в смерзшемся песке, ушел час. И еще десять минут ушло на то, чтобы расшатать плиту и обрушить ее поверх свежепотревоженного берега.

Теперь Костя мог быть спокоен.

Когда следствие начнет выяснять, как Халид Хасаев попал на склад в Бериково, оно быстро наткнется на договор, подписанный Колокольцевым и Шлыковым.

После этого следствие заинтересуется, кто свел Шлыкова с Колокольцевым, и тут же выйдет на Усольцева – лепшего друга и прихлебателя покойного генерала. После этого они обнаружат пропавший на учениях грузовик и подпись майора Морозова под документами.

Морозов мертв, а Усольцева объявят в розыск. Кто третий? Руслан Касаев.

Если Костя Покемон хоть что-нибудь понимал в людях, то именно это приказал ему начальник антитеррористического штаба Савелий Рыдник: расскажи мне, что Шлыкова с террористами свел Руслан, и я закрою глаза на то, что это мог сделать ты.

О том, что в штабе еще не знают, что Колокольцев и Хасаев – одно лицо, а стало быть, им неизвестно и то, что Халид несколько месяцев мог делать на заводской территории все, что ему угодно, – Костя Покемон не подумал. И то – пусть государство решает свои проблемы, а ему, Косте, достаточно своих.

* * *

Сергей Карневич сидел на полу в банкетном зале и тупо глядел на часы – подарок от «Коноко» по случаю его ухода из компании. Полгода назад Карневич был на приеме у замглавы администрации президента. Замглавы снял с себя дешевые командирские часы за сто долларов и, протянув их Карневичу, сказал:

– Держи! Подарок президента! Дарю!

Карневич понял, что ему надо отдать свои, улыбнулся и сказал:

– Подарок отца. Отдать не могу.

Замглавы поскучнел и перевел разговор на другую тему.

Улыбчивому молодому чеченцу по имени Ломали не было нужды в часах за сто штук. Какое дело до часов тому, кто уже в вечности?

Окна банкетного зала на втором уровне выходили на площадь, и у этих двух окон стояли два спаренных пулемета, и тут же сидел гранатометчик с одноразовой «Таволгой» на плече. Огромное пространство зала позволяло вести огонь из гранатомета без особых проблем.

В одиннадцать часов в зал вошли двое: Маирбек и Висхан. Ствол в руках полноватого улыбающегося кумыка показал на Карневича:

– Ты. Иди.

Карневич решил, что его зовут на переговоры, но он ошибся. Его свели к служебному выходу. В черном небе, как под куполом дискотеки, висели осветительные ракеты, мороз пах дымом и порохом, и у распахнутой двери стоял небольшой грузовичок, загруженный деревянными ящиками, и рядом с ним – крепкий сорокалетний рабочий в оранжевой робе ремонтника. Карневич понял, что его позвали потому, что он был в хорошей физической форме, а драться бы не полез.

– Разгружай, – приказал Висхан.

В двадцатикилограммовых ящиках оказались мелкие гвозди. Карневич и ремонтник затащили гвозди на третий этаж и внесли в зал.

– Сюда, – приказал Висхан.

Крышка деревянного двухметрового ящика была поднята, и внутри Карневич заметил длинный серый мешок, свернутый как гигантская анаконда. К мешку с помощью изоленты была прикреплена тротиловая шашка, из шашки торчал детонатор и провода.

– Что это? – спросил Карневич.

– Сыпь, – снова повторил Висхан.

– Удлиненный заряд разминирования, – сказал Маирбек. – Гексоген и алюминиевый порошок. В каждом метре четыре килограмма, каждая секция – десять метров. Здесь секция.

– Сыпь, – когда Висхан разговаривал с русскими, словарь его резко тощал.

Карневич и второй заложник высыпали гвозди прямо в деревянный ящик с сорока килограммами гексогена. Эту операцию им пришлось повторить еще раз, и еще четыре ящика с гвоздями они просто поставили поверх армейских. Гвозди были пятнадцать миллиметров длиной. По мнению Карневича, гвозди были совершенным излишеством. Взрыв восьмидесяти килограммов гексогена и без гвоздей не оставил бы в зале ничего живого.

После гвоздей заложники совсем приуныли. Никто не разговаривал и, казалось, не дышал. В двенадцать снова включили телевизор. Телевизор сообщил, что разрешение кризиса ожидается еще до утреннего прибытия спецгруппы ФСБ. Видимо, заложники и телевизор принимали участие в каких-то двух разных терактах.

Пошел уже первый час, когда сидевший рядом с Карневичем рабочий поднялся и громко осведомился у безмолвной фигуры с автоматом:

– Слышь, а в сортир можно?

К некоторому удивлению Карневича, ствол качнулся в знак согласия. Рабочий отсутствовал минуты три. Вернулся, вытирая руки, сел рядом с Карневичем и заметил:

– Хорошо баре живут.

Прошло еще двадцать минут, и вдруг все как-то обнаружили, что жизнь продолжается, несмотря на ящики с гексогеном и мешки с песком перед спаренным пулеметом. Люди отползали в туалет все чаще. Кто-то встал и налил воды из огромного серебряного самовара, благо чашечки тончайшего китайского фарфора, украшенные уточками-мандаринками, остались тут же, на застеленном белоснежной скатертью сервировочном столике. Артем Суриков, рассмотрев среди заложников свою секретаршу, попытался отправить ее за едой.

– Сами у них просите, – огрызнулась секретарша.

– Ты уволена, – заорал Суриков.

Окружающие были слишком испуганы, чтобы засмеяться.

Еще через час Карневич попросился по нужде и, зайдя в туалет, примыкавший к банкетному залу, с печалью обнаружил, что роскошный унитаз обгажен со всех сторон, и даже кто-то уже насрал в джакузи.

Двери распахнулись в два ночи. Заложники замолчали, словно в зале выключили звук. На пороге стояли Висхан и Маирбек. Маирбек медленно оглядел зал, и внезапно ствол его автомата указал на инженера, сидевшего в метре от Карневича.

– А? – испуганно спросил тот.

– Ты. Сюда.

Инженер оглянулся, ища сочувствия. Все смотрели в сторону.

– Постойте, – сказал его сосед, – но…

– Ты тоже.

Инженер и его сосед вернулись через полчаса. Инженер нес черный пластиковый мешок, из которого торчали буханки хлеба и розовый, как детская задница, батон колбасы. В руках второго заложника была сетка со сгущенкой и печеньем.

Люди зашевелились. Еды было явно мало, а есть хотелось всем. Один из вэвэшников, – двухметровый сержант с бритым затылком и наколкой спецназа, выпирающей на бугорчатом плече – легко, как пружина, разогнулся и подошел к инженеру.

– Отдай, – сказал сержант.

Он возвышался над инженером, как восьмидесятитонный масловоз над «жигулями».

– Ну!

Инженер испуганно покосился на спецназовца и прижал буханку к груди.

Солдат ударил его босой пяткой в то место, где стопа переходит в голень, инженер взвыл и осел на пол. Спецназовец сгреб хлеб и вразвалку пошел к своим. Заложники смотрели вслед его спине, по которой удавами перекатывались мышцы. Один из сотрудников завода, по фамилии Архипов, вскочил с пола.

– Эй! Так нельзя!

Боец обернулся. Челюсти его ритмично задвигались, пережевывая мысли в слова.

– Ты кто?

– Я – зам начальника пятого цеха. И это…

– Слышь, зам замыч, а чего у вас сортир засран? Пошел бы ты да очко выдраил. А то в говне все.

Архипов попятился и наткнулся спиной на чьи-то бицепсы. Позади него стоял еще один вэвэшник в трусах.

– Ша? Не слышал, что сказали? Пошел очко драть! На вон тебе тряпку!

И боец, с треском отодрав кусок скатерти, бросил ее в лицо Архипову.

Чеченцы смотрели с балкона, не вмешиваясь. Пулеметчик у окна даже не повернул головы.

– Хорошо, – сказал Архипов. Скомкал скатерть и судорожно сделал шаг назад.

– Эй ты! Ты что, так собираешься мыть? В комбинезончике? А ну сымай!

– Что?

– Одежду сымай! Рабочий класс!

Архипов стал медленно расстегивать ворот комбинезона. Потом резко нагнулся и попытался боднуть спецназовца в живот.

Через минуту, избитый и окровавленный, он затих в углу. Трое вэвэшников сняли с него одежду, посовещались и, наметанным взглядом вертухаев определив слабое звено, подошли к трем пожилым рабочим.

– Снимайте комбинезоны, – приказали они, – мы что, раздетые будем, а вы одетые?

Карневич поднялся на ноги.

– Ребята, – сказал он, – неужели вы не понимаете, что они нарочно раздели вас? Что они нарочно не вмешиваются?

Вертухай смерил его взглядом.

– Ты кто?

– Я генеральный директор этого завода и гражданин США.

– Снимай штаны, директор.

Карневич смотрел на бойца несколько секунд, побледнев. Затем резко повернулся и, сделав два шага, начал карабкаться вверх по широкой стеклянной лестнице, на ступенях которой, безучастный к разборке между русскими, сидел молодой чеченец с зеленой повязкой на голове и «калашниковым» в руках.

Ствол лениво качнулся, приказывая пленнику остановиться. Американец застыл, с трудом подавляя желание опустить руки по швам.

– Я хочу говорить с вашим начальником, – сказал Карневич, – Я директор этого завода.

Ломали что-то проговорил по-чеченски в рацию. Прислушался к ответу и повернулся к Карневичу:

– Халид просил поблагодарить тебя за твои хорошие слова о нашем народе. Еще он просил передать вот это.

Боевик поднялся одним кошачьим движением, и автомат в его руках описал широкую дугу. В следующую секунду приклад «калашникова» врезался Карневичу между ног.

Глава десятая,

в которой московское начальство проявляет непреклонность и в которой выясняется, что заложники и телевизор участвуют в двух каких-то разных терактах

Халид проснулся к утреннему намазу. Солнце только-только тянулось из моря. Рядом с диваном благоухала усыпанная цветами китайская роза. Бока бутылок в дорогом поставце изгибались, как бедра стриптизерши. Глянцевый журнал на полированном столике советовал настоящим мужчинам носить очки от «Хьюго Босс».

Любой из людей Халида предпочел бы очкам от Хьюго Босс оптический прицел. Видимо, они не были настоящими мужчинами.

Эта цивилизация была обречена. Отрава была повсюду – в полированной поверхности стола, в дорогих стеклопакетах, в лепнине на потолке, в словах журнала, и совершенно не имело значения, каким алфавитом были написаны эти слова, русским или латинским. И на том и на другом языке они рекламировали вечные ценности в виде часов «Патек филипп», в то время как их мужчины пили вино и мылись реже собаки, а их женщины ходили голые и занимали посты в правительстве.

Эта цивилизация не имела права жить: право на жизнь имеет только тот, кто не боится смерти. Этот завод был как взведенная граната: любой, кто не боится смерти, мог выдернуть чеку.

Русские проиграют не ему. Они проиграют сами себе. Чем больше тебе есть что терять, тем дольше ты веришь, что все обойдется. Чем больше ты веришь – тем глубже ты увязаешь. Тот, кто начинает с компромисса, кончает позором. Ибо враг, который боится умереть, – это полврага.

Шкура уссурийского тигра, сорванная со стены, как раз сгодилась под коврик для намаза. Когда Халид кончил молиться, он обернулся и увидел, что в проеме двери стоит Висхан.

– Русские звонят, – сказал Висхан. – Они перевели деньги.

* * *

Первая «вертушка» с мазутом ушла на Торгушетскую ГРЭС в восемь двадцать. Власти города призвали не нагнетать панику и объяснили по всем шести кесаревским телеканалам, что причин для беспокойства нет.

Обыватели склонны доверять телевидению, когда оно сообщает о достоинствах нового, успешно отмывающего ржавчину моющего средства «Силит» и когда оно рассказывает о не менее успешном ходе военно-морских учений.

Когда телевидение объясняет, что все хорошо, а по улицам города идут танки, обыватель ему не доверяет. Обыватель начинает жить вместо теленовостей слухами, распространяющимися во дворе, а у слухов, распространяющихся во дворе, есть свои структурные особенности, такие же нетривиальные, как структурные особенности управляемых новостей. А именно: слух никогда не объясняет события непрофессионализмом, бардаком и случайностью. Слух всегда подозревает злой умысел.

Вместо того чтобы сделать правильный вывод, а именно: предположить, что командующий округом генерал армии Веретенников хочет, чтобы его танки постояли возле завода, тем самым доказав свою боеготовность и бесконечную преданность родине, уличные сплетники сделали неправильный вывод. А именно – решили, что танки будут брать завод.

По городу ходили самые дикие слухи, и чем яростней их опровергал телевизор, тем громче повторяли их во дворах. Люди бросились из города; на выезде их встретили патрули.

Поезд на Хабаровск взяли штурмом; пробивая тонкий лед, из порта уходили яхты и яхточки, в новостях ТКТ показали Приморское шоссе, забитое автомобилями на три километра.

Зам губернатора Николай Бородовиченко созвал пресс-конференцию и заявил, что городу ничто не угрожает.

Пробка выросла до пяти километров, а ставки на блок-посте – до двухсот рублей с рыла.

Начальник отдела по связям с общественностью УФСБ по Кесаревскому краю созвал пресс-конференцию и опроверг слухи о наличии на заводе ядовитых веществ.

Пробка выросла до десяти километров, а ставки на блок-посте – до пятисот рублей.

Губернатор созвал пресс-конференцию и заявил, что люди, нагнетающие панику, являются пособниками террористов, которые надеются в суматохе покинуть город. Он призвал руководителей предприятий «увольнять паникеров».

Выезд из Кесарева перекрыли. Это означало, что выезд стал стоить пятьсот долларов.

* * *

Артем Суриков провел ужасную, но плодотворную ночь. Ужасной она была в смысле бытовых условий. После устроенного им скандала боевики все-таки сообразили, что такого ценного пленника, как он, следует держать отдельно от обыкновенной толпы, но они подселили его к раненым, и раненые стонали всю ночь, мешая Сурикову спать и думать.

А подумать было о чем: неожиданное появление Халида, несомненно, изменило все! И у Артема Ивановича не было сомнения, что он сумеет договориться с Халидом. Он всю жизнь договаривался со всеми.

Артем Иванович был уверен, что появление чеченцев – это знак свыше. Кто-то вмешался в этот производственный конфликт на стороне Артема Ивановича, когда никакой другой помощи ждать уже не приходилось, и не иначе, как это был сам Господь. Суриков был твердо убежден, что Бог является его должником с той поры, как Артем Иванович пожертвовал сто десять тысяч долларов на строительство церкви в Серебрянке, а Господь Бог, в отличие от людей, помнит, кому он обязан. Он не предает, как разные мерзавцы вроде Рыдника или Барова.

И когда дверь в переговорную распахнулась и на ее пороге возник вооруженный чеченец, Суриков не очень испугался. Он понял: вот оно. Бог услышал его просьбы.

* * *

Было девять утра, когда двое чеченцев ввели Сурикова в его кабинет, и сердце Артема Ивановича болезненно сжалось.

Халид Хасаев сидел за его собственным столом, положив ноги в высоких армейских ботинках на розовое с позолотой дерево. Справа от ботинок был автомат, слева – компьютер, подключенный к центральной диспетчерской. Рядом на тумбочке выстроилась во фрунт батарея телефонов, включая «вертушку» местной спецсвязи. Портрет президента, писанный в полный рост, был сорван со стены и торчал из мусорной корзины, а вместо трехцветного российского знамени на древке висел черный шелковый флаг.

В трех метрах от Хасаева, в удобном кожаном кресле сидел полноватый человек в камуфляже. Перед ним на кофейном столике растопырила ножки зеленая выгнутая железяка. Человек, ловко двигая пальцами, прилаживал к железяке дешевый китайский таймер.

При виде Сурикова Халид поднялся из-за стола, и его черные, цвета знамени джихада, глаза засияли неподдельным удовольствием.

– Вах, какие люди, и без охраны! – сказал Халид. – Рад видеть тебя, Артем, дорогой. Как спалось? Маирбек, я тебя знакомил? Это Артем Иванович, мой старый партнер. Когда-то он меня пригласил на этот завод, обещал золотые горы, а чем все кончилось? Уголовным делом. Как ты думаешь, Маирбек, что надо делать с партнерами, которые обещают тебе половину завода, а потом, чтобы не платить, записывают тебя в чеченские террористы?

– Зарезать их мало, – улыбаясь, сказал человек за кофейным столиком, – разве ты похож на чеченского террориста, Халид?

– С Маирбеком, кстати, случилось то же самое, – продолжал Халид, – представляешь, он заплатил триста штук зелеными за должность министра сельского хозяйства своей республики, а потом родственник президента республики заплатил четыреста, и Маирбеку пришлось уйти в горы.

Разговор приобретал для Артема Ивановича несколько нежелательное направление, и он, изменившись в лице, поспешно произнес:

– Я ничего такого не делал.

Бывший министр сельского хозяйства, отколупнув крышку таймера, с сожалением смотрел на его внутренности.

– Батарейка нужна другая, – сказал он, – минимум девять вольт.

– Да вон батарейка, – сказал Халид, кивнув куда-то позади Маирбека, – в рыбке.

Суриков вытянул голову и увидел за Маирбеком, на книжкой полке, старый подарок губернатора на пятидесятилетие: массивную золотую рыбку с циферблатом во рту. Маирбек обернулся и несколько секунд изучал ювелирную японскую работу.

– Дорогая вещь, – сказал Маирбек, – и чужая. А чужое брать недозволено. Харам.

– А… берите, пожалуйста. Если нужно, – проскулил Суриков.

– Ну, если хозяин разрешает, – усмехнулся Маирбек, – тогда другое дело.

Золотая рыбка мигом перекочевала на журнальный столик. Хасаев взмахнул рукой, приглашая пленника садиться.

– Ты хотел меня видеть, Артем Иванович. Что ты хочешь сказать?

Стол Артема Ивановича стоял на небольшом возвышении, и поэтому любой посетитель смотрел на человека, сидящего за столом, снизу вверх. Это был несколько непривычный ракурс для Сурикова. Еще непривычней были четки, лежащие на клавиатуре. Сколько мог судить Артем Иванович, четки были сделаны из кусочков пуль, и Суриков никак не мог себе представить, чтобы кто-нибудь мог таскать с собой такую дешевку. Артему Ивановичу тоже однажды подарили четки, но они были из оправленного в золото сандалового дерева. Но из пуль? Господи, это ж дешевле тайваньских электронных часов!

– Я тебя слушаю. Говори.

Суриков откашлялся.

– Видите ли, Халид Супьянович, у меня есть проблема и у вас есть проблема. Мы вместе можем подумать над их взаимовыгодным решением.

Халид промолчал. Пальцы его неторопливо перебирали четки.

– Во-вторых, я бы хотел освободиться отсюда.

– И зачем это мне? – спросил Халид.

– Ну, во-первых, потому что я готов за это платить. Большие деньги. Миллион. Два.

В глазах Халида на мгновение блеснуло что-то похожее на насмешку.

– Три, – поспешно сказал Суриков, – три миллиона.

Четки звякнули. Халид промолчал. Суриков принял молчание за одобрение и продолжал:

– Во-вторых, вам, для удовлетворения ваших требований, нужны посредники. Опытные переговорщики. Я обладаю огромным влиянием на нашу элиту. На губернатора. На Рыдника. Я мог бы выступить на вашей стороне.

– С какого барана ты будешь на моей стороне?

– Ну это логично. Чем быстрее удовлетворят ваши требования, тем меньше ущерба понесет мой завод. Я хочу его сохранить.

– Это еще вопрос, чей это завод. Барова или твой.

Суриков вытянулся вперед и вверх.

– Ну в том-то и дело. Вы же сами понимаете. Это все – просто высосанные из пальца претензии Барова. Это мошеннические требования. Дым. Нет Барова – не будет и дыма.

– А с чего это Барова – не будет?

– Неужели вы не видите? Стоит вам… то есть если Барова не будет, я автоматически становлюсь главным вашим представителем.

– Неплохо, – сказал Халид, – вчера ты мне предлагал за голову Барова несколько миллионов. Теперь ты хочешь, чтобы я его убил в зачет твоих будущих услуг. На халяву. Знаешь, Артем Иванович, я никогда не убивал бесплатно.

– Ну почему же бесплатно, – вскрикнул Суриков, – я же говорю… Три…

– Пять.

– Но это слишком много, и если речь идет о наличных… Три с половиной.

– Пять.

– Но…

Рука полевого командира протянулась к Сурикову. Тот подался было назад, сколько позволяло кресло. Но Халид просто сбил пылинку с плеча владельца завода. Потом поправил ему волосы. Потом пододвинул белый пузатый телефон.

– Пять, – сказал Халид, – звони. Или эти деньги заплатит Данила.

Через минуту серый от страха Суриков набрал рабочий телефон Анны Борецкой, председателя правления банка «Кесаревнафтэкс». Банк контролировался напополам Суриковым и губернаторшей.

– Анна Ефимовна, – сказал Суриков – мне нужна пятерка к завтрашнему утру. Вы понимаете, куда их доставить…

В трубке озадаченно молчали.

– Артем Иванович, – наконец промолвила Анна Ефимовна, – господи, я бы за вас, хотите верьте, хотите нет, в огонь и воду… Но в банке с утра сидит ФСБ, и нас строжайше предупредили…

Голос верной председательши прервался, и в трубке послышались короткие гудки.

Суриков подумал минуты две, а потом набрал сотовый Рыдника.

– Савка? Это Суриков. Я понимаю, что нас пишут, но это очень хорошо. Послушай, я добился серьезного прогресса в переговорах, но мне нужна пятерка…

– Артем Иванович, я не советую вам в данной ситуации вести какие-либо сепаратные переговоры. Они могут быть расценены как пособничество врагам родины.

Отбой – и Суриков растерянно поглядел на трубку в своих руках.

Он сделал еще несколько звонков. Он позвонил главе своего московского представительства, супруге губернатора, вице-губернатору Бородовиченко, Косте Покемону и даже корейским банкирам. Все охали и выражали поддержку. Никто не давал денег. Корейцы заявили, что у них будут проблемы с антитеррористическим законодательством. Партнеры откровенно надеялись унаследовать бизнес, если чеченцы пристрелят Сурикова, а подчиненные явно нацелились разворовать то, до чего не доберутся партнеры.

Последним номером, который набрал Суриков, был номер его жены.

В трубке ему ответил молодой мужской голос.

– Это какое-то недоразумение, – сказал Суриков, – я важный человек…

– Пошли, – сказал Халид.

– Я… э…

Маирбек легко, как котенка, поднял его за шиворот. Через секунду Сурикова втащили в его же собственную комнату отдыха. Халид швырнул его в мягкое кожаное кресло. Челюсть защелкнутого за трубу наручника сомкнулась на запястье Сурикова. На столик шлепнулся телефон.

Халид стоял перед ним, держа в руках зеленую железяку с ножками и прикрученным сверху будильником в виде золотой рыбки.

– Будем знакомиться, – сказал Халид, – Артем, это «монка». «Монка», это Артем. Масса мины – два килограмма, радиус сплошного поражения – пятьдесят метров. Внутри – взрывчатка и стальные шарики диаметром шесть миллиметров, залитые эпоксидкой. Предназначена для поражения живой силы и небронированной техники противника.

Халид повернулся к кадке с китайской розой и аккуратным движением вогнал ножки мины в землю, так, что поверх остался только зеленый корпус с прицельной прорезью и золотая рыбка. Стрелка будильника во рту рыбки указывала на половину седьмого.

Халид резко нагнулся к заложнику.

– Твое влияние кончилось, – сказал Халид, – знаешь, в чем твое влияние? Ты можешь дать взятку, оплатить выпивку, свозить на Канары, подарить дом… в этом твое влияние. У тебя есть клиенты, у тебя нет друзей. А это история, к которой Канары и выпивка не имеют никакого отношения. И ты из влиятельного человека превращаешься в обузу. У тебя больше нет влияния. У тебя есть долги. Передо мной.

– К-к-какие долги?

– Ты пригласил меня в партнеры, – сказал Халид, – а когда подошло время расплачиваться, ты пришел в ФСБ и сказал: «Я тут хочу бороться с чеченскими террористами». Ты еще не понял, почему я выбрал твой завод? Никто не кинет меня безнаказанно. Ты должен мне за последние восемь лет, Артем. Ты должен мне куда больше, чем пять миллионов. Но я начну с этой цифры. У тебя есть время до половины седьмого. До конца этого срока твои люди должны передать пять миллионов моим людям в Кизляре. Иначе я пошлю твои молотые потроха в подарок твоей жене. Она будет рада.

Улыбнулся и добавил:

– Поистине, Артем. Аллах дает отсрочку несправедливому, но когда он схватит его, то уже не отпустит.

* * *

Баров очнулся от запаха пота и подтухающей еды.

Его действительно перенесли к остальным заложникам. За зеркальным стеклопакетом стояло снежное утро. Красное как помидор солнце вставало со стороны моря, и наст под его косыми лучами сиял тысячью огней. Дальнозоркому Барову с пола были видны далекие сопки и два грача, возившихся на верхушке ректификационной колонны: птицам было так тепло у установок, что они не улетали на юг.

Трое боевиков без масок стояли неподвижными статуями на фоне наста и солнца, и один из них был такой молоденький, что ему скорее подошли бы женские роли в театре Кабуки, нежели роль убийцы в спектакле, поставленном Халидом Хасаевым.

Около окна, за расстеленной скатерью, сидели солдаты внутренних войск, которых привел на завод Баров. Их командиров – ни подполковника Исенина, ни майора Гаранина, ни даже старлеев – кажется, Суркова и Семенова, среди вэвэшников не было. Рядовые вертухаи, привыкшие шмонать на зоне зэков да носить им за деньги хавчик. В зале было удушающе тепло, вэвэшники были в штанах и майках, и пожилой испуганный заложник, раздетый до трусов, разливал для них кипяток из большого позолоченного самовара. На скатерти лежали хлеб, сгущенка и колбаса, и даже покромсанный торт.

У остальных заложников еды не было. Баров некоторое время лежал, прикрыв веки и изучая диспозицию в зале. Диспозиция ему не нравилась.

– Эй, собака!

Баров приподнялся.

Кричал тот самый семнадцатилетний чеченец с ангельскими глазами и оттопыренной нижней губкой, стройный и безбородый, как девушка. Заложник у самовара покорно замер: кричали ему.

– Воды!

Заложник, мужчина лет пятидесяти, с кривыми ногами и смешно свисающим животиком, торопливо набрал кипятка в большую кружку и заспешил по винтовой лестнице со стеклянными ступеньками, обвитыми сверкающей латунью перил. Чеченец ждал его наверху. Как только заложник ступил на балкон, чеченец передернул затвор, и русский отшатнулся. Кипяток выплеснулся из кружки, заложник ойкнул, завопил, запнулся ногой за ногу, – и скатился по лестнице вниз, чудом не сломав себе шею.

Чеченец расхохотался. Вэвэшники – тоже. Баров откинулся к стенке и закрыл глаза. Он не ожидал, что это случится. И тем более, что это случится так быстро. А ведь это очень просто: взять в заложники пятьсот человек и раздеть тридцать самых сильных и наглых. Взять в заложники пятьсот человек, а еды принести для пятидесяти.

Данила снова начал проваливаться в сон и очнулся только от нового взрыва хохота.

Бойцы у скатерти были уже не одни. Между двумя солдатами сидела девушка в сиреневом офисном костюмчике. Один из мужчин обнимал девушку за плечи, а другой устраивал для нее двуслойный бутерброд.

Кто-то сел рядом с Баровым. Данила повернул голову и увидел, что это Карневич. Американец похудел за эту ночь на добрых десять килограмм, серые щеки страшно обросли щетиной, и одет он был почему-то в ватные штаны. Карневич покосился на вэвэшников и шепотом спросил:

– Данила, ты можешь…

– Нет, – ответил Баров.

Попытался подняться, не смог и добавил:

– Скоро они разденут всех.

– А потом?

– А потом они начнут бить заложников. И издеваться над ними вместе с чеченцами. Они будут смотреть за заложниками, а чехи – за ними. Очень удобный способ построить пятьсот человек. Не надо было мне нанимать спецназ ГУИНа.

Баров замолчал, криво усмехаясь.

– Я хотел с ним поговорить, – сказал Карневич.

– С кем?

– С их начальником. Он монтировал на заводе систему безопасности. Это был единственный подрядчик, который выполнял работы в срок.

– Хочешь жить? – спросил Баров. – Не напоминай о своем существовании.

Девушка в сиреневом костюмчике попыталась встать. Она отталкивала лежащую на ее плечах руку солдата, а тот, смеясь, совал ей бутерброд.

– Да пустите же, – растерянно повторяла девушка.

Вэвэшник резко дернул ее за кисть, и девушка опрокинулась на спину. Руки вэвэшника, словно невзначай, задрали ей юбку. Бойцы рядом хихикали. Молоденький чеченец подошел к самому краю балюстрады, и автомат в его руках, казалось, поводил носом от удовольствия.

Девушка вырывалась, но вэвэшник держал ее железной хваткой. Даже Баров, с его фантастической памятью на имена, не помнил, как его зовут: офицеры ни разу на памяти Барова не обращались к нему по имени, но Баров вспомнил, что этот парень сержант и контрактник. Сейчас, после расстрела офицеров, он явно играл роль лидера.

Баров встал. Сначала на колени, потом на ноги. Внутри что-то разорвалось, и ставшая уже привычной боль потекла ручейками по телу. Вэвэшники перестали наблюдать за девушкой и стали смотреть, как нанявший их олигарх идет к ним, держась за стенку.

– Отстань от девушки, – сказал Баров.

Сержант глядел на Барова сверху вниз. В нем было два метра роста, и на его мышцах бугрилась наколка с оскаленной звериной мордой и надписью: «Отряд специального назначения „Поллукс“. Сержант оскалился шире своей наколки. Боль стала выворачивать тело, как прачка выворачивает полотенце, и Баров понял, что у него не больше двух-трех минут. Дальше он просто позорно потеряет сознание.

– Слышь, ты, буржуй, – сказал сержант, – ты здесь больше никто. Твое место у параши, понял?

– Отстань от девушки, – повторил Баров намеренно громко.

– А че, твоя, что ль? Была твоя, стала наша. Она сама хочет.

– Так же, как та, другая? Сацита? С которой вы праздновали двадцать третье февраля?

– Ты че? – изумился сержант.

– Ты забыл, как ты хвастался на яхте? Как вы брали ее всем блок-постом, ты и твой Исенин? Как вы привязали ее за руки к сошкам? Как потом, когда надоело, вы вбили бутылку ей во влагалище и выкинули в лес умирать?

Сержант, переменившись в лице, отступил на шаг. Он наконец понял, что именно Баров говорит, а главное – кто эти слова слышит. На его бутылкообразной харе нарисовался неподдельный ужас.

– Ты че, че ты порешь?

– Кто были остальные?

Сержант обернулся. За его спиной стоял неслышно спустившийся с лестницы мальчик-чеченец, и лицо его вблизи вовсе не было молодым. Это было лицо семнадцатилетнего старика.

– Мамой клянусь, – прохрипел сержант, – я ниче такого не тер, я ваще с ним не тер…

– У тебя нет матери, русская свинья, – сказал чеченец, – у таких, как ты, нет матери.

В следующую секунду чеченец ударил его автоматом в живот, и Баров увидел, как тупой, не снабженный штыком ствол проминает рубашку, мгновенно потекшую красным, и уходит во внутренности. Грянул выстрел, и пуля, вынося куски кишок и кожи, ударилась о стену, выщербив из нее штукатурку. Сержант некоторое время с изумлением смотрел на автомат, торчавший из живота, а потом мягко закрыл глаза и завалился на бок.

Мальчик оглядел оледеневших заложников, выдернул автомат и неспешно пошел наверх.

Все молчали. Сержант дошевеливался на полу, как перерубленный пополам дождевой червяк. Прошло несколько секунд: дверь в зал распахнулась, и на пороге появились Маирбек и Висхан. Висхан что-то крикнул мальчику по-чеченски, тот спокойно ответил. Маирбек с досадой пожал плечами, схватил сержанта за руки и потащил из зала. Дверь захлопнулась. По жемчужно-серому паркету к ней тянулась багровая полоса. Штукатурка в метре от Барова была в кишках и крови.

Молчание продолжалось еще с минуту. Потом Баров, все так же держась за стенку, выпрямился и ткнул пальцем в заложника, который прислуживал солдатам.

– Тебя как зовут? – спросил Баров.

– Витя. Виктор.

– Иди, Витя, и раздели еду. Поровну на всех.

Баров наконец сполз по стене. Карневич подошел к нему и сел рядом. Глаза хозяина завода были закрыты, на лбу блестели капельки пота.

– Ты всегда так расправляешься с теми, кто тебе мешает? – тихо спросил Карневич, – чужими руками?

Баров молчал так долго, что Сергей уже решил, что он потерял сознание. Торопливо подбежавший заложник поставил рядом хлеб и банку сгущенки. Карневич, воровато оглянувшись, разломил хлеб пополам. Есть хотелось так, словно он голодал два дня. Карневич уже хотел вгрызться в горбушку, когда рука Барова с неожиданной силой сомкнулась на его запястье.

– Когда ты последний раз ел? – спросил Баров по-английски.

– Вчера днем. Я, знаешь, как-то забыл поужинать после твоего визита…

– Ты не диабетик?

– Нет.

– Положи хлеб на место. Ничего не ешь. Пей только воду. Я научу тебя, как выбраться отсюда.

* * *

В одиннадцать часов утра Халид пустил к раненым врачей. Рану Данилы Барова обрабатывал один из лучших хирургов города, Александр Ратковский.

Диагноз его оказался неожиданно утешительным: пуля не задела ни один из важных органов, непрестанная же боль, которую мог снять только сильный анестетик, происходила от раздробленного пулей ребра. Когда Ратковский разматывал бинт, он увидел между стручками засохшей крови крошечную записку.

– Так болит? – спросил Ратковский, наклоняяся к раненому.

После того как записка перекочевала в ладонь Ратковского, хирург сам наложил бинты и повернулся к окружавшим его боевикам:

– Этому человеку необходима операция, иначе осколки ребра могут проткнуть легкое. И эту операцию можно сделать только в стационаре.

Висхан, безучастно скорчившийся на стуле, легко встал и подошел к распростертому на столе пленнику. На его смуглом лице ничего нельзя было прочесть. Из-под зеленой повязки торчали сломанные уши борца.

– Правда? – сказал Висхан.

Удар, нанесенный им раненому, был такой силы, что Баров слетел со стола на пол. Данила оглох от собственного вопля, и тут же его ударили снова – прикладом прямо по ране.

– Что он тебе передал? – спросил Висхан, повернувшись к Ратковскому.

Хирург смотрел на чеченца округлившимися от ужаса глазами. Двое боевиков на всякий случай схватили его под локти. Хирург молчал.

Висхан пожал плечами и упер автомат в затылок раненого.

– Что он тебе передал?

Один из чеченцев протянул Висхану записку, нащупанную им в складках рукава.

– Ты еще не понял, кто здесь хозяин? – спросил Висхан лежащего перед ним человека.

– Я здесь хозяин, – прошептал Баров, приподнимая голову. – Это мой завод.

Армейский ботинок поддел его под подбородок. По крайней мере на этот раз его били не по ране. Дверь распахнулась, и на пороге комнаты появился Халид. Несколько секунд он и Висхан глядели друг другу в глаза. Потом Висхан передал командиру записку. Тот растер ее между пальцами, как надоевшего комара, и отдал негромкое приказание: Барова подняли и поволокли за Халидом.

Ратковский некоторое время стоял, совершенно ошеломленный. Руки старого хирурга дрожали. Он невольно перекрестился и, подняв глаза, встретился взглядом с одним из немногих чеченцев, бывших без маски.

– Что же вы наделали, Руслан Александрович! – негромко сказал хирург.

– Моего отца звали Абусалим, – ответил Руслан.

* * *

В бывшем кабинете Сурикова пахло оружием и потом. Российский флаг валялся у дверей вместо тряпки. В углу телевизор рассуждал о нормализации обстановки в Кесареве.

– Тебя не следовало помещать с остальными, – сказал Халид, – Ты слишком хорошо знаешь одиннадцатую заповедь.

– Какую?

– Не бойся.

Баров помолчал. Он полулежал на диване, и Халид улыбался напротив него – через стеклянный столик, с которого забыли смахнуть глянцевый журнал. На обложке журнала Баров заметил белую с серым яхту. Пять палуб, два двигателя, четыре тысячи лошадиных сил, по два джакузи в каютах и экипаж вышколенный, как евнухи в серале. Яхта была похожа на его собственную. Казалось, что его яхта осталась не в прошлом дне, а в прошлом тысячелетии.

– Сколько они заплатили за то, чтобы ты вступил с ними в переговоры? – спросил Баров.

– Это не твое дело.

– Пять или семь?

– Допустим, пять.

– А сколько заплатили за мою дочь?

– Уже не помню. Разве ты помнишь, почем в прошлом году была черешня на базаре?

Даниле стало трудно дышать. Наверное, Висхан ударил его слишком сильно.

– Хочешь, я тебе дам двести?

– Что?!

– Я переведу тебе двести миллионов.

– Куда?

– Куда скажешь. Если у тебя нет куда, я это организую. Ты не представляешь, что такое настоящие деньги, Халид. Ты не представляешь размеров моей империи. Мне достаточно позвонить, чтобы десятку перевели со счета на счет без официального приказа. Чтобы перебросить сотню, мне требуется все-таки послать факс.

Халид с усмешкой глядел на олигарха.

– А взамен?

– Ты оставишь завод. Ты не тронешь город. Ну и, конечно, ты прекратишь стравливать заложников между собой.

– А Суриков?

– Я сам порешаю эту тему.

– Ты ведь жил только ради этого, не так ли?

– Не только.

– Ну да, конечно. У тебя большой список должников, не так ли? Суриков. Рыдник. Губернатор. Я.

Голубые глаза олигарха были холодны и пусты.

– Вы ничейный народ, – сказал Халид, – этот человек убил твою дочь. Он отнял у тебя все. Любой чеченец убил бы его дочь. Или, в крайнем случае, его самого. А что делаешь ты? Отнимаешь у него завод? Приятное с выгодным, так? Ты не занимаешься местью, если это не приносит прибыль?

Баров помолчал.

– Я его не убил и не убью, – сказал Баров. – Я отберу у него завод. Я арестую все его счета за рубежом, до последней копейки. Он сядет здесь – когда я доберусь до финансов завода, а если он уедет, он сядет за неуплату налогов в Корее. Его банкиры дадут против него показания, его подельники бросятся сдавать его. Он будет жрать грязь. Я сделаю его нищим. А потом его убьют. Не я. Бывшие подельники, которые побоятся, что он их сдаст. Я не собираюсь убивать человека, если за меня это сделают другие.

– В этом разница между неверными и нами, – сказал Халид.

Баров помолчал. У него двоилось в глазах. Даже серых с белым яхты на журнальном столике было две. Не самая лучшая форма для деловых переговоров.

– Тебе не нужны деньги, – сказал Баров, – и ты не ждешь, что твои условия выполнят. Ты все равно уничтожишь город.

Халид осклабился.

– Я подумаю, коммерсант, – сказал он, – твое предложение кое-что меняет.

* * *

Первыми на Кесаревский аэродром приземлились два транспортных самолета со сводным отрядом центра особого назначения ФСБ РФ. Отряд в полном боевом вооружении десантировался прямо на взлетную полосу, занимая огневые позиции и готовясь отразить атаку возможных террористов.

Спустя двадцать минут сел второй самолет с заместителем главы ФСБ по оперативным вопросам, генерал-полковником Вячеславом Плотниковым. Генерал-полковника сопровождали министр МЧС, десяток экспертов, вице-спикер Государственной Думы и специальный офицер, отвечавший за прямую связь с Кремлем.

Его приехал встречать весь штаб операции во главе с Рыдником и губернатором, полпред Федоровский, командующий округом генерал Веретенников, командующий Охотским флотом, мэр города, а также все командиры строевых частей и подразделений, пытавшихся отличиться при блокаде завода.

На аэродром встречающих не пустили – сводный отряд блокировал вылазку вероятных террористов.

Спустя пятнадцать минут в здании мореходки началось заседание штаба. Заседающие отрапортовали о своих успехах в борьбе с террористами.

– Мы блокировали федеральную трассу, – доложил глава краевого ГИБДД, – и задержали около двухсот подозрительных машин.

– МВД ведет в городе сплошные проверки, – доложил начальник краевого УВД, – нами выявлено и задержано более двухсот семидесяти лиц, подозреваемых в причастности к этому и другим преступлениям. Кроме этого, в ходе проводимой операции силами милиции были раскрыты три кражи и двенадцать административно-бытовых нарушений.

– Краевая прокуратура возбудила дело по статье «терроризм», – заявил и.о. краевого прокурора.

– Вверенным мне войскам удалось отбить попытку террористов захватить город, и теперь мы надежно удерживаем их в мешке на заводе, – сообщил командующий округом генерал Веретенников. И добавил: – Оцепление такое, что мышь не проскочит, товарищ генерал!

– С точки зрения настроения общества, – сказал губернатор, – мы успешно преодолели панику, посеянную рядом безответственных заявлений высших должностных лиц, – и с этими словами губернатор сурово поглядел на полпреда. – С помощью работы со СМИ мы создали у публики правильное, непревратное представление о случившемся.

Плотников никак не прокомментировал эти достижения.

– Савелий Михайлович, – сказал он, – ваши соображения.

Рыдник встал, собираясь с мыслями. От того, насколько он будет убедителен сейчас, зависела его судьба.

– Обстановка очень серьезная, – сказал Рыдник. – Количество террористов – не менее семидесяти человек. Эти данные мы получили при опросе тяжелораненых и рабочих ночной смены, которым удалось покинуть завод. Последних чрезвычайно мало, и это уже само по себе показательно. Террористам удалось не только захватить заводоуправление, но и быстро поставить под контроль далеко разнесенные заводские объекты.

По утверждению самих бандитов, в заложники захвачено пятьсот двадцать человек. Большую их часть загнали в заводоуправление. От тридцати до пятидесяти заложников могли остаться на установках. Под дулом автомата они обеспечивают работу завода. Большая часть установок работает в автоматическом режиме и контролируется из ЦДУ, расположенного в заводоуправлении. Предприятие функционирует в обычном режиме, если не считать двух сгоревших резервуаров готового топлива. Это указывает на продуманность действий террористов и на то, что среди них есть люди, в деталях знакомые с технологиями переработки нефти.

Основная группа заложников – это рабочие завода. Еще пятьдесят человек – это сотрудники спецназа ГУИН «Поллукс-Сибирь», солдаты внутренних войск и девять сотрудников ОВД «Западное». По предварительной информации, двенадцать из них ранены, семь – убиты. Можно предположить, что боевая выучка террористов очень высока и ее стоит считать равной выучке наших элитных частей.

Террористы превосходно вооружены. Приведу только один пример. Аэрофотосъемка зафиксировала наличие на заводе переносной пусковой установки «Град-П». Установка стреляет 122-мм неуправляемыми реактивными снарядами, обслуживается расчетом из четырех человек и позволяет вести огонь на расстояние до десяти километров.

– Сколько?! – переспросил генерал Плотников.

– Десять километров, Вячеслав Игоревич. Кстати, нефтеналивные терминалы находятся на расстоянии пяти километров от завода. Так что, если мы решим завозить топливо для ТЭЦ с моря, у нас могут быть неприятности при разгрузке танкеров.

– А можно разгрузить их в городском порту?

– Можно. Ведрами.

Присутствующие переглянулись.

– По данным наблюдателей, у террористов имеются, помимо стрелкового оружия, гранатометы, «Шмели», два переносных зенитно-ракетных комплекса «Игла», а также по крайней мере три станковых гранатомета АГС-17. С восьми часов утра над заводом летает беспилотный самолет-разведчик. По территории завода зафиксированы перемещения мобильных групп по три-четыре человека: снайпер, гранатометчик и один или два автоматчика.

Террористы не контролируют всю территорию завода. Это невозможно, периметр составляет девятнадцать километров, и, вопреки моему приказу и утверждению командующего округом, вокруг завода даже сейчас нет сплошного кольца оцепления. Однако на самых высоких заводских установках сидят снайперы. Они способны засечь попытку проникновения на завод, а за каждую такую попытку террористы грозятся расстреливать по пятьдесят заложников.

Что еще важнее, на некоторых снимках отчетливо различимы имеющиеся в распоряжении снайперов «Шмели». Это означает, что они могут уничтожить на расстоянии до четырехсот метров любую заводскую установку, а с ней и всех, кто находится поблизости. Каждая установка – это тысячи тонн бензина, керосина или дизтоплива, и взрывчатая их сила в сотни раз превосходит любое оружие, имеющееся в распоряжении террористов. Грубо говоря, мы можем думать о заводе, как о гигантском минном поле, окружающем заводоуправление с заложниками. Каждая мина – высотой тридцать метров.

Офицеры сводного антитеррористического отряда переглянулись между собой. После победных реляций гаишников слова генерала Рыдника производили впечатление. Генерал откашлялся, отпил воды из стакана и продолжил:

– Террористами руководит Халид Хасаев. В начале девяностых это был известный в городе бандит. Завод ему хорошо знаком, он брал с него бензин. Потом начались разборки, Халид бежал в Чечню, делал деньги на похищениях людей. Один из самых кровавых полевых командиров. За ним специально охотились. Считалось, что его убили год назад. Сразу после своего заявления по телевизору Хасаев потребовал пять миллионов наличными за то, чтобы продолжать снабжать мазутом край. Сегодня утром эти деньги были выплачены. Халид потребовал следующие пять миллионов. За второй день. Как начальник штаба, я намерен их выплатить.

– Почему? – вопрос Плотникова прозвучал, как удар хлыста.

Рыдник помолчал.

– Я лично знаю Хасаева, – сказал Рыдник, – я ловил его здесь. Я был посредником при переговорах, когда он украл бойцов Кесаревского ОМОНа. И я рискну утверждать. Это не теракт. Это разводка.

Москвичи переглянулись.

– Халида Хасаева интересуют только деньги. Хасаев не боится смерти, но он не шахид. То, что делает Хасаев, это ровно то, чем он занимался шесть лет назад на стрелках. Сначала закошмарить лоха. Потом – за долю малую разрешить все проблемы, которые он же создал.

Я очень хорошо помню одну историю с Халидом, на этом же самом Кесаревском заводе. Он тогда взял одного из коммерсантов, задолжавших заводу, и вывез в лес. В лесу был хорошо одетый, гладко выбритый человек, привязанный к сосне. Это был переодетый бомж, которого Халид подговорил сыграть роль бизнесмена. Перед разводкой Халид проинструктировал бомжа, что он, Халид, потребует у него деньги, а бомж должен ответить: «нет». Халид спросил бомжа, вернет ли тот деньги. Тот ответил: «нет», и Халид на глазах должника выстрелил бомжу в голову. Долг тут же был возвращен, а бомжа спустили в болото. Вчера, когда Халид Хасаев убил перед телекамерой подполковника Исенина, он сделал то же самое. Он кошмарил лохов. Но через пять минут оказалось, что он даже готов поставлять нам мазут. Всего-то по пять лимонов в день.

Рыдник помолчал и закончил:

– Хасаев – конкретный человек. Он не ставит невыполнимых целей. И прекрасно понимает, что свобода Чечни – это цель невыполнимая.

– И его цель?

– Деньги. Хасаев зарабатывал на разводках. Потом на войне. Теперь он хочет заработать на теракте. Посулите ему двадцать, тридцать миллионов долларов – и он уйдет с завода.

Плотников долго молчал. Потом светло-серые глаза генерала взглянули на Савелия Рыдника с затаенным презрением.

– Ты хочешь сказать, что мы можем обойтись без штурма, Савелий Михайлович?

– Да.

На скулах замглавы ФСБ заходили плотные желваки.

– На Хасаеве – кровь, – сказал Плотников, и голос его был как звон стали о сталь. – Он с самого начала повел себя как беспредельщик. Мы будем вести переговоры, но только для усыпления бдительности бандитов. Я, как руководитель операции, намерен провести штурм в кратчайший срок. Иннокентий Степанович, займись подготовкой. Савелий, оформи приказом.

Рыдник коротко кивнул.

* * *

Приказ о подготовке к штурму Рыдник принес Плотникову через полчаса. Плотников, в камуфляже, с изможденным лицом, только что закончил разговор с Москвой. Он расписался на приказе, поднял на Рыдника легированные глаза и спросил:

– Что еще, Савелий Михайлович?

– Штурма не будет, – сказал Рыдник.

Брови генерал-полковника взлетели вверх.

– Почему?

Рыдник молча положил перед ним на стол папку.

– Что это?

– Дагестан, – ответил Рыдник.

Плотников открыл папку. Там была кассета и снимки.

Генерал-полковник вскочил так порывисто, что снимки вспорхнули со стола и серыми гусями разлетелись по комнате.

– Твою мать, – заорал Плотников, – твою мать! Его же должны были убить! За ним же охотились два года!

– Он знает, кто за ним охотился два года.

Замглавы ФСБ упал в кресло. Его подчиненный наблюдал за ним брезгливо суженными глазами.

– Я думаю, что в конечном итоге Халид потребует полтинник. Из этой суммы треть наша. Если мы разделим ее пополам, вполне приличный кусок. Достаточно, чтобы прожить после увольнения.

– Это невозможно, – заорал Плотников, – президент лично приказал мне уничтожить террористов! Да нас с тобой…

И Плотников в чрезвычайно нелицеприятных физиологических терминах описал, что сделает президент России с начальником штаба и руководителем операции, если они позволят чеченцам уйти.

– Да это…

Савелий Рыдник стоял молча. Он хорошо знал своего шефа еще с той поры, когда полковник Плотников посылал майора Рыдника на стрелки с чеченцами, а сам забирал половину выбитых денег со словами «я вас в кабинете прикрывал».

– Отправляйся к нему, – сказал Плотников, – и скажи, что мы готовы заплатить ему не полтинник. А сто. Но при одном условии. Мы должны взять этот чертов завод. Мы должны убить всех террористов, продемонстрировав миру безоговорочную победу России над подонками, которые осмеливаются ей угрожать. Всех, слышишь? Есть такая вещь, как честь Родины. Это самое главное на свете. Это выше отдельных личностей и даже выше отдельных жизней. Уничтожить террористов важней, чем спасти заложников. А Халиду мы обеспечим коридор.

Плотников поднял голову. Светло-серые его глаза вдруг ожили. Плотников улыбнулся, и Рыдник совершенно точно знал, что он подумал. Он совершенно случайно сообразил, что если предложить Халиду вдвое больше, то и доля Плотникова с Рыдником тоже будет вдвое больше.

– Черт побери, – с внезапным сожалением сказал Плотников, – там же ведь на заводе два придурка, каждый из которых весит больше ста лимонов зелеными. Интересно, сколько Халид слупит с них?

Глава одиннадцатая,

в которой повествуется о боевом пути генерала Терентьева и в которой оказывается, что чем глубже страус прячет голову в песок, тем беззащитней его задница

Полковник Травкин, командир спецназа ГРУ «Дельфин», и майор Яковенко, офицер управления «С» ЦОН ФСБ РФ, лежали в глубоком снегу в трехстах пятидесяти метрах от периметра, на взгорочке, с которого открывался прекрасный вид на установки первичной очистки и тылы заводоуправления. Травкин разглядывал заводоуправление в обычный бинокль. Майор предпочел стандартный прицел с четырехкратным увеличением, прикрепленный к левой стенке ствольной коробки противоснайперской ОСВ-96, имевшей калибр 12,7 мм и габаритами смахивавшей на авиационную пушку на сошках.

Полковнику было за сорок. Майору – двадцать девять. Травкин был из армии, Яковенко – из ФСБ. Травкин был местный – вот уже семь лет командовал группой «Дельфин» спецназа ГРУ. Яковенко был из Москвы. Полковник был зажиточным коммерсантом: у него был прекрасный особняк на берегу моря, в местном фешенебельном районе, и два десятка городских автозаправок платили «Дельфинам» дань. Майор жил в однокомнатной квартире в Бирюлево, и каждый раз, когда он отправлялся в Чечню, его жена брала пятилетнюю дочку и отправлялась в церковь молиться, чтобы папа вернулся невредимый или по крайней мере живой.

Несмотря на разницу в деньгах, званьях и возрасте, Яковенко и Травкин мгновенно нашли общий язык, ибо оба они были профессионалы. Один был натаскан советской властью, другой – российской.

Правда, майор Яковенко не командовал сводным антитеррористическим подразделением. Им командовал глава управления «С» генерал Терентьев.

Еще год назад никто не звал Терентьева Терентьевым. Шеф звал его Подавайкиным, и все считали, что это и есть его фамилия. Надо устроить баню и подогнать девочек? Где там Подавайкин, пусть займется! Надо накрыть поляну? Эй, Подавайкин! Рос шеф – рос и Подавайкин. И когда шеф Вячеслав Плотников дорос до самых высот и стал замглавы ФСБ, он отдал Подавайкину управление «С».

Травкин и Яковенко лежали в снегу, в метре друг от друга, и внимательно смотрели то на сверкающий наст за стеной, то на трехэтажное здание заводоуправления.

Здание было немаленьким. Архитектурный план, спешно добытый в БТИ, исчислял его длину в сотню метров и ширину – в двадцать восемь. Внутри – три лестницы, одна центральная и две по бокам, и все лестницы шли на третий этаж насквозь, не кончаясь неожиданными тупиками и закоулками. Боковые лестницы имели ширину пролетов в метр двадцать, центральная лестница имела аж три метра, и если верить плану, боковую стенку из дрянной панели можно было запросто проломить БТРом.

Преимущества на этом кончались.

Оцепление, по приказу Халида, было отодвинуто на триста метров от заводоуправления, и скрытно выдвинуться к объекту со стороны площади не представлялось возможным. Цифра «300» наводила на самые печальные размышления. Взрыватели НУРСов 9М22М «Град-Т» взводились на расстоянии сто пятьдесят метров, и, как было уже ясно, в линию оцепления из-за бетонного забора целились не меньше полудюжины этих благородных инструментов экспорта революции.

Если бы террористы захотели, они бы могли оставить от оцепления, с танками и без, ровно то, что 135-я дивизия оставила от острова Даманский в пятистах километрах отсюда: то есть тщательно вспаханную землю, удобренную солдатскими пуговицами да костьми. Это уже не говоря о том, что подобное оружие, вкупе со «Шмелями», могло разнести любую заводскую установку, уничтожив вместе с ней и отряд, вздумавший выдвинуться к объекту с тыла под прикрытием промышленных сооружений.

Высадка с вертолетов на плоскую крышу здания была малореальной: наблюдатели предполагали наличие у террористов ПЗРК.

На заводе была недавно смонтирована неплохая система безопасности. Вдоль бетонного забора на расстоянии в сто—сто пятьдесят метров друг от друга были расставлены телекамеры с датчиками движения. Телекамеры были закреплены на пятиметровых столбах, и после того, как террористы зашли на завод, они употребили эти столбы немного неожиданным образом.

Рабочие-монтажники под руководством автоматчиков развесили на осветительных мачтах заранее припасенные лозунги. На зеленых полотнищах черным было выведено любезное: «Добро пожаловать в Ад!». Еще одно такое же приглашение, на радость CNN, висело в окнах заводоуправления. Майор Яковенко не в первый раз видел эту надпись. Редкий грозненский забор не был украшен ей в девяносто пятом году.

Видеокамеры были смонтированы не только по периметру, но и на основных установках. Работы вело хабаровское ООО «Вартан», и руководителей этого «Вартана» ФСБ вот-вот обещало из Хабаровска привезти. И хотя видеокамеры не спасут ни от штурма, ни от скрытого проникновения на завод, – ясно было, что они очень и очень его затрудняют. Особенно если пообещать расстреливать по пятьдесят заложников за каждое нарушение периметра.

В этих условиях единственным способом скрытого выдвижения к объекту было проникновение через кабельные каналы, – удобные тоннели полутораметровой высоты, по стенам которых на полках крепились силовые кабели, снабжающие установки энергией. Каналы шли ко всем установкам; смотровые колодцы, через которые можно было проникнуть наружу, располагались через каждые 150–200 метров.

Даже если показавшие себя неплохими тактиками террористы заминировали канал, проходивший непосредственно под заводоуправлением, – они не могли поставить под контроль десятки смотровых колодцев на всей территории завода.

Послышался рев мотора. На сопочку, разбрасывая снег, взлетел мощный «Хаммер». Из него выпрыгнул Терентьев в сопровождении двух офицеров-новичков. Терентьев был одет в камуфляж, на плечах красовались две упитанные звездочки.

– Эй, – заорал Терентьев, – эй, Саша, подойди-ка сюда.

Солнечный блик на вершине установки сместился и дрогнул: наблюдатель перевел бинокль на генерала.

– Эй!

Терентьев потерял терпение и сам шагнул в снег, тут же осев по пояс. Яковенко и Травкин, понимая, что дальше лежать бесполезно, поднялись и побрели к джипу.

Яковенко и Терентьев терпеть не могли друг друга: формальным поводом тому послужила история, случившаяся через три дня после назначения Терентьева начальником управления «С».

Получив пост, генерал-лейтенант тут же полетел в Грозный. Он летел в полной уверенности, что республика находится под контролем федеральных сил: он сам об этом слышал каждый день по телевизору.

К этому времени русские солдаты, находившиеся в Грозном, могли перемещаться по городу не иначе, чем вооруженными группами минимум из пяти человек. Любой одинокий русский, остановленный кадыровским патрулем, равно как и любой одинокий чеченец, остановленный патрулем российским, не имел шанса выжить.

Самым главным правилом было – ни во что не вмешиваться и ни при каких обстоятельствах не останавливать мчащиеся навстречу автомобили, полные вооруженных людей с надписями «кадыровский спецназ» на спине. Во-первых, это может быть не кадыровский спецназ – и тогда начнется стрельба. Во-вторых, если это кадыровский спецназ, стрельба начнется все равно.

Генерал Терентьев этих правил не знал, и когда охрана по его приказу остановила набитый людьми «гелендеваген», началась стрельба. Охраны у Терентьева было до черта: обстрелявшие их чеченцы укрылись на территории полуразрушенной фабрики, по рации запросили подкрепление, а фабрику блокировали. Через пять минут на место событий подъехала группа Яковенко.

– Давай ты прочесывай цех с тыла, а я с фасада, – скомандовал Терентьев.

– Нельзя, – ответил офицер, – здание триста метров, автомат бьет дальше, мы друг друга перестреляем.

Терентьев озадачился, но тут же решил проблему:

– Тогда давай я с фасада, а ты с торца.

– Тогда между нами будет вообще двести метров, – ответил Яковенко. – Я людей губить не буду. Я тут третий день, а у нас уже есть «двухсотый».

– Подумаешь, – ответил Терентьев, – я тут второй час, а у меня уже два «двухсотых».

– И что ты хвастаешься?

Генерал Терентьев пробыл в Грозном ровно три часа, потеряв убитыми двоих офицеров элитного подразделения и ранеными – троих. Официальная версия происшедшего гласила, что боевики Абу аль-Валида устроили засаду с целью уничтожения восходящего светила спецподразделений; в результате боестолкновения их план был сорван. Терентьев получил орден, Яковенко – выговор.

К тому времени, когда Травкин и Яковенко встали из укрытия, генерал уже успел осмотреть завод в бинокль.

– Ну, какие планы? Как ситуацию будем исправлять?

Генерал обращался к командиру «Дельфинов». Судя по его тону, он лично считал полковника Травкина повинным в случившемся безобразии. Яковенко он вообще не замечал.

– Вы поосторожней, товарищ генерал, – заботливо сказал Травкин, – вон – снайпер. Они же, знаете, всегда по звездочкам стреляют. У кого звездочки больше – в того и стреляют.

– Где?

Яковенко молча указал на стеклянный блик, блеснувший сверху ректификационной колонны.

Генерал отшатнулся к «Хаммеру».

– Почему? Почему не сняли? – закричал Терентьев.

– Как? – уточнил Травкин.

– Шквальным огнем! – вскричал генерал.

– Нефтеперерабатывающую установку? – холодно проговорил Травкин.

Командующий сводным антитеррористическим отрядом понял, что спорол чепуху, и смерил Травкина уничтожающим взглядом.

– Умный больно, – процедил генерал сквозь зубы.

И в эту самую минуту Яковенко резко вдохнул сквозь зубы и схватил полковника за рукав:

– Смотри!

Далеко внизу, на территории завода, по белой запорошенной дороге к периметру бежали две пестрые фигурки.

– Заложники, – сказал Яковенко.

В сухом предзимнем воздухе щелкнул выстрел, снег пополам с галькой взметнулся у ног бегущих, пронзительный женский крик прорезал окрестности, и в ту же секунду обе фигурки нырнули под трубопровод.

– Заложницы, – поправился Травкин.

Одна из девушек высунулась из-под окутанных серебряной фольгой труб. На верхушке ректификационной колонны снова мелькнул зайчик, глухо щелкнуло, и перед девушкой взметнулся фонтанчик снега. Яковенко понял тактику снайпера – он загнал девчонок под трубопровод, шедший вдоль дороги, убивать их не стал – но и вылезти не давал.

Дверь заводоуправления распахнулась, и из нее выскочили двое боевиков.

Девушки вынырнули из-под трубопровода гораздо левее, оттуда, где снайпер явно не ожидал их увидеть, пробежали десяток шагов и бросились к маслоблоку. Трубы, оплетавшие здание, были как щупальцы гигантского кальмара. Запоздалая пуля отлетела от бетонной стены.

Девушки обежали маслоблок и запрыгали к периметру по глубокому снегу. Снайпер теперь не мог их видеть. Но у самого забора их ждали десять метров простреливаемого пространства, не защищенного ничем – ни складами, ни установками.

Из заводоуправления выскочили еще четверо, и откуда-то с другого конца территории к маслоблоку мчался серебристый джип.

Яковенко спрыгнул в укрытие и прижал глаз к прицелу. От него и до снайпера было семьсот метров. ОСВ-96 била и дальше – но не со стандартным прицелом. Порывы косого ветра достигали шести метров в секунду. С расстояния в четыреста метров Яковенко попадал из СВД в пятикопеечную монету, но он не был профессиональным снайпером и никогда не работал в боевых условиях с ОСВ-96.

Девчушки выскочили на финишную прямую. Двое солдат из оцепления, видимо услышав выстрелы, бросились к периметру. Один полез на забор, даже не думая, какая из него выйдет отличная мишень.

Блик на вершине установки дрогнул. Яковенко видел перед собой в прицел чужую оптику. Поправки на ветер для тяжелой двенадцатимиллиметровой пули Яковенко решил не учитывать.

Серебристый джип влетел в снег в двадцати метрах от девушек.

Девушки добежали до стены.

Яковенко выстрелил.

Солдат-срочник, оседлав забор, переваливал их одну за другой.

Дверца джипа стала отворяться, и Яковенко мгновенно перенес огонь туда. Стекло водительской дверцы брызнуло, как ледок, по которому ударили кувалдой.

Солдат-срочник, пригибаясь, уже бежал вдоль забора. Одну из девушек он тащил на спине. Другая бежала за ними, и к забору наперерез уже летел БТР.

Яковенко оторвался от прицела. Глазам его представилось любопытное зрелище. Травкин лежал на снегу и спокойно разглядывал в бинокль территорию завода. Генерал Терентьев лежал тоже. Он уткнулся мордой в колесо «хаммера» и закрыл уши руками. Видимо, начальник управления «С» испугался, что снайпер сейчас будет стрелять не по девушкам, а по тому, кто затеял с ним дуэль. И, разумеется, вместо снайпера выберет человека в погонах.

Прошло с полминуты, прежде чем Терентьев покрутил головой туда-сюда, приподнялся и осторожно выглянул из-за колеса.

– А? Э? – сказал генерал.

Когда Яковенко и Травкин добрались до линии оцепления, сбежавших девушек уже вытаскивали из БТРа. Они целовали солдат и дрожали от холода, и Яковенко стащил с себя куртку, когда увидел, что на одной из заложниц нет ничего, кроме парусинных брючек и вышитой кофточки.

В эту секунду рядом с БТРом затормозил мощный «Хаммер», и из него выпрыгнул багровый от гнева Терентьев.

– Ну, и что ты мне вешал лапшу на уши? – заорал Терентьев, – что снайпера нельзя снять? А? Да ты… да тебя…

– Я его не снял, – спокойно сказал Яковенко.

– Почему не снял? – вскричал генерал-лейтенант.

* * *

Обе девушки были секретаршами Сурикова. Чеченцы отправили их на кухню готовить еду для заложников, и одна из них, Надя, отпросившись в туалет в подвале (туалет был мужской и ей ранее незнакомый), заметила над кабинкой крошечное вентиляционное окно.

Надя вернулась обратно в столовую и работала еще двадцать минут, а потом незаметно для отвлекшихся чеченцев выскользнула в туалет с подругой.

Девушки быстро выбили окно и протиснулись на улицу через сорванную решетку подвала. Верхней одежды у них с собой не было, да они и не пролезли бы в ней в крошечное окошко. Им повезло – щель, в которую они просочились, была скрыта от выставленных постов гаражами и сараями.

Несмотря на то что Хасаев отпустил уже семерых человек, тяжело раненных во время захвата, штаб до сих пор не имел никакой определенной информации о том, что происходит внутри.

Врачей приводили в здание с завязанными глазами. За попытку заговорить с ранеными били раненых. И если общее число заложников, по-видимому, более или менее совпадало с цифрой «пятьсот», названной самим Хасаевым, то ни местонахождения их, ни того, находились ли они в одном или нескольких помещениях, ни, наконец, схемы минирования этого помещения или помещений, – ничего известно не было.

Сбежавшие заложницы были первыми и очень толковыми свидетельницами.

По их словам, заложники были сосредоточены в одном помещении на третьем этаже, и было их там не меньше четырехсот. В качестве бомбы чеченцы использовали удлиненные заряды разминирования, – десятиметровые шнуры, набитые пластифицированной врывчаткой из смеси гексогена и алюминиевой пудры. В Чечне в обиходе такие штуки назывались «змей горыныч» и использовались для расчистки минных полей. «Горыныч» выстреливался машиной разминирования; потом ИМР отползала назад, выпрямляя шнур, и его подрывали, расчищая проход шириной пять-шесть метров, достаточный для танков и БТРов. Иногда такой «змей горыныч», хранившийся на складе неведомо с какого года, оказывался с дефектом и не взрывался. Тогда он становился лакомой добычей для чеченских боевиков. Десятиметровая анаконда легко резалась на цилиндры по два-три килограмма, в отрезок втыкалась тротиловая шашка или даже просто детонатор, – и готовый заряд закапывали в ведре рядом с дорогой, по которой должна была идти колонна русских войск. Иногда в ведро для надежности насыпали шарикоподшипников и прочих железяк.

На этот раз ничего заряды не резали: оба «змея горыныча» лежали в зале целиком, прямо в тех же ящиках, в которых хранились на складе в Бериково. Оба заряда были соединены со стандартной подрывной машинкой, судя по описанию, – небольшой ПМ-4. Человек, державший машинку, всегда находился в противогазе.

Это несколько обнадеживало: Яковенко больше всего боялся взведенных самоделок, которые подрываются, едва обкурившийся боевик уберет ногу с пружины, – а то и черт знает отчего. Отсутствие граждан и гражданок в самой модной новинке сезона – поясе шахида – тоже радовало. Это если не считать того, что весь Кесаревский НПЗ стал самым большим в мире поясом шахида.

– А как шли провода от взрывчатки? – спросил Яковенко.

– В потолок, – ответила Надя.

Яковенко и Травкин вытаращили глаза.

– Разве вы не знаете? Я думала, что это известно штабу. Ими руководит Саша Колокольцев. Генеральный директор той фирмы, которая монтировала на заводе систему охраны.

* * *

Состав антитеррористического штаба был окончательно согласован с Москвой в два часа дня, и когда полпред Федоровский узнал, что заместителем руководителя штаба по гражданской обороне утвержден не он, а губернатор, раздражению его не было предела. Полпред срочно созвал пресс-конференцию.

– Власть страдает преступным бездействием, – заявил он, – наши люди обречены. Они о деньгах ведут переговоры, да-да, о деньгах. Я знаю, что террористы попросили миллиард долларов наличными.

– А вы бы заплатили свои деньги террористам? – спросил один из журналистов.

– Свои деньги? Да я бы отдал все, до последней копейки, всю свою зарплату полпреда, нищенскую, к слову сказать! Я бы дачу родительскую продал в шесть соток! Но этого мало, мы все знаем, что этого мало! Я вообще предлагаю под оперативные нужды государства создать фонд, куда обязать бизнесменов отчислять деньги. И в этот фонд вместе с деньгами можно забирать акции предприятий!

– Как вы оцениваете деятельность Вячеслава Плотникова? – спросили полпреда.

– Я вам скажу, – ответил полпред, – вот этот штаб, он ненастоящий. Вся работа по освобождению заложников происходит в другом месте. Президент знает, кому доверять, а кого посылать, чтоб вид делали. Страна катится к пропасти. И спасти ее может только одно – царь. Когда вокруг мельтешат эти Озеровы, эти Плотниковы, выход один – вся власть в руки президенту. Народу нужен закон, а не выборы! Какие выборы, если в стране теракты!

* * *

Звонок по спецсвязи раздался через пять минут после пресс-конференции Федоровского. Плотников взял трубку из рук офицера.

– Слава? – раздался в трубке тихий голос, – что он несет?

Под словом «он» разумелся, натурально, Федоровский.

– Что у вас тут происходит?

– Ситуация под контролем. Я думаю, мы разрешим ее в течение нескольких дней.

– Вячеслав Игоревич, завтра в Мадриде открывается заседание Большой Восьмерки. Мы не может допустить, чтобы Россия предстала на нем беспомощной страной, которая ничего не может сделать с кучкой загнанных в угол преступников.

* * *

Разрабатывать план штурма было поручено генералу-лейтенанту Терентьеву. Генерал ФСБ Терентьев любил вспоминать молодые годы и часто говорил: «Когда я воевал в Афгане».

Генерал Терентьев действительно был в Афганистане и даже состоял при спецназе ГРУ, но он никогда не был ни на одной боевой операции. Он был в полку особистом.

Его обязанности заключались в том, что когда группа возвращалась с боевой операции (спецназ устраивал засады на душманские караваны в пустыне Регистан, на два-три дня зарываясь в песок), Терентьев допрашивал своих агентов и по итогам допроса изымал у офицеров иноземные деньги и бытовую технику. Кроме этого, Терентьев заводил дела на тех офицеров, которые не брали с собой в засаду комнату Ленина и в вещах которых отсутствовали конспекты работ классиков марксизма-ленинизма.

Поэтому начальнику особого отдела полка никак нельзя было на боевую операцию. Его бы застрелили, не дойдя до места засады.

Бытовую технику майор Терентьев дарил женам начальников. А двумя самыми удачными операциями, организованными Терентьевым, стала боевая операция по походу в Кандагар за шмотками для прилетевшего главы управления и операция по строительству бассейна для командира дивизии.

Терентьева заметили; его покровитель попытался было пристроить его к процветавшему на Кушке бизнесу по переправке самогона в Афган, но вскоре с горечью заметил, что майор Терентьев шустр скорее по части начальства, чем по части коммерции. Из Афгана Терентьев перебрался за своим покровителем в ГДР, потом его пристроили в Москве.

Но небрежная наглость боевых офицеров (один из них как-то посмел разговаривать с Терентьевым, держа в руке гранату с выдернутой чекой, а всего делов-то было? Вечером на дне рождения вместе пили водку, а утром Терентьев вызвал именинника объяснить, откуда тот взял запрещенный продукт), – эта наглость навсегда ранила чуткую душу чекиста. И когда его начальник стал замглавой ФСБ, генерал Терентьев выпросил у него не ХОЗУ и не отдел снабжения, а именно управление «С» и был совершенно счастлив, получив в свое распоряжение двести профессиональных убийц.

Разумеется, не все в деятельности управления показалось Терентьеву правильным, и он сразу нашел, что в нем можно улучшить.

Для начала четверо офицеров были назначены для постоянной его охраны: они сидели за рулем, сопровождали его на коммерческие встречи и носили за ним документы. После одной из таких встреч Терентьев показал офицерам на того, с кем встречался:

– Плохой человек, – сказал он, – надо б его побить.

Офицер попробовал отказаться:

– Нас не учили – побить. Нас учили убивать с одного удара.

– И это можно, – сказал Терентьев.

Офицер отказался.

Генерал Терентьев был возмущен такой несубординацией и пригрозил отправить его в Чечню. Офицер пожал плечами и сказал, что для этого он и шел в спецназ ФСБ – чтобы воевать в Чечне. Офицер уехал в Чечню и по итогам проведенной там операции его пришлось приставлять к медали.

После этого генерал Терентьев понял, что процесс злокачественного распада в управлении «С» зашел куда дальше, чем он предполагал. Генерал Терентьев принялся деятельно распад искоренять. Отныне оружие бойцам выдавалось не раньше, чем после самостоятельно написанной докладной; другой отчет надо было писать после стрельбищ. Из пяти часов тренировок теперь два уходили на составление бумаг, зато генерал мог доложить наверх о растущем уровне подготовки офицеров, выразившемся в растущем количестве писанины.

В отличие от армии, где приказы выполняются без разговоров, в группе «С» приказы выполнялись, но обязательно обсуждались. Это было неизбежно – ведь каждый из группы «С» был офицером.

И Яковенко, и его люди замечали все. Вы не можете создать группу людей, способных заметить мельчайшую брешь в обороне противника и не замечающих очевидных глупостей собственного командования. Вы не можете поставить командовать группой людей, способных выжить в кипящем железе, человека, способного лишь допрашивать боевых офицеров, откуда они взяли самогонку, и думать, что эта группа будет уважать своего командира. Цепочка некомпетентности кончается на людях, которые сами отвечают за собственную жизнь.

К концу второй недели пребывания на посту генерала Терентьева ненавидели и презирали все офицеры.

Терентьев это почувствовал, – и попытался доказать свою полезность, удвоив количество заполняемых справок. Его стали презирать еще больше – и чтобы отличиться перед начальством, он ввел в управлении обязательные еженедельные лекции: о международном терроризме, исламском мракобессии и происках империалистических разведок.

Боевые офицеры стали покидать управление «С».

Отряд, не потерявший в Грозном в 1995-м ни одного человека, за два месяца владычества Терентьева уполовинился. Генерал сделал то, что не смогли сделать чеченские боевики.

Некоторые уходили в армию, другие в частные структуры, многие спивались. Управление «С» – это вам не ГАИ и не таможня. Люди шли туда не зарабатывать и даже не убивать. Они шли в управление, чтобы почувствовать себя частью государства – могущественного государства, даровавшего им иммунитет и вседозволенность. Те, кто убивал ради государства – просто не могли переквалифицироваться в охранников мелких воров и крупных олигархов. В своих ЧОПах они были как инвалиды, – инвалиды теряли руки и ноги, а частные охранники теряли нечто еще более существенное: чувство того, что они – внутри.

Образовавшиеся вакансии заполнялись краповыми беретами, контрактниками, людьми из армейской разведки, зачастую едва дотягивавшими до стандартов управления. Теперь Терентьев мучительно завидовал славе генерала Веретенникова, чьи войска отразили атаку боевиков на город; и он твердо был намерен совершить нечто не менее героическое.

* * *

Бегство заложниц сорвало плавный ход переговоров. Было уже пять вечера, когда джип генерала Рыдника наконец выехал на площадь перед заводом.

Обе стороны, каждая по своим причинам, нуждались во встрече с глазу на глаз, справедливо полагая, что любой телефон в данных условиях превращается в громкоговоритель.

Однако на этот раз не могло быть и речи о том, чтобы генерал Рыдник вошел в захваченное боевиками здание: джип остановился в десяти метрах от второй проходной. Уже смеркалось: небо было задернуто шторками туч, темных от копоти догорающих нефтебаз. На воротах проходной был нарисован «кирпич». Надпись под ним гласила: «Стой! Здесь действуют законы шариата».

Ворота медленно распахнулись: за ними, сияя фарами, стоял черный бронированный «Мереседес», и в лобовом его стекле были проверчены дырочки для стрельбы.

Рыдник вышел из машины. Ощутимо холодало. Свежий снег хрустел под ботинками генерала и двух сопровождавших его спецназовцев, и на лбу Рыдника каплей будущей крови заплясало пятно лазерного прицела.

На капоте машины, там, куда обычно втыкают флажки дипмиссии, виднелся небольшой черный флаг. Рядом с флагом, закинув за спину «калашников», стоял Халид Хасаев, и на лбу его плясало такое же пятнышко, как на лбу Рыдника.

– Я хочу говорить с Баровым, – сказал Рыдник.

– О чем?

– Об отраве. Баров и Федоровский утверждают, что ты используешь завод для синтеза боевых отравляющих веществ.

Халид повернулся так резко, что пятнышко со лба метнулось на капот «Мерседеса», но спустя мгновение вернулось на место.

– Видишь? – сказал Халид, указывая далеко за проходную завода на кубик тьмы, более плотной, чем небо. – Это Артем закупил установку для синтеза полипропилена. Стоит пятьдесят миллионов долларов. Монтируется второй год. Ты представляешь себе, что такое промышленный синтез отравляющего вещества? Это пятьдесят миллионов долларов и полгода монтажа. Зачем сложные решения, если есть простые? Если я оставлю край без тепла, долгосрочный эффект не уступит фосгену.

– Что тебе нужно?

– Следующие пять миллионов. Если вы хотите доложить Кремлю, что все под контролем и переговоры идут.

– Я доложил Кремлю, – сказал Рыдник, – после этого в Кремль позвонил командующий округом и заявил, что вверенные ему войска готовы освободить завод в течение четырех минут.

– Силами одного парашютно-десантного полка? – уточнил Хасаев.

– Ему видней.

Халид молча протянул Рыднику прозрачную папку на молнии.

– Это договор между мной и командующим округом на оборудование артиллерийских и инженерных складов системами наружного наблюдения. Откат составил три миллиона долларов. Когда ты попросишь командующего заткнуться, это придаст убедительности твоим аргументам.

Сквозь прозрачную оболочку Рыднику была видна «шапка» контракта и закорючка командующего под первой страницей. Мороз невольно продрал его по коже при мысли о том, что такая же, и даже куда худшая папка, есть и на него. Потом генерал обманчиво-спокойно поглядел на своего давнего партнера.

– Плотников отказался вести с тобой переговоры. Плотников не будет платить тебе за мазут. Я уполномочен предложить тебе следующее. Мы заплатим сто миллионов. Мы откроем тебе коридор и позволим уйти. Мы позволим уйти тем, кого ты назовешь. Но остальные умрут при штурме. И завод при этом не будет взорван.

Черные глаза чеченца глядели на чекиста с плохо скрытой усмешкой.

– Дорогой мой. Мои люди пришли сюда с одной мечтой – умереть. Кто я такой, чтобы отказать им в их мечте?

* * *

Негласный критерий успешной операции по освобождению заложников гласит, что успешной считается операция, при которой погибло не больше четверти людей. С того момента, как Яковенко узнал, что террористы провели на заводе предыдущие два месяца, он понимал, что шанс на успешную операцию равен нулю.

Яковенко прекрасно знал, что бы он сделал на месте чеченца. Во-первых, он бы оборудовал камерами с детекторами движения весь периметр завода. Во-вторых, он бы получил, под предлогом проведения земляных работ, все схемы подземных коммуникаций завода и постарался бы заранее заминировать вероятные пути проникновения на объект. В-третьих, он бы расположил камеры, наблюдающие за установками, таким образом, чтобы в сектор обзора попадали выходы из кабельных каналов.

Он бы не стал устраивать никаких экзотических ловушек, – из Москвы по телефону визжали, что Халид Хасаев мог закатать фугасы в бетон проложенной им внутри всего периметра объездной дороги, – просто потому, что это было лишнее. Весь завод и так был один сплошной фугас.

И хотя ни одна из мер, принятых Хасаевым, не могла бы помешать уничтожению террористов, – они становились непреодолимым препятствием на пути спасения заложников.

Было уже шесть часов вечера, когда Плотников, Терентьев и командующий округом приехали в Озлонь: там в заводоуправлении покойного радиоэлектронного завода, выстроенном по тому же плану, что и заводоуправление НПЗ, бойцы Яковенко и Травкина отрабатывали проникновение на объект.

– Товарищи офицеры! – сказал Терентьев, – наш противник засел на заводе. Он окружен и блокирован. Слушай мою команду – к двадцати трем ноль ноль занять исходные позиции и после команды «на штурм» одновременно с уничтожением снайперских групп противника осуществить захват объекта, приложив максимум усилий для сохранения жизни людей. Выполнение задачи возлагаю на майора Яковенко.

План штурма, придуманный генералом, был прост, как все гениальное, и заключался в том, что план предстояло вырабатывать его подчиненным. В случае успеха Терентьев получал орден. В случае неудачи Яковенко нес ответственность.

– Я не смогу выполнить эту задачу, – спокойно сказал Яковенко, глядя прямо в глаза генералу.

– Что?!

– Здание превосходно укреплено, и его защищают несколько десятков бойцов, по выучке не уступающих нашему подразделению. В таких условиях штурм неизбежно кончится неприемлемо высокими потерями среди заложников.

– Для российского государства нет неприемлемых потерь! – рявкнул Терентьев.

– Это не мне решать, – отозвался майор.

– В таком случае применяйте «Белку».

Яковенко переглянулся с Травкиным.

Кодовое название «Белка» носил нервно-паралитический газ, новейшее средство борьбы с террористами, разработанное уже после Дубровки. «Белка» была хороша тем, что отключала человека мгновенно, не давая времени ни надеть противогаз, ни привести в действие взрывное устройство. Для ее нейтрализации требовалось вколоть антидот.

Проблема была в том, что все эти замечательные качества «Белки» существовали только на бумаге, не будучи подтверждены не то что клиническими, а хоть сколько-нибудь надежными испытаниями. Газ мгновенно действовал, – но отнюдь не мгновенно распространялся, и существовала стопроцентная вероятность того, что даже не защищенные противогазами боевики заметят отключившихся товарищей. Кроме этого, подрывник, по утверждению двух сбежавших заложниц, постоянно находился в противогазе.

С антидотом было и того хуже. Его следовало вколоть в первые десять минут, а лучше – пять. Через пять минут заложнику гарантировались посаженные почки, через десять – вечный покой. При самой богатой фантазии Яковенко не мог себе представить, как его бойцы, выбивая противника из заранее укрепленного здания, смогут в течение десяти минут ввести антидот пятистам заложникам, – это опять же если шальной смертник не замкнет контакт, избавив их от необходимости заботиться о чем-либо, кроме рапорта Всевышнему.

«Белка» была отличным средством для нейтрализации каких-нибудь трех идиотов, забежавших в квартиру и приставивших нож к горлу хозяйки. Для применения на таком объекте, как заводоуправление, она не годилась; а уж то, что при этом сгорит половина завода, было гарантированно.

– Применение «белки» в данной ситуации считаю нецелесообразным, – спокойно сказал Яковенко.

В этот момент в кармане помощника Плотникова зазвонил телефон, тот ответил, коротко дакнул и дотронулся до плеча шефа. Оба москвича поспешно вышли в коридор. Там, под мозаичным портретом Ленина, наполовину осыпавшимся на пол, стоял Рыдник.

– Ну что? – тихо спросил Плотников.

– Он тебе позвонит.

– Он согласен или нет?

– Он согласен.

Плотников и Рыдник вернулись в зал.

Генерал Терентьев стоял посереди своих офицеров, весь белый от ярости. Если бы кто-нибудь со стороны слышал его в эту минуту, он наверняка бы решил, что Терентьев – опытный боевой командир, ибо такое богатство лексики свойственно только боевым командирам. Точнее – только им и прощается. Майор Яковенко молча переждал, пока генерал истощил свои познания в ботанике и зоологии, и спокойно сказал:

– Халид Хасаев – опытный полевой командир. Я не вижу возможности для успешного освобождения заложников.

– И что же нам делать?

– Вести переговоры. Успокаивать Хасаева, чтоб не нервничал. Добиться освобождения части заложников, что позволит применить «Белку».

Генерал Терентьев сжал губы.

– Майор, – сказал он, – вы отдаете себе отчет в том, что в это положение Россия попала только благодаря вашей преступной халатности?

– В каком смысле? – спросил побелевший Яковенко.

– У нас были данные о готовящемся теракте. Я послал вас на охрану завода, а вы самовольно покинули завод за час до захвата.

Даже командующий округом, и тот оторопел. Яковенко стал совершенно белым.

– Иннокентий Степанович, – сказал Плотников, – я прошу прекратить взаимные обвинения. Мы никогда не пойдем на авантюрный план, мы начнем штурм не раньше, чем будем уверены – заложники не пострадают. У нас нет причин торопиться. Мы ведем переговоры. Люди получают еду и лекарства.

И вышел. Рыдник и командующий округом поспешили вслед за ним.

* * *

Генерал Терентьев был озадачен произошедшим. Мало того, что его собственные офицеры нахамили ему прямо в лицо, – это было не впервой, с этих отморозков станется, – но и его непосредственный начальник поддержал офицеров!

Генерал Терентьев, может быть, не очень хорошо знал тактику спецподразделения, которым командовал, но зато он очень хорошо знал политическую обстановку. И он был уверен, что с руководителя операции сейчас сдирают три шкуры, требуя как можно более быстрого штурма, любой ценой, с любыми жертвами.

Потери? Неприемлемые потери? Неприемлемые потери, господа, – это потери в материальной технике. Неприемлемых потерь среди личного состава быть не может, а среди заложников? Ну что ж, господа буржуины, извините. Это у вас первоочередная задача – спасти заложников. А у генерала Терентьева есть задача важней – уничтожить террористов. Потому что как ни крути, если перебьешь заложников, ничего с тобой в Кремле не сделают, а вот если упустишь террористов – тут снимут стружку вместе со званием.

Все это, по мнению Терентьева, его шеф Плотников должен был даже не знать, а чуять, как породистая собака чует зайца – и вдруг Плотников переметнулся во вражеский лагерь. Что случилось?

Должен был быть какой-то неизвестный фактор. Генерал Терентьев знал: Хасаев был бандит из Кесарева, а Плотников недолго, но возглавлял УФСБ по краю. Возможно ли, чтобы на Плотникова у Хасаева был компромат?

Тогда это должен быть бронебойный компромат. Компромат калибра сто двадцать два миллиметра. Компроматом хиленьким, как револьверная пуля, Плотникова не возьмешь. Нынче компроматом никого не испугаешь, более того, малый компромат полезен для карьеры, тем, на кого нет крючка, не позволяют идти вверх.

Генерал Терентьев решил очень внимательно приглядываться и прислушиваться ко всему, что делал в эти часы его шеф.

Дело в том, что генерал Терентьев очень не любил генерала Плотникова. Он ненавидел его хамские манеры, тон, которым тот разговаривал с Терентьевым, как с домашним спаниэлем, постоянные приказы: «Принеси то, подай то», и унизительное прозвище «Подавайкин», которое сам же Плотников и придумал.

При любом другом начальстве он, Терентьев, давно бы сделал потрясающую карьеру, а здесь ему пришлось ждать десять лет, прежде чем его назначили начальником управления «С»! И мало того что назначили – срамят перед своими же подчиненными. Сегодняшнее хамство Терентьев запомнит надолго, почти так же надолго, как он запомнил тот мерзкий случай в Саратове, когда Плотников велел достать им девочек и специально уточнил, что девочки нужны только ему и двум местным генералам, – и пока Плотников с девочками парился в бане, Терентьев сидел в прихожей, как простой охранник.

Терентьев понимал, что его карьера безраздельно связана с Плотниковым. Захочет Плотников – похвалит. Захочет – уволит. Очень приятно иметь на человека, который может тебя уволить – термоядерный компромат.

* * *

По пути в штаб генералы отужинали в местном ресторане с отличной японской кухней. Ресторан сразу же закрылся на спецобслуживание, выгнали всех, кроме двоих: высокого роста, коротко стриженных, с переломанными боксерскими носами и золотыми цепочками, выбивающимися из-под черных кашемировых свитеров.

– Помощник губернатора Ваня Сочин, – представил Рыдник Плотникову первого.

– Помощник губернатора Миша Горин, – представил он второго, – отличные ребята, в наш фонд жертвуют.

Генерал-полковник расправился с жаренным на тепане мясом, дерябнул стопочку сакэ и пришел в великолепное расположение духа.

– Нет, ты слышал, ты слышал? – громко заговорил руководитель операции, обращаясь то к Савелию, то к губернаторским помощникам, – мол, убить террористов важнее, чем освободить заложников. Кремль, мол, говорит. Я ему дам – Кремль! Воевать разучились! Везде непрофессионалы!

– Точно так, Вячеслав Игоревич, – почтительно заметил помощник.

– Что за «Белка»? Какая «Белка»? Кто-нибудь эту «Белку» в действии видел, кто-то клинические испытания проводил? И что, я ее буду испытывать? На пятистах заложниках? Я вам что, доктор Менгеле? Почему «Белка»? Почему не «Заяц»?

«Ничего, – с усмешкой подумал про себя Савелий Рыдник, – дай срок. Вот уйдет Хасаев с деньгами – будет вам и белка, будет и свисток…»

Сотовый телефон зазвенел у помощника. Тот гаркнул: «але!», выслушал ответ и с внезапно изменившимся лицом протянул трубку генералу.

– Плотников слушает, – сказал замглавы ФСБ.

– Это Фатих. Ты знаешь, я передумал. Мне нужно не сто, а двести.

Сакэ чуть не полезло наружу из генерала.

– Хорошо. Как ты хочешь получить деньги?

– Я хочу, чтобы они были переведены на указанные мной счета со счетов люксембургской компании «Антарес».

Плотникову вдруг показалось, что он держит в руках не мобильник, а гранату с выдернутой чекой. Пальцы стали ватными. В голове мгновенно протрезвело.

– Ты меня слышишь, Вячеслав Игоревич?

– Да. Да. Я конечно слышу. Что это за компания?

– Ты сам знаешь.

Тишина в трубке стала такой густой, что ее можно было мазать на хлеб. Штаб прослушивал все телефонные звонки с территории завода, неважно, шли они по сотовой связи или по проводам. Плотникову было страшно представить себе, сколько ушей слушают этот разговор.

– На счетах компании, – наконец сказал замглавы ФСБ, – нет столько денег.

– Вячеслав Игоревич, у меня тут есть очень великодушный человек, которого зовут Данила Баров. Он прямо-таки рвется помочь собственной стране. Он переведет деньги «Антаресу», а «Антарес» – туда, куда мне надо. Реквизиты «Антареса» мне известны.

– Но…

– Вячеслав Игоревич, двести миллионов – это слишком большая сумма, чтобы получить ее налом. А никакие деньги, кроме нала, не исчезают бесследно. Я хочу иметь гарантии, что ФСБ не нажалуется в «Интерпол» по поводу этих денег. Если они будут переведены со счетов компании «Антарес», ФСБ этого не сделает.

– А… Баров?

– О, я думаю, после конца операции русским властям нетрудно будет объяснить Даниле Александровичу, что это не в его интересах – спрашивать, куда перевели деньги.

– Какие у нас будут гарантии?

– О гарантиях поговорим позже.

И в трубке зазвучали гудки, короткие, как автоматная очередь.

Замглавы ФСБ растерянно смотрел перед собой. В числе прочих почетных обязанностей защитника родины Вячеслав Плотников курировал экспорт оружия. «Антарес» был его собственной компанией, на которую поступили деньги от продажи «МиГов» в одну из ближневосточных стран. Официальный откат, причитавшийся министру обороны страны (по совместительству приходившемуся племянником местному эмиру), составлял тридцать миллионов долларов. Но из этой суммы только пятнадцать ушли на Ближний Восток, а другие пятнадцать – в «Антарес».

Получалось, что одной рукой министр обороны поделил с ним взятку, а другой – слил информацию своим правоверным фанатикам.

То, что МиГи ушли по завышенной цене и что излишек цены был распределен между продавцами и покупателями, знали все, кому надо. Плотников был не сумасшедший – скрывать такие вещи от самого верха. Наоборот, верху было очень аккуратно доложено, что так мол и так, стрясли с арабов некую денежку в специальный фонд, устроенный для блага государства. Но вот заявленная наверху сумма была в три раза меньше реальной. И Хасаев, коль скоро он знал реквизиты, наверняка знал и сумму. Проклятые арабы! Вот что значит международный терроризм!

Плотников аж застонал, представляя, как с него будут снимать стружку, – и вдруг его осенило.

Деньги будут переведены со счетов Барова на счета «Антареса» и только оттуда – на счета, указанные Халидом. Это значит, что в течение какого-то времени двести миллионов долларов будут находиться на счетах контролируемой Плотниковым компании. Генерал думал несколько секунд, переворачивая пришедшую в голову идею и так и сяк, – но идея была верная. Идея была единственно возможная в данных обстоятельствах. Рука сама набрала номер Терентьева.

– Кеша, – сказал замглавы ФСБ, – я поразмыслил тут над твоим предложением. Считаю, что ты по существу прав.

* * *

Вскоре после того, как Руслан ушел к боевикам, Милу отвели к остальным заложникам. Один из чеченцев принес ей одежду: длинную юбку, серую кофту и черный платок. Миле было плохо: ее знобило и подташнивало. С той минуты, как Руслан застрелил русского, он ни разу не подошел к ней и даже не взглянул в ее сторону.

После вечернего намаза Мила поднялась по лестнице к одному из чеченцев.

– Ломали, – сказала Мила, – покажи мне, как вы молитесь. Я хочу помолиться.

– За кого?

– За моего мужа.

Молодой боевик глядел на нее несколько мгновений.

– Он тебе не муж, женщина, – ответил Ломали, – я тебе это объяснял. Возвращайся на место и накинь платок на голову.

Глава двенадцатая,

в которой действия Данилы Барова обрушивают индекс NASDAQ, а майор Яковенко и полковник Травкин начинают собственное расследование

Сергей Карневич проснулся в семь утра от сосущего голода. По приказу Барова он все прошедшие сутки ничего не ел, и было это не так легко, ибо со вчерашнего дня заложников кормили вполне сытно. Правда, среди кормежки почему-то преобладали торты, шоколад и сгущенка. Карневич удивлялся, пока Баров не объяснил ему, что, согласно науке, большое количество сахара в крови уменьшает агрессивность. Видимо, в ФСБ это знали и передавали торты для террористов. Видимо, террористы тоже это знали и отдавали сладкое заложникам.

Данила Баров сидел рядом, привалившись к стене, и вполголоса беседовал с тоненькой девчушкой лет тринадцати, завернутой в бесформенный белый свитер. Детей среди заложников почти не было; только одна из работниц взяла с собой на дежурство грудничка, да ребята из соседних дворов прибежали посмотреть на демонстрацию. Женщину с грудничком и восьмилетнего мальчика отпустили вчера вечером, а тринадцатилетнюю девочку не пустили.

– Тебя как зовут? – спросил Баров.

– Даша.

– У меня дочку тоже зовут Даша, – сообщил Баров.

– И сколько ей?

– Двенадцать.

– Вы очень ее любите? – спросила Даша.

– Да. Очень.

Подумал и добавил:

– У меня, кроме нее, никого нет. Я, кроме нее, никому не верю.

– Она, наверное, счастливая.

– Я бы очень этого хотел.

– А у нее своя комната есть? – простодушно спросила девочка.

Лицо Барова было как-то странно безмятежным.

– Да, – сказал Баров, – у нее своя комната. Очень большая, на втором этаже, с эркером. Стены у нее крашены в персиковый цвет, а на столике под окном стоят ее игрушки. У нее очень много игрушек, у меня так заведено, что я из каждой поездки обязательно привожу ей по игрушке.

– А вместе вы игрушки не покупаете? – спросила девочка.

– Нет. Так получилось, что игрушки покупаю только я.

– Это неправильно, – сказала девочка. – Игрушки надо покупать вместе. Помолчала и добавила: – А нас убьют?

– Ну что ты, – улыбнулся Баров, – все будет нормально. Нам вот еду дают, воду. Все могло быть гораздо хуже.

– Не кормили бы, да?

Баров глядел на ящики с гексогеном.

– Эти люди хотят договориться. А когда люди хотят договориться о чем-то, они, как правило, договариваются.

– Они все время молятся, – сказала Даша. – Когда они не молятся, мне не страшно. А когда молятся, очень страшно. Они не боятся смерти. Они боятся только своего Аллаха.

Баров положил Даше руку на плечо.

– Видишь чеченца с машинкой?

Даша вздрогнула.

– Это стандартная армейская подрывная машинка. Нажимаешь кнопку, и происходит взрыв. А ведь они могли устроить все по-другому. Так, что отпустишь кнопку – и происходит взрыв. А знаешь, почему они воспользовались стандартной техникой? Потому что Халид боится случайного сбоя куда больше, чем русского снайпера. Эти люди не хотят умирать. Они хотят выжить. А с теми, кто хочет выжить, я всегда договорюсь. А теперь иди к маме.

Даша ушла. Баров, заложив руки за голову, глядел в потолок. В темно-серой щетине, вылезшей на подбородке, отчетливо выделялся безволосый волдырь шрама, и Карневич понял, почему олигарх так чисто бреется. Свитер Барова был раздутый от бинтов и бурый от крови.

– Проснулся? – вполголоса сказал Баров.

– Да. Ты действительно думаешь с ними договориться?

– Да. Со всеми, кроме Руслана.

– Кроме Руслана?!

– Он не воин. Он попал сюда случайно. У него сорвет крышу. Я тебе говорю – опасайся Руслана больше, чем этого… маленького – Талатова.

– Случайно? Вы думаете, он не знал…

– Что-то знал. Иначе не предложил бы тебе продать танкеры. Очень удачная идея. Если НПЗ не будет, танкеры будут на вес золота.

Баров помолчал.

– Но знал не все. И как-то надеялся отмазаться.

– Тогда зачем он остался на заводе?

– А ты не понял? Он хотел сдать мне Халида.

Карневич вздрогнул. Перед глазами его, как живые, прошли черные фигуры офицеров управления «С», покидавших здание. Элитная группа. Группа для борьбы с терроризмом. Если бы они вернулись. Если бы они были предупреждены…

– Господи боже мой, – сказал Карневич, – то есть если бы…

– Никогда не говори «если бы», – сказал Баров, – в разгар кризиса никогда не думай, что ты сделал не так. Всегда думай, что надо делать сейчас.

Карневич несколько минут молчал.

– Ты действительно покупаешь игрушки дочке?

– Да.

Бизнесмен помолчал и добавил каким-то безжизненным голосом:

– Я ей все покупаю. Школьную форму покупаю. Обувь покупаю, билеты в кино. Меня… в магазинах знают… Лучшее оставляют.

– А что говорит жена?

– Я не женат.

– А девушка?

– У меня нет девушки.

– А как же…

– Это очень просто. Заводишь специального человека, и он беседует со студентками. Приличными студентками, из лучших вузов. Не какими-нибудь проститутками. Потом студентка приходит к тебе вечером. И уходит утром. На следующий день приходит другая.

Иногда ты загружаешь целый самолет и летишь в Ниццу. Это очень просто. Я тебя научу.

– А почему не позвонить в бордель?

– Я не одеваюсь на блошином рынке.

Большинство заложников еще спали. Карневич некоторое время глядел вверх, туда, где обычно бывает небо. Сейчас там было прозрачное стекло балкона, и на нем, как на облаке, – молоденький боевик в зеленой повязке. Есть хотелось ужасно.

– В прошлом году я заплатил пять миллионов за голову Хасаева, – внезапно сказал Баров.

– А?

– Я назначил цену. Мне сказали, что заказ выполнен. Знаешь, кто взял деньги? Вот этот кумык, который с ними. Маирбек. Развели меня, как лоха. И не только меня. Ты думаешь, отчего было столько релизов о его смерти?

Баров невесело рассмеялся.

– Я всегда знал, что мы вдвоем не поместимся на одном глобусе. Либо он меня, либо я его. И пока, похоже, что он меня.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Руслан. Заложники испуганно зашевелились. Чеченец, небрежно переступая через людей, подошел к Даниле.

– Сколько твоя яхта делает узлов? – спросил он.

– Двадцать девять.

– Ваши согласны на наши условия. Кажется, у тебя будет еще шанс прокатиться на своей яхте. – Ствол автомата обвел притихших заложников. – У вас у всех будет этот шанс.

Двое боевиков подхватили Барова под локти и повели. Выходя, Руслан даже не оглянулся на Милу.

* * *

Пошли уже третьи сутки с момента захвата, а Хасаев выглядел по-прежнему свежим и бодрым. Глава боевиков разговаривал по «вертушке», осененной черным знаменем джихада; при виде вошедших он протянул трубку Даниле и пояснил:

– Плотников.

От трубки пахло порохом и потом. Никто не предложил Барову сесть, а стоять на ногах было трудно.

– Данила Александрович? – раздалось в трубке, – мы достигли определенного успеха в переговорах. Вы переводите деньги – Хасаев выпускает половину заложников. Так что…

Халид вырвал трубку из рук Барова и быстро, сбивчиво заговорил. Баров понял, что уходят не только заложники – вместе с ними уйдет и часть боевиков.

Наконец Халид повесил трубку, повернулся к Барову и протянул ему сотовый.

– Звони своему банкиру. Деньги надо перевести вот сюда.

Название компании было «Антарес». Баров механически запомнил юридический адрес.

– Что это за контора? – спросил Баров.

– Тебя это не должно волновать.

– У тебя будут неприятности, – сказал Данила. – Я почти уверен.

– Почему?

– Безналичные деньги всегда оставляют след. Чтобы их спрятать, нужно знать довольно много вещей, которым не учат в горах Чечни. По моему опыту, очень много русских придурков, которые думают, что они спрятали свои деньги, становятся жертвой заграничных мошенников, скверных финансовых консультантов и банкиров, которые хранят банковскую тайну ровно до той поры, пока на них с треском не наедет швейцарская прокуратура. Я переведу деньги со своих счетов на этот «Антарес». Стив будет молчать. Мои банки будут молчать. Но как только все кончится, Российская Федерация обратится в «Интерпол», и весь твой «Антарес» и то, что из него ушло, накроется медным тазом.

– Ты что, набиваешься мне в финансовые консультанты?

– Да.

– И какой твой гонорар?

– Жизнь этого города.

– И что ты можешь посоветовать?

– Банк. Хочешь, на Багамах. Хочешь, в Бейруте. Сейчас Бейрут очень модное место.

– И что сделает банк в Бейруте?

– Он создаст какую-нибудь компанию. Например, компанию «Консолидейтед Майнинг», которая имеет лицензию на добычу алмазов в Папуа-Новой Гвинее. В Папуа-Новой Гвинее, правда, нет алмазов, но ведь банк не обязан это знать?

– И что компания?

– Компания выпустит акции. На двести миллионов долларов.

– И кто их купит?

– Другой банк. Допустим, в Латвии. Клиент этого банка с номерным счетом.

– А откуда возьмутся деньги на счету в Латвии?

– С моих швейцарских счетов.

– И сколько времени займет вся процедура?

– День. Зато я могу гарантировать, что когда Российская Федерация обратится в Интерпол, она ничего не получит. Никто не может запретить латвийскому банку купить у бейрутского банка акции папуа-новогвинейской компании. На двести миллионов.

Халид усмехнулся.

– Российская Федерация не обратится в Интерпол.

– Почему?

– Потому что «Антарес» – это помойка Плотникова и его шефа. Они через нее получали откаты с экспорта российского оружия, и, разумеется, они всегда говорили в Кремле, что эти деньги идут на благое дело укрепления вертикали власти. Никто не доносит в Интерпол сам на себя. Деньги пройдут через «Антарес» и уйдут дальше.

Баров ударил ладонью по столу.

– Ты что, больной, – заорал он, – ты что, не понимаешь? Как только «Антарес» получит эти деньги, на нас упадет атомная бомба!

В следующую секунду Халид молниеносным движением сжал пальцы Барова и дернул их вперед и вверх, ломая суставы. Баров дико заорал, Висхан схватил его за волосы и бросил на пол.

– Ты что мне сказал, русская свинья? – раздался в вышине голос Халида.

Баров корчился на паркете, прижимая к себе пылающую ладонь. Голос его от боли звучал глухо, но твердо.

– Что бы ты ни имел на Плотникова, ему плевать. Ни один компромат в России не стоит двухсот лимонов.

– Как ты назвал меня, ублюдок? Мы что, равны?

– Я знаю Плотникова. Он…

Висхан вздернул пленника за волосы, заставляя встать на колени, и тут же страшный тычок разбил ему рот. Следующий удар пришелся в пах. Баров копошился на полу, пытаясь встать. Двое боевиков подскочили к нему и принялись избивать, пока Халид не остановил их гортанным окриком.

Баров лежал без сознания.

– Воды, – приказал Халид.

Откуда-то явилось ведро ледяной воды и обрушилось на голову пленника. Стекая с одежды, вода становилась розовой. Баров заворочался и застонал. Халид подошел к нему и приподнял за слишком длинную челку.

– В следующий раз, когда ты назовешь меня больным, – сообщил Халид, – я отстрелю тебе пальцы. Сначала на ногах, потом на руках. По одному. Потом я отрежу тебе уши и набью ими твое распоротое брюхо. А если к этому времени ты еще не помрешь от болевого шока, я отдам тебя Висхану, и он проделает все остальное. Запомни, русский, мы не равны. Даже из очень умной овцы не выйдет глупого волка. Здесь – не кино. Здесь нет героев. И в Ханкале, где из моих родичей делают фарш, героев тоже нет. Если я захочу, ты сожрешь у меня свои собственные кишки с гарниром из собственной блевотины. И в этом не будет ничего героического. Ты понял?

Баров закашлялся, выплевывая вместе с кровью лохмотья десен.

– Ты понял?

Пленник кивнул.

– Хорошо. А теперь прожуй зубы и звони куда обещал.

* * *

Чеченцы перестарались, объясняя русскому правила хорошего тона. На то, чтобы прийти в себя, ушел час и куча хирургических ниток, которыми пришлось сшивать края разошедшейся раны. После перевязки Баров долго лежал, уставясь в потолок и осторожно пробуя языком зубы: некоторые были на месте.

Зато в финансовые советники олигарх больше не набивался; когда он набрал номер лондонского финансиста, специализировавшегося на создании и управлении от имени клиента сложными оффшорными холдингами и группами легальных, но непрозрачных компаний, из его носа еще шла кровь, но голос его звучал так спокойно, будто он проводил заседание совета директоров.

– Стив? Это Баров. У меня просьба. Мне нужны деньги. Сегодня к вечеру я пришлю реквизиты получающей стороны. Ты должен перевести деньги немедленно, как только получишь реквизиты, и не ставя никого в известность.

Голос Стивена Уотерхэма отозвался как ни в чем не бывало.

– Сколько?

– Двести миллионов долларов. Если у нас на счетах столько нет, продай какие-нибудь бумаги. Лучше не русские. Я склонен предполагать, что русские бумаги за последние два дня сильно подешевели.

В трубке на мгновение замолчали.

– Данила, – осторожно сказал Уотерхэм, – а ты ведь сейчас на тихоокеанском побережьи России? Где происходят эти ужасные события?

– Да. В Лондоне, как всегда, хорошо осведомлены.

– Это на первых полосах всех газет.

– Я не читал газет последние два дня.

Опять секундная задержка. Баров был уверен, что Стив не спросит его какую-нибудь глупость о принуждении и упирающемся в затылок дуле автомата. Стив был одним из лучших финансистов, которых Баров когда-либо видел. Если бы он мог выбирать, кого с собой взять в Кесарев, Баров взял бы этого странного англичанина.

– Данила, ты уверен, что… российское правительство не прослушивает этот телефон?

– Стив. По ряду причин я полагаю, что российское правительство никогда не поднимет вопроса об этих деньгах и будет страшно опечалено, если его поднимешь ты.

– Ясно, – сказал Стив. – Ты снял камень с моей души, Данила.

Баров слегка шепелявил. Разбитые губы уже не болели, но когда Баров говорил, язык задевал за сколы зубов.

– Стив. Это самая лучшая сделка в моей жизни.

– Да?

– Если сделка не сорвется, это будет по сто долларов за каждую человеческую жизнь. Если бы ты мог заплатить столько же за каждого, кто умер одиннадцатого сентября, у тебя ушло бы миллион сто тысяч. Страховые компании лопнули бы от зависти, если б о ней узнали.

* * *

Новая встреча Халида и Рыдника состоялась на той же самой проходной. Вечерело. Ветер бил в спину Рыднику и в лицо чеченским боевикам, кутавшимся в зимний камуфляж поверх бронежилетов. За спиной Рыдника в трехстах метрах начиналось кольцо зябнущего оцепления, и заводские установки вставали неясными кубиками мрака на фоне низких, подсвеченных осветительными ракетами облаков.

Вместе с Халидом были еще двое: Маирбек и Висхан. У Рыдника был только водитель.

– Наши условия следующие, – сказал Халид, – как только деньги будут переведены, половина заложников вместе с моими людьми отправится на пятый терминал. К этому времени туда подойдет яхта Данилы Барова.

Вам понадобится погрузить на яхту продовольствие и воду. За погрузкой должны наблюдать журналисты. CNN и «Аль-Джазира» почти постоянно находятся в прямом эфире с репортажами из Кесарева. Я хочу видеть в прямом эфире, как грузится яхта, и хочу видеть, что ее загружают водой, а не десантниками.

Яхта все время должна оставаться в поле зрения телекамер, однако после конца погрузки никто не должен приближаться к терминалу ближе, чем на сто метров. Никто не должен пытаться поставить на яхту всякие умные штучки, вы все равно не сможете сделать это без ведома капитана, а капитан иностранец и быстро вас сдаст. Если яхту попытаются задержать, те, что останутся, уничтожат завод и заложников. Если мы покинем территориальные воды России и убедимся, что нас не преследуют, завод оставит вторая группа.

– Каким образом?

– Мы сообщим об этом, покинув терводы.

Это был прежний, самоуверенный Халид, которого Рыдник так хорошо знал. Человек, который забивал «стрелки» любому коммерсанту и брал заложников по согласованию со своими партнерами из ФСБ.

– И с кем уйдешь ты?

– Я останусь до конца.

«Он покинет завод с первой группой, – понял Рыдник. – Он уберется из России с двумястами миллионами долларов и на яхте, которая стоит добрый полтинник, а потом он предоставит возможность нам взять завод штурмом и уничтожить его товарищей, оставшихся без руководства. Интересно, Висхан и Маирбек в курсе – или нет? Кумык, вероятно, в курсе. Висхан вряд ли. Этот думает не о деньгах, а о том, как умереть на пути Аллаха».

– А как вы собираетесь добраться до порта? Отсюда и до ближайшего пирса, к которому может подойти пятипалубный корабль, четыре километра.

– Автобусы. Как только вы переводите деньги, мы пропустим на площадь автобусы.

* * *

Штурмовых групп было три. «Белая» группа должна была скрытно выдвинуться к территории завода в районе деревни Коршино, занять исходные позиции и дожидаться времени «Ч». Ей командовал майор Святко. «Синяя» группа находилась в автобусах, которые боевики пропускали на площадь. Ее командиром был подполковник Савушкин. Самая сложная задача была у «красной» группы.

По коммуникационным шахтам она должна была проникнуть на территорию завода, пробиться к старому бомбоубежищу, минуя заминированные террористами выходы, проникнуть из бомбоубежища в подвал и ждать сигнала к началу штурма. Командовал группой майор Яковенко.

За десять секунд до штурма начинался обратный отсчет времени.

На счет «девять» «красная» группа должна была подключить баллоны с «белкой» к вентиляционному коробу, идущему от расположенного в подвале вентилятора. На счет «пять» снайперы, используя заранее оборудованные огневые позиции, должны были уничтожить чеченских снайперов.

– К штурму все готово, товарищ генерал, – доложил генерал Терентьев на заседании штаба. – Сегодня мы принимаем судьбоносное решение. Мы говорим «нет» всей этой нечисти, которая смеет осквернять нашу землю. Мы проводим уникальную по масштабу операцию, операцию, которую будут изучать в учебниках по антитерроризму.

– Ну да, в разделе «как круче обосраться», – пробормотал сквозь зубы глава спецназа ГРУ «Дельфин».

Его бойцов отстранили от участия в штурме, и Травкин подозревал, что причиной тому – давние натянутые отношения с Рыдником.

Генерал Терентьев услышал его и надулся.

– Следует понимать, – сказал Терентьев, – что никто и никогда в мире не пытался силами спецподразделений отбить такую огромную территорию. Следует понимать, что жертвы неизбежны.

– Это будут не жертвы. Это будет мясорубка, – сказал Яковенко. – Мы используем газ, заведомо зная, что подрывник, задача которого – уничтожить заложников, постоянно находится в противогазе.

– Вы обязаны снять его раньше, чем он нажмет кнопку.

– Территория завода составляет девятьсот гектар. И на любом квадратном метре этой территории может находиться человек, способный привести в действие взрывной механизм.

– На территории завода будут работать блокираторы радиовзрывателей. Ни один приемник не будет способен принять сложный модулированный сигнал.

– Взрывать можно и по проводам. А чтобы провести эти провода, у них было не два дня, а два месяца.

– Нам придется рискнуть.

– Даже если мы рискнем и выиграем, мы не успеем ввести заложникам антидот. У двух групп из десяти человек будет десять минут, чтобы обработать пятьсот людей, валяющихся без сознания.

– Это по сорок секунд на человека!

– Да, одной рукой колешь, остальными тремя стреляешь.

– Майор, вы отказываетесь возглавить «красную» группу? – спросил Плотников.

– Нет. Мы пойдем туда. Но я и все офицеры группы категорически против штурма.

– Капитан Ищеев, вы тоже против штурма?

Молодой выдвиженец Терентьева заколебался. Ищеев был опытный боец, выходец из ВДВ. Он бредил управлением «С» и три раза пытался туда попасть. При Терентьеве его наконец взяли. Ищеев понимал, что штурм кончится большой кровью. Но чувствовал он и невысказанное настроение, повисшее в воздухе, настроение, переданное с самого верха: стреляйте всех, Господь разберет, где заложники, а где террористы. Он знал, что после управления «С» по заводу будет работать армия. А то, что останется после армии, можно будет соскребать со стен лопатами. Чем меньше останется работы для армии, тем меньше придется соскребать со стен.

– У нас нет другого выхода, – сказал Ищеев.

– Майор Ищеев, примите командование «красной» группой. Майор Яковенко, вы отстранены от участия в операции. Если вы самостоятельно напишете рапорт об отставке, я не подниму вопроса о причинах, по которым вы дезертировали с боевого поста и позволили тем самым террористам захватить завод.

Лицо Яковенко стало белее цедры лимона.

– Совещание закончено. Все свободны, – распорядился руководитель операции.

* * *

Спустя несколько минут после конца заседания Савелий Рыдник вернулся в кабинет Плотникова.

– Ты не можешь дать приказ о штурме! – заявил Рыдник.

– Почему?

– Вот почему! – Рыдник швырнул на стол пленку.

Плотников развел руками.

– Я, Савка, просмотрел эту пленку внимательно. Это всего лишь монтаж. Фальшивка, изготовленная чеченскими выродками. Я, конечно, принимал участие в переговорах о выкупе заложников. Мне за это дали орден «За личное мужество». Признаюсь, я пил и ел за одним столом с Хасаевым. Да я, чтобы освободить наших ребят, с чертом бы выпил! Но я никогда, никогда не обсуждал с ним, как распилить деньги за заложников. Это просто наглая попытка террориста скомпрометировать наши органы.

Лицо Рыдника окаменело.

– Ты не считал это фальшивкой, – сказал Савелий, – пока не оказалось, что Хасаев пришлет на счет твоей помойки двести миллионов долларов?

– Это не играет никакой роли, на чей счет поступят деньги, – заявил Плотников, – важно, что операция по их переводу отвлечет внимание Хасаева от штурма.

* * *

Придя в себя, Саша Яковенко обнаружил, что сидит на матах в гулком спортзале, со стаканом водки в одной руке и огурцом в другой. Вокруг стояли офицеры его группы и Травкин со своими бойцами. Кто-то отчаянно матерился; кто-то предлагал отказаться от участия в штурме, если Терентьев не заберет своих слов обратно. Чуть поодаль стоял бледный Ищеев и доказывал, что группа не должна, не может отказываться от операции, потому что это приведет только к большим потерям среди заложников.

– Да нас трусами назовут, – кипятился Ищеев.

– А? – сказал Яковенко.

Чья-то рука, вроде бы его собственная, опрокинула ему в рот полстакана водки.

– Живой! – обрадовался Травкин, – ишь! Живой! Ты меня слышишь?

– Слышу, – сказал Яковенко, – отлично слышу. Я совсем немного контуженный. Видишь, даже кровь из ушей не идет.

Перед глазами Яковенко нарисовался Леша Ищеев.

– Саша, – сказал новоиспеченный майор, – ты пойми. Ну нет у нас другого выхода. И в этой ситуации все, что мы можем – это сплотиться. Быть как один кулак. А если демагогию разводить…

Яковенко врезал Ищееву – вполсилы. Чтобы не калечить нового руководителя группы за несколько часов до операции. Встал и быстро вышел из спортзала.

В пустом коридоре, заплеванном грязью и окурками, его нагнал Травкин.

– Сашка, погоди! Ты чего? Слышь, моих в оцепление ставят. Оцепление. Из боевых пловцов. Понаехали из Москвы тут ордена делить, на хрена им конкуренты-аборигены.

Майор глядел перед собой. Генерал Терентьев мог бы позволить ему участвовать в операции. Более того, последние пять месяцев Терентьев ровно это и делал: он неизменно посылал майора Яковенко на те задания, с которых обыкновенно не возвращаются. Но Яковенко возвращался, и хуже того – приходилось представлять его к наградам. И теперь вместо того, чтобы поступить как мудрый царь Давид, который отправил на передовую мужа приглянувшейся ему бабенки, Терентьев просто сорвал с него погоны, обвинив в неисполнении приказа. Приказа охранять забашлявшего кого нужно коммерсанта.

– Мы с тобой, братец, лохи, – продолжал Травкин. – Рылом не вышли нохчей резать. Тут чуешь, какой настрой? Тут медали будут давать за резню заложников, а нас с тобой посылают, когда заложников надо спасать. Мы с тобой лохи. Знаешь, что такое лох? Это отряд македонских десантников. За пять веков до нашей эры.

Все в этой операции было не так. Холодные глаза Данилы Барова. «Если человек плохо владеет своей собственностью, его надо проучить». Роскошная яхта с американским капитаном в белом кителе. Чех, которому набили морду в кабинете, господи, знать бы, что этот чех – один из лидеров террористов, так тут же на месте разделали бы, морду вывернули бы через жопу, глаза б в пятки воткнули! «Град», торчащий из окопчика, подумать только – «Град»! Господи, когда же они остановятся? Сколько же им еще оружия надо продать на сторону, чтобы они поняли, что это оружие стреляет по русским? Еще хорошо, что они ему стратегические ракеты не продали, залетел бы на базу на острове Дальнем да и шарахнул бы оттуда по Кремлю! А может, зря не продали.

Но главное – не таким было поведение начальства. Очень странно, что Плотников был сначала против штурма. Что-что, а тут Терентьев сказал правду: в Кремле с них снимут стружку за упущенных террористов, а не за загубленных заложников. Странно, что в Чечне Данила Милетич, полумертвый, не назвался своим именем и что будущий генерал Рыдник не поехал на тот обмен…

Травкин легко поднялся с подоконника.

– Пошли, – сказал он майору.

– Никуда я не пойду.

– Пошли. Нечего тебе здесь сидеть, кишки себе жрать. У нас дело есть.

* * *

Серебряномордый джип Травкина подъехал к дому полковника через полчаса.

Дом был огромный, трехэтажный, за трехметровым забором китайского кирпича. Стемнело. Яковенко вылез из машины и долго смотрел на обрывистую скалу, под которой начиналось полузамерзшее море. Несмотря на дорогие особняки в этом районе, море было какое-то серое, грязноватое, и берег под ними был завален двухметровыми кучами мусора. Почему-то вдруг пришло в голову, что на другом конце Тихого Океана, там, где расположен вероятный противник, берег наверняка чист и ухожен, и богатые дома, глядящие на океан, не снабжены противотанковыми заборами.

Да, вероятный противник. Травкин воевал уже десять лет, и сам он, и все его старшие товарищи, и вся армия воевали одну и ту же войну: за горочкой сидел душман и лепил по ним из американского, а чаще русского гранатомета. А когда он приезжал на переподготовку, ему читали лекции о вероятном противнике, космическом щите и ядерном ударе. Видимо, он и его начальство участвовали в каких-то двух разных войнах.

Яковенко ожидал, что Травкин привез его домой, но, к его удивлению, не тут-то было. Травкин выскочил из ворот через пять минут, с пакетиком снеди в одной руке и бутылкой коньяка – в другой. За ним по снегу стлалась серая с черным овчарка.

Травкин плюхнулся на водительское сиденье, овчарка запрыгнула в салон, сзади с визгом развернулся, уступая дорогу, джип сопровождения.

– Есть хочешь? – сказал Травкин, – лашпа дивная, домработница готовит. Привет от китайских оккупантов.

Еда и в самом деле оказалась китайская, острая на вкус: какая-то лапша с грибами и мясом, куски аппетитной свинины в прозрачном желеобразном соусе, все горячее и аккуратно разложенное по бумажным коробочкам.

Яковенко механически глотал, запивая водкой. Тяжелый джип, обшитый изнутри бронежилетами, шел по встречной полосе, обгоняя бесконечную вереницу пытавшихся уехать из города людей.

По радио передавали выступление полпреда. Тот рассказывал, что на заводе будет как в токийском метро.

– Ка-азел, – с отвращением сказал Травкин.

– На сколько они назначили операцию? – спросил Яковенко.

– А нам скажут, что ли? Если по уму, так не раньше четырех утра. Три раза успеем вернуться.

– Я бы хотел поговорить об иприте с Данилой Баровым, – задумчиво сказал Яковенко.

– Забудь. Тебе спецы сказали, что этого не бывает.

– Баров тоже спец.

– Этот Баров – отозвался Травкин, – та еще штучка. Я помню, как он тут в Кесареве разруливал. У него в глазах счетная машинка вместо зрачков. Никого в грош не ставил, кроме своей дочки. Никому не доверял, кроме Рыдника с Артемом.

– Это правда, что Плотников был главой краевого управления?

– Правда. Савка тогда под ним ходил. И я тебе скажу одно. Если кто кого испоганил, так это Плотников Савку. Савка был мировой мужик.

– А теперь?

– А теперь у него одни деньги в глазах. Наркоман. Хуже наркомана.

– Почему хуже?

– Потому что наркоман ширнется, и ему хватает до следующей дозы, а этот сожрет миллион и через пять минут тянется к второму. Доза никогда не бывает слишком большой.

На блок-посту солдатики замахали им автоматами, приказывая остановиться, потом увидели наклейку антитеррористического штаба и брызнули во все стороны.

– Вот так, – грустно констатировал Травкин, – военное положение. Смастрячь себе наклейку на принтере и разъезжай где хочешь с автоматами. А принтеров, друг мой, в заводоуправлении до фига, а оцепления еще нет…

– Восемь лет назад, – сказал Яковенко, – я и четверо разведчиков шли по «зеленке». Чеченцы уничтожили два БТРа и их экипажи, только им не совсем повезло. Один из стрелков в БТРе выжил, очнулся и успел угостить их из КПВТ, прежде чем чехи его достали. Ребята из восьмидесятого мотострелкового приехали к месту перестрелки через час, трупы забрали, а машины оставили. Мы вышли к машинам спустя сутки после боя, вдруг слышим – кто-то стонет внизу. Думали, засада, оказалось – раненый. Мы его вытащили. Он назвался Данилой Баровым и сказал, что он охранник коммерсанта по фамилии Милетич. Сказал, что Милетич приехал в Чечню за своей дочкой. Спрашивал, не нашли ли девочку?

Травкин присвистнул.

– Почему он назвался именем охранника? – спросил Яковенко. – Он что, боялся, что его пристрелят в госпитале в Моздоке? Кто? Не Хасаев же?

Дорога, словно изготовившаяся к нападению змея, подняла свое длинное плоское тело и ушла в горы. Из-под шипов джипа летел гравий пополам со снегом. На одном из перевалов далеко внизу мелькнул Кесаревский НПЗ, похожий на кучу кружевных свечей. Вечерело, и осветительные ракеты уже повисли над заводом, как гирлянды на гигантской невидимой елке.

Розовые сосны на склоне были высажены в шахматно-шашечном порядке. Пальцы Яковенко механически перебирали мусульманские четки из дешевого бледно-голубого пластика. Четки помогали думать, как во время засад они помогали ждать.

Начальник штаба генерал Рыдник был категорически против штурма. Конечно, его за это никто не уволил – но он был против. Почему?

Для чеченцев, по идее, было сущим наказанием иметь именно его начальником штаба. Как ни крути, а Савелий Михайлович, на фоне придурков, которые сюда прибежали, – просто луч света в темном царстве. К примеру – именно он распорядился в первые же часы развернуть полевые госпитали за линией оцепления. А когда Хасаев позвонил с криком: «Вы тут что, к штурму готовитесь?», – отбрехался: у нас, мол, внутренняя инструкция: при теракте сразу разворачивать полевые госпитали. Не могу инструкцию нарушать, а штурма не планирую.

Вот только, правда, инструкции такой нет, но это уже не вина Рыдника. Именно такая инструкция и должна быть, а то любой наблюдатель от террористов может вычислить время штурма по внезапно активизировавшимся медикам.

Словом, Халид, он же Пегий, он же Фатих, чувствовал бы себя куда комфортней, имей он дело с любым рыдниковским замом. Мог бы Рыдника и не отпускать, когда тот сдуру залетел в руки нохчам. Мог бы заложником оставить, для пущего конфуза подчиненных, или в окно голым выставить, для предотвращения штурма. А Халид его отпустил.

Что это значит? Что по какой-то причине чеченскому полевому командиру хотелось иметь дело именно с начальником штаба Рыдником.

Тогда чьи же приказы Рыдник выполняет сейчас? И чьи приказы он выполнял тогда, когда не поехал с Данилой Баровым на обмен дочки?

«Пожалуй, можно сформулировать так, – подумал Яковенко, – если тогда он не поехал на обмен намеренно, то сейчас он вынужден выполнять любые приказы того, кто сможет это доказать».

Самое паскудное заключалось в том, что Рыдник, выполняя чьи-то приказы, настаивал ровно на том же, что и некий майор Александр Яковлевич Яковенко: на самоубийственности штурма и необходимости переговоров.

* * *

– Вылезай! Приехали!

Яковенко мгновенно открыл глаза. Светящиеся стрелки на часах показывали половину девятого: дорога заняла почти два часа. Джипы подъезжали к свежим железным воротам с колючей проволокой, телекамерами и караульным домиком. Из прожекторов, опоясывавших домик, бил яркий свет, и в створе этого света стояли две иномарки с госномерами.

Ворот как таковых не было, – железные створки перекрутило взрывом и снесло наземь. Иномарки не пострадали.

– Оба-на, – сказал Травкин. – Не мы первые.

Джип притормозил у ворот, и из иномарок вылезли двое в штатском. Травкин и Яковенко выпрыгнули из джипа, и следом за ними высыпались обвешанные оружием бойцы.

Двое в штатском замахали перед Травкиным руками, мол, нельзя. Травкин раздвинул чекистов и, не оглядываясь, прошел мимо.

– Свои, – презрительно сказал им Яковенко.

Проходя на территорию, он мимолетом нагнулся: железо было пробито насквозь, из утоптанного снега торчал разваленный на две половинки шариковый подшипник размером с куриное яйцо.

За воротами начиналась расчищенная площадка, с трех сторон окаймленная сугробами. Ночь была неожиданно светлая, несмотря на облака: лунный свет словно подныривал под тучи и отражался между ними и снегом. Справа к морю тянулся обшитый жестью двухэтажный барак. За сугробами, огибая площадку и домик гигантской буквой П, шла отличная полоса препятствий, метров на двести, – со столбами, перекладинами, растяжками, – все, чего душа может пожелать. Перед крыльцом барака стояли пятеро. Один из них, в кожаной куртке с огромным меховым капюшоном, быстро пошел навстречу новоприбывшим.

– Вы кто такие?

– Из Москвы, – коротко сказал Яковенко, взмахнув корочкой.

Спецназ ГРУ за его плечами не располагал к шуткам.

– Осторожно, там могут быть мины, – сказал человек с капюшоном.

Травкин спустил с поводка овчарку, та взбежала на крыльцо, обнюхала низ двери, встала лапами на дверную ручку, еще раз принюхалась, завертелась на месте, гавкнула и сбежала с крыльца.

По приказу Травкина один из джипов въехал во двор, оставляя четкие следы протекторов в полусантиметровом снегу. Асфальт на пятачке был идеально чист, – безо всяких подтеков и наледей, столь обычно образующихся при чистке дворов нерадивыми дворниками, – и только выпавший за последние три дня снег лежал на нем, как тополиный пух. На сугробе сидели три синегрудых снегиря, неизвестно с чего проснувшихся ночью, и, склонив головки, наблюдали за людьми. Яковенко заметил наверху, на одном из окон, кормушку, а на крыльце – следы белок и птиц.

Бойцы размотали стальной трос, зацепив один конец за дверь, а другой – за машину, Травкин сел за руль и нажал на газ. Заводской брони на джипе не было, но все ж таки бронежилеты и пуленепробиваемые стекла давали кое-какую гарантию. Все присутствующие попадали в сугроб.

Дверь сорвало с петель, и тут же грохнуло. Из окон наверху вылетели стекла, снегири, негодующе чирикая, разлетелись кто куда.

– «Фенька», – чуть презрительно сказал Травкин.

Они вошли внутрь, пустив вперед Сельму. В доме было темно, как в могиле, и Травкин освещал путь мощным фонариком: нажимать на выключатели в этом месте ему не хотелось.

Внутри начиналась обшитая деревом прихожая, без каких-либо признаков человеческого присутствия. Слева тянулся ряд осиротевших гвоздиков: даже старый ватник, и тот никто на них не оставил. Дальше шел коридор, и в его конце через приотворенную дверь виднелся краешек солдатской казармы с двухъярусными кроватями, аккуратно заправленными шерстяными одеялами. Яковенко осторожно шагнул в коридор. Пошел уже третий день, но на него внезапно пахнуло застарелым мужским потом.

– Откуда ты знаешь про эту базу? – спросил Яковенко.

– Пол-Кесарева знало. По всем бандитам шухер пошел, что вот приперлась какая-то спецчасть, отремонтировала базу и тренируется не то корейцев крошить, не то китайцев отражать. Они ни к кому не лезли, и к ним никто не лез.

– Долго они тренировались?

– Неделю. Или две.

Яковенко осуждающе присвистнул.

– А мало ли у нас спецчастей? – с горечью сказал Травкин. Спецчасть на спецчасти сидит и спецчастью погоняет. Вон, таможня и то свой спецназ завела. Скоро санинспекторы будут в краповом берете ходить.

Сельма, виляя хвостом, побежала вниз по лестнице, и оба командира осторожно последовали за ней. Темнота внизу стала еще гуще. Над потолком журчали трубы, да шуршал огонь в мощном газовом котле. Луч травкинского фонаря выхватил из тьмы полуотворенную дверь, обшитую сталью. Сельма без колебаний проскользнула в дверь, и командиры, переглянувшись, последовали за ней.

За дверью располагался тир: солидный, длинный, с мишенями и иссеченной пулями стеной. Яковенко мгновенно бросилось в глаза основное отличие этого тира от тех бесчисленных мест, где он привык тренироваться. Среди мишеней не было вырезанных из дерева фигур заложников: женщины с ребенком, очкастого профессора, согбенного старика, за поражение которых стрелку насчитывали штрафные очки. Для тех, кто тренировался в этом тире, заложники были не объектом защиты, а целью для пули.

Мишеней было пять, и все они были совершенно одинаковые. На каждой из деревянных досок был закреплен стандартный портрет президента Российской Федерации, ценой одна тысяча семьсот рублей, рекомендованный соответствующим циркуляром для размещения в школах, районных отделениях милиции и других публичных местах. Президента можно было узнать по плечам и ушам. Лицо было порвано пулями.

– Интересный спецназ тут тренировался, – сказал Яковенко.

Они поднялись на второй этаж. Сельма по-прежнему вела себя спокойно. Путь сквозь распахнутые двери вел в обширное помещение, перегороженное высокой конторкой для секретарши. Справа от дверей стояли два глубоких деревянных кресла с зелеными потертыми сиденьями, за ними кто-то установил легкие перегородки с фанерными дверями. Яковенко приостановился, изумленный. Это была имитация приемной генерального директора в заводоуправлении Кесаревского НПЗ, и он сам не далее как четыре часа назад отрабатывал проникновение на точно такой же объект.

Яковенко присел, пытаясь найти что-то личное, оброненное кем-нибудь из боевиков, представляя себе, как еще три дня назад они тренировались здесь, залетая в прыжке через распахнутые двери. «У них не было начальства, – внезапно вспыхнуло в голове, – у них не было начальства, которое врет, интригует, изворачивается, лижет задницу. Их начальство тренировалось вместе с ними, и оно готово умереть вместе с ними, и еще оно готово отправить на тот свет вместе с собой хоть сто, хоть пятьсот, хоть тысячу человек. И еще это начальство, когда увольняет человека, не пишет докладных, а просто стреляет в лоб. Гораздо честнее».

На полу, под шкафом, валялась стреляная автоматная гильза.

– Шура, иди сюда, – позвал Травкин.

В конце коридора располагался небольшой кабинет, с продавленными стульями и школьным желто-лысым столом. Форточка кабинета была открыта, и именно за ней висела кормушка для птиц. Сельма шумно чесалась под столом: он не представлял для нее интереса.

На стене висел все тот же портрет российского президента, что и внизу в тире. Прежде чем повесить портрет на стену, его использовали как мишень. Яковенко подумал и снял портрет со стены.

Травкин, один за другим, потрошил ящики стола. В верхнем располагалась куча писанины на незнакомом обоим арабском языке; впрочем, рукописные рисунки в тексте говорили сами за себя. Яковенко видел такие в Чечне в рюкзаках мертвых арабских инструкторов, а Травкин в Ливане, в то время, когда эти будущие инструктора были учениками Травкина. Во втором ящике нашлись парочка кассет без надписи, русский перевод Корана и куча накладных.

Травкин быстро распихал накладные по необъятным карманам «разгрузки» и туда же сунул кассеты.

– Пошли, – сказал он.

Когда спецназовцы сбежали с крыльца, чекисты по-прежнему маялись у входа. Теперь их стало семь, один рассерженно говорил по мобильному.

– Чего-нибудь нашли? – спросил Яковенку парень в бушлате.

Яковенко сунул ему в руки разодранный пулями портрет.

* * *

Яковенко ожидал, что они поедут обратно, но, вырулив на главную дорогу, Травкин приказал бойцу:

– Направо.

– Куда мы?

Травкин, устроившись на заднем сиденье, просматривал захваченные с поличным накладные.

– В районную администрацию. Выяснить, чье это было имущество и кто конкретно его купил.

– Ночь же.

– Ночью только веселей. Понимаешь, Шура. Эта вся мутотень, которую мы видели, стоит охрененную кучу бабок. Это не говоря о транспорте и оружии. Ты заметил катерок у причала? Двести тысяч, как с куста. Не яхточка Барова, но все же. Кто-то же за это платил?

– И как ты думаешь, кто?

Травкин по-прежнему листал бумаги.

– Я так полагаю, что это наш общий знакомый в галстуке бабочкой, казино которого люди Рыдника поставили на уши через час после захвата завода. Я, признаться, думал, что он не при делах, но, е-мое! Это ж сколько бабок они вгрохали в свое мероприятие!

– А какого черта они все это оставили? – Яковенко кивнул на бумаги. – Они что, в спешке собирались?

– Вот оно, – сказал Травкин, – может, и сельсовета не надо. Вот – владелец земли, ООО «Бавана», учредитель Ефимкин Борис Петрович, 1913 года рождения, и Светикова Оксана Павловна, 1919 года рождения, зуб даю, паспорта покойников, новый учредитель… ООО… Твою мать!

– ООО так называется? – удивленно уточнил Яковенко.

– Твою мать! – повторил Травкин, – ООО называется «Ардус». Это не фирма Руслана. Это фирма Рыдника.

* * *

В одиннадцать вечера в районной администрации никого не было, кроме сторожа, и дома главы района не было тоже. Рыдающая жена известила их, что за главой приехали два часа назад, изъяли и увезли в неизвестном направлении.

Они ехали обратно в город, молча, и Травкин, снова сев за руль, гнал шеститонную машину на сумасшедшей скорости, нещадно разбивая подвеску о заметенные снегом выбоины.

– Ты уверен? – нарушил молчание Яковенко.

– Я десятый год тут бизнес делаю. Я что, Савкиных фирм не знаю? Савкина, и еще один парень там в доле, Морозов, особист, все время около Савки крутится.

– И ты думаешь… начальник штаба им помогал?

– Я думаю, что Руслан его развел, как лоха. Руслан кто для Рыдника? Агент. Агент, понимаешь? Он у него в картотеке значится как агент. Приходит агент и говорит: давай раскроем теракт. Отлично, говорит Рыдник, давай я тебе помогу. А теперь Рыдник пляшет под дудку чеченцев.

– Но зачем они оставили здесь документы? Чтоб чекисты их изъяли?

– Ты думаешь, у них нет еще?

Яковенко промолчал. Все тот же вопрос, который он задавал себе второй день, встал перед ним с новой ясностью. Восемь лет назад человек по имени Данила Милетич, полумертвый от ран и отчаяния, предпочел назваться именем своего охранника. Зачем?

– Ты знал Халида?

Травкин, не останавливая джипа, сдвинул с правого плеча куртку, и в свете приборной доски Яковенко увидел над лямкой белой грязноватой майки длинный шрам, – видимо, от ножа, – и неровные красные кружочки, – словно от затушенной о кожу сигареты.

– Вот это сделали чеченцы. Пять бычков о меня загасили, красавцы.

– Из-за чего?

– В том-то и дело, что не из-за чего. Приятель машину поцарапал. Началась разборка. Он меня зовет: приезжай. Я приезжаю в «Мельбурн». С бойцами, с «наружкой». Сидят пятеро чехов, все из себя с понтами. Осень, а они в белых костюмах и дымчатых очках.

Переписываю их документы. Вправляю мозги. Отпускаю «наружку». «Все, говорю, понятно?» «Все», – отвечают. Выхожу с ними на улицу, они меня цок стальной трубой по голове, – и в багажник.

– И чего они хотели?

– Я не стал уточнять. Очнулся, выбил багажник на светофоре и убежал.

– И что было потом?

– Ну ты представь. Девяносто третий год. Я – подполковник спецназа ГРУ. Куда я поехал, известно. С кем терка, известно. Документы их переписаны. Это надо либо придурком быть, чтобы меня по голове трубой бить, либо такие связи иметь, что сам Аллах от зависти лопнет. Мы обалдели, начали их устанавливать. Установили. Банда – пять человек. Основная специализация – отбирают на пристани иномарки, которые привозят матросы. А так как люди они резкие, то вместо того, чтобы заплатить матросу копейку, как это делают славянские группировки, они его просто бьют стальной трубой по голове. Никто. Ничто, сыны гор. Ну, чего-то там платят Халиду, поскольку их прадедушка пас овец у его прадедушки. Возбудили дело. Человек тридцать ограбленных матросов, из них восемь трупов. Стальная труба – вещь веская.

– И чем дело кончилось?

– А вот тут-то вмешался Халид. Дело развалилось. Все стали отказываться от показаний. И матросы, и вдовы. Жене моей звонили. Ребенка в школу спецназ стал возить. Получилось про одного меня дело: вот, мол, пятеро чехов дали по голове подполковнику спецназа. Я встретился с Халидом, говорю: «Прекрати, а то будет хуже». Тот сделал вид, что русский забыл.

– Суд был?

Травкин помолчал.

– Не было, – сказал он, – нашли их всех пятерых у старого порта. С переломанными позвоночниками. До сих пор помню: лежит самый младшенький у воды. Красивый такой мальчишечка. Высокий. Глаза голубые. Пальцами по песку скребет.

Некоторое время ехали молча.

– В этом проблема Халида, – сказал Травкин, – и всех чеченцев. Они не умели договариваться. Они любой компромисс воспринимали как занятие стратегической высоты для новой атаки.

– Рыдник уверен, что договорится, – проговорил Яковенко, – он уверен, что все это – разводка.

Машину тряхнуло на выбоине так, что Яковенко чуть не прикусил язык, а овчарка жалобно завыла.

– Это разводка, – сказал Травкин, – и я тебе скажу, Халид такой спец был по части разводок, что Рыдник перед ним мальчишка. Разводка на разводке сидит и разводкой погоняет. Уж если Халид что делал, так у него семь причин находилось это сделать, а правильной была восьмая. Но он был спец по части разводок, а не по части компромиссов, понимаешь? У него была одна проблема – он русских людьми не считал. А ты же не договариваешься с тем, кого ты не считаешь человеком? Ты же не договариваешься, к примеру, с собакой? Ты ее дрессируешь.

И в эту секунду далеко впереди, за сопками, заслонявшими от них город, по небу плеснуло красным заревом. Через несколько мгновений до них донесся глухой удар, джип тряхнуло почище, чем от колдобины.

Травкин затормозил и выскочил на дорогу.

Они были так далеко, что выстрелов не было слышно, но небо за сопками разгоралось все ярче, словно солнце поменяло ориентацию и решило выпрастываться из-под земли на юге. Яковенко впечатался лбом в покатую скулу «крузера» и несколько мгновений не думал ни о чем. «Я должен был быть там, – стучала в голове одна-единственная мысль. – Я должен был быть со своей группой».

– Ну вот, – сказал Травкин, поглядев на часы, – ты хотел узнать время «Ч»? Сейчас девятнадцать минут после полуночи.

Бойцы, выскочившие из второго джипа, глядели на небо и злобно, отчаянно матерились.

* * *

Данила Баров снова позвонил Стивену в восемь вечера. Биржа в Лондоне в этот момент еще не работала, Кесарев и Лондон находились как раз на двух половинках земного арбуза. Однако Стивен Уотерхэм заверил своего клиента, что необходимая сумма будет иметься на счетах холдинговых компаний Barex Ltd и Montaya plc не позже, чем через три часа. Уотерхэм начал было перечислять проданные им бумаги, но Данила прервал его.

– Неважно. Через три часа я пришлю реквизиты принимающей стороны.

Стивен помолчал несколько секунд, потом спросил:

– Данила, у тебя… другой голос. У тебя все нормально?

– У меня все замечательно, – сказал Баров, – здесь меня окружают милые люди, с которыми вполне можно разговаривать. Они даже не стали выбивать мне вторую половину зубов, когда поняли, что ты можешь не узнать мой голос.

Данила положил трубку и повернулся к Хасаеву. Чеченец, откинувшись на спинку кожаного кресла, играл концом зеленой повязки, и в никогда не улыбающихся глазах пряталось недоверие.

– Он не обманывает? – спросил Халид, обращаясь к Руслану. Видимо, владелец казино и метра государственной границы считался здесь самым опытным по финансовой части.

Руслан отрицательно покачал головой.

– Смотри, Данила, если ты хочешь кинуть, лучше бы тебе откусить язык и проглотить его. Говорят, так можно задохнуться. Легкая смерть, что ни говори.

– Я не обманываю, – сказал Баров.

– Тогда звони своему капитану.

* * *

В девять тридцать вечера яхта Amazon, стоявшая последние три дня на рейде, выбрала якорь и пошла к нефтеналивным терминалам, сопровождаемая двумя эсминцами Охотского флота. Один из эсминцев десять лет простоял у стенки; три года назад он горел, экипаж его был уполовинен, и с него давно украли всю, какую возможно, электронику. В результате максимальная скорость эсминца составляла пять узлов, и он хромал за красавицей-яхтой, как капитан Копейкин – за барышнями на Невском.

Для того чтобы яхта стала у пирса, пришлось проламывать ледоколом лед. Терминал, отстоявший от восточной окраины завода на пять километров, был совершенно пуст: все, что могло плавать, уплыло за радиус действия ручных «Градов» еще три дня назад.

Зато на причале было полно телекамер; по требованию Хасаева они снимали, как на яхту в спешном порядке грузят воду, съестное, горючее; на верхушке яхты, над двумя радарами, развевался американский флаг. Халид Хасаев придумал неплохо: это было иностранное судно с иностранным капитаном, и если бы этот капитан увидел, что вместо топлива его «Амазонку» бункеруют десантниками, он бы, наверное, поднял крик, равно как и облепившие пирс журналисты.

* * *

Было десять вечера, когда восемь русских снайперов и столько же наводчиков осторожно заняли намеченные позиции. Ночь была безветренная; ни у одного снайпера расстояние до мишени не превышало пятисот метров. В превосходной ночной оптике зеленым светом поблескивали прицелы их врагов. Один из чеченских стрелков чувствовал себя настолько неуязвимым, что даже курил сигарету: крайняя неосторожность на войне и крайнее безрассудство на нефтезаводе.

* * *

Баров снова позвонил в Лондон в одиннадцать часов вечера.

– Данила, мне нужен еще час, – взмолился Уотерхэм, – наши брокеры в панике. Ты понимаешь, что мы делаем? Мы рушим рынок!

Звонок шел по громкой связи. Халид недовольно нахмурился, и Висхан, хоть и не знал по-английски, понял, о чем идет речь.

– Скажи этой собаке, – грубо заявил Висхан, – что если он будет вертеть своим языком, мы отрежем язык тебе. А потом мы приедем в Англию и отрежем ему то, чем он вертит. Скажи, что наши братья сумеют отрезать язык любому неверному, который вздумает шутить с воинами Аллаха.

– What he is saying? – взмолился англичанин.

– Он говорит, что у твоего брокера есть полчаса, – перевел Баров.

* * *

«Синяя» группа проходила последний инструктаж перед посадкой в автобусы, когда на площадке появился руководитель операции, зам главы ФСБ Вячеслав Плотников.

Он выслушал рапорт подполковника Савушкина, а потом поманил его пальцем. Они отошли в сторону, и Плотников достал из нагрудного кармана фотографию молодого мужчины с совершенно белыми волосами и глазами цвета выцветшего моря. Одет мужчина был в серый в полоску костюм, из-под которого высовывалась белейшая манишка и галстук пастельных расцветок.

– Этого человека зовут Данила Баров, – сказал Плотников, – он московский банкир и сейчас находится среди заложников. По оперативной информации, на самом деле Баров связан с террористами. Если этот олигарх останется в живых, он вытащит себя, пользуясь деньгами и связями. Ты все понял?

Савушкин кивнул.

Лицо московского банкира с фотографической четкостью отразилось в его серых легированных зрачках профессионального убийцы. Он ненавидел коррумпированных бизнесменов и не имел никаких оснований сомневаться в начальстве.

* * *

Командир «красной» группы капитан Ищеев давал последние инструкции, когда к их группе подкатился черный джип, и из него вышел генерал Рыдник.

Рыдник выслушал доклад Ищеева, а потом отвел его в сторонку и протянул небольшую любительскую фотографию. На борту резиновой лодки сидел пожилой мужчина в длинных черных трусах и ластах. В лице его было что-то носорожье.

– Это бывший владелец завода Артем Суриков, – сказал Рыдник. – В начале 90-х он был связан с группировкой Халида Хасаева. По оперативным данным, именно он пригласил чеченцев на завод. Сейчас он якобы находится среди заложников, но на самом деле активно сотрудничает с террористами. Если он останется жив, то все эти позорящие Россию факты всплывут на суде.

Человек, которому только что пообещали майора, коротко кивнул в знак того, что ему понятно задание.

* * *

В одиннадцать часов пятьдесят восемь минут реквизиты «Антареса» ушли в Лондон. Еще через семь минут платежная система SWIFT зарегистрировала перевод ста тридцати миллионов долларов с расчетного счета багамской холдинговой компании Barex Ltd в Barklays Bank на расчетный счет компании Antares GMBH в United Bank of Switherland. Через минуту по тому же адресу поступили семьдесят миллионов долларов от компании Montoya Plc, зарегистрированной на острове Мэн.

* * *

«Белая» группа начала скрытое выдвижение на объект в одиннадцать сорок. «Белая» группа была наиболее многочисленной: тридцать пять человек. Группа была разбита на тройки, каждая из которых с началом операции должна была работать по заранее намеченным объектам.

Шестеро бойцов группы во главе с капитаном Рошану пересекли периметр в районе установки А-147 и залегли под гроздьями труб, похожими на кишки, вывалившиеся из вспоротого живота здания. В двухстах пятидесяти метрах от места, где залегли бойцы, в небо уходили две гигантских трубы с факелами на конце, и если очень внимательно приглядеться, то на белом снегу можно было увидеть две перекрестные тени, отбрасываемые газгольдером. И не только эти тени.

Осмотревшись, капитан Рошану поднес к губам рацию и доложил:

– «Центральный», «Центральный», я «Вега». Наблюдаю активизацию противника в районе факельной установки. Вижу пять человек, из них двое – расчет ПТУРа.

Рошану выкинул два пальца, и двое бойцов, страхуя друг друга, осторожно поползли на разведку.

«Что они потеряли в районе факельной установки?» – раздраженно подумал генерал Терентьев в семи километрах по прямой, в штабе операции.

* * *

Генерал-полковник Вячеслав Плотников сидел во главе стола. На столе был расстелен план завода, и Терентьев, склонившись над планом, втыкал в него разноцветные булавки, обозначавшие позиции штурмовых групп и русских снайперов.

Звонок Хасаева раздался в двенадцать ноль восемь.

– Где деньги?

– «Антарес» переведет их через минуту после того, как деньги поступят на его счет.

– Деньги уже поступили на счет «Антареса». Я не кролик, чтобы меня разводить.

– Слушай, Халид, это Баров тебя разводит. Я тебе клянусь, этот чертов коммерсант…

– У меня в гостях тридцать вертухаев, Вячеслав Игоревич. Через десять минут я прикажу моим людям заняться первым из них. И если ты думаешь, что я убью его, ты глубоко заблуждаешься. Все они воевали в Чечне, а кто не воевал, так потому, что закосил. Они насиловали наших женщин и минировали трупы наших детей. Я не буду его убивать. Я буду его резать. Долго. Сколько он протянет. Ты сможешь посмотреть это в реальном времени. В интернете. Я надеюсь, что мы переплюнем популярность порносайтов.

– Послушай, Халид, – заорал Плотников, – я тебе клянусь, на «Антарес» ничего не пришло. Баров лжет тебе! Он…

Халид бросил трубку.

– Десять минут до начала штурма, – сказал генерал Терентьев.

* * *

Оцепление оттеснило журналистов с пирса. Все они сбились на берегу, и объективы телекамер были повернуты к пятипалубной «Амазонке», как головы молящихся повернуты к Мекке. CNN вело репортаж в прямом эфире.

– Оцепление выстраивается так, чтобы пропустить к яхте автобусы, – говорила отчаянно замерзшая американка, – судя по всему, русские власти о чем-то договорились с захватчиками. Мы ждем развязки с минуты на минуту.

В двух метрах под площадью заводоуправления, там, где широкий коммуникационный ход разделялся на два узких, саперы «красной» группы обезвреживали взрывчатку.

* * *

Халид перезвонил через три минуты.

– Ты обдумал мое обещание, генерал?

– Послушай, Халид, деньги не пришли на счета «Антареса».

– Баров их перевел.

– Да ни хрена он не перевел!

– Я имею подтверждение.

– Слушай, какое твое подтверждение? Бумажка твое подтверждение? У вас кто-нибудь эти банковские подтверждения видел, кроме Барова? Хочешь, я тебе любое подтверждение нарисую?

– Баров перевел деньги.

– Да откуда ты знаешь, что его не кинули! А? Баров кого просил перевести деньги? Адвоката заморского? А ты уверен, что адвокат не перевел деньги себе в карман и сейчас сидит, ждет, пока ты Барова замочишь? А ты уверен, что адвокат не стукнул ихним спецслужбам? Тебе МИ-6 какое угодно подтверждение нарисует, лучше настоящего!

* * *

«Красная» группа пробилась из кабельного колодца в бомбоубежище и через полторы минуты оказалась в подвале заводоуправления. Она вышла на исходный рубеж быстрее расчетного времени, так как предполагалось, что бомбоубежище тоже может быть заминировано. Под потолком, параллельно обмотанным стекловатой трубам, тянулся старый асбестовый короб. Он выходил к молчащему вентилятору.

– «Центральный», я «Красный». На исходной, – доложил Ищеев по закрытому каналу связи.

Двое бойцов крепили детонирующий шнур к стальной двери. Два других выволокли на середину подвала оранжевые баллоны с «белкой».

* * *

Руководитель операции Вячеслав Плотников продолжал говорить с Халидом Хасаевым.

– Если деньги не поступят на счет через пять минут, я устрою для ваших ментов практическое занятие по анатомии.

– Халид, я готов сделать все, но я клянусь тебе, клянусь: не приходило туда никаких двухсот миллионов.

– В таком случае переведи те деньги, которые есть на счете «Антареса».

Плотников постарался, чтобы голос его звучал как можно растерянней.

– Но там… там всего двенадцать миллионов долларов, – сказал Плотников.

– Всего двенадцать миллионов? Какая у тебя зарплата, генерал?

– Пять минут до штурма, – сказал генерал Терентьев.

* * *

Снайперы с заранее подготовленных позиций выцеливали в зеленоватом перекрестье прицела своих коллег и их наблюдателей на верху ректификационных колонн.

Чеченский снайпер, куривший сигарету, внезапно ее затушил и пропал из поля зрения лейтенанта Сомова. Казалось, он исчез совершенно: то ли уполз с позиции, то ли поменял ее, укрывшись за стальным бортиком и став недоступным для стороннего наблюдателя.

Бойцы, посланные капитаном Рошану, все не возвращались. Визуальное наблюдение выявило в районе факельной установки еще две укрепленных позиции боевиков. Рошану доложил в штаб, штаб велел ему действовать по обстановке.

Капитан принял решение. Он вызвал еще тройку бойцов, которые должны были пойти на зачистку маслоблока, и отправил их на позиции боевиков.

Оставалось четыре с половиной минуты до начала операции.

* * *

В штабе операции генералу Терентьеву доложили, что двое снайперов потеряли контакт с целью. Этого следовало ожидать. Потери при штурме будут неизбежны. И к тому же никто не сказал, что чеченские снайперы, даже оставшись в живых, тут же примутся уничтожать установки.

Три минуты до начала операции. «Красная» и «белая» группа на позиции. «Синяя» в автобусах, ждет выезда на площадь.

– Занимай, занимай его разговором, – отчаянно зашептал Терентьев Плотникову.

– Хорошо, Халид, я согласен. Как только ты отпустишь половину заложников, я переведу тебе двенадцать миллионов долларов.

* * *

БМП, которая должна была разнести ворота на нефтеналивной эстакаде, урчала в ночи, и желтый, смешанный с песком снег тихо таял под ее выхлопом.

На второй проходной фыркала мощным движком ИМР-66, и техники проверяли «змея горыныча».

«Синяя» группа сидела в автобусах в полной готовности. Все в группе понимали: их послали не спасать заложников, а убивать террористов.

Четыре минуты до штурма.

* * *

Время, казалось, застыло для генерала Плотникова и сочилось медленными каплями, как мед, падающий с сот. Хасаев тихо рассмеялся в трубке в ответ на его предложение.

– Или ты переводишь мне свои деньги немедленно, или я режу ментов на лапшу.

Три минуты пятьдесят секунд до штурма.

– Отвлекай его, отвлекай, – прошептал Терентьев, – спроси его про что-нибудь вечное. Про Рай спроси, про Аллаха спроси, что у них там вместо Бога?.

– У тебя на все ответ «зарежу», Халид. У тебя нет других ответов? Почему ты так любишь убивать русских?

– Потому что русские убили мою семью. Потому что те, кто выжил, жили как собаки. Ты не знаешь истории моего деда?

– Я наведу справки, – сказал Плотников.

– 22 июня 1941 года моему деду исполнилось восемнадцать лет. Он встретил свой день рождения в Брестской крепости. Спустя пять месяцев, когда немцы стояли под Москвой, он все еще был в Брестской крепости, и он делал зикр на крепостной стене вместе со своими товарищами, а немцы стреляли в них и не попадали.

Потом он ушел из крепости и пристал к партизанам. Он пускал под откос поезда и взрывал колонны. Он стал начальником партизанского отряда, и в один прекрасный день с Большой земли сообщили, что ему присвоили звание героя Советского Союза. На следующий день за ним прилетел самолет, чтобы отвезти его на большую землю и вручить звезду героя, но когда он прилетел, его ждал не почетный караул, а СМЕРШ, потому что товарищ Сталин издал свой приказ о депортации чеченцев. Если бы мой дед был в это время в горах, он остался бы там и воевал против русских, но он был в тылу немцев и попал в лагерь.

Голос Халида раздавался по громкой связи. Электронные часы с обратным отсчетом показывали три минуты до штурма. Терентьев торжествующе поднял большой палец и показал Плотникову.

Генерал Рыдник тупо смотрел на подробный план заводоуправления. На месте подвала в схему был воткнут красный значок. Голова звенела, как пустая тыква-горлянка, и в этой абсолютной пустоте болтались слова Халида: «Или ты выполнишь мои требования, или я расскажу все о нашей совместной работе. Начиная с распила денег за заложников и кончая организацией этого теракта».

Через пять минут они убьют половину заложников. А когда они будут искать, на кого бы спихнуть ответственность, им очень пригодится то, о чем говорил Халид. Самое удивительное, что нечего было даже и думать прикрыться Плотниковым. Если он будет молчать про роль Плотникова в этой истории, с него всего лишь сорвут погоны, раскроет рот – замочат в тот же день.

Халид задумал хорошую операцию. Халид запасся не только оружием, но и компроматом. Он не учел только одно: стремительной девальвации компромата в нынешней России. Чтобы компромат подействовал, его мощность должна измеряться не килограммами, а мегатоннами. В противном случае важно не наличие компромата, а целесообразность увольнения того или иного провинившегося. Именно Рыдника и будет целесообразно уволить…

– Их привезли в открытое поле, – продолжал Халид, – и они оглянулись вокруг себя, и поистине, сказали: это не место, которое бывает на земле. Это место – место льда и гноя, где человек вертится в собственных кишках. И пророк Мухаммед, да будет благословенно имя его, сказал, что такое место – Джехеннем, ад, куда после смерти попадают те, кто не слушал Аллаха, и за что же наш народ попал туда при жизни?

И мой дед ответил: «Мы попали сюда, потому что мы презрели Аллаха и забыли, что мусульмане не могут подчиняться неверным, и увы, все мучения этого места не составят и тысячной доли тех мук, которые я претерплю после смерти за то, что я воевал на одной стороне с врагами Аллаха».

* * *

«Белая» группа подтвердила полную готовность к операции.

«Синяя» группа подтвердила полную готовность.

«Красная» группа сообщила, что баллоны с «белкой» подсоединены к вентиляционной шахте. Оставалось только открыть вентили и запустить почему-то молчащий вентилятор.

* * *

«Ну говори же, говори», – молил про себя Плотников.

Но Халида Хасаева в последние секунды его жизни, кажется, и в самом деле потянуло на былое и думы.

– Это было место смерти, – продолжал Халид, – где температура в бараках падала ночью до минус двадцати и где снег был как колючая проволока, и люди спросили моего деда: вот ты говоришь, что это место – Джехеннем, но Коран не говорит, что в аду будет лед, а говорит об огне, топливом для которого люди и камни.

«Погодите», – ответил мой дед, – говорю вам, это Ад, ибо те, кто не выполнил волю Аллаха, часть уготованного им наказания понесут еще при жизни, – и вот прошло время, и их загнали под землю, чтобы добывать уголь. И одних убило, когда на них рухнула порода, а другие задохнулись без воздуха, а третьих затопило подземным озером, но самое страшное, что там было, – это подземный взрыв. Потому что это был огонь, топливом для которого были люди и камни… Эй, откуда взялись автобусы?

– Синяя группа на площади, – доложил Терентьев, – две минуты до штурма.

– Автобусы приехали за заложниками, – сказал Плотников в телефонную трубку.

– Я тебе сказал: сначала деньги, потом заложники.

– Это мои деньги! Хочешь их получить – дай заложникам сесть в автобусы.

– Убери автобусы! – заорал Халид, – или я расстреляю их к чертовой матери!

– Стреляй, там никого нет. Через пять минут ты получишь двенадцать миллионов, двенадцать миллионов долларов, Халид, как только заложники сядут в автобусы!

– Убери автобусы! – крик Халида разнесся по комнате, как рев раненого кита.

* * *

Даже из-за линии оцепления журналистам было видно, что возле завода что-то происходит. Американка из CNN в прямом эфире стояла уже не на фоне яхты, а на фоне далеких ректификационных колонн.

– Оцепление очень нервничает, – сказала она, прислушиваясь к чему-то, что сообщал ей наушник, – да, вот мне сообщили, что на площади перед заводом показались автобусы. Мы сейчас переключаемся на нашу вторую камеру, находящуюся около площади. Мы не уходим из эфира. Мы ведем прямой репортаж…

В подвале заводоуправления все десять бойцов «красной» группы проверили надетые загодя противогазы. Майор Ищеев сделал знак рукой, и лейтенант Бродченко дернул рубильник, запускающий промышленный вентилятор.

* * *

На глазах всего оцепления и направленных на площадь телекамер здание заводоуправления высветилось изнутри, как неоновая лампочка. Стены и крыша стали прозрачными, – и в следующую секунду исчезли, оставляя вместо себя красный ком взрыва.

Ладонь взрывной волны швырнула автобусы с группой захвата, и они закувыркались по насту, теряя стекла и фары. Трехтонную статую Ленина смело с пьедестала.

Еще через секунду ударная волна достигла оцепления. Тем, кто сидел в укрытиях, повезло – волна прошла сверху. Два танка, стоявших в трехстах метрах от здания, содрогнулись, как столкнувшийся с «камазом» жигуленок. Ослепленная взрывом пехота сыпалась с брони. Стрелок-наводчик, ныряя в башню, случайно нажал электроспуск, и очередь из крупнокалиберного КПВТ ушла в огненный шар, встававший на месте здания, – как будто там еще оставался кто-то, в кого можно было стрелять.

Автобусы на площади тоже горели, из них выкатывались люди, один из спецназовцев волок на себе потерявшего сознание водителя.

Телекамеру корейских новостей, неведомо как просочившуюся во вторую линию оцепления, приложило о ближайший дуб, а оператора поволокло по асфальту.

CNN обосновалось в более безопасном месте: в выселенной пятиэтажке в восьмистах метрах от заводоуправления. Несколько миллионов телезрителей во всем мире испустили крик ужаса, когда они увидели в прямом эфире, как над уничтоженным зданием подымается черное грибовидное облако дыма с характерной ножкой, – облако, которое они привыкли ассоциировать с ядерной катастрофой.

– О боже мой, – закричал корреспондент, – это атомный гриб! Нет, постойте, мы видим людей, они выскочили из автобусов, они бегут по площади, они были в двухстах метрах от дверей и все-таки живы!

* * *

В штабе, находившемся в полутора километрах от заводоуправления, мгновенно вынесло все стекла. Подскочил и слетел с гвоздя портрет президента, точно такой же, который чеченцы использовали как мишень в тире. Люди, бумаги и сор посыпались на пол.

Через мгновение Плотников вскочил, отряхиваясь от осколков стекла, и бросился к окну. Над зубчатой линией деревьев и домов вспухал багровый синяк, словно небу подбили глаз, и в центре этого синяка уже зарождалось поднимающееся вверх на тонкой ножке черное грибовидное облако.

В эфире царил бардак.

– «Центральный», «Центральный», я «Вега»! Что у вас происходит?

– «Центральный», «Центральный», я «Гранит!» Вижу ядерный гриб, как слышите, повторяю, вижу гриб в двух километрах!

Гриб теперь видели все в штабе. Он неторопливо вставал над площадью, подсвеченной пожаром, похожий на гигантский трюфель с тонкой веревочкой дыма внизу.

Совершенно все мысли о грядущей отставке, позоре и бесчестии вылетели из головы генерала Рыдника. Полтора километра от эпицентра взрыва.

Почему-то в этот момент ни Рыднику, ни Плотникову не пришло в голову, что в эфир летят позывные групп, которые в случае ядерного взрыва неминуемо были бы уничтожены, что никто не видел ни вспышки, ни характерного атомного солнца, а что самое гриб есть не отличительный признак атомной катастрофы, а лишь последствие любого взрыва, в эпицентре которого начисто выгорел кислород, и гигантский вакуумный насос, протянувшийся от земли и до неба, втягивает в себя воздух нижних слоев атмосферы со всей поднятой пылью и гарью.

Генералы глядели друг на друга и понимали, что они уже покойники. А потом в устройстве громкой связи, которое никто и не подумал выключить, раздался голос Халида.

– Я тебе советую отменить штурм, Вячеслав Игоревич. Из тех, кто прошел в подвал, не уцелел никто. Вам придется соскребывать остатки их ДНК с остатков асфальта. Я нахожусь в другом месте. Заложники находятся в другом месте.

Рыдник среагировал первым. Мягкими кошачьими шагами пересек комнату, схватил трубку и, косясь безумными глазами то на темное облако в небе, то на оцепеневшего Плотникова, заорал:

– Откуда звонит?

Но ответ был ясен и так: ведь связь вообще не прерывалась. Согласно данным прослушки, сигнал шел из директорского кабинета, расположенного в несуществующем здании.

– Ты нарушил договоренности, – продолжал Халид, – ради денег ты был готов угробить людей. И как только ты начнешь штурм, ФБР и швейцарская прокуратура получат информацию о том, что замглавы ФСБ Плотников приказал начать штурм через пятнадцать минут после того, как на счет его личной финансовой конуры в Лихтенштейне пришло двести миллионов долларов от заложника. Ты меня понял?

Плотников дрожащей рукой нащупал стул и сел.

– Пятьдесят секунд до штурма, – заорал помощник Плотникова, – товарищ генерал, будет штурм или нет?

Рыдник передал трубку Плотникову.

– Что это было? – тихо спросил генерал.

– А мы не договорили. Я же как раз тебе и рассказывал про уголь. Самое страшное в шахте – это объемный взрыв метана. А что такое метан? Это просто фракция легких углеводородов, которая получается в результате переработки нефти, накапливается в резервуарах и заполняет пустое помещение заводоуправления, при условии минимальной инженерной грамотности диверсантов. Это огонь, для которого топливом служат люди и камни. Это огонь, в который ты будешь ввергнут в День Воскресения, Вячеслав Игоревич.

Руководитель операции сидел, скорчившись над трубкой, и глядел на стол глазами затравленной собаки. Было ясно, что он не способен принимать решения. Ни о продолжении операции, ни о ее отмене – никакие.

– Тридцать секунд до штурма, – сказал Ивашкин.

– Отменить операцию, – приказал Савелий Рыдник.

Оглянулся и заорал:

– Всем! Всем вон, немедленно!

Генералы и полковники брызнули из комнаты.

Рыдник нашарил на полу мобильный телефон, набрал номер и передал трубку Плотникову.

– Переведи деньги, – сказал Рыдник. – Твою мать! Переведи деньги, немедленно, или тебе будет полный джехеннем! Здесь и сейчас!

Плотников покорно взял трубку.

* * *

Когда Яковенко и Травкин прибежали на площадь, заводоуправление еще горело. Было совершенно непонятно, чему именно там гореть. От здания остались только косточки.

Шифер с крыши разбросало, словно сеялкой, на площади в километр, камни и стекла ранили многих из стоявших в оцеплении. Почему-то при взрыве уцелели мелкие и легкие предметы, в основном листы бумаги, и сейчас обгорелые кусочки ежеквартальных отчетов и бухгалтерских справок устилали площадь, как мусор – загаженный пляж. Снег сдернуло с площади, как шкурку с сосиски. Вместо снега был черный асфальт, по которому ветер гонял бумагу, и на этом асфальте лениво догорала цепочка автобусов. «Синяя» группа в составе восемнадцати человек отделалась кровоподтеками да поджаренным копчиком, зато о судьбе тех, кто шел под землей, красноречиво говорили молчавшие рации да зияющая дыра в середине здания, словно вырубленная гигантским топором. Центральная секция, вместе с входом, лестничным пролетом и двухсветным вестибюлем, исчезла полностью. Сквозь пролом, затянутый багровым дымом, неясно виднелась территория завода.

Заводоуправление не сгорело – оно просто вывалилось куда-то из реальности.

У внешнего кольца оцепления метались сполохи «скорых»; в одну из машин подсаживали раненого в руку пэпээсника, и люди с телекамерами были повсюду.

* * *

Окна мореходки осыпались вниз стеклянным дождем, и двери штаба штурмовали журналисты. У них это получалось не хуже спецназа – Травкин и Яковенко едва продрались сквозь толпу.

Генерал Плотников сидел в кабинете в полной прострации. Ветер с улицы гонял по полу планы заводоуправления, помощник генерала оперативно забивал окно фанерой. Генерал ни на что не реагировал. Можно было подумать, что его контузило.

Зазвонил телефон правительственной связи, Савелий Рыдник взял трубку, послушал пару секунд и протянул трубку Плотникову. Тот сидел, бессмысленно глядя на стол перед собой.

Рыдник пожал плечами, взял трубку и сказал:

– У аппарата начальник штаба генерал Рыдник.

Трубка что-то крякала.

– Это был объемный взрыв, – сказал Рыдник. – Нет, обыкновенный бытовой газ. Ничего ядерного. Термобарический взрыв нескольких тысяч кубических метров метана и пропана. Видимо, с одной из установок. Га з ведь тоже выделяется в результате нефтепереработки.

Трубка снова заговорила. Лицо Рыдника оставалось бесстрастным.

– Нет, – сказал Рыдник, – заложники не погибли. Погибла одна из штурмовых групп. Заложники за некоторое время до взрыва были переведены в другое здание на территории завода. Штурма не было. После взрыва я приказал его отменить.

Еще несколько секунд почтительного молчания перед невидимым собеседником.

– Я с самого начала был категорически против штурма, – сказал Савелий Рыдник. – Большинство специалистов было против штурма. Один из опытнейших офицеров управления «С» майор Яковенко был категорически против штурма, руководитель группы «Дельфин» спецназа ГРУ полковник Травкин был категорически против штурма. Он назвал штурм безответственной авантюрой. Я уверен, что в штурме на данном этапе не было необходимости. Я сумею разрешить ситуацию. Я не могу помешать CNN работать вне линии оцепления. И мы должны благодарить бога, что заложники живы, а не погибли в прямом эфире на глазах миллионов иностранцев.

Генерал Рыдник послушал еще немного, сказал: «Да», опустил трубку и оглядел присутствующих. Глаза его особенно задержались на Яковенко.

– Теперь здесь командую я, – сказал Рыдник.

Плотников его, казалось, даже не слышал. Генерал Терентьев сидел на полу и имел цвет собственных трусов, если, конечно, он носил трусы белого цвета.

Телефонный звонок раздался снова. На этот раз это был короткий и наглый гудок местной спецсвязи, – системы «Дельта-2», установленной еще с советских времен и имевшей два десятка абонентов, включая, разумеется, директора крупнейшего в крае нефтезавода.

– Да, Халид, – спокойно сказал Рыдник, подняв трубку, – хорошо. Хорошо. Я согласен.

Положил трубку и сказал, ни на кого особенно не глядя:

– Хасаев требует, чтобы через полчаса я был у второй проходной. Еще он требует врача.

– Вы не должны, – тревожно, по-суфлерски начал один из замов Рыдника.

Генерал повернулся к нему и процедил:

– Я не должен ставить под опасность жизнь заложников. Я должен идти навстречу любым их требованиям, которые не угрожают целостности России. Встреча Халида со мной целостности России не угрожает.

Мерзкий запах гари стоял даже в комнате, и Яковенко чудилось, что к нему примешан чад его сгоревших товарищей. «А он храбрый человек, – подумал Яковенко, – трус бы не поехал сейчас никуда. Даже к своему хозяину».

Генерал Плотников поднял глаза на окружающих.

– Сделайте же что-нибудь! – сорвался на крик генерал, – я должен доложить в Кремль!

Глава тринадцатая,

в которой оказывается, что Халид Хасаев не зря учился в нефтехимическом институте

Генеральный директор Кесаревского НПЗ Сергей Карневич, серый от голода и страха, стоял в железных воротах трехэтажного здания с наполовину обрушенной кровлей. Боевики гнали заложников, построив их по трое в ряд. Справа от Карневича стоял Данила Баров, левой рукой Сергей сжимал тонкие пальцы Милы.

– Чего стал, собака! Шагай!

Карневич шагнул – и понял, что внутри пахнет смертью. Это было здание старой заводской ТЭЦ, – одно из первых, построенное еще в середине прошлого века. Десять лет назад на ТЭЦ случился пожар. Пьяный ремонтник, лихо орудуя гаечным ключом, свинтил заглушку с маслопровода высокого давления. Струя раскаленного масла ударила в потолок, рабочий выронил ключ, тот стукнулся о железные плиты пола и выбил искру. Через мгновение струя масла превратилась в фонтан бьющего вверх пламени.

Один из генераторных залов сгорел весь, от фундамента до кровли. Другой уцелел и даже еще отработал две пятилетки. В прошлом году ТЭЦ остановили, генераторы вывезли из зала и бросили тут же, в снегу у ограды. Здание еще не успело развалиться полностью, одно время его отдали под гаражи, – гнездо вечно пьяных механиков, развороченных карбюраторов, выпотрошенных дизелей и старых, обтрепанных бензовозов с желтой полосой на боку и надписью «Кесаревнефтепродукт».

Теперь, ругаясь и торопясь, чеченцы загоняли в это здание заложников. Они явно нервничали, то и дело звучали короткие очереди, и казалось, в воздухе пахло отчаянием и страхом.

– Внутрь! Кому говорю, внутрь!

Два одиночных выстрела. Чей-то крик.

Внутри было просторно – куда просторней, чем в заводоуправлении, и гораздо холодней. Боевики в камуфляже стояли везде – на железных лестницах, на балюстраде, опоясывающей второй уровень, направив дула автоматов почти вертикально вниз. На стене лицом к Мекке висел огромный портрет Ленина, вышитый на алом бархате, и фанерный лозунг под ним сообщал: «Да здравствует СССР – братская семья народов!»

Братская семья давно хлесталась из автоматов, но фанерному щиту до этого не было дела. Империя развалилась, а лозунг уцелел.

Пространство бывшего машинного зала было так велико, что Карневич даже не понял, – как они собираются контролировать заложников?

– В середину! Все в центр!

Автоматная очередь гулко ударила по стенам и нервам. Через десять минут заложники сбились в кучу на месте вырванного с мясом генератора. Карневич оглядывался в поисках Хасаева. Но лидера боевиков нигде не было видно.

Серые цементные колонны переходили в крышу на высоте третьего этажа, и между заложниками и крышей на отметке второго уровня стояли чеченцы. В воздухе метались перепуганные голуби – теплая заброшенная ТЭЦ была их любимым убежищем.

– Сесть! Всем сесть! Ну!

Холод бетонного пола пробирал до костей. Карневич внезапно вспомнил слова Барова о том, что Хасаев до сих пор вел себя очень рационально. Даже со взрывчаткой его люди обращались так, словно боялись случайного сбоя больше, чем штурма. «Как же они заминируют такое пространство? – подумал Карневич. В душе внезапно вспыхнула надежда. Даже если чеченцы снова поставят среди заложников ящики с сорокакилограммовыми зарядами разминирования, на таком пространстве взрывная волна неминуемо рассеется, и у многих будет шанс остаться в живых.

В следующую секунду ворота в дальнем конце зала распахнулись, и свежий поток воздуха подхватил распяленную над ними растяжку: «Крепи ударным трудом силу Родины!» В ворота, один за другим, въехали пять двадцатитонных мазутовозов, сравнительно новых, недавно закупленных в Японии, со сверкающей черной полосой на желтом боку и с желтыми же иероглифами вдоль черной полосы.

Машины ползли по бетону, как прожорливые гусеницы по капустному листу. Колеса размером с человеческий рост давили рассыпанный по бетону мусор. Потом машины стали разворачиваться, с трех сторон окружая испуганных, замерших посереди зала людей. С четвертой стороны была стена с шеренгой автоматчиков, и все автоматчики были без масок.

Почему-то это очень напугало Карневича. До сих пор с открытыми лицами ходили не больше десятка боевиков, видимо полагавших, что их имена и физиономии и без того известны властям. Мила в ужасе прижалась к американцу.

Из шеренги вышел Руслан Касаев, повелительно поднял руку вверх и заговорил:

– Если кто-то решил, что в этих машинах мазут, – он решил неправильно. В них бензин. Наполовину. Другая половина – это пары бензина. Если кто не понял, что это значит, пусть спросит у соседа.

«Вот сейчас кто-то побежит, – подумал Карневич, – террористы выстрелят, рикошет попадет в цистерну…»

Но никто не бежал и не кричал. Люди ошеломленно жались друг к другу. Все они работали на нефтезаводе и хорошо понимали, что такое взрыв пятидесяти тонн горючего. Все они знали, как именно были уничтожены нефтебазы в Озлони, Торшевке и Дарьине. И все они понимали, что именно имел в виду Руслан: пары бензина в данной ситуации были гораздо опасней мазута.

– Нас убьют? – шепотом спросила Мила у Барова.

Данила не ответил, пошатнулся и сел на бетон. Выглядел он ужасно: разбитые губы, ссадина над левой бровью и синяк в поллица от скулы и до глаза. И впервые за три дня Карневич видел олигарха растерянным. Баров не был растерян даже после стрельбы и взрыва резервуара, когда мирный завод внезапно превратился в город Грозный, он мгновенно ориентировался в ситуации, тотчас принимал решения, и Карневич внезапно почувствовал, что он, как и все другие, просто уже очень сильно привык за эти три дня доверять решениям Барова.

К Барову подошел один из спецназовцев: сержант внутренних войск Валерий Мишин.

– Что происходит? – спросил Мишин Барова.

Олигарх поглядел на него мутными глазами.

– Не знаю.

– Разве? – в голосе сержанта было холодное бешенство, – ты же у нас всезнайка.

Баров поднял на него глаза, похожие на арктический лед.

– Допустим, догадываюсь, – сказал Баров. – Это что-то может изменить?

Мишин долго молчал. Потом опустился на бетонный пол рядом с Данилой.

– Пить хочешь? – спросил спецназовец.

Баров кивнул. Мишин вынул откуда-то из-за пазухи припасенную бутыль с минералкой, и Баров долго пил, запрокинув голову, а потом передал бутылку Миле. Она пила, стараясь сдерживать слезы, и Карневич вдруг вспомнил, как он увидел ее впервые несколько дней назад – золотоволосую, в затканном кружевами платье, с сияющими глазами, ловящими каждое движение Руслана. Дикарь. Чечен. Нохчи. Уж свою-то русскую жену он мог отпустить, неважно, вожак он здесь или невольный попутчик?

– Я был тогда с Петькой, – вдруг сказал Мишин, – с Исениным. Ну, когда «Уазик» расстреляли. У нас за неделю до этой истории товарища убили.

– Чечены?

– Да. У нас редко погибают, а тут – погиб. На обратном пути на нашу же растяжку напоролся. Он еще живой был, когда его в вертолет клали. А в воздухе он умер. Вертолет перегруженный был, а Фархад был мертвый. У них подъемной силы не хватало, вот они его и выкинули.

– Это что, повод расстреливать детей? – спросил Карневич.

Мишин помолчал.

– Труп никто не решился оформить. Понимаешь? Его же выкинули, он не в бою умер и не на земле, и полковник, Васильев, не решился написать, что его выкинули. А написали: пропал без вести. А из военкомата вдове ответ: трупа, мол, нет, пропал без вести, пенсию оформить не могем, вдруг он к бандитам перебежал. Напились мы все тогда в дым. Исенин небо дырявил, кричал, что убьет Васильева. А убили детей. Господи, как они кричали…

– Жалеешь? – спросил Баров.

– Жалею, что это был не Хасаев.

Мишин помолчал и вдруг почти закричал:

– Почему они пишут «пропал без вести»? А, Данила, скажи, ну когда человек пропал без вести на площади Минутка, он куда пропал? Он в булочную, что ли, убежал? Почему они посылают нас в смерть, а пишут – «пропал без вести»? Почему у них труп выходит виноват, что не может сообщить своего местонахождения? Данила, вот ты умный, скажи, америкосы пишут: «пропал без вести»?

– Нет. Они пишут: «пропал в бою», – ответил Баров.

И в этот момент грохнуло. Пол подбросило, словно они сидели в грузовике, налетевшем на рытвину. Со второго этажа посыпались сор и стекла, в воздухе с истошным криком заметались голуби, бархатный портрет Ленина спорхнул вниз, напоролся на развороченный статор, забился в воздухе и обвис, словно складчатый труп, пронзенный железным колом.

Откуда-то из-под крыши рухнул огромный пласт бетона с торчащей из него арматурой, и генеральный директор зачарованно наблюдал, как железный штырь летит вниз – точнехонько в гузно мазутовозу. В последний момент болтающиеся на штыре клочья бетона сыграли роль воздушных рулей, он изменил свою траекторию и с грохотом вонзился в кабину машины. Из машины выскочил ошарашенный автоматчик и покатился по полу.

– Назад! Всем назад! – орали чеченцы, стреляя поверх голов и машин.

Люди в панике падали на пол, закрывая головы руками. Карневич упал на Милу, прижимая ее к бетону своим весом. «Ну все, сейчас рванет», – подумал бывший директор бывшего завода.

Не рвануло.

Прошло пять минут, не меньше, пока люди стали подниматься, ощупывая головы и вытряхивая из волос кусочки цемента и помет обосравшихся в панике голубей. Карневич зачарованно смотрел на мазутовоз: кусок арматуры, вонзившийся в кабину, раскачивался, как перо на шляпе мушкетера.

Далеко-далеко вверху, в решетчатых окнах, опоясывавших здание на втором уровне, небо стало дневным и багровым.

Ворота в машинный зал распахнулись. На пороге, на фоне подсвеченного огнем черного грибовидного облака, стоял Халид Хасаев, и автоматы за спинами его людей были как рога чертей. Халид с минуту стоял неподвижно, а потом отдал приказание.

Маирбек с Русланом побежали к заложникам, отсекая сидевших с краю людей.

– К стене! К стене! Иди к стене!

Заложники испуганно вставали. Маирбек схватил за шиворот высокую сорокалетнюю женщину:

– И ты тоже!

– Что вы собираетесь делать? – закричал Карневич.

Халид поднял руку, и все в зале замерли. Только у стены всхлипывала молодая девушка.

– Я хочу, чтобы все знали, что происходит и почему, – сказал Халид, – русские свиньи нарушили свое слово. Я обещал отпустить заложников, если Данила Баров заплатит мне выкуп. Деньги шли через счет компании, которая принадлежит руководителю операции. Генералу Плотникову. И как только двести миллионов долларов поступили на счет, он приказал начать штурм. Ваш элитный спецназ мертв. Его больше нет. Федералы нарушили свое слово, но я сдержу свое. Я обещал расстреливать по пятьдесят заложников за каждую попытку нарушения периметра, и я их расстреляю.

Люди, сидевшие с краю, бросились вглубь, к мазутовозам.

– Сидеть! Всем сидеть!

В воздух ударила автоматная очередь, и под ноги Карневичу свалился мертвый голубь.

– Ты. И ты. И ты.

Людей вылавливали из зала, как мальков из аквариума. Заложники с ужасом отползали от жертв. Толстенький инженер извивался в руках Руслана.

– Это не я! – кричал он, – не на меня указали, вон, на него!

С таким же успехом мышь могла бы урезонивать мышеловку.

– Еще четверо. Вон, в углу.

Двое чеченцев схватили полную женщину в спецовке и старых разношенных кроссовках. Мужчина, сидевший рядом с ней, упал на колени:

– Она моя жена, – закричал он, – вы не можете!

– Хорошо, – сказал Маирбек, – я расстреляю вас вместе.

Людей за шиворот подтаскивали к стене, и они падали там, как мешки с мукой. «Господи! Они же убьют их на наших глазах!» – вдруг понял Карневич. В следующую секунду Маирбек перешагнул через лежавшего рядом Мишина и схватил за шиворот Карневича:

– Вставай.

«Но постойте, – вспыхнуло в голове Сергея, – они же не могут, вот так… Я вообще американский гражданин!» Он открыл было рот, но тут же понял, что чеченцам совершенно все равно: американец ли директор, мужчина, женщина… Разве когда вы травите тараканов, вы спрашиваете у них паспорт?

– Халид, отпусти этих людей.

Зал замер. Карневич задрал голову, пытаясь разглядеть, откуда идет этот спокойный голос.

Наверху, над мазутовозами и боевиками, на отметке пять и восемь стоял Данила Баров.

Черт его знает, как он успел туда залезть во время всеобщей суматохи, – видимо, чеченцы были слишком увлечены охотой на заложников и контролировали в этот момент только выходы из зала, не ожидая, что кто-то полезет наверх: туда, где выхода никакого не было, а были лишь железные сетки лестниц и переходов, делавшие из человека превосходную мишень.

Так или иначе, Баров стоял на самом краю решетчатой площадки, в шести метрах над полом, там, где когда-то к генераторам шли чугунные трубы. Теперь генераторов не было, и труб тоже, и вместо ограждения на площадке ничего не было, кроме обрывков перил и какой-то железной петли, за которую и держался москвич.

– Халид, отпусти этих людей. И я заплачу тебе миллион долларов за каждого. Пятьдесят миллионов долларов, Халид.

Хасаев по-прежнему стоял, сложив руки на груди. Стволы в руках сопровождавших его боевиков выцеливали Барова. Целиться в такую мишень было одно удовольствие.

– Иди вниз, Данила Александрович. Ты заплатишь эти деньги и так. За собственную шкуру.

– Нет, Халид. Я не заплачу. Здесь шесть метров и бетон вместо пола. Отпусти этих людей, иначе я умру вместе с ними.

Данила слегка покачнулся, балансируя на самом краю площадки, и поспешно сжал рукой подвернувшийся обломок перил. Халид расхохотался.

– Ты вздумал пугать меня, Данила? Ты такое же мясо, как они.

– Для того, кто считает людей мясом, я гораздо более ценная вырезка. Я еще нужен тебе. Ты слишком хороший шахматист, Халид, чтобы жертвовать ферзем в миттельшпиле.

Темное пространство машинного зала вокруг Барова кружилось вместе с его головой. Пальцы были словно из ваты. На висках блестел холодный пот. Баров очень боялся, что сейчас поскользнется и полетит вниз, но еще больше он боялся, что у него не хватит духа выполнить свою угрозу.

Халид смотрел на Барова, и зрачок его был как крестик прицела. Потом взгляд его на мгновение сместился чуть дальше, и Халид, выхватывая из-за пояса десантный нож, шагнул к стене, возле которой скорчились смертники.

Шаг – и лезвие ножа уперлось в шею стоящей на коленях заложницы. Сорокалетняя женщина отчаянно закричала.

– Как тебя зовут? – спросил Халид.

– Я Надя. Надя Васильева, о Господи, отпустите, у меня… дети…

– Ты кем работаешь?

– Я… оператор установки ароматизации.

– И много ты зарабатываешь?

– Пять тысяч четыреста семьдесят, но это с налогами, а так, когда вычитают…

– И где твой дом?

– У меня – квартира. Здесь недалеко, на проспекте Нефтехимиков, заводская, пятиэтажка, такая… одна комната, но большая, мы ее ширмой разделили… Потому что мальчик взрослеет…

Халид поднял голову, подумал – и внезапно что-то сказал по-чеченски. В следующую секунду Руслан швырнул к стене еще одного заложника, и это был Артем Суриков.

Заложница, схваченная Халидом, даже не дышала. По ее дряблой шее стекала одинокая капля крови.

– Ну что же, Данила, – сказал Халид, – если ты прыгнешь, я отпущу этих людей. Без денег. Я хочу посмотреть, как русский олигарх умрет за своих рабочих.

Мгновение он и Баров смотрели зрачок в зрачок. Губы Халида слегка изогнулись. Если бы это был не Халид, можно было б сказать, что он улыбался. «Глупо, – подумал Баров, – как глупо. Никогда не блефуй перед чеченцем». Бетон на полу был серый и весь в подтеках мазута. Обиднее всего было умирать за Сурикова. Никогда, даже в самом страшном сне, Данила не мог бы представить, что он умрет, чтобы убийца его дочери смог жить.

«Представь, что это штормовое море и что ты ныряешь в него с борта своей яхты, как в прошлом году», – приказал себе Баров.

Пожал плечами, поднял руки над головой и нырнул безукоризненно красивой «ласточкой», описывая в воздухе полутораметровую дугу.

Трехлапая «кошка», брошенная боевиком, стоявшим на метр ниже, взвилась в воздух одновременно с ним. Скользнула по поясу Барова, едва не выпустив кишки, впилась в бедро, разорвала штанину и поехала по ноге вверх, раздирая пойманную добычу. Баров дико закричал.

Через мгновение он раскачивался посереди зала, как насаженная на мясницкий крюк, истекающая кровью говяжья тушка. Баров орал. Он пытался сдержать крик, но боль и шок были слишком сильны.

Колебания чудовищного маятника становились постепенно все меньше, и через три минуты Баров повис вверх ногами в полутора метрах над полом. Кто-то из чеченцев перегнулся с лестницы и накинул ему на ноги веревочную петлю. Серые грязные брюки снова намокали бордовым. На бетонном полу под Баровым быстро скопилась лужа крови. Баров больше не кричал, хотя и был в полном сознании.

Халид подошел к нему и потрогал дулом автомата рот.

– Ты не язык откусил, Данила? – спросил он. – Жаль. Самый твой опасный орган.

Потом круто повернулся и пошел с сопровождавшими его боевиками к выходу из зала. Пятьдесят заложников остались у бетонной стены, целые и невредимые. Едва за Халидом закрылись ворота, они кинулись к Барову.

– Опустите его! – закричал Валера Мишин, – да опускайте же!

Суриков лежал ничком, плакал и целовал бетон.

Через минуту Баров лежал поверх расстеленных на бетоне ватников, и Мишин рвал с него намокшие от крови брюки. Рана, оставленная кошкой, была ужасна: стальная лапа вошла в тело чуть пониже ляжки и пошла бороной, раздирая жилы, сухожилия и связки, загоняемая притяжением земли в податливую, как пластилин, плоть.

– Сейчас, сейчас, – бормотал сержант, – все будет хорошо. От этого не умирают.

Он очень хорошо знал, что от этого умирают. Двое его товарищей умерли от шока и кровопотери при ранениях, выглядевших менее серьезными, чем это.

Баров смотрел в дальний угол зала, туда, где на стене сожженной электростанции чудом уцелевший лозунг прославлял единство народов, и почему-то не чувствовал боли. Боль была совсем маленькой вещью по сравнению с огромным удивлением от того, что он жив. Жизнь эта – была как подарок, как огромный плюшевый мишка на день рождения, и он пока не знал, что делать с этим подарком. Тело сделалось слабым и ватным, в ушах шумело, и Баров знал, что это не из-за боли. Боли не было. Был потолок, далекий как небо, и железная сетка в трехметровой вышине, и над вязью железа – рубчатые подошвы ботинок и направленный вниз ствол автомата, – словно подошвы бога, стоящего на облаке и смотрящего вниз.

У заложников под рукой не было ничего – ни спирта, ни промедола. Мишин, скрутив из сорванной рубахи самодельный турникет, пытался остановить кровь, и боль наконец вернулась вместе с чувством реальности. В двух метрах от Барова, ничком, на полу, захлебываясь плачем, бился помилованный заложник, и кто-то из десантников отпаивал его водой. Надя рыдала на плече у мужа. Рыжеволосый спецназовец, помогавший Мишину, поймал взгляд Барова и, поднеся руку к виску, отдал ему честь.

Брюки были мокры не только от крови, и это еще раз напомнило Барову, что физическая доблесть – не самая выигрышная его сторона. «Не играй в Тарзана, если умеешь играть только в шахматы», – подумал Данила и подмигнул Мишину.

– Черт, – сказал Баров, – я, кажется, обоссался. Слушай, парень. Когда вы ходите на операции в горы и делаете все эти удивительные штучки, как в фильме про Рэмбо, вы никогда не надеваете памперсы?

* * *

Серебристый джип Савелия Рыдника остановился у второй проходной в два часа ночи. Проходная располагалась в двадцати метрах от здания заводоуправления, и ее больше не было. Скомканные взрывом ворота курились на земле. Второй этаж КПП снесло начисто, и растопленный пожаром снег перемешался с бетонным фаршем забора. Сейчас, при температуре воздуха минус десять, вода снова стремительно застывала, и в свежем черном льде перед разрушенным КПП отражались фары «Ниссан-тирано», ожидавшего гостей с той стороны.

Несмотря на свои многочисленные недостатки, генерал Рыдник был начисто лишен страха. Как и Хасаев, он был адреналиновым наркоманом. Но сейчас ему было сильно не по себе. Он ехал на встречу с Хасаевым. Ехал после неудачного штурма, в котором погибли десять офицеров сводного отряда, штурма, вызванного прямой некомпетентностью и корыстью. Рыдник понимал, что он нужен Халиду по той же причине, по которой ушлому менту нужен сидящий на кукане компромата агент. Но Рыдник понимал точно так же, что Хасаев непредсказуем. Не все любят своих же агентов. Их презирают, а под горячую руку могут и пристрелить.

Первым из машины выбрался Ратковский: он вызвался с Рыдником в качестве врача. Хлопнул дверцей и засеменил к взорванной проходной, поскальзываясь на залитой льдом бетонной лапше. Рыдник вылез вслед за ним.

Дверцы «Ниссана» распахнулись, из него вышли четыре темные фигуры, раздувшиеся до гротескных очертаний из-за оружия и бронежилетов. В одной из них Рыдник узнал Висхана. Тот стоял, небрежно опустив автомат, и генерал вдруг вспомнил, как увидел чеченца в первый раз, во время разборки на таможенном терминале.

– Где Халид? – произнес генерал, останавливаясь в метре от условной границы между Россией и Чечней.

– Он ждет тебя на заводе. Садись в машину, генерал.

– Это самоубийство, – негромко сказал охранявший Рыдника офицер.

Рыдник молча пожал плечами и перешагнул невидимую черту. Висхан протянул Рыднику наушники. В барабанные перепонки генералу ударила популярная в городе песня Лолы, и тут же поверх головы Рыднику надели шерстяной черный чулок.

* * *

Шапочка, напяленная на глаза, вряд ли могла сбить Рыдника с толку. К этому времени Савелий Михайлович вполне мог бы ориентироваться на территории завода с закрытыми глазами, что он, собственно, и сделал.

Нехитрый счет поворотов убедил его, что машина остановилась у старого здания ТЭЦ. Было, однако, совершенно невозможно определить степень защищенности здания, месторасположение заложников и террористов, характер укреплений, если они имелись, – словом, всего, что невольно замечает даже нетренированный глаз и что вытягивается даже из неспециалиста при тщательном всестороннем расспросе. Громкая музыка мешала расслышать звуки голосов и стук оружия, и никогда еще генерал не относился с таким глубоким непониманием к творчеству собственной супруги.

Рыдника и Ратковского повели куда-то вверх по шаткой железной лестнице, провешенной в каком-то обширном пространстве, и заставили свернуть налево. Поток воздуха от захлопнувшейся двери коснулся запястья Рыдника, и тут же с головы его стянули шерстяной чулок.

Парламентеры стояли в окружении троих боевиков в мрачноватой комнатке с косорылым мансардным окном и протертым до дыр линолеумом. Возле двери торчал продавленный диванчик, на стене висели допотопные графики дежурств и схема эвакуации при пожаре, и из мусорной корзины торчал обнаженный бюст какой-то красотки: видимо, правоверным моджахедам не понравилась слишком вольная картинка, скрашивавшая жизнь одинокого нарядчика. Разглядывать обнаженные сиськи показалось им более греховным занятием, нежели резать уши безоружным заложникам.

Посереди комнаты были сдвинуты друг к другу два стола, и на них, накрытый до пояса какой-то рогожей, лежал Данила Баров. Губы разбиты, рожа в синяках, в углу рта – спекшаяся кровь. Больше всего Рыдника поразило выражение лица Барова: тот улыбался. За спиной Рыдника распахнулась дверь.

– Что у него с лицом? – спросил Ратковский.

– Он поспорил со мной. И проиграл.

Рыдник обернулся на голос только что вошедшего в комнату Халида. Теплая камуфляжная куртка на груди Халида была распахнута, и под ней виднелась темная от пота майка и редкие седые волосы на белой груди. Над заросшим седой щетиной подбородком смотрели глаза цвета небытия.

Халид двигался, как всегда, ловко и быстро. Он был как часы, заряжающиеся от движения. Чем больше он убивал – тем больше энергии излучало его худое, свитое из мышц и костей тело. Казалось, энергия убитых передается Халиду.

Следом за Халидом вошли Маирбек и Висхан.

Халид резко сдернул рогожу, накрывавшую Барова, и губы Ратковского дрогнули. Рыдника чуть не стошнило от вида развороченного мяса, из которого чуть выше колена торчала белая кость.

Хирургу принесли кувшин с дымящейся водой – вымыть руки, и один из чеченцев ассистировал ему, пока тот обрабатывал и зашивал рану. Ратковский работал молча, не обращая внимания на автоматчиков за спиной и чадный дым, пробивавшийся сквозь форточку, и только один раз осведомился у Халида:

– А это как случилось?

– Он поспорил со мной. И выиграл.

Когда операция закончилась, двое боевиков стащили Барова со стола и положили на продавленный диван, застеленный старыми газетами и каким-то тряпьем. Из противоположной двери появился восемнадцатилетний чеченец с телекамерой.

Ратковскому, после недолгой дискуссии, позволили осмотреть других пациентов. Рыдник молча ждал, что будет дальше. Висхан заботливым жестом, который вязался с чеченцем так же плохо, как кружевная юбка с коровой, подсунул под голову заложника подушку. Камера замерцала зеленым глазком. Баров несколько раз моргнул. Казалось, он был совершенно оглушен раной, кровопотерей и лошадиными количествами закачанного в него омнопона. Рыдник недоумевал, как этот человек все еще остается в сознании.

– Говори, – сказал Халид.

– Что именно?

Баров впервые за эти полчаса заговорил. Голос его был тихий, медленный и отчетливый.

– Что считаешь нужным.

Баров заговорил, глядя прямо на Рыдника, стоявшего чуть правее камеры.

– Меня зовут Данила Баров. Я владелец этого завода. Я предложил террористам двести миллионов долларов выкупа. Операцией по моей просьбе занимался Стивен Уотерхэм, старший партнер английской юридической фирмы «Уотерхем, Бешем и Силлит». По требованию их командира Халида Хасаева деньги были переведены через швейцарскую компанию «Антарес». Хасаев объяснил, что эта фирма контролируется сотрудниками ФСБ РФ и в том числе лично руководителем антитеррористической операции Вячеславом Плотниковым. Как только деньги пришли в «Антарес», Плотников начал штурм.

Халид махнул рукой, чеченец выключил камеру и бесшумно убрался. Вслед за ним вышли еще два рядовых боевика. Глаза Барова закрылись. Казалось, он наконец-таки потерял сознание.

Генерал Рыдник остался наедине с тремя командирами.

Молчание в комнате продолжалось несколько секунд, и первым его нарушил Висхан.

– Вы собаки без чести и совести. Твой хаким хотел украсть двести миллионов, и для этого он был готов убить пятьсот соплеменников. Чеченец бы так никогда не сделал. И знаешь почему?

Рыдник, презрительно улыбаясь, скрестил руки и присел на подлокотник дивана.

– Не потому, что чеченец лучше. А потому, что если бы чеченец убил пятьсот человек из своего народа, ему бы мстил каждый тейп. Каждый человек на нашей земле. Он бы не прожил и дня. А вы, русские, не народ. Вы, как водоросли, – без корней. У этих пятисот нет никого, кто стал бы за них мстить, кроме генералов ФСБ. А генералы не мстят сами себе.

– Вы перестарались, – сказал Рыдник. – Плотникова снимут с руководства операцией.

Халид осклабился.

– Ну что ты, Савка. Плотников провалил больше операций, чем я отрезал голов. Если бы у русских увольняли после каждого провала, ваши генералы давно бы работали уборщиками в супермаркетах. Аллах милостив к нам, русские не увольняют друзей.

– К тому же уволить Плотникова – означает признать, что штурм был, – добавил Маирбек, – а неверные этого никогда не сделают. Кстати, на Лубянке только что выпустили официальный пресс-релиз, что никакого штурма не было. А был, цитирую, «взрыв заводоуправления, произошедший благодаря неосторожному обращению террористов с взрывчаткой». Очень убедительно, особенно после того, как весь мир в прямом эфире видел, как ваши спецназовцы выкатываются из горящих автобусов.

Ужас саданул, как десантный нож в печень. «Черт побери, – подумал генерал, – они что, специально подгадали этот пресс-релиз под время, когда я буду вести переговоры? Я и так лежу в гробу – зачем забивать гвозди в крышку?»

– Хорошо, – вслух сказал Рыдник, – но это все лирика. Ты убил наших сотрудников. Ты вывалял в грязи Вячеслава Игоревича. Ты получил свои двести лимонов. Что ты собираешься отмочить теперь?

Халид перевел взгляд куда-то вбок.

– Эй, Данила Александрович, – сказал чеченец, – может, ты расскажешь о моих планах? Ты так рвался это сделать.

Рыдник оглянулся. Баров снова лежал с открытыми глазами. Потом он заговорил – тихо, аккуратно, как едет по шоссе водитель, знающий, что он сильно хлебнул лишнего, и слишком старательно соблюдающий все знаки.

– Я уже говорил. Он хочет отравить город.

– Но это невозможно, – вскричал Рыдник, – ты же сам, Халид! Ты же сам сказал, что установку для синтеза любого яда надо монтировать полгода!

– Речь не идет о каком-то новом продукте, – медленно проговорил Баров. – Речь идет о веществе, синтез которого постоянно идет на заводе. Нефть, которую получает завод для переработки, – это в основном тяжелая сернистая нефть сорта Urals. Чтобы уменьшить количество серы, нефть направляют на гидроочистку и там удаляют из нее сероводород. Это смертельный яд.

– И куда он девается?

– Его утилизируют. Он поступает на установки производства серы и серной кислоты. Однако люди Халида перемонтировали систему, и в течение последних дней сероводород поступал без утилизации в газгольдеры. Хранилища для летучих газов. Они расположены около факелов и вмещают две тысячи тонн каждый.

– И сколько у них этого… сероводорода?

– Обычно его не так много. Единовременно это – четыре сепаратора на установках гидроочистки. Каждый вмещает максимум две тонны. Я не знаю, сколько его сейчас.

– Три с половиной тысячи тонн, – сказал Халид.

– Ты, Савка, любезно принял мое предложение не прерывать поставок сырья на завод, и теперь у меня три с половиной тысячи тонн отравляющего вещества, с которым, уверяю тебя, вы просто ничего не сможете сделать. Ни взорвать, ни нейтрализовать раньше, чем оно уничтожит две трети населения Кесарева.

Рыдник потрясенно молчал.

– Это маленькая проблема вашей западной цивилизации, – сказал Халид, – чтобы ее уничтожить, шахид не нуждается в каком-то особом оружии. Ваша цивилизация – сама по себе оружие. Ваша технология – всегда технология двойного назначения. Сойдет и печку топить, и людей травить. Я мог бы продемонстрировать это на любом промышленном объекте. Я уже продемонстрировал это на примере заводоуправления. Знаешь, сколько тонн взрывчатки мне понадобилось бы, чтобы воспроизвести эффект, равноценный эффекту от объемного взрыва двадцати тысяч кубометров метано-пропановой смеси? А я даже сэкономил на детонаторе. Кстати, ты не знаешь, что сделала штурмовая группа? Взорвала дверь? Или включила вентилятор? Промышленные вентиляторы чудовищно искрят, не правда ли?

Генерал перебирал в уме слова ответа. Слова не связывались в фразы и плавали внутри пустого черепа, как щепки от затонувшего судна плавают на поверхности воды.

– Они распылят газ через потушенную факельную систему, – сказал Баров. – Если ты посмотришь на схему завода, Савелий, ты увидишь, что рядом с газгольдерами расположены два факела Кесаревского НПЗ. Трубы их вынесены на высоту сто два метра. Все технологические установки завода связаны с факельной системой, и как только они закачали сероводород в газгольдеры, они получили выход в факельную систему. Если ты посмотришь на факелы сейчас, в окно, – они горят. Если они потушат факел и подадут через него сероводород, облако накроет город. Технологически это… очень красивое решение. В другом тысячелетии я бы с удовольствием взял Халида Супьяновича на работу.

– Что ты хочешь? – хрипло спросил начальник штаба.

Хасаев выпрямился и тихо засмеялся. Глаза цвета оникса торжествующе сверкнули.

– То же, что с самого начала. Свободы и независимости моего народа.

– Это невозможно.

– Почему?

– Есть такая вещь, как целостность государства. Чечня – это часть России.

– Разве? В Чечне нет ни одного дома, в котором бы не погибли старики, женщины и дети. Нет ни одного села, которое не было бы разграблено и унижено. Ни один житель Чечни не может быть спокоен за свою жизнь, даже если он русский. Когда в 95-м ваши танки входили в Грозный, вы сказали, что делаете это, чтобы защитить русских от убийств и грабежей. Но ваши самолеты бомбили дома, не разбирая, где русский, а где чеченец. Мой дядя жил в Грозном и был женат на русской. Она мыла пеленки, наклонясь над ведром, и мозги ей снесло в это ведро. Мой дядя ходил по двору с ведром, показывал его и плакал. В Грозном за неделю погибло больше русских, чем за пять лет при Дудаеве. Ни один хозяин не обходится со своим нужником так, как вы обходитесь с частью России. Если мать пытается убить ребенка, ее лишают родительских прав. Россия давно потеряла свои родительские права на Чечню, если когда-нибудь их имела.

– Россия не уйдет из Чечни.

– Почему? Ваши пенсионеры пухнут с голода. Они получают меньше, чем кули в Китае. Но вы шлете деньги в Чечню, где половину из них воруют кадыровцы, а половину – мы. Неужели Россия так богата, чтобы содержать меня вместо ваших стариков? Ваши генералы торгуют бензином, а ваше ФСБ – заложниками. Неужели ваша армия надеется победить тех, от кого она всегда готова получить взятку? Ваша страна трещит поперек и вдоль, ваши бандиты становятся губернаторами, ваши губернаторы ведут себя хуже бандитов, а ваши менты убили больше русских, чем я. Если вы не можете навести порядок у себя в кухне, чего вы лезете к соседу воровать огурцы?

– Эти вопросы не мне надо задавать, – сказал Рыдник, – я солдат.

– Ты вор.

Кровь бросилась в лицо чекисту.

– Я скажу тебе, почему вы не можете уйти. Потому что ваш президент пришел к власти, обещая замочить меня в сортире, а пока в сортире только ваши пенсионеры. А я не в сортире, а в Кесареве. Потому что, когда вы уйдете, на месте ваших лагерей обнаружатся массовые захоронения. Катынь и Бабий Яр побледнеют перед тем, что вы сделали на моей земле. Потому что, когда вы уйдете, свободное правительство Ичкерии потребует суда над всеми, кто виноват в этом геноциде.

– И кого ты собираешься судить в Кесареве? Виноватых? Миллион виноватых, включая грудных детей?

Халид усмехнулся четвертинкою рта.

– Савелий, ты знаешь, что такое кровная месть?

– Да. Это когда человек сам убивает обидчика.

– Ты неправильно знаешь, Савелий. Убивают не обидчика. Убивают любого из родичей. Мать. Ребенка. Двоюродного брата. И так до седьмого колена. Среди вас нет невиноватых. У меня в Кесареве миллион кровников. А я убью всего семьсот тысяч. Если вы не выполните мои условия.

Генерал ФСБ молча глядел мимо Хасаева. Там, в приотворенной щели двери, мягко шумели процессоры компьютеров, и старый канцелярский стол был буквально уставлен телефонами. В штабе могли предположить все: что Халид воспользуется им же смонтированной системой безопасности. Что он будет управлять через нее минами, якобы закатанными в бетон объездной дороги. Но никто не догадался, что Хасаев будет мыслить не как террорист, а как технолог, и воспользуется работами на заводе, чтобы продублировать на старой ТЭЦ телефонные линии и систему управления предприятием.

– У вас нет пути назад, – сказал Халид. – Это вы поставили мне сырье для производства сероводорода. Это вы задержали людей, которые пытались бежать из города. Когда речь шла о тебе, Савелий, я мог предложить тебе долю. Но сейчас речь идет о дерьме, в котором оказалась твоя власть. Чтобы выбраться из него, вы отдадите все. Я мог бы потребовать пол-России. Я требую клочок перепаханной минами земли. Всемеро меньший, чем территория этого края.

Халид усмехнулся, внимательно оглядел генерала и добавил:

– Ты думаешь, я позвал тебя, чтобы содрать с тебя шкуру? Я отпускаю тебя. Мне гораздо интересней посмотреть, как с тебя будет сдирать шкуру Кремль. Как вы все там будете сдирать друг другу шкуру и сваливать друг на друга вину. И кстати, это не в ваших интересах – официально заявлять о химической опасности для города, ведь вы всегда это отрицали. Но если вы это сделаете – я немедленно выпущу газ.

* * *

Рыдника увели, и Халид с Баровым остались в комнате одни. На щеках чеченца горели два ярко-алых пятна, глаза сверкали – он впервые, на памяти Барова, улыбался, и с непривычки улыбка его походила на улыбку волка. А волк не улыбается – он показывает зубы.

«Он все-таки сумасшедший, – подумал Баров, – он умен, он хитер, он завел их всех в ловушку, но он словно забыл, что из этой ловушки только один выход – в могилу. На чьи уступки он надеется? На уступки людей, готовых отправить заложников на тот свет из-за двухсот миллионов долларов? Или на уступки тех, кто назначает таких людей охранять государство?»

Меж тем Халид присел на корточки перед холодильником и достал из него батон хлеба, копченую курочку и тарелку подвядшей зелени. Баров сообразил, что это еще те припасы, которые привезли с собой его люди. Всю гуманитарную помощь, видимо на всякий случай, скармливали заложникам. Из тех же закромов на свет была извлечена одноразовая пластиковая тарелка. Халид поколебался, взглянул на Барова, поставил еще одну тарелку перед ним.

– Голоден? – спросил Халид.

Баров был слаб так, словно у него из тела вытащили все кости и оставили одно мясо. Но при мысли о еде его чуть не стошнило.

– Нет, – еле слышно сказал Данила.

Халид рвал курицу быстрыми, аккуратными движениями проголодавшегося убийцы. Тяжелый запах копченого мяса поплыл по комнате.

– Каково это – быть живым, Данила? После верной смерти?

– А… ты не знаешь?

– Нет. Я ни разу не верил, что умру. У меня ни разу не было так, чтобы вот шаг – и смерть, и этот шаг делаешь сам. Когда в бою вырываешь чеку, думаешь о чужой смерти, а не о своей.

Данила помолчал. Когда он стоял там, наверху, он бы тоже предпочел угрожать Халиду не своей смертью, а своим оружием. Правда, толку бы из этого не вышло. Если бы всех дураков, которые угрожали оружием Халиду, жечь в одном крематории, печка наверняка бы вышла из строя.

– Почему ты решил меня не убивать? – спросил Данила.

Халид ел – быстро и опрятно. Видимо, чеченец был очень голоден.

– Ты сказал сам – деньги.

– Я уже заплатил.

Антрацитовые глаза прищурились по-разбойничьи. Голос чеченца был вкрадчив, как змеящаяся по земле кобра.

– Брось, Данила. Ты способен заплатить еще столько же.

– Нет.

– Ну, половину.

Баров помолчал.

– Я не понял, что тебе все-таки нужно. Свободу Чечни или деньги.

– Деньги я прошу у тебя, а свободу – у твоего президента. Это две разные вещи. Если я играю на скрипке, это же не значит, что я не вправе есть мяса?

– Ты и вправду думаешь, что выпросить Чечню у президента так же легко, как выбить деньги из заложника?

– В Чечне меньше жителей, чем в этом городе. Если они не отпустят миллион чеченцев, я убью миллион русских.

– Допустим, не миллион. Тысяч триста, Халид.

– Допустим, не триста, а от трехсот до шестисот. Как ветер ляжет. Но я согласен и на триста. Это тоже неплохо. Это почти столько же, сколько погибло чеченцев в этой войне.

– Им плевать.

– Им не плевать. Если я убью этот город, они в полном дерьме. Они не выпускали из города людей. Они кричали, что у меня нет отравы. Они сами поставили мне для нее сырье. Ваша власть палец о палец не ударит, чтобы спасти собственный народ, но она сделает что угодно, чтобы спасти собственную репутацию.

Баров помолчал.

– Ты все равно уничтожишь Кесарев.

– Да.

– Зачем? Ты гроссмейстер, Халид. Ты спланировал все за год вперед. Зачем ты играешь в партию, в конце которой ты сам себе поставишь мат?

Халид помолчал, внимательно оглядывая Барова. Перед ним лежал полуживой человек с ввалившимися щеками, серым разбитым лицом и внимательным, хотя и немного сумасшедшим взглядом.

– Так уж получилось, – негромко сказал Халид, – что документы моим людям помог получить Савелий Рыдник. Фирма, которая привела моих людей на завод, это фирма Рыдника. Армия и ФСБ помогли нам достать оружие. Выкуп за завод – двести миллионов долларов – был переведен с твоих счетов на счета чекистской конторы. Я и мои люди числимся агентами ФСБ. И доказательства этого всплывут после нашей смерти.

– Ты не похож на агента ФСБ, Халид.

Халид улыбнулся. Второй раз за последние десять минут. Все-таки у него это получалось плохо.

– А если я сам в этом признаюсь?

– Когда?

– Посмертно. Представь себе, заложники мертвы. Террористы мертвы. Полгорода трупов. Истерика. Ты можешь себе представить, Данила, какая будет истерика, президент на всех экранах, вопли о мести, «давайте соединимся в один железный кулак», введем военное положение… А потом – на всех экранах мира мое признание. Пленка из сейфа. Я, Халид Хасаев, запутался в своих связях с ФСБ и был вынужден, под угрозой разоблачения, сделать то, что требовал Рыдник и его покровители в Москве. Они обещали мне жизнь, но я боюсь, что это хитрость, что они меня убьют. И если я мертв, я хочу отомстить своим нанимателям из могилы. Я хочу заявить, что этот теракт готовили не в Чечне, а в Кремле. Такое обращение перепечатают все газеты мира, Данила. Его будут крутить по CNN пять раз в сутки.

– Зачем? Ради Господа, зачем Москве теракт?

Чеченец усмехнулся.

– Затем, чтобы запугать российский народ. Затем, чтобы ввести военное положение. Чтобы покончить с демократией в России, если в России еще осталась демократия.

Баров помолчал.

– Зачем это тебе?

– Ваш президент развязал войну против Чечни. Ради того, чтобы прийти к власти, крошечной, глупой власти – он сделал так, что мой народ мучают и убивают. Он заплатил за свой пост кровью моей матери. Я убил десятерых за мою мать. Но тот, кто приказал начать войну, – он жив. И это не полковник, не майор, не генерал. Это ваш верховный главнокомандующий.

Чеченец помолчал.

– Я мечтал убить его. Несколько месяцев я жил в Москве, я выслеживал его, как лиса мышь. Он панически боится заговора. Его охраняют, как не охраняли никого и никогда. Но в конце концов я нашел дорожку, потому что чем больше охраны, тем больше в ней людей, готовых предать, и потому что в вашей стране все можно купить за деньги. У меня все было готово. А потом я подумал – какой прок? Я убью этого человека, но я не могу убить всех, кто вместе с ним отвечает за эту войну. Я убью этого человека – но он станет героем, и те, кто вокруг него, продолжат убивать. И я придумал, как уничтожить не только его, но и всех остальных. Когда Россия разлетится на части, Чечня станет просто одним из осколков.

– И поэтому ты выбрал Кесарев?

– Поэтому я выбрал Кесарев. Здесь девять часов лета до Москвы. Здесь японские машины, корейские автобусы и американские яхты. Ты когда-нибудь видел, как ломается на льдины сползающий в море ледник? Вся ваша Россия – ледник. И как только Кесарев сползет в море, за ним пойдет ломаться все, что к нему примыкает.

– И за то, чтобы уничтожить этот ледник, ты готов отдать жизнь?

– Здесь многие готовы отдать жизнь. Я готов отдать честь. У меня не будет славы шахида. Мой народ будет помнить Халида Хасаева как предателя. Как агента ФСБ.

Баров лежал, полуприкрыв глаза и откинувшись на продранную спинку дивана. Он спас от Халида пятьдесят человек. Он не сумел спасти свою дочь. Он не сумеет спасти город. Это невозможно.

А главное – невозможно было спасти Россию. Ибо что бы ни говорил Халид о свободе Чечни – он лгал, лгал даже, если сам считал, что говорит правду. Халиду и таким, как он, не нужна была независимость. Им была нужна война. Это было единственное, что умел Халид – воевать, и его власть над своими людьми основывалась над тем, что он воевал лучше других. Никто не может отказаться от власти даже ради спасения родины, – и если завтра каким-то чудом Халид получит то, что он требует, то послезавтра он найдет повод затеять новую войну с Россией.

Крошечное окно комнатки выходило во внутренний двор, и ни один звук, произнесенный здесь, не мог быть услышан сканерами ФСБ. Беленые стены были как закрытые глаза мертвеца. За стенами была ночь, а здесь, в кабинете, была тьма. Сгусток тьмы сидел напротив Барова и улыбался.

– Больно? – спросил Халид.

– Нет.

– Ты останешься хромым на всю жизнь.

– Это будет, видимо, ненадолго.

Баров снова закрыл глаза.

– Ты спишь?

– Нет. Но у меня такое ощущение, что я сплю и вижу кошмар. Я… прикажи унести меня к остальным заложникам.

Халид встал и принялся ходить по комнате. Он двигался по протертому линолеуму, как рысь по лесу, – бело-серый, смертоносный, семьдесят килограммов мышц, сухожилий и крови, сплетенных в самую смертоносную боевую машину, когда-либо созданную природой, – в человека. Пистолет, небрежно засунутый за пояс. Рукоять кинжала рядом с деревянными щечками ТТ, и другой нож, выглядывающий налитой свинцом головкой из-за берца тяжелого армейского ботинка. Баров впервые осознал, что Халид почти не пользуется огнестрельным оружием. Всегда, когда Халид убивал на его глазах, он делал это ножом.

– Ты больше не увидишь остальных заложников. Ты услышал слишком много, Данила. Ты хуже сыворотки правды. У тебя дурацкий дар развязывать язык, ты это делаешь лучше Висхана. Теперь я понимаю, как ты скопил свои миллиарды.

– Ты пристрелишь меня?

– Не раньше, чем ты заплатишь двести миллионов. Мне очень жаль, Данила. Пять минут назад я бы мог за двести миллионов подарить тебе жизнь. Любознательность тебя сгубила.

– Я уже тебе сказал, у меня столько нет.

– А ты поднатужься.

– Зачем покойнику деньги?

– Не беспокойся. Когда в России начнут вешать на зубцах Кремля тех, кто заказал мне этот теракт, Чечне эти деньги очень пригодятся.

– А если я их не переведу?

Халид присел рядом с пленником на корточки, и на Данилу пахнуло застарелым потом и кровью. Нож за поясом Халида был так близко, что Данила мог вытянуть пальцы и потрогать рукоять.

– Даже не думай. Ты не выдержишь. Я же вижу, Данила, в каком ты состоянии. Ты весь трясешься. И не только из-за раны. Просто смерть была слишком близко. Ты игрок, Данила. Но ты не Рэмбо, чтобы выдерживать пытки. Я тебе не советую даже пробовать. Ты будешь весь в дерьме и крови, а результат будет тот же. Водки хочешь?

– Да.

Халид встал. «Если бы я успел выхватить нож», – подумал Данила и тут же оборвал мысль. Он не успел бы выхватить нож из-за пояса чеченца, даже если бы это Халид был ранен, а он, Баров, совершенно здоров.

Между тем Халид, нагнувшись, достал откуда-то из шкафа обыкновенное жестяное ведро, доверху забитое отборным пойлом. Водки там, собственно, не было: коньяки да виски. Вряд ли чеченцы привезли весь этот харам с собой. Бутылки могли происходить только из одного места – из бара в кабинете Сурикова. Странно было видеть, что в стоявшем перед ним седом смертнике в камуфляже что-то сохранилось от бесшабашного кесаревского авторитета, обожавшего дорогие тачки, смешливых девок и коньяк по три тысячи долларов бутылка.

Халид достал два пластиковых стаканчика, молниеносным движением руки срубил горло бутылке «Хеннеси» и разлил темно-коричневую струю по стаканам.

– За то, чтобы у меня все вышло, – сказал Халид.

– За то, чтобы у тебя все провалилось.

Половину коньяка Данила пролил.

Мозг его лихорадочно работал.

Больше всего Барову хотелось броситься на Халида и придушить. Но это было совершенно невозможно. Даже совершенно здоровый Данила Баров имел против чеченца не больше шансов, чем срубленное горлышко бутылки.

Баров никогда не был особенно силен физически и в школе висел на перекладине, как макаронина. Правда, когда у Данилы завелись деньги, вместе с ними завелся и джентльменский набор: дорогие машины, дорогие часы, дорогие девушки и фитнес. Полчаса в день в спортзале рядом с собственным кабинетом, спортзале, оборудованном так, что любой качок позеленел бы от зависти. Полчаса фитнеса и полчаса секса, и то и другое ради здоровья. Но фитнес не мог заменить первобытную сноровку к убийству, как аспартам не может заменить в варенье сахар. Чеченец был оскорбительно прав. Он не выдержал шока от неизбежного, казалось, самоубийства. Он не выдержит пыток. Он никогда не победит Халида физически.

– Послушай, Халид, – поразмыслив, сказал Баров, – это плохой план.

– Почему?

– Ни один план, конечной стадии которого ты сам не можешь контролировать, не может быть хорошим. А если что-то сорвется? А если никто не поверит твоим откровениям?

– Значит, я прослыву предателем напрасно.

– Речь не о тебе, а о чеченском народе. Сегодня в Мадриде собирается Большая Восьмерка. И все, кто приедет в Мадрид, смотрят на то, что происходит в Кесареве. И вот, если выйдет все так, как ты задумал, наш президент будет выглядеть хуже Гитлера. А если не выгорит, то хуже Гитлера станете вы. Не будет героев и храбрецов. Будут кровожадные монстры, способные уничтожить сотни тысяч людей.

– Все будет так, как решит Аллах. Я не думаю, что Аллах будет на стороне русских.

– Послушай, Халид, у меня идея. Тебе ведь не надо уничтожать город? Тебе достаточно скомпрометировать эту власть?

Чеченец помолчал.

– Тогда почему бы тебе просто не рассказать правду? Рассказать, как Рыдник покрывал тебя на стрелках? Как он торговал с тобой людьми? Как руководитель операции Плотников пытался украсть деньги за выкуп заложников?

– Я не воюю с Савелием Рыдником. Мне нет дела до винтика в системе. Я воюю с президентом России. И в смерти сотен тысяч человек от сероводорода будет виноват не Рыдник. В этом будет виноват президент.

– Между виной Рыдника и виной президента есть большая разница.

– В чем же?

– Рыдник действительно торговал пленными. Рыдник действительно твой сообщник. Рыдник действительно убивал людей. Президент России не приказывал уничтожить Кесарев, чтобы объявить чрезвычайное положение. Первое – правда. Второе – ложь. Чудовищная ложь.

– Ваше правительство лжет все время. Оно называет истребление моего народа восстановлением конституционного порядка. Я прожил в Кесареве три месяца. Я видел ментов, которые грабят народ и военных, готовых продать мне хоть ядерную подлодку. Что-то я не понял, если это называется порядок, то что же называется бардак? Ваш Кремль говорит, что войны в Чечне нет, а есть мирный процесс. А еще у нас есть Президент Чечни, Конституция и партия «Единая Россия», за которых проголосовали двести процентов избирателей, хотя никто не явился на выборы. Чем больше ложь, тем охотнее в нее верят. Кто это сказал? Геббельс? У него в России хорошие ученики.

– Мое правительство лжет с размахом, Халид. Но геббельсовскую ложь может позволить себе только государство. Когда у тебя под контролем все СМИ, ты можешь сказать, что собака – это курица, что у нее пять ног и она умеет играть на рояле. Но когда ты борешься против власти, ты не можешь позволить себе лжи. Ложь убьет тебя самого. Халид, тебе не стоит лгать, если правда убийственна.

Халид встал.

– Значит, собрать пресс-конференцию?

– Да, расскажи правду. Расскажи о моей дочери.

Глаза чеченца сузились.

– В переводе – ты предлагаешь мне созвать пресс-конференцию и рассказать на ней, как Рыдник и Суриков отобрали у тебя Кесаревский НПЗ. Ты стоишь в могиле двумя ногами, Данила, а думаешь о своей собственности. Думай о Дне Воскресения.

Халид глотнул коньяк прямо из горлышка, попытался заткнуть обломанное горлышко пробкой, махнул рукой и протянул Даниле сотовый.

– Давай звони своему Стиву.

Баров молчал.

– Мы уже обсуждали это. Как только кончится действие обезболивающего, ты позвонишь куда угодно. За ампулу с промедолом ты будешь счастлив позвонить хоть на тот свет. Ты не выдержишь и пяти минут.

Данила покачал головой.

– Тебе настолько жалко денег?

– Дело не в деньгах, – сказал Баров. – Мне интересно, сколько я выдержу. Вдруг это будет не пять, а шесть минут?

Губы чеченца изогнулись в усмешке.

– Дело не в боли, Данила. Ты не знаком с национальным чеченским обычаем – насиловать русских пленных? Я прикажу привести сюда Сурикова, и мы выхарим тебя на его глазах. Или это, или двести миллионов.

Данила молчал. Долго-долго. С внезапным удивлением Баров понял, что Халид щадит его. Он мог бы позвать сюда Висхана, чтобы тот заставил Данилу собирать собственные вырезанные кишки собственными поломанными руками. Он мог бы обойтись и своим собственным ножом. Угрожая унижением вместо пытки, Халид открывал спасительную лазейку для самолюбия Барова. Да и не было у Халида привычки предупреждать кого-либо о своих намерениях, и в первую очередь – беззащитных русских овец. Что ж – попав в безвыходное положение, капитулируй. Все остальное будет дороже.

Баров кивнул. Чеченец сам набрал для него телефон, когда понял, что Баров слишком слаб, чтобы сделать это самому.

* * *

В комнате, куда отнесли Барова, старые ощипанные стулья были снесены в один угол, и свет пожара, льющийся из подслеповатого оконца, был мутен, как вода в канализационной трубе.

Двое боевиков положили Данилу на ворох промасленных ватников.

Халид критически оглядел пленника. Этому человеку, чтобы начать ходить, понадобилась бы новая коленная чашечка, сшитые связки и полгода операций в швейцарских клиниках. Деньги для клиник у него, конечно, были. Времени – не было. Халид, как аккуратный водитель, соблюдающий правила дорожного движения вне зависимости от того, есть на дороге менты или нет, пристегнул руку Данилы к змеящейся вдоль стены трубе.

– Все вы, чехи, – сказал Данила, – убийцы. И гады. Все до одного.

– Ну и отпустите нас. Зачем вам жить в одной стране с убийцами и гадами? – усмехнулся Халид.

Дверь захлопнулась, и Баров остался один.

Глава четырнадцатая,

в которой начальники проявляют солидарность и в которой Костя Покемон обращается к спецназу ГРУ за защитой от генералов ФСБ

Офицеры подразделения «С», собравшиеся в одной из комнатушек штаба, пили молча, и с ними вместе пил насупившийся грузный Травкин. Яковенко пить не мог. Пальцы его давили голубые шарики мусульманских четок с такой силой, будто хотели их расплющить.

Десять его товарищей лежали в земле, в подвале, куда их послал нелепый, бездарный приказ: и майор Яковенко уже слишком хорошо знал, чем приказ был вызван. Такие вещи расходятся, знаете ли. Слова Халида Хасаева, сказанные после штурма по громкой связи, слышали слишком много людей. Возможно, эти слова никогда не уйдут в прессу, возможно, не будет ни следствия, ни огласки – но Яковенко уже знал.

И все офицеры подразделения знали тоже.

И все знали, что их попросят хранить секретную информацию. И прочнее сплотиться вокруг начальства.

Доколе, Господи, доколе?

Над десятью офицерами управления «С» горит погребальный костер из развалин здания, и им даже не вытащить трупы, пока он горит. А скорее всего, не вытащить и после. Потому что вытаскивать нечего.

Кто убил их товарищей?

Халид Хасаев, который с точностью до секунды предугадал, что время штурма совпадет с временем перевода денег?

Генерал Плотников, который готов был пожертвовать заложниками, чтобы украсть двести миллионов?

Генерал Терентьев, который спланировал самоубийственную операцию просто потому, что других он планировать не умел?

Генерал Рыдник, который почему-то значился в учредителях фирмы, владевшей чеченской тренировочной базой?

Почему так получается, что на одного чеченского террориста в этом списке оказались три русских генерала?

Телефон в кармане Травкина резко зазвонил, и командир спецназа ГРУ механически нажал на зеленую кнопку.

– Травкин слушает.

Голос в трубке отозвался с некоторой задержкой.

– Салам, Никита.

– Не могу сказать того же, – помолчав, сказал Травкин, – зачем ты звонишь, Руслан?

Офицеры управления «С» ошеломленно повернули головы. Чеченец на другом конце трубки помолчал.

– Твои сегодня… были жертвы?

– Без комментариев. Ты разве не смотришь программу «Вести»? Не слышал, что штурма вообще не было? Зачем ты звонишь, Руслан?

– Я хочу встретиться.

* * *

Руслан назначил встречу у старой автовесовой, на юго-восточной стороне периметра, там, где ограда завода вплотную примыкала к портовым складам и ангарам и где по какому-то неведомому сбою оцепления почти не было.

Ворота автовесовой были распахнуты, и в них стоял желтенький микроавтобус, из тех, в которых по территории завода развозили рабочих. Когда джип Травкина показался на площади, водительская дверца отворилась, и из нее на снег спрыгнул человек в зимнем камуфляже с пристегнутым меховым воротником. Оружия у него не было, но в правой руке чеченец сжимал черную коробочку с заячьим ухом антенны.

Травкин затормозил и вышел из машины. За ним выбрался Яковенко. Они взяли с собой еще троих, но им Травкин жестом велел оставаться в джипе.

Чеченец ждал, присев на запорошенный снегом бампер. Метрах в тридцати за автобусом стоял черный кирпич джипа, и фары его были как прожекторы.

Когда они подошли на пять метров, Руслан протянул вперед руку, словно приветствуя обоих офицеров, и Яковенко заметил, что большой палец чеченца уже утопил красную кнопку в корпусе командного прибора.

– Там в автобусе десять женщин, – сказал Руслан. – Договоримся, они уедут с тобой. Не договоримся, они уедут со мной. Вздумаешь ломать мне руки – отпущу кнопку. Поговорим?

Кивком головы Руслан указал на бетонный гроб проходной.

– Поговорим, – согласился Травкин.

Руслан зашел на проходную первым, повернувшись спиной к обоим русским. Внутри было холодно. На бетонном полу лежали осколки стекла и разбитый маленький телевизор, из тех, по которым смотрят футбол скучающие охранники, и рядом с перевернутым стулом валялась теплая зимняя куртка. Под потолком горела оплетенная сеткой лампа.

Руслан поднял стул, поставил его к стене и сел, расставив длинные ноги в камуфляжных штанах, заправленных в высокие удобные ботинки. В белках его глаз вспухли кровяные жилки, подбородок за два дня оброс жесткой, как обувная щетка, щетиной. Из-под раскрытого ворота камуфляжной куртки виднелась когда-то белая рубашка с вышитой золотом монограммой «РК».

– Ты где-то потерял свою бабочку, – сказал Яковенко.

Руслан покосился на четки в руках сотрудника управления «С», а потом на свое отражение в торчащем из рамы осколке стекла. Его напускная небрежность бесила Яковенко. Похоже, с пультом в руках этот коммерсант чувствовал себя уверенней, чем с автоматом. Благо, в своей прежней жизни он чаще нажимал на кнопки, чем на курок.

– Как поживает мой бизнес? – внезапно спросил чеченец Травкина.

– Твоего бизнеса больше нет. Своих людей ты сильно подставил.

– А что мой дом?

– Я побывал в твоем доме, – сказал Яковенко. – Там пока не застрелили никого, кроме твоей овчарки. Кстати, чего ты держал собаку дома? Нечистое же животное, по вашим понятиям.

Руслан сосредоточенно рассматривал пульт в своих руках.

– Мой дом оформлен не на меня, – сказал чеченец, – неделю назад я оформил его на Милу. И бизнес тоже переписан на Милу. А теперь скажи, Никита, что сделает с Милой Рыдник, если мой брат ее отпустит?

Яковенко и Травкин переглянулись.

– Ты не знаешь, что ответить? Тогда отвечу я. С моей русской женой сделают то же, что с моей немецкой овчаркой.

Травкин откашлялся.

– Я слишком долго жил среди русских, – сказал Руслан, – мне плевать на то, что священно для большинства моих соплеменников. Я сплю с кем хочу, я не держу уразу, и когда мне вчера сказали, что если я засну без молитвы, то шайтан помочится мне в ухо, я ржал полчаса. Но я не допущу, чтобы после того, как я погибну, мать моего будущего ребенка насиловали пьяные солдаты. Я не допущу, чтобы Рыдник дотронулся до нее хоть пальцем. Лучше я убью ее сам. Назови мне способ спасти мою жену, Никита, и можешь забирать автобус снаружи.

Травкин помолчал.

– Я могу увезти ее к себе, – сказал глава «Дельфинов».

– На базу? Это которая на Дальней?

– Ты зачем спрашиваешь, Руслан? Хочешь долбануть по ней «Градом»?

– И что помешает Рыднику арестовать мою жену?

– Не посмеет.

– Допустим, не посмеет. А на что она будет жить, когда все кончится? На что будет жить ее ребенок?

– Тебе стоило подумать об этом перед тем, как отправиться на завод.

– Ты прекрасно понимаешь, что я оказался здесь случайно.

– Ты застрелил офицера.

Руслан помолчал. Потом левой рукой полез куда-то за пазуху. Яковенко напрягся, но все, что достал Руслан, были несколько листов бумаги.

– Это не моя фирма устанавливала систему безопасности завода, – сказал Руслан. – По ящику десять раз сказали, что она моя, но это не так. Все деньги за работы получил Рыдник, а моя компания была просто инструментом для перевода этих денег. Именно поэтому он не мог найти нормального подрядчика. Он взял все деньги, а мне сказал: «Ну, ты чего-нибудь там сделай бесплатно». И сейчас он изымает документы об этом в рамках борьбы с терроризмом. Но часть платежек осталась на заводе. Вот они.

Несколько аккуратных листков бумаги в прозрачной пластиковой папке легли на деревянный стол меж осколков стекла.

– Я не могу подписать с тобой договор, Никита, – сказал Руслан, – никто не будет соблюдать обещаний, данных мертвецу, если не захочет. Но если ты получишь эти бумаги, у тебя будет чем пригрозить Рыднику. Поклянись, что если ты уедешь из города, ты заберешь ее с собой. Поклянись, что если ты останешься, то не отдашь ее Рыднику и не заберешь у нее больше трех четвертей бизнеса.

– Я оставлю ей половину. Обещаю, – сказал Травкин.

Чеченец улыбнулся, как-то бледно и криво.

– Договорились, – сказал он.

Когда они вышли на улицу, автобус с распахнутой дверцей все так же стоял у проходной, и в тридцати метрах за ним сверкали фары джипа. Руслан вынул из кармана ключи и кинул Травкину.

– Садись и езжай, – сказал чеченец.

Травкин, не двигаясь, стоял с ключами в руках. Чеченец, видимо неверно истолковав его позу, усмехнулся, снял с самодельного пульта крышку и вытащил оттуда батарейку. Яковенко понял, что жена Руслана все это время сидела в автобусе. С минуту они стояли в десяти метрах, глядя друг на друга, – совершенно безоружный боевик и два русских офицера, и Яковенко невольно сжал пальцы, настолько сильным, почти животным, было его желание сломать этому человеку шею. Послышался хруст – и Яковенко проследил глазами, как падает в снег раздавленная его пальцами пластиковая бусина. Руслан неторопливо, чтобы не вспугнуть выстрел, полез в карман куртки и также неторопливо вытащил оттуда мусульманские четки с белыми нефритовыми костяшками.

– Возьми, – сказал Руслан, – а то тебе может не хватить.

– Я возьму их с твоего трупа.

Руслан, пожав плечами, опустил четки в карман. Джип, напоминая о себе, моргнул фарами. Рядом внезапно шевельнулся Травкин.

– Знаешь, Руслан, если ты хотел сохранить свой бизнес, тебе не надо было брать в руки автомат.

– В жизни каждого вайнаха, – спокойно ответил Руслан, – наступает время, когда приходится выбирать, кто он. Враг русских или предатель собственного народа. Я выбрал и рад, что карта легла так. Я предпочитаю получить пулю в лоб, а не в спину.

* * *

Совещание штаба проходило в небольшом классе, наименее пострадавшем от взрыва и увешанном познавательными картинками из жизни английского языка.

Плотников не присутствовал – нарезавшись ерша, дрых в соседней комнате. Генерал Терентьев появился один раз, просунул морду в дверь, неопределенно произнес: «А, решаете – ну решайте», – и отбыл. Генерал мучительно переживал за совершенную им страшную ошибку, которая заключалась в том, что он не послал Яковенко на смерть во главе «красной» группы, а выгнал его с позором до штурма. Если бы Яковенко погиб, все случившееся можно было б списать на халатность майора, саботировавшего мудрый приказ начальства. Генерал вновь и вновь проигрывал в уме моменты принятия рокового решения, тем самым нарушая основное правило вверенного ему подразделения: никогда в середине операции не думай, в чем ты ошибся, думай только, что надо делать сейчас.

Из москвичей на совещании присутствовали только командиры «белой» и «синей» групп. Кроме них, в наличии имелись: командующий Охотским флотом вице-адмирал Соколов, командующий погранвойсками (их еще не успели структурно переподчинить ФСБ) генерал-майор Шубиков, командующий округом генерал армии Веретенников, губернатор Озеров, командир спецназа ГРУ «Дельфин» полковник Травкин и еще пяток советчиков из Москвы.

Генерал Рыдник вошел в класс стремительно, утирая красное с мороза лицо. От него пахло потом и водкой, – едва сев в машину, он высосал полбутылки и ничего даже не почувствовал.

Несколько секунд Рыдник молчал, оглядывая собравшихся, а потом брякнул:

– Халид Хасаев больше не соглашается отпустить заложников. Он снова требует независимости Чечни. В противном случае он угрожает отравить город сероводородом, произведенным на заводских установках за последние сорок восемь часов.

– Это реально? – спросил генерал Веретенников.

– Судя по всему, да.

– Это то, о чем предупреждал Баров? – осведомился Травкин.

– Это то, что устроил Баров, – заорал Рыдник, – никогда черножопые не додумались бы до этого сами! Да кто они такие, они… им коз по горам гонять. Этот Баров, чертов химик, он просто сотрудничает с террористами!

– А вы с ними не сотрудничаете? – спросил Травкин.

Рыдник поперхнулся воздухом.

– Договор на оборудование завода системой охраны периметра Суриков подписал с фирмой «Кондор». Ответьте прямо – это ваша фирма?

– Кто это тебе сказал?

– Допустим, Руслан.

– Что?!

– Руслан Касаев. Ваш деловой партнер.

Начальник штаба торжествующе улыбнулся.

– Я правильно понял, Никита, – спросил он, – что ты встречался с одним из лидеров террористов, и ты не поставил штаб в известность?

– Я встречался с барыгой, бизнес которого вы решили отобрать. И сделали из барыги бандита.

– Я слушаю, Никита. Продолжай.

– Я был в Челоково, – сказал Травкин, – там, где тренировались чеченцы. Это хорошо оборудованная база, Савелий Михайлович. Я не могу себе представить, чтобы ваше ведомство не знало о существовании этой базы.

– Это тебе тоже Руслан сказал? Человек, который привел Халида на завод? Ты в Чечне давно не был? Ты забыл любимую тему чехов? Ты забыл, как они отвечают на любой вопрос о взрыве? «ФСБ». «Кто взорвал фугас?» – «ФСБ». – «Кто вырезал блокпост?» – «ФСБ». Они так отвечают любому западному корреспонденту, а потом в своем кругу они поют песни на чеченском о ловких парнях, взорвавших фугас и вырезавших блокпост. Их послушать, так только русские ставят в Чечне фугасы! А чечены совсем святой народ! Да ты…

– Чеченов всех мало передушить, но Руслана крышевали вы.

Рыдник побелел. И тут раздался глубокий баритон губернатора Озерова.

– Вы меня изумляете, Никита Никифорович! Мы здесь все вместе делаем одно и то же дело, мы боремся с террористами. И вот в самый ответственный миг человек, который не участвовал в столь трагически закончившейся операции, который покинул своих братьев по оружию, отсиделся в стороне…

– Я отсиделся? – оторопел Травкин.

– Вы же сами сказали, что поехали в Челоково! Вы, опытнейший офицер, забрали своих людей в ответственнейший момент штурма. Я, конечно, не военный, но мне кажется, что если бы не вы, все прошло бы успешно…

– А что вы хотите? – сказал Рыдник, – полковник Травкин, по сути, давно стал бандитом. Его люди делили порт. Его люди застрелили вора в законе Ваньку Нахабина. Его люди прибирают сейчас к рукам бизнес Есаула, и ФСБ мешает ему переделить Кесарев. И вот теперь он воспользовался моментом, чтобы побороться против ФСБ. Ты переоцениваешь свои силы, Никита…

Командир «Дельфинов» обвел окружающих тяжелым, ничего не выражающим взглядом.

– Я, кажется, понимаю Хасаева, – сказал полковник, повернулся и вышел вон.

* * *

Майора Яковенко вызвали к Рыднику спустя сорок минут.

Генерал, усталый, грузный, в пропотевшем камуфляже, сидел на столе и ничего не выражающим взглядом смотрел на план завода. Стол был застелен им, как покойник белым саваном, и на этом саване ярко выделялись два красных круга: обведенные фломастером здание ТЭЦ и факельная установка.

Майор остановился в дверях, и Рыдник поднял голову. Глаза цвета корицы глядели куда-то сквозь Яковенко.

– Ты был в Челоково вместе с Травкиным, – с непонятной интонацией сказал начальник штаба.

– Да.

– Ты ездил с ним на встречу с Русланом.

– Так точно.

– И что ты думаешь?

– Вообще-то меня уволили.

– Я спрашиваю, что ты думаешь?

– Я думаю, что Хасаев вас использует, товарищ генерал, – спокойно сказал Яковенко.

Рыдник помолчал.

– Это неправда. Кесарев… Кесарев – это большой гадюшник. Травкин меня не любит. Травкин замешан во многих убийствах, и я об этом знаю. И только тот факт, что я об этом знаю, помешал командиру спецназа ГРУ подмять под себя пол-Кесарева. «Кондор» никакая не моя фирма, и Никите это известно лучше других. Руслан предложил ему свой собственный бизнес – ты думаешь, в обмен на спасение этой девчонки? Вздор. Руслан знает, что Никита сначала все у нее заберет, а потом и пристрелит. Руслан посулил Никите собственный бизнес в обмен на драку в наших рядах. А сам… сам поменял доходы от казино и китайской контрабанды на двести миллионов долларов в западных банках, напополам с братцем. Вот что он сделал, Саня…

Рыдник помолчал. На усталом лице вздулись желваки.

– Это гнусно, – сказал он, – это гнусно, что страна дошла до того, что в момент, когда город стоит на краю пропасти, командир спецназа ГРУ затевает разборку, чтобы прибрать себе под крышу бизнес чеченца, пойманного на пособничестве террористам.

Рыдник спрыгнул со стола. Теперь он стоял близко-близко, и Яковенко видел пятна пота на камуфляжной рубашке отчетливо, словно в оптическом прицеле.

– Мои люди шли по следу Халида, – сказал генерал, – они опоздали буквально на несколько часов. Собственно, я думаю, что он ускорил акцию потому, что почуял: вот-вот спалится.

Яковенко молчал.

– Что скажешь?

– Скажу, что у Халида Хасаева есть сообщники. И они есть на самом верху.

Рыдник усмехнулся.

– Ну что же, по крайней мере откровенно. Откровенность за откровенность: сообщники есть. Мы же все понимаем, почему Халид предугадал время штурма. Потому что ему несложно было догадаться, что штурм начнется сразу после того, как Баров переведет деньги Плотникову.

Яковенко сглотнул.

– Халид перестарался, – сказал Рыдник, – Плотников так перепуган, что не в состоянии принимать решений. Решения здесь принимаю я, и так будет до конца операции. Требование Халида, как ты понимаешь, невыполнимо. Терентьев – придурок. За новый штурм отвечаешь ты. Победишь – получишь пост Терентьева. А проиграть мы не имеем права.

– Я уволен.

– Твое увольнение сгорело вместе с двадцатью тысячами кубометров пропана.

Яковенко помолчал.

– Мне нужны люди Травкина.

– У тебя карт-бланш. Свои отношения с Никитой я буду выяснять, когда мы победим.

* * *

Яковенко ушел, и генерал Рыдник сидел в кабинете еще минут пять, разглядывая схему завода и время от времени прикладываясь к бутылке. Пол-литра уже опустели, но никакого опьянения Рыдник не чувствовал.

Скрипнула дверь – в комнату втерся бочком старший оперуполномоченный Сережинский, который расследовал обстоятельства захвата складов в Бериково, и что-то тихо зашептал на ухо.

Рыдник помолчал, кивнул. Оперуполномоченный убежал.

Время подползало к шести утра, когда Савелий Рыдник взглянул на часы, встрепенулся и набрал домашний телефон Кости Покемона.

– Костя? Ты спишь или как?

Невидимый собеседник ответил в том смысле, что заснуть трудно. Уж больно поганая выдалась ночь.

– У меня через час заседание с бизнесменами, – сказал Рыдник, – пулей ко мне.

* * *

В шесть пятнадцать утра кованые ворота загородного особняка Кости Покемона отъехали в сторону, и из них вылетел серебристый «Лексус» с заводской броней четвертой степени защиты.

Он проехал ровно пятьсот метров: на повороте дороги, там, где между морем и шоссе поднималась посыпанная снегом скала, из-за камней сверкнуло, и прямо в лоб машине вылетела противотанковая граната, выпущенная из одноразового РПГ-27 «Таволга». Граната имела тандемную боевую часть и могла поражать даже танки с динамической защитой брони.

«Лексус» был для гранаты легкой добычей: струя газа прожгла броню, как картонную стенку, создавая внутри машины температуру в две тысячи градусов. Все находившиеся внутри люди погибли мгновенно, с сухим хлопком разорвались патроны в автоматах охранников, а еще через секунду крыша серебристого «лексуса» отодралась от корпуса и с ленивой грацией взлетела в воздух.

* * *

Стальную дверь вынесло взрывом детонирующего шнура, и тут же в комнате разорвалась светошумовая «Заря». Автоматчик, вкатившийся через окутанный дымом проем, первой же очередью снес башку темному силуэту, застывшему над пультом, перекатился под столом и методически стал выкашивать все живое, что могло бы через несколько секунд начать двигаться.

Его напарник, не обращая внимания на огонь, кинулся к пульту, и в эту же самую секунду донеслись выстрелы снаружи: это обозначила себя вторая группа, доселе бесшумно вырезавшая чеченцев в укрытиях возле установки.

Когда, спустя три секунды, два новых автоматчика ворвались в комнату, уходя перекатом с вероятной линии огня, стрелять было уже некому и не в кого.

– Неплохо, – сказал Травкин, стаскивая с головы черную шерстяную шапочку, – восемь секунд. Неплохо. Но надо лучше.

В комнате, изображавшей из себя операторскую факельной установки, не было манекенов гражданских заложников. Считалось, что их там нет. А если есть, ну что же – будем считать, что им не повезло. Штурмующие не могли щадить никого из опасения, что это переодетый в гражданское террорист. Светошумовыми работали не потому, чтобы спасти жизнь заложникам, а потому, что осколочная граната могла повредить пульт.

– Пошли перекурим, – бросил Травкин майору, и они вместе вышли на яркий полуденный воздух. Они сидели на бревне и курили, наблюдая за тем, как бойцы сбиваются в группки возле занятых укрытий условного противника, и Травкин жестом подозвал одного из них.

– Мой сын, – сказал Травкин, – тоже Никита.

Никита-второй был так же высок, белобрыс и веснушчат, как его отец, и при этом худ как жердь.

Спасение заложников больше не было приоритетом. Приоритетом была нейтрализация трех с половиной тысяч тонн сероводорода. Как ни парадоксально, но теперь Яковенко и Травкин отрабатывали самый радикальный, совершенно бесчеловечный вариант штурма, за возражения против которого Яковенко уволили прошлым вечером.

Выдернутые со своих квартир специалисты мигом обучили бойцов спецподразделения управлять факельной установкой, врезаться в трубы и менять заглушки, – хоть в нефтехимики иди, если уволят.

Яковенко изумило, как быстро все произошло. В один миг нашлись и эксперты, и технологи, и все даже изумлялись вопросу: «Ну да, сероводород. Да, выделяется. Да, смертельно ядовит. А вы что, не знали? Конечно, мы бы не рекомендовали вам использовать сероводород как боевое отравляющее вещество, если только у вас нет возможности сбрасывать его на врага цистернами…»

Но у Халида ровно такая возможность и была.

Это не было тайной, это было технологической самоочевидностью, это знали все, кто занимался нефтепереработкой. И более всего майора потряс рассказ одного старичка.

Оказывается, в 1994 году на впавшем в кому заводе уже был выброс сероводорода, человек двести раскашлялись, включая ребятишек из детского садика, накрытого облаком. Трупов было два, многие начали возмущаться, сорганизовался комитет, комитет потребовал компенсаций, активисты стали собирать митинги: и вот одному-то из активистов в темном подъезде переломали ноги лица чеченской национальности. После этого комитет распался сам собой.

На заводе в это время хозяйничал Хасаев.

Да эту историю соответствующие органы на следующий день должны были знать. Из одной нее можно было сделать надлежащие выводы!

И ведь их предупреждали! Баров предупреждал.

Баров взял этот завод, Баров уже держал его в кулаке и смотрел, как предприятие, словно большой лимон, начинает сочиться соком наличных, – неужели Данила Баров тот человек, который потребует разнести на куски его собственное имущество, если есть шанс обойтись без этого?

Баров даже не проявил чудес проницательности: он лишь констатировал очевидный нефтехимику факт. А начальник штаба решил не обращать внимания на факт, потому что система, которую он возглавлял, последние годы занималась борьбой с фактами. И теперь их задача была вдесятеро сложнее, чем если бы они с самого начала хотя бы спросили экспертов.

И все же, как ни странно, у Яковенко была надежда на успех. Надежда была не потому, что теперь вместо командиров-бестолочей ими руководил командир-предатель. И не потому, что вместо операции по освобождению заложников они теперь отрабатывали операцию по уничтожению террористов.

Надежда основывалась на том, что Халид Хасаев действительно оказался очень предусмотрительным человеком.

Он был шахматист, а у шахматистов нет психологической привычки стрелять в противника, и даже если они умеют стрелять, они страшно не любят стреляться.

Халид вел переговоры. Халид выигрывал в сухую, со счетом три – ноль, он поймал на крючок Рыдника, раздавил Плотникова и дважды вывозил русских мордой в грязи в прямом эфире. Халид был сильный игрок – и в этом-то и была его слабость. Есть виды спорта, в которых, чтобы выиграть, не надо быть чересчур умным, и теракт – один из них.

Халид слишком привык побеждать, а значит – привык оставаться в живых. В его команде не было закованных в пластит шахидок; из машин, взорванных на нефтебазах, ни одна не была уничтожена смертником, – все эти люди аккуратно установили на бензовозах таймеры, отошли на порядочное расстояние и, убедившись, что задание выполнено, просочились на завод сквозь неплотную еще линию оцепления.

Каждый человек хочет жить, даже принесший клятву смертник. На этом и основана стратегия борьбы с террористом: разговаривай с противником, соглашайся с ним, дай ему почувствовать, что он победил, дай ему размякнуть – и стреляй ему в лоб, раньше чем он успеет перестроиться и нажать на кнопку.

Халид слишком долго разговаривал. Халид слишком долго выигрывал. Халид взял себе слишком хвастливый позывной, «Фатих» – победитель. Он подсознательно рассчитывал победить Кесарев, подобно тому, как турецкий султан с тем же прозвищем захватил Константинополь. Как ни парадоксально, но у Яковенко была уверенность, что новое требование Халида – еще не последнее. Рыдник был прав: этот человек не ставил невыполнимых задач. Требование независимости Чечни – задача невыполнимая, и сто к одному, что у Халида есть за душой еще какие-то планы. Закошмарит всех, снова нагонит ужасу, а потом осклабится и скажет: ну хорошо, с вас еще четыреста миллионов, и я убираюсь с завода.

Вон она, яхта Барова, как стояла, так и стоит, с водой и жратвой. Ничего с ней не сделалось, только о пирс ее приложило через пятнадцать секунд после взрыва. Полпирса, надо сказать, обвалилось, – а яхта цела.

К сидевшему рядом Травкину подбежал караульный с ворот, что-то зашептал, озираясь, на ухо. До майора долетел обрывок фразы:

– Живой…. да, совсем целый… хочет вопрос решить.

Травкин поднялся с завалинки во весь свой немалый рост, жестом приглашая майора с собой.

– Ну-ка, пошли решим…

* * *

Травкин распахнул перед Александром белую железную дверь, и они оказались возле дома полковника, – того самого, к которому Травкин и Яковенко подъезжали прошлой ночью.

Тогда, в темноте, оглушенный отставкой Яковенко не заметил ничего, кроме трехметровой стены корейского кирпича и встающей над ней черепичной крыши, – сейчас, изнутри и при свете дня, ему открылось зрелище в своем роде поразительное.

Дом Никиты Травкина выглядел внушительно, но по новорусским меркам достаточно скромно: два этажа, красный кирпич, стеклопакеты, квадратная челюсть входа. Зато участок, обнесенный стеной, был огромен: гектаров десять, не меньше, и на этом участке стояло еще шесть таких же домов. Тут же на участке имелись: баня, футбольное поле, приземистое здание – не то учебный центр, не то казармы, – и самая настоящая полоса препятствий, отличавшаяся от той, что в Челоково, только дополнением в виде совершенно раздолбанного автобуса с приставленными к нему штурмовыми лестницами.

Словом, это был не тренировочный центр и не новорусский жилой комплекс, а разумно организованная военная артель, удивительная не то хозяйственная, не то социальная форма – не коммерческая компания, не бандитская группировка, не государственная структура, наконец, а нечто среднее между всеми тремя.

За стеной начинался примыкающий к комплексу собственно полигон, тот, на котором сейчас штурмовали макет факельной установки, – здесь же была тишь да гладь. Возле дома на веревке сохли чьи-то подштаники, из окна тянуло наваристым борщом, и стайка детей на полосе препятствий, размахивая игрушечными автоматами, играла в спецназовцев и террористов.

Из стоявшего у ворот «Паджеро» вылезли трое: все в камуфляже и масках, но натренированный взгляд Яковенко немедленно отметил существенную странность: боец, шедший посередине, был без оружия, и хотя руки его были и не заломлены за спиной, но все же Яковенко видел, что конвоиры контролируют каждое его движение.

Троица прошла мимо дома и зашла в тренировочный комплекс, и следом за ними шагнули Травкин и Яковенко. Тут манеры конвоиров резко испортились: они подхватили идущего посереди человека за локти, выворачивая их, нацепили наручники и поволокли вниз.

Через секунду пленник оказался в длинном и темном помещении тира. Травкин щелкнул выключателем, осветившим белые стены и черные круги мишеней, спецназовцы швырнули пленника на стул между мишеней, стащили с него маску и бесшумно сгинули.

Пленник был мужчина лет сорока, в превосходной физической форме, со сломанными ушами вольного борца и набитыми костяшками пальцев. Неуловимая развязность позы выдавала в нем не бойца, а бандита, и даже сейчас, в чужом подвале, в позе его была смесь униженности и наглости.

– Познакомься, – сказал Травкин, – это Костя Покемон. Его четыре часа назад подорвали из такого же гранатомета, как те, которые он поставлял Халиду.

– Это не я! – вскрикнул пленник, – это не я! Он все забрал на складе!

– Ты только что сказал, что не все.

– Я не знал! – сбивчиво заговорил бандит, – я думал, это для Китая. Для Синьцзяна. Там был один мужик, который говорил по-китайски. Но переговоры вел Халид.

– И ты его не узнал?

– А ты б узнал? Седой и морда другая. Да в натуре считал, что участвую в спецоперации.

– По китайцам?

– Это они должны были проверять, китайцы они или нет! Да? Если в деле ФСБ, то кто должен проверять китайца?

– Да, – сказал Травкин, – Синцзян, говоришь? Я на все, что вы ему продали, готов освободить Синьцзян и еще Цзяннань в придачу, а не то что какой-то сраный нефтезавод раздолбать. И сколько ты заработал?

– Ничего. Все забрал себе Коля Морозов. Начальник особого отдела дивизии. Сказал, для старших. Мол, это санкционированная операция. Типа, больно жирный Китай стал и есть молчаливое одобрение на поощрение китайского сепаратизма.

Покемон внезапно подскочил, прямо со стулом.

– Блин, Никита, ты представляешь? Я принес ему тему, я развел военных, а он сказал, что это спецоперация, и забрал все бабки! Сказал – наверх.

– А потом ваш общий друг свел знакомство с зампотехом Шлыковым и пилил бабки уже без вас?

– Он не только с ним пилил бабки.

– Ты полагаешь, Рыдник был в доле?

– Откуда я знаю! Я только знаю, что стрелял в меня он. Позвонил и сказал, чтобы я немедленно приезжал на совещание, которого не созывал. А когда машина выехала, в нее влепили ПТУР.

– Но тебя в машине не было.

Костя Покемон кивнул.

– Потому что два дня назад ты почти таким же способом отправил на тот свет подполковника Усольцева. И почуял вонь.

Бандит насупился.

– Послушай, Никита, у меня есть предложение.

– Предложение? – переспросил Яковенко.

Костя Покемон блеснул на него бешеными глазами:

– Слушай, ты, москвич, не лезь. Это Кесарев.

– Я могу уйти, – сказал Яковенко.

Травкин промолчал.

– Ты поцапался с Рыдником, – сказал Костя Покемон, – кончится операция, и кому-то из вас не жить. Тебе нужен компромат на Рыдника, и я могу его дать.

– И что взамен?

– Ты покупаешь мой бизнес. Здесь. Сейчас. Крабовая флотилия, Никита. Лучшее, что осталось от «Дальморя». И всего за пять миллионов долларов. Можно в рассрочку. Это копейки, Никита. Ты можешь завтра же перепродать ее на порядок дороже.

– А потом Рыдник ее отберет?

– Рыдник ее не отберет, если я дам тебе показания про Халида. Рыдник даже пальцем ее не тронет. Послушай, я понимаю, что я влип. Если я выйду на улицу, я сяду. А если я сяду, меня убьют. Никому не надо, чтобы я на суде рассказывал про этот долбаный грузовик. Ты переводишь мне деньги на счет, который я назову. И помогаешь мне выбраться из страны. А взамен я отдаю тебе мой бизнес и показания, которые его защитят.

Яковенко внимательно посмотрел на своего друга и, рассудив, что он здесь лишний, вышел на воздух.

От морозного воздуха резко посветлело в голове, и отраженное настом солнце брызнуло в глаза бликами тысяч оптических прицелов.

Дети все так же играли в простреленном автобусе.

Дверь травкинского дома отворилась, и на крыльце показалась тоненькая фигурка в джинсах и слишком большой куртке.

Куртка принадлежала самому Яковенко, он вчера отдал куртку ей, когда вытаскивал из автобуса, а она царапалась и кричала, что хочет обратно, и Травкин закатил ей пощечину, потому что иначе ее бы точно забрала прокуратура, – и тогда она затихла, свернулась где-то на дне куртки и поскуливала оттуда, как щеночек с отдавленной лапой.

Теперь она стояла на крыльце и глядела на детей, играющих в террористов и спецназ. Такой взгляд Яковенко видел у чеченок, приходивших за своими мужьями к воротам Ханкалы. Он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то между языком и зубами. Почему-то ему было гораздо легче убить человека, чем заговорить с этой женщиной. Ее вопрос застал майора врасплох:

– Неужели вы не можете договориться?

– С Халидом Хасаевым?

Яковенко не любил материться перед женщинами, но он постарался, чтобы произнесенное им имя звучало как матерное ругательство.

Мила молчала.

– Мой муж, – вдруг спокойно сказала она, – и его брат… они говорят по-русски. Они думают по-русски. Иногда. А я… видела других. Молодых. Они не думают. Они молятся. Они не чеченцы. Они фанатики. Для Халида мы русские. А для них мы неверные. Если вы считаете, что Халид Хасаев – самое страшное, с чем вы имели дело, подождите. Убейте его, и посмотрите, кто придет ему на смену. Потому что Халиду нужна Чечня. А этим нужен весь мир. Говорят, вы командуете штурмом. Неужели вы не можете этого понять?

Мила повернула голову, и ее зеленые глаза встретились с глазами Яковенко. Его бросило в жар и в холод, и Яковенко вдруг с беспощадной ясностью понял, что из всех женщин на земле он до сих пор смотрел так только на свою собственную жену. Он резко отвернулся от женщины.

– Я не хочу их понимать, – ответил Яковенко. – Я хочу их убивать.

Когда он поднял голову, дверь уже захлопнулась за Милой. Только качалось вывешенное на крыльцо полотенце, да у порога, словно сброшенная шкурка цикады, лежала тяжелая мужская куртка. «Господи ты боже мой, – вдруг подумал Яковенко, – у нее же будет ребенок. Кем он вырастет? И кому он будет мстить? Чеченцам за Кесарев или русским за отца?»

Яковенко сидел на крыльце и курил, когда дверь за его спиной распахнулась снова.

– Договорились? – спросил Яковенко, не оборачиваясь.

– Да.

Травкин сел рядом.

– Я смотрю, тут будет настоящий передел собственности. Тут крабовая флотилия, там казино. Просто весь хозяйственный ландшафт переменится.

– Ага. Еще треска.

– Какая треска?

– Две тысячи тонн трески. Аркаша Наумов ее Рыднику отдал, в фонд помощи против терроризма. А она арестованная в трюме у пирса стоит. Погранцы от этой трески как ошпаренные брызнули.

– Хороший вы край, – сказал Яковенко, – завтра полгорода сдохнет, а вы треску делите.

– Тебе не нравится?

– Этот бандит?

– Ты сколько получаешь, майор?

Яковенко сжал зубы. Последний раз ему этот вопрос задавал Данила Баров.

– Вот именно, – сказал Травкин, – а у меня пацан столько получает. Который в охране стоит. И ездит он на «крузаке». У меня никто в бандиты не ушел. Никто киллером не стал. И знаешь, почему ко мне эта сволочь пришла? Не потому, что я с Савкой сцепился. А потому, что другой у него суда бы взял – да и шлепнул тут же в подвале, чтоб не париться. Знаешь, почему Руслан позвонил мне? Потому что он знает, я буду держать слово. Даже если это слово дано чеченскому террористу.

Яковенко долго молчал. Наст под солнцем переливался, как платье Милы. То, в котором он увидел ее в первый раз.

– Синьцзян, – сказал внезапно Травкин, – Синьцзян. Ты вот скажи, почему в Китае не бывает терактов? Ты когда-нибудь слышал про теракт в Китае?

– Потому что китайцам плевать. Потому что теракт – это болезнь демократии.

– Ну, тогда скоро вылечимся, – сквозь зубы процедил полковник.

* * *

Когда Данила очнулся, был уже день. Пожар за окном погас. Сквозь мутное стекло в комнату ползла вечность – такая же, которая ожидала его и город через день. Или два.

Президент никогда даже не будет обсуждать требования независимости Чечни, потому что президенты не обсуждают политических требований под дулом пистолета. Особенно когда пистолет приставлен не к их виску, а к чужому. Страна не пойдет на поводу у террористов. Страна свалится в приготовленную ими ловушку.

Если бы вместо чемпионата мира по шахматам проводили чемпионат мира по разводкам, чеченец обыграл бы всех.

Данила подергал рукой, задрал голову – но наручники, как и труба, были сделаны вполне на совесть. В метре от Данилы возвышался какой-то канцелярский стол дореволюционной конструкции – две хлипкие ножки слева, сплошная стенка с укрепленными на ней ящиками – справа. За головой стоял тяжелый металлический шкаф. Сердце Данилы на секунду прыгнуло, увидев на столе зеленый с белым диском допотопный телефон. Потом Данила заметил, что от телефона не идет никакого шнура.

Но все равно попытаться стоило. Если телефон исправен, если шнур неподалеку, если федералы не перерезали телефонную связь… Данила сообразил, что лежит на старых ватниках, а у ватников есть карманы, и кто знает, что может быть в этих карманах?

В одном из карманов отыскалась канцелярская скрепка. В другом – паутинной консистенции гвоздик.

В кино положительные герои освобождались от наручников с помощью скрепки за пять секунд. У Данилы ушло полчаса на то, чтобы понять, он – не положительный герой. Данила сдался, когда перестал чувствовать пальцы. Он подумал, что Хасаев в такой ситуации раскурочил бы эту проклятую трубу голыми руками. Это было тем более обидно, что Хасаев был мельче его. Ниже на добрую ладонь и легче килограммов на десять.

Несколько минут Баров отдыхал, приходя в себя и прислушиваясь к шуму где-то внизу. Потом попытался зацепить стол. Левой ногой стол не цеплялся. Только правой, которую два часа назад зашивал Ратковский.

Баров покрутился и так и этак, потом осторожно завел босые пальцы за ножку стула и дернул. Несмотря на анальгетики, боль была такая, словно по ноге прошлись пилой. Стол сдвинулся на два сантиметра. Баров закусил губу и дернул еще.

Старая раздолбанная ножка подалась, и стол рухнул с жутким грохотом, раскалываясь посередине. Из ящиков повылетали бланки и ластики. Телефон, стоявший на куче каких-то ежедневников, долбанулся о пол, подскочил и развалился на несколько частей. Баров замер, ожидая, что сейчас в комнату ворвутся чеченцы. Но все было тихо.

Прошло пять минут, прежде чем Баров, пользуясь ножкой от стола как багром, пододвинул к себе один из расколовшихся ящиков. Там лежали какие-то линейки, угольники, кассета с порнофильмом и целая коробка скрепок. Барову захотелось истерически рассмеяться. Он зажмурился, а когда он открыл глаза, он внезапно увидел то, что стояло под дальним концом батареи, в уютном закутке, образованном сходящимися глухими щитами канцелярских столов.

Стальной параллелепипед с двумя красными ручками сверху, сантиметров тридцать в высоту и семьдесят в длину. Ящик для слесарного инструмента.

На то, чтобы добыть ящик с помощью импровизированного багра, ушло пятнадцать минут. Он был покрыт паутиной и невероятно стар, как и все в здании ТЭЦ. Когда Данила раскрыл его, то первое, что бросилось ему в глаза, была длинная, выгнутая как лук ножовка с разведенными зубьями и тронутым ржавчиной верхом.

* * *

Он пилил наручник два часа. Зачем? Он и сам не знал. В таком состоянии он не мог сбежать, а воевать он не умел никогда. Однажды внизу что-то грохнуло, и раздалась автоматная очередь. Данила решил, что начался штурм, оставил наручник и блаженно закрыл глаза, ожидая небытия. Если бы его спросили в эту минуту, что лучше: умереть или пилить наручник, он бы без сомнения, признался: умереть.

Однако очередь затихла коротким жалобным криком, наступила полная тишина, и Данила, вздохнув, открыл глаза и снова взялся негнущимися пальцами за ножовку.

Когда наручник подался, Данила без сил откинулся на ватник и закрыл глаза. Ему казалось, что он отдыхал всего чуть-чуть, но когда он очнулся, стрелки часов ушли на сорок минут вперед. Поистине, когда Аллах сотворил время, он сотворил его недостаточно.

Данила освободил руки, перевернулся на живот и пополз. У него было не так уж много времени. Стивен должен отзвонить, и Баров прекрасно понимал, почему он еще не звонит. Потому что ему нечего сказать.

Баров вовсе не лгал Халиду, утверждая, что у него нет еще двухсот миллионов. Разумеется, активы группы «Логос» стоили гораздо дороже: за один Невинноусский химзавод индусы предлагали миллиард двести миллионов долларов, но это были российские активы, которые не то что в один момент не продашь, под них полгода кредит не получишь.

У Барова, как и у всякого российского олигарха, была изрядная заначка свободных денег, которые, опять-таки, не бездельничали на счетах, а были инвестированы западными консультантами в доходные – или надежные, смотря по склонности консультанта – ценные бумаги. Эти-то высоколиквидные бумаги и продал Стивен Уотерхэм, обрушив при этом на полтора пункта насдаговский индекс (безболезненно бумаг на двести миллионов долларов нельзя продать даже на безбрежном фондовом рынке США).

Но еще столько же у Барова просто не было. Получить быстрые деньги подо все остальное было невозможно ни без объяснения причин столь страшной спешки, ни, тем более, с ее объяснением. Баров на секунду представил, как Стив обращается к вышеупомянутым индусам с предложением: миллиард сто миллионов за химзавод, только в течение пяти часов, потому что хозяин завода томится в заложниках у чеченских террористов, которые собираются отправить на тот свет сотни тысяч человек. При этом, получив деньги, террористы своего намерения не изменят, эти деньги у них так – на поминки…

Данила помотал головой, чтобы не думать о деньгах, и пополз к порогу. Следующая комната была та самая, где его оперировали, с зеленым продавленным диваном и проржавевшим сейфом.

Из комнаты вели две двери, и за одной из них слышались голоса. Баров пополз в другую.

Там начинался короткий коридор. Ржавая крупная рабица была натянута на подгнившие доски. Перил не было. Внизу копошились крошечные фигурки заложников и стояли игрушечные мазутовозы. Высота была почти та же, на которую три часа назад забрался Баров, но тогда почему-то люди не казались игрушечными.

Коридор кончался дверью, и Баров долго в нее царапался, не заботясь о том, что его могут увидеть с нижних отметок.

Дверь оказалась не дверью, а шкафом. Высоко над Баровым висел пропахший ватник, а прямо под носом оказались две пустых бутылки местной дешевой водки. Позади бутылок стоял автомат со спаренным пулеметным рожком, обмотанным изолентой.

Наверное, его поставил туда кто-то из боевиков. Это бывает. Каждый владелец держит в шкафу предметы домашнего обихода. Прежний владелец держал там водку, а новый – автомат.

Данила перевернулся на спину, зацепил автомат на себя и потянул.

Через пять минут Данила вернулся обратно, в комнату с зеленым диваном, и обнаружил, что диван уже стал серым. То ли что-то случилось с миром, то ли что-то случилось со зрением. Данила полагал, что верно второе.

Он кое-как перекантовал себя к стене. Руки дрожали, предметы теряли очертания, диван перед ним уже исходил клубами серого дыма. «Не надо сопротивляться этим людям силой, – подумал Данила, передергивая затвор, – сила никогда не была твоей лучшей стороной. Ты не можешь победить Халида – он сильней тебя. Ты не можешь застрелить его – он стреляет лучше. Когда ты побеждал других людей, разве ты стрелял в них?» «Я их покупал, – ответил Баров сам себе. – „Как можно купить человека, который уже по ту сторону смерти?“

На этот раз Баров выполз в другую дверь. Ему повезло – это была лестница, и на лестнице не было никого. Он спускался ногами вперед, стараясь, чтобы автомат не слишком грохотал по бетонным ступеням, но тот все время норовил перелететь через голову, и в конце концов Данила поставил его на предохранитель.

Теперь Баров понимал, что случись что – и он никогда не успеет выстрелить, но все равно с автоматом было приятнее, чем без. Все пользующиеся авторитетом люди за последние два дня ходили на его глазах с автоматами.

Лестница кончилась через пятнадцать минут. Внизу был бетонный пол, залитый мазутом, темнота и холод.

Казалось невероятным, что его до сих пор не хватились. Холод шел слева – там должен был быть выход к снегу и свободе. Сколько он сможет проползти по снегу с перебитыми ногами и в одной рубашке? Баров представил себе, как он выползает из здания и наталкивается на разведгруппу, высланную с целью уточнения обстановки. Вероятность события – ноль целых одна миллионная.

Баров повернул налево и пополз. Стена, вдоль которой он полз, десять лет назад горела в огне, бетонные плиты были рассечены трещинами до пола. По ту сторону стены послышались шаги, и через мгновение около трещины раздалось торопливое журчание.

Баров замер и осторожно повернул голову. Ему не было видно человека, справлявшего нужду. Но сквозь трещину были видны синие штаны. Все боевики были одеты в камуфляж.

– Кто это? – тихо спросил Баров. Даже если бы он пытался кричать, у него все равно бы получилось тихо.

Ему пришлось говорить три раза. Потом штаны дернулись, как от электрического тока, подогнулись, – и внезапно сквозь трещину просунулся круглый глаз.

– Господи! Данила Александрович! Вы живы, а мы-то думали, что эти выродки вас…

Голос человека даже был смутно знаком. Уже потом Баров вспомнил, что тем же голосом кричал рабочий, просивший расстрелять его вместо жены.

– У вас тут что, туалет? – спросил Баров.

– Да. Да. Они в сортир не пускают больше, вон, велят у стены оправляться…

Баров сомневался, что в полуразрушенном здании ТЭЦ вообще есть сортир.

– Ни слова, что я жив, – сказал Баров. – Позови Карневича. Тихо и срочно.

Карневич пришел через пять минут. Встал к стене, от волнения забыв расстегнуть ширинку. Баров мог только надеяться, что боевики не так внимательно следят за отлучившимися по нужде.

– Ты не ел ничего? – спросил Баров.

– Третий день. Мне даже в сортир не надо.

– Хорошо. Я тебя научу, как выбраться отсюда. Ты не диабетик?

– Нет.

– У меня в пальто две банки сгущенки, леденцы и пакет с сахаром. Ты должен все съесть.

– Зачем?

– У тебя будет приступ. Тяжелейший. Инсулиновый шок. Скажи, что у тебя диабет, что ты умрешь, если тебя не отвезут в больницу. Только пустые банки спрячь.

– А если меня не отвезут в больницу?

– Ты умрешь.

Карневич по ту сторону трещины недовольно задышал.

– Мы все здесь обречены, Сергей. Вместе с городом. Послушай внимательно, что я тебе скажу. Как только очнешься, найди майора Яковенко из управления «С». Он наверняка здесь. Если Яковенко нет, иди к Никите Травкину. Спецназ ГРУ. Ты должен объяснить ему следующее. Весь теракт спланирован с участием Савелия Рыдника. Паспорта и оружие им помог достать Рыдник.

Карневич моргал.

– Я не хочу сказать, – продолжал Данила, – что Рыдник планировал теракт. Он планировал гигантскую провокацию. Проблема была в том, что это не Рыдник воспользовался своими агентами среди чеченцев, а это чеченцы воспользовались Рыдником.

– Они намерены уничтожить город?

– Да. В штабе это знают. Но чего они не знают – так это того, что Халид Хасаев имеет все доказательства, что данный теракт спланирован с помощью федеральной службы безопасности. Он записал на пленку признание, которое будет обнародовано в случае его смерти. Халид Хасаев признается в этой пленке, что был вынужден пойти на организацию теракта, окончательно запутавшись в своих связях со спецслужбами. Он заявит, что ему угрожали смертью в случае отказа и сулили деньги и жизнь в случае согласия. Он заявит, что данный теракт был заказан лично президентом – через ФСБ, и что цель теракта – создать в стране обстановку для введения диктатуры.

Карневич, по ту сторону стены, замер.

– Халид выигрывает в любом случае. Либо он получает независимость в Чечне, либо он получает бардак в России. Что в свою очередь подарит Чечне свободу.

– Да пусть их подавятся…

– Послушай, Сережа. У меня нет способа уговорить Халида. У всех, кто там торчит за периметром, – нет способа нейтрализовать ситуацию. В хранилище сейчас находится три с половиной тысячи тонн сероводорода. Чтобы его нейтрализовать, надо пригнать два вагона щелочного натрия и врезаться сверху в газгольдер. Одна врезка займет полдня. Решить этот вопрос силой – нереально. У нас есть один-единственный шанс. Рыдник. Мы должны его заставить признаться во всем.

– И что это даст?

– Халид – фанатик, но не сумасшедший. У него нет задачи отравить полгорода. У него есть задача получить свободу Чечни. Если Рыдник это поймет и публично признается в том, как его поимели, весь план Халида не стоит выеденного яйца.

Карневич по ту сторону стены помолчал, потом неуверенно сказал, словно сам себя уговаривал:

– Вообще-то я хорошо к нему относился. Ну, то есть к Колокольцеву… Он наверняка это припомнит, когда будет решать, что со мной делать…

Окрик часового огрел Барова промеж ушей:

– Эй ты! Ты сколько ссать будешь?

– Все. Иди, – едва слышно прошелестел Баров, и Карневич, ссутулившись, побрел к мазутовозам, на ходу копаясь в ширинке.

Когда Данила Баров полз обратно по лестнице, ему показалось, что он лезет на небоскреб. Автомат цеплялся за ступеньки, и ствол иногда задевал рану, но Баров упрямо полз выше и выше.

Если очень повезет, он все-таки дотянет до третьего этажа. Если очень повезет, он все-таки вернется туда, где его оставили. Если повезет фантастически, он пристрелит Халида. Это мало что изменит, но это приятно. У Данилы Барова была такая привычка – добивать своих врагов. Благодаря ей он и стал Баровым.

Лестничная площадка на третьем этаже была выщерблена жучками и временем. Баров полз по ней на одних руках, словно карабкался вверх по стене.

В комнате с зеленым диваном он потерял сознание, и когда он очнулся, стрелки часов убежали на сорок минут вперед. Лампочка под потолком светила в полнакала, и возле нее накручивала круги нивесть как дотянувшая до зимы муха.

Данила понял, что сил у него больше нет. Тело жгло все сильней. Обезболивающие больше не действовали. Он кое-как поднялся и привалился к стене, широко разбросав ноги. Он был как муха возле лампочки – по всем законам биологии его не должно было быть. Автомат он положил с собой рядом, и уже проваливаясь в обморок, Данила вдруг понял, почему в здании ТЭЦ все боевики были без масок. Те, кто сюда пришел, – не собирались отсюда уходить. А к чему маски живым покойникам?

Он очнулся, когда чья-то тень упала ему на лицо.

Баров открыл глаза. Перед ним, в камуфляже типа «снежинка», стоял Халид, и рассеянный свет от лампочки сиял в седых волосах, как нимб.

– Ну и куда ты собрался? – спросил чеченец.

Баров не ответил.

– Знаешь, кого ты мне напоминаешь с этой штукой? – продолжал Халид, пнув ногой ствол, – муравья, который тащит гусеницу не по росту. На что он тебе? Ты умеешь стрелять?

Голос чеченца доносился как сквозь вату. Все предметы вокруг были вырезаны словно из стекла, и светились тысячью граней. Кожу покрывал пот.

– Ты, говорят, любишь нырять, Данила? Акваланг – любимый спорт хромого? Это правда, Данила, что у тебя собственный боулинг-клуб, для тебя одного? Ты его посещаешь, раз в два месяца, и сбиваешь кегли вместе с паутиной? Но война – не боулинг, Данила. Знаешь, почему мы выигрываем эту войну? Потому что у нас цвет нации режет русских, а у вас – торгует алюминием.

– У вас цвет нации сшибает пятаки на стрелках.

– Какая разница, Данила? Это та же самая война. С теми же самыми русскими. Война – это резня, а резня – это война. Ты думаешь, когда я резал вас на стрелках, я не мстил за свой народ? Я не брал реванш за тех, кто гнал нас в теплушках в Казахстан, как барашек, и кто сам хуже барашки, потому что даже барашка умеет драться, хотя и не умеет делать это с оружием в руках? Ты не умеешь воевать, Данила, у тебя для войны есть специально обученные люди. Они сидят под нами, как скот в хлеву. Какая разница, Данила, где резать барашку – в горах или на нефтезаводе?

– Мои израильские охранники были не бараны.

– Да. Я бы не хотел быть арабом в Палестине. Но это только подтверждает мой тезис, Данила. Русские не вояки. Они даже не евреи.

Данила судорожно цеплялся за ремень автомата. Холодный озноб понемногу проходил. Мир выворачивался с изнанки к реальности.

– Ну и что ты хочешь делать с этой штукой? Ты знаешь, как отличить дуло от приклада? Ты не перепутаешь целик с мушкой? Тебя научить им пользоваться?

– Я знаю, как им пользоваться, – сказал Данила.

– Ну пользуйся. Смелей.

Халид отступил на полшага. Данила потянулся за автоматом и немедленно завалился вбок. Подниматься было слишком трудно. Правая рука уцепилась за дуло. Левой он перехватил приклад, шарахнулся при этом коленом о пол и на мгновение потерял сознание от боли. Открыл глаза, уперся локтем и щелкнул предохранителем.

Халид Хасаев стоял перед ним, и ноги его уходили ввысь, как две колонны из камуфляжного гранита. Его руки были засунуты глубоко в карманы, перекинутый через плечо «калаш» не покидал своего места. Если бы не короткая седая щетина на подбородке, фигура чеченца казалась бы отлитой из бронзы.

Дрожащий палец Данилы лег на спусковой крючок. Собравшись, Баров вскинул оружие. В следующую секунду страшный удар выворотил автомат из рук, бесполезная очередь ушла в потолок, и бок обдало кипятком.

– Ты поставил рекорд, – сказал Халид, – ты первый человек на моей памяти, который не сумел застрелить безоружного человека из заряженного автомата с расстояния в полметра.

Баров лежал, закрыв глаза. Халид был прав. Да, Данила ранен. Да, он без сил. Но Баров был уверен, что Халид Хасаев, с такими же ранами, в такой же ситуации, нашел бы в себе силы на один выстрел. И этот выстрел попал бы в цель.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел Маирбек, в безукоризненном перекате уходя с линии вероятного огня.

– Все в порядке, – сказал Халид.

Маирбек вскочил на ноги, виновато ухмыляясь.

– Все в порядке, – повторил Халид, – Данила Александрович просто хотел показать мне, что он тоже мужчина.

– Он не мужчина, – покачал головой Маирбек, – знаешь, когда я это понял? Когда он пришел ко мне и предложил пять миллионов за твою голову. Он сказал, что ты его кровник. Разве чтобы убить кровника, надо нанимать посредника? Это все равно что заплатить пять миллионов за то, чтобы посредник переспал с твоей женой.

Данила молча смотрел на кудрявого черноглазого кумыка. Он хорошо помнил, как познакомился с ним на какой-то светской тусовке, и Маирбек, только что назначенный министром сельского хозяйства, принялся зазывать Данилу в свою республику и всячески гнуть пальцы. Он хорошо помнил, как встретился с Маирбеком потом, уже после расстрела зампрокурора, и тот осторожно выяснял, есть ли у него возможность вернуться, и сколько это будет стоить, и сколько получат те его родственники, которые возьмут расстрел на себя и покажут, что Маирбека там не было. «Пять миллионов, – ответил тогда Данила, – все-таки это был зампрокурора. Но я заплачу их, если ты убьешь Халида Хасаева».

Маирбек улыбнулся и сказал:

– Нет, он совсем не мужчина. Он просто курица, которая несет золотые яйца.

Рация в кармане Халида пискнула и разразилась длинной фразой на чеченском. Халид повернулся на каблуках и кивнул на Барова:

– Отнеси его на место да посмотри, чтобы больше не бегал. А то этот Рэмбо еще упадет с кровати и расшибется.

– Что случилось? – спросил Маирбек.

– Ничего важного. Заложник умирает.

* * *

Заложник лежал на цементном полу, ближе к выходу, и единственный врач, бывший среди боевиков, присев на корточки, щупал его пульс.

– Что с ним? – спросил Халид.

– Инсулиновый шок.

Халид нагнулся над больным. К некоторому своему удивлению, он узнал в нем румяного директора завода. Молодой подтянутый американец всегда казался Хасаеву воплощением здоровья. А вот поди ж ты…

– Он что, диабетик? – резко спросил Халид.

Врач пожал плечами.

– Видимо.

– Он оправится?

– Сдохнет через полчаса.

Халид молча считал, глядя на лежащего перед ним человека. Несколько часов назад он отпустил десять женщин, по просьбе Руслана. Если директор очнется, он вряд ли сможет рассказать русским больше, чем женщины. В любом случае судьба заложников не интересовала уже никого. Если решение о штурме принято, то вместе с ним принято и другое решение: мочить чеченцев, а не спасать захваченное ими стадо. И в этих условиях было правильно освободить американца и выглядеть милосердней, чем русский спецназ.

Халид набрал номер на сотовом.

– Савелий? Срочно «скорую» ко второй проходной. У нас тут диабетик умирает.

О том, что Карневич относился к Саше Колокольцеву лучше, чем кто бы то ни было, и о том, что это был единственный из деловых знакомых Колокольцева, который не потребовал с него взятки или не попытался на него наехать, – Халид даже не вспомнил.

Глава пятнадцатая,

и последняя

В Кесареве было уже шесть вечера, и генерал Рыдник сидел в штабе перед телефоном правительственной связи, собираясь с духом для звонка в утренний Кремль.

Перед ним лежал белый листок бумаги, а на листке – цифры приблизительных потерь среди гражданского населения Кесарева в случае поражения города сероводородом.

Цифры дались штабу нелегко.

Сначала позвали эксперта-нефтехимика, того самого гражданского старичка, который рассказал про выброс 1994 года и переломанные в подъезде ноги активистов.

Гражданский эксперт оценил потери среди населения в четыреста—шестьсот тысяч человек, не преминув указать на неблагоприятный ветер: ветер был восточный, из Японии, и Кесарев, стоящий в изогнутой чаше сопок, превращался в огромную газовую камеру. «При северном ветре количество жертв упадет до ста-ста пятидесяти тысяч», – закончил доклад эксперт.

Эти цифры ужаснули Рыдника, и, чтобы поправить дело, вместо гражданского эксперта пригласили военного. Военный эксперт был раньше политруком и в химии не разбирался. Эксперт ознакомился с последней частью доклада своего предшественника и уверенно заявил: «Ну, сто пятьдесят – это много. Тысяч сорок-пятьдесят».

Цифра в сорок тысяч досталась для доработки эксперту ФСБ. Этот тоже плохо разбирался в химии и хорошо – в начальстве. «А кто сказал, что чеченцы накопили три с половиной тысячи тонн? – спросил эксперт, – они блефуют». И снизил три с половиной до тысячи, а сорок тысяч – до десяти.

И вот теперь эта цифра приблизительного поражения – десять тысяч человек – лежала на столе генерала Рыдника. Генерал знал, что Кремль никогда не пойдет на преступные уступки террористам. Поэтому генерал понимал, что Кремлю надо облегчить решение и не заставлять Верховного Главнокомандующего отдавать категоричный приказ вопреки угрозе гибели шестисот тысяч человек.

Если цифра вероятных потерь будет слишком велика, начальника штаба никогда не простят за нетактичное давление на президента с целью выпятить собственные трудности. Если самое страшное случится и реальные потери превысят доложенные, – начальник штаба будет не совсем виноват. Виноваты будут эксперты, предоставившие неверную информацию.

Рыдник пробежал листок глазами еще раз, глубоко вздохнул и велел офицеру спецсвязи набрать номер замглавы администрации президента.

– Это генерал Рыдник, – сказал он, – я хотел согласовать позицию. Мы тут посчитали цифру возможных потерь среди гражданского населения…

– А зачем вы вообще считали? – перебил невидимый собеседник.

Рыдник замер.

– Наши эксперты утверждают, что это блеф, – продолжал собеседник. Это последняя уловка, на которую пошла банда террористов, загнанная на завод и уже чуть было не отправившая себя на тот свет. Ты что, всерьез считаешь, будто эти дети гор могут кого-то там отравить, если они из-за собственной технической неграмотности умудрились подорвать здание, где они сидели?

– Но это не совсем… – начал Рыдник.

– Ты что, хочешь сказать, что чеченцы тебя переиграли?

Рыдник, мгновенно вспотев, глядел невидящими глазами куда-то в пространство. Он понимал, что от него требуют. От него требуют согласиться с выводами москвичей и доложить их как свои собственные президенту. Президент не любит плохих вестей и любит точную информацию с мест. Если начальник штаба доложит то, что от него не хотят слышать, он окажется немедленно виноват. Если он доложит то, что хотят услышать, то он будет виноват только в случае провала штурма.

«Так вот почему Плотников уехал в гостиницу и выключил телефон, – сообразил Рыдник, – а я-то думал, он просто струсил. Ничуть: он просто дал мне возможность принимать решения, за успех которых получит награду он, а за провал которых буду отвечать я».

– Я тоже считаю, что это блеф, – услышал Рыдник свой собственный голос.

– Ну вот и прекрасно. Пожестче надо быть, Савелий Михайлович, пожестче. А то ты возишься с этим бандитом, как будто… со знакомым.

Генерал Рыдник положил трубку и вдруг внезапно вспомнил, какой ужас он испытал совсем недавно, когда Халид Хасаев, глядя ему в лицо, сказал: «Если я завтра погибну, послезавтра по CNN покажут пленку о нашем с тобой совместном бизнесе».

Глупый наивный чеченец. Компромат в России не существует, пока начальство не признает его компроматом. А непризнанный компромат – это просто попытка вражеских сил скомпрометировать тех, кто укрепляет вертикаль власти.

Когда телефон правительственной связи зазвонил снова, генерал Рыдник смял бумагу с цифрами вероятных потерь и бросил ее под стол.

* * *

Когда Данила Баров очнулся, светящиеся стрелки на его часах показывали семь вечера.

В комнате было темно, как по ту сторону смерти, и там, где тьма была плотней всего, ярко тлел красный огонек. В ноздри Барова проник запах дешевого табака.

Баров вдруг сообразил, что сгусток тьмы – это Халид, что он сидит в кресле напротив и курит, и вспомнил, что Хасаев никогда не курил на его глазах.

«А ведь он боится, – подумал Данила, – теперь, когда развязка глядит ему в лоб, он боится. Через несколько часов он станет освободителем Чечни. Или иудой, или кто там у мусульман вместо Иуды. Конечно, ему больше хочется быть освободителем. И ему хочется быть живым. Каждый человек хочет жить. Даже смертник».

Тьма шевельнулась, и в ней раздался голос Халида.

– Они заявили, что я начал расстреливать заложников.

Баров молчал.

– Это значит, что будет штурм. Они готовят общественное мнение к штурму. Мол, заложники и так мертвы.

– А ведь ты боишься смерти, – сказал Баров.

– Только дурак не боится смерти.

– А я думал, ваххабиты на это отвечают: «Я попаду в рай».

– Я что, похож на ваххабита? – в голосе невидимого собеседника была неожиданная злоба.

– В общем-то да. Знаешь, в этом зеленом полотенце на голове и с автоматом в руках ты немножко похож на ваххабита.

Халид не заметил иронии в голосе пленника.

– Чем ближе человек к смерти, тем чаще он думает о боге, – сказал в темноте Халид. – Тем чаще он надеется, что там ничего не кончится. Тысячу лет назад смерть всегда ходила рядом, и все думали об Аллахе. А кто теперь думает об Аллахе больше всего? В России – бандиты. Они чаще всего строят церкви и крестятся больше всех. И у нас так же. Я часто это видел. Висхан не верил ни в дженет, ни в джехеннем, пока его не сбросили с вертолета. Один раз сбросили – смотрю, уже уразу держит. Второй раз шарахнул фугас – смотрю, уже ваххабит. Только калеки нуждаются в костылях, чтобы ходить. Я не калека. Только слабые нуждаются в Аллахе, чтобы убивать. Я не слаб.

Тлеющий кончик сигареты прочертил в темноте сложную кривую. Халид подумал и добавил:

– Слабые просят Аллаха, чтобы он им позволил убивать. Они боятся убивать без предлога. Я имею право убивать, потому что я готов умереть.

– Как погибла моя дочь, Халид?

– А ты разве не знаешь?

– Я… наводил справки. Это стоило времени и денег. Но я хотел знать.

– И что же ты узнал?

– Мне сказали, что ты отдал ее своим родственникам. Она жила у них два месяца. С ней хорошо обращались, учили чеченскому. Потом в село пришли федералы, ее спрятали в погреб. Вместе с детьми и бабушкой. Русский солдат открыл погреб и выстрелил туда из огнемета. Он боялся, что там прячутся боевики.

– Так оно и было, – сказал Халид.

– Я не верю этой истории.

– Ты не веришь тому, что твою дочь убил русский солдат? Что погибли еще три ребенка, ты считаешь нормальным?

– Ее убил ты.

– Я воин, а не убийца. Какая мне слава убить восьмилетнюю девочку?

– Я нашел человека, который в ноябре девяносто седьмого отвозил тебе деньги. Это были деньги за смерть моей дочери. Сурикову не понравилось, что она осталась жива, и он попросил Рыдника решить этот вопрос, а Рыдник попросил своего чеченского агента. Ты убил мою дочь, Халид. Потому что ты получил за это лишние деньги. А поскольку мало чести убивать восьмилетнюю девочку, ты придумал и распустил этот слух. Про погреб и огнемет.

Халид помолчал.

– И где же этот человек?

– Он мертв.

– Странный вы народ, олигархи. Мог бы привести его в суд и посадить Рыдника.

– Я не могу посадить Рыдника, – отозвался Баров, – ни с показаниями этого агента, ни каким другим способом. Если бы я пошел в суд, против меня встала бы вся система. Она бы отстаивала честь своего генерала, что бы он ни сделал, потому что, отстаивая его, все остальные члены системы отстаивают свое право делать такие же вещи. Олигархи не борются с системой, Халид. Они ее используют.

– У тебя есть другие дети?

«У меня есть дочь Даша», – подумал Баров. Дочь Даша, которой сейчас было бы шестнадцать лет. Дочь, которой он каждый год на первое сентября покупал новые учебники и новую школьную форму. Он каждый год делал это сам и относил покупки в детскую комнату на втором этаже своего особняка. И он все время просил прислугу менять там постель и стирать вещи. Прислуга с пониманием относилась к просьбе. Еще бы, за такие-то деньги.

– А у тебя?

– Нет, – сказал Халид. Помолчал и неожиданно добавил: – Моя жена была русская. Я развелся с ней, потому что она не смогла родить мне сына. А потом оказалось, что дело во мне.

– И ты стал убивать чужих детей, потому что не можешь родить собственных?

Молчание Халида было как тиканье часового механизма.

– Ты понимаешь, – ровным голосом спросил чеченец, – что если бы мы были не одни, ты был бы уже мертв? За эти слова?

– Я и так мертв. Мы оба мертвы.

Халид помолчал и вышел из комнаты.

* * *

Карневич открыл глаза. Тело его плавало где-то в невесомости, и пластиковый пакет в капельнице походил на воздушный шарик, привязанный к его телу.

Он всплывал в сознание медленно, как аквалангист, опасающийся декомпрессии, и первые несколько мгновений он не мог понять, откуда взялась больница и что ему снилось. Потом он перевел глаза со склонившейся над ним медсестры к бело-серой спине с автоматом. «Чеченец, – мелькнуло в голове, – чеченец, они никуда меня не отпустили, они просто разрешили прийти врачу».

Человек с автоматом повернулся, и директор завода увидел веснушчатое лицо и курносый нос спецназовца, посланного опросить ценного свидетеля.

– Мне надо в штаб, – сказал Карневич.

– Сергей Александрович, вам нельзя… – начала было медсестра.

Карневич уже вставал с постели, и бело-серый орал:

– Принесите его одежду! Живо!

* * *

Заседание штаба началось в половине восьмого. Оно проходило все в том же классе со сдвинутыми партами, застеленными планом завода, и английским языком по стенам.

Каждый из участников совещания, даже губернатор Озеров, был облачен в камуфляж, и рядом с каждым, как суровое напоминание о военных реалиях, лежал новенький японский противогаз.

Генералы Плотников и Терентьев сидели по обе стороны от начальника штаба. Плотников вполне оправился от вчерашнего стресса: шесть выпусков новостей, просмотренных им подряд, убедили его, что никакого штурма не было, а была неудачная акция террористов.

– Товарищи, – заявил генерал Рыдник, – я обсудил с Кремлем ситуацию. Положение сложное, но не безвыходное. Общее мнение экспертов: чеченцы блефуют. Никакого газа у них нет. Ни о каких уступках загнанным в угол бандитам не может быть речи. Поэтому приказываю: согласно разработанному плану занять позиции и одним ударом уничтожить террористов. Время «Ч» – четыре часа утра.

Травкин наклонился к майору Яковенко и прошептал на ухо: «Если чехи врут, может, нам и план штурма изменить?»

– Если террористы не блефуют, – спросил майор Яковенко, – сколько человек может погибнуть?

– До пяти и даже десяти тысяч, – ответил генерал Рыдник, – это очень большое число, и этими жизнями мы рисковать не имеем права.

– Савелий Михайлович, двое суток назад вы сказали, что Халид Хасаев по кличке Пегий не поставит себя в положение смертника. Как вы оцениваете вероятность того, что он предложит нам и себе выход?

Рыдник помолчал. Этот вопрос не обсуждался с Кремлем. Этот вопрос Кремль не интересовал.

– Я не верю, – сказал Рыдник, – что конечной целью Халида Хасаева является независимость Чечни. Это недостижимая цель, а он не ставит себе недостижимых целей.

И в этот момент дверь распахнулась, и в зал заседаний вошел человек. Рваный дорогой пиджак висел на нем, как на вешалке, лицо его было как спущенная шина, растекшаяся по асфальту. Классический облик жертвы террора дополняли треснувшие очки в золотой оправе.

Новоприбывший сделал шаг, пошатнулся и упал бы, если б его не поддержал вошедший с ним офицер. Москвичи изумленно переглянулись.

Начальник штаба внезапно вскочил, уступая стул, и человек тут же опустился на место Рыдника. Рядом засуетился холуй, подтаскивая другое седалище.

– Товарищи, – сказал Рыдник, – это Сергей Карневич. Директор завода. И мой старый друг.

Кто-то из генералов поспешно налил Карневичу воды, и тот дернулся, когда к нему протянулась рука в камуфляже.

– Извините, – сказал Карневич, – я как-то боюсь камуфляжа. Условный рефлекс.

– Мы понимаем, Сергей Александрович, – сочувственно отозвался Рыдник.

– Извините. Я пришел сюда, потому что это важно. – Карневич замер, собираясь с силами. – Хасаев хочет уничтожить полгорода.

– Мы знаем, Сергей Александрович. Точнее, мы знаем, что Хасаев угрожает это сделать.

Карневич повернулся к Рыднику.

– Нет, не все! Хасаев погибнет со всеми. Погибнут шестьсот-семьсот тысяч. Начнется истерика. Дума потребует ввести чрезвычайное положение, президент выступит с обращением. А потом, через пару недель, чеченцы представят доказательства, что все это время Хасаев был агентом ФСБ и что вся операция разрабатывалась с ведома ФСБ для введения диктатуры в стране.

– И какие это доказательства? – спросил Рыдник.

– Паспорта и оружие для Хасаева были получены с вашего ведома, Савелий Михайлович. Фирма, которая поручила Халиду монтаж системы безопасности на моем заводе, тоже принадлежала вам, а вовсе не брату Хасаева. Я это знаю как директор. И могу доказать…

– Это называется Стокгольмский синдром, – презрительно сказал генерал Плотников.

Карневич обернулся.

– Все заложники знают, почему был первый штурм, – закричал Карневич, – нам всем сказали! Деньги, которые перевел Баров, шли через вашу компанию! И как только двести миллионов долларов пришли на ваш счет, вы приказали начать штурм, чтобы мы все подохли!

– Это был наиболее удобный момент, – сказал Плотников.

– Наиболее удобный?!

И тут со своего места поднялся полковник Травкин. На стол полетела папка с платежками.

– Халид Хасаев использовал для тренировок базу в Челоково, – сказал Травкин, – Его люди обосновались там и выдавали себя за какой-то особый спецназ. И знаете, кому принадлежала база? Фирме «Ардус». И это ваша фирма, Савелий Михайлович. Ваша и покойного Коли Морозова. Я долго удивлялся, почему чеченцы оставили эти документы на базе. А теперь я понял – они хотели, чтобы их нашли.

– Никаких документов там не было, – сказал заместитель Рыдника, – мы знаем, кто купил базу, и мы сейчас их устанавливаем.

– Савелий Михайлович, почему ваши люди так быстро установили квартиру Висхана Талатова? – спросил Яковенко, – потому что вы сами устроили ему регистрацию?

Генералы за столом ошарашенно переглядывались друг с другом.

– Майор Якушев был убит за городом, в гараже, где снаряжались взрывчаткой машины, подорвавшие нефтебазы. По данным судебно-медицинской экспертизы, он был убит около шести вечера! Что он делал в гаражах? Почему он был убит до захвата, Савелий Михайлович?

Рыдник молчал. Снова ответил его зам.

– Потому что Якушев вышел на террористов! Потому что он вот-вот готов был…

– Потому что Рыдник хотел предотвратить теракт, который якобы готовили его агенты, а вместо этого оказался игрушкой в руках террориста!

Москвичи и кесаревские генералы изумленно переглядывались. А Травкин продолжал дальше:

– Парень говорит правду, Савелий. Я знаю все. Я даже знаю, как вы потребовали с Руслана Касаева три миллиона долларов, чтобы попасть в список претендентов на должность главы Антитеррористической Службы!

– И кто это тебе сказал? – внезапно спросил генерал Терентьев.

– Руслан Касаев.

– Вот как, полковник? Вы вторично подтверждаете, что без ведома командования поддерживали связь с одним из лидеров террористов?

– Он не лидер террористов! Он бандит, который туда пошел дела тереть и у которого под тем предлогом, что он террорист, забирают бизнес!

– Это тоже информация Руслана? Человека, который на глазах заложников расстреливал их товарищей? – уточнил Терентьев.

– Вина Руслана Касаева доказана неоспоримо, – сказал зам Рыдника. – Именно он финансировал покупку оружия, и мы уже взяли его охранника, который убил по его приказу подполковника Усольцева и Константина Лепова.

– Костя Покемон жив, – ответил Травкин, – и у меня есть его показания. О том, что вы, Савелий Михайлович, были в курсе торговли оружием. И о том, что командующий округом генерал Веретенников получил трехмиллионный откат от фирмы Халида Хасаева.

Секунду в комнате царила страшная тишина, а потом генерал Веретенников поднялся с места, грузный и страшный.

– Я хотел бы поставить вопрос ребром, – сказал командующий округом, – как этот человек попал на заседание нашего штаба? Почему его, генерального директора и такого ценного заложника, отпустили на свободу?

– А тут есть одна интересная деталь, – отозвался генерал Терентьев, – Сергей Александрович, как я понимаю, у нас американский гражданин. Почему бы чеченским террористам не отпустить американского гражданина?

– Меня никто не отпускал, – сказал Карневич, – я бежал. Мне помог Данила Баров.

– Вот как? А кто такой Данила Баров, – сказал генерал Плотников, – чтобы помогать вам бежать с завода?

– У ФСБ накопилось слишком много вопросов к Даниле Барову, – заявил генерал Терентьев, – и мы, конечно, их зададим, когда он попадет нам в руки! Мы знаем, что именно Баров спокойно общается с террористами! Мы знаем, что именно Баров надоумил загнанных в угол бандитов угрожать городу несуществующим сероводородом! Мы знаем, что именно Баровым была подстроена провокация, приведшая к неудачной попытке проникновения на завод и гибели наших товарищей!

Перед глазами Карневича, как живая, стала картина: Данила Баров, сжимающий в руках обрывок перил в шести метрах вверху, и он сам, Сергей Карневич, вместе с пятью десятками заложников у бетонной стены…

– Ах вот как это теперь называется? – не выдержал американец, – когда вы не смогли украсть двести миллионов…

– Данила Баров сотрудничает с террористами, – резко сказал Плотников, – с какого момента и добровольно ли – это установит следствие. Все, что вы нам сказали, Сергей Александрович, есть не более чем очередной блеф со стороны террористов и помогающих им олигархов. Попытка принудить Россию к капитуляции. Но мы не станем на колени.

– А вот были ли вы сбиты с толку Баровым и его сообщниками или пошли на поводу у террористов по приказу ваших заокеанских хозяев – это нам предстоит еще выяснить, – сказал командующий округом.

Карневич, смертельно побледневший, оглядывался из стороны в сторону.

– Господи, – еле слышно прошептал бывший заложник, – да вы не только одеты, как Халид. Вы думаете, как он. Вам на людей плевать…

И в этот момент майор Яковенко понял, что они обречены. Не потому, что генерал Рыдник оказался подонком, на протяжении десяти лет сотрудничавшим с чеченцами. А потому, что все члены штаба были связаны круговой порукой и предпочитали скорее не верить очевидным фактам, нежели признать свою глупость.

Ни один из этих людей не был достаточно компетентным, чтобы руководить тем, чем он был поставлен руководить. Губернатор Озеров был пьян с девяти утра. Генерал Веретенников погубил больше русских солдат, чем Халид Хасаев. Генерал Терентьев, командовавший подразделением волкодавов, сам за свою жизнь лично убил только одного человека – три года назад задавив по пьяни прохожего на остановке.

Чем меньше они понимали в своем деле, тем больше они были преданы тому, кто их назначил. Их некомпетентность была залогом их верности, а их верность была основой круговой поруки. Рыдник был свой, а значит – не мог быть плох. Если бы командующий округом признал, что Рыдник предатель – ему бы пришлось самому отвечать за подписанный с Хасаевым контракт. Если бы предательство Рыдника признал Плотников – он бы не смог отвертеться от истории с «Антаресом».

Эти люди – все до одного, от местного прокурора до московских шишек – привыкли врать себе и другим. Они заказывали конкурента ментам – и называли это «твердой гражданской позицией». Их патруль спьяну стрелял в машину с гражданскими, а они называли это «героической обороной от террористов». Они отдавали приказ о штурме, чтобы украсть двести миллионов долларов, и спокойно говорили, что это «самый оптимальный момент с военной точки зрения».

Эти люди давно не жили в реальности, потому что в реальности каждый из них был продажным, некомпетентным, коррумпированным мерзавцем, а они искренне считали себя достойными уважения правителями страны. Халид Хасаев швырнул им эту реальность в лицо, но даже тут, при столкновении действительности и их собственного «эго», «эго» победило.

– Вы хуже Халида, – заорал Карневич.

– Мы займемся этим человеком, – сказал и.о. прокурора.

Двое спецназовцев подошли к бывшему заложнику, заломили ему руки и потащили вон. Плотников наклонился к губернатору и что-то зашептал ему на ухо. Яковенко сидел достаточно близко, чтобы расслышать: «Пособник боевиков… Недостаточная бдительность… вот она, связь между Западом и террористами…»

Через мгновение Плотников и губернатор поднялись и исчезли в проеме двери. Генерал Плотников только что одержал первый успех: он арестовал пособника террористов еще до конца операции, и пособником этим оказался не кто иной, как американский директор захваченного завода, подписавший с Халидом Хасаевым договор на монтаж систем безопасности завода. Это было прямое доказательство связи Хасаева с силами, которые вот уже семьдесят лет стремятся расчленить страну!

– Совещание закончено, – распорядился начальник штаба Рыдник.

Генералы и полковники начали поспешно вставать.

– Яковенко и Травкина прошу остаться.

Из аудитории уже только что не бежали. Никто из генералов не горел желанием присутствовать при том, как начальник штаба будет отрывать головы двум подчиненным офицерам. К тому же Яковенко готов был побиться об заклад: каждый из них, с негодованием отметая инсинуации заокеанского коммерсанта, сейчас побежит проверять выданный ему противогаз.

Внезапно Яковенко сообразил, что эти останутся в живых. Сероводород – это вам не какой-то хитрый химический подвох, от которого превращаются в жижу внутренности и лопается кожа, от него спасет любой противогаз, и для себя противогазов руководители операции раздобыли достаточно. Они будут сидеть, похожие на резиновых свиней с пятачками вместо носа, и смотреть, как умирают те, кого они должны защищать.

Яковенко и Травкин остались наедине с начальником штаба.

– Хотите еще говна добавить? – спросил Рыдник.

Яковенко молчал. Он и его люди были приговорены к смерти. Если б Хасаев добивался только независимости Чечни – тогда был бы шанс. Один из ста или даже один из пятидесяти. Каждый человек, даже исламский фанатик, даже смертник, – хочет жить, и на этом стремлении жить основываются все методы борьбы с террором. Даже шахид медлит нажать на кнопку, считает, что все обойдется, и его тело, вопреки его мозгу, надеется, что между жизнью и смертью он сможет выбрать жизнь и все равно победить.

Хасаев расставил фигуры так, чтобы победить в любом случае. Он не будет колебаться. Оставалось только надеяться, что кнопка, которая выпустит газ, одновременно взорвет и мазутовозы. Потому что его люди тоже будут в противогазах, и слишком страшно было бы, если б в ополовиненном сероводородом городе, кроме руководителей операции, остался бы в живых и спецназ ФСБ…

– Возвращаюсь к моему первому вопросу, – сказал Рыдник, – у вас есть изменения в плане штурма?

– В плане штурма у меня изменений нет, – спокойно ответил Яковенко.

– Ты по-прежнему готов возглавить захват факельной установки? – уточнил Рыдник у Травкина.

– Да.

Рыдник взглянул на часы.

– Как начальник штаба я переношу время операции на семь часов вперед и назначаю штурм на двадцать один пятнадцать. Это приказ.

Яковенко вздрогнул, словно его ударили под дых.

– Но это безумие! Это через час!

– Вы не готовы?

– Мы готовы, но…

Палец начальника штаба уперся в грудь Яковенко.

– Операция будет удачной. На неудачу мы не имеем права. Командуешь ей ты, и если в девять четырнадцать ты решишь, что штурм не имеет шансов, ты можешь его отменить.

Начальник штаба резко встал и вышел в коридор. Травкин и Яковенко переглянулись.

* * *

Генерал Рыдник прошел мимо офицеров, толпившихся в коридоре, подозвал одного из своих заместителей и вместе с ним вернулся в собственный кабинет.

У заместителя Рыдник осведомился о том, развернуты ли полевые госпиталя; выслушал подробный отчет и отпустил офицера.

Кабинет, принадлежавший директору какого-то мелкотравчатого АО, снимавшего в мореходке часть третьего этажа, выглядел довольно жалко: половину стекол в нем вынесло, и окна были забиты фанерой. В туалете на полу лежало расколотое зеркало. Рыдник поглядел в один из осколков, – на сером наждачном лице из-под набрякших век выглядывали воспаленные глаза, с мраморно-белым белком, испещренным красными прожилками.

Когда именно он сломался? Ведь он, Савелий Рыдник, не был ни идиотом, как Терентьев, ни карьеристом, как Плотников. Он пришел в КГБ защищать Родину. Он пришел потому, что он любил Россию, такой, какая она была, и потому что он искренне считал, что спецслужба – это самый мощный, самый сильный, самый эффективный инструмент, который есть у государства. Сильнее армии. Сильнее милиции. Ну, может быть, не сильнее экономики.

Когда это началось? Тогда, когда он ездил на стрелки? Но Рыдник и сейчас не чувствовал за собой вины. Он не убивал, не насильничал, не лез в душу с услугами. Время было такое. Если бы он не тянул мазу за коммерсантов, их бы сожрали бандиты.

Тогда, когда он впервые получил деньги с Руслана? Но это не была плата, это была дань, и это даже не деньги были: Руслан отдал управлению новенькие компьютеры. Не он был агентом Руслана, Руслан был его агентом среди чехов, и это было круто: он, Савелий Рыдник, угрозами и шантажом перевербовал двоюродного брата самого крутого кесаревского зверька.

Тогда, когда он впервые поехал в Чечню? Но он ехал не за деньгами. Он ехал убивать. Он приехал вместе с товарищем, с Сашей Ивкиным, а через три дня он сидел в густой пшенице, и перед ним был труп Саши Ивкина, с отрезанным членом и с животом, набитым соломой и взрывчаткой, и никак нельзя было разминировать этот труп, а можно было только зацепить его кошкой и взорвать гранату к чертовой матери. И после того, как это было сделано, тридцатипятилетний майор Рыдник повесил на плечо карабин и ушел в «зеленку», один, и когда он вернулся, он принес с собой на могилу Саши Ивкина проценты с того, что чечены отрезали у Ивкина.

Он менял солдат – менял с отчаянной решимостью, менял живых на мертвых и полумертвых на полуживых, менял пленников из Ханкалы на первогодков и турка с перебитым позвоночником на двух контрактников, он менял трупы боевиков на солдатские жетоны, он ездил на обмен вообще один, сжимая мешок с деньгами одной рукой и гранату с выдернутой чекой – другой. Он каждую секунду ожидал смерти и плена.

А потом, когда он вернулся, обменяв Кесаревский ОМОН, оказалось, что в графе уплаченных за омоновцев денег надо написать другую сумму, потому что немного другая сумма была собрана с коммерсантов. И когда Рыдник отказался подписывать документы, Плотников припомнил ему стрелки с бандитами и деньги от Руслана.

В следующую командировку разница между суммой денег, собранных с коммерсантов, и суммой денег, выплаченных боевикам, была еще больше, и Рыдник утешил себя справедливой мыслью, что ведь не солдатикам же от этого хуже? Ну, подумаешь, лишку стребовали. С кого? С наркоторговца по кличке Авось? С парочки браконьеров, смывающих в море рыбных инспекторов с палубы своих судов? С недавнего бандита, избравшегося мэром захолустного городка?

А потом была задача, поставленная Плотниковым: государство, в лице ФСБ, а еще конкретней – в лице двух достойных офицеров, Плотникова и Рыдника, должно восстановить контроль над ключевыми отраслями краевой промышленности. Начиная, например, с Кесаревского НПЗ. Ты, Савка, вычистил оттуда чехов? Молодец. Теперь сделай так, чтобы хозяева НПЗ были обязаны тебе по гроб жизни. Чтобы мы были хозяевами этих хозяев. Что, Данила Милетич никогда не согласится иметь над собой хозяина? Тем хуже для Милетича. Милетич должен уйти. Ты использовал Милетича против чеченцев, чтобы очистить НПЗ? Прекрасно, теперь ты можешь использовать чеченцев против Милетича. У тебя же ведь сохранились контакты? Ты же меняешь заложников?

Что же было плохого в том, чтобы отнять завод у бесчестных коммерсантов и вернуть его государству посредством той самой спецоперации, искусством разрабатывать и проводить которые так гордился Рыдник. Спецоперации – государственного инструмента, намного более эффективного и дешевого, чем война.

Осколок разбитого зеркала стал запотевать от дыхания генерала, и тот внезапно понял, что в кабинете очень холодно. Городские котельные топили на треть мощности, а тут еще кто-то курил и открыл окно. Кажется, сам Рыдник и курил.

Генерал бросил осколок и закрыл форточку, а потом жадно затянулся сигаретой.

Он помнил, как мучительно раздумывал тогда, ехать или не ехать на обмен. Как он, притворяясь контуженным, хотел вскочить и крикнуть по рации, чтобы группа возвращалась назад.

До сих пор в глубине души Савелий Рыдник был убежден, что Халид напал на колонну до, а не после обмена только потому, что был не уверен в своих русских партнерах. И не зря. Рыдник тянул до последнего момента. Он знал, что еще в восемь тридцать у него есть время вскочить, броситься к рации и дать отбой… А оказалось, что этого времени уже не было.

А потом… это была первая операция, на которой Рыдник получил не просто деньги, а огромные деньги. Деньги были хуже водки, от водки можно было пойти и закодироваться, а закодироваться от денег было нельзя. Он не отбирал, он не крал, он не грабил, он ведь был не бандит, а представитель государства, а те, кто платил – они ведь были воры, коммерсанты, и государство в лице Рыдника просто получало свою долю. Чем больше становилось денег, тем больше вокруг становилось дорогих вещей – машин, женщин, роскошных особняков, и это было приятно. Хорошо было видеть, что не только эти жлобы и воры живут роскошной жизнью, что государство в лице Савелия Рыдника все равно будет покруче их, и наконец благо государства, которому Рыдник клялся служить, потеряло свое значение, растеклось и полностью совместилось своим значением со словами «благосостояние Савелия Рыдника».

Рыдник подошел к окну, чтобы посмотреть на город, но окно было забито фанерой. Можно было честно признать: он начал с того, что вышибал зубы чеченцам, защищая русских коммерсантов. Он кончил тем, что сам вел себя как чеченец. Только чеченцы унижали и шантажировали чужой народ, а он – свой.

* * *

Корреспондент четвертого канала центрального телевидения Владислав Максимов стоял и мерз перед камерой в семистах метрах от заводской площади, там, где линия оцепления рассекала Пригородное шоссе.

Прямое включение с места событий было назначено на девять часов пять минут – по Кесареву. В Москве это было время двенадцатичасовых новостей, и хотя спецвыпуски по случаю кесаревских событий выходили каждый час, двенадцатичасовой был по традиции самым длинным.

Максимов торчал в Кесареве три дня, и его канал уже четырежды получил взбучку. Первый раз за то, что Максимов упорно называл в своих репортажах захватчиков завода «чеченскими», а не «международными» террористами; второй раз за то, что Максимов очень скептически отнесся к пресс-релизу ФСБ, утверждавшему, что зафиксированы переговоры террористов по-арабски с их нанимателями в Саудовской Аравии.

Третий раз взбучка последовала за то, что Максимов в кратчайшие сроки разыскал и представил детали кесаревской биографии Халида Хасаева, особенно упирая на его старые связи среди местной правоохранительной элиты. И уж четвертая взбучка была взбучка так взбучка: за то, что Максимов, на свой страх и риск пробравшись за линию оцепления, снял взрыв здания и назвал потом происшедшее «неудачным штурмом».

После этого начальник отдела связи с общественностью местного УФСБ, отличавшийся от попугая только тем, что попугай умеет говорить, вызвал Максимова на ковер и объяснил ему, что об интервью с начальником штаба Савелием Рыдником (о котором Максимов просил третий день) не может быть и речи.

– В поисках дурно пахнущих сенсаций вы облили грязью российские спецслужбы, – сказал начальник ЦОСа, – и весь российский народ. Думаю, что вас уволят.

Максимов тоже так думал. Но он надеялся, что это будет уже после штурма.

Спецвыпуски новостей на четвертом канале шли каждый час, и каждый час означал прямое включение. Желающих говорить по сути дела становилось все меньше, желающих говорить о доблести спецслужб – все больше, и Максимов со вздохом пускал этих людей в эфир, лишь бы не быть вынужденным говорить все, что они говорят, самому.

На этот раз Максимов добыл для эфира вице-губернатора Бородовиченко, – пухловатого молодого человека, выбритого и пахшего одеколоном. Было очень жалко, что запах одеколона не передается по телевизору. Бородовиченко маялся перед телекамерой, переступая с ноги на ногу на глубоком снегу, яркий свет приборов делал его лицо более мужественным, и тонущая в темноте линия оцепления со вздернутой пушкой танка придавала Бородовиченке особенно нелепый вид.

– Скоро? – спросил Бородовиченко.

– Полторы минуты, – ответил Максимов.

Выпуск, шедший одновременно на все регионы России, уже начался. Сигнал с тарелки передавался в студию с заметной задержкой, и поэтому разговор должна была вести не ведущая выпуска, а сам Максимов. Он с тоской предчувствовал две минуты эфира с вице-губернатором.

За машиной с «тарелкой» вспыхнул свет фар, около оцепления затормозили военные джипы, и из первого выскочил высокий поджарый человек безо всяких знаков различия на белом с серым камуфляже.

Журналист внезапно шагнул к нему.

– Майор Яковенко? Я Максимов, четвертый канал. Может быть, вы дадите нам…

Яковенко оглянулся, и Максимов отступил назад. Он не должен был знать, но он знал, что именно этот человек со вчерашнего дня командует сводным отрядом спецназа ФСБ. И вот теперь у этого человека были глаза как у трупа.

– Я не девка, чтобы давать, – отрезал майор.

– Внимание, – сказал голос в наушниках Максимова.

– Внимание, прямое включение через минуту, – повторил Максимов для Бородовиченко.

– Я дам вам интервью, – раздался за спиной корреспондента спокойный голос.

Максимов обернулся и увидел, к своему изумлению, начальника штаба Рыдника. Тот только что вылез из одной из подъехавших машин.

Максимов еще не успел ответить, а вице-губернатора как ветром сдуло из-под камеры. А через несколько секунд и отвечать было поздно, Москва включилась, камера заработала, и Максимов уже стоял с микрофоном, а справа от него, покамест не попадая в кадр, стоял Рыдник, и подбежавшая гримерша отчаянно махала по его лицу пуховкой. Внутри Максимова сработал автопилот.

Теперь Максимов знал, что его точно уволят. Но он также знал, что не сможет глядеть по утрам в зеркало, если не задаст тех вопросов, которые хочет задать.

– Я нахожусь в городе Кесареве, к которому в эти дни приковано внимание всего мира, – сказал журналист, – и рядом со мной – человек, от которого и зависит судьба города. Начальник штаба и глава УФСБ по краю Савелий Рыдник. Человек, который обычно отказывался от интервью.

Камера отъехала, гримерша нырнула в сторону, и Рыдник на экране встал бок о бок с корреспондентом.

– Савелий Михайлович, – спросил корреспондент, – как получилось, что террористы проникли в город в таком количестве?

– Им помогло ФСБ, – коротко ответил Рыдник.

– Вы хотите сказать, что ваши подчиненные…

– Не подчиненные. Я сам. Я сам санкционировал эту операцию. Какой чекист не хочет отличиться, предотвратив крупный теракт? Вот и я хотел предотвратить теракт. Правда, вышло немножко не по-моему.

Савелий Рыдник скрестил руки и улыбнулся в телекамеру. Он был абсолютно спокоен.

– Это правда, что после неудачного штурма Хасаев выдвинул новые требования?

– Требования старые: независимость Чечни. Угроза новая: он угрожает отравить город.

– Вы неоднократно заявляли, что это невозможно.

– Это возможно. На заводе находится три с половиной тысячи тонн сероводорода, который представляет собой чрезвычайно опасный яд.

– Готов ли Кремль выполнить условия Халида Хасаева?

– Хасаев никогда не верил, что Кремль пойдет на поводу у террористов. У него изначально была другая цель. Он планировал уничтожить город и обнародовать данные о причастности ФСБ к теракту. Он был намерен доказать, что все это устроил Кремль как повод для введения в стране чрезвычайного положения.

Генерал усмехнулся и продолжал:

– Я обращаюсь к тебе, Халид, – сказал он, – я уверен, что ты смотришь этот эфир. Все кончено. Ты можешь убить половину жителей этого города, но ты уже не можешь победить. Я признаю, что торговал вместе с тобой людьми. Я признаю, что ты использовал моих офицеров, чтобы получить документы и оружие. Я вынужден признать, что поощрял подготовку в городе крупного теракта, потому что хотел раскрыть его в последний момент и не знал, что это за теракт и какого масштаба. Я признаю, что мы санкционировали непродуманный штурм только для того, чтобы оставить в своей швейцарской фирме деньги, переведенные тебе заложником. Но тебе не удастся доказать, что ты действовал по указке Кремля. Твой план провалился. И если ты сейчас уничтожишь Кесарев, ты докажешь миру только одно, что чечены – нелюди. Я-то это знаю давно.

Рыдник отцепил микрофон и пошел прочь от камеры. Оператор растерянно замер.

– Снимай, снимай, как он уходит! – зашептал Максимов.

Рыдник подошел к «Лендкрузеру». Два его зама шарахнулись вбок, делая вид, что незнакомы с начальником. В глазах военных была откровенная паника. Майор Яковенко курил, опершись о капот джипа, и зрачки его были задернуты изнутри светонепроницаемыми шторками. Рыдник обернулся к Яковенко.

– Пять минут до начала операции, – сказал генерал, – и теперь у тебя есть шанс.

Майор кивнул и исчез за линией оцепления. Рыдник запрыгнул на заднее сиденье машины и коротко приказал:

– В штаб.

В коридоре штаба Савелию Рыднику навстречу попался вице-адмирал Соколов, с широкой, украшенной медалями грудью и обширным, как у авианосца, задом. Завидев Рыдника, командующий флотом совершил противолодочный зигзаг и с упреждением ушел в туалет. Уже у самого кабинета Рыдник бросил на пол и раздавил каблуком запищавший было мобильник.

Дверь за ним повернулась на ключ.

Он долго и тщательно мылся в уборной, смывая с лица желтый телевизионный грим. Потом вернулся в кабинет и достал пистолет.

Пистолет был получен за операцию по освобождению заложников из Кесаревского ОМОНа. Первую операцию, за которую Рыдник разделил деньги с Халидом. Рыдник заколебался, не стоит ли ему написать записку, но справедливо решил, что его предсмертное объяснение видели только что в прямом эфире несколько миллионов телезрителей.

Когда вдали затрещали выстрелы, Рыдник сунул пистолет в рот и нажал на курок.

* * *

Данила Баров не видел девятичасового эфира, но он слышал его. Перегородки между комнатами были картонные, и телевизор в комнате, занятой боевиками, говорил очень громко.

На тумбочке перед Баровым стояла бутылка шипучей воды и кусок торта. Промедола в крови было больше, чем кислорода, голова была пуста и ясна, как небо над Ниццей. Из-за промедола диван был мягок, как розовый рай, и только наручники на правом запястье мешали наслаждаться водой, тортом и голосом Рыдника за соседней стенкой.

Интервью Рыдника кончилось, и дверь распахнулась. На пороге стояли трое: Халид, Маирбек и молоденький семнадцатилетний чеченец по имени Ломали. Лицо Халида от гнева было цвета пенопласта.

Баров думал, что Халид будет на него кричать. Как выяснилось, он думал совершенно неправильно. Ломали выстрелом из автомата сбил наручник с запястья Барова и швырнул пленника на пол.

– Тебе больше нет смысла уничтожать город, – начал Баров. – Ты не достигнешь своей цели. Наоборот, ты сделаешь только хуже…

Глаза Халида были совершенно пусты. Барову показалось, что он вообще ничего не слышит. Барова поставили на колени перед Халидом, и Данила ощутил металлический привкус ствола у себя на языке. Он понял, что на этот раз его ничто не спасет.

Халид ударил его стволом по зубам, и Даниле показалось, что во рту разорвалась граната. Ничего промедол не помог: ослепший от боли заложник рухнул на пол, и почти сразу же его поддели носком ботинка под ребра.

Баров попытался встать на четвереньки, но новый удар под подбородок опрокинул его на спину. Его не били – его убивали. Он потерял сознание через несколько секунд, а когда очнулся, он обнаружил, что снова стоит на коленях перед Халидом.

Дверь распахнулась, и в нее влетел Висхан. В руках у него Баров заметил черный пульт, похожий на электронную записную книжку.

– Они снимают снайперов! – заорал Висхан.

Баров закашлялся. Он снова хотел сказать, что план Халида провалился и что тот не может, не должен отдавать приказа об уничтожении города. Но вместо слов изо рта вылетели только ошметки зубов.

– Отдай, – приказал Халид, поворачиваясь к Висхану.

Тот дико ухмыльнулся.

– С чего бы?

– Наш план отменяется. Заложников – в окна. Пусть стреляют в своих.

– Я так не считаю, – сказал Висхан с перекошенной улыбкой.

Палец его лег на бордовую кнопку.

Халид молча нажал на спусковой крючок, и очередь из автомата Калашникова отбросила Висхана к стене. Пульт отлетел куда-то под стол. Висхан медленно сползал по стене, и штукатурка за ним была красной и мокрой. На лице чеченца застыло удивленное выражение.

– Кхузахь со ву воккханид,[5] – сказал Халид.

В следующую секунду в комнате одновременно разорвались три гранаты, и осколки Ф-1 полоснули по воздуху, как серпом.

Барова спасло только то, что он стоял на коленях перед Хасаевым: его-то спина и приняла на себя основной удар.

На Халиде был бронежилет, но он не уберег от разрыва на таком близком расстоянии: один из осколков прошел через бронепластину, пробил легкое и, отразившись от передней пластины, пошел гулять по телу, перемалывая внутренности. Другой осколок попал под мышку, перебил ребро и, изменив траекторию, ушел в печень.

Халид рухнул, как сломанная кукла, прямо на оглушенного взрывами пленника. Тут же хлестнула очередь, выкашивая все живое, и Баров увидел, словно в замедленной съемке, как строчка пуль взбирается по руке к голове Халида и как тело его дергается каждый раз, выплескивая фонтанчики крови.

Штурмовая операция кончилась мгновенно. Уже потом Баров вспомнил, что ни один из бывших в комнате чеченцев не успел не то что выстрелить – вскрикнуть.

Кто-то пинком отшвырнул труп Халида, и в лицо Даниле глянул автомат. Так же мгновенно автомат дернулся в сторону. Державший его человек сорвал с пояса чеченца пульт.

– Под столом, – прошептал Баров. – Второй пульт под столом.

Ему казалось, что он говорит очень громко, но фразу пришлось повторить два раза. Наконец один из спецназовцев нырнул под стол, а другой подошел к Барову. Сзади раздался выстрел, один и другой – это добивали раненых.

Все спецназовцы бросились из комнаты, и внутри остался только один, тот, который подобрал коробочку.

– Баров? – сказал человек в черной маске вместо лица.

– Да. Помогите мне.

– Ты предатель Родины, – сказал спецназовец, – ты убит при штурме.

Зрачок автомата глядел Барову в лицо. «Как глупо, – подумал Данила, – пережить Халида и умереть по приказу Плотникова».

Потом раздался выстрел. Спецназовец вздрогнул, выронил оружие и осел на пол как одежда, из-под которой вынули вешалку. За его спиной Данила увидел Халида. Чеченец пытался подняться, левой рукой цепляясь за ножку стола. В правой был автомат; выражение его лица можно было б принять за улыбку, если бы одна из изрешетивших его пуль не прошла через челюсть, вынося с собой зубы и небо. Халид выстрелил снова, офицер дернулся и затих.

Дверь в кабинет распахнулась, и на Халида обрушился град пуль. Двое в черном стреляли от бедра, высаживая магазин в неподвижное тело с полутора метров, и Даниле казалось, что он слышит мягкое чмоканье вонзающихся в мясо пуль. Спецназовцы опустошили магазины, и в комнату вбежали еще трое.

Теперь Халид был мертв, и тело его походило на решето. Баров и не думал, что в человеке бывает столько крови. Данила так никогда и не понял, кого хотел забрать с собой на тот свет умирающий чеченец: русского коммерсанта или русского офицера.

Спецназовцы били тело Халида ногами. Потом один из них расстегнул ширинку и начал мочиться прямо на лицо мертвого террориста. В комнату влетел еще один человек и заорал голосом Яковенко:

– У кого тут перекур?

Данила лежал, полузакрыв глаза, и думал, что теперь его уже не убьют.

Он думал так примерно десять секунд.

Потом пол, на котором он лежал, вздрогнул, словно «Титаник», столкнувшийся с айсбергом. Вырванная взрывом дверь закувыркалась по комнате. За ней, как с осыпи, осела вниз стена, и Баров внезапно оказался лежащим на краю обрыва, из которого поднимался черно-красный дым. Рвануло снова, и потолок начал медленно осыпаться, роняя железные балки вперемешку с пластами цемента. Одна из таких балок рухнула рядом с Данилой, и последнее, что он видел, – безумные глаза Яковенко, выдергивающего его, как репку, из-под летящих вниз кусков кровельного железа.

* * *

Даниле Барову, президенту группы компаний «Логос», владельцу крупного банка, полудюжины российских химических заводов и угольного холдинга, снился страшный сон. Ему снилось, что на завод, захваченный им, пришли террористы и что Халид Хасаев, – Халид, за смерть которого Данила заплатил почти столько же, сколько за свой новый особняк на Рублевке, – снова жив и снова нажимает на курок, посылая в него пулю за пулей, а на руках у Халида сидит и отчаянно кричит девочка в белом кукольном платьице.

Данила открыл глаза и обнаружил, что лежит прямо на снегу, под небом, подведенным помадой пожара, и что снег под ним весь пропитан красным. Кто-то отодвинул хлопотавшую над ним медсестру, и Баров увидел в небе над собой человека с «калашниковым». На запекшейся маске из камуфляжного крема, копоти и крови сияли сумасшедшие васильковые глаза: глаза человека, восемь лет назад спасшего его в Чечне.

– Привет, Данила, – сказал майор Яковенко, – я рад, что ты жив.

– Привет, майор, – отозвался Баров. – Я же тебе сказал, что ты еще вернешься на завод.

Майор оглянулся туда, где кончалась стрельба.

– Неплохая работа, – сказал Яковенко, – для коммерсанта, который так и не научился стрелять.

Медсестра наконец сдернула с Барова окровавленную рубашку. Данила перехватил ее руку, перевернулся на живот и зарылся в рубашку лицом. Ткань была пропитана кровью, как губка водой, и Данила, лизнув соленые нити, почувствовал, как кровь затекает ему под язык. Данила захватил рубашку зубами, кровь брызнула в рот томатным соком, и Данила внезапно подумал, что он никогда не пил в своей жизни ничего лучше.

– Что вы делаете! – вскричала сестра, – вы же ранены!

Данила на мгновение поднял голову. С губ капало темно-красным, и перекошенная из-за давней раны улыбка делала его зубы похожими на клыки вампира.

– Все в порядке, – сказал Данила, – это не моя кровь. Это кровь Хасаева.

Эпилог

Операция по штурму Кесаревского НПЗ оказалась неожиданно удачной. Из более чем пятисот заложников уцелело почти четыреста человек. Остальные погибли, когда в полуразрушенном здании ТЭЦ взорвались два мазутовоза из пяти.

Больше половины погибших сгорело до тла, не то что тел, а пепла от них не осталось, и это дало властям возможность утверждать, что цифра заложников, озвученная Халидом в его первом интервью, была сильно завышена.

Кесаревский НПЗ возобновил работу уже через месяц. Нанесенный ему ущерб составил около трехсот миллионов долларов. На заводе сгорел маслоблок, две установки изомеризации и одна из установок первичной очистки, – плюс уничтоженные еще до штурма заводоуправление и два резервуара готового топлива.

Данила Баров остался хозяином завода. У него были хорошие связи в Кремле, а главное, власть оказалась ему обязанной. Он знал слишком много об изнанке теракта и, согласившись молчать, получил от Внешторгбанка кредит в шестьсот миллионов долларов на восстановление завода. Впоследствии Баров не раз досадовал, что на заводе сгорело так мало. «Я бы больше сжег», – заметил он, глядя на установку первичной очистки, построенную еще в конце сороковых.

Ему даже удалось вернуть часть денег из двухсот миллионов долларов, ушедших через «Антарес». Рыдник помянул «швейцарскую фирму» в прямом эфире, переполошив международных финансовых овчарок. Счета «Антареса» были арестованы, деньги, переведенные с них, тоже. Как и предсказывал Баров, Халид Хасаев разбирался в банковском деле не так хорошо, как в противотанковых минах, и на поверку сплетенная чеченскими самоделкиными сеть оффшоров оказалась для западных спецслужб на один укус. Сто семьдесят миллионов долларов вернулось к Барову. Тридцать все-таки испарились. Баров давал показания в Женеве и Вашингтоне, и так как в этих показаниях он не упоминал имени Плотникова, российские власти выбрались из скандала с минимальными возможными потерями.

Савелий Рыдник был похоронен на Новоселковском кладбище, – главном кладбище Кесарева, – с подобающими воинскими почестями. Его выступление больше ни разу не транслировали по телевидению; был наложен строгий запрет на публикацию и воспроизведение его в какой-либо форме. Официальная версия гласила, что герой генерал Рыдник оболгал себя в прямом эфире по требованию террористов. Они угрожали взорвать завод, если представитель спецслужб не расскажет публично страшных и не имеющих отношения к действительности сказок.

Руслана Касаева убили при штурме, как и остальных чеченцев. Он отстреливался до последнего, а когда у него кончились патроны, выхватил гранату и попытался забрать с собой на тот свет парочку спецназовцев. Спецназовцы были опытней его, и от взрыва пострадал только один из заложников.

Точное количество уничтоженных чеченцев так и осталось неизвестным. В городе поговаривали, что в суматохе после первого штурма часть террористов покинула город.

Никита Травкин выполнил свое обещание. Прокуратура не докучала Миле, и у нее не было проблем с деньгами. В марте Мила уехала в Саудовскую Аравию. Сына она назвала Русланом и вскоре после его рождения вышла замуж за одного из обосновавшихся в Медине чеченцев.

Сергей Карневич, после долгих и мучительных колебаний, остался генеральным директором Кесаревского НПЗ.

Кто был уничтожен совершенно – так это Артем Суриков. С ним произошло ровно то, что предсказывал Баров. Потеряв завод, Суриков потерял все: покровителей, партнеров, бизнес. Влияние слетело с него, как несуществующие одежды с голого короля. У него были деньги за рубежом, но на большую их часть поспешила наложить лапу госпожа губернаторша. У него были какие-то предприятия, помимо Кесаревского НПЗ, но их, суетясь и хрюкая, тут же подобрали какие-то партнеры, менеджеры, а то и просто бандиты. До всего, до чего мог, дотянулся Баров, а до чего не мог – дотянулись другие с его помощью. Всем было известно, что новый хозяин края и друг Кремля Данила Баров всегда окажет помощь врагу Сурикова, как бы ни были вздорны требования этого врага. Дошло до того, что Суриков лично ездил разбираться в УВД из-за автостоянки с месячным доходом в тысячу долларов, – и разобрались не в его пользу.

Жена от Сурикова ушла.

Суриков попытался было уехать, продать дом, но дом этот – огромный, четырехэтажный, целое поместье на берегу изумительно красивой бухты, никто не покупал дороже, чем за триста тысяч долларов, потому что было известно, что Баров это запретил. В конце концов власти края возбудили дело о незаконном строительстве в природоохранной зоне, и дом был приговорен к сносу. После этого Сурикова стали рвать на части какие-то уже совсем отморозки; и одним ненастным сентябрьским вечером его застрелили из китайского ТТ на пороге второсортного ресторана.

Никто не думал на Барова: а как, вы хотите, должен кончить человек, который лично разбирается за автостоянку?

Замглавы ФСБ Вячеслав Плотников получил орден за удачную операцию и сохранял свой пост почти восемь месяцев. Однако в конце концов слухи о швейцарском расследовании начали просачиваться в прессу, кто-то даже напечатал, что американцы выписали ордер на арест Вячеслава Игоревича. В конце концов Плотникову дали еще один орден и перевели его с замов ФСБ на специально созданный для него пост. По иронии судьбы, это была должность главы Федеральной Комиссии по борьбе с отмыванием денег.

Место Плотникова занял генерал Терентьев, получивший наибольшее количество наград за удачно проведенный штурм. Тем самым освободилась должность начальника управления «С», и встал вопрос, кому же ее занять? Всесильный теперь Терентьев порекомендовал своего старого сослуживца из ХОЗУ, который года два назад, правда, ушел в коммерческие структуры и теперь фигурировал в паре уголовных дел по факту вымогательства: кого-то там на его даче держали в погребе.

Сослуживец возглавил управление «С», а Яковенко остался начальником группы. Данила Баров пытался ему помочь, но даже Даниле, при всем его влиянии в коридорах власти, это не удалось. Барову дали понять, что Яковенко – персона нон грата. Человек, с которым невозможно договориться. Он недопустимо вел себя во время штурма, лез куда не просят и хамил начальству. Даже деньги у Барова не взяли, сказали, что Яковенке надо еще заслужить право заплатить деньги.

Баров предлагал Саше Яковенко пост начальника службы безопасности своего холдинга, место замдиректора Кесаревского НПЗ или деньги на собственный ЧОП, на выбор. Яковенко отказался:

– Адреналина будет маловато, – честно объяснил он, – сопьюсь.

Через год после описываемых событий подполковник Яковенко погиб на Северном Кавказе. Он возвращался из операции в Гунибском районе, и перегруженная старая «вертушка» разбилась при посадке в Махачкале.

Примечания

1

Садись, не стой (чечен.)

2

Ты понял? (чечен.)

3

Не стреляй! (чечен.)

4

Дай автомат (чечен.).

5

Старший здесь я (чечен.).

Content

Юлия Леонидовна Латынина
Джаханнам, или До встречи в Аду

Пролог

Часть первая

Глава первая, в которой оказывается, что краевой прокурор должен владельцу казино «Коралл», а владелец казино «Коралл» должен Аллаху

Глава вторая, в которой владелец Кесаревского НПЗ ловит рыбу на берегу пруда, а прокурор края начинает активную борьбу с контрабандой

Глава третья, в которой человек по имени Ваня Бонсай любезно устраивает Висхана Талатова на работу, а Артем Суриков в Москве укрепляет вертикаль власти

Глава четвертая, в которой начальник особого отдела 136-й дивизии берет с поличным банду торговцев оружием, а Руслан Касаев проявляет заботу о ветеранах Великой Отечественной войны

Глава пятая, в которой краевой прокурор примеряет пиджак комиссара Катаньи, а сотрудник военной контрразведки разоблачает группу торговцев оружием

Глава шестая, в которой русские клиенты ставят корейского банкира в крайне затруднительное положение и в которой читатель знакомится со славной карьерой полпреда Федоровского

Глава седьмая, в которой все несчастья, свалившиеся на голову Артема Ивановича Сурикова, получают причину и объяснения, а командующий округом заключает взаимовыгодный контракт с хабаровским коммерсантом Сашей Колокольцевым

Часть вторая

Глава восьмая, в которой олигарх Баров объясняет майору Яковенко, зачем он захватывает заводы, а майор Яковенко объясняет олигарху Барову, зачем он надпиливает пули

Глава девятая, или Никогда не разговаривайте с террористами

Глава десятая, в которой московское начальство проявляет непреклонность и в которой выясняется, что заложники и телевизор участвуют в двух каких-то разных терактах

Глава одиннадцатая, в которой повествуется о боевом пути генерала Терентьева и в которой оказывается, что чем глубже страус прячет голову в песок, тем беззащитней его задница

Глава двенадцатая, в которой действия Данилы Барова обрушивают индекс NASDAQ, а майор Яковенко и полковник Травкин начинают собственное расследование

Глава тринадцатая, в которой оказывается, что Халид Хасаев не зря учился в нефтехимическом институте

Глава четырнадцатая, в которой начальники проявляют солидарность и в которой Костя Покемон обращается к спецназу ГРУ за защитой от генералов ФСБ

Глава пятнадцатая, и последняя

Эпилог

Примечания