Игорь Чубаха, Александр Логачев

Шрам и кровавый спонсор, или Хранитель понятий

Рождественская сказочка для уркаганов

Роман публикуется в авторской редакции.

Генеральный консультант сериала – Таймырская организованная преступная группировка.

Все события и действующие лица в этой книге выжаты из пальца. Любое совпадение с реальными личностями и событиями в натуре случайно, и предъявы не колышут.

Глава первая. Весь на изменах.

В заповедных и дремучих

Диких Муромских лесах

Разна нечисть бродит тучей

На прохожих сеет страх.

Вроде бы надежно запертая дверь распахнулась с одного рывка настежь. И на пороге нарисовались двое. Волосики на макушках не длинней ногтя, рожи звериные, упакованные в кожу плечи вздуты качковыми холмами. В складках кожанных курток дотаивали застрявшие снежинки. В лапах стыло по масляно бликующей волыне.

Нельзя сказать, что до появления этих двоих в комнатушке царил уют. Наоборот. По врубленному на полную мощность ящику бесновались квакающие реп и тычущие чумазыми пальцами в зрителя негры. Посаженная в клетку малинового абажура лампочка давала нездоровый приторный свет и перекрашивала в папуасок расклеенных по стенам шлюшек из похабных журналов. На шершавом от грязи полу рядом с топчаном сдувшимися воздушными шариками корчились вперемешку мужские брюки и женское барахло – от юбки до панталонов.

А на топчане застыли в страхе бессовестно нагая девица с волосами, перекисленными до цвета манной каши, и парниша лет тридцати пяти-сорока. Торс в расстегнутой до пупа джинсовой рубашке, а дальше гол как сокол. Застигнутые граждане полюбовники еще пребывали в прелюдии и не достигли горизонтали.

Пока двое качков, не отводя стволов, с порога зрели открывшуюся любопытную картинку, откровенно вздыбленное мужское естество парниши опало до таких размеров, что теперь его стало можно спрятать под фиговым листком. И тогда двое наконец вошли в комнатуху, и правый благоразумно притворил за собой дверь.

Визитеры не стали объяснять кто они, зачем и почему здесь. Один остался держать обломанную по сексу парочку под прицелом, а второй, засунув пистолет куда-то себе под ремешок за спину, приблизился и вцепился в безвольно повисшую на плече дамочки руку кавалера. Кавалер не рискнул даже пикнуть.

Гость приподнял пойманную руку повыше, освобождая дамочку. И не больно, но брезгливо толкнул девку в грудь. Дескать, смирно лежи, тогда не покалечим. Девица упала на спину и закрыла глаза. Рот ее беззвучно зашевелился, наверное, вспоминала молитву. А по телеку продолжали резвиться губошлепые ниггеры и выплевывать в зрителей недожеванную реповщину.

Приблизившийся гость абсолютно молча задрал у парниши рукав выше локтя и уставился тупыми поросячьими глазками на обнажившееся предплечье, где не было ничего кроме двух прыщей и следа противооспенной прививки. Очевидно, этот гость доверял своим глазам не до конца, по этому вывернул удерживаемую чужую руку так, чтоб оголившееся предплечье стало видно во всей красе и напарнику. Теперь какое-то время, наверное секунд с пятнадцать, предплечье разглядывали оба с видом больших специалистов по предплечьям. Типа, как доктора на консилиуме, или как коллекционеры редкую монету, или как гурманы – меню в кабаке, где знаменитый шеф-повар.

Но вот загадочная процедура себя исчерпала. Подошедший ухватил за копну осветленных патл и вернул откинувшуюся девицу в прежнее сидячее положение, затем торжественно возложил безвольную пленную руку на подставленное рыхлое женское плечико, возвращая идилию, царившую до начала визита.

Проведя эти операции, гость стал медленно пятиться, причем в освободившейся руке снова появился ствол, чтоб гостя ни дай Бог не заподозрили в мягкости характера. Судя по рожам визитеров апельсин, который они только что здесь надкусили, оказался горьким грейпфруктом. Что-то другое, а не прыщи и след прививки, они надеялись разглядеть на теле отвлекшегося от любовных утех подтоптанного парниши. Может, древний знак ацтеков-инков, а может, какую-нибудь из мадонн кисти Леонардо да Винчи. Ясен пуп, копию. Но на нет – и прокурор выходной.

Девица сидела ни жива ни мертва, все также зажмурив глаза и продолжая шепелявить молитву. Негры, знай себе, прыгали молодыми козлами по экрану. А двое незванных визитеров медленно задом переступили порог и вежливо притворили дверь, ни кого не убив н не ограбив.

В коридоре их поджидала хозяйка увеселительного заведения. Губы похожей на тумбочку мадам были вытянуты в тонкую прочерченную алой тушью линию – происходящее не доставляло мадам удовольствия, но рыпаться – себе дороже. Мадам, не разжимая пасть, указала на дверь наискосок от только что притворенной. И две звериные рожи намылились туда.

Мадам семенящей походкой обогнала искателей приключений, первой подгребла к указанной двери и, выудив из связки нужный ключик, открыла нехитрый отечественный замок. При этом, надо отдать должное таланту, ни один ключ в связке не брякнул. Отодвинув хозяйку борделя в сторону и настропалив волыны, двое рывком ввалились в комнатушку.

Лишняя предосторожность. Здесь тоже пылало малиновым светом бра, также по стенам изгибались биксы из порножурналов. Тоже шумел телевизор, разве что не афроамериканцы мельтешили, а гундосил родной ведущий программы криминальных новостей:

– На вопрос нашего корреспондента, где сейчас находится его подельник, преступник ответил, что тот рыб кормит, – жаловался ведущий, – Сотрудникам милиции удалось выяснить, что это не шутка. Выяснилось, что соучастник преступления работает разнорабочим в павильене аквариумных рыбок Ленинградского зоопарка...

А вот обитателей берлоги наблюдалась всего одна штука. И глубоко до фени было обитателю, появились в этом гадюшнике посторонние, или нет. Закатав рукав рубашки, похожий на глиста давно не бритый тип целил себе в вену шприцом и злобно матерился. Рука с баяном даже не дрожала, а ходила ходуном, будто весло в академической гребле. И подлая вена никак не попадала в прицел.

Один из визитеров опять спрятал ствол, вразвалочку подшкандыбал к наркоше и заголил рукав повыше. На этом предплечье татуировка все же обнаружилась. Контур крейсера, военно-морской флаг, ДМБ... и так далее. Но не такую веселую картинку искали гости, и опять печать радости не окрылила их насупленные рожи.

К тому, что его щупает кто-то посторонний, нарк отнесся совершенно по нулям. Бывают глюки гораздо чумнее. Когда визитер отчаливал, под ногой хрустнул еще один шприц. Оказывается, тут их по полу каталось штук пять.

– ...Граната, брошенная в инкассаторскую машину, оказалась учебной, – продолжал жаловаться телеведущий.

«Еще несколько таких облав, и я на старости лет отправлюсь сшибать пустые бутылки, – прикинула похожая на тумбочку мадам, – Все равно будет больше толку!». Тяжело, но беззвучно вздохнув, так, что только дебелая грудь поднялась и опала, хозяйка повела гостей к третьей комнатке. Повторилась церемония с бесшумным отпиранием замка и нацеливанием стволов. Распахнулась от сочного уверенного толчка жалкая фанерная дверь. Сквозняк взъерошил куцые причесоны качков. И тут же в комнатенке истошно завизжала закутавшаяся в одеяло, сложившаяся дулей на топчане девица. Только нос и кулачек из одеяла торчат, а в кулачке зажат стольник с американским президентом.

Кроме лахудры здесь никого не было. Зато было распахнуто окно. И на фоне переливающегося огнями ночного Питера сеялись редкие, но большие и в натуре очень красивые снежинки.

Двое, чуть ли не отпихивая друг друга, кинулись к окну и увидали где-то на уровне второго этажа ускользающую по уходящим вниз балконам тень. Один так и остался дежурить у окна, только цыкнул на девку, чтоб заткнулась. А второй ринулся назад, едва не снес замешкавшуюся на дороге тумбочку-мадам, пронесся паровозом по облезлому коридору и выскочил на лестничную площадку. И застучал каблуками сапог-казаков по ступеням вниз, как стучали в двери энкеведешники в фильмах про тридцать седьмой год.

Подпольная публохата обреталась в обыкновенном жилом доме – хозяйка расселила неподъемную коммуналку-гребенку. Лестница была под стать. С махрово жирными перилами, с исчирканными косорылым матом стенами и засцанными ступеями. На вылете из подъезда преследователь вдумчиво сунул пятерню со стволом в карман куртофана, чтоб зазря не светиться.

Выкатился наружу. Кинул шустряки по сторонам и резкий взгляд вверх, на распахнутое окно третьего этажа за подсказкой. Тот, который остался, замахал мацалкой, дескать, жми за угол, за угол жми, лови за углом. И исчез – двинул на подмогу.

Первый метнулся за угол и тут же застыл, как вкопанный. Потому что преследуемый гаврик уже никуда не спешил. Преследуемый – тоже мужиченка среднего роста и лет около тридцати пяти-сорока – мерз на месте, задрав лапки вверх. Ясен перец, преследуемый, соскакивая с топчана так торопился, что забыл пальто. А метрах в пяти перед преследуемым притаптывал ножками, но бодро целился из пистолетика тип, как родной брат похожий на подоспевшего: рожа звериная, упакованные в кожу плечи бугрятся качковыми холмами, и даже на ходулях вечные казаки.

Тогда подоспевший, оставив волыну в кармане и не дожидаясь третьего братана, сделал три глубоких вдоха-выдоха и почапал к бегуну на короткие дистанции. Обошел, давя припорошившие землю хрусткие снежинки, по кругу. Выщелкнул лезвие выкидухи и от манжета до плеча распорол у жертвы нужный рукав пиджачка вместе с рубашкой. Наколочка на искомом месте присутствовала, хорошо различимая в лимонном свете уличных фонарей. Саламандра, впившаяся ножевочными зубками в личный чешуйчатый хвост. Только за совсем другой наколочкой охотились трое братков. Совсем другая картинка могла вернуть печать радости на эти угрюмые разъеденные рожи.

Бегун за потраченное усердие тут же получил под ложечку и по зубам. И благополучно слег в не успевшую замерзнуть лужу.

Двое со звериными рожами уже про него забыли. Дождались отсапывающегося третьего, забрались в натопленную беэмвуху и умчались дальше шерстить скользкие точки по городу. Искать до победного конца. Сегодня была их ночь.

* * *

Эти двое были обмундированы не в кожу, а в длиннополый кашемир. На слившихся с затылками шеях под расстегнутыми нараспашку шикарными пальто телепались пестрые шелковые шарфики. В остальном эти двое мало чем отличались от прочих, рыщущих по городу этой ночью охотников за вознаграждением. Такие же кактусовые стрижки, пудовые кувалдометры, такой же замораживающий взгляд из-под низких лбов. Шут их знает, почему эти двое не сбросили кашемир в гардеробе еще на первом этаже.

Двое выгребли из лифта и остановились перед охранником, вооруженным металлоискателем и какой-то несолидной газовой пукалкой в застегнутой кобуре.

– Здесь фотомодели пляшут? – угрюмо пробасил левый.

– Здесь. Ваши пригласительные билеты? – слегонца поднапрягся секьюрити. Просто при появлении этих двоих узел галстука еще сильнее врезался ему в кадык.

Правый недобро ухмыльнулся и из кармана пальто протянул охраннику в одной лапище мобилу и визитную карточку:

– Хочешь, побазарь с воеводой.

Секьюрити облизал визитку шустрыми глазками и посторонился. Типа, зачем важных людей по такому пустяку беспокоить? Обмахивать еле втискивающихся по одному в дверь гоблинов миноискателем он тоже не стал. На входе в отель их уже должны были проверить. А что, ему больше всех надо?

Мордовороты солидно, не спеша и даже с детским любопытством озираясь, протопали насквозь вытянутый, заставленный барной стойкой, столиками, пуфиками и фикусами зал. За стойкой дремал черно-белый бармен, на столиках сохли объедки и испарялось недопитое манерное пойло из фужеров. У окна косяк журналистов обгладывал личную жизнь с расфуфыренного бархатом пузатенького модельера-гомика. И в общем ежу было понятно, что светская жизнь отсюда уже свалила в соседний зал, где собственно на подиуме и творился показ мод.

Именно на входе в соседний зал пара распалась. Правый вдоль спин усаженных на концертные стулья зрителей прошагал в угол, где и подпер стену. Левый с видом имеющего на это право авторитетного гражданина по краю взошел на подиум и задвинулся за левую кулису. Он только на секунду угодил в край овальной серебристой лужи софитного света, остальной зал и зрители шушукались в темноте. Его рожу никто не рассмотрел, на него почти не обратили внимание, потому как зрители обсуждали шмотки на вихляво разгуливающих по подиуму стройненьких мальчишечках.

Узкие в бедрах и расклешенные от колена оранжевые брючки, двубортный очень узкий в плечах темно-синий костюмчик в тонкую белую полоску, джинсики серого денима. И, тьфу, какая погань, шерты-трусики! Лиловая приталенная футболочка с пляшущими по пузу человечками, белоснежная расстегнутая до матни сорочка с широкими манжетами и воротником, а под ней такая срань, что мать его – вытатуированные листочки, цветочки и ягодки. И это на торсе здорового двадцатилетнего типа Алена Делона!

Засевшему за кулису битюгу не подфартило и с тылу. Там его презрительно обфыркали переодевающиеся в душной тесноте полуголые девицы. Каждой он в пупок дышал по росту, каждую задушил бы со смаком собственными мослами, не будь у него делов поважнее.

– Какой невежливый мужчинка, – в никуда аукнула одна блондинка, без смущения освобождая от приплясывающих сисек люминисцентный бюсгальтер.

– Надо позвать охрану, – вяло поддакнула вторая блондинка, так и сяк прилаживая парик.

– Мои галифе никто не видел? – втискивалась в теснейшую майку третья блондинка.

– Спроси у этого дядьки, может, он – фетишист? – разделалась с париком вторая и принялась попадать длинной, будто ствол снайперской винтовки, ножкой во что-то ажурное и прозрачное вроде неглиже.

От манекенщиц одуряюще перло кислыми духами. Где-то рядом колонка сюрчала в зал такой же кислой музычкой. Битюг прел в кашемировом пальто, и казалось, совершенно не слышал покалывающих спину девичьих оскорбушек. Также он не спешил вытаскивать из кармана черно-белую листовку «Голосуйте за...» с портретом, он уже вызубрил застигнутую там личность назубок.

Приторная музычка захлебнулась.

– А сейчас, – загудел микрофон, – свою коллекцию женских клубных нарядов представит молодой модельер Олег Соломенко!

Модельные мальчишечки гуськом, расшаркиваясь, убрались за противоположную кулису подиума.

– Ну же, сервант, отвали с прохода, – несмело постучала костяшками пальцев в кашемировую спину та, что при парике.

Но «сервант» не отвалил. А тот – правый битюг, что подпирал стену – ляпнул пятерней по выключателю, будто муху бьет, и под потолком вспыхнули помпезные люстры фраерского хрусталя. В зале оторопело затрясли чубами и серьгами. В зале сонно промаргивались богемные бобры и суслики. Высунув мурло из-за кулисы, щурясь на режущий свет, «сервант» спешно стал отщелкивать глазами одно потеющее в зале лицо за другим. А потеющие в зале персоны продолжали недоуменно вертеть головами. Типа, непонятка.

Так продолжалось секунд десять. И уже из-за центрового столика организаторов шоу какой-то прыткий молодой человек заспешил к врубившему верхний свет гоблину под лозунгом «Что вы себе позволяете?». Но держащий лапу на пульсе выключателя детина не дал юноше всласть повозмущаться и нарваться на кулак. Уловив микронный кивок от напарника со сцены, детина благополучно вырубил свет и без суеты и спешки отчалил обратной дорогой.

Ропот со стульев его не касался. С напарником он пересекся в предидущем зале, где по прежнему дремал по стойке смирно бармен, но две официантки уже сгребали объедки на подносы.

– Куда теперь? – рассеяно теребя черно-белую предвыборную листовку в кармане, спросил тот, который имел удовольствие пообщаться с фотомоделями.

– В «Талеон», – сверился со списком подельник и стал на ходу огрызком карандаша вычеркивать из шпаргалки гостиницу «Европейская».

– Ты че? Здесь же по этажам кабаков еще не меньше трех непрочесанных!

И эти двое, в кашемире, и те трое, которые шерстили скромный публичный дом, по понятиям случившейся охоты были так себе – загонщики, шелупонь, осадки на грядке. Поставившие на везуху охотники за вознаграждением. Каким-нибудь боком прослышав, что за голову еще вчера очень важного человека нынче сулят крутые бабки, несколько таких командочек ринулось полосовать ночь. Они опирались на зыбкие слухи и смутные приметы, и результата от этих тимуров всерьез никто не ждал. Но и тормозить отморозков никто не спешил. В жизни всегда есть место халяве.

Однако серьезные люди вели охоту на зафотканого на черно-белом сорванном с забора агитационном плакатике человека совсем другими способами – самыми серьезными способами.

* * *

Арбуз висел вверх ногами. Носом пытался достать до колен. Пыжился, но не доставал. Мешало брюхо, гуляющее складками под звездным американским флагом. Флаг украшал свитер спереди, а со спины его прикрывал Майк Тайсон.

Поскрипывали перекладины шведской стенки, раскачиваемые абордажно хваткими крюками. Крюки держали турник, а на трубе турника перегибались Арбузовы колени. Арбуз сочился потом, но уперто продолжал качать пресс.

Из кармана широких штанов выскользнула монета и спикировала на гимнастический мат. Вслед за монетой на мат соскочил пылающий рожей Арбуз.

– Не вломак тебе? – Чек прицелился и, натужно крякнув, отправил мяч в кольцо. Постучать бы перед броском мячом об пол, поймать бы после бодрого отскока от щита, да кожаная сфера была набита песком и не предназначена для баскетбольных утех.

– А чё еще? – Арбуз отыскал дезертировавший рубль и вернул карману.

Содрогнув щит, песочный мяч чуть не снес лишенное сетки кольцо, и гигантским перезревшим фруктом шлепнулся на деревянный пол.

– Сообразим в минус пять по стошке баксовых?

– Да ну его! Давай я в лабаз за картами сгоняю!

– Сгоняешь ты, как же, – и Чек глазами показал на гору из гимнастических матов в центре зала. К матам была прислонена половинка стола для пинг-понга. От зеленой с остатками белой разметки плоскости отскакивал целлулоидный шарик. Отскакивал, чтоб получить подзатыльник от ракетки типа «сухарь». Гайдука ничуть не утомляла стукотня, он с самого утра лупасил по шарику, развлекался настольно-тениссным онанизмом, прерываясь лишь на Шрамов.

Убедившись, что Гайдук его спиной увидеть не может, Арбуз направил на молдованина указательный палец, а потом постучал ладонью по неплотно сжатой ладони другой лапы. Сегодня этот баран типа на коне, пригодился папам, он и рад повыеживаться. А завтра в деле поставят точку, баран опустится со своего чердака на общий этаж, и мы ему припомним все понты. Гайдук понтовался дешево, строил из себя ротного старшину: дурь не курить, не пить даже пива, никуда не отлучаться.

Арбуз обреченно вздохнул, дескать, надо перетерпеть этот день или дни, и пошел шарить по кладовкам бывшей ДЮСШ «Орленок». Хоть что-то еще нашарить, хоть чем-то новеньким развлечься.

За окном спортзала простаивал стадион. Снежные навалы на поле и вокруг не расчищались ни бульдозерами, ни лопатами. Каток на зиму не заливали, лыжники круги не наматывали. Вкупе с разлагающимися трибунами, сгнившими плакатами вроде «Дорогу олимпийскому резерву!» и революционной разрухой помещений детско-юношеская спортшкола имела постядерный вид. Удачным приложением к пейзажу служила захолустная тишина. А кому ее здесь нарушать, на окраине Старой деревни, на краю города?

По причине тишины тарахтение мотора можно было услышать еще на подъезде автомобилей к бывшей кузнице спортивных талантов.

Гайдук поймал шарик, сунул в карман, ракетку бросил на маты.

– Арбуз! – Чек свистнул в два пальца.

Арбуз вышел из бывшей раздевалки, вертя, как нунчаками, сложенной пополам скакалкой.

– Душить ею хорошо. – Арбуз по-пастушьи щелкнул скакалкой по полу.

– Возьми баб наказывать, – посоветовал Чек.

– Гляди, как бы самому не пригодилось, – мрачно предупредил Гайдук. – На петлю.

Мимо окон по направлению к крыльцу проехал джип.

Гайдук встал около двери, поставил ботинок на перекладину шведской лестницы, облокотился на колено. Узкий, жилистый, сумрачный и по-злому собранный, молдаванин смотрелся опасно. Арбуз, расставшись со скакалкой, вытащил из кожаного пальто, перекинутого через «коня», волыну, засунул за пояс под свитер.

В предбаннике затопали, забубнили. Дверь распахнулась. В облаках морозного пара, оставляя за собой грязные следы, в спортзал ввалилась компания из трех человек. Не дружная компания – двое грубо толкали перед собой третьего.

– Любуйтесь. Он? – пихнул доставленного в спину один из конвоиров.

Гайдуку хватило полвзгляда.

– Нет. И близко не лежало.

– Ты посмотри на татуировку! – загорячился конвоир и принялся сдирать с мелкого, покорного, с физией денатуратного бухарика, офонарело вращающего вылупленными глазами мужика затрапезный зеленый пуховик.

– Чего смотреть, – Гайдук перевел взгляд на второго конвоира. – Жратву привезли?

– В машине, – ответил молдованину второй из команды поисковиков. – Сейчас схожу.

– Нет, ты посмотри! – настаивал первый, выдергивая из рукава грязной рубахи худую бледную руку мужика.

Мужик вел себя, как доброволец на донорском пункте, только тихонечко подрагивал и подскуливал. Показалась долгожданная наколка. Молния, пронзающая тюремную решетку. Грязная молния, пронзающая забуревшую от подвальной копоти тюремную решетку. Чуя пафосность момента, пленник даже перестал скулить.

– Где накололи-то? – спросил Чек.

– Сидел я, ребята, – дрожа, выдавил мужичок. – Там и с-сделал.

Арбуз неосторожно попал под струю выдоха и отступил на два шага, морща шнобель.

– А Шрама такого не знаешь? Во, братва, еще едут! – Чек вытянул руку к окну, за которым промелькнула бело-красная «Скорая». – Так спрашиваю, Шрама знаешь?

– Не приходилось. – сделал очень искренние глаза синяк.

Гайдук тем временем принял из рук второго ловца Шрамов две двухлитровые бомбы кока-колы и бумажные мак-дональдсовские пакеты.

– Опять ты, Панцирь, мусору навез, – осклабился Арбуз.

– Ты фильтруй базар, Арбузище! – взвился первый конвоир по кликухе Панцирь. – Рост средний? Средний. Наколка на месте? На месте.

– Какой же средний! Гляделку разуй! Карлик форменный. Вот у Чека средний. А морда? Какой это на хер авторитет?

– Сам ты авторитет! Говорили, не попадаться на видуху, что Шрам может закраситься под любого.

– Так не закрасишься. Тут пить надо конкретно и старательно.

Мужик, вокруг которого мотался базар, глупо моргал и беспрерывно облизывал обветренные губы. Нырять голой рукой в рукав без особого приглашения боялся.

– Слушай, ты! – Панцирь, доведенный выпавшей идиотской работой и подколками Арбуза, распалился не на шутку. – Охренел в корягу от безделья, да?! Иди на своем «козле» покрутись, газы выпусти!

Панцирь показал на гимнастический снаряд, украшенный, как попоной, кожаным пальто Арбуза.

– А за козла ответишь, – глухо процедил Арбуз. – Это «конь», Панцирь...

Набухающую ссору прекратило прибытие новой поисковой группы. В приоткрытую дверь из предбанника залетело:

– Я – Шрам, и всех вас на балде вертел! Мои пацаны отпидарасят вас, как свиней! Шакалы гнойные, вы поймете, что такое Шрам!

– Кажись, окончились наши мучения, – не в силах удерживать расплывающуюся по роже счастливую улыбку, пробасил Чек.

Из коридора доносились звуки возни. Что-то рушилось, что-то с грохотом катилось. Доставленный Шрам упирался изо всех сил, хватался за все выступы и предметы. И не прекращал орать:

– Шрама не возьмешь! Шрам вам всем яйца пооткручивает!

Гайдук, составив бутылки и пакеты на пол, вновь принял охотничью стойку у двери. Смуглая харя еще больше заострилась. Рука огладила карман, который, следовало полагать, кроме шарика заполняло и что-то посерьезней.

Чек и Арбуз предполагали, что Гайдук не просто хорошо знал в лицо виршевского пахана и не мог ни с кем спутать – вот из-за чего молдаванина назначили на опознание – но и какие-то суровые личные счеты были у него со Шрамом. Но спрашивать молдованина напрямую не торопились.

Наконец Шрама доволокли до двери и пропихнули в спортзал, где он тут же попал в клещи Арбуза, Чека и двух давешних конвоиров. Сзади подсобили двое новых гоблиов. На помощь, выслуживая лучшую долю и отравляя выхлопом атмосферу, пришел и невинно задержанный мужик. Шрама, не шибко рослого, широченного в плечах и пьяного в дым, завалили на пол. Пригодилась скакалка, ею Арбуз принялся обматывать запястья виршевского главаря. Шрам (он почему-то был в спортивных трусах, куртке типа кимоно и в пляжных шлепанцах) крыл матом, ерзал, будто кастрируемый баран, лягался и, изловчившись, кусил одного из вязальщиков за палец. Невезучий конвоир из второй партии, вопя, заскакал по залу.

– Вот так, сука, знай Шрама! Вернись назад, я тебе пенис откушу!

Никто не следил за тем, чем занят Гайдук. А он подобрал набитый песком мяч, подошел к скучившимся на пятачке возле двери людям и, подняв над головой, опустил кожаную сферу на бритую макушку Шрама. Виршевец враз потух.

– Убить можешь! – вскочил с пола Арбуз. – Нас же всех потом!..

– Не Шрам это, – успокоил его Гайдук. – Хотя даже харей смахивает.

– Как не Шрам? – спросил кто-то из доставлял.

– Да так, – Гайдук выглядел разочарованным не менее остальных. – Не Шрам, да и все. Где вы его отрыли?

– В банях на Красных текстильщиков. Гудел там с барыгами какими-то и прошмандовками. Ну, он сразу, как услыхал, кого мы ищем, так распонтовался, дескать, «Я – Шрам, и чего дальше!?»

– Наколку, конечно, не зырили?

– Да не до нее! Забыли, Гайдук. Думали, раз сам растопыривается, точно он. Да как тут вспомнишь, слушай! Хорошо, шмара какая-то по балде его фуфырем из-под шипучки огрела, а то шмалять бы пришлось. Ну, в потолок сперва, и по ногам потом. Иди, угомони такого лося. Видать, и шмару он достал до трясучки.

– Ну, с нашим, понятно, – вмешался в разговор доставляла из первой поисковой партии. – Да не трясись, мужик. Не тронем. У метро высадим. («Если начнем трогать, – подумалось в этот момент Чеку, – то впору будет открывать спецкладбище под ложных Шрамов») А куда этого полудурка?

Успокоенный синяк наконец стал пихать руку в рукав.

– Вышвырните по дороге, не снимая скакалки, – порекомендовал Гайдук. – Если не лень – везите до вытрезвиловки или прямо в дурдом.

– Может сперва допросить? – предложил Арбуз.

– Допроси, если не влом, – легко согласился молдаванин. – Про баню, барыг и девок. Потом сам повезешь. Лично я жрать сажусь. – Гайдук вытащил из кармана пинг-понговский шарик из белого целлулоида и стукнул им о пол. – Кажется, нам еще долго придется тут торчать. – и в речуге его уже не колосилась надежда. А ведь не просто так, ради сирой пятихатки баксовой, подрядился молдаван сличать рожи. Вот он – палец – Шрамом в камере сломанный и только заживший ноет на непогоду, вот она – обида жгучая в душе зудит.

И сшиблись они летом в изоляторе «Углы» по пустому, Гайдук не признал авторитета. Но от этого обида хилее не становится.

Глава вторая. Факультет крапленых козырей.

Посмотрите, вот он без страховки идет.

Чуть левее наклон – упадет, пропадет.

Чуть правее наклон – и его не спасти.

Но замрите, ему остается пройти

Четыре четверти пути.

В курьеры сюда почему-то брали не шибко представительных стариканов. Мужичков лет от тридцати до пятидесяти. Болтать с курьерами на отвлеченные темы, да и вообще болтать с сотрудниками других подразделений очень и очень не рекомендовалось. Угодишь Понтону под горячую руку, и вышибет за дверь. А этот новенький вроде и не обучен.

– Красавица, какие свежие новости?

Подкатывал бы стильный мальчик, Зинка еще может быть хотя бы улыбнулась исподтишка. А этому серячку даже взгляд пожадничала. Только тренькнул телефон, Зинка, опережая подружек, ухватила трубку:

– Информагентство «Горячий факт». «Пятая» слушает, – и привычно застрекотала пальчиками по клавиатуре, вбивая льющуюся из трубки новость в онлайновую ленту событий, – На пресс-конференции, посвященной закладке фрегата для ВМФ Китая, гендиректор Адмиралтейской верфи заявил, что в ближайшие три месяца планируется начать строительство аналогичного фрегата для ВМФ Индии, – добросовестно повторила вслух Зина то, что услышала и набрала на дисплее, – Кто? Александр Заводов? Запротоколировано, Александр Заводов, – и кинула робкого косячка: отвалил или не отвалил от ее рабочего места занюханый кавалер.

А справа и слева от Зинаиды еще пять девченок то и дело сдергивали телефонные трубки и принимали немудреные новости по многоканальному номеру:

– ...После произошедшего недавно крупного пожара вновь приступил к работе Сегежский ЦБК...

– ...Одно из старейших предприятий Санкт-Петербурга – завод им. Козицкого – возобновило производство телевизоров...

– Из Дибунов новости есть? – спросил за спиной кто-то кого-то.

– ...Петербургская компания «Автостиль», специализирующаяся на мелкосерийном производстве инкассаторских автомобилей, представила широкой публике свою новую разработку – бронированный внедорожник VIP-класса «Комбат»...

Курьер отвалил. Он теперь переминался чуть в сторонке, ожидая, когда высунувшийся из личного кабинета Понтон чем-нибудь озадачит. Точнее, когда Понтон устанет втаптывать в грязь нерадивого журналиста Алика Худикова:

– Я тебя в натуре как учил? – употреблял распальцовку и шел красными пятнами по роже Понтон, – Мне приторные карамельки от пресс-секретарей нафик не нужны. Это не интервьюха, а липкий сиропчик! Ты с их коммерческим замом общался?!

– Говорили, – почти захныкал Худиков.

– ...Концерн «Колибри» готовится открыть в Петербурге завод по переработке овощей. Основной продукцией предприятия станут консервированные мясо-овощные смеси для детского питания...

– А какой процент на рынке серой растаможки – спрашивал? А кого из конкурентов они больше всего дрейфят? А сколько составляет месячный рекламный бюджет?! – Понтон ярился не на шутку и даже не из-за бестолкового текста. Фортуна повернулась раком, папа объявил боевую готовность, и директор «Горячего факта» уже вторые сутки колбасился без сна. Сейчас бы в масть бодрых колес с прицепом, или косяк на худой конец, но Понтон дал теневому папе клятвенное слово, что отныне наркоту ни-ни. Иначе бы папа ни за что не воткнул Понтона руководить этой конторой.

– Да я все это спрашивал. Ответ один – коммерческая тайна. – усыхал в размере на глазах автор.

– Ну ладно. Эту туфту можешь засунуть себе в грызло! – некультурно выразился Понтон, оборвав вздрючку, только заметил, что новичок ошивается без дела.

Счастливый, коль так легко отделался, Худиков рассеялся в воздухе. Курьер тут же подступил к директору агентства на почтительную дистанцию:

– Антон Павлович, мне теперь куда?

– Ты... – снизивший обороты Понтон явно пошевелил извилинами, вроде бы вспоминая имя новичка, – Толик, дуй-ка в компьютерный. Получи свежую сводку по столице.

По мнению Зинки Антон Павлович был еще вполне. Возраст до тридцатника. Очки дорогущие на носу. Правда, свеженаеденное брюхо поясной ремень распирает. Зато всегда прикинут, и денег куры не клюют. Жаль, подолгу торчит в компьютерном центре, наверное, какая-то мымра уже запустила коготки. Эх, закружила бы Зинаида Понтона по ночным танцполам, споткнись он хоть на секундочку об ее косметику взглядом.

Но Антон Павлович, прилипнув в задумчивости очками к спине курьера, так и остался стоять столбом. Пока курьер не свалил из зала.

Вообще-то мало кто в фирме знал, но курьеры здесь зашибали до штуки долларов в месяц. За то, что их тщательно обнюхивала родственная структура – охранная фирма «Эфес», и за особую осведомленность в делах непростого агентства «Горячий факт». Например, входить в компьютерный центр здесь позволялось только Понтону, курьерам и самим труженникам центра. А под «сводкой по столице» подразумевалась информация, ежедневно черпаемая с хакерской борзостью с закрытых сетей весьма обидчивых организаций, типа ГУВД, налоговых инспекции и полиции и т. д.

Покинув общий зал, курьер Толик не сразу бросился выполнять приказ. В безлюдной курилке он помыкался у зеркала, добиваясь от отражения окончательной серости, и это давалось со скрипом. Потому что собственным глазам очень трудно приказать похоронить притаившийся на дне стальной отблеск. Но иначе нельзя. Иначе спалится новичок за пару деньков, рядовые сотрудники и вычислят.

Зинка вышла тяпнуть порцайку никотина и испугалась, что новенький снова станет клеиться. Но – ничего подобного. Курьер свалил мимо коридорных окон, за которыми нахлестывал то ли дождь, то ли снег. Подгреб к железной двери без номера и расплющил кнопку звонка. На него бдительно обратили внимание в камеру и открыли.

В тесном зальчике было очень жарко из-за пыхтящих компьютеров. Здесь гробили здоровье три сотрудника. Двое – Мишаня и Александр Иваныч – честно грузили по заказчикам и паутине открытую сводку информагенства, разве что старательно никуда не совали нос. Третий – Женя – сидел, отгороженный стеной техники, чтоб ни-ни, и задача его была – собирать и сортировать от разбросанных по городу, или даже по миру, взломщиков более конфиденциальную информацию. Торговлей которой на самом деле и жил «Горячий факт».

– Евгений Ароныч, я к вам за «Столичной», форма «Ижица», – доложился курьер.

Ответом было молчание, но через пять секунд из принтака полезли заполненные тайнами страницы. С первой по десятую. Курьер, пряча жадный интерес, их сгреб и покинул нелюбезные стены.

Однако он не поспешил с бумагами к официальному начальству, а завернул направо в курьерскую. Типа, комнату ожидания. О курьерах в агентстве заботились, как Максим Горький о Беломорканале, и курьерская тому подтверждение. Несколько пухлых кресел, в которых даже прикемарить вольготно. Недешевый телек – сонька тринитрон, опять же пентиумы, если есть желание.

Толян плюхнулся в кресло и стал, пока никого нет, воровато листать сводку. На самом деле она требовалась не Антону Павловичу, а персонально неприметному курьеру Толяну. Причем, именно литерная форма «Ижица», что значит – «Пикирующие фирмы».

Вообще то свой тоннарь зелеными курьеры в «Горячем факте» рубили не за красивые глазки. Под курьерскими погонами фирма маскировала аналитиков, которых неделю назад было трое, а теперь в связи с особой обстановкой стало четверо. А под понятием «пикирующие фирмы» на местной фене подразумевались конторы, попавшие со знаком минус в разработку госструктур: тех же налоговиков, ментов, антимонопольщиков и так далее.

Толик не стал заморачиваться, что там происходит с фирмами на букву «А» (хотя в другой бы раз...), а сразу добрался до «В». И вот уже первая детская неожиданность:

«ВЕНКОМ-КАПИТАЛ. ИНВЕСТИЦИОННЫЙ ФОНД. В Регистрационную палату СПб от консалтинговой фирмы ООО „Зель-ко“ поступили документы на регистрацию фирменного знака „Венком-капитал“ по тридцати четырем пунктам... сообщил Игорь Мамедов».

Пакостный прикол заключался в том, что «Венком-Капитал» принадлежал Сергею Шрамову больше года. Вот только фирменный знак фонда своевременно поленились зарегистрировать. И если кто-то теперь это делает, значит пытается увести раскрученную торговую марку вместе с клиентурой.

Невольно пробежав постороннее: «ВИОЛА. Антимонопольный комитет СПб запросил у компании, представляющей на петербургском рынке продукцию „Виола“, документы, подтверждающие, что „Маслице „Виола“ по своему составу входит в продуктовую группу пищевых масел, а не является суррогатом...“, палец курьера пополз далее вниз по странице.

И вот еще одна горькая неприятность: «ВИРШЕВСКИЙ НЕФТЕПЕРЕРАБАТЫВАЮЩИЙ КОМБИНАТ. ЗАО. Компания „Густав“ подала иск в Арбитражный суд Санкт-Петербурга и Ленинградской области с просьбой признать недействительными результаты решения учредительного собрания акционеров от такого-то такого-то о переуступке учредительных долей... источник Игорь Васипов».

А это вообще полное пиковое западло. Кто-то норовит отныкать принадлежащий Сергею Шрамову нефтекомбинат. Круто лютые враги взялись за Сергея Шрамова.

В обоих занозных случаях – про фонд и нефть – в подписях фигурировало имя «Игорь». Фамилия высасывалась из пальца и роли не играла, имя же «Игорь» значило, что информация напрямую вычерпнута из рабочих файлов соответствующих структур. Про фонд – из компьтерной сети Регистрационной палаты. Про нефть – из Арбитражного суда. Такая вот, блин, жуткая конспирация. А по верхняку это значило, что вотчину, куда входили и «Венком», и «Виршевский» и еще немало фирм, заштормило девятым валом. На вотчину начато наступление по всем фронтам.

Паче того, в сей же момент по уютному кабинету поплыл зудящий звук вроде комариного писка. Это охранник на дверях первого этажа успел подать сигнал тревоги. Курьеру Толику этот сигнал был по барабану. Но очень конкретно касался Сергея Шрамова, на собственной поляне закосившего под неприметную шестерку Толика.

И хотя у Сереги оставалось очень времени в обрез, он еще дорыл сводку до буквы «Г». Увы, информагентство «Горячий факт» в ближайших обидных планах силовых структур не мытарилось. То есть или наезд происходил не планово,[1] или не силовики, а урки сейчас, подвинув секьюрити, штурмовали входную броню. Крепко лютые враги взялись за Сергея Шрамова.

Одной рукой врубив тут же услужливо очнувшийся похожий на батарею центрального отопления «крокодил»[2], Шрам стопкой закормил в механическую пасть крамольные бумаги и ринулся долой. Как бумаги превращаются в мутную лапшу, любоваться времени уже не было.

По не менее древним, чем Ветхий Завет, закидонам конспирации главное в любом лежбище – сколько оно имеет выходов. Взяв в руки ноги, Шрам понесся туда, где именно на такой аварийный случай была замайстрячена шухерная дыра.

От курьерской комнаты и далее все остальное правое крыло застыло под гнетом начатого и спецом не завершенного ремонта. И здесь, в конце неосвещенного коридора серела дверь лифтовой шахты. Лифт не работал целый миллениум, но дверь открывалась без проблем, а вниз по шахте неизвестный умелец впендюрил скобы. И еще здесь, для совсем уж особо одаренных, как бы невзначай в потолок, а точнее – в пожарный люк – упиралась железная лесенка.

По паучьи проворно перещупав горизонтально приваренные арматурины, Сергей с натугой откинул люк и поднял облако густой серой пыли уже на чердаке. А через кривое окошко, чихая, выкатился на громыхающую крышу.

Подошвы, смакуя риск, скользили по мокрому бурому кровельному железу. Снег пополам с дождем пригоршнями хлестал по роже. Студеный ветер ввинчивался под скромненький невзрачный пиджачок, осатанело трепал галстук-дешевку.

А в это злободневное время внизу, с противоположной стороны здания ко входу в чахлый магазин «Стекло, фарфор, фаянс» подколесил темно-зеленый фургон с красивой надписью на борту «Ленинградский фарфоровый завод». Надежно загородив дверь магазинчика, газон остановился. Из сухого нутра фургона в лужи спрыгнули три мужичка, куртки с капюшонами на бровях, и направились прямиком за дверь. Последний притормозил на входе и нагло развернул табличку стороной «Закрыто» наружу.

Двое опередивших клиентов в этот торжественный момент заряжали скучающему продавцу в харю из баллончиков в две струи паралитик. Замешкавшийся на входе обогнал двоих и скрылся во внутренних помещениях, сжимая в руке уже не балончик а полновесный ТТ. Круто лютые враги взялись за Сергея Шрамова.

Двое громил-коллег тоже не остались в торговом зале. Подобрав отключившегося продавца за руки и ноги, они поволокли тело головой вперед за первым. А из фургона в лужи уже выпрыгивала следующая пара специалистов. Эти по очереди стали вносить в магазинчик нелепые вещи: приземистый журнальный столик, и оставили его строго по центру; дачное кресло качалку, и придвинули его к столику. Поднос с непочатым пузырем виски «Белая кобыла» и ведерком льда – один отлучился и выбрал на витрине комплект художественных стаканов. И поднос с в натуре живым дремлющим ангорским котом (пришлось прикрывать зонтом, хотя коту, кажется, все было пофиг).

Оба подноса были водружены на журнальный столик, а лакеи в капюшонах на бровях, изготовив из-за пазух стволы с загодя навернутыми глушаками, заняли позиции по углам торгового зала. И слились с заполненными тарелками, фужерами и статуэтками полками настолько, что сквозь витрину стали неразличимы из салона припарковавшегося на противоположной стороне улицы просторного девятьсот шестидесятого вольвешника.

Комфортно раскинувший грабельки на заднем сидении вольвешника и будто медитирующий сухонький старичок никак себя на это не проявил. Зато из стопорнувшей чуть впереди «мазды» выкарабкался атлет, распял над теменем зонт и галантно подчапал к вольвешнику с нескрываемым намерением спасти старичка от непогоды, когда тот соизволит прошлепать по лужам в магазинчик.

Сцена была подготовлена в лучших традициях Вензеля. Этот старых хрыч очень любил вот так шугануть нужную личность и далее дожидаться ее в засаде. Причем Вензель появится на сцене только тогда, когда ошалевшая личность зависнет под прицелами. А Вензель усядется в кресло-качалку, прихлебнет виски, приголубит кота и начнет вить веревки из личности. В данном конкретном случае из Шрама. Потому как проведал Вензель, что шахта лифта контачит со складом магазина «Стекло, фарфор, фаянс», а сам магазин неприметно принадлежит одному из Шрамовых людей.

Атлет уже потянулся к дверце «Вольво», уже открыл...

Но вдруг (и откуда только возник?) в противоположную дверцу ввалился Сергей Шрамов. Одновременно, в единый миг, на одном дыхании защелкнул стопор дверцы со своей стороны и захлопнул и защелкнул дверцу со стороны старичка. При этом чуть не придушив дряхленького навалившейся массой. И хрипло посоветовал заерзавшему водиле:

– Не рыпаться! Ну?!

Шоферюга медленно и осторожно повернул челюсть в исходное. А снаружи, отринув зонт, бесновался и беспонтово дергал за ручки промокающий атлет.

– Не рыпайся, – согласился с рекомендацией шоферу старикашка.

– Поезжай вперед. Ну?! – велел Шрам, и запустив в щель меж креслами пятерню, вернул ее вооруженную трофейной «Беретой».

Тут уж и пляшущий снаружи атлет присмирел.

– Слышал, что этот мальчик говорит? Слушайся его. Пока, – нажал на последнее слово старичок.

Вольвешник плавно тронулся с места.

– Прикажи, чтоб «Мазда» на хвосте не висла, – потребовал Шрам.

Старик вроде проснулся. Он даже весело хихикнул. Достал мобилу. Набрал номер и повелел:

– За мной не волочиться, ждать у магазина.

После этого Шрам вынул из желтой ладошки старичка мобилу и, выронив на пол, хрустнул ее каблуком:

– Ну, здравствуй, Вензель, – наконец соблюл приличия Шрам, – Скажи-ка перво-наперво, кто меня сдал?

– Ой, Сереженька, я просто слишком умный. Взял, да выследил, – типа покаялся сморчок-старичок. И тут же повел базар, будто собрался помирать и спешит выговориться, – Выходит, колобок, ты от бабушки ушел, ты от мишек косолапых, ты от зайчиков слинял и к дедушке же вернулся. – Вензель не выглядел испуганным.

Могло показаться, что каждый день в его машину заскакивают Шрамы, отнимают у шоферов «беретты» и замуровываются изнутри. То ли дедуган не верил, что Шрам посмеет обижать старенького авторитетного вора без решения сходняка, лишь по собственной злобе и загнанности. То ли клетки страха отмерли в Вензелевских мощах вместе с прочими, безвозвратно захиревшими от старости клетками.

И уж конечно, старикашка попытается вывернуть терку так, чтобы он спрашивал, а Шрам отбрыкивался, еще бы лучше – горячо оправдывался, прикладывая цапки к грудине и сиюминутно клятвенно божась.

– Хрен ли мне не вернуться, когда дедушка так заскучал? Аж весь зоопарк дедушка сгоношил. – Шрам спрятал «беретту» в карман чахлого мышиного пиджачка. Показал что при волыне и довольно. Если водила рыпнется, его и руками уделать легко. А случись надобность вытащить пушку, Сергей успеет завсегда раньше своих брателлов по автомобилю.

Вензель хехекнул.

– Смешно шутишь, соколик.

Дедуган всосал ноздрями воздух, готовясь выдохнуть его новой фразой, но Шрам не дал забрать поводья базара и потянуть за собой на кривые тропы.

– Что за бурлёж поднялся, не врублюсь? Предъявы какие-то, слыхал, мне выкатываешь, а, Вензель? Откуда волна идет?

– Погоди ты, резвун, – прокряхтел авторитет. – Нетерпеливая у нас молодежь пошла. – Он наклонился вперед, слегка переигрывая с немощью (излишне медленный проплыв чуть подрагивающей руки, подагрически скрюченные пальцы, отдышечное придыхание), и втопил черный овальный прыщ под металлической окантовкой переборки, делящий салон пополам. С шуршанием туалетной бумаги вверх поползло сиренево затемненное стекло.

Почему старый козел строит из себя доходягу, которому дай щелбан и раскрошится, Сергею ясно – Вензель не сбрасывает вариант самому прикончить Шрама. У старпера и трость, наверняка, с начинкой, да и кой-чего, небось, припасено в кармане, или в рукаве. Всегда удобней бить, когда противник расслабленно принимает тебя за болезного и неспособного.

«А ведь подфартит водиле, если Вензель его в живых оставит, – глядя на ползущее стекло и дожидась соприкосновения его верхней кромки с крепежом на потолке, прикинул Сергей. – Он видел позор хозяина, который дал себя прищучить как малолетку.»

Созерцая выдвижение стекла, Вензель кумекал, что придется привыкать к другому шоферу, когда только вроде бы привык к этому.

А приговоренный рулила, то и дело поправляющий козырек новенького кожаного кепи, выворачивал с пустынного переулка на оживленную трассу и старательно не смотрел в зеркало на обитателей заднего сиденья.

– Люди к тебе спрос имеют, не я, – слова Вензеля совпали со щелчком фиксатора дошедшего до упора стекла.

– Откуда взялся этот спрос?

Базар вернулся на точку старта. Типа, совершив первый, примерочный круг по стадиону. Но лидеры не поменялись, не смотря на старание одного перехватить желтую майку у другого, впереди по-прежнему пер молодой.

– Только пургу не мети, Вензель, время впустую профугасим. Мы будем мотаться по городу, пока не перетрем до полной понятки.

– Понятки захотел? – Вензель продемонстрировал, как он умеет вливать в голос металл. – А врываться к уважаемым людям – это как, по понятиям?

– А без меня меня на разборе править – это по законам? – Шрам не собирался ослаблять хватку. – Где ж ты такие понятия увидал?

– Далеко живешь, соколик, не докричишься. Ладно, – старикан заменил каленую сталь на показное добродушие. Типа оскалились волки, предьявили, что зубки есть, и отпрыгнули на исконные места. – Вышло уж так, соколик. Не по твою душу люди собрались, да всплыло твое имечко и понеслось. И я удержать не смог. Больно уж серьезно предъявляли.

– И кто же беса выгнал?

Сергей не сомневался, что не сам Вензель двинул сходняку тему валить Шрама, не сам почву подготовил, унавозил и окучил. Не в правилах Вензеля без нужды голову из кустов высовывать. Старичок по своему обыкновению, конечно, лишь за ниточки дергал, благо их у него в кулаке скопилось, будто мотыля в тухлом пруду.

– Запамятовал я, Шрам, кто именно. Из молодых кто-то, а их я даже и не стараюсь запомнить, уж больно живут они на короткую ногу. Потому что с думалкой не дружат, им бы только пошмалять в белый свет как в копеечку.

Типа тонко намекнул дедуган. Сергею вообще-то можно было и не задавать вопрос про первого загонщика, да базар у них сегодня такой – важнее не сам спрос, а кто беседу ведет, кто в ней сдающий. Ну а уж главное прозвучит, никуда оно не денется.

– Откуда взялся спрос ко мне? – Словно бы Сергей верил в мистическое значение цифры три: «а на третий раз – мы не кинем вас». Прямо влупить – не ты ли, Вензель, бадягу заварил – предъява выйдет и, если не докажешь ее, правота к старику перейдет. К тому его старая мумия и вынуждает, но обломается. Зря что ли Шрам третий раз повторяет, как в стену лбом бьет, вопрос про первоисточник накатившей на него волны.

Вензель отвел взгляд от сиреневого стекла переборки – Сергею словно послышался скрежет поворотных механизмов шеи – посмотрел на соседа по авотмобильному диванчику с укоризной.

– Да ты сам на себя волну пустил, соколик. Жизнь неправильно выстроил.

Вот она и пошла – главная музыкальная тема. Собственно за этим Сергей и лез к пауку в объятия. О том же бы пришлось говорить, попади Шрам в лапы охотников, шаставших по городу с его портретами. Охотнички отволокли бы его тотчас ни к кому-нибудь, а к Вензелю. Старый хер восседал бы на своем переносном троне, вокруг рвались бы с поводка его пристебаи. Тогда бы разговорчик проходил под лозунгом «Жить хочешь, Шрам, выкладывай все, может быть, мы посовещаемся и не порежем тебя на куски». Теперь же у них вяжется почти дружеский базар двух волков, молодого и старого. И ничего теперь старичку не остается, как выложить на блюдо свой рецепт счастья, а потом начать торг. Так должно быть... Если Вензель не выкинет совсем уж невероятную штуку.

– Сам на себя и нагнал волну, – тем временем повторился Вензель. – Ты, Шрам, без людей жить наметился...

Вензель еще раз поменял положение головы, еще раз колыхнул морщины на тонкой шее, оборотив взгляд в окно. А там проскакивали, обгоняя никуда не спешащую «вольво», темные и светлые борта. Поровнялась и отстала желтая автобусная коробка, набитая трудовыми муравьями, едущими добывать копейку, что рано или поздно пополнит воровской общак.

Откуда взялись предъявы, выдвинутые Шраму, Вензель мог бы расписать, подробней не бывает. Мог бы, если б, скажем, сошел с ума. Про то, как два человека потягивали, смакуя, один – виски «Белая кобыла», второй – французское вино урожая семьдесят пятого года.

Про то, как за огромными витринными стеклами перьями из распотрошенной перины парашютировал на черную и стылую осеннюю землю первый снег. Холодный, отпонтовавший свое за лето солнечный кусок вяло погружался за высоченный зеленый забор. По двору как-то глупо носилась сторожевая овчарка. Казалось, единственная цель ее беготни – первой из дачных существ наследить на снегу. Только овчарка и снег двигались за окнами.

Похоронное настроение кануна зимы разбивалось о стены особняка, в дом не просачивалось. По комнатам плавало то настроение, которое желали иметь у себя обитатели и постояльцы. Один из них, развалившись в плетеном кресле, теребил шерсть на загривке жирного сонного кота. Второй, скрестив ноги под антикварным стулом, гоношился:

– ...С бабок за нефтеперегонный комбинат, которые он увел у америкосов, в общак не отстегнул. Два лимона зелени, кто скажет мало? Мишу Хазарова замочил. Хазаров в авторитете ходил.

Первый кивнул из кресла-каталки:

– Выходит, сбеспредельничал, – обрадовался второй. – Сам расправу учинил, без позволения людей, минуя сход и понятия. Уже годится.

– Мало, – с авторитетностью доземетриста заявил первый. – Могут сойтись, что защищался.

– Баба-певичка, которая у Хазарова в марухах ходила, тоже, небось его работа. Вписываем?

Вензель покачал головой, мол, не будем мелочиться, к тому же, кому какая-то баба будет интересна?

– Ртуть! Ртуть, конечно, к нему привесить легко, – продолжал второй, забыв про вино. – Ртуть завалил кто-то из Хазаровских пацанов, но Шрам-то рядом торчал. Из-за Шрама тогда и весь сыр-бор вышел. Обкатаем как подставу, смастряченную Шрамом на правильного парня Ртуть.

– Пожалуй, Ртуть нормально вплетается, – подумав, согласился Вензель и задрал голову, давая скатиться по языку к небу в ячменному глотку.

– В «Малых крестах» с легавыми скентовался. Теперь с ними на пару управляется по тамошним делам. И кто на кого горбатится, не просцышь. Вернее, и понимать следует так: он с ментами партнерствует, а раз партнерстувует, значит, постукивать должен. От конкурентов через легашей избавляться.

– И вот еще одно, – старик поднял корявый указательный палец. – Пару годиков тому в рывок с зоны он ушел вместе с Каленым и Лаем. Обоих завалили менты, а этот как-то спрыгнул и до Питера невредимым дошкандыбал. А уж не он ли сам подкинул ментам корешей, чтобы под шумок, пока тех догоняют и мочат, сдрыснуть подальше? Или... погоди... или сам Шрам и замочил их, чтобы..., чтобы... Ладно, придумается. Поприкидываем потом, что получше, потяжелее потянет. Так, так, отсюда вытягивается еще одна нить – почему его не хватают за побег. Снова высвечивается дружба с ментами.

– Достаточно набралось, – второй, удовлетворенный беседой, снова вспомнил о вине.

– Любая фишка в казино лишней не будет, – рука Вензеля нежно потрепала кота за ушко.

– Тогда и Трубача берем. Дескать, этим летом Шрам своего парня... как его там... Филипса загасил, натоптал следа на Трубача, мы и купились...

– Вот именно, получается, что мы купились на полную туфту и сами отдали Шраму незамазанного ни в чем человека. Идиотами будем выглядеть. Трубача не трогаем.

– Да, хватит и без Трубача.

– Может, и хватит, да сам по себе набор фактов недорого стоит и легко разваливатся при несильном нажиме, – назидательно проговорил первый. – Это продукты, из которых нужно споварить съедобное блюдо. И еще важнее, как сготовленное блюдо подать. Нам требуется создать образ, портрет человека, такой, чтоб факты сами к нему прилипли, как мухи к липучке. В нашем случае треба сработать портрет человека, который готов заради навара на любое западло. Увидит барыш – понятийным прикинется, срисует в другой стороне выгоду – с ментами закорешится и так далее. Но о том, как ты будешь перед людьми его портрет рисовать, поговорим после, что-то устал я сегодня от Шрама.

– А самого Шрама на сходку не пригласим? – второй решился потревожить старика последним вопросом.

Потревоженный ответил даже охотно:

– Нет, мне не требуется, чтоб Шрама ретивые хлопцы положили прямо там жмуром под мои ревматические ноги. Мне нужно, чтобы на Шрама устроили травлю, чтобы он набегался сперва, высунув язык, нахлебался горюшка, а потом бы его ко мне привезли, связанного и измученного...

Память пролистала озвученные картинки со скоростью аппарата для счета денег. Не прошло и нескольких секунд, как Вензель вернулся от поздней осени за витринным окном дачи к зиме за автомобильными стеклышками. Вензель повернулся к Шраму и повторил важную фразу:

– Ты без людей жить наметился, – и продолжил. – А без людей ой как трудненько прожить, соколик. Ты вот и сам в этом давеча убедился, бегая, как зайка, по закоулкам. В любом деле кореша верные нужны.

Слова «кореша верные» шли Везелю, как бакенбарды Алле Пугачевой. Он даже выговорил их деревянно, губы правильно не гнулись под «корешей верных». Шрам слушал, не перебивая, потому что старичок, выражаясь образно, съезжал на жопе по нужному желобу. Хоть гнусил он в поучительной тональности, да пусть тешится, лишь бы дело сдвигал. Его, Шрамомво, слово выскочит, как только набухнет в нем необходимость. А неперебиваемый Вензель старался:

– Ты же, Шрам, друзей-приятелей не ищешь, все один норовишь. А один и в поле утонет. Конечно, дружки, они разные бывают. Толку мало, коли ты наберешь толпу кентов из баранов и быков. Лучше дружить с одним пастухом, чем со всем стадом. Но вот ведь в чем загвоздка – зачем ты пастухам и прочим людям с влиянием? Что ты можешь от себя предложить? За просто так только студентки любят. Твой комбинат да изоляторушка следственный, спору нет, приобретенья хорошие, но, если не раньше, то в последние дни ты должен был усвоить, как хлипка твоя землица. Как легко могут растащить из-под тебя сокровища твои драгоценные, когда все разом накинутся. Управиться с бедами лютыми только кореша верные помочь в состоянии. Теперь давай покумекаем, что ты предложить способен сильным людям. Да, наверное, такую штуку, что они сами отобрать наездами не смогут. Есть у тебя штука такая? Ведь есть. Или нет?

Вензель утомился от долгого говорения. Пот на лбу не выступил, (какой пот у мумии?) но побледнел-таки старичок от напряжения.

– Да, кое-что найдется. Короче, я понял, Вензель, – и почему, вдруг поймал себя Шрам, они не перейдут на открытый текст, чего им баснями изъясняться? Понятно о чем речь – об Эрмитажных списках. – Я понял, Вензель. Да матерьяльчик-то сырой, как глина или необогащенная руда. Повкалывать требуется до готовности. Товар товарный вид любит. А вкалывать возможно лишь в покое, чтоб не отвлекало ничего.

– Ну, вот, в разуменье приходить начал, – Вензель изобразил педагогическое удовлетворение, словно именно его слова возымели действие. – А то ты как та собака... Сено-то не вечно. Да и собака не навсегда. Как говорится, или собака сдохнет, или сено сгорит, хе-хе. Хочешь сказать, по-другому в товарищи зовут? Так ведь звал когда-то и по-другому. Ты же не пришел тогда.

Вензель намекал на свое пособничество на сходняке, разбиравшем схлестку Шрама с Трубачом. Ну так никто дедугана о пособничестве тогда не просил, он сам принял сторону Шрама, посчитав, что Шрам со списками ему, дедушке Вензелю, нужнее, чем Трубач без списоков. А раз просьбы и договора не было, значит, не катит Вензелева заява на какаую-то там благодарность и должок.

– Я и сейчас к тебе не пришел, Вензель, – напомнил Шрам. – Ты ко мне. Я лишь вышел к тебе навстречу. Согласен с тобой, Вензель, друзья верные нужны, без них никуда. О пользе дружбы я никогда и не забывал и по сторонам, думая о том, посматривал.

Это Шрам намекнул, что, дескать, обзаведись он списочками, то в одиночку такую махину все равно по уму не освоить, поэтому так и так обращаться пришлось бы к авторитетным людям, а лучше Вензеля приятеля не найти.

– Кажись, на лад пошло, – Вензель сделал вид, что его устроили заверения молодого вора. – Вот что значит по душам потрендеть.

В одном истинно прав старикан: ополчи на Шрама весь город, что и было явлено последними днями – не победить в той схватке, задавят. А со списками к Шраму придет сила. Если вообще в природе существуют Эрмитажные списки.

– На лад, говоришь? – Шрам откинулся на спинку автодиванчика. Мягкий слишком диванчик, Сергей вообще предпочитал жесткие спинки и седалища. – Пожалуй, так. Лад и покой еще никому не вредили.

Вензель полез в карман. Если он чего подлого и задумал, то следовало напрягаться не сейчас, когда он вынет руку. Вензель вытащил сморкательный платок, облегчил шнобель. Напрягаться следовало, когда Вензель сунет платок обратно. Запросто после этой операции его рука может оказаться вооруженной.

Нет, Вензель всего лишь просто убрал платок и вынул руку пустой:

– Будет тебе покой, добрые люди озаботятся. Но доброта людская не безгранична. Потому что без конца выручать по одной лишь доброте тебя никто не станет.

Вензель повторился. Да и Сергею вроде бы нечего ему больше сказать кроме «покедова». Пора разбегаться. Типа обсудили и добазарились. Нет, ясен дуб, каждый продолжит играть по своим правилам, но до поры они станут друг другу подыгрывать.

– Ну, а теперь, коль мы сошлись, открой тайну, Вензель. Все-таки, как ты меня вычислил?

– Чего проще? Кто тебе из тюряги телеконференцию с паханами летом обеспечивал? Мальчишечка один по имени Антон.[3] Я знаю, ты людьми не кидаешься, вот и взял с той поры мальчишечку на карандаш. Гляжу, мальчишечка вдруг свою фирму открывает. На какие шиши, спрашивается? Знать, без твоих озеленений не обошлось. А когда наши кинулись ради тебя Питер расчесывать, я забил болт на изолятор и нефтекомбинат, про них все рюхают...

В это время «вольвешник» с авторитетными ворами обошел грязный «Камаз». Возьми пьяненький большегрузовский водила Егорыч чуть левее и долбанул бы иномарку. Ее бы мотыльнуло на встречную полосу как раз под набегающую «шаланду» с контейнерами. И знания об Эрмитажных списках, а также воровской уговор были бы похоронены под грудой крашенного металла.

Глава третья. Хозяин пурги.

Сон мне снится. Вот те на!

Гроб среди квартиры.

На мои похорона

Съехались вампиры.

Стали речи говорить

Все про долголетие

Кровь сосать решили погодить

Вкусное на третье.

Короче, перекрываются выходы на парадную и пожарную лестницы. Вот там и должна торчать охрана, держа хваталки на поясах возле ребристых рукоятей. И ждать, когда папы нашепчутся под водяру с закусем и начнут расползаться по машинам. Ну еще лифт, возле которого вполне достаточно нарисовать двоих пацанов. Пусть даже сидят на стульях с журналами в руках. Лишь бы вовремя отрывали задницы и становились в охранные стойки. И, разумеется, на балконах соседних с занятым папами номеров пусть дежурит по человечку против лихих спусков на стальных тросах.

Балконные караульщики жуют жвачку, просматривают подходы и сплевывают вниз обильной густой слюной, красиво расстягивающейся белой змейкой в долгом-долгом полете к земле.

А гостиничный бар молотил сегодня вечерочком выручку на соках, лимонадах и калорийной жратве. На пластмассовые столики были выложены мобилы, издали похожие среди тарелок и стаканов на шоколадные батончики. Когда одна труба начинала пищать, телефоны моментально расхватывались всеми. И за другими столами неизменно напрягались от чужих звонков.

Кто-то, с железными нервами, разгадывал кроссворд:

– Деталь интерьера?

– Вертухай.

– Не катит, нужно из семи букв.

– Тогда – конвоир.

Была в баре группа кавказцев, отсвечивающая под цветной иллюминацией черными кожанками – надо понимать, национальной кавказской одеждой. Кавказцы по привычке горланили меж собой, но горланили вполголоса. И недобро косилсь по сторонам.

Люксовый этаж «Карелии» был арендован от двадцати двух ноль пяти и до тех пор, пока арендаторы не скажут «Хватит, берите его обратно, заселяйте». Предположительно на трендеж должно уйти не более двух часов, а уж как покатится на самом деле – бог весть.

– ...И вдобавок ведешь двойную игру, используя нас втемную. Используя для своих делишек.

– Сильно ты, Карбид, сказал. Поднялся, поднялся. Еще годика два назад в бригадиришках ходил, а теперь... Эхе-хе, – Вензель достал красный батистовый платок и тщательно – сперва одну ноздрю, потом другую – высморкался. Самое смешное, что насморк начал досаждать Вензелю после встречи со Шрамом. Или двери «вольвы» тот слишком широко распахивал, или у старика уже сложилась аллергия на Шрама? Пострадал он от Шрама, нечего сказать, и продолжает страдать. Вон Карбид какую обидную речь двинул. Правильно покойничек Клим Сибирский скороспелов не переносил, какими бы те удальцами не казались.

Пихнув платок в карман, Вензель одной пятерней накрыл круглый набалдашник трости, другую запустил в успокаивающую мохнатость белого персидского кота. Привыкли ладони к сочетанию твердого дерева и податливой шерсти, без того нет ощущения полного комфорта в разговорах, как не было намедни в «вольво» при базаре со Шрамом.

– И что дальше, Карбид? – Вензель спецом давал предъяве напитаться гнилым соком, будто чирю. Чтоб потом смачнее гной чвыркнул. Между прочим подглядывал, как засемафорили рожи остальных. Кто за, кто против, кто воздержался?

– Дальше мы тебя будем слушать. – Карбид нервно ходил вдоль окон по кромке ковролина, позвякивая ключами или мелочью в карманах брюк. Остальные семеро сидели за столом, на диванах, Харчо устроился на тумбе трюмо. Они в опасный базар влезать пока не торопились.

– Значит, Карбидушка, ты у нас решил, что старичок засиделся за столом, молодым дорогу надо уступить. Может и так. Только ты, соколик, ничего толкового пока не прогнал. Гниль одну вывалил, обвинил в каких-то пакостях, а где же разъяснения? Так любой любому может забубенить – мол, ты, Такой Такойтович, нехороший человек. Ты сперва обвинения свои размажь, как масло по булке, чтобы и я, и люди уловили затейливый ход твоих мыслей, – вообще-то рожи остальных пока не ласкали взгляд Вензеля, проросло волчьей ягодой посеянное Карбидом зерно. И еще выше вымахает.

– Чего там ловить? Люди также думают. – Карбид остановился, зачем-то провел ладонью по планкам жалюзи, словно собирался исполнить на них мелодию. – Во-первых, Вензель, ты нас настропалил, чтобы сход без присутствия Шрама вынес ему предъявы. Затем ты настоял, чтобы мы спеленали его и спросили с него ответ. Во-вторых, ты сам встретился со Шрамом, перебазарил без нас и позволил ему свалить. В-третьих, ты теперь подписываешься за Шрама, убалтываешь нас забрать предъявы, оставить его в покое и считать, с понтом ничего не было. Он славный братан, а мы жестоко ошибались. И ты будешь гнать, что в этом нет темной игры за нашими спинами? В-четвертых, о самой темной игре. Ты охотишься за Эрмитажными списками, хочешь захапать их сам, ни с кем не поделиться, а мы на тебя должны шестерить как полные дурики. Ну, чего, Вензель, не так?

Когда Карбид сложил из звуков слова «Эрмитажные списки», в номере сломалась тишина: кто-то скрипнул стулом, кто-то бухикнул, кто-то хмыкнул, кто-то закоцал пальцами по столешнице. Карбид нарушил труднообъяснимое, но всеми признаваемое табу – никто, до кого доходили слухи о списках, вслух до Карбида на людях о них не заговаривал. Как у иных народов не произносят из суеверного страха имя дьявола, так в Питерее всегда избегали слов «Эрмитажные списки».

А кто-то впервые услышал о списках именно сейчас. Харчо, например. Он не стал этого скрывать.

– Э, что за списки? Почему не знаю?

Никто ему отвечать не взялся. Тем более тут же выяснилось, что еще один человек не в курсах. А конкретно – сам Вензель.

– Я тоже не знаю, – старик пилил Карбида честно непонимающим взглядом. – Объяснись, соколик.

Карбид не ожидал такого оборота и разом попал на вилы. Придется пасть студить по полной, куда денешься. Упираться: «Да ты не можешь не чухать» – значит, перевести разбор в беспонтовое препирательство «знаешь-не знаю» и самому похоронить свои претензии.

– Списки, в которых прописано, кто чего увел из Эрмитажа в советские годы и толкнул за бугор. Ну, в смысле, заметные люди, чинуши всякие, которые сперли или в доле были. Там компра на кого хошь, вплоть до москвичей. Ну, в смысле которые из питерского эшелона нынче в кремлевской команде. То есть за жопу местных разом берешь, и до Москвы достать можно.

– Мама моя! – не сдерджался Харчо. – Какой!.. – дальше он ничего не придумал.

– М-да, м-да, – неопределенно и громко пробормотал водочный монстр и по совместительству один из самых маститых людей в шоу-бизнесе Махно, теребя себя за горбатый шнобель.

Хозяин обоих автотолчков и двадцати автосалонов плюс дольщик строящегося порта в Усть-Луге Кисель шумно вдохнул и твердо заявил:

– Пурга!

– Какая-то карта сокровищ, – вслед за Киселем, высказался Вензель, предварив слова сухим смешком. – Значит, ты подвел к тому, что у Вензеля совсем крыша поехала, и делать ему нечего на старости лет как гоняться за таинственными кладами. Эхе-хе...

Карбид вник, что куда-то не туда плывет базар, и все сказанное им может потухнуть в обсуждении байки про списки.

– Ты, Вензель, по Шраму нам ответь. Объясни людям, какую игру ты ведешь.

– Все у тебя, Карбид? – равнодушно полюбопытствовал старик, – быстрое возвышение, когда из говна да за стол, мозги завсегда набекрень скашивает. И тут же хочется еще повыше сигануть. Типа – я ж такой прыткий. Поглядим сейчас, соколик, на твои прыгалки, кипятился внутри дедушка русского криминала.

– У меня все.

– Тогда объясню. Только не ботву какую-то объяснять буду, а отвечу на твои предъявы по пунктикам, как ты их мне вкладывал. Во-первых, с памятью у тебя не шибко, Карбид. Разве я кого подначивал на предъявы Шраму? Разве не вы вынесли на сход тему Шрама? Разве я на чем упирался рогом тогда? Давай у людей спросим, как дело-то было?

– Жора-Долото, – сказал Карбид. – Он затеял тогда базар, его подхватил Палец и ты.

– Вот видишь, сам все помнишь, а на меня поклеп возводишь, – укорил Вензель. – Я «подхватил»! Как ты словечками-то играешься, будто погремушеками. Я сейчас и твой базар подхватил, оправдываюсь вот. Значит, я опять в чем-то перед тобой провинюсь?

Карбид попытался спасти по секундам вянущий пункт первый.

– Все секут, что Долото твой... – он споткнулся.

– И кто? – хмуро зарычал из-за стола Жора-Долото.

– Он тебе во всем эхом подпевает.

– И ты за базар готов ответить? – Жора зло толкнул по полированной столешнице стакан.

– Вы уж, соколики, после разберитесь, а то мы так и до второго пункта не доберемся, – Вензель показал, что он не намерен уходить от Карбидовых предъяв. – Значит, с пунктом первым разделались. Переходим ко второму. Про то, что я сам встречкался со Шрамом. Так то беда-то ваша, что вы сколько дней гонялись за человечком по городу и изловить его не сподобились. Ни твои, Карбид, гопники, ни кого другого пацаны. Сколько ж ждать, зеваючи, прикажешь? Вот и пришлось самотужки все сполнять. Как видишь, я-то умения разыскать кого надо в нашем городе не утратил, быстренько вышел на Шрама. И что, за мои труды праведные я не заслужил поговорить за жизнь с человечком сам? Поговорить и решить, созывать после сход или обойтись без этого. Или доверия мне нет? Ну, у тебя-то нет, а люди ко мне пока с претензиями не подгнебали. Это по второму твоему пункту.

Карбид промолчал. Он, конечно, ставил на третий пункт, полагая, что эту пику так ловко Вензелю не выпепелить. А Вензель, будто настройщик рояля, ловил ушами сопение народа. Где клавиша западает? Где фальшивую ноту ждать? Нет, вроде переломился хребет расклада. Пора коготки в чужие души запускать:

– В-третьих, ты толкал про предъявы к Шраму, которые я вроде бы обратно забираю. Ты же мне и не дал как следует о том людям поведать, перебил, раскурлыкался. Теперь, спасибо, спокойно и обстоятельно изложу. Повторил я Шраму слово в слово, что тогда на сходе проговорили. И он мне по пунктикам, прямо как Карбидушка, ответку дал. Дескать, два лимона зелени, что себе забрал, он в комбинат вложил, а в общак уже с комбинатовской прибыли отстегивает. И больше отстегивает, чем требуется, как бы долю с тех лимонов общаку возвращая. По понятиям то верно. Так я решил, а уж какое ваше мнение будет, сейчас узнаем. Касаемо запуток с беглецами из зоны, Шрам пожал плечами и сказал, что может лишь повторить рассказанное им ранее. И добавил, что проверить его правоту невозможно, остается верить или не верить, как кому нравится. Ведь натурально невозможно проверить. Что ему ответишь?

Кот под сухой куриной лапкой Вензеля шевельнулся, обвел присутствующих дурными салатными огоньками и снова затих. Типа, и охота вам, чудилы, порожняки гонять. Ясен клок, Вензель, что Штирлиц, любой наезд под откос запинает. Эх, не видели вы, каким он гордым беркутом лет двадцать-тридцать назад парил. Не такие сухогрузы разводил.

– Про ментов «угловых» Шрам отвел, что они у него куплены, пашут на него, а капусту всем нам в общак добывают. Дескать, мы ж тоже ментов скупаем, так чем он хуже? – артист Большого театра Вензель опять прокачал публику. Кажись, публика готова в воздух чепчики бросать. Пора, пора бенефис начинать, – Что скажешь, Харчо? Верно я рассудил?

Харчо Шрама не любил и, по своему обыкновению, не считал нужным это тихарить. Поэтому Карбиду не зарыбачить в словах Харчо «подпевания». И если уж Харчо согласится с отводом предъяв... Ну, а Вензель подметил, что Харчо после того, как услышал о всесильных списках, плавает в своих мыслях, далеких от обсуждаемых проблем. Харчо, тут и дебил дотумкает, загорелся добыть списочки и сейчас что-то по этому поводу прикидывает.

– Э, – кавказец с неудовольствием оторвался от увлекательных думок, – нормально все.

– Нормально так нормально, – Вензель не дал Карбиду среагировать и что-нибудь вставить. – В-четвертых, про списочки. Их мы уж обчирикили и справа, и слева, как мне кажется. Ты придумал себе, что раз я старичок старенький, то сказки и байки всякие слушать люблю. Ну, одну сказу ты пересказал, хорошая сказочка, не спорю. Если еще есть, не скрывай от нас, позабавь. И, в-пятых... Это уж, извини, мой собственный пунктик добавился. В-пятых, ты, Карбид, на три минуты сегодня опоздал на сход, ждать себя людей заставил. Я, конечно, понимаю, ты забурел и прешь, и прешь вверх по крутому склону. И еще с кручи взлететь намерен, но людей все-таки уважай на всякий случай. Вот и весь мой сказ, соколик.

Карбид отвел шары от Вензеля и оглядел людей, собравшихся в номере. Пройдясь по репам, он догнал, что проиграл старому вору вчистую. Значит, уже даже не его положение среди воров, а его жизнь повисла на нитке. Только ножницами чикни. И открывать ему сейчас грызло что-то оспаривать – бесполезняк, все во вред зачтется.

– А я на тебя зла не держу, Карбидушка, – внезапно сказал Вензель. Вроде искренне сказал. – Ты человек молодой, заблуждениям подверженный, за нашим столом, считай, совсем недавно, не все еще усвоил. Живи, учись. Сегодня урок хороший получил, на пользу должно пойти. Мы тебя простим нынче, люди со мной согласятся, пусть будет ты ничего не говорил, а мы ничего не слышали. Зачем нам толковыми пацанами разбрасываться? Но уж извини, наказать-то надо хоть немного для ума. Поэтому мы без тебя сегодня договорим, а ты вали, отдыхай, думай...

Глава четвертая. Братаны и сеструхи.

Ой, где был я вчера, не найду хоть убей!

Только помню, что стены с обоями.

Помню, Клавка была и подруга при ей,

Целовались на кухне с обоими.

Я такая! Ну и что?

Люблю мужчин. Настоящих. Ненавижу скулящих неудачников. Ненавижу барыг дешевых и прочую петушащуюся мелкоту, отломивших кусок размером с член мальчика-китайца, возомнивших себя Ди Каприами. Типа, под них женщина должна без приглашения падать, еще в падении раздвигая ноги. Ненавижу чиновников, непременно потных и женатых, с жопами разной ширины под разные кресла, но этих я люблю потрошить и обламывать. Ненавижу офисных мальчиков с их выпендрежем на пустом месте.

А настоящих мужчин люблю. Мужчин, которые эту рисующуюся шушеру не замечают, плюют на них, смахивают в сторону, а те – или отбегают подальше, или заискивают.

У настоящих мужчин всегда есть настоящие деньги. Деньги я тоже люблю.

Он подошел ко мне в боулинг-зале клуба «Винтерхаус». Я играла одна. До его прихода отклонила три предложения: «составить компанию», «помочь добросить до кеглей», «научить технике броска под названием „влупинг“, которым нельзя не выбить страйк».

Он поставил свой стакан с коктейльной трубочкой на мой столик, загасил сигарету о мою пепельницу.

– Трезвой вы никогда не сшибете главную кеглю в вашей партии, мадмуазель.

Голос – как у Сталлоне. В глазах цвета серебристого «Мерседеса», – полное, искреннее безразличие к тому, «да» я в конце концов скажу или «нет».

– Составите мне компанию на коктейль по рецепту Джеймса Бонда: сухой мартини с водкой, взболтать, но не смешивать? С моей добавкой – пить залпом, не мурыжась с соломинкой. Потом вместе доиграем.

Он не слишком выдался ростом. Но и Мел Гибсон невысок, но ка-ако-ой мужчина! Как я его обожаю!

Сегодняшний одет с небрежностью настоящего мужчины. Часы – настоящий «Роллекс», уж мне ли не отличать. И чтобы он ни сказал – хоть на языке негров заговори со мной – разве я б отказала?

И я составила ему компанию. Сегодня вечером я была в черном облегающем платье. Слава богу, есть что облегать. По мне «Плейбой» с «Пентхаузом» безутешно плачут.

Мы пробыли в баре недолго. И в боулинг-зал не вернулись.

– Ко мне не поедем, – сказал он, заводя свою машину (еще б у настоящего мужчины не было машины!), оказавшуюся «Тойотой». – В гостиницах пахнет клопами и чужим потом. Нацелимся к тебе. У такой, как ты, не может не быть собственной уютной норы.

Что мы проведем ночь вместе, слова до того не было брошено. Может быть, я должна была взвизгнуть «Да за кого вы меня принимаете!?» и выпрыгнуть за дверцу автомобиля косметикой об асфальт? И зачем? Затем, что так поступают порядочные женщины? А кто говорил, что я порядочная?

Ну, а мужчина просто обошелся без всяких стыдливых глупостей про «кофе попить», назвал вещи своими именами. Правильно он меня принимает. За блядь. Хотя я вам не шлюха какая-нибудь.

Я живу мужчинами. Я люблю их запах. Их волосатые ноги и руки, волосатую грудь. Их раздутое, как воздушный шар, самомнение. Их драгоценные погремушки, такие непохожие друг на друга: средние, огромные и маленькие, с головками, похожими на шляпку гриба или на шар, или даже с головками заостренными, как ракеты, с густой, как джунгли, шерстью вокруг их сокровища. И все меня хотят, тянутся ко мне, наливаются соком желания, дрожат от возбуждения, из маленькой нетерпеливой дырочки их сокровища, как слеза, как мольба «пусти же!», вытекает капелька смазочной жидкости...

Я люблю мужские подарки. Я люблю, когда за меня платят, когда мне предлагают деньги. Я люблю соглашаться на их желания, зная, что могу и отшить. А чтобы трахаться с первым встречным без права на отказ, ездить по баням и бандитским малинам, фу!

Может быть, лет через пять так и придется делать, но, думаю, не придется. Думаю, скоплю денег, куплю магазинчик или, салон красоты, управляющие будут зарабатывать мне на жизнь. Может быть, не очень шикарно придется жить, да ладно, привыкну. Или выйду замуж. За какого-нибудь богатого старпера, влюбленного в меня до полной слепоты, которой я буду пользоваться...

Мы приехали ко мне. По дороге слушали «Джипси Кингс». Сергей – я называла его имя? – в дороге молчал, выглядел чем-то озабоченным.

Сначала мы пили кофе, за которым ко мне в квартиру так много мужчин поднималось из своих машин. Потом он сказал «Давай спать» и я пошла в ванную.

На всякий случай не помешало бы завести собачку в доме. Конечно, не такую страшненькую, как питбуль, но чтобы защитила. Мужчины они всякие попадаются. Если совсем туго придется – в ящичке, где трусики, лежит пистолет. Маленький, но настоящий. Кажется, браунинг. Однако пока проносило. Хотя один раз мне все-таки съездили по лицу. Кавказец, довольно пожилой. У него не встал, а виноватой вышла я. С тех пор с черными ни-ни.

Наша ночь закончилась быстро. Сергей взял меня всего раз. И как-то уныло и вяло взял, словно выполнил супружескую обязанность. Еще в машине мне показалось, на него навалилась эта противная усталость. Обидно, конечно. Но если утром он оставит мне на комоде несколько зеленых бумажек или отвезет меня в магазин и купит что-нибудь, что мне понравится, я прощу ему ночь.

Потом мы уснули. Он сразу, что называется, отрубился. Я повздыхыла, поворочалась и тоже отключилась.

А утро изменило мою жизнь.

Будильник показывал восемь тридцать. Я в такую рань обычно не встаю. Видимо, Сергей пошевелился, задел меня, я проснулась, потянулась, и тут же пробудился он. Притянул к себе. И вот тогда уже оттрахал на славу.

Конечно, заниматься любовью спозаранку, едва продравши глаза, не самое лучший вариант для женщины. Но все-таки приятно, когда тебя желают так буйно. Однако, подруги, страсть страстью, а про «резинку» не забывайте. Мужики, они безрассудные, особенно если выпивши. Никогда нельзя верить их «да я здоровый, проверялся», всяким «да не люблю я через галошу, чувствовать тебя хочу». Нахлебаетесь, если поверите.

Потом я стала гладить его тело. Сколько же на нем рубцов и шрамов. Как у солдата. Бедненький.

– А этот откуда? А этот от чего? – спрашивала я его.

Он отшучивался. «На Колчаковских фронтах я раненый», «бандитская пуля», «татарская стрела».

– Ой, а это что значит? – уткнулся любопытный женский носик в плечо, где синяя молния пронзала лиловую тюремную решетку.

– Ответ знает только ветер, – щекотнул губами правый кофейный сосок Шрам.

И вдруг я вспомнила!

«Если увидишь у кого, – сказал Гера по прозвищу Панцирь (смешная кличка, говорят, он ее получил в боксерскую юность за устойчивость к ударам по голове) и показал раскрытый блокнот, – звони. За наводку на чувака обещано двадцать тонн зеленых».

Я взяла с прикроватной тумбочки зеркало. Мне надо было отвернуться от Сергея, чтобы не заметил волнения.

Боже, какая я страшная! Растрепанная, припухшая, бледная, как спирохета, синяки под глазами. Как такую можно захотеть? Брось любоваться, надо срочно все обдумать, Анжела, приказала я себе. Хотя на самом деле меня зовут Клава, ну да то родительская ошибка. Думай, думай, Анжела!

Кто он мне, человек на кровати? Никто. Уйдет и поминай как звали. Любовь с ним не закрутится. Да зачем мне крутить любовь с парнем, за которым гоняются. Еще положат рядком одной очередью. А если его ищет Панцирь, значит, его ищут очень серьезные мальчики, которые меня спросят потом, почему я сразу не позвонила. Не разглядела рисуночек на руке? Не поверят.

Двадцать тысяч баксов за раз – обалденные деньги. И сразу уеду месяца на два в Испанию. Или во Францию. Париж я тогда из-за Сержа так толком и не расчухала. Куплю машинку, выучусь водить. И еще останется.

– Я в ванную, милый, – пролепетала я и соскочила с кровати. Он ничего не произнес, лежал, заложив руки за голову и закрыв глаза.

Забежала на кухню, захватила комнатный радиотелефон и прошмыгнула в ванную. Включила душ, вывинтив до отказа краны горячей и холодной воды. А черт! Записная книжка. Сумочка в коридоре. Я, голенькая, тихонько выскользнула из ванной, схватила сумочку и вернулась. Закрылась на защелку.

Сердце колотилось, как перед первым трахачем в жизни. От волнения я возбудилась. Я бы сейчас не отказалась, чтобы меня трахнули под душевыми струями или на стиральной машине. Но я не стала открывать дверь и звать Сергея, я листала записную книжку, не сразу вспомнив на "Г" или на "П" у меня записан Гера-Панцирь.

Нашла. Номер Гериной «трубы». Или не связываться? Я зажмурилась и увидела двадцать тысяч. Они привиделись мне в открытом кейсе, аккуратно уложенные зелеными пачечками, перетянутые резинками. Вытаскиваешь из кейса пачку – и сразу столько всего можешь...

Я начала втыкать кнопки. Скажу, чтобы ждали внизу. У машины. Не в квартире. Нет, только не в квартире. Я ни при чем. Они могли же вычислить Сергея по машине?

Раздался первый гудок. Я заволновалась – а вдруг вместо Геры замымрит противный женский голос: «Абонент находится вне зоны действия сигнала или его аппарат отключен».

– Да.

Гера, я сразу узнала. Еще не поздно нажать «отбой». Но набралась-таки духу:

– Гера, это Анжела...

Защелку выдрало с корнем. Дверь отлетела в коридор, но на петлях как-то удержалась. Он уже был в брюках, но босой и с голым торсом. Подошел – я сидела на краю ванны как мышь, а на коленях хрипел Гера: «Алле, кто это? Какая Анжела?» – взял у меня телефон.

– Ну, это же так просто, дорогая. Если бабы убегают в ванную, Анжелка, то сразу. А если уж начинают гладить, да ворковать, то ждут продолжения банкета.

Да, я промахнулась. Ведь, действительно, его болванчик начал оживать, приподнимать голову, а я, дура, схватилась за зеркало.

– Сергей... – я хотела ему что-то наврать, кажется, про ревнивого ухажера...

Он не дал:

– Молчи, Анжелка, молчи, лярва. Ну, никакого спокоя, все норовят продать.

Он запустил мне в волосы тяжелую пятерню, провел по голове.

– Не знаю, оставить тебя в живых или наказать?

Его пальцы обхватили мой подбородок, больно сжали. Усмехаясь, он входил своими глазами в мои глаза. Трахал взглядом. Я вдруг поняла, что вчера он пробрал меня именно глазами – серые клещи, цапающие тебя за сердцевину.

Сейчас по глазам же поняла – не оставит в живых, он не умеет прощать. Выть и заклинать бесполезно. А он вдруг нажал на мобиле повтор номера и через три сердечных еканья хрипнул:

– Салют, Панцырь. Почему не растолковал своей шмаре, что сезон охоты на Шрама закрыт. Кто говорит? ШРАМ ГОВОРИТ! Тебя что, не учили золотому правилу: «Уходя, гасите свет»?

Мужчины, мужчины... Так и должно было закончиться. В мужские игры нельзя забираться слишком глубоко. Эх, надо было выходить замуж за того белобрысого и конопатого студента, что ползал на коленях по моей комнате в общаге, плакал и умолял. Сейчас он кем-то при губернаторе. Но кто ж знал...

* * *

– Но, Алиса, мы должны угодить его пристрастиям, – сложно выразилась Юлия Борисовна, – Если он в предвыборной программе заявляет, что выступает против социальной несправедливости, значит, он – розовый. Если божится денно и нощно помогать неимущим, значит придерживается правых взглядов. Это же как дважды два!

– Юлия Борисовна, не пори чушь! Сейчас только больной не любит неимущих, – на правах главной в отсутствии Дениса безаппеляционно повысила голос Алиса, – Ты б еще подшивку «Правды» придумала на гвоздик повесить. Лучше пыль вытри, больше толку будет. Насосам не нужны единомышленники. Им нужны профессионалы. Думаю, по этому он отказался от услуг размазней из «Елея».

– Я с вами не согласна, – подчиненная обижено прижала к блузе на уровне впалой груди развернутый журнал «Первые лица». Развернутый на интервью с Зюганычем и отвергнутый к такой-то матери, – Я буду вынуждена поставить в известность об нашем споре Дениса Матвеевича!

– Твое право, – сухо сказала Алиса и мысленно добавила: «Старая вобла», впрочем, без особой злобы, – А пока давай-ка, пыль протри.

Юлия Борисовна с гордо поднятой головой отправилась за тряпкой. Алиса принялась выиграшно расставлять на полке книги «Теория и практика рекламы» Латыниной, «Политическая реклама» Константинова, «Создание положительного имиджа» Бушкова... Последнюю книгу, подумав, Алиса положила на стол начальника рекламного агенства. С понтом – настольная. Примерилась завесить выцветшее пятно на стене рекламным календарем «Арс лонга», но не оказалось под рукой канцелярских кнопок.

Опять вошла в кабинет Юлия Борисовна. Опять без тряпки:

– Алиса, – торжественно сказала старая вобла, – Я вот тут над вашей идеей с «Правдой» подумала. Может, действительно разных политических газет на стол Дениса набросать? В этаком живописном беспорядке? Пусть гость увидит, что мы интересуемся политической жизнью.

– Юлия Борисовна, нам начхать на политическую жизнь. Мы просто делаем депутатов. Мы – не подпольный обком, а фабрика по производству депутатов. По выпечке депутатов муниципальных образований, по пошиву депутатов местного созыва, по штамповке депутатов Законодательного Собрания. Ясно? А сейчас мне нужны кнопки.

Юлия Борисовна, сейчас как никогда похожая на червивую сливу, поджав блеклые губы, исчезла из кабинета.

Весь сыр-бор происходил по заурядной причине. Директор рекламного агентства «Правильный выбор» Денис Кораблев рядом с офисом в кафешке пересекался с потенциальным клиентом. Клиент разочаровался в его прежде обслуживавшем агентстве «Елей» и подискивал замену. Вполне вероятно, Денис заманит клиента продолжить беседу в кабинет. А клиент – феерический денежный мешок.

В чем Алиса была заранее согласна с клиентом, так это что в «Елее» напрочь не умеют работать. До сих пор город навзрыд хохочет над одной историей. Ведя кандидата (по профессии – врач, по горькой фамилии – Козлов), халявщики из «Елея» устроили пиэрную акцию у метро «Маяковская». Несколько гавриков в белых халатах раздавали на халяву простенькие таблетки и, понятно, бумажки с агитацией. На спинах медицинских халатов было пафосно написано: «Выбери меня! Козлов». Однако, халаты оказались кроены на дядь Степ, а напялили их сплошь коротышки. И «меня!» терялось в складках.

Алиса вдумчиво рассыпала по столу горсть визиток из канцелярского стакана. В стакане спецом для таких случаев хранились особенно почетные визитки: всякие Балтийские авиалинии, Ассоциации мебельщиков, ПТС и иже с ними. Типа, от крутых заказчиков отбоя нет.

Наконец появилась Юлия Борисовна с тряпкой пыль протирать.

– Я же просила кнопки.

Юлия Борисовна, из синей став фиолетовой, испарилась. Алиса, вздохнув, положила на стол свой «Паркер», как завершающую натюрморт деталь. Вдруг потребуется срочно подписывать контракт? Прочие утыканные в канцелярский прибор презентационные авторучки давно выдоились или высохли.

Появилась Юлия Борисовна с кнопками. Дамы, забыв прежние обиды, стали дружно пришпиливать к обоям глянцевый календарь «Арс лонга». Пока пришпиливали, Алиса все жалела, что они – честное рекламное агентство. Вот ходит же по народу история, будто некие москвичи втюхали «Кока-Коле» право размещать рекламу на корпусах космических кораблей «Энергия». Бабки нешуточные. Только когда кокакольщики сунулись на космодром, их послали подальше. Мол, ничего не знаем. Понятно, рекламное агентство ждать предъяв не стало, а растворилось во мгле.

И тут в кабинет вошел косолапый Денис, лицом пасмурный, спиной сгорбленный. Один. Недоуменно посмотрел на сотрудниц, вроде совершенно не узнавая. Прошагал в глубь и студнем опустился в кресло. И уставился затуркаными глазищами на обложку книги «Создание положительного имиджа».

– Этот Сергей Владимирович Шрамов – настоящий урка, – как бы оправдываясь и не решаясь встретиться взглядом с сотрудницами, промямлил Денис, – Причем, птица очень высокого полета. Нет, он вообще-то вежливый и культурный. Только в гробу видал я такую вежливость! – как бы сам с собой и не замечает теток, бедкался Денис.

– А по политическим убеждениям он кто? – подтвердила вопросом, что правильно ей не повышают зарплату, Юлия Борисовна.

– А знаете, почему его «Елей» не согрел? – раскололся Денис, что в курсе об присутствии женщин в его кабинете, – Он объяснил им на пальцах, что если его не изберут, они будут отвечать за базар. «Елей» тут же свалил в осадок.

Алиса взяла Юлию Борисовну под руку, проводила до дверей и выставила из директорского кабинета.

– Ну, рассказывай, – повернулась она к Денису, – Он на тебя наезжал?

– Я ему в обычном темпе вальса стал грузить нашу поэму. – Денис говорил, будто исповедовался про то, как его обобрали в наперстки, – Мол, для того, чтобы с большой долей вероятности быть избранным в Законодательное Собрание, по оценкам экспертов требуется затратить на предвыборную борьбу около трехсот тысяч зеленых. Ну, думаю, сейчас душиться начнет по полной схеме. А он легко так говорит: «Даю лимон, но если не проканает, я тебя на донорские органы за бугор раздербаню!». И я... Ну вобщем... Это... Лимон долларов... Не знаю как... В общем, я согласился... Завтра бабки упадут на наш счет!

Глава пятая. Запекшаяся нефть.

Да, мы бываем в крупном барыше,

Но роем глубже – голод ненасытен.

Порой копаться в собственной душе

Мы забываем, роясь в антраците.

Воронками изрытые поля

Не позабудь, и оглянись во гневе.

Но нас, благословенная земля,

Прости за то, что роемся во чреве.

Двое шли по ресторану. Мэтр, который на входе в зал разбросал руки и лучезарно улыбаясь, хотел произнести предельно уважительную фразу про пальто, что следует сдать в гардероб, с застрявшим в горле словом «господа» и разбитыми губами отшелестел в угол.

– Эй, парни, минуточку! – не то чтобы крикнул, скорее громко и не нагло позвал вышибала. А потом почему-то предпочел не догонять плохих посетителей, вместо этого сочувственно склонился, доставая платок, над нокаутированным мэтром.

Официант, с подносом вынырнувший из подсбки, на свою беду очутился поперек пути у хмурой пары в черных кашемировых пальто и, получив ногой по ребрам, влепился в стену. Звон расфигаченной посуды, мало кто услышал – оркестр на полную вламывал по струнам заводной музон. А кашемировые пальто уже рассекали пестрорядье танцующих, их черные полы лупили по колготкам и брюкам. Какой-то плясун, получивший плечом в плечо и попробовавший вякнуть «Вы чего совсем...», получил и кулаком в зубы.

Двое в черном кашемире вышли на середину зала, завертели башнями.

– Вон он, за угловым, у кадки с фикусом, – палец, обтянутый черной перчаточной кожей, вытянулся, указывая путь. Танковой походкой нетерпеливые клиенты двинулись на цель.

За столом лакомились ресторанной хавкой под красное вино и разговор тоже двое. Но не в пальто и не одни лишь представители мужской половины.

Слаженно хрястнули дружно оседланные стулья.

– Привет, Шрам, – сказал первый «кашемировец». Второй промолчал и как-то делалось ясно, что будет молчать и впредь. Он словно бы задвинулся назад, глубоко на позицию номер «два».

– Столик занят, Карбид, – наколол на вилку кусок антрекота, ножом намазал соусом и отправил в рот Шрам. Равнодушный, холодный, собранный.

Карбид по хозяйски поерзал на стуле:

– Теперь занят.

Спутница Шрама, испуганно сжавшаяся от последних слов незнакомцев, и взгляда-то ихнего пока не удостоилась. А напрасно. Ли Чунь – симпатичная вьетнамочка. Как и все вьетнамки – маленькая, чернявенькая, узкоглазая, с подростковой грудью, но в отличие от большинства соплеменнниц лицом мила, нос и губы тонкие, ноги стройные, а попка аппетитная. А уж верткая! Но что «кашемировцам» смотреть на бабу? Маруха и маруха, полно их шастает.

– Извините, Сергей Владимирович, я бы хотел спросить... – Это подоспел мэтр в робком сопровождении вышибалы.

– Вали, халдей! Живо!

Но мэтр ждал распоряжений не хама в кашемировом пальто, а Шрама.

– Нормально, Петрович. Я сам утрясу. – Сергей посмотрел на метрдотеля, задержав взгляд на разбитой губе.

Главный над официантами пожал плечами и с грустной покорностью отвернулся от стола.

– Просто так людей обижать не следует, Карбид, – Шрам продолжил резать антрекот. – Когда-нибудь обязательно аукнется. Сразу видно, что ты зону не нюхал, первейших правил не знаешь. Ну, так ведь ты же у нас из спортсменов.

Если «у нас» прозвучало иронически, то «спортсменов» – гнойным плевком.

– Зоной понтуешься, Шрам? Парашей хвастаешься? Туберкулезом еще пофорси.

Шрам знал о вчерашнем сходняке. Вензель позвонил и напел, только из гостиницы высвободился. Упомянул за генеральный облом Карбида. Намекнул, де Карбид с придурью и гонором. И вот Карбид здесь. Логика Карбида простая, спортсменовская: он почуял, что выпал с делового уровня в аут. Теперь его по-тихому, по быстрому замнут-загасят. Воевать со всеми он не осилит. Или, вернее, сможет, только если овладеет списками. А подход к спискам у Шрама – и вот Карбид здесь.

Волну гнать Карбид предпочитает по-спортсменовски, тупо, на два хода: наехать и напугать, не отдадут – месить, пока не отдадут. В ресторан он заявился, чтобы надавить на Шрама, показать, дескать достанет, когда захочет, и тут же предложить скорешиться на списках против всех. Не добившись желаемого олимпийский резерв должен начать взрывать машины, стрелять по окнам, гасить по очереди ближний круг Шрама и каждый раз после наезда звонить: «Не передумал еще?». Спортсмен, одно слово.

– А ты туберкулеза не боишься? – Шрам, прожевав антрекот, запил красным вином. Настоящим грузинским вином, разлитым в городе Хашури. – Ах, да! Ты у нас здоровый! Типа ничем не подорванный. Значит, ты здоровее чахлого, прокуренного и прочифиренного зека, – Шрам вытер губы салфеткой.

– Хватит пурги, Шрам! Базар у нас будет серьезный и конкретный.

– А чего ты по фене пыжишься выдавать, если не мотал. Давай – ботай по-спортивному. Может, ты тогда со мной и чифирь будешь пить, кто кого перепьет? Я ж, как ты верно напомнил, из сидевших. Ресторан чифирем заканчиваю. Или слабо? Или здоровья не хватит?

Никто не запрягается «на слабо» так легко и просто, как матросы, спортсмены и дети.

Сергей поднял руку, приглашающе махнул ладонью. Будто черт из табакерки, у стола вырос официант.

– Нам чайничек чифиря. И чтоб наготове всегда пыхтел новый чайник, пока не дам отбой. Чай индийский из пачек со слоном. Бульенить из расчета полпачки на кружку. Кружки алюминевые. Вопросы?

– Со слоном? – переспросил официант для того чтобы взять паузу и уяснить, всерьез они делают заказ, или прикалываются над ним.

– Со слоном, со слоном.

– Сейчас будет, сделаем. – Отбегая, официант услышал, как один клиент другому сказал:

– Ну, что, Карбид, засрешь чифирь со мной на равных глотать?

В ресторанном закулисье, где официант чувствовал себя, как боец в родном тылу, он наткнулся на мэтра, уныло бродящего по помещениям.

– Петрович, эти чифирю захотели.

– Чего ты мне докладываешь? – взвился всегда спокойный Петрович. – Иди делай! Делай все, что скажут.

Мэтр, отняв от губы салфетку в красных размытых точечках, прошел к выходу в зал. Прислонившись к косяку, он оглядел свою землю. Другими, невсегдашними глазами оглядел. Как чужую территорию в бинокль оглядел. И отсиживаться ему сегодня в засаде, руководить отсюда, лишь в экстренных случаях выбираться в зал, пугая клиентов разбитой физиономией.

Мимо начальника балетными кузнечиками проскакивали подчиненные с подносами и без. Наконец и Ромка потащил чайник козлобаранам этим, а еще зачем-то две алюминиевые кружки. Эх, подпортил себе репутацию Сергей Владимирович в глазах мэтра. Такой хороший клиент и такие паскудные друзья.

Ясно, что сейчас спрашивает у клиента услужливо склонившийся Ромка – «Вам разлить?». Отослали. Может, с чифиря своего им поплохеет. Не в ресторане, конечно, а в машинах, летящих на полному ходу... И мэтр, отлепившись от косяка, пошел жаловаться на жизнь Шуне-повару.

– Ну, поехали, спортсмен.

Оторвались от стола алюминиевые кружки. Не чокаясь, пришвартовались к губам. Обежг кожу нагретый металл. Зажурчала по пищеводам жидкость цвета гуталина.

Чифирь знакомо врезал по мотору и по шарам. Ек-ек-макарек – стало бить чечетку сердечко. Нервишки выстроились по струночке, хоть «Мурку» вместо балалайки на них бацай. И сосудики-то, сосудики оттяжно расширились, стали, будто жерла у гаубиц. И заплескалась кровушка вдоль по сосудикам с запрещенной ГИБДД скоростью.

А Карбиду чифирек должен вмазать незнакомо. Он-то думает – фигня. Что ему, кэмээсу, сделается? Шрам чирканул взглядом по одному из ресторанных столиков, за которым дыбилось двое его парней, Витек и Колобок. Они, ясен дуб, не въезжают, что закручивается. Но раз шеф не призывает ронять Карбида, или чего другое чудить – значит следует ждать.

– И эту погань вы хлещете на зоне? – морщась, отхлебывал из кружки Карбид. – Погань из веников заместо водки, жопа заместо п...ы. Есть зачем туда попадать.

– Нехорошо, Карбид, при даме выражаешься. При моей даме, – процедил Шрам. Многозначительный, расчетливый, коварный.

– Где дама? – Карбид впервые подарил вьетнамке поверхностный осмотр глазами. – Китайка! Сказанул тоже «дама»!

– Ну давай тогда, Карбид, выпьем за то, чтобы тебе никогда на зону не попасть.

Двусмысленности в тосте под чифирь Карбид не уловил. И влил в себя, смело влил хорошую порцию медленно остывающего чифиря. А официант уже подбегал к столу с новым чайничком.

* * *

Мальчишка был соплив и лохмат, но держал руки в карманах. А глазенки птенца с интересом бегали по комнате, типа пофиг были мальчишке обращенные к нему гневные речи.

– Ты че наделал?! – пыхтел саксофоном Денис, – Я тебе говорил со Шрамовым срывать? Я тебе говорил срывать с Авдеевым, Никитенко и Свичкарем. А ты драл все подряд!

Перед Денисом на столе внушительным ворохом лежали вещественные доказательства, что двеннадцатилетний работник облажался. Это были предвыборные листовки – мятые, в потеках задубевшего клея, абы как содранные со стен по всему избирательному округу. Это были предвыборные листовки с портретами Авдеева, Никитенко и Свичкаря, но и Шрамова Сергея Валентиновича.

– Понимаешь, что если ты содрал поголовно все листовки, а не оставил нужные, то вся работа насмарку?

– Больше содранных листовок – больше бабок, – отрезал пацаненок и чистосердечно улыбнулся, – Если бы я только троих срывал, это получался бы двести шестьдесят один рубль. А так выходит триста тридцать шесть.

– То совсем не слышишь, что я тебе втолковываю?! Ты угробил всю работу, ты понимаешь? Не я тебе должен, а уже ты мне. Потому что мне снова прийдется отправлять людей новые листовки клеить. Понял?

– Понял. Клеить будет на рубль дороже, чем срывать, – мальчишка так жадно уставился на факс в глубине комнаты, будто уже вынес.

– Все, ты меня достал. Вали к чертовой бабушке и забудь сюда дорогу!

Пацаненок остался на месте, причем улыбался так же лучезарно, как и прежде. А в входную дверь важно вступила источающая рыбный шмонизм дамочка с тяжелой хозяйственной сумкой:

– Ой, Денис Матвеевич, у вам рядом щуку продают. А я как штык, как договаривались.

– Вероника, вы даже раньше назначенного, – Денис подхватился со стула и, стараясь загородить кормой стол с листовками, выдвинулся навстречу, – Пройдите в мой кабинет, – сбагрив дамочку заседающим в кабинете начальника агентства «Правильный выбор» Алисе и Юлии Борисовне, Денис вернулся за стол, – Ты еще здесь?

– За вами триста тридцать шесть рублей, – важно ответил пацаненок и опять во всю растащился губами.

– Исчезни отсюда. Или тебя за ухо вытаскивать?

– Мне пацаны подсказывали, что если бабки зажмете, я могу в любую газету прийти. Там за мой рассказ про эти дела такие же шиши заплатят.

У Дениса сделалась рожа, будто он – фокусник, и сейчас изо рта вытащит яйцо. Это длилось недолго, но навсегда осталось чувство уважения к несовершеннолетнему работнику. Не потому, что испугался шальной угрозы, а из чисто человеческого любопытства Денис вписался в игру:

– А ты знаешь, что если сделаешь такое, то больше ни в одном рекламном агентстве ни копейки не заработаешь? От тебя, будто от сифилитика, будут шарахаться.

– Это потом, а мне башли сегодня нужны, – мальчишка стал рассматривать дремлющий на соседнем столе принтер. Очень похоже, на предмет рыночной стоимости этой штуковины у скупщика краденого.

– А ты знаешь, что я рекламу с кандидатом Шрамовым по всем газетам размещу. Так что никто твой рассказ не напечатает. Кому охота с рекламодателем сориться? И на телепередачи не надейся, тоже там буду.

Наконец лучезарная улыбка исчезла из наглого клюва птенца:

– А мы вашей лайбе шины проткнем, – ляпнув первое пришедшее на ум желторотик, но быстро придумал ход поядреней, – А еще мы станем тусоваться у дверей офиса и всем говорить, что здесь дурят.

– Сильно, – согласился Денис, – Хорошо, мои условия: я тебе заплачу за троих...

– Двести шестьдесят один, – мальчишка теперь перевел глазенки на шкаф, в котором обвисала верхняя одежка сотрудников, малость для хлопчика к сожалению великоватая.

– Двести шестьдесят один рубль. Но после того, как ты... – Денис посчитал в уме, – Бесплатно приклеишь на прежние места двадцать пять листовок со Шрамовым.

– Мне надо посоветоваться, – веско сказал пацаненок.

– Ради Бога, – кивнул Денис, и тут в ворохе трофеев ему кое-что не понравилось. Он выудил половинку листовки, – Это что такое? Я предупреждал, что засчитывается не меньше двух третьих! – Денис внимательней шелестнул в лохматой стопке. И поймал вторую половину, где кандидат Свичкарь был от усов до галстука, – Слушай, ты, так дело вообще не пойдет! Придется проверять и пересчитывать трофеи заново.

Второй раз за беседу пацаненок прекратил лыбиться. Убитый в надеждах он отвалил из офиса, а Денис был вынужден притворять брошенную нараспашку входную дверь прежде чем смог вернуться в свой кабинет.

Он застал Веронику, одиноко сидящую на стуле, держащую сумку в руках и подозрительно принюхивающуюся к содержимому:

– Рыба ищет, где глубже... – глубокомысленно изрекла Вероника.

Подальше от источника аромата оккупировавшие с двух сторон стол начальника Алиса и Юлия Борисовна и ухом не повели.

– Тридцать, – с порога сказал Денис, будто от сердца отрывает.

– Тридцать было весной прошлого года, – сразу же отставила сумку Вероника, – Семьдесят.

Алиса в это время быстро что-то писала на клочках бумаги и так же быстро это зачеркивала. Юлия Борисовна степенно вырезала из мужских журналов мод по контуру раличные фасоны и накладывала на в полный рост сфотканого кандидата.

– Мне нужно три тысячи подписей, – остался непреклонным Денис, – Тридцать.

– Шестьдесят, меньше не могу, – показала Вероника гримасой, что только из большого уважения говорит это.

– Ну ладно, тридцать пять. Иначе придется обратиться к Бубису, – Денис принял молча поданную Алисой завизжавшую телефонную книгу и выпал из торга, – Да? Записываю, – Алиса с облегчением подвинула Денису авторучку и клочки бумаги, – Не служил в армии потому, что писался в кровать? Это Свичкарь или Никитенко?, – Денис чиркнул загогулинку на клочке.

– Бубис берет по шестьдесят пять, а я согласна на пятьдесят восемь.

– Мне клиент выделил только по сорок, – вроде открыл страшную тайну Денис.

– А у меня Авдеев и Никитенко по пятьдесят пять с руками обещали оторвать.

– Им по три пятьдесят штук надо, а моему – три тысячи подписей. Сорок три. Шесть рублевых штук я отстригу из другой графы. А твой Авдеев, оказывается, пять раз в вытрезвитель попадал. Мне на него компромат подогнали, – Денис кивнул на телефонную трубку.

– Ладно, по пятьдесят два, себе в убыток. Но вы – мой постоянный клиент... – Вероника спешила доторговаться, пока щука окончательно не протухла.

Денис вздохнул в миллионный раз за день:

– Последнее предложение. По пятьдесят, – и опять в трубку, – Что? Есть фото Свичкаря в «Шестьдесят девять»?[4] И сколько хочешь?.. Дороговато, но я спрошу.

– Заметано, – радостно подхватилась с места Вероника и подхватила душистую сумку, – По пятьдесят. Мне потребуется неделя.

– Только! – воздел указательный палец к потолку директор и прижал трубку к груди, чтоб отсюда туда звук не проникал, – Мне нужны честно собранные подписи, а не из паспортного стола переписанные фамилии. Клиент особый, и вынужден предупредить, что на вскидку подписей сто я проверю.

Вероника снова села и поставила сумку к ножке стола:

– Тогда дешевле шестидесяти никак нельзя. Кстати, какого черта он заказал так много подписей? Чтобы участвовать в муниципальных выборах, достаточно каких-то двадцати закорючек. Ну еще столько же на страховку против подделок. А он заказывает, будто на городское Законодательное Собрание замахнулся.

– Ладно, Вероника, мы не первый год знакомы. Если ты скажешь, что не согласна по пятьдесят пять, я при тебе звоню Бубису, – и в трубку, прежде чем опустить ее на рычаги, – Ну бывай, если еще что накопаешь, немедля звони.

– А кто говорит, что я не согласна по пятьдесят пять? – уже с сумкой в руках от двери парировала Вероника, – Готовьте сто шестьдесят пять штук рублями, или пять с половиной штук зелеными, и за неделю три тысячи жителей района подпишутся за вашего кандидата, – Вероника канула за дверь мозолить глаза героям других романов, и в доказательство, что она не задержалась в офисе, звякнул колокольчик на наружной двери.

– Ну, девочки, как у нас процесс?

– Пока, будто у китайских сепаратистов, – поморщилась Алиса, – «Если вас беспокоит судьба городских больниц и детских площадок – голосуйте за меня! Если вы хотите своевременно получать пенсию – выбирайте меня!..». И дальше еще шесть пунктов такой же манной бадяги.

– Стоп, стоп, стоп, девочки. Это даже не тоска, это гораздо хуже. А что у нас из позитива на него есть?

– На своем нефтекомбинате назначил директором председателя совета трудового коллектива, – зазвенел не поблекший с возрастом голос Юлии Борисовны. Юлия Борисовна, не отрываясь, продолжала кроить журналы мод, – Он явный социалист. На это и надо давить.

– Юлечка, Юлия Борисовна, – Денис размазал платком пот по физиономии, – Мне не надо, чтоб кандидат имел полные штаны удовольствия. Мне надо, чтоб его избрали.

– Ему в зачет можно записать подъем промышленности. Это сейчас модно. Хоть «Поддержим отечественного производителя» слоганом избирательной кампании ставь.

– Еще он много помогает невинно осужденным. Часовню в одном из следственных изоляторов строит. Адвокат евоный несчастных прямо там консультирует. Кого-то даже освобождают.

– Хорошо, но плохо, – причмокнул Денис, – Тут же Авдеев и Свичкарь начнут орать, что Шрамов для себя на всякий случай теплицу готовит. Не пойдет.

– А кто на Авдеева пашет? А на Свичкаря?

– А на Никитенко?

– Серьезный только Авдеев. Его Эдик Петров обслуживает.

– Может Петрова подмазать?

– Может, и подмажем. Но потом. А сейчас мне нужен образ. Не отрывочные фактики: там-то старушку через дорогу перевел, а там-то котенка из речки вытащил. Нужно сварганить железный образ, чтоб благородные поступки сами к нему прилипли, как мухи к липучке. В нашем случае треба сработать портрет человека, который готов заради народа на любое добро. Чтоб слухи, если появлялись, то положительные. А для этого нужно придумать идею, которая будто бы этого Шрамова по жизни ведет. Не так просто он стал хозяином нефтекомбината, а, например, чтоб не досталась собственность иностранным капиталистам. Или...

– В прессе промелькнуло, – доложила обильно читающая всякую дрянь Юлия Борисовна, – Какая-то фирма подала иск, дескать, контрольный пакет комбината достался Шрамову с нарушением законности. Только через три дня иск отозвали.

– Еще бы не отозвали, – буркнул Денис, – Он наверное пообещал их на органику за бугор продать.

– Что? – не расслышала Юлия Борисовна.

– Это я о личном. Не отвлекаемся. Ищем образ. Есть же чудесные образы. Один всю жизнь хочет дамбу строить, чтоб защитить город от наводнений. Благородно? Благородно! Другой мечтал из Питера сделать европейский банковский центр. Тоже благородно. Вот нам бы чего-нибудь такого. Какую-нибудь сверхидею. А если она будет близка сердцам женского населения, тогда депутатский мандат у нас в кармане!

– На дальней двери дзинькнул колокольчик.

– Думайте-думайте, – подстегнул Денис сотрудниц и вышел встречать, кого еще там черти принесли.

Пацаненок ковырял стену в опасной близости от шкафа с верхней одеждой и опять беззастенчиво улыбался:

– Мы согласны наклеить двадцать пять листовок с этим вашим авторитетом. Только половину денег вперед.

Денис подумал, что мальцу некуда деться, и достал бумажник, отсчитал сто тридцать рублей и из кармашка досыпал пятьдесят копеек. Протянул. Малец взял, не глядя. Глядел он заворожено на бумажник. Денис спрятал бумажник, залез во второе отделение шкафа и протянул будто на привязи следующему пацаненку нулевые рекламные листовки. Пацаненок их сунул под мышку и свалил. За ним звякнул колокольчик.

– Я проверю, – неубедительно аукнул в след Денис и вернулся в кабинет, – Ну как, девочки, появились идеи?

– Может, он бойцам на чеченский фронт шерстяные носки шлет? – робко заикнулась Юлия Борисовна, – Посмотрите, – отклонилась она от аппликации из фото Шрамова и журнальных обрезков, – Лучше кепка, как у Лужкова, или лихо заломленная шляпа, как у Ельцина?

– Не знаю, мне больше воротник рубашки поверх воротника пиджака нравится. И без галстука, типа, не сноб, – отвлекся Денис. Это они пытались сэкономить на визажисте.

– А как у него с экологией? – прикинула Алиса, – Вдруг Гринпис у него на комбинате ночует, чтоб ни капли нефти не пролилось? Или вдруг он из своего кармана зеленый патруль по всему району содержит?

– Жидковато. Если давить на экологию, то конкретней. У них там в Виршах речка-вонючка какая-то. Пусть уж он какой-то редкий вид воблы от вымирания спасает.

– Тогда все рыболовы будут за нас, – обрадовалась Юлия Борисовна.

– А их жены – против, – остудила Алиса.

– Чую идею. Где-то рядом. Не могу поймать, – недовольно хлопнул себя по ляжкам Денис. Замер. Хлопнул еще раз, прислушиваясь к себе, будто у него внутри заговорил таинственный пророческий голос. Хлопнул еще и полез в карман. Карман был пуст, – Этот шкет спер мой бумажник! Ах он, огрызок вокзальный!!!

В общей комнате над столом Юлии Борисовны был приколот к стене «Листок гнева». На нем красовались неприятная рожа и подпись «Изорвать на мелкие части в случае плохого настроения». Если б Денис сейчас находился рядом с листком, он бы тому показал!

– Вот! – дико обрадовалась Алиса, – Нашли!

– Где? – стал оглядываться Денис на тему, куда бумажник выпал.

– Идею нашли, – утешила Алиса, – Пускай он за беспризорников возьмется. Их в городе тыщи. Будто наш Шрамов с детства с детдомовцами крутится и знает, что если чуть-чуть помочь, из них вырастают приличные люди.

– И все женщины за него будут голосовать! – единственный раз за день сказала что-то путное Юлия Борисовна.

* * *

Это уже была традиция – в пафосные моменты разъезжать по Питеру в черном, как антрацит, шестисотом мерсюке. Пусть модель вышла из моды, моду мы делаем сами каждодневно. Черный, будто космос, широкий шестисотый мерс с номером «с777 Шр» рулил по широкому, словно река Нева, проспекту. Справа от водилы, и мешая водиле не нарушать ПДД, широко известный бард Михаил Куб оголтело щипал струны:

– «Взорвано, уложено, сколото...» Нет, не так, ниже: «Взорвано, уложено, сколото черное надежное золото!». Нет, хрипче: «Черное надежное золото!»... Нет, каменный цветок не выходит, – гриф гитары чуть не задевал нос водилы, но искусство требует жертв.

Развалившиеся сзади Шрам, в парадном шоколадном костюме, и Игорь Гречкин по кликухе Ридикюль, калякали за дела.

– Можешь на музыканта не заморачиваться, – отмел Шрам подозрительные косяки Ридикюля, типа, достойно ли при посторонних о серьезных делах базарить?

– Ну так вот, – сразу же расслабился Гречкин, – Загибаю я, значит, в эту контору. Как ее?.. «Зель-ко». Отстраняю секретутку, чтоб не цырлалась под ногами, плюхаюсь в кресло для почетных гостей и забрасываю кегли на хозяйский стол. А директор конторы, из себя на якута похожий, сам, прикидываешь, допер, будто кто шепнул, какие у меня предьявы на душе, и, не давая мне пасть распахнуть, начинает вибрировать. Дескать, это была наша крупная ошибка. Дескать, только мы прочухали, кто крышует над «Венком-капиталом», сразу лапки поджали. И все заявы из Регистрационной палаты отозвали и засунули себе в задний проход. Я тогда его покаянную речь торможу. Типа: «Не с тобой, барыгой, я вопросы тереть заявился. Ты мне откройся, кто за тебя ответить может?»

– «Взорвано!..» Нет, не так, ниже. «Взорвано!». Еще ниже: «Взорвано!..», – мучился на переднем сидении бард.

– А этот, на якута похожий, лупит себя щуплым кулачком в грудину и заявляет: «Сам за себя отвечаю!». Ну тогда по правилам воркую ему: «Братан, бабок зашли за потраву поляны.» А он мне: «Без базара. Сколько?». Тут я совсем опух от таких нежностей. То есть, прикидываешь, Шрам, совсем не готов оказываюсь к мягкому обхождению. Вспоминаю, ты назначал тридцатник. Но тут язык сам повернулся: «Полтинник!» – рублю с плеча, – Ридикюль улыбнулся, мол, какой он находчивый хлопец, – И этот дуст прямо из стола начинает выгружать зеленые котлеты. Аккурат, пятьдесят косарей. Такая вот, блин, безнапряжная встреча.

– «Черное надежное золото!» – прохрипел, будто висельник, под дребезжание струн Михаил Куб и опять остался собой не доволен.

– Мишаня, ты хочешь именно эту песню залабать? – отвлекся Шрамов. Вальяжный, разморенный, скучающий.

– Ну да. Высоцкий – всегда в жилу. Только я так хрипеть не могу. Дрейфлю горло сорвать.

– А может, что другое?

– Я больше про нефть или бензин не знаю.

– Так и эта не про нефть, а про уголь, – огорчил Шрам, на самом деле в этот момент отмечающий, что мирная жизнь-то налаживается. Враг втягивает растопыренные на вотчины Сереги щупальца. Может быть, и самому Сергею стоит притормозить тишком подготовленные контрудары. Хотя, с этим он всегда успеет.

Миша споткнулся мыслью, пошевелил мозгами и расстроено выматерился.

– Двадцать штук зашлешь обратно, – вернулся Шрам к базару с Гречкиным.

– Нафига? – искренне очень удивился Ридикюль.

– Потому что за такой наезд положено не полста, а тридцать штук. Так ПОЛОЖЕНО, понял?

– Понял, – смирился Гречкин.

Они уже приехали и теперь покидали машину. Водила, только пикнула взявшая мерсюк под контроль сигналка, тут же превратился в телаша. Шею втянул в плечи, но не от холода. Взглядом пропеленговал все окрестности слева направо и справа налево, и особенно обкусал глазами объект, куда четверка направлялась, хрустя по замерзшим лужам. Руки по ковбойски подвесил, вроде арбузы нес, их стырили, а он и не заметил.

Это была только что отгроханная и еще не запущенная в будни автозаправка. Как нынче полагалось, с кафе, магазином автозапчастей и мойкой – полный пакет удовольствий. Несколько кубиков из стекла и бетона, плюс навес над разливными автоматами при шлангах. За спиной шофера-торпеды Сергей Шрамов с наглой рожей в окружении Ридикюля и барда миновал не обвыкшихся пока обслужных шустриков в красных фирменных без единого пятнышка комбезах.

Гости тихонечко просочились в зал кафе и нашли себе свободные стулья за спинами приглашенного на торжественное открытие заправки аляповато прикинутого народа. Это было просторное кафе. Мест на тридцать, а так как столики сгребли в угол и стулья поставили рядами, сюда могло поместиться до сотни желающих. А вот сцены, понятно, не подразумевалось. И коммерческий директор компании «Меркурий» Валерий был вынужден установить микрофон прямо перед барной стойкой. Опоздавшие гости Валерия заинтересовали постольку поскольку. Поскольку чересчур авантажно для журналистов были разодеты. Но другая проблема рябым коршуном кружила над бренным телом коммерческого директора. А ведь когда опоздавшие нарисовались за стеклами кафе, у Валерия проблеснула надежда... Он дернулся...

Говорил Валерий, стараясь поймать ракурсы почтившего мероприятие важного чиновника Валентина Степановича Малахова и его помощника по «разным» вопросам Дмитрия Евгеньевича – с которым, собственно, и контачил. Однако то и дело рачьи глазки Валерия соскальзывали за спины высоких гостей и щупали остальных приглашенных. Сотня не набежала. Явилось человек тридцать, зато и с телевидения: профессиональная телекамера честно ловила в фокус Валерия. Но это все ложка меда в бочке дерьма. Если бы сейчас на Валерия не было обращено столько пытливых глаз, он рвал бы на себе последние волосы.

– ...Еще раз хочу подчеркнуть, что это уже двадцатая автозаправочная станция, открытая в Петербурге компанией «Меркурий». Но на самом деле мы не гонимся за числом. В первую очередь мы стараемся, чтобы открытые нами площадки были как можно более комфортны для потребителей, – внутренне Валерий был очень и очень не в своей тарелке.

Сегодня выступать должен был не он, а его настоящий работодатель Карбид. Только Карбид куда-то запропастился в самый ответственный момент так надежно, что специально посаженная на телефон в кондейке девушка Марина за час веерного обзвона не добилась ничего внятного.

– Именно для удобства потребителей при станции мы открываем магазин запчастей, торговая наценка в котором будет самой минимальной, и это уютное кафе, – сию фразу, про наценку, оттягивая финал, Валерий крутил уже третий раз. – Кстати, и здесь цены будут умышленно держаться ниже, чем в «Макдональдсе». А теперь я передаю слово нашему дорогому гостю, главе районной администрации Валентину Степановичу Малахову, – баста! Валерий сделал все, что мог.

Измазавший рукав в свежей краске Ридикюль довольно громко выматерился.

Господин Малахов встал, раскланялся и, не дождавшись аплодисментов, забрал у Валерия микрофон. Валерий посторонился. У Валерия уже помаленьку начинали журчать по спине потные ручьи. Всяческие заморочки с выделением площадок под автозаправки и щепетильным прохождением бумаг Валерий решал с помощником главы Дмитрием Евгеньевичем. Валентин же Степанович сегодня соизволили прибыть, чтоб лично познакомиться с Карбидом.

Посчитал Валентин Степанович, что пришла ему пора задружиться с одним из участников бензинового рынка. И что теперь? Карбид – фиг знает где, Валентин Степанович пока не ведает, что с ним обходятся невежливо, игнорируют, а может и вообще брезгуют. А как узнает, очень обидится. Короче, вилы со всех сторон.

– ...Из двадцати разбросанных по Петербургу станций «Меркурий» на территории нашего района это уже четвертая, – округло и плавно вещал Валентин Степанович, а точнен скучно и занудно, – Цифра приличная, но могло быть и больше. Считайте это за укор, – на самом деле посылая авансы пока анонимному Карбиду, отечески улыбнулся приглашенной прессе Валентин Степанович. Улыбка вышла не ахти, не умел подать себя Валентин Степанович, вечно у него это получалось сикось накось, – Исследования показывают, что потребности только нашего района составляют около пятидесяти автозаправочных станций, – Валентин Степанович прессу не жаловал и не любил маячить на виду. И не имел к тому данных. Любой костюм на его грузном теле висел мешком, и вечно руки не знаешь куда деть. – Тогда, как в настоящий момент действует всего восемнадцать. Извиняюсь, с сегодняшнего дня уже девятнадцать. А теперь пару слов скажет генеральный директор компании «Меркурий», – не любил и не умел говорить долго с народом Валентин Степанович. К тому же пора наконец было увидеть воочию нефтяного бонзу.

Стоящий сбоку Валерий даже зажмурил глаза на секунду. Надеясь на чудо, он тянул до последнего. И так и не набрался духу сообщить гостям, что Карбид пребывает хрен знает где, но здесь отсутствует. И теперь крутой конфуз неминуем.

Но когда Валерий открыл глаза, они полезли на лоб. Свершилось чудо, да не того фасону. Из задних рядов к микрофону нагло пер не высокий и не низкий человек лет до сорока в шикарном шоколадном костюме. Штатный охранник хотел пресечь безобразие, но сперва предусмотрительно оглянулся на коммерческого директора. А тот – мякоть, плавает по сцене гоголем-моголем. Охранник решил не ввязываться.

– Добрый день, друзья, – уверенно перехватил микрофон из руки главы администрации незнакомец, – Первым делом я хочу вам сообщить приятную новость. Все, кто прикатил на наш скромный сабантуй на колесах, после торжественной части смогут заправить свои баки бензином на халяву. Это наш маленький презент, – балагурил Шрам. Праздничный, веселый, бесноватый, – Во-вторых, особо хочу подчеркнуть, что без дружеского, не поймите превратно, внимания со стороны городской администрации нам не удалось бы выдержать такие темпы развития, – благодарственный кивок в сторону господина Михайлова, и даже жиденькие аплодисменты чиновнику из заднего ряда, – Ну а теперь перед вами выступит знаменитый бард Михаил Куб. Прошу любить и жаловать. После песни я с удовольствием отвечу на все вопросы.

Брякнув об попавшийся по пути стул гитарой и смахнув грифом кепку с телеоператора, бард выкарабкался вперед, подхватил и установил микрофон на стойке и тщательно захрипел:

– Не космос – метры грунта надо мной

И в шахте не до праздничных процессий,

Но мы владеем тоже неземной

И самою земною из профессий.

Любой из нас ну чем не чародей?

Из преисподней на верх уголь мечем.

Мы топливо отнимем у чертей,

Свои котлы топить им будет нечем.

Гости слегка прибалдели от такого регламента. Шрам же, пользуясь отсутствием постороннего внимания, первым делом протянул Валерию сложенный в четверо примятый тетрадный листок:

– У меня для тебя цидулька, – сказал он таким шепотом, что его слова стало трудно проигнорировать.

Раздружившийся с головой не меньше гостей Валерий записку развернул. «Валерик, не рыпайся, я – сдулся. Теперь главный по „Меркурию“ – Сергей Шрамов» – кудрявился честный знакомый почерк Карбида. А еще на краю бумажки гордо красовалось бурое пятно вместо заверительной печати. Запекшаяся кровь.

– Вгрызаясь в глубь веков хоть на пяток,

То взрыв, то лязг – такое безгитарье.

Вот череп вскрыл отбойный молоток,

Задев кору обоих полушарий.

Не бойся заблудиться в темноте

И захлебнуться пылью – не один ты.

Вперед и вниз, мы будем на щите!

Мы сами рыли эти лабиринты, – бард закончил хрипеть под Высоцкого, тряхнул чубом в поклоне и свалил с панорамы. Зал вздохнул с облегчением, из рядов взмыл журналист:

– «Деловая неделя», Павел Иванов. Скажите пожалуйста, не тот ли вы Сергей Шрамов, который балотируется в муниципальные депутаты?

– Сегодня мы здесь собрались по другому поводу, но было бы нелепо не признать – он самый.

На заднем ряду у Радикюля запиликала мобила, и Ридикюль выпал из пресконференции.

– «Пятое колесо», Константин Зельфор. Вопрос к главе районной администрации. Год назад заявлялось, что здесь будет построена автозаправка «Несте». Теперь же вдруг открылась автозаправка компании «Меркурий». Вы можете это как-нибудь прокомментировать?

– До конца следуещего года я открою по городу еще пятьдесят заправок, – не отдал Шрам микрофон главе, – Я собираюсь подвинуть «Несте» и многих других, – процедил Сергей и хитро добавил, – Горюче-смазочных материалов у меня на это хватит.

– Это следует понимать... – начал рожать новый вопрос Константин, но по глазам кандидата в депутаты понял, что вопрос неуместен.

– И еще один сюрприз, уважаемые. Так уж выгадалось, что один из вас окажется десятимиллионным клиентом «Меркурия» и не уйдет от заслуженной награды, – прикололся Шрам. Радушный, улыбчивый, азартный.

Больше зал вопросов не имел. Толпа поспешила вон заправлять на халяву свои жигули и подержанные опели.

Сергей Шрамов неопределенно махнул Валерию на правах новой метлы:

– Тебя Валерой кликают? Подшустрись там, чтоб все было тип-топ, – и не на миг не сомневаясь, что Валерий тут же помчится исполнять распоряжение, повернулся к жующему губы господину Малахову, – Видите, как иногда срастается, Валентин Степанович. Я – не Карбид, я теперь заместо него уже около пары часов. И считаю своим обязаловом сохранить в силе все ваши заочные параграфы с господином Карбидом.

– Я...

– Понимаю, вам требуется срок все взвесить и прорюхать.

– Точно так, – выдавил глава района, будто выжал пересохший гуталин из тюбика. И побрел на выход погруженный в себя по макушку. То, что на нем костюм мешком, главу уже мало волновало. За ним – свита во главе с Дмитрием Евгеньевичем.

– А никто и не просек, что песня не про бензин, а про уголь! – радостно крикнул Шраму Михаил, когда они остались в кафе без посторонних.

– Ась? – не понял задумавшийся о своем Шрам. Сосредоточенный, посмурневший, опасный.

– Им оказалось одножбаново, про уголь, или про бензин.

– Ты, Мишаня, здесь подежурь, а я сейчас обернусь.

Шрам двинул из зала, и телаш-шофер тут же пристроился сбоку.

– Звонил Бескудин, просил передать слово в слово. Иск против Виршевского комбината отозван той стороной без каких-либо телодвижений самого Бескудина, – в догонку доложился Ридикюль.

Снаружи Валерий уже безропотно что-то втолковывал красным комбинезонам. От девушки Марины, жалующейся на отсутствие связи, Валерий зло отмахнулся. А гости подгоняли свои жигули и подержанные опели в очередь к аппаратам машинного доения и ревниво оглядывались – кому выпадет десятимиллионный номерок? То есть Шрам уже был не интересен.

Шрам подошел к мерсу и кивнул опекающему телашу, чтоб тот открыл багажник. Тот открыл.

– Этот твой Валера – ничего, расторопный, все чин чинарем организовал. Хвалю, – обратился Шрам к запрессованному в багажник спеленутому по рукам и ногам Карбиду, – Но почему ты меня не предупредил, что здесь будет глава района? Поставил, понимаешь, в неудобное положение, козел!

Карбид ответил мугиканьем из заткнутого тряпкой рта.

– Так-то, Карбидушка. На всю оставшуюся короткую жизнь руби, чем заканчивается на вора рыпаться. Ты думал, без обратки можешь мою телку «шмарой» обкукарекивать? Думал, я утрусь, когда ты незваным татарином за мой стол вломился? – говорил, как приговор читал, Шрам. Безжалостный, неумолимый, надменный. И ни один мускул у него на портрете не дрогнул.

Карбид ответил жалобным мугиканьем из заткнутого тряпкой рта. Шрам кивнул, и телаш захлопнул багажник. Весь мерсюк с иголочки, а багажник был основательно пошкрябан. А причина проста, до Карбида в багажнике чалился один сердечник, шофер отвалил пообедать, а у сердечника валерьянка из пробирки протекла. Вот коты со всей округи и...

Глава шестая. Живые и упертые.

В созвездии с названием Тау-Кита

Все стало для нас непонятным.

Сигнал посылаем «Вы что это там?»,

А нас посылают обратно.

Сначала Шрам крепко прибалдел, но пожонглировав извилинами, пришел к выводу, что рекламщики из «Правильного выбора» придумали забавную фишку. Типа, на заре прошлого века Дзержинский за беспризорников мазу тянул, а теперь пришел понт заботиться о подрастающем поколении таким людям, как Сергей Шрамов.

– Объявляю общественную нагрузку, – развивал идею бредущему на подхвате Ридикюлю Сергей, – Передай по цепочке, пусть каждый бригадир присмотрит по ватаге бездомных малолеток и возьмет под крылышко. А чтоб с цыганами запуток насчет шефства не возникло, малолеток следует не отнимать, а выкупать. Разборки мне нынче, как химикаты для долгоносиков.

– И вокзальных тоже?

– Нет, опущенные валят мимо кассы. Нужны только волчата. Пусть каждый бригадир через недельку доложится, насколько реально впрягся. И шпану эту не в форточки заряжать сигать, а отмыть, прикинуть и по кружкам «Умелые руки» рассовать. Пусть компьютерную грамоту зубрят и иностранные фени. Театральные студии тоже покатят, артистов в наших рядах недочет. Кстати, только Шатла без общественной нагрузки оставь. Он летом на марафет подсаживался. Разве такой пацан детей чему хорошему научить может?

– Вроде как октябрятские дружины рисуются, – фыркнул, прикалываясь, Ридикюль, когда оба выходили из надраенного до блеска лифта (швейцар, персидский ковер и позолоченная плевательница).

– Бери выше. Есть у меня идейка лицей сварганить, чтоб не шкурой исполосованной молодежь понятия всасывала, а правильные профессора мудрость проповедовали.

При этих словах у Шрама была такая мечтательная физиономия, что Гречкин поостерегся дальше гундеть малейшее сомнение. Но только они ввалились в приемную «Венком-капитала», как рожа Сергея стала каменной, и цвет для полноты впечатления приобрела буро-гранитный. Чем так напрягла Шрама ожидающая в приемной пузатая дама, Ридикюль въехал сразу, как фифа разверзла хлебало:

– Сергей Владимирович, хочу вас обрадовать. Вопрос решен положительно, ГОТОВЬТЕ ДЕНЬГИ – взлетела с гостевого диванчика дама. И по бокам от нее взмыли два пристебая. Серые не той серостью, которая красит филеров, а серые по жизни.

Секретарша надеялась, авось явившийся-незапылившийся шеф заденет ее взглядом, и она как-нибудь на мимике оправдается, что в упор не могла отшить сие чудо в перьях. Но напрасно надеялась секретарша. Шрам в этот трагический момент окончательно решил сделать в «Венкоме» на стенке доску почета «Те, кто нас достает». Чтоб секретарша больше никогда не ошибалась. И присматривал для доски подходящее место.

– Здравствуйте, Дора Мартыновна, – еле расслышал свой хрип Сергей, так энтузиазивно у него на душе заскребли кошки. Прикинул, не послать ли прямо здесь и сейчас эту медузу к праматери, но это ж столько вони поднимется! – Прошу в кабинет.

Зашел сам, не оглядываясь, оставил дверь нараспашку. Как эта пузатая стерва проссала, что именно сегодня Шрам осчастливит присутствием «Венком»? Не вчера, не завтра, а сегодня в двеннадцать дня? Не иначе, пятой точкой чует.

Шрам зашвырнул пальто на вешалку. Дора Мартыновна ввалилась следом, как к себе домой, особого приглашения не потребовалось. И два ее невзрачных поводыря вселились тоже, у каждого из кармана торчало по предвыборной листовке кандидата в муниципалы Сергея Шрамова. Шрам занял свое кресло, сейчас жутко неудобное, и первым делом дернул секретаршу по телефону:

– Соня, я для всех сгинул кромке Колодяжного, – это была липа лазурной закваски. Эти слова значили, что через три минуты Соня должна позвонить и нагнать туману, дескать. Высосанный из пальца Колодяжный срочно дергает на другой конец города.

– Сергей Владимирович, я вас поздравляю. Вы можете стать членом нашей партии хоть с завтрашнего дня, – круто начала сопредседатель партии Большого Скачка, бывший депутат Государственной Думы, действительный депутат Законодательного Собрания Дора Мартыновна Утевская, – Сейчас нам надо обсудить формальную сторону вопроса и перейти к финансовым подробностям, – даме так хотелось денег, что дыбом встал бюст. Обычно же грудь депутатши стелилась не как уши спаниеля, а как уши слона.

Жаждет, или не жаждет Шрам в партию Большого Скачка, Дора Мартыновна по девичьи спросить забыла. Две серые шестерки жадно шарили беньками по кабинету. Того и гляди, стырят карликовую березку из кадки, или батальное полотно «Казак, похищающий черкешенку».

Госпожа Утевская донимала Шрама три месяца и четыре с половиной дня. Надо ж было случиться, что Шрамовский адвокат нечаянно помог отмазаться от трех лет хулиганки одному из активистов партии Большого Скачка. Было это, когда Сергей подминал под себя СИЗО «Углы», чалясь на шконке в этих самых «Углах»[5] Оголтелая мадам не сказала спасибо за своего ходока, а решила, что так и надо:

– Я знаю, что душой вы один из нас, – будто готовясь от переполняющего восторга брыкнуться в обморок, просипела на пределе дыхания мадам депутатша, – Я понимаю, как тяжко нести бремя богатого человека.

Сергей поставил галочку, что гостья положила с прибором на «обсудить формальную сторону вопроса» и галопом перескочила к волнительной теме «дай денег». Слушать эту каторжную мелодию Сергею предстояло еще две минуты сорок семь секунд.

– Наверное, только неотложные дела помешали вам поучавствовать в наших акциях... Да что я, как девочка, боюсь назвать вещи своими именами? – для разнообразия обратилась мадам не к Шраму, а к серым кардиналам, и те поспешили кивнуть, – Сергей Владимирович, вы манкируете наши предложения. Вы были слишком заняты, чтобы поучаствовать своими возможностями в сборе подписей за переименование Мариинского Дворца. Вы по каким-то неясным причинам не смогли субсидировать акции протеста против захоронения в городе царских останков. Вы даже не нашли времени поинтересоваться финансовым положением нашей партийной печати! А вот на это, – из кармана одного из пристебаев Дора выхватила листовку и гневно затрясла, – Вы денежки находите!

Политическая программа Доры Иатвеевны представляла гремучую смесь анархистских телег и лозунгов со стен общественных сортиров. Это снарядно действовало на заре девяностых, но в начале двадцать первого века депутатша с курьерской скоростью теряла корешей-сторонников и катилась в пропасть дома престарелых. Пришлось срочно менять методы.

Сергей в этот момент фантазировал, что случится, если он пинком под зад нарушит депутатскую неприкосновенность. К сожалению Дора Мартыновна спецом на это и нарывалась. И двух свидетелей с собой приволокла. Далее автоматом последует шумное судебное дело о защите чести и достоинства и требование сытной порцайки гринов отступного. Именно таким незамысловатым чесом нынче добывала средства для партии депутатша.

– Сегодня я не уйду, пока мы не договоримся, – стала нагло пугать мадам, – Вы ведь не хотите пикетов у парадного подъезда?

Сергей пялился в точку куда-то даме за спину. А может эта чекнутая, проведав криминальную подкладку Шрама, в натуре размечталась записать его в свою партию? Типа, были же у большевиков летучие бригады экспроприаторов. Ну тогда она совсем в шизе поселилась. Эх, знала бы дура, что стало с Карбидом!

– В этот судьбоносный момент... – взвинтила себя до фальцета депутатша.

И тут зазвонил телефон. Уже поднимая трубку, Шрам порешил, что обязательно поступит с депутатшей так, как задумал. И сделает это с особым кайфом.

* * *

Ну, неужели Харчо мог оставить Шрама в покое после того, как прослышал об Эрмитажных списках? Да ни в жисть! Пусть все вершины Кавказа утонут в Индийском океане, а папиросы «Казбек» переименуют в сигареты «Хайфа».

А дело было так. Палец с Харчо терли в «Молли»[6] под ирландский сервис немудреный вопрос. Пальцу требовалась щелочка на таможне, Харчо за это просил расплатиться вьетнамской рабочей силой. Пятиминутная беседа. Пацаны из сопровождения не успели за соседним столом доиграть в коробок. Но тут уважаемому Харчо на трубу доложился его электрик Козырек, что наблюдение за Шрамом не по делу оборвалось, зато есть любопытные результаты.

И размягченный бархатным гинессом Харчо с барского плеча кликнул Пальца в долю. Да?

Палец вписался. Хотя прекрасно смекал, что не из щедрот его позвали, а чтоб разделить ответственность. Как-никак процесс пойдет за спинами остальных отцов. И чтоб не транжирить драгоценное время, заговорщики из продуваемого случайными глазами «Молли» перепрыгнули сюда, потому что сюда было ближе всего.

Хотя эта точка принадлежала Пальцу, он сам здесь объявился впервые. Типа, первое свидание с собственной рядовой фабрикой по изготовлению «итальянских» макарон и «сибирских» пельменей. Освобожденный в мгновение ока директорский кабинет пропах перекисшим тестом, тухлым фаршем и плесенью. А на столе директора лежали три вырванных из дорогого художественного альбома листа. На каждой бумажке фломастером был вычерчен маршрут. Харчо и Палец рассматривали эти листы с самым важным видом, хотя в перекошенных жвалах уже читалась подкрадывающаяся тоска невъезжания.

Тогда Козырек решил таки не держать боссов в неудобном положении, а все разъяснить:

– У меня было четыре пеленгатора. Хватило бы трех, но четыре дают просто идеальную картинку. Одного пацана с прибором я поставил у Арки Генштаба, второго на палубу плавучего кафе «Фрегат», парень чуть не отморозил себе яйца. Третьего заставил пастись у подъезда с атлантами. Теплее всего было четвертому, он засел в ларьке с девкой, продающей экскурсии, а там электрообогреватель.

– Ну, это и коню ясно, ты дело толкуй, – еще больше обозлился, потому как пока совершенно не врубался, Палец. От скуки встал и пошел вдоль стены шмонать свою незнакомую собственность.

– А я и толкую, – не заметил давления Козырек, – Пеленговали мы с четырех точек, по этому погрешность всего в пределах метра. И дальше оставалось наложить его маршрут на лабиринты Эрмитажа. И теперь мы знаем, где именно по Эрмитажу он ошивался.

В древнем холодильнике «Днепр» Палец нашол образцы выпускаемой продукции и банку сгущенки, а вот водки не нашел. В шкафу хозяин фабрики обнаружил пыльное переходящее красное знамя, а вот водки не нашел. Брезгливо вынул стяг и бросил под ноги – потом уборщица вынесет в красный уголок. Также брезгливо снял со стены политический портрет из прежней эпохи, за которым не оказалось сейфа, и тоже свалил к знамени.

– Слушай, Козыречек, – заскреб ногтями край стола Харчо, – Все красиво, дорогой. Я все понимаю. Ты честно отрабатывал бабки, да? Пацаны твои не дурь по углам шабрили, а все при деле шарились, да? Ты вовремя доложился, да? Я одно не понимаю: если вы до последнего метра списали, куда туда-сюда ходил Шрам, то какого хера ты мне суешь не один маршрут этого шакала, а целых три!? Да?!!

Недовольство Харчо Козырек принял гораздо ближе к сердцу, чем ворчание Пальца. И рожа Козырька сразу стала блестеть от пота.

– Дак ведь в Эрмитаже три этажа, а еще подвалы секретные. Мы же Шрама по вертикали не пеленговали. Откуда мы знаем, по какому этажу он шарился? Что отследили, то я и докладываю.

– Выходит, это еще не все? – кивнул в сторону лабиринтов Палец, – Он мог еще и по подвалам путать следы? А это просто – просочиться в подвалы? А менты?

– Там обыкновенная вохра марширует, – расстроено цыкнул зубом Харчо, – Придумай самую дешевую клюкву для визита, тебе выпишут разовый пропуск, и ковыляй потихонечку.

Палец придвинул листы к себе:

– Окей. Пока обойдемся этим. Это что за жирная клякса?

– В этом углу он проторчал два часа. Это или выставка свадебных прикидов прошлого века, или зал Веласкеса, или зал с картинками Ренуара, – доложился Козырек, который когда-то был очень культурным человеком и инженером в закрытом ящике. На кривую дорожку он ступил так: запал на коллекционирование автомобильных мулек; по ночам шастал с отверткой и сковыривал с мерсов, реношек и крайслеровичей фирменный нашлепки; однажды подкрался к «Лендроверу» Харчо...

– И че, нормальный человек может на Пикассо два часа шары выкатывать? – оскалил зубы в улыбке Палец.

– Значит, он погреб в подвал, – оскалил зубы и Харчо. Его хищные глазки были желты, как яичный желток на сковородке.

Харчо угадал. Шрам в тот исторический момент в натуре спустился в подвал. Рядом со Шрамом, и то и дело забегая вперед Шрама, семенил сморщенный, будто вишня в шоколаде, местный активист преклонного возраста Иван Кириллович Ледогостер.

– Хочу вас предупредить, – глухо строил Сергей добровольца, – О нашей встрече вы должны молчать до поры, до времени. К сожалению ваша услуга Родине останется неизвестной широким массам. В натуре, – красная корка, которую издалека при знакомстве Сергей предъявил Ивану Кирилловичу, была служебным пропуском в СИЗО «Углы».

– Я все понимаю, – разливался соловьем доброхот, – Осторожно, здесь низкий потолок. Я это делаю не ради славы, а из чувства долга. Осторожно, здесь стенка пачкается.

Они шли по подвалам. Каждые десять метров дистанции отмечались подвешенным на стену огнетушителем. Вдоль щербатых стен рассыхались старинные набитые скарбом сундуки. На сундуках громоздились коробки, и из прорех выпирала пузатая зеленая медь: кальяны, кубки, пиалы... Иногда чуть ли не загораживала путь развернутая изнанками к зрителям стопка холстов. И вместо мадонн с младенцами кисти фламандских авторитетов Шрам лицезрел только инвентарные номера.

– Хочу вас предупредить, – пока не придумал новых финтов в лечении канцелярской крысы и гнул прежнюю линию Сергей, – Что малейшая утечка информации спугнет злоумышленников. Они всегда держат клювы по ветру. Но Родина вас не забудет конкретно.

– Осторожно, здесь крутые ступеньки. Я все понимаю. С радостью готов помочь пресечь разбазаривание Родины. А хотите, я вам подлинную «Девочку на шаре» Пикассо покажу?

– Это такая... – Шрам показал руками, как он приблизительно представляет себе девочку на шару.

– В экспозиции – копия, – не усек пробуксовки сурового гостя фрукт, – Настоящий Пикассо в запасниках.

– Потом. Дело превыше всего, – веско отринул соблазн Шрам второй раз вякнуть любимое «в натуре». Того глядишь, и спугнешь добровольного помощника. Заподозрит вша музейная, что рядом с ним никакой не ответственный сотрудник органов.

– Тогда мы уже пришли. На этом столе я собрал нужные книги учета, – гордый, как Павлик Морозов, доложился ветеран музейного фронта.

Помещеньице оказалось вроде библиотеки, в шкафах и стеллажах сплошь корешки амбарных книг, будто патроны в пулеметной ленте. Шрам посмотрел на пыльные с обтрепанными углами гроссбухи и посмотрел в упор на дедушку. Сморчок не выдержал проницающего взгляда:

– Я понимаю, понимаю – государственная тайна. Я вас оставлю. Пару часов хватит?

– Без базара, – кивнул Шрам и прикусил язык.

Увлеченный идеей спасти Родину фрукт и на этот раз прошляпил лажу и благолепно срыл по своим канцелярским пыльным нуждам. А Шрам устроился на не старинный, а просто очень дряхлый стул, вздохнул тяжело, вздымая пыль; «Типа, какой фигней не приходится только заморачиваться», и открыл первую книгу с расплывшейся чернильной пришлепкой «Журнал учета движения музейных ценностей за 1964 год».

Следующие час сорок две минуты он сидел тихо-тихо, ворочая страницы и шевеля губами в помощь разбирающим каракули глазам. Только скрипел авторучкой, делая пометки на обратной стороне разового пропуска. По этому Палец попал пальцем в небо, когда заявил, угрюмо пялясь на вырванные из альбома и изрисованные маршрутами Эрмитажные планы:

– Надо было вместо маячка радио ему приклеить, – ни фига бы Палец не услышал кроме двух пустых слов.

– Это ж центр города. В каждом офисе там толпа охраны, и у каждого последнего поца персональная рация. Кто-нибудь тут же в эфире споткнулся бы о нашу волну, – Козырьку не пришлось по душе, что предъявы кидает не родной папа, а посторонний.

– Ладно, – смял пятерней сразу все три мелованных листа Харчо, зашвырнул под ноги и растер, – Ты мне, Козырек, не вешай хачапури на уши. Ты подскажи, как прочухать, что же такое копченое этот Шрам в катакомбах музейных вынюхивал?

– Если бы я был такой умный, наверное, больше бы зарабатывал, – недовольный, как босс оценил работу, позволил себе маленький бунт бывший научный сотрудник. Сам Козырек роста был небольшого, с чуть кривоватыми ногами и неизменной трехдневной щетиной. Пиджак ему был великоват, посему кулаки утопали в рукавах, что являлось объектом постоянных насмешек кунаков Харчо.

Харчо собрался страшно заскрипеть зубами, но вспомнил, что на интеллигенцию пряник действует лучше плетки: Хищные глазки из охряно-желтых стали лимонными:

– Ладно, не приказываю, совета спрашиваю.

Козырек приосанился, хотя в его голосе еще в полсилы вибрировали обиженные ноты:

– Когда у нас в закрытом ящике (У Харчо стала рожа, будто попробовал незрелый виноград) случался затык, мы применяли мозговой штурм.

– Ты че, совсем с башней не дружишь? Чтоб музей штурмовать, танки подгонять надо! – фыркнул Палец.

– Нет, мозговой штурм, это другое. Бескровное. Это вот типа мы сидим в комнате и кидаем отвязанные идеи наугад. «Что, Где, Когда» смотрели? – начхал с Эйфелевой башни Козырек на наезды неродного папы. Идея с мозговым штурмом вдруг ему самому понравилась до желудочных колик.

– Это где осьминожная чмоха всех на полярной станции сожрала?[7]

– Нет, это не кино, а телепередача. Там умникам задают вопрос. И умники на вопрос скопом наваливаются. И любые вопросы решают.

– А как их погоняла? Почему я про них не слыхал?

– Это московские пацаны, или питерские?

– Че, прямо так все вопросы и решают, да? – очень удивились отцы, признающие только Ван Дама-Сталоне-Шварца, «Дежурную часть»-«Из оперативных источников» и порнуху по видаку.

– Вопросы в том смысле, что натуральные вопросы, а не проблемы. Ну там типа, какого цвета на самолетах стоп-кран: красного или синего? Или, как открыть консервную банку без ножа? – с горечью Козырек созерцал, как его гениальная идея тонет Титаником в пустых зенках паханов.

Палец достал из дряхлого холодильника банку сгущенки и, рисуясь, проткнул ее пальцем:

– Короче, я въехал, дальше давай, – Палец облизал липкий палец и совершил богатырский глоток из банки.

– Ну вот, – зачаровано уставившись на палец Пальца, продолжил Козырек, – Мозговой штурм, это когда можно любую самую шизовую идею на круг высказывать. А остальные за столом должны ее не посылать в пень, а так и сяк на свет просматривать, а вдруг в ней есть зерно?

– Это типа базар, за который не отвечаешь, да? – въехал и Харчо.

– Скорее даже пурга, за которую не отвечаешь! – уточнил отставной инженер Козырек.

– Ладно, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! – всосал сгущенку в один глоток Палец, – Ты, Харчо, мне открылся, как родной, и я тебе кое-что открою. Я ведь тоже на списочки запал, и своим охранным агентствам головняки скинул. И вот нарыли мои карманные сыскари три гроба, датированных 88, 89 и 90-м годами. Три шестерки Эрмитажных гикнулись нелюбезной смертью – то бешенная псина цапнула, то кирпич сверху грюкнул, то водка с метилом оказалась. Видать, за эти три крезанутых года списки нашли нового хозяина.

Так что никакой веры я не имею, будто это козырные списки так в Эрмитаже и гниют. Слишком много любителей халявы за этот срок там половицы отрывало и стенки простукивало. Я прикидываю, Шрам в музее тусовался по какому-то совершенно параллельному делу. Но и это не худо. Если мы его на этом деле спалим, а потом возьмем под мышки, то он нам по доброй воле все про Эрмитажные списки распахнет, что сам знает, как разменную монету. Так что давай, электрик, учи ученых порожняки гонять с изюмом.

О, радость! Идея безопасного гона отцам прикинулась.

Трое сели вокруг стола, торжественные, будто первый раз на Канарах. Стали добросовестно и неловко морщить лбы. Поначалу мысль не шла, но наконец пробило. Первым приход поймал Харчо:

– Стоп, братва. Он там два часа чалился? Значит бабу трахал. Полтора часа на шампанское и уламывание, и полчаса на палку. Да?

Палец глянул на Харчо с завистью. Не потому, что тот первым раскумарился, а потому, что горец легко отвесил «полчаса на палку».

Козырек пожевал губу и повел себя кайфоломом:

– Сомневаюсь я. Там в музеях одни мымры мочалятся. Я за Шрамом давно по хвостам волокусь. У него такие телки! – Козырек достал из портфеля колоду фото и веером сыпанул на стол. Делал это со вторым смыслом. Доказывал командиру, что не даром хлеб жрет. Харчо тут же придвинул ракурсы и стал захлебываться слюной:

– Ништяк. И эта – ништяк. Я б и этой впендюрил, да? Почему раньше не показывал?

Палец отобрал фотки и вернул Козырьку, дабы не контузили:

– А может, лишнее шалбаним? Он же – вор. Может, че тырил там? – Пальцу пришла вторая шизанутая идея, и теперь он маялся, какая лучше.

– Бери круче, – радуясь, что мозговой штурм помалу зацепил, поддержал Козырек, – Он хочет не одну фитюльку хапнуть, а сразу много. Вот на месте план гоп-стопа Эрмитажа и прокручивал в башке.

– Эрмитаж бомбануть? – с сомнением завеонулся Харчо, и вдруг фишка ему глянулась, – Только на фига гоп-стоп? Проще наехать. Нехай бабки отслюнявливают.

– Но это же не ларек. Это целый Зимний дворец.

– И че? Максать долю не обязаны? Надо прямо спросить, есть у них крыша, или нет? А то будет, как в семнадцатом.

– Подожди, мы сейчас прикидываем, не как ломануть музей. Мы сейчас решаем, на кой ляд там Шрам околачивался.

– Я понял, да? – загорелись диким бенгальским глюкаловом желтые глаза хача, – Там напротив Генштаб!

– Ну?

– Ну?

– Папаху гну. Подкоп Шрам собрался делать.

– С какого перепою?

– Хочет адреса и планы замороженных оружейных складов выведать. Расхищенным оружием торговать хочет.

– А я вот как это вижу. В Питер часто иностранные важные шишки приезжают?

– Есть такая фигня.

– Их обязательно водят в Эрмитаж?

– И не без этого.

– Ну вот, теперь все прозрачно! В этом месяце к нам должны подвалить, дай Бог памяти, английский принц и президент Бразилии. Кого-то из них Шрам решил захватить в заложники. Спрячет в подвал и начнет цену за голову требовать. Или еще бубновей, прикажет, чтобы менты всех нас накрыли, а он один такой крутой в Питере остался.

– А сколько может потянуть английский принц? – лимонные глазки Харчо стали маленькими и мечтательными, – Нулей восемь, да?

И тут Палец грюкнул кулаком об стол, так, что снятая, чтоб не морочили голову, телефонная трубка закачалась, будто папье-маше:

– Херня весь этот штурм! Че мы паримся? Надо заслать пацанов на место, нехай срисуют обстановку и какого-нибудь экскурсовода прихватят. Вот тогда и появится, чем башни наизнанку выворачивать.

– Кстати, – Харчо перестал торчать на принце, – А как так случилось, что наблюдение обломалось?

– А фиг знает, – честно развел ладони Козырек, – Может, кто его толкнул в плечо на выходе из Эрмитажа, вот маячок и выпал под чей-то каблук.

Козырек ошибся. А дело было так. Довольный находкой и даже весьма гордый собой Шрам двигал по залам с греческими истуканами на выход. Вопрос, как НА САМОМ ДЕЛЕ Шрам поступит, если и в самом деле отыщет мифические списки, приблизился, будто пассажирский самолет к американскому небоскребу. По понятиям – в списках шпилились отвязанные козлы. Ведь реально сидели на шее у русского народа, так еще на последние радости народ разводили. Шрам бы их простил и понял, если б эти барыги чем нибудь рисковали, когда обтяпывали свои компостные делишки. Так ведь нет, пухли на телефонах и команды раздавали. И кроме того – да, Шрам – вор, но никогда бы Шрам не стал на чужую сторону распродавать Россию.

И чето так круто задумался, что зарулил не на выход, а на вход в «Золотой фонд» А может это воровской инстинкт, как на магнит, поволок Серегу на рыжевье. А там дремлющего за столом мента начальству показалось мало, и была установлена рамка на предмет: вооруженных грабителей выявлять и террористам давать отпор.

И вдруг Шрам, будто к себе домой в идеологическом кумаре минуя рамку, как зазвенит! Он не въехал в прикол, вернулся назад и стал двигать сквозь рамку уже медленно. А мент проснулся и давай оторопело пучить на Серегу гляделки. Шрам в подтверждение самых ужасных ментовских подозрений снова зазвенел. Тогда он сквозь рамку стал протягивать по очереди правую и левую руки. Мента совсем переклинило, полез за штатным оружием, тем более тревожную кнопку, которой ни разу не пользовались, заело. Тем временем правая Сережина мацалка сыграла по нулям, зато левая вызвала полный аншлаг. Тут уж мент допер, что зря собрался стрелять в невинного человека, нервы надо лечить, но документики проверить следует. А Шрам, будто блоху кусючую, выцелил воткнутую булавочку и обо всем догадался.

Это был облом, но не кранты. Если эта фиговина являлась маячком, то хвост мог только просечь, что Шрам за каким-то интересом тусовался по Эрмитажу. (Кстати, менту пришлось не только показать ксивы, но и заслать у-е-шек на новую фуражку. Потому что в карманах нашлись и пропуск в «Углы», и мандат кандидата в депутаты, и паспорт с лучезарной пустотой, где ставят отметки о пребывании в местах лишения свободы. Но разовая Эрмитажная проходка где-то от радости посеялась.) Если это была прослушка, то враги с той стороны эфира могли внятно услыхать только два слова: «Вот оно!».

«Вот оно!» – сказал Шрам через час сорок две минуты после того, как остался один на один с гроссбухами.

Ясен ясень, он не стал над гроссбухами толмачить в пустоту и вслух чего такого откопал. А откопал он ниточку. В большинстве перерытых «Журналов учета ценностей» наблюдались там и сям нагло вырванные страницы вплоть до лета семьдесят девятого года. Зато с лета кто-то шустрый прекратил портить учетную документацию.

Значит, отпала надобность. Оказалось, что утечка Эрмитажных цацок за бугор прекратилась шибко близко к весьма важной исторической дате. Через неделю после знаменитой свадьбы дочери бывшего смольного командира Петербурга Григория Романова.

Сейчас некогда, но Шрам решил обязательно отрядить в подвал своих пацанов, чтоб испепелили пару-тройку гроссбухов. Чтоб топающий по следам хвост попал пальцем в зад.

Есть что-то гнилое в городе Петрограде. Может, от того, что построен на болоте. Плохой город, никто честно по понятиям жить не хочет. Все ловчат, друг дружку пасут и подставы мастерят.

* * *

Было бы нелепо думать, что и главный охотник за Эрмитажными списками оставил Шрама в покое.

Немощное тело Вензеля нежилось этаким полудохлым лишенным панциря моллюском. Горячая вода вокруг плескалась и булькала, баюкая это дряблое тело, холя и лелея это чахлое тело, окучивая это сморщенное тело шапками жемчужной пены. Юная красавица сидела, будто русалка, на краешке ванны-джакузи, условный купальник ниткой перечеркивал попу. Но не расчесывала эротическая принцесса черепаховым гребнем русы косы, а плескала пригоршни винопенной воды на немощное тело и нежно обтирала это тело губкой.

Однако прижмуривший веки, нагишом погруженный в ванну и обвеваемый пузырьками воздуха старец на самом деле не нежился в собственное удовольствие. Он, как ишак, вкалывал мозговыми извилинами.

Рядом с ванной топтался Волчок по полной парадной форме – костюм, галстук, стрелки на брюках. Боец в бумажку поглядывал лишь изредка и для порядка, а докладывал по памяти:

– ...Четырнадцать тридцать пять. Начался базар с бугром транспортного цеха. Центровые запутки повестки: зимний график гонялова цистерн по ветке «Питер – Вирши»; и предъява Октябрьской железной дороги. Те потребовали повспомоществовать бабками ремонту подвижного состава. На это объект с бугром порешили начать терки с ОЖД, но затягивать их в сторону светлого будущего. Типа, переиначивая на перспективу сколотить Ассоциацию грузоперевозчиков...

Вензель мысленно поставил галочку, что идея с Ассоциацией очень смачная. И он будет большой дурак, если останется в стороне. Русалка Верочка грациозно сыпанула в бурлящую воду пригоршню ароматической изумрудной на цвет соли. Жаль, девушки волновали Вензеля уже чисто визуально.

Волчка девушки волновали конкретно. Волчок пыхтел, пырхал и пускал слюни на нежное девичье филе, как тасманский дьявол.

– Пятнадцать сорок две, – сипло продолжал Волчок, – Принял рядового пахаря комбината по личному делу. Наш ноль-ноль-четвертый пообещал замолвить весной слово декану за поступающую на Геофак дочку.

– Фамилия рядового пахаря? – вякнул из ванны Вензель, – Вдруг, из старых приятелей по профсоюзу?

– Не зарисовали, – повинно склонил голову Волчок, – Прокол.

Ростом и мордой Волчок не вышел. В ментовском досье на него значилась лишь одна особая примета: редкие зубы. Зато это была примета, так уж примета. Типа, Волчок без помощи пальцев свистел громче Кремлевских курантов.

– Дальше, – опять блаженно прикрыл веки Вензель. Тело, погруженное в воду, не маяло старческими ревматическими болями. Не мешало вязать в уме морские узлы из фактов.

А Верунчик стала выделывать такие пасы бархатными ручками и так извилисто двигать всем остальным, что язык на полметра свешивался, и сушняк во рту развивался, будто с атомного бодуна. Однако, и Волчок не лыком шит:

– Шестнадцать ноль пять. Вызвал служебную лайбу. Объявил, что прет разводить экологов, но сам скипнул в магазин «Охота», где в подсобке имел продолжительную тусню с товароведом магазина Грищуком Александром Васильевичем. Рассуждали о достоинствах и недостатках тульских карабинов последних марок. Под треп было вылакано шесть бутылок пива «Туборг».

– Светлого или темного?

– Не зарисовали. Не успели, – опять повинился Волчок, налитыми кровью, как у борова, зеньками щупая Верочку за выпуклости.

– Уточнить, – ерзнул и слегка расплескал изумрудную воду Вензель, – Дальше?

– В восемнадцать сорок девять на мобилу ноль-ноль-четвертый принял послание всего в одну фразу: «Прогноз погоды на завтра удовлетворительный». Звонили из уличного стакана в Питере. В восемнадцать пятьдесят две Андрей Юрьевич уже сам по мобильнику позвонил в секретариат, справился, не маячило ли неотложных вопросов, и объявил, что на комбинат сегодня больше не вернется.

Вензель, услыхав конкретное имя, недовольно раскрыл глаза, покосился на гоняющую ладошками по ванной пенные волны равнодушную русалку Веронику, зло покосился на Волчка, но промолчал.

– В девятнадцать двадцать, забашляв в универсаме за фуфырь винища «Поль Массон», объект свернул по адресу: Вирши, ул. Ленина, дом семь, квартира сорок шесть, где прописана Надежда Ивановна Копылова шестьдесят восьмого года рождения. Разведенка, потомством не обзавелась. Объект там плющится до настоящего времени. Входящих, исходящих телефонных звонков не зафиксировано.

– Выводы? – подстегнул Вензель и, кряхтя, встал из ванной. Увы, не как Венера из пены морской.

– Подтвердились слабины: будто малый пацан, западает на стволы; умеренно посасывает алкоголь и незарегистрировано живет с бабой. Новых слабин за сутки не обнаружено.

– Твои мальчики прохерили товароведа. Здесь приятельство по интересам, – жестко указал Вензель, маяча по стойке «любопытный суслик», пока Верочка промакала ему под мышками и вытирала промежность махровым полотенцем, – Переройте землю вокруг товароведа. Это самая близкая тропинка к сердцу... объекта. Только нежно! – это тоже относилось не к Верочке, а к Волчку, – Нежно работайте, чтоб никто хвосты не прочухал. Мир у меня сейчас со Шрамом. И никто не должен думать иначе!

Оставляя мокрые следы, важный и надутый, как первый гусь на птицеферме, Вензель перешел в соседнюю светелку и вполз брюхом вниз на приземистый топчан. За наглухо зашторенным окном в соснах подвывал северный ветер, заметая пушистым снегом следы машин к пансионату.

– Следующий! – буркнул босс, – И давай без фени, пожалуйста. Серьезных людей пасем, а не крестьян лохотроним.

Русалка Верочка протопала след в след, с полки прибрала флакон детского гигиенического масла «Джонсон бэби», оросила ладошки и принялась втирать масло в дряблую кожу от лопаток к ягодицам. Волчок проявился рядом с топчаном, руки его заняла новая бумажка:

– Объект ноль-ноль-три. Подъем в семь тридцать. Зарядка, яичница. Здесь все, как обычно, – теперь уже Волчок в бумажку пялился изо всех сил. Иначе пришлось бы сопеть ноздрями на изгибы девичьих форм, от которых не спрятаться, не скрыться.

И так ширинька чуть не лопнула, когда к Верочке присоединилась выскользнувшая из-за шторки вторая наяда в не менее откровенном купальнике. Этой вообще было не больше пятнадцати. И Волчок поневоле сглотнул очередной литр слюны:

– Служебная волжана, пардон «Волга», прибыла ровно в восемь ноль-ноль. Объект спустился через две минуты. Меры безопасности обычные. Маршрут движения стандартный. В восемь тридцать две объект пересек КПП.

Верочка и Машенька так вкусно разминали некрасивое тело Вензеля, что рдеющий кирпичом Волчок стал смотреть вообще в размалеванный крылатыми амурами потолок:

– До девяти ноль-ноль объект принимал доклады различных служб. С девяти до девяти двадцати пяти присутствовал на утреннем построении и разводе караула. С девяти двадцати до десяти тридцать одна находился в своем кабинете. Чем занимался, не установлено, – на пухлых амурчиках глаза долго не удержались. Теперь взгляд Волчка мылился по серебряным подносам на столе. На одном охотился на Мики Маусов (правда, во сне) здоровенный ангорский котяра, на другом янтарно отражала свет лампы бутылка виски.

Вензель только засопел.

– В десять тридцать четыре с опозданием на четыре минуты началось совещание по вопросу новогодних мероприятий. Присутствовали зам по режиму и зам по воспитательной работе, – нечаянно зенки Волчка спрыгнули с подноса на распираемый бюстгальтер Машеньки и в панике снова прилипли к потолку, – Постановили предложить выступить перед контингентом на безвозмездной основе Михаилу Боярскому, Юрию Шевчуку и Анне Самохиной. В порядке шефской помощи, копия решения направлена в налоговую полицию. Праздничные мероприятия назначены на двадцать шестое. Общий план прилагается.

– Массовики-затейники! – пренебрежительно фыркнул Вензель из позиции «рыба камбала».

– В одиннадцать ноль-пять объект посетил с осмотром санчасть. Там третий имел пятнадцатиминутную беседу с начальником санчасти Смирновой Людмилой Станиславовной за закрытыми дверьми. Установить содержание беседы не удалось. В двенадцать четырнадцать объект отбыл на служебной машине в Большой дом на брифинг, посвященный муниципальным выборам.

– Ладно, – вдруг прервал Вензель, которому стало скучно, – Давай сразу выводы.

Будто только того и ждал, Волчок затараторил:

– Подтвердившиеся слабины – повышенный интерес к медицине в самом широком смысле. Примеры: пятнадцатиминутная беседа с начальником санчасти и пятиминутное разглядывание полок в аптеке на обратном пути из Большого дома. Вопросов персоналу аптеки объект не задавал, так ничего и не купил. (А девченки так азартно мнут старца, что поневоле глаз западает. Машка забралась сверху, расстегнула бюстгальтер и давай дедушке сосками спинку чесать. Типа, тайский массаж. А вторая ляжки щекочет – ужас нечеловеческий!) – о чем это Волчок докладывал? А, вспомнил! – Второе, при движении по городу объект пользуется одними и теми же маршрутами. Странное: в восемнадцать сорок семь объект ноль-ноль-три принял на мобилу сообщение из одной фразы «Прогноз погоды на завтра удовлетворительный». Новое: в мусорном ведре обнаружены клочки недописанного рапорта с просьбой отпустить в отставку и страница газеты «Асток». А там обведено карандашом объявление о сеансах целительницы бабы Федосьи. Также возникло подозрение, что за объектом проводилась параллельная слежка. Верно ли это – сейчас выясняется. Смогу доложить подробней через два часа.

– Ладно – Вензель вроде не принял чужую слежку близко к сердцу и мановением руки отослал девушек.

Но тут же объявилась третья очень скромно, то есть почти ни во что не одетая прелестница и помогла старику напялить пушистый белоснежный халат. Так же босиком Вензель прошлепал в третью комнату где дожидалось его любимое кресло-качалка. Волчок услужливо доставил за старцем поднос с янтарно бликующим виски. А прелестница Любушка поднос с дремлющим котом.

У этой милашки были очаровательно вьющиеся до плеч кудри и малахитовые глазищи. Ну, такая очаровашка, хоть сам против себя иди хоть на сто восьмую статью, хоть на сто вторую.[8] И вдруг Вензель со всего маху хлестнул пятерней Любашу по щеке. Следы пальцев разом забагровели на персиковом фоне.

Красавица безропотно исчезла, держа поднос перед собой на вытянутых. А вернулась с другим серебряным подносом. На котором давил харю рыжий кот. Телесного наказания не последовало, значит, девчонка угадала.

Однако самому коту в следующем помещении не пришлось по вкусу. Он задергал носом, проснулся, пружинно спрыгнул с подноса и с достоинством удалился. Потому что третий зал был со специальными кондишенами, рассеивающими в воздухе цветочную пыльцу под музыку Глинки. Фитотерапия – называется такая фигня. А котам это не в кайф.

Волчок традиционно наполнил художественный стакан виски и льдом. Хорошо, хоть последняя крошка не стала мозолить Волчку уже готовые полопаться от бурлящей спермы шары, сразу и отвалила. Вензель осторожно, будто там уже сидит ежик, опустился в кресло и с удовольствием закачался, словно ребенок на качельке:

– По нол-ноль-второму ты мне скажешь, что тот честно сидел на хате и тупо смотрел телек?

– Только... – медленно остывал от русалок докладчик. Но мир вокруг сразу стал казаться серым и паскудным.

– Только около семи на мобилу ему нашептали, что погода завтра удовлетворяет? – на самом деле, ясен звон, Вензель очень забеспокоился, что Шрамового министра пасет еще кто-то слишком умный. Но покеда не стал акцентировать поляну.

– Так и есть, – испарина остудила горячую кожу, но мир без кружащихся девичьих форм не радовал. Типа, не хватает витаминов для глаз.

– А по ноль-ноль-один ваще полный голяк?

– Так и есть. Только слухи. Видели там-то, слышали о том-то. В рекламном агентстве больше не проявлялся. Однако, по этому курсу обнаружена неувязочка. Вроде как Шрамов метит в муниципальные депутаты, но башляет, будто на ЗакС[9] нацелился. Меж тем в ЗакСе свободных кресел нет, и довыборы никто не планирует.

– Я тебя не буду хаять и строить, – устало и умиротворенно вдохнул понюшку цветочной пыльцы Вензель, – Я тебе лучше расскажу про дедушку Сталина. Когда его шестерки заявляли, что не могут чегой-то выполнить, он решал, что они «не хотят». Усек?

– Усек, – мертвым голосом подтвердил Волчок. Мир вокруг стал еще неприглядней.

– Это хорошо, что ты такой «усекчивый», – мурлыкнул Вензель и вдруг взорвался, – Ты что, гнида казематная, ничем пронять ноль-ноль-два не мог? Засандаль ему проверку паспортного режима участковым болванчиком! Он у тебя телек смотрит? Сделай так, чтоб телек не пахал! Хоть электричество выруби! Он у тебя беконы жрет? Сделай так, чтоб рядом бекона на три кэмэ не было в лабазах! Я еще учить должен?!!

– Понял, – привычно скуклился до размеров окурка ничтожный Волчок.

– Только нежно. У меня сейчас со Шрамом мир. Так что ты должен быть осторожней, чем на минном поле.

– Понял, – в такие минуты превратиться в грязь подподошвенную было самым разумным выходом. Но слово «нежно» после разглядывания девок вызывало совсем другие картинки в башне.

– Короче, – остался доволен зрелищем Вензель, – Раскладка такая. Одного из сотоварищей с номерами от ноль-ноль-шестого до ноль-ноль-второго нам надо не позднее, чем послезавтра прижать к ногтю. Чтоб начал барабанить на полную катушку про все телодвижения Шрама. Если какие-то затыки, допускаю несчастный случай с одним из объектов. Но тогда это должен быть такой несчастный случай, чтоб даже генеральный прокурор России поверил. Жду конкретных предложений через два часа. Пшел вон!

Глава седьмая. Развод по Питерски.

Не страшны дурные вести

Начинаем бег на месте.

В выигрыше даже начинающий.

Крастота среди бегущих —

Первых нет и отстающих.

Бег на месте – общепримиряющий.

Первое, что увидел перед собой, вернувшись из рафаэлевского мрака, Иван Кириллович Ледогостер, было переходящее Красное знамя. Бардовый бархат, мягкие уютные складки, в которые хочется спрятаться и переждать житейские бури, снизу желтая бахрома, профиль самого человечного человека Ильича в кружочке из колосьев и по центру знамени крупные, вышитые золотой нитью слова.

Слова скрадывались мягкими морщинами стяга, но Иван Кириллович и так знал, что написано – «Победителю коммунистического труда». От тех слов на душе посветлело. Однако ненадолго. Потому что громовой голос враз подрубил ростки благостности.

– Ну чего, старый мухомор, Родину продаем, да?

И восточный акцент, и злобно оскаленная черная морда, склонившаяся над ним, горько напомнили Ледогостеру грянувшие, как артобстрел среди мирного неба, недавние события.

«Но когда же это было? Или ему приходит на ум навеянный фантазиями Босха сон? Или сон – то, что с ним происходит в данный момент?».

А события неумолимо припоминались и вот в какой подлой последовательности: странные посетители с холодными пустыми глазами зомби появляются из-за шкафов картотеки, будто призраки, сдвигают бумаги на столе, бесцветно спрашивают фамилию. «Пройдемте с нами, гражданин, это не надолго», «Садитесь пожалуйста в машину, это не на долго». Потом из ниоткуда возникла белая тряпка, закрывшая лицо, и пряный дурманящий запах опрокинул Ивана Кирилловича в густое ватное облако и – ничего кроме облака...

– Я не понимаю, товарищи... – губы с трудом расклеились, выпуская слова на волю.

– Буш тебе товарищ. Или Ицхак Раббин? Или Тони Блэр?

Кажется, Ивану Кирилловичу предлагали в чем-то сознаться, в чем-то, отчего вспоминались перестроечные публикации в «Огоньке», разоблачающие сталинизм, и фраза «пособники империализма». Ледогостер, прежде чем произнеси новое «Я не понимаю», осознал себя лежащим на продавленном кожаном диване, повертел головой, в которой бултыхались ошметки пряного облака. Детали обстановки не способствовали выпрямлению мыслей.

Кабинет... – да-да, конечно, это какой-то кабинет... – был заставлен, завален, завешан невообразимым количеством абсурдных предметов, не сопоставимых с нынешней эпохой. Треугольные алые вымпелы (какой-то безумно разношерстный набор, тут тебе и «Передовику социалистического производства», и «Лучшему животноводу области», и даже «Лучшей пионерской дружине»), разноцветные грамоты (Кириллыч припомнил, что красный означает первое место, брейгелевский синий – второе, зеленый, как у Моне[10] – третье), кубки с гравировками в честь спортсменов-победителей, три бюста Ленина, один маленький Ильич на броневике из мраморной крошки, а в углу – о боже! – гипсовый Сталин. И запах. В комнате пахло чем-то знакомым до реальной, поднимающейся по пищеводу тошноты. Ну да, сырым мясом! Так воняло от магазинных фаршей, мясных отделов гастрономов, на «холодильнике», где доводилось подрабатывать по молодости.

– Гражданин запирается и усугубляет, – припечатал лопатки к дивану безжалостный голос.

Гражданин Ледогостер не любил сюрреализм. Ивану Кирилловичу сделалось страшно. В Эрмитаже так не пахло нигде. И кабинетов подобных нет. Значит, его похитили и куда-то вывезли. А обещали: «Это не надолго». Вывезли... слово-то какое. Будто про куль с мукой. Точно, кроме жирного запаха подтухающего фарша в воздухе парил смрад скисшего теста.

– Не понимает он, слышь, э?

Ледогостера рывком за ветхий пиджак подняли, усадили, грубо толкнув на бугристую спинку дивана.

– Теперь понял? – опять ему, как в музее, пихнули в лицо бардовой кожей удостоверения, раскрыли, взгляд успел зацепить чью-то фотокарточку и размытую печать. – Видишь, кто к тебе пришел? – южанин был похож на атлета с черно-красной амфоры. Только глаза южанина пылали желто-апельсиновым светом. А еще на пиджаке восточного человека красовался значок «Гвардия», которого в Эрмитаже не было.

Зачем столько раз пихать? Ледогостер уже в музее был на все согласный.

– Я думаю, не следует пережимать, Арутюн Вахтангович. Я уверен, он осознает и без этого... Типа, без принуждения, – к беседе присоединился новый голос. Вслед за голосом второй человек показал себя, выйдя из-за спины южанина. Славянин, лет под сорок, широкий, с тяжелым подбородком и взглядом. Немножко похож на Юпитера с одного из полотен Рубенса.

– Не следует!? – совсем, как конфорка, раскалился южанин. – Хватит. Десять лет ждали, да! Теперь вернулось наше время! Я им покажу Родину продавать! – желтые как маргаритки, глаза Арутюна вахтанговича терзали жертву, будто выбирая, куда всадить трехгранный веронский стилет из собрания Рыцарского зала.

– Где я, товарищи? – Ледогостеру стало немножко стыдно за свой голос, слабый и жалостливый.

– Вам надо думать, не где вы, а почему вы здесь, – ласково посоветовал славянин.

Иван Кириллович чувствовал себя участником глупого затянувшегося розыгрыша. Да еще проклятый запах сырого мяса лез и лез в нос, мешал сосредоточиться. Но все-таки Ледогостер сосредоточился. На главном. На бардовом, как ковровые дорожки в Эрмитаже, удостоверении.

– Ко мне уже приходил товарищ из вашего... от вас...

– Вот о нем мы сейчас и побазарим, – теперь успокаивающий тон славянина напомнил Ледогостеру собирательный образ доброго босховского доктора, утешающего неизлечимо больных бубонной чумой. Только противоморовая маска с клювом не закрывала страшноватую рожу, – Вы не волнуйтесь, Иван Кириллович, а вспомните, о чем он вас спрашивал. Этот человек...

– Шпион он, твою мать! – горячий южный человек врезал носком ботинка по краю дивана. Иван Кириллович подскочил и бросил молящий взгляд на славянина.

– Тише, Арутюн Вахтангович, – улыбнулся загадочней Джоконды славянин. – Зачем вы так... сразу? Иван Кириллович, возможно, стал жертвой этого, как его?.. заблуждения. И честно ответит на наши вопросы, без принуждений. Иван Кириллович, ну чего? Значит к вам приходил человек типа от нас, от ФСБ? Похожим удостоверением махал?

– Да, – сглотнув, кивнул Ледогостер.

– Коренастый, глаза серые?

– Да. Взгляд, как у апостолов на картине Эль Греко.

– ... – а вот у Арутюна Вахтанговича на эти слова глазки сделались желтые, будто пропавшая Янтарная комната.

– ...Вот видите, мы и сами все знаем. Так что, в молчанку играть нет никакого смысла. Лучше честно. Вы ж не хотите, чтоб наши эти... сокровища достались идейным врагам?

– Пусть попробует захочет, шакал паршивый! – южанин, возбужденно расхаживающий по кабинету, ногой саданул по стулу и тем задвинул его под крышку стола. – Я ему тогда весь Эль Греко отрежу! – на самом деле Харчо просто и привычно косил злобу. В утробе же у него кишки извивались от гордости. Ведь как мудро придумал Харчо, что не пацанов нужно за музейной кочерыжкой отряжать, а самим двигать. А то утечка информации может случиться, да?

– Хар... Арутюн Вахтангович, – поморщился русоволосый коллега, – Мебель казенная. Отчеты потом строчи. Ну, Иван Кириллыч, вы проболтались му... человеку, который прикинулся чекистом, то есть нами. Чего вы ему наговорили? Давайте в подробностях. Его вопросы, ваши ответы, – Палец мог позволить себе быть сегодня добреньким. Ведь именно он прикинул, что брать за жабры следует именно того музейного червя, который ответственнен за конкретный выщупанный пеленгами и обозначенный кляксой на плане Зимнего дворца подвал.

Ледогостер в своей почти безгрешной жизни несколько раз имел дело с кагэбэшниками, те и выглядели, и работали иначе. Однако и КГБ нынче нет, есть ФСБ и в нем другие, новые люди с новыми замашками. И снова подкатила тошнота – как же шибает здесь сырым мясом! Запах перебивал слух.

Или звуки появились только что? Топот ног и голоса. Наверное, все же гам возник в последний момент, потому что и фээсбэшники заволновались. Южанин резво расстегнул пиджак, полез за пазуху и выудил пистолет неизвестной марки – Ледогостер в оружии не разбирался, разве что мог отличить револьвер от пистолета. Глаза южанина сделались желтыми и вязкими, как гречишный мед.

И славянин распахнул кожаный пиджак, показав кобуру. И оказался похож на неистовых самцов Родена. Иван Кирилловичу стало еще муторнее, внизу живота неприятно потянуло, а брюхо заурчало. Кажется, это за ним. Тот, кто внедрил Ледогостера в музей следить за непростыми документиками и стучать о туристах, на эти документики западающих.

Торжественно раскрылась дверь. Вошедший человек заставил фээсбэшников недоуменно и тревожно переглянуться... А Ледогостер понял, что обознался – полковнику никто не пишет, полковника никто не ищет.

* * *

С неба сыпался колючий снежок и подхваченный поземкой отгребался к ажурным, как итальянские колготки, перилам канала. Студяк проникал под кожаные куртофаны и оседал мурашками на шкуре. А внутри лайбы Вензель опустил подбородок на грудь и нахмурил желтый лоб. Когда Вензель думал, вокруг держали пасти на запоре.

Давя ледяную корку ботами возле «вольво», Пятак вертел башней, как интелигент из Перьми на экскурсии. Его занимал вопрос, в натуре древние греки так и ходили голыми по морозу, как их залепили в полный рост?

– Папа, а когда мы будем кататься на санках? – спросила восьмилетняя соплюшка не у Вензеля, а у настоящего родителя.

– Вот выпадет глубокий снег, и я в субботу повезу тебя в Парголово, – пообещал дочке честный фрайер. И стороной обвел дочку мимо скучающих братков.

Пятак умилился, надо ж – кому-то зима в кайф. Следующий взгляд Пятак бросил уже на музей, откуда они только что вымелись всей шоблой к поджидающему в девятисот шестидесятом вольвешнике отцу родному. Через приспущенное стекло повинные пацаны доложились Вензелю, так мол и так, увели штриха из-под носа чуваки, которые светили чекистскими корками. И вахтеры прогоняют, что первый мусор выглядел так-то, другой вот так. И на этот раз обошлось – старик не жахнул никого тростью по роже, не посулил покромсать на рыбий корм. Вензель задумался, а братве можно выполнять команду «вольно».

Вообще скульптуры какие-то дохлые, продолжал качать тему Пятак. С кормежкой, что ли, туго было в древности? Хотя, попался один кондовый братан. Такой перекроет – вякалка отвалится. Гекаракл, кажется. Яблоки в руке сжимал. Пятак еще спецом подошел к каменному болвану, привстал и заглянул, чего он там сжимает в клешне. Яблоки. И еще типа протягивает. И чего это значит?

Мимо шумной гурьбой просеменила ватага шестиклассников. Типа, с лекции про шедевры Эрмитажа.

– Тонька, а ты красивей Венеры Милосской, пошли сегодня на дискач? – невинно кадрился мальчик к девочке.

– Сидоров, какая дискотека? Сначала исправь двойку по английскому! – гробила первую любовь училка.

И Пятаку захотелось съездить ей по сусалам, еле сдержался. А по Дворцовой площади все реальней пахло подкатывающим Рождеством. Стучали молотки, сколачивая сосновую трибуну и картонные яркие домики. Кучер в тулупе возил на санях вокруг огромного мраморного пестика[11] визжащих от удовольствия студенток. Лошадка роняла коричневые каштаны, и они протаивали лунки в ледяной корке.

Пятак прикололся бы, узнав, что и Факир мыслью крутится по музею. Ну, ясен перец, статую далеко не упрешь, картины приметны – поди скинь, ну а рыжье и камни? Переплавляй, режь на части и сбрасывай. Там же этого говна на сотни тысяч зелени! Оно, ешкин кот, понятно, что крыша над конторой неслабак и засигнальчено все вплоть до музейных сортиров, но чего никто не пробует? Зайти по билету, спрятаться и прокантоваться до ночи – фигня, а смыться всегда можно на скоростях.

Эрмитаж сидел гвоздем в зобу и у Вензеля. Старик размышлял о «чекистах». По напетым портретам, не приходится сомневаться, здесь отметились Харчо и Палец. Уволокли местного работника. Конечно, того, с кем успел поякшаться Шрам. Будут колоть по полной отморозке. Выдавят все дерьмо, а там, глядишь, разгребут его и нароют золотишка. И пойдут на полкорпуса впереди его, Вензеля! Им еще припомнится! А теперь их надо нащупать и накрыть за работой.

Мимо прочухал парень под ручку не с одной, а с двумя мамзелями. Да еще и гитара на шее, а пальто нараспашку, будто не сыпится за пазуху снег.

– Хочешь свежих апельсинов? – озорно пел парень, кое-как шкрябая гриф красными заклякшими пальцами, – Хочешь молодых грузинов, что мешают спать?!

Итак, куда Харчо и Кисель прячут болванов для обточки? Кисель в гараж на Народного ополчения. Харчо на дачу в Комарово. Но то для длительной обработки. Эрмитажника далеко не попрут, там расколочных делов на пять секунд. Однако в живых после смотрин не оставят, человечек может побежать в ментовку. Поэтому и о рубке концов мысль раскинут. Харчо поганится с рынками, но там народу трется до задницы. Клубы также не годятся. Харчовские лабазы, которых все и не упомнишь? Нет, не удобные места – или в домах находятся, или дома рядом стоят, любопытные глаза скрозь окна сверкают. Ага, вот куда надо глянуть – Палец владеет парой охранных агентств. Но жмурика оттуда вывозить – тоже неудобств масса.

А ну-ка! Вензель довольно потер ладони. Ай-яй-яй, как я же сразу-то!.. Как же не начал с точки, недавно прикупленной Пальцемем для освоения честного бизнеса. Ах какое место, как годится! Не удержится Палец, туда потащит.

В разумной близости от Пятака на лед спикировала стая голубей. И Пятак искренне пожалел, что нечем подхарчить зябнущих птиц.

Вензель еще раз для самопроверки пробежался в уме по владениям и возможностям Харчо с Пальцемем и остался при своем выводе.

Следом за голубями приземлилось трое воробушков, и они весело запрыгали у самых ходуль Пятака, чирикая бодрую пургу. Из-за угла вывернули мама и дошкольного размера сынок:

– А почему ты мне запретила смотреть мультики? – ныл киндер-сюрприз, – Я на этой неделе ни одного стекла не разбил!

– Видишь ли, Юрий...

– Наверное, жадничаешь и сама смотришь!

– Зови, – Вензель оторвал подбородок от груди. – Скажи, чтоб грузились и пристраивались в хвост. И чтоб стволы в тепле держали, могут потребоваться. Куда мы двинем, нас не приглашали.

Тарзан, сидевший рядом с водилой, толкнул «вольвешную» дверцу и мячиком выпрыгнул наружу. Пацаны стали отряхивать снег с плеч.

* * *

Палец опустил руки, и они повисли вдоль туловища, длиннющие, как у шимпанзе. Харчо и Палец переглянулись с отпавшими до ширинек челюстями Шары Харчо выцвели, будто старые обои, и стали безобидно мутными. Как напроказивший школяр. Хачик спрятал волыну за спину. Такого наворотного звиздеца они никак не могли предположить. Здесь ОН?! Какая падла стуканула?! Но до поисков падлы еще дожить надо, а пока через дверной проем шестерка широко известное вносила плетеное кресло.

Одного седалища хватило бы, чтоб допереть, кто в него плюхнется, но по коридору, приближаясь, постукивала палка. Стук Вензелевой трости оба уже могли отличить от прочих стуков эпохи. Так стучит сердце, когда вмажешься эфедрином, так стучит молоток по крышке гроба.

А вскоре наметился и сам. Вензель перенес ноги за порог, прошаркал до плетенки, скрипя коленями, осел в нее, очень довольный произведенным шухером, гнида.

Первым опомнился Палец.

– Товарищ генерал, – подскочив, он даже пристукнул каблуками. – Разрешите продолжать!?

Ах вот оно как, фыркнул жмурящийся от самодовольства Вензель, козлики и дальше канают под мусоров, разрубают клиента на «помощи следствию». Это кто ж из них такой умный, что дотумкал? Ведь и вправду, эрмитажник чахлый и сырой, как фиалка, начни жилы рвать – скопытится без толку от ишемичного приступа.

– Продолжайте, – распорядился «генерал» Вензель.

Ледогостер в открывшуюся для вноса кресла-качалки дверь разглядел длинный больнично-белый коридор и туго набитый мешок, прислоненный к стене. Ясности, куда он попал, увиденное не внесло. Потом объявился генерал, похожий на известную скульптуру Вольтера. У Ивана Кирилловича малость отлегло. Старый человек, почти из его поколения, не бандит, по крайней мере. Что-то дряхленький для действующего генерала, так ведь, может, новых толковых не хватает. Или связи у него такие червонные, что не спихнешь на пенсию раньше смерти.

– А почему мы здесь? – осмелел Иван Кириллович. В чем-чем, а в том, что перед ним генерал, Ледогостер не сомневался. Даже по властному взгляду определяется.

– Где здесь? – стал вдруг грубым славянин, хотя обращался Ледогостер к старшему по званию.

– Ну как, – растерялся работник музейного архива. – Вот... Среди советских экспонатов... Что это за место?

– Вопросы будем задавать мы, – отрезал генерал Вензель. – В свое время все узнаете. Рассказывайте, или вы хотите, чтобы вас отвезли на Литейный? После этого, уверяю, на работе вам уже будет не восстановиться.

– Я расскажу, – торопливо заверил Иван Кириллович, покорный, как пони, – Зачем мне скрывать? Тот человек... Кстати, я наконец нашел нужный образ – очень похожий на персонажей Гойи, вы меня понимаете? Так вот тот человек интересовался «Журналами учета движения музейных ценностей» с шестидесятого по восемьдесят пятый год...

* * *

Все произошло нестерпимо быстро. Пять секунд назад Шатл по указке Сергея заслал двух пацанов изъять из музейных архивов учетную книгу с длинным названием, и вот он уже вне квартиры.

Кнопка лифта пылала красной занятостью, гудела уползающая кабинка. Шатл на ходу засадил кулаком в створку, отправив вниз и вверх по шахте гневное содрогание металла, и помчал по ступеням.

Язычок кроссовки, в которую торопливо, не глядя пихнули босую ступню, загнулся и пугал пальцы мозолью. Шатлу было насекать на язычок. Вот на что не насекать, так это на проникающие даже в подъезд сволочные гудки, на прерывистые, муторные завывания, чередующиеся с протяжным вытягивающим жилы воем. Система «Алабама» с охрененными наворотами. Вытянула на четыреста баксовых. И чего? А то, что положили на «Алабаму» с прибором посередь белого дня.

Шатл сигал через пять ступеней, перепрыгивал с середины одного лестничного марша на другой.

Мозг продолжал развивать картинку, срисованную глазами с балкона, куда Шатл выскочил, едва взвыло: какое-то угребище в куртке, начхав на запилы сигнализации, ковыряло его, Шатла, любимую тачку. Но шустрику еще предстояло перекусить цепи на педалях, свинтить противоугон с руля, разобраться с проводкой. Успею!

Откуда взялся урод, что не знает его «бээмвуху»? Наширявшийся долбаный гастролер из какого-нибудь Тихвина? Может, цыган или хохол? На втором этаже Шатл перестал фиксировать электронные вопли. Значит, гнида отрубил сирену. И Шатл припустил еще сильнее, рискуя переломаться в хлам на вонючей лестнице.

У кодового замка, как всегда, заело задвижку. Провозюкаешься лишние секунды. Шатл нагнулся ниже, потом присел на корточки и все для одного – чтобы разглядеть, в чем там дело. Гадюшный замок совсем накрылся, не подается. Куплю им на фиг новую навороченную дверь, посажу рядом ветерана, чтоб заставлял закрывать за собой мягко, ласково, нежно! И если хоть кто-то... урою!

Шатл обернулся, до поздно. Его осадили по кумполу крепко, от души, с удалого размаху. Развел Волчок проштампованного номером ноль-ноль-два в Шрамовой кодле Шатла, как пацана. Не стал курочить наружную антенну, чтоб телек заглох. Не стал устраивать по гастрономам беконовый кризис. Но таки надыбал беспроигрышный ход, как выманить из наглухо запертой квартиры.

* * *

Вензель, не прощаясь, погреб по коридору. Трость он ставил с такой подлой грацией, что пялящимся в старческую спину Харчо и Пальцу было предельно ясно – старый хрыч издевается по полной схеме. Только никак нельзя было нафаршировать дряхлое туловище маслинами, потому что тогда наступят верные кранты Пальцу и Харчо.

И два далеко не последних в Питере братана кинулись за старцем наперегонки, будто адьютанты его превосходительства.

– А нам-то теперь что делать?

– Вензель, почему последние слова не говоришь?

– А на кой? – наслаждаясь раскладом, продолжал коцать тростью коридор старикашка, – Вы втихаря от остальной братвы рискнули сыграть в лотерею. Теперь только сход может решить, правильно вы по жизни рулили, или в липовую рощу забурились?

Палец прикинул, какое наслаждение он отгреб бы, если б придушил гада собственными руками. И аж голова от предвкушения закружилась, будто от первого косяка. Но последний мост взрывать нельзя ни в коем разе, пока есть заноза надежды.

– А может, не надо сход созывать, э? – робко блеял Харчо, держась на полкорпуса сзади. Его глаза семафорили тусклым желтым светом, будто семафоры на самом чадном, угарном и пыльном перекрестке.

Посторонись! – весело гавкнул, типа, под вокзального грузчика, волокущий на горбу знаменитое кресло Пятак. Он из всех сил гордился своим боссом.

– Минуточку, – притормозил двумя пальцами за рукав Пятака Вензель, – Ты сейчас куда?

– В машину, – бодро отрапортовал Пятак.

– Ответ неправильный! – звезданул тростью по голени Пятака старец, и когда тот, охнув, сначала бережно опустил кресло, а только потом схватился за ушибленную кость, потрепал по щеке, – Ты сейчас не в машину двигаешь, а принимаешь подарок. Очень ты чисто по жизни понравился Пальцу. И за это он решил премировать тебя этой пельменной фабрикой. Ведь верно я толкую? – Вензель перекинул зенки на проглотившего челюсть Пальца.

Палец не возражал всеми фибрами души.

– Ваше счастье, соколики, – заскрипел дальше голос старика, – Что музейная тля искренним ответом порадовала дедушку. Теперь и ваш черед поделиться, что я опоздал услышать? А что за ксивами вы его шугали?

– Мы только были начали его колоть, да? – показал халявную корку хачик.

– Всей и подсказки от этой тли, что Шрам почему-то запал на ксивы по семдесят девятому – восьмидесятому году, – достал свою паленку славянин.

– Правильно, – покривил душой Вензель, – Выходит, именно после Олимпиады прекратили чинуши ныкать наше культурное достояние, – Вензель не стал просвещать молодежь, что хоть и похожа искомая дата, но малость другая, ведь эти оба – Палец с Харчо – пока были выгодны ему живыми. То есть слепыми кутенками. А сам-то он сразу прозвонил, что вопрос упирается не в хухры-мухры и Олимпиаду-80, а в свадьбу дочери Григория Романова. И спрятал между делом собранные фальшаковые ксивы в карман.

– Так что нам дальше делать? – ждал приговора Харчо.

– А дальше... – Вензель решил не гнуть крепче палку, еще коллеги с дуру и от безысходности психанут, – Вместе в проблемке поковыряемся. Мне надо, чтобы вы, соколики, прикинули на карандаш всех козырных людей по городу. Не тех, кто ленточки на открытиях Ледовых Дворцов пилит, а тех, кто в тени РЕШАЕТ. А потом мы вместе над списком в «Угадай мелодию» поиграем, и по календарям даты сопоставим.

– Бу сделано! – в один голос кивнули братаны.

Но то, что его перебили, Вензель отреагировал взглядом с отеческой укоризной:

– Ведь что в этих списках сильное? Не конкретный убойный компромат на конкретных визирей. Списки в авторитете, пока их никто не щупал мослами. До тех пор списков все боятся – один ссыт, вдруг тесть замазан, а я женился на этой мымре, и случись аврал, мне не отмыться. Другой подозревает, что его давно почивший дедушка руки испачкал, а фамилия-то одна...

– А сход? – Харчо не стал таить, чего дрейфит пуще всего.

– Я решил, что покеда нам не с чем перед обществом выступать. Понятно, списки должны быть общими, – здесь Вензель хмыкнул как-то уж чересчур ехидно, – Но сперва мы тему всерьез прокачаем, чтоб случайно порожняки перед сходом не прогнать. Так что «Прогноз погоды на завтра удовлетворительный».

И сразу Палец с Харчо повеселели, будто негры на баскетбольной площадке. И ведь в натуре искренне возлюбили ближнего Вензеля. Того доброго дедушку Вензеля, который зла не держит и даже намекает, что не прочь с хлопцами в доле ершей попотрошить. И каждому зазудело сделать для старика что-нибудь приятное.

– Тебе этот дуст музейный еще нужен? – заискивающе улыбнулся Палец. На конфискованную фабрику предпочел наплевать и забыть.

– Конечно нужен. Это ж теперь почти моя фабрика, – садистски напомнил патриарх движения, – И я должен заботиться о прибыли. Будешь передавать дела, шепни Пятаку, чтоб он селезня на пельмешки с бараниной пустил. Без костей в нем пятьдесят кило мяса – пятьсот кило пельменей – пятнадцать тысяч рубликов по отпускной цене, – проявил старик недюжинные математические способности. Тем более, что арифметику слепил мимоходом. На самом деле его мозги мозолило то, что гаврики никак не йокнули на Шрамов пароль «Прогноз погоды на завтра...».

Али они не гипербореи, и это не их хвост за Шрамовым полковником ноль-ноль-три волочился? Или только наружно хочувсезнайки начальника СИЗО провожали, а жучками, как елку, не обвешивали?

– Шутишь, да? – осклабился Харчо.

– Увы, Харчо, чем старше, тем шучу все реже. Что-то с юмором моим стало, бьют проблемы по щекам впалым. Кстати, хорошо, что о себе напомнил. Там в каптерке мой пацан Факир твоих бедуинов на прицеле держит. Пойди и скажи ему, что за добрую службу ты от чистого сердца отрываешь ему казиношку «Пьер». Парню будет приятно.

А Харчо наивный думал, что за так отмажется. Все таки большая гнида этот Вензель.

– Кстати, кто из вас пасет начальника СИЗО «Углы»?

Палец с Харчо так искренне невинно переглянулись, что Вензель не поверил им еще шибче.

– Вы, герои, не слишком на Шрама налегайте. Пусть и сам роет тему без задних ног. Не надо мешать. Приструнить его мы всегда успеем, – учил Вензель. Тот самый Вензель, в закромах которого уже прел командир Шрамового отряда быстрого реагирования Шатл; тот самый Вензель, который только свалит с глаз Пальца и Харчо, отрядит верных пацанов в Эрмитаж перерыть архивы.

Этот самый Вензель кроме перечисленных заготовил для Шрама еще столько сюрптизов, что Макиавели бы позавидовал.

Глава восьмая. Волшебник из уютного города.

Сколько слухов наши уши поражает.

Сколько сплетен разъедает, словно моль.

Вот ходят слухи, будто все подорожает,

Абсолютно. А особенно штаны и алкоголь.

Зал небольшого кафе «Омнибус» сотрясала лихая разбойничья песня:

«Горько!» – кричал бесстыжий рыжий кот.

«Горько!» – орал подвыпивший народ.

«Горько!» – гудела улица вокруг.

И нестройный хор мужских голосов, подхватив, помог певцу заложить уши гостей последней строчкой припева:

– А у меня под боком гибнет лучший друг!

В затихающее гудение гитарной струны, в звон бокалов и надсадные вопли «Горько!» вошло новое лицо. В комплекте с нереально огромным букетом роз цвета невинности и волнующе большой коробкой, перехваченной ленточкой с бантиком. Первой лицо засекла одноклассница невесты Валентина.

– Глянь, Люся! – Валентина пихнула локтем свою незамужнюю соседку и подругу по жизни. – Вот тебе на закусь. Один и без кольца. Костюмчик, я тебе скажу, неслабый. И ботинки размером в мою зарплату. И сам ничего, не кривой и не малахольный. Работай, Люся! – Валькин муж сейчас напротив запихивал в утробу оливье, и многого себе на свадьбе одноклассница невесты позволить не могла. К сожалению.

– А вот и опоздавший! – хищно обрадовался круглый невысокий гражданин. По беззаветной трезвости, преувеличенной веселости при равнодушных глазах и концертной бабочке в нем нетрудно было угадать тамаду. – Так, бокал ему, бокал! Не садимся, не садимся! Тост, милейший, тост!

У стаптывающего снег с ботинок новичка отняли коробку и всучили взамен с горкой наполненный водкой бокал. Новичок был похож на английского лорда, заблудившегося в Гарлеме.

– Кто это? – шепотом спросил невестин папаша у благоверной, – Никак, племяш Цибуленко из Кривого Рога?

– Не он, тот в Австралию на заработки подался. Ихний кто-то. Наверняка, не звали, а приперся, – супруге выбор дочери категорически не нравился, а, значит, автоматом не мог понравиться никто из новых, навязанных родственничков.

– Ихний кто-то. Наши не опаздывают, – в этот же момент отвечал батя жениха своей половине.

– Дорогие молодожены! Уважаемые гости! – приподнято начал опоздавший. – Нет ничего важнее семьи. Она – опора, она – подмога. Когда в семье лад, то и остальное складывается. Но все ли понимают такую простую, веками проверенную истину? К несчастью, не придают этому должного внимания люди, от которых зависит наше с вами благополучие. Я говорю о людях, облеченных властью. Ведь без заботы государства о семье, нелегко приходится молодым в созидании семейного благополучия, особенно на первых порах. Меня зовут Сергей Владимирович Шрамов. Я пришел поздравить вас не только как кандидат в депутаты по муниципальному округу, но и как человек, которого натурально волнуют проблемы семьи и брака. Позвольте от всего сердца вручить вам скромный депутатский подарок!

Чуть не проблевавшись от собственной речи, Шрам поставил на стол приговоренный в один прием бокал и пошел вдоль завистливых, заинтересованных, а также ненавидящих взглядов (донесся злой пенсионерский шепот «Расплодилось вас, тараканья, на нашу голову»). Все в русле времени и политтехнологий. Добыча голосов. Правда, кандидат Шрамов позабыл сказать, к какому конкретно округу он приписан. Вот бы все удивились.

Шрам вручил цветы, добавочно поздравил, набрал побольше воздуху и на весь зал гаркнул:

– Горько!

Пьяные гости, как исправные роботы, поддержали клич. Жениха, начавшего бормотать заплетающимся языком слова благодарности, перебили. Невеста, румяная и довольная, всосалась в законные мужнины губы.

– Садитесь, товарищ депутат, – отодвинула стул рядышком с собой «Кристина Орбакайте».

– Меня Люся зовут, – сообщила она, когда Сергей к ней присоседился.

«Нет, действительно, похожа. Или все сделала, чтобы стать похожей. А когда я еще до настоящей Кристины доберусь»... А пока за кандидатом Шрамовым принялись ухаживать с двух сторон. Люся Орбакайте и мадам в возрасте. В глазах последней Шрам разглядел подготовленную к выстрелу просьбу – конечно, чего-нибудь по жилью или по трудоустройству. Миг – и выданная ему тарелка опасно переполнилась студнями, бутербродами и салатами. Также подсунули на выбор рюмку водки и фужер с шампанским.

И Сергей почувствовал, что попал в собственную юность и можно расслабить плечи и перестать ожидать коварного нападения из-за любого угла. Очень ему глянулись бухающие вокруг простые сердечные опухшие лица. Из предложенного патриотично Сергей предпочел водку.

Пока головы кивали над тарелками, тамада делал праздник. Шутил безумно искрометно, типа:

– Только что пришла телеграмма-молния из Москвы. Читаю. «Дорогие, Марина и Кирилл! Доложили, одобряю, мысленно с вами. Приехать не могу, дела держат. Буду на золотой. Подпись – Вова Путин».

А потом устроил зажигательный аукцион. Предлагал купить как сувенир – якобы трусы жениха, семейные, в крупный горошек. Цена с полтинника перевалила за рублевый стольник, и по публике делалось ясно, что потолок – сто пятьдесят. «Купить, что ли? – умиленно подумал Шрам. – Вензелю подарю». Но не стал выеживаться. Ведь не ради нескольких задрипанных бюллетеней он сюда приперся.

– Трудная у вас работа? – участливо спрашивала слева Люся Орбакайте.

– Без базара! Все для народа, да для народа, – отвечал ей Шрам, сидящий за столом гордо, как ковбой на лошади. Он натурально балдел от происходящего вокруг. И натурально завидовал черной завистью. Ведь хоть на перо ставь, он бы не смог чистосердечно хохотать над шутками тамады, а эти простые люди – могли.

– О личной жизни, наверное, подумать некогда? – вздыхала Люся.

– А скажите, у вас есть избирательный штаб? Я слышала для работы на выборах набирают людей, – напирала с другой стороны мадам в возрасте.

– Мне еще только предстоит стать депутатом, – отвечал Сергей, честно глядя в глаза Люси, – Но если народ, так сказать, доверит, то я собираюсь в своей работе первоочередное внимание уделять именно вопросам семьи, материнства и жилищным проблемам молодых супружеских пар.

Тамада продал под прибаутки последнюю из вещей – пластмассового ежа, якобы любимого ежа невестиного детства, и вновь заиграла музыка.

– Можно вас на танец, товарищ слуга народа? – на Шрама выжидательно смотрела – как мог подумать человек с испорченным зрением – Кристина Орбакайте.

– Можно, – щедро улыбнулся кандидат по неближнему округу, – Но попозже. Дела. Считайте, танец за мной, девушка.

Очень вольготно чувствовал себя в «Омнибусе» Сергей, будто вернулись годы, когда всех вещей у Шрама было: лепень, брюки-клеш, электробритва «Харьков» да финка на кармане. Теперь он понял, что потерял, когда перестал ездить в трамваях. Шрам подвалил к лабуху, похожему на солиста смутно-ностальгической группы «Земляне». Так и тянуло заказать «И снится нам не рокот факодрома, не эта ледяная сирота...» Но Сергей затребовал, вложив служаке муз в рубашечный карман зеленые бумажки, несколько другое:

– Играй подряд три мелодии. Два энергичных танца и один лирический.

И переместился к тамаде, пережидающему поцелуйный всплеск в торце стола.

– Хотелось бы вас на пару слов. Они пока потанцуют.

– Только на одну минуточку, – распорядитель стола важно кивнул. Он был весь такой занятой-занятой. И с выпадающей из образа готовностью направился за Сергеем. Шрам довел тамаду до стойки бара и облокотился на полированное локтями дерево. Бар на сегодняшний вечер был освобожден от бутылок, стаканов и бармена.

– Внимательно вас слушаю, – почтительно произнес распорядитель праздника. А сам стал в позу бегуна перед стартом. Только музон заглохнет, весельчак уже будет на боевом посту.

– Как ваше имя-отчество? – ясен блин, Сергей знал позывные тамады, но человек от власти не должен снисходить до того, чтобы заранее выучивать погоняло какой-то мелкой сошки – снижает фасон.

– Валентин Ростиславович Твердышев.

– Да, да, мне говорили о вас, – Сергей решил всю беседу сиропить в горле добродушную барскую снисходительность – А знаете, рано вы свалили из большого спорта. Сейчас можно найти себя не только на свадебных банкетах.

Сергей отметил, что затейник неплохо сохранился для своих «под семьдесят». Упитанный, бодренький живчик. Видимо, без больших нервов складывалось его гулялово по жизни. Вот они – простые прелести честной жизни, а Шраму такие радости не по карману.

– Я... э-э... Сергей Владимирович, правильно? На пенсию вышел. А работать продолжаю, потому как от призвания спасу нет, – высказался тамада осторожно, чтобы нечаянно не вспугнуть синюю птицу, если это синяя птица, – Ведь я настолько опытен, что через упаковку по запаху угадываю, кто какой подарок принес.

Подружки стали подбивать невесту метнуть букет через спину. Которая поймает – следующей замуж угодит. Тамада отлучился убедить невесту не делать рисковых глупостей. Еще кому-нибудь шипом розы в глаз засандалит.

– Ну, ну, ну, не прибедняйтесь! – Шрам по-генеральски похлопал как бы невзначай вернувшегося Твердышева по плечу. – Люди в вашем возрасте страной верховодят. А вы зарываете себя. Молодежь-то прет сплошь недоученная, школы-то нет. Я слышал, у вас високосный послужной список? Как никак на самой Романовской свадьбе распоряжались. Отсев тогда, наверное, был – ого-го!?

Глаза тамады заволокла сладкая поволока ностальгии, наплыли изнутри картинки хрущевско-брежневского рая. Если до этого массовик корчил махровую занятость и для набивания цены даже готов был взбрыкнуть, типа, для меня кандидаты – не указ, я – художник, я с богом напрямую общаюсь, то тут купился с концами.

– Не то слово! – прорвало тамаду. – Удостоиться мог специалист только высочайшего профессионализма. Вы ж должны понимать, ведь Романов тогда в преемниках у самого Леонида Ильича ходил! Выдавать замуж дочь он мог доверить только лучшему из лучших!

«Правда, половину конкурентов отшили сразу, – подумалось Шраму. – Романов был чуть повыше лилипута. Так что лишний раз раздражать Хозяина верзилой-тамадой никто бы не борзанул».

– Например, я, – бахвалился живчик, – В те годы считался спецом номер один. И даже женить чрезвычайного посла...

Сергей вовремя убрал ногу, иначе бы по ней проплясал отвязавшийся тип в заляпанной вином рубашке. Тип вбивал каблуки в паркет под заказанную Шрамом музыку, как костыли в шпалу вгонял. Типа, товарищ жениха по работе. Эх, а когда Сергей в последний раз так одухотворенно плясал? Не меньше, чем десяток апрелей назад.

– Давай посмотрим, что приволок депутат, Мариш, а, Мариш? – ныла за столом свидетельница, специально из-за этого не пошедшая плясать.

– Смотри, – сдалась невеста, которой и самой было страсть как любопытно.

Свидетельница присела возле Шрамовской коробки, оторвала к чертям ленточный бантик и вспорола ногтем цветастую обертку. Показалась картонная тара с разъяснительными картинками и иностранными надписями.

– Пылесос! Сонивский! Просто так отвалил! – поразилась свидетельница, – Во жируют, гады, распендрить через кучу всю эту депутатскую сволочь!

Сквозь гам Сергей услышал писк свидетельницы и чуть не залился простым искренним смехом. Он почти любил и свидетельницу, и надутую тещу, и всех, всех, всех вокруг.

– Много народу было? – Сергей отхлебнул сока, оказавшегося яблочным. Некая заботливая милашка поднесла Сергею и тамаде по стакану от чистого сердца. А разве в нынешнем мире Шрама такое бы могло произойти? Понятно, ему бы поднесли хоть цистерну сока, только моргни глазом. Но ведь сделали бы это без души, по обязанности. И пить поднесенный в другом мире сок он еще бы трижды подумал, мало ли что могли сыпануть в бокальчик?

– У Романова? Четыреста человек одних гостей. И, наверное, столько же охраны. Плюс обслуга. Поваров взяли из «Астории», на то время их кухня считалась самой лучшей. При выносе с кухни блюда пробовали специально обученные люди из КГБ. Можно посчитать и артистов, которых отобрали на свадьбу. Артисты были сплошь ленинградские, чтобы показать московским делегатам, мол, и сами с усами без ваших выскочек. Программу, конечно, составили по канонам тех времен: сначала оперы с балетами, потом хохмачи и эстрадные певцы с ансамблями. Но я вам признаюсь, программу до конца не доработали. Знаете, как бывает: выпили-добавили, слушать не интересно, самим шевелиться охота. Григорий Васильевич подозвал меня. «Хватит, – говорит, – муры, не в театрах, и чтоб тосты не длиннее чем ссышь». А люди-то сплошь большие. Говорю, мол, вы сейчас выступаете, товарищ генерал, но дядя Гриша покороче просил. А генерал наклюкался уже так, что впору санитаров звать, да я, говорит, тебя с Гришей твоим...

А теще кусок в горло не лез. Во-первых, тетя Рая подарила набор вилок и ножей, чего на свадьбу ни в коем случае дарить нельзя! Во-вторых, первым на ковер в загсе наступил жених, то есть выходит, что в семье главенствовать станет он. И в третьих, НУ НЕ НРАВИЛСЯ ей Кирилл!

– Да, то была Свадьба, молодой человек, – тамада проводил глазами ударника танцевального фронта. – Видно, на таких уж не бывать мне до конца дней. Хотя я, например, выдавал замуж трех дочек прежнего директора Кировского завода, женил президента аукциона «Заготпушнина» и чрезвычайного посла республики Зимбабве...

– А посуда, верняк, была из Эрмитажа? – наведя на цель, Шрам корректировал полет, чтобы не бросало в стороны. – Не врут народные предания?

– Да-а-а! Это я вам скажу производит, – почмокал губами тамада, – да-а-а... Казалось бы, посуда, что посуда?! А вот же и нет! Серебряные чаши с фруктами, вилки с длинными зубцами, хрустальные салатницы в затейливых узорах... Что еще? Рюмки с царским орлом, фарфоровые тарелки со сценкам из пастушечьей жизни. Графины в золотой оплетке, соусники в виде журавлей. Знаете, среди стен дворца... Будто попал на ассамблею петровских времен.

«Только хари над скатертями советские, чмошные», – смолчал, щиро лыбясь, Шрам.

– В петровские времена обряды совсем другие были. Зря мы похерили венчание. Надумаете жениться, я вам такое венчание устрою, пальчики оближите.

Серей понимал, что тамада Твердышев сейчас начнет распользаться мыслью по памятным фрагментам: как тот-то, нажравшись, расхерачил антикварный кувшин, а этот смешную штуку отчебучил... Любопытно, конечно, но Шрам все-таки вор, а не историк. Ему от тамады чисто конкретная фишка нужна.

– А как выглядел банкет? Я себе представлю Таврический дворец. Как столы стояли? Где сидел сам Романов?

– От советских шаблонов нигде не отходили. Народ в зале, руководство в президиуме. Длинный, отдаленный от прочих стол для молодоженов и избранных гостей. Перпендикулярами к нему расставлены столы для сошек помельче, то есть для основной массы. А вот на свадьбе чрезвычайного посла республики Зимбабве вожди племен собирались принести ритуальную жертву...

– Избранных много набралось?

– У Романова? Сорок шесть человек.

– Точность – как в аптеке?

– Ну так я же – свадебный асс, – Валентин Ростиславович понизил голос до ступени заговорщицкого шепота, – Я, например, научился предугадывать, как долго продержится та или иная пара, – тамада посмотрел на молодоженов, словно до того не имел возможности познакомиться. – Через год он начнет пить, и брак пойдет наперекосяк. Но протянут с изменами и скандалами семь-десять лет, – тамада прервался вместе с замолчавшей музыкой, кашлем прочистил горло, поправил бабочку. – Вы уж извините, Сергей Владимирович, надо поработать.

Шрам великодушно кивнул, мол, дозволяю. Массовик куда-то укатился, а Сергей направился к столу. Он не собирался глупо торчать сбоку припеку как неродной. Он собирался черпать кайф большой ложкой.

В это время отяжелевшая головой теща допрашивала какую-то седьмую воду на киселе, через сколько дней молодые разженятся, если не помыть полы в квартире после проводов в загс?[12]

– А вы Невзорова близко видели? – жарко дышала с одного боку Люсия Орбакайте.

– А каждому депутату выделяется миллион рублей, которые он может тратить на что посчитает нужным для города? – напирала дама с боку.

– Невзоров? Это который на конюшне служит?

И тут у Шрама сработала внутренняя сигналка. Так-перетак, недобрым повеяло от трех кучкующихся в углу мужиков. Такие вещи Сергей просекал в момент. Против кого собралась дружить чудо-тройка, пока было не ясно.

Снова Сергей и тамада Твердышев сошлись у стойки бара. Массовик сразу зашептал на ухо Шраму:

– Я вижу, вы здесь надумали задержаться, – тамада кивнул на Кристину-Люсю, – Позволю дать вам совет. У каждой свадьбы есть своя логика. Я ее чувствую с момента рассадки. Например, скажу вам точно, что сегодня будет драка. Согласно договору, я работаю по девяти, до этого времени я уж как-нибудь удержу их. А вам не советую засиживаться дольше.

– Очень интересно, – зевнул Шрам, – Значит, вы помните, сколько тузов бухало за столом дяди Гриши? Кто конкретно терся рядом с дядей Гришей?

Как Шрам и ожидал, в этом месте тамада Твердышев заерзал. Сработала чекистская накачка.

– Вы чересчур интересуетесь этой свадьбой... Зачем вам это, Сергей Владимирович, если не секрет? Дело-то давнее...

– У меня к вам деловое предложение, Валентин Ростиславович. Наша партия, – «партию» Шрам приплел для весомости, – снимает фильм. Сейчас приходится изобретать новые формы. Лобовые агитки уже не фурычат. С фильмом расчет на ностальгию по советским временам. Знаете, без зюгановщины, без надрыва про демократов, которые продали Россию. В духе «Старых песен о главном». Короче, фильм про Ленинград времен Романова. Свадьба – ключевой момент фильма. Вот вы не правы, дело-то не такое уж давнее, поэтому я хочу знать, кто был, кто не был. Чтобы, – Шрам торжественно понизил голос, – Вы же должны врубаться, чтобы никого из нынешених не задеть. Если какой-нибудь, например, э-э... скажем Сидоров и не гудел на той свадьбе, то мог быть его родственник. А пред... претензии выкатит сам Сидоров из Кремля. Вас мне порекомендовали в консультанты. Конечно, работа оплачивается. И неплохо, – Шрам знал, что необходимо кое-что добавить, чтоб тамада думал быстрее. – А дальше, глядишь, и по другим проектам засотрудничаем, – пока двигал тему, Сергей продолжал украдкой пасти троих кавалеров в углу. Вот они нехорошо перемигиваются, вот распыляются по залу...

– Еще бы мне не помнить, кто рядом с дядей Гришей сидел! – зло воскликнул тамада. – Целый месяц с кагэбэшным инструктором – полковника отрядили, чувствуете, да?! – целый месяц разучивал и свои реплики, и кто где сидеть будет. Ну, из важных людей, понятно. Как кого из них зовут, заставляли вбивать в башку. На всю жизнь запомнил! Ха! – он криво усмехнулся. – Даже подписку с меня взяли, что не использую полученных сведений нигде и никогда, что эти свадебные секреты приравнены к государственным. Кстати, из-за этой свадьбы до конца Советской власти за границу меня не выпускали.

Сергей так и думал – что тамада, воспитанный на почитании власти и страхе перед нею, отзовется на доверительность депутата, нехай будущего, солдатским поеданием начальнических глаз и слепой надеждой на барскую милость.

– Вот, вот, – поддакнул Шрам и напористо продолжил. – Я человек деловой, занятой, так что затягивать не будем. Начнем прямо сегодня. До девяти, говорите, работаете? – взгляд на часы. – То есть полтора часа осталось. Подожду. Вместе поедем, – пока говорил, Шрам внутренне ржал, как конь Ильи Муромца. Оказывется, его подкачал жизненный опыт. Трое из угла, теперь не оставалось вопросов, всего-навсего задумали слямзить невесту. Все, завтра обязательно хоть раз надо прокатиться на трамвае, чтоб от народа окончательно не оторваться.

Ай, как удивился после Валентин Ростиславович, что кандидата совсем не колыхало, с какой такой важной шишкой посрался Романов на этой пресловутой свадьбе. А ведь именно после этой завязки вся карьера дяди Гриши свалила под откос. И в итоге окончательно закатилась звезда первого секретаря горкома с царской фамилией.

Гораздо пристальней Шрам запал на вопросы, кто и где конкретно за столами был рассажен. Выпытывал, допрашивал тамаду Шрам и не ведал, какие тучи снова вокруг сгущаются, какие западловые вещи снова затеял Вензель.

Глава девятая. Конкретные по повадкам.

Сперва играли в фантики,

В пристенок с крохоборами.

Но вот ушли романтики

Из подворотен ворами.

Что за вонь шибанула в ноздрю и выдрала из мутного забытья, он как-то сразу допер. Ему в сопелку пихают нашатырь. Пленник тряхнул головой, отводя шнобель от вонищи.

– Очухался, – довольно объявил голос, словно укупоренный в вату.

Шатл бы и рад был сразу поглядеть на борзых рысаков, смыслу-то тянуть? Но веки, словно залепленные скотчем, отказывались расходиться в стороны.

Шатла делали не пальцем и получился он не чугунным, чтоб не въехать в тему с полразворота – сейчас он в заложниках и, разлепив зенки, узырит подвал, браслеты на лапах, над головой будут скрипеть половицы. Однажды попадал...

Башню склинило капитально, полный обруб – ни звуков не срадарить, ни запахов не внюхать. Ясно, что Шатл сидит, в смысле, типа на стуле.

Опять пихнули нашатырь. И поторопили:

– Просыпайся, давай-давай!

Шатл еще раз зашел на открывание. Наконец-то получилось – он раскупорил гляделки.

Первое, что нарисовалось – ваза с рахат-лукомом и графин с красным пойлом. Шатл потряс головой, потянулся. Не связан! Однако! Вы чего-то, ребята, того... Ё-о! Вот к кому занесло! Справа от корзинки с фруктами Шатл разглядел морщинистую харю Вензеля.

– Хватит, – встретив взгляд напротив, прошлепал губами Вензель. От Шатла отвели ватку с вонючим спиртом.

– Не гневайся, соколик, – промурлыкал старичок. – Накладка вышла. Я ж их всего-то попросил устроить нам встречу, а они что устроили! Привыкли махалами рукать налево-направо, про головы совсем забыли. Накажем. А то и сам накажи! Стакан!

Ясен пень, Шатла прописали ни в каком не подвале. Конура типа офис: моющиеся обои, деловая мебель, компьютер, факс, ксерокс. К ксероксу подковылял Стакан. Старый знакомый по тем древним временам, когда Шатл босяковал в Виршах. Вот, оказывается, как судьба разводит и сводит.

– Значит так, Стакан, – Вензель строил из себя ни дать ни взять прокурора, – Ты ему пять штук обязан. За причиненный ущерб. Понял?

Стакан покорно кивнул.

– Ну а тебе, Шатл, разрешаю ему ответить. Врежь, соколик, чтоб думалось ему, дуремару, лучше.

Уж на что чердак не варил, только-только начинали становиться по местам шарики и ролики, но Шатл вчухал, что перед ним ломают чистую петрушку. Именно поэтому, не ной так все суставы, не переливайся по мышцам расплавленный чугун, воспользовался бы, отоварил бы Стакана, чтоб на сегодня Стакан выпал в конкретный осадок.

– Это для кого? – Шатл дернул подбородком в сторону стола.

– Пей, ешь, отдыхай, – милостиво проскрипел авторитет.

Шатл налил себе красной бурды из графина. Бурда оказалась клюквенным морсом. На прозрачном столике торчала еще бутылка какого-то сушняка, но Шатл с алкоголем решил обождать.

– Значит, я свободен?

Морс вошел по теме – подразогнал туман в котелке, смочил хлебальник, стало легче шлепать языком.

– Конечно, соколик. Ты надумал подскочить и побежать, да? Только я ж не могу допустить такого, ты ж должен понимать. Кто меня зауважает после? Раз встретились, придется малость потереть за дела. Иначе ты первым начнешь ходить и гудеть, мол, Вензель спекся, его послать ничего не стоит. Так ведь?

– С чего это я самому Вензелю понадобился?

Кроме самого – Шатл покрутил тыквой туда-сюда – в офисе пять его сявок, включая Стакана. Шатл признал еще двоих: Факира и Пятака.

– Хорошо сказал. «Самому»... Мне, старичку, приятно, что «самим» до сих пор величают. Да только не ты мне, а я тебе понадобился. Не включаешься, в чем дело?

– Нет.

– Эх, не с кем работать нынче, не с кем. В гости и то по-человечески зазвать не могут. Хотят все побыстрее. Тюк по баклажке, а ты опосля дружеский базар складывай. (Наконец, Шатл углядел, куда и для чего лазает Вензель сухой граблей. Чесать толстого рыжего котяру, пристроенного рядом с паханом на особой табуреточке). Вот и пришлось разориться, чтоб обиду пригасить. Ведь пять штук, что ты заколымил, Стакан потом у меня же стырит, у кого еще?

Вензель хехекнул. «Что-то долго крутит мухомор, – подумал Шатл. – Но этот пенек зря круги наматывать не станет».

– А ты ведаешь, почему от Шрама, хозяина твоего, отскочили? Я отвел. Еще бы день, и вас бы положили. Вас-то вроде не за что, но когда идут мочить хоязина, прежде расстреливают псов на дворе. А ты – пес, Шатл. Шрамовский пес. А плох тот пес, который не мечтает стать волком.

Вензель пошевелил пальцами, и какая-то полная шестерка, торчавшая за его плечом, подала очищенный мандарин. Забросив дольку в щелку меж тонкими, как бритва, губами, почмокав и проглотив, Вензель продолжил:

– Знаешь, в чем разница между псом и волком? Пес жрет хозяйские подачки, лижет сапоги и тявкает на чужих, а когда хозяин подыхает, псяра мечется по дворам, кто б его пристроил. Но он не нужен, у всех свои псы, и его отстреливают, чтоб не тяпнул сгоряча за ляжку. Волк живет хоть и в стае, но сам себе хозяин, и, если хватит клыков, может заделаться вожаком. Твой Шрам – волк. Шрамовское место – волчье. На Шрамовское место МНЕ человечек необходим без псиной душонки. В тебе такого вижу. Эх, соколик, брови-то не хмурь. Шрам против стаи попер и гулять живым ему дни остались. Рад бы вытащить его из омута за шкирку, нравится он мне, да крепко он против себя стаю настроил, не сдержать волков на поводках, даже мне. Глотку Шраму перегрызут на следующей неделе. И вам, псам его, пропасть.

Шатл усек программу до конца. Пахан тянет его на подляну. И сейчас развернет базар к тому, что, мол, ты, Шатл, в Шрамовских делах давно варишься, все кнопки и нитки знаешь, а мне, Вензелю, не охота, чтоб Шрамово хозяйство чужаки растащили, лучше, когда верному человеку достанется и далее в тому подобном разрезе. А типа не подписываешься, рядом со Шрамом ляжешь. Ну а в натуре отсюда живьем не выпустит.

И чего Вензелю вкручивать? Допустим, кинуть заяву, что берусь на измену. А не струхнет Вензель после на волю выкидывать? Ну а как, если Шатл прямиком намылится к Шраму, про подляну заложить? Конечно, типа для гарантий Вензель выкачает из меня сведения о Шраме. И вот вопрос – я ему нужен или сведения? Вернее, нужен ли буду я, уже выпотрошенный на сведенья? Да на хер не нужен! Людей ему, видишь, не найти на Шрамомво место! Фуфло трухлявое! Значит, так и так мне звиздец. Значит, разметать эту малину к ядреням! Старика за глотку, из сушняка мастрячу розочку и к горлу пердуна. За пахана его шобла перебздится, рыпаться не должны...

Вензель тянул базар и следил за Шрамовым человеком. Шибко дипломатами себя считают. Дескать, никто не допрет, что у нас под черепком ворочается. А на харях отражается весь их умственный скрип. Вот уже и на бутыль «киндзмараули» глазенками стрельнул. Вот и ножки подгибает для прыжка...

Вензель стукнул тростью об пол.

Привставшего Шатла вдавили за плечи обратно в низкое (и не случайно низкое) кресло. И тут же в шею словно ужалила оса. От укуса волнами ломанулся по телу холод. Шатлу вспомнились уколы в зубодерне, также немели десны и щека, после чего вроде бы они при тебе, а ты им не хозяин. Только не с такой скоростью немели. У зубников еще двадцать минут в коридоре на диванах скуку давишь, пока дозреешь.

– Эх, соколик, только базар начали, – Вензель медленно поднимал свои кости из кресла. – Мог бы умно поторговаться. Глядишь, выторговал бы себе приятные условьица. Вдруг и перехитрил бы меня. Живым бы, глядишь, домушки поехал. А ты сразу – резать, ломать, заложников хватать! Глупые вы...

Шатл увидал, как распахнулась дверь, которая торчала в стене аккурат за Вензелем. В офисе насчитывалось две двери. Не трудно допереть, что одна вела в коридор. Куда вторая – теперь-то стало ясно.

Дребезжали трубчатые суставы – из проема Вензелевы шестерки катили тележку с лежаком, заделанным коричневой клеенкой при белом матерчатом изголовье. В четыре пары рук обмякшего Шатла перегрузили на больничный драндулет. Покатили.

Так это и есть знаменитый Вензелев застенок? Докатывались глухие слухи, что старец спецом держит стоматологическую клинику чтоб терпил тиранить.

– Прощай, соколик. – А еще Шатл расслышал довольное кошачье урчание и костлявое постукивание трости.

У тележки было приподнято изголовье, потому Шатл не таращился на белый потолок и лампы дневного света, а глядел прямо перед собой. И без огромной радости увидал, что его ввозят в настоящий зубоврачебный кабинет. Там его встречали отвратно блестящие столики на колесиках, заставленные металлическими ванночками и банками, стеклянными пузырьками с этикетками, картонными коробками.

Тележку с Шатлом протолкали мимо зубных кресел под прожекторными лампами, мимо аппаратов в тумблерах и лампочках, мимо стола с бланками. Шатла завезли в дальний угол, где коричневела петля подзабытой ременнной передачи, готовая привести в действие допотопную бор-машину.

– Мы тут, на хер, благотворительностью занимаемся. Известность по району поднимаем, блин. А бесплатно только на этой развалине лечат. И с тебя, не боись, тоже бабок не возьмем.

Под веселый Стаканов звиздеж Шатла переложили в кресло под бор-машиной.

– Напоешь добром, мы тебя по-доброму кончим. Нам тоже некогда херней маяться.

Распрямили гнущиееся так и сяк кресло, чтоб Шатлу лежалось ровно. Подкачали педаль, поднимая Шатла на удобную высоту.

– Засандалим пару ампул и ништяк. Уснешь и путем откинешься, – Видимо, Стакана старшим поставили, раз он один разоряется.

А параша, что ему вкололи, отступала. Блин! Да ведь для того и вдули ему микстуру краткого действия, чтоб он быстро оттаял. А то бы задеревенел Шатл, валялся бы бесчувственным бревном и посмеивался, когда бы его кромсали щипцами и всаживали сверла в десны.

– Сам напросился. Чего Вензелю молчал? Лично против тебя я ничего не имею, мы ж земели, – гундел Стакан, – А вот попался бы мне в руки Шрам, я бы оттянулся с шиком. Вспомнил бы ему баньку в Виршах.

Руки Шатла опустили вниз и прикрутили резиновыми жгутами к каким-то трубкам. А ноги-то уже считай отошли от заразы, потеплело в ногах-то! А ведь интересно, продал бы Шатл Серегу, если б поверил, что Вензель готов на Серегину делянку Шатла лесником приклеить? Ведь реально Шатл на минуту засомневался.

– Короче, накричишь по-быстрому ответы, я тебе обещаю...

Пятак. Это он обходил кресло. И ему в брюхо вмазал обеими накачанными на велотренажере, укрепленными воскресным футболом ногами Шатл.

Шатл никак не ждал, что получится так здорово: Пятак впилился в угол медицинского столика, потерял опору и повалился на стеклянный шкафчик, приговаривая его к чертям. Водопад осколков посыпался на пол, будто монеты из родившего «777» однорукого бандита. Но взрыв безумных воплей вскочившего на ноги Пятака посвящался не стеклянному дождю – а осколку в раме шкафчика, об который Вензелев боец пропорол предплечье от запястья до локтевого сгиба. Кровь хлестала, как из крана.

– Бляха, звиздец! Мотай сверху жгутом! Живее, твою мать! – надрывался Стакан.

С Шатлом в зубодерню отрядили троих. Посчитали, что хватит...

– Вензеля догоняй! Надо еще кого-то в подмогу. Пятак, доковыляешь до тачки? Держи его!

Побелевший до рекламной белизны Пятак оседал на пол.

– Бляха, чего делать? – Стакан задергался в растерянности. – Значит, так. Ты тащишь Пятака. Я звоню Вензелю...

Накося выкуси! Не продал бы Шатл Сергея Шрамова ни за какие веники. Прав был Вензель расчет псов и волчар. Шатл – пес, который лучше издохнет, но чужую миску лизать не станет.

– Куда я его тащу? – заволновался третий Вензелев прихлебай. – Он как боров.

– На телегу его, идиот! – рявкнул Стакан.

– А по лестнице? Я тебе чё, Шварц?

– Короче, – попытался успокоиться Стакан. – Тащим вместе. Так. Я звоню Вензелю на трубу. Он высылает людей к этому козлу. Ты везешь Пятака в больницу. Вот так. Но сначала прикрутим лыжи этому балерону. Быстрее давай!

Шатл плохо слушал крики вензелевцев. Он вслушивался в себя. Уже отпустило спину, теплели плечи, оживала шея. Шатл не стал брыкаться, когда навалились на ноги и начали их вязать. А на кой? Можно долягаться до нового укола. А так наклевывается дельная мысль. Только бы его на пять секунд оставили одного.

С каким же нетерпением Шатл дожидался, когда тележное бренчание закатится в коридор. Не в силах дотерпеть, он даже попробовал напрягши спину, чуть дернуться вверх. Так и есть! Эти звонари не дотумкали до простецкой вещи – зубное кресло гнется на шарнирах под коленями и у пояса. А над башкой болтается зубная сверлилка на шнуре.

Ну вот, один! Шатл, как на станке для накачки пресса, вырвал торс наверх. Звякнули сочленения кресла, верхняя часть складной зубодерной мебели поддалась напору тела. Бликанул по глазам металл, стукнул по подбородку зажим для буров, и Шатл жадно, как дикарь в мясо, вцепился зубами в матерчатую оплетку шнура.

Уф! Дошедший до пика подъема отгиб кресла завалился назад, но не вернулся в полную горизонталь, а замер на полпути. А Шатлу было по рогам, горизонталь или полуподъем, главное – шнур захвачен, а Вензелевы бакланы примотали к лежаку руки и ноги, но никак не шею.

Это Шатл помнил еще по школьным посещениям зубодерен, куда в обязаловку раз в году таскали весь класс: шнур у бор-машину длиннющий, вытягивается, как пылесосный шнур, а отпустишь – сам наматывается на барабан, что скрыт под кожухом.

И вот Шатл начал свое последнее спортивное шоу. Подбородок резко вниз и вправо, лобешник резко вперед и влево. Опаньки! Шнур галстуком лег на горло. Теперь затылок резко назад и готово, петля захлестнулась на шее. Нет, Шатл не отпустит шнур, мертвой хваткой держит, почище чем питбуль. Клещами зубы не разожмешь.

И в глазах засверкал золотой дождь на фоне тающих во мраке декораций. Самая пора побеспокоиться о душе. Что ж, поможем душе покинуть бренный окорок – откинемся и, насколько путы позволяют, стечем вниз по креслу...

* * *

Тарзана пробило на чих. Он уже засморкал весь платок, закинул мокрую тряпицу за шкафы и сморкался в бумагу. Бумагу он выгребал из выдвинутого ящика стола. Прежде всматривался в нее, сдвигая брови, потом заливал соплями, комкал и также швырял за шкафы.

– У матери тоже аллергия. Только на шерсть, – откуда-то из-за шкафов подал голос Куркуль.

– У чьей матери?

– У моей.

– И чего?

– Ничего.

– А фигли гонишь? Ищи давай! – Ох как злился Тарзан, но ничего не мог поделать. Нос пылал, как перечница.

Всполошенная пыль поднималась с поносно-желтых шкафов картотеки, стряхивалась с доставаемых карточек, выбивалась из задетых занавесок. Пыль возносилась и порхала, порхала, порхала, доводя аллегрика Тарзана до чумового каления. А Куркуль все не мог отыскать по бумажке с подсказкой нужные документы. Тарзан же не мог ничем пособить, потому что вокруг Куркуля пыль прям-таки клубилась.

– Во, на букву «эр»! Пошли ящики на «эр», – докладывал откуда-то слева Куркуль. – Мой двоюродный братан – слышь, да? – в море ушел.

Тарзана согнул пополам новый приступ чиха. Сопли хлынули, как из брандсбойта. Когда же эта жопа кончится? Вензель двигал Тарзану, что наводка точная. Так какого хрена! Эх, взять бы за ворот какую-нибудь интеллигентскую крысу в очках, ткнуть мордой в ящики на «эр», путсть нашустрит, но вот, бляха, – велели копаться самим.

– ... вчера к евонной жене, – трендел Куркуль. – Звонюсь. Не открывают. Я ухо приложил, слышу – бегают. Ластами по полу шлепают. Короче, муж на море, сука в пляс...

У Тарзана навязчиво крутилась под ушами песенка из народной попсы: «Эх, дороги, ПЫЛЬ да туман, холода, тревоги, да степной бурьян». Крутилась, грозя кровавой рвотой. И не отогнать! Особенно невыносимо было выслушивать «Вьется ПЫЛЬ под сапогами, степями, полями, а кругом бушует пламя, да пули свистят».

«Достал! – Тарзан приготовился по новой наорать на Куркуля. – Пять минут тебе! Потом счетчик врубаю! И чтоб заткнулся!» – но опять накрыл сволочной чих. А Куркуль дальше безнаказанно толкал идиотские рассказки про родственников:

– ...братан же! Я ж за него кого хошь! А у меня лимонка в штанах...

Хлопнула дверь. За дальними шкафами затопали. Тарзан, отшвырнув засморканный комок бумаги, направил слезящиеся шары на проход. В проход вырулили двое. А стволы выдернули одновременно все трое.

– Нашел! – завопил закрытый от событий Куркуль.

– Пушку кидай! Кидай пушку, Тарзан! – дуло волыны, сжимаемое корягами Витьки, вытаращилось Тарзану в пузо.

– А хотелка не отвалится? – раздвинул кривую улыбу Тарзан.

Кореш Витьки поперся на голос Куркуля.

А у Тарзана в правой ноздре быстроходно набухал чих.

– Падай, суки! – с другой стороны проход перекрыл Куркуль. В его грабле, свободной от волыны, висла амбарная книга. – Лежать!

Белобрысый кореш Витька прижался к Витьку спиной. Кореша очутились в середине прохода меж картотечных шкафов. Тарзан с Витьком целились друг в друга, Куркуль типа как дуэлировал с белобрысым.

В извилинах Тарзанового чердака некстати вновь распелась все та же пластинка: «А дорога дальше мчится, ПЫЛИТСЯ, клубится. А кругом земля дымится, чужая земля».

– А-а-ч-чх! – Удерживаемый до последнего чих бацнул зычным хлопком новогодней «шампуни».

Палец Витька дрыгнулся на курке.

– Только дернись! – выпалил Куркуль.

– Библию сюда и свободен, фраер! – затарахтел белобрысый. – Перебьем же друг друга, братва!

От надрывных криков на шкафах в грязных горшках трепыхались засохшие цветочки.

– Папку и вали!

– Волыны на пол! Лежать!

– Тарзан, ты же знаешь меня, я ж не уйду!

– Ты в курсах, на кого прешь?! Вензель, слыхал про такого?!

– В морге видал я твоего Вензеля!

Как пулемет «люгер», над головами трещал-постреливал неисправный стартер лампы дневного света.

– Ты че, сявка, совсем опух на батьку Вензеля крошить?

– Ты сейчас не о Вензеле вспоминай, а о грехах несмытых.

На столе, из ящиков которого выуживал сморкательную бумагу Тарзан, вдруг затренькал телефон. Удержать пальцы, чтоб не дернулись транжирить свинцовые телеграммы, стоило больших усилий.

– Так и будем дышать друг дружке в стволы, пока не запотеют?

Дзинь-дзинь-дзтнь!.. – дразнился телефонный аппарат.

– Блин-компот, ответьте кто-нибудь, чтоб перезвонили. Зуб даю, стрелять не буду!

Дзинь-дзинь-дзтнь!.. – куражился телефонный аппарат.

– Если прикидывать реально, есть у нас шансы разойтись, как в море атомоходы?

– Не знаю, как вам, а нам за пшик башни конкретно поотрывают.

Дверь скрипит, хлопает. За шкафами дробь каблучков:

– Девочки! – аукнул неведомо какого рожна задорный женский голос, – Вы здесь?

– Пошла вон, коза! – в одну глотку рявкнули четыре бойца.

Подействовало. Захлопнулась дверь, и даже заглох телефон.

– Эй, пацаны, сдувайтесь быстрее. Баба кипеж поканала поднимать!

– Ты, бабник, первый и сдувайся.

– Апчхи!!!

– А если мы на счет «раз-два-три» вежливо и дружно все прячем стволы...

– И че, монетку бросать?

И тут из крайнего шкафа сначала поползли, а потом и посыпались наскоряк кое-как запиханные туда гроссбухи. Тарзан хотел взвизгнуть, что это не считается, когда первый том зычно грохнется об пол. Понял, что не успеет и шмальнул.

Бах! Бах! Бабах! Столб пыли размазали пороховыми газами. Кажись, одна из Тарзановых пуль засандалила Куркуля.

И тишина. Тарзан стоял, трое лежали. Двое молча, Куркуль захлебывался стонами. А Тарзану хоть бы хны, хотя он в ширину тянет на три мишени. И ведь к чертям собачьим испарилась аллергия. Блекнущий на глазах Куркуль выдавил слова прощальные:

– Матери не говори... – и расслабился навеки.

Тарзан сделал деревянный шаг вперед. Выпустил, разжав пальцы под ноги не нужную волыну. Опомнился, поднял и спрятал. Не глядя, нащупал в выдвинутом ящике следующий лист. Смял. Поджег зажигалкой «Зиппо» и кинул за шкафы. Следующий – смял, поджег, кинул. Следующий... стало приванивать паленым – типа, занялось.

Тарзан, почему-то боясь потревожить трупаки, на цирлах переступил через раскинутые руки-ноги. Подшкандыбал к загашенному братку и выцарапал книгу, всего то и делов, что посередке заложенную разовым пропуском на С. В. Шрамова. Из музейных закрома Тарзан уходил под зудящую в висках вроде угодившей в паутину мухи песню: «Выстрел грянет, ворон кружит, Твой дружок в бурьяне неживой лежит...»

Глава десятая. Великолепная шестерка.

И в пустынях, в степях, и в пампасах

Дали люди наказ патрулям

Игнорировать змей безопасных,

Но сводить ядовитых к нулям.

Развякался пейджер. Волосатая ласта перевесилась за границу койки, застучала по полу и уцепила ножку стула. Тот с шарканьем подъехал к кровати и перекувыркнулся, разбросав женско-мужские шмотки на полквартиры.

– Куда ты, пусик? Я не хочу так! – захныкала партнерша из вороха закрученных в штопор простыней.

Пальцы с наколотыми на пальцах буквами "В", "А", "С" и "Я" перещупали комья тряпок, надыбали коробочку и втянули ее наверх.

– Ну, что ты там делаешь?!

– Ща.

Умные электронные точечки сложились на экране в телегу «Сделай паузу. Виола».

– У-у, фак ю! Ни минуты личной жизни. Видит Бог, завербуюсь в Иностранный легион, там меня никто не достанет!

Но ничего не оставалось как слезать. И Вензелевская торпеда Василий Громышев по кликухе Тарзан, не довыполнив приятные мужские обязанности, решительно вышел прочь и брякнул ноги на паркет.

– Куда?!! – взвилось над кроватью из шалаша простыней.

– Меня вызывают, – хрипов из горла вырывалось больше обычного. – На работу.

«В»«А»«С»«Я» еще раз глянул на пейджер – может, не так прочитал? Да нет, правильно прочитал. Ознакомиться с сообщением в третий раз Тарзан не успел – пейджер вырвали из рук.

Его почти жена Ленка по кличке Фактура отбежала по просторной кровати с захваченным пейджером в зону недосягаемости, плюхнулась на подушку и уперла локти в широко расставленые ноги. Жадно впилась в экран глазами с размазанной тушью. Наморщив лоб, шевеля пухлыми от перегрузок губами, прочла.

– Так и знала... Я так и знала! Сволочь! Изменщик! – брошенный пейджер шмякнулся кнопочной стороной о широкую спину Тарзана.

– Ты чего, идиотка?! Охренела?!

– А-а! – Ленка метнулась к любимому и вцепилась маникюром в его короткую стрижку. – Я тебе устрою Виолу. Шлюху завел! Кобель!

Так и не застегнув брюки, Тарзан отпустил их, схватил Ленкины руки и, как спортивный молот, метнул почти жену к центру комнаты.

– Да за такие слова... – Тарзан поспешно всовывал латунную застежку в отверстие на ремне. Это занятие ему кое-что напомнило и стало еще тоскливей, – Короче, бабы тут ни при чем.

Ленка упала на попу аккурат под люстрой. Поползла к серванту.

– Сделай паузу! – она выкатила из-под серванта килограммовую, детскую гантелину Тарзана. – Она еще издевается надо мной! Сучка твоя! Виолка!

Почти жена вскочила на ноги и пошла в новую атаку с гантелей. Голая и страшная, будто амазонка на тропе войны.

– Ну, и что делаешь? – Тарзан перехватил руку с детским грузом, вывернул, заставляя пальцы разжаться, и пинком отправил Ленку на кровать. – Дура, они из рекламы взяли. Из рекламы, дурища! Про сникерс реклама. И Виолка из рекламы. Сыр такой не жрала, что ли?

На кровати Ленка разрыдалась.

– Про «Твикс», – уточнила она сквозь рев. И, вдруг прекратив стенания, пошла в последнюю, ласковую атаку.

Уже напяливающего носки Тарзана стали гладить по самым податливым местам и их же целовать.

– Давай по-быстрому, пусик? Ну куда же ты такой, ко-отик...

– Ну, не могу я, Ленка, – взмолился не очень убедительно Тарзан, – не могу. Надо иттить. Работа такая... Мне ж Вензель башку свернет... Видит Бог... Иностранный легион... Ой... Ай... О!.. О!!. О!!! О?.. О??. О??!..

* * *

Крутые заботы навалились на Шрама клыкасто-молоткастой стаей. Тут и сгтнувший бесследно Шатл, будто французский летчик Антуан де Сент Экзюпери. Тут и какой-то опер, через секретарш ищущий Сергея Владимировича «для беседы». Ведь был засвечен в книге посетителей Зимнего дворца Сергей Владимирович и о чем-то толковал с также беспробудно исчезнувшим гражданином Ледогостером буквально за день до нашумевшего пожара.

Но опер – фигня на постном масле, таких Бескудин кладет на лопатки одной левой. А вот от того, что из трех обгоревших трупешников в Эрмитаже двое явно были Шатловскими пацанами, у Сергея под ложечкой кошки скребли конкретно.

За событиями по почерку угадывалась когтистая лапа Вензеля, типа снова начал неугомонный старец войну без объявления. И теперь Шрам рулил на любимом черном мерсюке по заснеженным колдобинам в «Углы». Потому что больше спрятаться ему было негде.

А мысли в башке плясали не о перебегающих дорогу старушках и загораживающих путь трамваях. Правильно Шрам не притормозил подготовленный еще в первую баталию удар по престижу Вензеля. Теперь, если все срастется, дело с контролируемым стариком универмагом «Гостиный двор» крепко опустит Кощея Бессмертного в глазах союзников.

Но и это не главное. Как неделю назад для Карбида, теперь для Шрама жизненно важно отковырять Эрмитажные списки.

Мусора-кагэбэшники, в натуре, бетонно наблатыкали тамаду перед свадьбой Романовской дочки. У массовика-женильщика до сих пор не отшибло даже отчеств гостей за столом Григория Романова. Тамада намалевал на бумажке прямоугольник, вдоль него понавертел сорок шесть кружочков, в которые навставлял цифирки согласно пунктикам из списка. Понятно, дядя Гриша проходил номером первым. Невеста с женихом – вторым и третьим. То есть рассадка за столом являлось реальной картой расстановки сил на верхотуре застойной ленинградской власти.

Чуть больше половины из сорока шести кружочков Романовской гвардии были, ясен вяз, мадамы. Шрам отбраковал их сразу. Баб по серьезному тогда в дела не пускали. Женщина – существо дырявое, чего ни возьми, в ней плохо держится.

Мужиков же натикало девятнадцать человек. Коли прикидки верные, то кто-то из девятнадцати, не выключая самого дядю Гришу, лямзил из Эрмитажа барахло и мочканул фотографа параллелившего для себя знаменитый списочек.[13] Но вот шут его знает, сам ли таинственный рационализатор опосля всех исторических передряг банковал со списками или передал их кому-то из уже своего ближайшего круга?

Шрам кинул тему на Антона. По ленинградскому заметному народу Антон-Понтон давно наковырял и загнал в компьютер целую гору сведений. Чего было не загнано, не так уж тяжело оказалось подковырять за один день.

Работенка сходу облегчалась тем, что куча народу померла естественной и прочей смертями. В застойной когорте и без того молодых набиралось раз два и обчелся, а еще времени с тех пор отмоталось не на один полновесный срок по сто второй. Другие доживали последние годочки на пенсиях: кто среди нахапанного добра, кто совсем в ауте, докатившись до уровня простого российского пенсионера. Шрама же могли заинтересовать лишь взмывшие по жизни высоко вверх.

Короче, после всех выбросов Шрам оставил троих. Одного из тех, кто тогда гулеванил на свадьбе. Двоих – родственников гостей Романовского стола. Троица на первый прикид смотрелась равно крутой. Тернов – не последний чиновник в Собчаковсой мэрии, вовремя подмявший спорт и забуревший на фигурном катании, теннисе и футболе до полной крутости. Горбунков – прикидывавшийся коммунякой, кормившийся от партийных касс до развала Союза, потом умотавший за бугор и оттуда наладивший прибыльную перекачку с родины мозгов и технологий. Шляев – в Романовские годы верховодивший ленинградской фарцой, потом прыгнувший в кооперативые игры, потом хапнувший от пирамид типа «МММ», потом подавшийся в удачливые «поддержим отечественного производителя».

Ну и чего? Покидав так и этак, Шрам накумекал пропустить троицу через мелкие фильтры.

Во-первых, кто из троих пер по жизни плавно, а кто скакал вверх через ступеньки и головы? Однажды они с компьютерным гением Антохой проделывали подобное по всей питерской чиновничье-коммерческой поляне, но прошлись по верхам. Теперь следовало погрузить под сильную лупу конкретно этих трех Гераклов.

Во-вторых, пришлось позырить, кто и как из подследственных перебирался через российские засады: перестройка, путч-91, заваруха-93, кризис-98. Владелец Эрмитажных списков должен был пройти через все коряги без потерь, играючи.

В-третьих, владелец списков нагуливал жир за счет людей, сохранившихся во власти или около власти от старых времен. Или от их пристроенных родственничков. Короче, требовалось проглядеть, кто из трех на каких дрожжах поднимался.

Шрам посадил за задачи опять же Антона. Антон опять же управился споро.

Сошлось как нельзя лучше. По всем пунктам лихо обскакал остальных один и тот же Ванька-встанька. Он твердо отвечал всем требованиям пунктов «да, да, да». Он – это носитель фамилии Тернов. Тот, кто сидел чуть ли не на самом краю Романовкого стола, чья жена приходилась дяде Грише седьмой водой на киселе.

Сначала Шрам даже прифигел, как до него не доперли до темака, плававшего поверху. Потом поковырялся в вопросе и вчухал, что никто до него не натянул связь между списками и Романовской свадьбой, а Тернову законтачить со списками без выхода на свадьбу было бы трудненько.

Вряд ли сам Тернов в Романовкие годы управлялся с Эрмитажем, молод был до неприличия, чтобы ворочать такими делами. Но вот завладеть списками – выкрав, грохнув наивного фотографа, выкупив – мог запросто. Тогда растолковывается весь тот сахар, что Тернов далее хлебал на жизненном пути полной ложкой. Как он вскочил в командный обоз к Собчаку. Почему вместе с Собчаком не покатился под откос. Как захапал нажористый спортивный пирог, на который раззевали хлебальники очень многие, и подчинил себе все от обломков ДОСАФа до «Зенита» и пляжного волейбола. Почему он сдружился и с новой городской властью, которая терпеть ненавидела людей прежнего мэра. И ведь даже в обычные бандитские игры Тернов не стал пылить, ему это было без надобности, и так все схвачено.

А вот на этом господина Тернова можно и поскользнуть.

Шрам рыбкой проскакивал между буксующими «Газелями» и газонами. И пуще прочего молил высшие силы об одном. Чтоб его пацаны справились свинтить особу, особо приближенную к теневой стороне жизни владыки всея спорта и физкультуры Санкт-Петербурга, и по этому являющуюся бесценным источником информации.

* * *

Сегодня фишка шла. Фартовый день.

– Двадцать один, красное, – с энтузиазмом жмурика процедил диллер, расфуфыренный в бело-черное тряпье и бабочку, будто представитель российско-канадской компании.

Опять попало. Вензелевская торпеда Факир ставил на попеременно то на шесть цифр, то на дюжину. А потом отдыхал на цвете или чет-нечете. Куча перед ним мал помалу увеличивалась.

Не в первый раз за вечер разжужжалась мобила.

– Да?

Думая, не поставить ли сейчас минимум на цвет, типа переждать до новой волны удачи, он выслушивал бубнеж в наушнике:

– Ты все понял, Факир? – шаркнул крокодиловой кожей по простатиту властный голос.

Факир настолько все понял, что забросил думать о фишках.

– Да, – пришлось ответить именно так.

Труба отправилась в карман. А фишки? День сегодня хороший. Надо ставить все на одну цифру. Сколько времени дано, чтоб добраться? Четырнадцать минут. Значит, надо ставить на четырнадцать. Но самому сеанса уже не дождаться.

– Луиза, – поднявшись, Факир поманил пальцем одну из знакомых телок, что работали в казино не по игре, а по развлечению клиентов.

– Сядешь за меня, – сказал Факир, когда она подошла. – Выигрыш пополам. Завтра заеду. Поставил на четырнадцать. Смотри, если наколешь. Впрочем, сама все понимаешь.

Коза, ясная ива, не имела ничего против. Факир в гардеробе получил по номерку пальто и, крутя на пальце брелок, подгреб к вахте.

– Слышь, Факир, – виновато заныл охранник толик, – Тут такая заморочка. Никто не гадал, что ты так рано сегодня скипнешь...

– Не понял, – честно признался Факир.

– Ну, ты волыну в камеру хранения при входе сдал?

– Ну?

– Тут ее Мангуст не надолго одолжил.

– Мою любимую волыну? Да я!..

– Через три минуты вернет. Тут одни урюки девок из стриптиза облапали, а башлять уперлись рогом. Вот Мангуст и взял твою дуру их пошугать. Перекури, он сейчас вернется. Кстати, знаешь последний прикол про Мангуста? Он у одного директора сына похитил, сказал, чтоб бабки принесли к Техноложке, а сам все перепутал, не дождался гонца с бабками у Политеха и отстриг мальцу уши...

* * *

– Петя, секи, это лондонские котировки нашей женской сборной по синхронному плаванию, – вступил в борьбу за Апаксина букмекер Жорка и чуть не ухватил шефа за палец, чтобы ткнуть им в распечатку сегодняшней сводки.

– Пе-етр Михайлович, – тянула Лада.

– Чего распереживалась? – Апаксин все-таки оглянулся, – Влюбилась, что ли?

– Фу, скажете тоже, – наедине-то они были на «ты». – Он, по-моему, ваще голубой, как все эти противные модельеры. Худой, патлатый, обтянутый, глаза подкрашены.

«А, главное, на тебя, такую грудастую, не пялится», – мысленно дополнил Апаксин.

– Девочек жалко, Петр Михайлович. Замерзнут ведь.

– Девочек, говоришь? Девочек я всегда жалею. Ну, так и быть... Ты пока, Жора, обведи все самое интересное в кружочек. Всякие спортивные рок-эн-роллы по боку, посвятим сегодняшний день целиком «Зениту».

Пропуская в дверь, Апаксин игриво шлепнул секретутку Ладочку по тугой попке. Лада издала игривый стон, мол, только позвои меня с собой, Петр Михайлович, и я приду сквозь злые ночи.

Модельер, возмечтавший без длинного разбега прыгнуть в люди, был похож скорее не на голубого, а на недокормыша из многодетной семьи. Наверное, обдуманно выбрал имидж, прикинул давить на жалость, прокатывать «бедного еврея». Тем более и национальность позволяла.

Явление в приемной Апаксина оборвало щебетание, окружавшее обогреватель. Длинноногая стайка моделек округлилась на многосильного спортивного туза сине-серо-зелено-карими фонариками, а Апаксин стыдливо опустил глаза чуть ниже. Модельки согревались помимо радиатора лишь нижним сине-бело-голубым бельем, напомнившим Апаксину песенку, запущенную в попсовый мир не без его участия: «Сегодня игра, все от винта, сине-бело-голубой – это наши цвета».

– Как и обещал, – заискивающе залопотал кутюрье. – Хотите? Посмотреть?

Посмотреть Апаксин захотел. Секретарша Лада, брезгливо косясь на модельера, поцокала за шефом, держа наготове рабочий блокнот.

– Серия «Зенит», – затараторил проектировщик. – Повседневное белье, спортивное белье, купальники. Пойдет нарасхват. Разве не так?

Как учитель указкой, кутюрье приставил почти прозрачный палец к девичьей груди. К левой, прикрытой чашечкой лифчика, на которой улыбался полузащитник Кобелев. Сосок правой груди прикрывал от просвечивания нападающий Кержаков, серьезный и сосредоточенный. По узкой лямке бюстгальтера была пущена жизнеутверждающая дорожка кличей «Зениту» – кубок УЕФА", «Зениту – золото России», «Зениту» – Лигу чемпионов".

– Машенька, пройдись, – приказал кутюрье.

Машенька прошлась. От радиатора до Ладкиного стола и обратно. Зазывно ломалась от перекатов бедер надпись «Зенит» на фоне клубного флага, стилизованная на соответствующем месте под интимную стрижку типа «дорожка». Описывал плавные круги вместе с загорелым плечом тренер Морозова Ю.А. в виде наклейки-татуировки. Подрагивали на гуляющих ягодицах автографы всей команды.

Вздрагивало чуткое сердце Петра Михайловича. Дрожала от ревнивого негодования Лада, отслеживающая нарастание блеска в глазах любимого шефа. Вздрогнули от неожиданности модельки со своим модельером, когда нагрудный карман Апаксина зашелся переливами судейского свистка. То расвиристелась шефова «мобила».

– Да?

– Петя, проверил, – сообщила мобила. – Тормознул такой англичашка в «Паласе». Люкс за пятихатку баксов. Когда ты с ним контачишь?

– Через два часа, – Апаксин, держа «трубу» у уха, прогулялся по ковру, чтобы получше разглядеть девочку, на которой рвались в игру с груди два футбольных мяча, а ее «ворота» защищали трусики, сработанные под вратарскую перчатку.

– Петя, тебе надо взглянуть на контракты, – посоветовал сотовый. – На всякий случай. Мало ли как разговор пойдет. Ты ж, поди, подзабыл сроки и суммы.

– Подзабыл, – признал Апаксин. Признавая, он нашел, что девонька в «перчатке» – хорошая девонька. Худенькая, как сиротка, подростковая грудь, ростом выше Апаксина и без каблуков, – все это Петр Михайлович любил. А, главное, в карих глазках, буравящих сейчас директора армейским прожектором пламенела неутоленная жажда спонсорства, за которое она готова... Есть ли предел тому, на что она готова? Надо будет уточнить.

– Сейчас выезжаю к тебе, будем смотреть бумаги, – пообещал Апаксин в микрофон и отрубил связь. – Лада!

Выслушивая и записывая указания шефа, сводившиеся к тому, что коллекция перспективная, но требующая доработки, определиться с которой Апаксин поможет, для чего как-нибудь заедет в агентство... и тра-та-та-та. Лада переводила про себя эту ахинею на нормальный женский язык. Кобель запал на...

«Ничего, – подумала секретарша, – когда-нибудь я тебе за всех твоих шлюх устрою Хиросиму с Нагасаки»...

...Фамилия англичанина была Фельдман. Апаксину фамилия понравилась. Нежели чем с чопорным аглосаксом проще иметь дело с человеком со знакомым профилем (в прямом и переносном смысле, «хороший каламбур» – похвалил себя Петр Михайлович). Впрочем, и сейчас в «ауди», рассекающей автомобильный марафон Невского проспекта, можно предугадать игру Фельдмана.

Значит, прошлогодняя встреча «Зенита» с «Блэквудом» в кубке «Интертото» не прошла незамеченной для агентов «Манчестер Юнайтеда», одним из которых и являлся Фельдман. Выходит, кое-кого взяли на заметку, и тот же Фельдман продолжал исподволь отслеживать «зенитовских» игроков. Наверное, доставал и проглядывал записи наших игр и обзорных передач из телека. И просчитал, что сейчас наступил удачный момент заняться конкретным зондажем почвы.

Правильно, правильно, момент удачный. Многие зенитовские парни сложились как игроки и легко определиться с их перспективой. С другой стороны, команда еще не засветилась по-настоящему в Европе и серьезной конкуренции у «Манчестера», считай, нет, значит, можно затовариться по дешевке.

Интересненько, на кого конкретно нацелился «Манчестер Юнайтед»? Мутко, конечно, встанет на дыбы. Ничего, как-нибудь уболтаем. В конце концов последнее слово всегда за Терновым, а Тернов в этих вопросах Апаксину доверяет.

В баре «Паласа» развлекалась со стопками пара финнов, типичных лесорубов, да еще лакала кофе нерусская старушка, типичная мисс Марпл.

– Это не вы ожидаете господина Фельдмана? – стоило Петру Михайловичу присесть за первый попавшийся столик, как над ним завис официант. – Господин Фельдман передал, что будет с минуты на минуту, и просил вас подождать за заказанным столиком.

«Побеспокоился буржуин», – Апаксин пересел за угловой, скрытый от зала высокими спинками столик, на котором уже прописались лимонадец, груши и бутерброды с красной икрой. Что ж, Петру Михайловичу нравился английский стиль в исполнении Фельдмана.

В ожидании Фельдмана Апаксин почитал московскую и проспартоковскую журнальщину «Мой футбол», чтоб знать, чем дышит враг, и переговорил по «трубе» с директором открывающегося в Колпино, в доме, где жил Сашка Панов, кафе «У Панова», договорился о проценте. Когда в бар вошла троица бандитского пошиба, Апаксин равнодушно отследил их вход и снова уткнулся в ненавистный «Мой футбол». Нормально, обыкновенные быки, где их нет. Когда же быки плюхнулись на свободные стулья его столика, Апаксин тревожно встрепенулся.

– В чем дело, господа?

На скатерть рядом с грушами легли клешни в наколках.

– Ну, я – Фельдман, – прохрипел гость. – Ну, и почем нынче вратари? А защита, если оптом брать? – сверкнув золотыми зубами, «Фельдман» пошел в напор. – А если я массажистов хочу купить, то что? Нельзя, что ли? У нас в «Манчестере» массажисты – фуфло помойное. Вот «зенитовские», люди в Манчестере базарили, парни ништяк, отмесят любого без балды, из паралитиков спринтеров выправят. У нас, у англичашек, таких братков позарез нехватка.

Он выпускал бред с такой серьезной миной, что еще и от этого Петра Михайловича закоротило на растерянности.

– Всю икорочку успел умять, во жрун! – расстроено заметил бык по левую Апаксинскую руку.

Ну нет, довольно! Это безобразие требовалось немедленно прекращать. Апаксин решил кричать в полный голос, звать охрану, будь что будет, он человек видный, в городе известный, пусть попробуют...

В бок уперся пистолетный ствол.

– Не дрыгайся, спортсмен, не на трибуне...

* * *

– Опять гаишник тормозит, да чтоб он сдохнул паразит! – пропел Вензелевская торпеда Пятак.

– Чего ты радуешься, идиот?! – разозлился подельник Стакан. – И так опаздываем.

– А если рвануть? – Пятаку было легко советовать, по инвалидности руки не он вел машину, и не ему права на кон ставить.

– Чтоб хвост за собой притащить! Офуел? – и Стакан прижал «ауди» к обочине.

– Почему превышаем? – козырнув и представившись, гибедэдэшник задал обычный бессмысленный вопрос.

– Виноваты, командир, – Пятак просунул в окно две российские сотенные, чтоб решить проблему без проволочек. – На свадьбу опаздываем. Друг женится.

– Мне?! Взятку?! – побагровел сержант. – Выйти из машины. Приготовить документы.

Пятак и Стакан изумленно переглянулись – что-то новое происходило на русских народных дорогах. Потом они посмотрели вокруг. Мент был один, не считая его мотоцикла, и другим ментам вроде бы негде спрятаться поблизости. Стакан выразительно подмигнул Пятаку, мол, может отвесить менту щелбан и ехать себе дальше?

Короче, и эти двое бравых Вензелевских торпед опоздали к воротам «Углов». Если вы думаете, что Вензелевские торпеды опоздали перехватить Шрама, то глубоко заблуждаетесь. Вензель пока не знал, что Шрам надумает запереться в «Углах», зато знал, что некий гражданин Апаксин может кой-чего подсказать Шраму насчет заветных списков. Но тип из спортивных барыг будто сквозь пальцы проскользнул у Вензеля, зато достался Шраму целым и невредимым.

А вот откуда Вензель пронюхал фишку про Апаксина, совсем другая история.

Глава одиннадцатая. Мой дом – тюрьма.

Сижу на нарах я, в Нарофоминске я.

Когда б ты знала, жизнь мою губя,

Что я бы мог бы выйти в папы римские,

А в мамы взять естественно тебя.

Счастье привалило в виде кругленького пожилого человечка в кремовой рубашке и бабочке. Счастье представилось адвокатом Бескутиным, которому поручено вести их дела не за страх, а на совесть. Адвокат, человек с добрым лицом и плутоватыми глазами (впрочем, глубоко упрятанными в морщины), объяснил поочередно обоим клиентам СИЗО, какой великолепной стороной для них выворачивается жизнь.

– ...Всего-то мне нужны ваши подписи. И завтра же, завтра вы выйдете на волю. Они, – на этом слове, со значением качнув головой сначала вбок потом наверх, адвокат Бескутин скривился от омерзения, – ничего не смогут поделать. Куда им? Считайте себя свободными, господа! – от адвоката пахло таким дорогим одеколоном, что гражданин Лодун побрезговал бы пить.

Гражданин Клязьмин, как более ответственный, на одеколон не морщился. Он морщился на адвоката в целом. Подследственные по ту сторону стола переглянулись, словно пытаясь выяснить друг у друга, за что им таким счастьем по голове?

Первому, попавшемуся на очистке коридора коммуналки от шуб, курток и вишневого варенья, повязанному силами жильцов возле туго набитых спортивных сумок, Бескутин открыл, как все было на самом деле. А именно: гражданин Гурьянов, жилец пострадавшей коммуналки, попросил гражданина Лодуна, ныне жильца СИЗО «Углы», принести ему необходимые вещи по адресу, по которому прописана разливуха «Огонек». Сам Гурьянов – человек пьющий, потому, во-первых, самомостоятельно за вещами сходить не мог, во-вторых, плохо растолковал новому приятелю Лодуну, где лежат потребовавшиеся вещи и как они выглядят. Растолковал-то плохо, а ключ от квартиры дал. Доказательства злого умысла, то есть продажи вещей, в деяниях Лодуна отсутствуют. Значит, никто у никого не воровал, просто ошибочка вышла. Дело следует закрыть в виду отсутствия судебной перспективы.

Потом адвокат Бескутин напомнил второму гражданину, ногтем царапающему стол в комнате свиданий, его печальную историю. Гражданин Клязьмин раскурочил помещение секты «Семья последнего дня». Тяжелым тупым предметом вскрыл дверь, нанес телесные повреждения средней тяжести охраннику, тибетскому гуру и отдельным братьям и сестрам. Высадил факсом окно, компьютерами забросал пол, справил малую физиологическую потребность в диван, а большую – в символическое изображение последнего солнечного заката. Кто спорит, так и было.

Но почему гражданин Клязьмин совершал деяния, что им двигало? А виной всему ВНУШЕНИЕ, некая разновидность гипноза, воздействию которого подвергся гражданин Клязьмин со стороны секты. Под тем же внушением люди вступали в секту, переписывали на ее имя квартиры и дачи и отдавали ей последние сбережения. Но на Клязьмина гипноз подействовал обратным, отторгающим образом, то есть погружающим в состояние аффекта. Вот заключение психиатора, где феномен подробно разбирается в самых научных выражениях.

Адвокат сопровождал молотьбу языком доставанием из пупырчатого, желтокожего портфеля разных бумаженций. И в конце своих рассказов пододвинул к подзащитным листки, под которыми тем требовалось подписаться.

– Э, э! – отшатнулся от листка гражданин Клязьмин. – Чего, суда не будет? Так не пойдет.

– То есть как?! – от искренненего изумления, казалось, вот-вот захлопает крыльями концертная бабочка на шее адвоката.

Гражданин Клязьмин по кличке Зубило нервно дергал куцую бороденку, ковырял в ухе, похоже, и сам пока не понимая, почему не пойдет.

– А вот почему! – он перестал донимать бороденку. – Хочу, чтоб знали! Честные люди кругом знали. Как гады их дурют. Врут про последний день, чтоб капусты себе нашинковать.

Бескудин слушал терпеливо, только чуть отъехал на стуле, чтоб не забрызгало слюной. Клязьмин постепенно заводился, будто движок антикварного «Запорожца» на морозе.

– Я им, иродам, показал Последний день! Ага, не понравилось!? Вот и значит, что туфту варганят. Пусть православные... пусть християне проведают, как их изводят. Пресса пусть пропишет...

– Ничего у вас не получится, уважаемый, – тведо, как ставят печать, сказал Бескутин, заслонив щеки бактерицидным носовым платком. – Они же тоже не дураки, потребуют закрытого суда. Им тоже негативная огласка ни к чему.

– А я в суд пойду. Все, без базара. Пусть страна знает.

– Смешной человек, правда? – адвокат повернулся ко второму гражданину напротив. – На волю не хочет.

– Я тоже не хочу, – сообщил гражданин Лодун, потеющий от напряжения мысли, как кондиционер отечественного производства.

– А вы почему, уважаемый? – Бескудин прикрывал сморкалкой нос, чтоб не дышать с клиентами одной атмосферой.

– Почему? Я тебе, жук бумажный, скажу почему, – Лодун злобно проскрежетал остатками зубов. – Ты жируешь на зеленых бобах. Водку лакаешь и таскаешь баб, сколько влезет. Ты без хавки не кис. Без дому не кантовался. По помойкам не летал. На теплотрассах не дрых. Короче, зиму я решил в тюряге зимовать. Тепло и кормят. И не лезь со своими отмазками.

– Ну, ну, разве мало мест, где можно провести зиму без туберкулеза и баланды? – адвокат благоухал одеколоном и загораживалсч носовым платком, отклоняясь на стуле за черту риска, – На юг податься. Или на север, на заработки, там опять люди нужны. Хоть, – толстяк из-за платка указал подбородком на гражданина Клязьмина, – В какую-нибудь секту пристроиться, – тут адвокат чуть не сверзся со стула. Прокашлялся и вдумчиво отодвинул стул подальше от клиентов.

– Не знаю, чего там на севере, а в тюрьме зимовал, привычно. Все, хоре, командир, завязывай толковище, скидавай дела прокурору. Я, кстати, тебя вообще не звал.

– Ну да, ну да, – покивал Бескутин. – Вы же оба москвичи. От наших дел далеки. Так вот, господа. Вышло негласное распоряжение НАШЕГО губернатора – освобождать следственные изоляторы от лишних людей. Пересматриваются все дела. Этим обязывают заниматься лучших адвокатов, – жало указательного пальца повернулось к своему хозяину. – Так что, хотите вы того или нет, подпишете или нет, пойдете оба на свободу. Выпихнем! Ясно?..

А вот про что умолчал Бескудин, и чем реально обеспокоился, так это тем, что сегодняшние два отказа были далеко не единственными. Уже семь урок отказались по добру, по здорову выметаться к едрене фене из «Углов». И все – московские гастролеры. Тенденция, однако.

* * *

– ...Произвол! – в благородном гневе раздул трахею бизнесмен от спорта Апаксин.

– Садись. Я тебе втолкую все: и кто ты, и кто я.

Но задержанный не садился. Типа демарш. Типа выражал несогласие и понтовался на предмет собственной крутости. Как же – правая рука самого Тернова. Он по жокейски расставил ноги возле табурета и гордо держал голову высоко поднятой:

– Я не стану с вами разговаривать без адвоката, без звонка домой, без предъявления постановления. Что вы себе позволяете?!

Уверенное возмущение задержанного стильно увязывалось с его костюмом явно от каких-то кутюрье, с галстуком за месячный доход среднего магазина «Спорттовары», с часиками на позолоченном браслете, с округло-сытой физией ресторанного завсегдатая.

– Ладно, паря, я тебе тоже ничего не скажу, пока сам не запросишься потрендеть по душам, – человек за пустым столом, смотрел в упор, будто пилой пилил, и говорил нагло и весело. – Ух, как ты просить меня станешь. Парашу будешь готов вылизать, лишь бы я с тобой покалякал.

– Я смотрю, вы не совсем понимаете, с кем имеете дело! – задержанный гневно встряхнул костюмными и жировыми складками, погнав волну дороженных парфюмерных ароматов.

– Да будет тебе разоряться, – типа заскучавший слушатель нажал кнопку под крышкой стола и бросил заглянувшему в дверь надзирателю. – Веди его в пятый.

– А кто это был? – имел наглость спросить Апаксин у вертухая. Очень похожая рожа скалилась на Апаксина с заборов и из рекламных роликов. Но тот кандидат в депутаты выглядел гораздо интеллигентней.

– Следователь по особо важным делам Сергей Владимирович Шрамов, – ответил, воротя лукавые глазки, вертухай, вместо того, чтобы дать пинка тормозящему пижону...

...Через два часа сорок минут из карцера номер пять, прозванного обитателями «Углов» сволочильником, присмиревшего задержанного спортивного барыгу Апаксина в сером, теперь уже местами запачканном костюме повели в камеру номер сорок семь.

Петр Михайлович Апаксин очень устал от скрюченного сиденья в коробченке полутораметровой высоты. От жуткого холода, от мерзкой вони и от бесконечного звона, идущего по ледяным трубам. От собственного бессилия, в конце концов, устал Петр Михайлович, а бессильным он не ощущал себя уж лет десять.

Главное, что порождало бессилье – битые два часа он тужил мозг найти отгадку своему попаданию в тюрьму и не находил. И ведь брали его не менты, а натуральные уголовники. И о том, что его повязали, никто в офисе не догадывается. И еще измен хватит набить доверху трюма парома «Сибия лайн».

Но камерная вонища сквозь усталость огрела бедолагу по кумполу. Такой смрадный, спертый воздух Апаксин вдыхал лишь в редкие и вынужденные посещения общественных уборных. Теперь еще и жарища... И не воду льют за шиворот и на лицо, нет, это пот хлещет, заливая рубашку и глаза. И очень, очень хреново сделалось Апаксину – от желудка до души. А вокруг задвигались и заговорили:

– Новенький... По первой... Не чалился... Жирный, как баба... Клифт кондовый... Прямо с бала сняли... Шмонит, как от клумбы...

Вокруг замаячили рожи, казавшиеся Апаксину дикарскими. Его стали куда-то толкать.

– Иди прописываться...

Апаксин ни в кошмарах, ни в бреду не предполагал, что вынужден будет тереться среди уголовных отбросов. Тюряга представлялась ему чем-то вроде Чечни – есть, существует, всегда добро пожаловать, но так далеко...

Он обо что-то или об кого-то спотыкался, слышал в свой адрес глухую ругань, раз получил тычок по голени. Его провели через всю камеру, подвели к какой-то койке.

– Кто таков?

Апаксин вгляделся, утер пиджачным рукавом заливающий глаза пот... Нет, не мерещилось. Если б мерещилось... Петр Михайлович отказывался что-либо понимать. Как такое может быть! На синем одеяле, поджав под себя босые ноги, в тельнике, в трениках с оттопыренными коленками и с беломориной в зубах сидел следак по особо важным. Лопни глаза, тот самый, что два часа сорок минут назад допрашивал его в кабинете и потом отправил в карцер.

– Обзовись, фраерок! – потребовал от него следак по особо важным.

А Петр Михайлович не мог заставить рот раскрыться. Зубы склеились, и в зобу дыханье сперло.

– В отказ мылится, – кто-то за спиной Апаксина услужливо поспешил с комментариями. – Форс наводит.

– Петушком закукарекать хочешь?

Смысл следовательского вопроса дошел до Апаксина. Под черепушкой замигали картинки из некогда прочитанных книг и газетных заметок, смакующих тюремные порядки. И в центре глумлений, издевательств, грязных сексуальных надругательств на этих картинках рисовался он. ОН – еще несколько часов назад преуспевающий сорокалетний бизнесмен при двух машинах, трех любовницах и жене, при достойном банковском счете и связях в городской администрации.

– Вы уголовник? – выскочило у Апаксина само собой. Это неуправляемым журавлем вылетела надежда на розыгрыш, на смех в ответ и подходящее разъяснение безобразий – «Как мы вас провели по просьбе друзей! Пойдемте выпьем, перекусим, еще немножко посмеемся».

Надежда не сбылась.

Вслед за криком «Да за такое, гнида!..» Петра Михайловича больно двинули бутсом по копчику. А потом зверски вмазали носком ботинка под колено.

– По тормозам, Огонек, – приказал следак. – Кстати, Огонек, часики у клиента ты прибрал?

Апаксин, разгибаясь, схватился за запястье – пусто.

– Это ж лох, он и без меня бы их посеял. Вот его ходики...

За спиной Апаксина звякнул браслет.

– Ладно, Огонек, оставь себе. Заработал, – следак по особо важным затушил беломорину о протянутую каким-то хмырем пепельницу из мыльницы. – А с тобой, чучело, чего делать?

У Апаксина хватило ума не лезть со своими недоумениями типа «Вы следователь или где?». Может быть, не ума хватило, а взгляд подейстовал. Оловянный, пробивающий до кишок взгляд следака-уголовника. Вот когда Петра Михайловича пробрал настоящий страх-то. Ведь этот неизвестный в тельнике может сделать с ним все-все, что захочет. И нет сейчас над Апаксиным НИКАКОЙ крыши.

– Там, слышу, кто-то миски драит? – спросил следак.

– Дрын старается, – подсказал Валек.

– Пусть Костюм его подменит. Потом перетру, сейчас устал я.

– Айда, Костюм! – и Валек крайне невежливо развернул Апаксина...

* * *

Близился к развязке пятый тайм финального матча профессионалов в полутяжелом весе по тюремному пятиборью. Накал страстей среди болельщиков достиг апогея. Зрители на трибунах, то есть на шконках, свистели, визжали и дрыгали ногами.

– Ставлю пачку «Примы» на нашего!

– «Беломор» на москвича!

– Лезвие на Паленого!

– Мыло на Рикошета! – подстегивали соперников алчные голоса.

На воровской шконке, дальней от двери с вертухайским глазком, двое претендентов на желтую майку лидера яростно точили фильтры. А зрители заламывали руки и в воздух картузы бросали.

– На общую надо бы забиться, – водя зыркалами простонал свесивший харю над «стадионом» с верхней полки жадный Зубр.

– Ну, давай, – безнадежно борясь с адреналином согласился приткнувшийся рядом Олег Петрович.

– Накинем коробок чая против блондинки из журнала? – взвинтил ставки тотализатора азартно пыхтящий Зубр.

– Ну давай, – опять не нашел силы вовремя тормознуть Олег Петрович. А ведь не катило ему по черному. Он уже просадил Зубру три телефонные минуты, «плейбойскую» брюнетку, носки и последние сто пятнадцать рублей. И все потому, что Олег Петрович сперва кивал на москвича – тот внушал ему нешуточное почтение суровыми татуировками и ухватками крутейшего парня. Но надо же такому статься – москвич Паленый просрал первые два из забегов.

Во-первых, «сварочным аппаратом», сварганенным из газетной трубки и спичечного пламени, дольше Рикошета пережигал медную проволку диаметром ноль пять. Во-вторых, вспомнил всего девять беломорных загадок против шестнадцати у Рикошета. Москвич вконец разочаровал Олега Петровича – Паленый упустил даже такую затертую плешь, как «отыскать на пачке цифру 14».

Тогда Олег Петрович перекинул надежды и ставки на Рикошета. И настала пора просаживать Рикошету. Сначала питерец не сумел опередить москвича в изготовлении из жеваной газетной бумаги пикового туза. Потом уступил в стрельбе малявой на меткость, не попал в алюминиевую кружку.

Итак, счет повис на «два-два». Сейчас решалась общая победа, то есть кому из воров, москвичу Паленому или питерцу Рикошету, занимать шконку смотрящего по камере.

– Глуши мембрану, братва, а то судью международной категории накличем! – остудил самые звонкие глотки Клифт Иствуд.

И ощутив корой судьбоносность момента, трибуны замерли на едином дыхании. И даже стало слышно, как подглядывающий в глазок для развлекухи вертухай под нос мугикает: «Чтобы тело и душа были молоды, ты не бойся ни жары и ни холода, закаляйся...»

– На Рикошета, – трагическим шепотом выбрал Олег Петрович. Может быть, взыграл городской патриотизм.

– Лады, я на Паленого, – как и до этого, выступил вторым номером Зубр.

Москвич Паленый в зловещей тишине точил расплавленный и сплющенный сигаретный фильтр о шершавый край шконки, там, где облупилась краска. Рикошет острил свой фильтр о ботиночный каблук, время от времени муслявя «лезвие» и пробуя заточку на палец.

– Шабаш, люди. Куранты бьют, – шнырь Мостырка бросил часы на шконку.

И все сплоченное в камере трудовое общество «Резервы» перевело вдох, хотя результат матча был еще непредсказуем, как прокурор с черепно-мозговой травмой.

Первым по уговору показывал изделие москвич.

– Петрович, дай сюда свой кирпич!

Олег Петрович без уточнения смикитил, о чем базарит Паленый, спрыгнул со второго яруса, вытащил из-под матраса томик рассказов Чехова и передал через головы москвичу. Паленый погладил мясистой лапищей шершавую кожу добротного советского переплета, словно убирая налет пыли. Примерился, приставил затвердевшее и заостренное стекловолокно к синей обложке и провел, надавливая, под тисненым портретом классика.

Хата взорвалась радостными и раздосадованными воплями:

– Оле! Оле! Оле!.. – покатилось от окна до параши.

Олегу Петровичу почудилось, что вот-вот из темной полосы разреза хлынет чеховская кровь. Но не хлынула. И Чехова забрал себе Рикошет. Питерец, распахнув улыбкой черный забор прочифренных зубов, смачно цыкнул и чиркнул резко, будто бритвой по горлу, по рассказам Антона Павловича.

И снова по полной забесновались фанаты с верхнего этажа:

– И во сне, и на яву я за Питер пасть порву!!! – проскандировала молодежь из второго эшелона.

Шнырь Мостырка приготовленной тонкой проволочиной быстро измерил глубину разрезов, чей глубже.

– Рикошетов, – выдал Мостырка, стараясь придать голосу как можно больший пофигизм.

Болельщики зашушукались, но «Судью на мыло!» никто не выкрикнул. Паленый недоверчиво перемерил и залупаться не стал. Значит, все верняк. Однако, москвич имел право на еще две попытки. Чтоб уж все, будто в большом спорте.

– Мостырка, скидывай прохарь. – Паленый надумал пойти ва-банк.

Мостырка, удержав в себе печальный вздох, стянул с правой ноги тупоносый ботинок на литой подошве. Но подошву Паленый не тронул, он прорезал сигаретной «заточкой» толстую «скороходовскую» кожу поперек носка.

– А, сучара! – москвич осмотрел и отбросил затупившийся, негодный больше к попыткам фильтр.

Но все равно теперь должен был последовать ответ Рикошета. Питерец что-то прикинул и процедил:

– Мостырка, гони свое пугало.

Шнырь безропотно слазил под матрас и вручил питерцу карманное зеркальце. Рикошет пристроил Мостыркино имущество на тумбочке и покоцанная зеркальная поверхность отразила нацелившийся «фильтровый» резак.

Олегу Петровичу хотелось, очень хотелось встрять с советом – не лезь на рожон, пропори те же Мостыркины говнодавы и дело с концом. Но за такие фискультприветы потом поставят Олега Петровича на ответ и будут правы. Олег Петрович быстро снял и протер залитые горячечным потом очки. И успел.

Рикошет, подмигнув Мостырке – типа, не ссы, бродяга – поставил заточенный край фильтра на собственное отражение и провел от края до края. Имущество шныря заполучило продольную царапину. Фильтр-стеклорез заходил туда-сюда, углубляя борозду. И сломался.

«Невезение – это карма, и эта карма гирей висит на мне. Как на Пьере Ришаре, – не в первый раз за свою вполне долгую жизнь подумалось Олегу Петровичу. – Другие воруют не меньше моего, но сел именно я. В жены из огромного женского разнообразия я выбрал полную, законченную помесь стервы, ослицы и дуры. Любовница за все мои подарки наградила триппером. И ставлю я всегда и всюду мимо кассы».

Но тянущаяся, будто сопля по карнизу, гнетущая тишина заставила Олега Петровича не терять раньше срока надежду. А Рикошет тем временем фукнул в разрез, выдув белесое облачко. Положил зеркальце на тумбочный край, легонько стукнул костяшкой по свешивающемуся концу. И Мостыркино имущество, хрупнув, удвоилось. Ровнехонько-ровнехонько налопопам.

Фортуна рыдала навзрыд! А что творилось с трибунами!? Люди обнимались от счастья и грызли матрасы от огорчения. Рикошета стали качать, но с учетом низкого потолка не выше, чем ласточки перед дождем летают.

Признавая поражение, Паленый рванул на груди майку и выплеснул из души сокрушение в восемь размашистых этажей, совершенно, впрочем, в общем бедламе не слышное. Три шестерки от двери загугнявили по стойке смирно гимн Петербурга: «Город над тихой Невой, город нашей славы трудовой!..». На шею Рикошету одели венок из еловых веток, призер стал на табурет с внятно выцарапанной цифрой 1 и принял из рук судьи чемпионский кубок (ту же алюминиевую кружку) полную душистого чифиря.

«Ну вот, – по своему обыкновению Олег Петрович взялся подбивать итоги, – в кои-то веки свезло. Наварил коробок чая, и журнальная блондинка не бросит меня ради Зубра. Может быть, в карме наступил перелом? Может быть, удастся получить вместо чирика строгоча хотя бы пятерку общего? Тогда будет ништяк.»

– Алло, разрядники, – беззлобно вякнул сочувствующий вертухай в кормушку, – Кончай «Формулу 1», корпусной на горизонте!

* * *

Шла шестая миска, воняющая рыбой и жиром. Пиджак и рубашка были уже безнадежно испорчены. А миски отмывались в холодной воде крайне хреновастенько. Посуду Петр Михайлович Апаксин мыл в жизни раза три. И то в далеком детстве, в виде родительского наказания. Поганый Огонек, мерзко скалясь, расписал Апаксину (или Костюму, вот какой кличкой его наградили, кто бы мог подумать), что случится, если миски не будут блестеть, как у бегемота яйца.

Шла шестая миска, когда защелкали засовы, загрохало железо и в камере прогремело:

– Заключенный Апаксин!

– Я! – Как-то само собой пришло понимание правильного отзыва.

– На прогулку...

...Апаксину вспомнился рассказ приятеля, побывавшего в отличие от него на срочной службе. Тот поведал, как в первую армейскую ночь навзрыд скулил под одеялом, убитый тоской по домашнему уюту, по вольной воле с девочками и кинотеатрами, убитый ждущими впереди лишь бесконечными черными днями. Примерно так же чувствовал себя Петр Михайлович, бродя по узкому бетонному пеналу, накрытому сеткой. Он прогуливался в одиночестве, если не считать темно-зеленых охранников наверху. Слезы лезли в глаза и стыли на щеках, тень корчилась в печали и отчаянии. И по-прежнему под колпаком непоняток оставалась причина его несчастий. Он уже подобрал несколько объяснений, где и как мог оступиться в криминал, но ни одно из них не склеивало в целое все куски катастрофы.

Дзенькнуло и стукнуло у противоположной стены. Апаксин оглянулся. От затворяемой двери топал к нему в белом спортивном костюме и тулупе в накидку давешний следак-уголовник. Его очередное преображение уже не удивило. Но приходу темной личности Петр Михайлович нежданно-негаданно обрадовался – вдруг все объяснится?

Апаксин бросился навстречу лицу, похожему на кандидата в депутаты и успел даже произнести «Простите», прежде чем получил каменный кулак в живот и предупреждение:

– Заглохни, барыга, – следак вытащил из кармана с адидасовскими полосками пачку «Парламента» и зажигалку (настоящий «Ронсон», Апаксин разбирался). Закурил, выпустил струю дыма на Петра Михайловича.

– Значит так, кусок жира, – дыша туманом и дымом, определила темная личность, – Времени на уговоры тратить не стану. На вопросы, ни на какие, не отвечаю. Порядок будет другой. Отвечаешь ты. Потом я ухожу и проверяю твои ответы. Если не соврал – валишь домой. Усек?

– Да, – сглотнув, даже не кивнул, а тряхнул головой Апаксин. Слово «домой» звенькнуло для него волшебным колокольчиком.

– Сколько ты знаком с Терновым? – сразу пошел по вопросам следак.

– Девять лет, – стыдясь своей поспешности и заискивающего тона, честно ответил Апаксин.

– Где сошлись?

– В мэрии при прежнем губернаторе.

– В теннис ушел с Терновым сразу, или он тебя потом зазвал?

– Сразу.

– Кем был сначала?

– Первый год замом президента турнира.

– Дальше?

– Потом решили, что я буду организовывать околоспортивную индустрию.

– Как и на какие бабки организовывали?..

...Шрам сидел на корточках, курил бес знает какую «парламентину» подряд. Пола тулупчика, наверное, примерзла к бетону. Выпотрошенный Апаксин тяжело отходил от потрошения.

Еще незвестно, намного ли лучше было настроение у Шрама. Выяснилось, что его уткнуло лобешником в тупик. Лопнула шикарная версия, на которую он крупно ставил. Разлетелась к блинам! Еж твою меть, а как похоже было на попадалово в цель! Все стыковалось, как в конструкторе.

Бобер по фамилиии Апаксин, правая, в крайнем случае левая рука Тернова, пошевелился на бетоне, кинул мышиный взгляд на Шрама и тут же опустил зыркала. У бобра, ясен дуб, язык зудит вопросом «Что теперь будет со мной?», но хавальник раскрывать боится. А вдруг услышит зачтение приговора без права на обжалование. Бобер же не в курсах, что уже на фиг не нужен Шраму.

Да, вот те на! Этот холеный бобер грамотно расписал сейчас Шраму весь пасьянс, в котором ну никак, хоть разорвись, не отыскивается места Эрмитажным спискам. Нечего спискам делать при такой схеме.

Ведь не брехал Костюм. Слишком перебздел барыга, чтоб решаться втюхивать лажу. Потом, прогонять фуфло ему было бы нелегко, потому как вряд ли он мог срубить в чем подкладка допроса. К тому же Шрам сыпал вопросами, что твой пулемет. И надо быть гением лажи, чтобы в ответ без запинки двигать туфтень, бойко швыряясь фактами и цифрами.

И вот чего у нас в результате нарисовалось. Тернов – нормальный деляга, вместе со многими продвинутыми хлопцами в собчаковские времена взявший с низкого старта нехилый разбег. Он вовремя срубил, что политика – земелька неутойчивая, не туда воткнешь копыто и сдует ветром перемен, и отломил себе кусок спорта. А то что это самый жирный кусок – так как раз потому, что умный и разворотливый, одним из первых прорюхал клевую тему и обскакал прочих таких же умников. Обскакал, как в подробностях разложил Апаксин, в нормальной, по перестроечным понятиям, конкурентной борьбе. И даже знаменитый Мутко решил за лучшее с Терновым дружить.

Апаксин, выплыв из омута сумбура и уныния, набрался храбрости на вопрос, который его мучил сильнее прочих:

– Вы следователь?

– А то ж! – ответил человек в белом спортивном костюме и наброшенном на плечи тулупчике.

* * *

Два-три годика тому останови любого шкета у Финбана[14] и спроси, кто такой Праслов, и шкет без запинки бы ответил, что очень крутой в Питере человек. Типа, и депутатской неприкосновенностью прикрыт, и крышами титановыми занавешен. Однако поднатужились и упрятали таки конкуренты Праслова в «Углы». И былая слава развеялась, как дым. Но праслов не исчез в безвестности тюремных коридоров, кое как уцепился за перекладину турника. Нынче он с легкой руки Шрама и под покровительством Шрама правил дела в чине смотрящего «Углов», или как СИЗО обзывали в народе «Вторых крестов». По этому встречу с занесенным декабрьским ветром в СИЗО крутым московским авторитетом Праслов организовал на широкую ногу.

Старый клен, старый клен, старый клен стучит в окно,

Приглашая нас с любимой на прогулку.

Отчего, отчего, отчего мне так светло?

Оттого что ты идешь по переулку, – с душою выводил за порогом тенор Театра Музкомедии, проходящий по сто шестой. Это был, так сказать, десерт. Основным же шорохом ради москвича явилась организация на душевых площадях настоящей русской бани.

– Лярвочек? – закинул наживку Праслов. – Хочешь – вольных, хочешь – наших, корпусных? – обернутый простыней он выглядел как римский легат (не путать с лягавым), только по въевшейся привычке ерзал безбожно. То бублик эспандера кистью жал, то мускул напрягал, оборачиваясь на зеркало.

Хрупнул огурчик, пускаясь вдогонку за водкой. Но ничего не ответил на трахательное угощение московский вор, а завел речь об ином. Стал неспешно травить байку, ясная ольха, полную намеков, будто Ладога карасей:

– Один районный депутат держал под собой район. Было ништяк удобно. В смысле территории, в смысле бумаги подписывать. Но заявились гастролеры с видным вором во главе, – рыгнув огурчиком, москвич Шархан шумно почесал волосатую грудь, – Забили стрелку и предъявили Цицерону, что ты типа не вор и сиди в конторе, шестери на нас, а мы уж сами чего надо удержим. Депутату война не в корм, сливать наделы тоже не по счастью, чего делать? Тогда всенародно избранный Спартак предложил, давайте, мол, на пару подомнем соседний район, после чего вы его себе вскипятите, а мне мой оставите. Так и сделали. И все были довольны, кроме тех спартанцев, кого перестреляли в соседнем районе. Еще по одной?

Теперь уде Праслов вроде как мимо ушей пропустил приглашение. Очень ему надо нажираться водярой до нах нагеля. Тут ушки на ватрушке бдительно держать следует. Пошарудев по сусекам, Праслов такую в ответ притчу стал грузить:

– Была на комяцкой зоне под Усинском Надька, заправляла бельевой каптеркой. Сама жирная, потная, ну а много ли на зоне нужно? Короче, выползала нагишом на пятак перед окном мастерской, грудями потрясет, мохнатку раскроет, лапой полохматит, задом повиляет и абзац. Первый раз Надька представляла бесплатно. Потом закинула маляву. Мол, хочете сеанса, валите гроши в шапку и засылайте в каптерку. Развлекух-то нет, а тут целая голая баба, вот и стали скидываться. А ее супружник дубарил на той же зоне в прапорах. Шалашовка Надька мерковала мужу смолчать, заколымить на машину и свернуть стриптиз. Но потом вошла во вкус. Короче, стуканули мужу. Кусок долго не дымил, подобрал кирпич и проломил пустую Надькину тыкву. Опосля, конечно, поехал на ментовскую зону. Это я к тому, что горячиться ни с какими оргвыводами не следует.

Из помывочной принесло бодрячковые покрикивания:

– Давай, давай, камень тащи! Еще наддать! – это старались изо всех сил шныри, раскочегаривая для паханов парилку. В угол, глухо забранный толстым армейским брезентом, шныри отводили от кранов по резиновым трубкам пар. Для пущего жару и для банного порядку затаскивали под брезент раскаленные на электроплитке кирпичи. Хотя паханы уже попарились, но мало ли опять заохотится?

В предбаннике, шевеля красными от грибка пальцами в тазике с горячей водой, начал снова вести речи москвич Шархан:

– Про Диогена я рассказал, чтоб понятно было. Умный человек всегда в накладе не останется.

А Праслов-то, наивная душа, думал, что ему предлагают подискать для авторитета блатное место в округе. Выходит, так просто от москвича здыхаться не подфартит.

А теперь я тебе такую басню расскажу. Году эдак в девяносто первом только ленивый не пыжился стать депутатом. Да не про всякие зубы этот локоть был...

Под Шарханов трендеж, шум воды и выкрики шнырей Праслову приковыляла на ум мысль, что сотри с москвича, сейчас скребущего прыщи на ноге, татуировки, обряди в народный лепень с Троицкого рынка, запусти в трамвай, и он плотно смешается с бодрой армией трудящихся, не отсортируешь. Просто потрепанный трудом гражданин пятидесяти лет, висящей на поручне, такого первого пихнет кондуктор «Эй, морда, кто платить будет? Пушкин?!»

– ...И вот один Тимирязев, будучи в далеких краях проездом, вдруг срубил, что по одну сторону Байкала есть подсолнечное масло в квадратных бутылках, но местное население желает только в круглых. А по другому берегу полно масла в круглых пузырях, но покупать его считается западлом. Типа, подавай здешнему народу только в квадратных. И вот наш Кулибин скупил масло по обоим берегам, нарисовал на этикетке свое мурло и перекинул в соответствии с чаяниями народа. И ведь избрали таки перекати поле Циолковского, потому что народ за него стал.

– Я тоже оттяжную историю вспомнил, – не остался в долгу не сидящий на попе ровно Праслов, классифицировавший вторую байку в том смысле, что москвич пугает за Байкал загнать, – Годика два назад промышлял по Питеру фармазон Мох. Всегда при мерсюке, всегда на стволе, квартиру десятикомнатную отгреб в престижном районе. И справочку в лопатнике носил обязательную: «Я, Мох Мохович Моховой, нашел эту пукалку у пивного ларька за углом моего дома сегодня по утряни, а теперь чесноком канаю сдавать находку в любимые органы». Только нарвался Мох на ушлого мента, а тот откопал, что ларька в престижном районе в помине не отсвечивало. И отбыл Мох по статье за то, что на новом незнакомом месте обстановочка всегда поперек горла.

«А если напялить на его бочковатое брюхо, – уводило коренного петербуржца, – спортивный костюмчик, из тех, что продают вьетнамцы, как раз ему впору подойдет, разве руки обезьяньи, рукава только до локтя долезут. Опять же свести наколки и запихнуть на вокзал. Менты враз забьют как вонючего бомжа».

– Я тебе за Байкальский край ради того вспомнил, чтоб объяснить: я хоть и чужак, но уже ЗДЕСЬ. И по понятиям народ здешний за меня станет. Но, чтоб рогом не упираться, я тебе вот какую тему толкну. Жил один депутат, был женат на министерше, в крутой комиссии на пироге сидел, многим кислород перекрывал.

«А если закинуть в обезьянью клетку, – додумывал свое Праслов, – то хорошо приживется. За своего мартышки примут. Однако же вот он давит лавку мясом, из которого растут кривые ноги, укутан в простыню, хавает маринованнные огурцы и понтуется, какой он запредельно крутой, потому как коронован, бляха. Дебил дебилом, а лезет править».

И вот некие обиженные люди взяли и похитили его Терешкову, чтоб Гагарин, значит, сговорчивее стал. А в то же самое время другие крутые люди депутата самого похитили. Чтоб, значит, грымза нужные бумажки правильно подписала. А чета была бездетная. И давай рисковые люди с двух концов домашний телефон надрывать, а трубочку никто не берет. Так и пропала семья без вести. Эту байку я к тому прописал, что не в Караганду тебя переселиться зову, а в Первопрестольную. Хочешь в «Матросской тишине» смотрящим быть?

За дверью, отделяющей предбанник от коридора, тенор из Музкомедии, красиво затянул новую песню. Ему на сегодня были заказаны любимые хиты москвича Шархана.

Только раз бывают в жизни встречи,

Только раз с судьбою рвется нить,

Только раз в холодный зимний вечер

Мне так хочется любить.

– Глохни там, сявки! – истошно взвизгнул Шархан и запустил в проем помывочной пустой водярной бутылью. Шрапнелью свистнули осколки. Раскричавшиеся за паровыми хлопотами шныри вмиг притухли. А Праслов вспомнил все принятые от Шрама обиды: как тот не позвал с собой сразу, не позвал с собой через месяц, не позвал с собой через два:

– Рассказал мне один штырь такую историю. Очень уж за какие-то левые дела его менты хотели зацепить. А он был чист, как после Ниагарского водопада. И вот стали менты к нему участкового засылать. Участковый поклюет мозги и в сортир запросится. А только отвалит, наш штырь туда же – и из бачка быстрей вылавливать подброшенный пакетик с коксом. Менты с понятыми нагрянут и отвалят не солоно хлебавши. А на завтра снова в дверь ломится участковый, то ли тупой, то ли упертый, и опять в сортир просится. И так менты этого штыря цельных три месяца первосортной наркотой снабжали. То есть, что ж я – отстой последний – от некислых подарков судьбы отрекаться?

Отколупав корку с язвы на предплечье и кинув ее на коврик, покрывающий расколотые плитки пола, Шархан подмигнул Праслову:

– Нелегко было дом держать?

Праслов запрокинул голову, вливая в себя запивочный сок и невольно разглядывая засиженную мухами лампу без плафона. Праслов вкручивался, что дбальше базар поплывет в эту сторону. «Было»... Указка, что коль договорились, с этой минуты держать «Углы» будет он, Шархан, а ты типа сдавай дела.

– Кому нынче легко, – отшутился Праслов.

– По одной? – покивал тяжелой, неандертальской челюстью Шархан, оторвавшись от обгрызания ногтей.

Теперь можно было и хряпнуть за успех. Водочка святой водой проскакивала в глотку, лайковой перчаткой гладила желудок, летним теплом прогревало тело. Потому что водочка была первостатейной. Нашей, питерской. Ливизовской.

– Правильную байку сбазланил, – хлюпая, отпил соку Шархан. – Мы тебе в Москву устроим перевод приказом лично министра внутренних дел. В Лефортово править хочешь? Только сначала на общак здешний меня наведи.

Певец из Мариинки зашел на новую песню из Шархановских любимых:

Два часа до рейса, два часа до рейса.

Ты стоишь у взлетной полосы.

И бегут быстрее всех часов на свете

Эти электронные часы.

А в помывочной вновь набирали силу голоса согревающих баньку шнырей «Коксу давай!», «Не передерживай, циркай шибче!»

– На колымской зоне дело было, – отсморкавшись в простыню, загудел Праслов...

* * *

Вензелевы торпеды грустно сохли в пропитавшемся табачным дымом салоне беэмвухи. Хорошо, старец башни не пооткручивал, только приказал сторожить центральную дверь из «Углов» так тщательно, будто за двеоью Алмазный фонд СССР прячут.

А чтоб проштрафившиеся братки не скучали, каждому был выдан пакет фоток. Господин Апаксин в офисе, на плэнере и на лошади. «И в последний раз предупреждаю, смотрите, соколики, не перепутайте, цапайте ускользнувшего вчера Апаксина, если таковой хоть ноготь высунет из „угловых“ ворот. И не медля волоките пред светлые от недостаточного употребления виски очи старика Вензеля. Пшли вон!»

Вот и пухли Стакан, Пятак, Тарзан и Факир, боясь отойти по малой нужде и цигаря одну сигарету за другой. Пятак жаловался, каково ему пришлось в должности хозяина макаронно-пельменной фабрики:

– Ну, грохнули этого музейного микроба. И далее, как дедушка наказал, надо его накрошить в равиоли. Разве я могу ослушаться? А народ подтянулся хилый, даже раздеть трупешник никто по человечески не может. А еще технолог вокруг брызжет, сам чуть в отрубон не выпадает, но кудахчет: «Кости отдельно! Потроха отдельно! Иначе итальянское оборудование упрется!» Ну я, чтоб не путался, и шарахнул его чем под руку попало. А это Ленин на броневике из мрамора оказался. Пришлось не одну тушу, а две на фарш пускать.

Господин Апаксин вышел за ворота «Углов» и облегченно вдохнул морозный воздух. Наивный, он думал, что мытарства позади. Он еще успел разглядеть приклеенный к забору предвыборный плакат, где, уже никаких сомнений, призывал голосовать за себя кандидат в следаки муниципального разлива, урка по особо важным преступлениям Сергей Владимирович Шрамов... Но больше ничего не успел.

Шрам отступил от окна, за которым среди проезже-пешеходных уличных дел некие ребята впихивали в беэмвуху некоего господина Апаксина, только что выставленного за ворота СИЗО «Углы».

– Не везет тебе, паря, – и Шрам задернул занавеску.

– Ты знаешь, что такое черный день? – ласково, почти по дружески похлопал по плечу Апаксина Факир уже внутри авто, – Ленька-Крым... Да, точняком не кто-нибудь, а Ленька-Крым как то рассказал мне про свой черный день. В тот день Крым просадил в казино последнюю штуку гринов. На улицах со злости он завелся к двум фраерам и уделал бы их, как детей, но – в этом месте байки Ленька рванул на себе зоновскую робу – подвернулся на мандариновой корке. И фраера уделали его. В больнице его койка оказалась соседней с койкой мента, которого Ленька-Крым собственноручно подрезал за пару дней до того. И первым признал старого знакомого именно мент... – далее Факир доверительно ухмыльнулся, – А ведь мы за тебя крутой втык отгребли, падла!

Глава двенадцатая. Рожденные Уголовным Кодексом.

А я бегу, бегу, скользя, по гаревой дорожке.

Мне пить нельзя, мне есть нельзя, мне спать нельзя ни крошки.

Быть может, я б в тот момент гулять хотел у Гурьева Тимошки.

Но нет, я все бегу, бегу, топчу по этой самой гаревой дорожке.

– Доставить ко мне подследственного Праслова из триста второй! – скомандовал начальник СИЗО Холмогоров и бросил телефонную трубку, – Чайку? – повернулся он к устроившимся вокруг стола Бескудину и Шраму, – Я тут открыл для себя интересный рецепт, – однако, судя по голосу, всего лишь боялся прослыть нелюбезным Игорь Борисович. И совсем уж не верил, что какой-то чай способен вдохнуть надежду в собравшихся на совет.

– Можно, – равнодушно кивнул озабоченный другими заморочками адвокат.

– А я с одним кентом так чайку перепил, что, казалось, только в следующем году захочется, – угрюмо усмехнулся Шрам, – Ладно, давай чаи погоняем, все жизнь веселее покажется.

Насчет чая Холмогоров распорядился опять по телефону. Бескудин прокашлялся. Перед ним на столе громоздилась аккуратная стопка исписанных бисерным почерком листов. Еще какие-то справки, а поверх собакой на сене лежал пластиковый «паркер».

– Где-то грипп подцепил, не придвигайтесь близко, – покаялся адвокат и скоренько перешел к делу, – Я уже частично докладывал, что наблюдается массированный наплыв московских гастролеров... – Бескудин замер, беззвучно хватая ртом воздух, будто в него попала под столом отравленная стрела, и громогласно чихнул. Обсморкав бодрящийся на окне алоэ. Чтоб больше не рисковать, приготовил платок, – На сегодняшний день в камерах «Углов» содержится сорок пять жителей Москвы и Московской области, и еще пятнадцать сабель я отшил. Причем, девять из подселенцев отбили право верховодить в камерах. Причем, поток подследственных начался девятнадцатого декабря, пик пришелся на двадцатое, двадцать первого доставили троих последних, а потом струя внезапно прекратилась. Это выгладело, как ураганная эпидемия, – и Бескудин снова от всего сердца чихнул.

– Скорее уж как массированный десант, – высказал мнение полковник Холмогоров в такт своим невеселым думкам барабанящий пальцами по столу.

Шрам от оценки воздержался, потому что открылась дверь и в кабинет начальника «Вторых крестов» замаскированный домашним передником прапор втолкнул столик на колесиках с чайными причандалами. Молитвенно сложив ладошки, прапор по очереди поклонился каждому из присутствующих и расставил перед каждым по плошке. Затем зажег горелку прямо на плоскости столика и стал на весу кипятить чайник.

– Про москвичей мне известно, – глядя на варганящего чай прапора и размышляя, стоит ли потребовать от Холмогорова, чтоб тот отпил первым, произнес Сергей, – Но это не самая страшная головная боль, – и кроме того, вспомнил Шрам, что невезучий Холмогоров-то ВИЧ-инифицирован, – Я уже неоднократно разжевывал: наша власть будет доходяжной до тех пор, пока мы не станем бурее всех экономически. Вот об барышах я и хочу слово неласковое сказать. – Шрам все косился на прапора, а тому хоть кол на голове теши, по маковку в чайной церемонии, – Отмечу, что на предновогоднее время во всех областях торговли и услуг приходится пик продаж. Однако в «Углах» таких карамельных раскладов не наблюдается. А некоторые фишки даже резво пикируют. Например, в пупок дышит турфирма «Углы». У нас что, никто из жильцов не мечтает праздники провести в домашнем кругу?

Чайник в руках прапора бодренько засвистел. Из пыхтящего паром чайничка прапор ополоснул плошки и слил обмывки в медный тазик. И уж затем набулькал по плошкам живительную влагу цвета хорошего коньяка. Чтобы удобней выступать, Сергей встал на кегли и зашаркал по кабинету. От окна с алоэ и полными облепихового настоя трехлитровыми банками к сейфу и обратно.

– Далее, за последние три месяца в номенклатуре поставляемых товаров не приросло ни одной позиции, не было предложено ни одной новой развлекухи. Например, турфирма «Углы» зациклилась на выездных маршрутах и забила болт на туризм въездной. И это в то время, как большинство уважаемых людей города с большим интересом отнеслось бы к идее почалиться денек в хатах. Естественно, при соответствующих гарантиях безопасности, – Шрам сам удивлялся, как легко его ботало рождает барыжные слова. Но враг не дождется, Шрам не перекинется в барыги. Просто он – рачительных хозяин, – Итак, я предлагаю в упор позырить на такие новые направления рубилова нашей конторы, как индивидуальная предпринимательская деятельность подследственных. Тем паче мы готовы предоставлять самые щедрые льготы по крыше. Кадры решают все, а у нас кантуются такие кадры!

Опять по восточному обряду поклонившись персонально каждому, прапор растворился за дверью.

– Кстати, Игорь Борисович, твой чайный прапор с длинным языком дружит?

– Он глухонемой, – хоть чем-то похвастался Холмогоров, – Я такого себе долго искал.

– И еще – особо настаиваю на проведении всеобщей компьютеризации камер. За интернетом – будущее.

Бескудин чихнул и извинился. Протарахтел вежливый стук в дверь, на Холмогоровское «Войдите» безусый вертухай ввел Праслова, состегнул с Праслова браслеты и отчалил долой. Тут же Праслов расслабленно зевнул, не спрашивая разрешения, придвинул стул к столу и занял место Шрама.

– Чегой-то в камерах дубак стоит, – с ходу по приятельски наехал на Холмогорова, но понял, что прервал дерективы Шрама, и заткнулся.

– Я про интернет, – спецом для опоздавшего смотрящего пояснил Сергей, – Так вот, компьютеризация позволит нам круто поднять общую, и что особенно козырно, юридическую грамотность уголков. Нам не надо, чтоб любой заскорузлый мент с семью классами образования с ходу колол нормальных пацанов.

– Профилактика нераскрываемости преступлений – великое дело, – согласно кивнул Бескудин и чихнул на алоэ.

– Также, – властно продолжал Шрам, – Я предлагаю (это, ясная береза, прозвучало, как «приказываю») объявить в духе времени рождественские скидки. Что мы, хуже универмага «Гостиный двор»? А по раскладам рождественских гефештов предлагаю рассмотреть вопрос об общем понижении прайса. Мы ведь не токмо ради кармана пашем, но и ради людей, – по тому, как Шрам переломил в кулаке карандаш, присутствующие на производственном совещании въехали, что начальник закончил.

– Все клево, – первым зашевелился Праслов, – но с опусканием цен можем и не успеть. Нутром чую, под гирей ходим. Каждая примета в отдельности – шелуха, а в сумме – вроде кто на нас пудовым кулаком замахивается, – Праслов бдительно пас свои голосовые связки, чтоб ни дай Бог, не брызнула изо рта с трудом скрываемая, накопившаяся желчь-неприязнь к Сергею Шрамову.

Прийдет еще времячко поквитаться. Ишь. Сам на воле с девками по кабакам кувыркается, а ты тут гнобись и паси его сенокос, чтоб пейзане не растащили.

– Конкретней.

– Московских харь что-то шибко много на прогулках замельтешило. Шпана борзеет помаленьку, поскольку слухи с воли гангренные докатываются. Типа, Вензель против нас лютует. Короче, я предлагаю перенести «угловой» общак внутрь СИЗО, а то один из центровых москвичей буквально внагляк стал меня за кассу выспрашивать.

– Что у нас с Вензелем? – не дал развивать выцветшую тему Праслову Шрам.

Холмогоров безнадежно бросил поверх адвокатских козырей изрисованный фломастерами план «Углов»:

– Входы-выходы перекрыты противником достаточно плотно. Напротив северных ворот постоянно дежурит джип с четырьмя гоблинами. Напротив восточных – «Хонда» с тремя. Напротив центрального выхода – четверо в беэмвухе. Отмечено и наблюдение за периметром. Наверняка все это только передовые посты, а где-нибудь поблизости дремлет подтянутая бригада отморозков. Но меня не это беспокоит. Какого-то, извиняюсь за выражение, хера АТС начала замену кабеля на улице Кузахметова. А это значит, что при определенной сноровке враг может или контролировать проводную связь, или оборвать вообще ее в любой момент к едреной матери. Кроме того, на дворе стужа, а угля у нас осталось на три дня.

– Вопрос стоит так остро? – пуще озаботился Бескудин. Стал по рыбьи ловить пастью воздух, но на этот раз сдержал свербящий ноздри чих.

– Нет. Но завхоз профукал, не запас уголька на зиму, а теперь цены подскочили.

– Угля закупить под завязку! – хлопнул, пресекая возможные сомнения, Шрам ладонью, – А насчет Вензеля, то картинка складывается еще паплюжнее. По моим прикидкам его братаны вписались жаже в штат СИЗО, и стук про наши хитрости гремит капитальный. Но я никого не виню, – подчеркнул Сергей спецом для Холмогорова, – Пока зарплата будет куцей, вертухаи не устанут торговать собой на сторону. Тут надо ломать всю систему! Но прежде чем мы перейдем к другим вопросам, я хотел бы поблагодарить нашего дорогого кента Праслова. Учитесь. Сидя в камере – усечь, что грозящая нам опасность гораздо круче, чем представляют остальные! Может, тебе, друг сердечный, на волю пора? Заслужил, – по суровой физиономии Шрама было не прочитать, всерьез он тему давит, или хитрит.

– Не могу я в такой кипятковый час вас бросить. После победы тему перетрем, – важно ответил Праслов, прихлебывая из Шрамовой плошки чай. Хотя бдительный глаз засек бы, что руки-то мелко-мелко дрожат.

Судя по всплывшей ухмылке ответ Сергею пришелся по душе:

– Уважаемый Праслов, вообще-то общак и так находится внутри «Углов». Но в чем я согласен, так в том, что охрану его надо усилить. Тебе и доверю. Подбери из блатных кого понадежней и сегодня же вечером переселяйся в новую хату. Будете с подельником по очереди над общаком бдить и чахнуть, как Кощеи. Пока минус на мажерный плюс не перекуется.

А теперь за текущие дела. Что у нас с новогодними праздниками?

– Мы в каждую камеру по еловому венику заслали, – понуро отрапортовал Холмогоров, – А еще организовали праздничный концерт, правда, звезды нас послали подальше.

– Не след ерзать раньше срока. Снегурочку в своих рядах найдем на пять баллов, – забойно улыбнулся Шрам, – Есть у меня задумка шпану беспризорную под крыло взять. Так вот. Тридцать первого в актовом зале для шпаны устроим новогоднюю елку. Без балды – со Снегурочкой и Дедом Отморозом. И экскурсию малолеткам по хазам устроим, чтоб лучше врубались, что почем в этой жизни.

Адвокат выстрелил в платок картечь соплей, утерся и сочувственно подкинул:

– Отдохнули бы, Сергей Владимирович, все на ногах, на ногах, лица нет.

– Я вам такую тему двину. Еще в прошлом веке стоял под Приозерском рстрог. И назначили туда начальником бывшего жандарма, более злбного, чнм мндведь-шатун. И допек начальник каторжан, что поднялись они и всю стражу перерезали. А в губернском УВД никто правды доискиваться не захотел. Взяли, да отправили против каторжан полк солдат. Но не успели солдаты ружья нацелить, острог вдруг погрузился на дно Ильмень-озера. И доныне в озере можно углядеть бревенчатые стены и вертухайскую каланчу – вроде как отражением в воде все обернулось. И назвали в народе это проклятое место – Кипеш-град. Так вот об том моя притча, что отдыхать мы сможем, только когда нас так же как Кипеш-град никто достать не сможет!

* * *

Глянцевый Сергей Владимирович Шрамов на фоне березок, в заботливых руках ежик, на плече шустрая белка – был разорван на две половинки и брошен под ноги.

– Этот Берендей хочет стать депутатом?! – потянулся Тарзан за следующим плакатом, – Враг не пройдет! Мы его раньше достанем!

На следующем плакате глянцевый Сергей Владимирович Шрамов грудью заслонял играющую утром в лесу на поваленных бревнах медведицу с медвежатами от браконьеров. Этому плакату тоже истец приснился.

– Это были эскизы из серии «За экологию!», – простонал Денис Матвеевич и получил в зубы, чтоб не вякал, если не спрашивают.

Всякий черный пиар случался в жизни Дениса. Однажды, например, пришел такой головоломный заказ. В фирму по торговле люстрами устроился рекламщик, прежде пахавший на алюминиевом гиганте. И вот он по инерции затребовал, чтоб про фирму зачем-то все главные чиновники узнали. А ведь те ни человеческих газет не читают, ни ящик не смотрят. Но Денис выкрутился: устроил так, что люстровая фирма стала регулярно попадать в закрытую сводку налоговой полиции. Однако, этот опыт врядли мог пригодиться Денису в нынешней ситуации.

Над головами кампании работала радиоточка:

– ...А сейчас, уважаемые радиослушатели, по многочисленным просьбам перед вами выступит кандидат в депутаты Сергей...

Тарзан метнул в приемник вместо бумеранга пепельницу и, конечно же, попал.

– А это что? – спросил Факир, держащий за шкирку пожилую воблу.

– Это черновик статьи, – даже в этом невыгодном положении сохраняя презрительную мину, сухо каркнула Юлия Борисовна.

– Куда статьи?

– В «Ветеран», – ответила Юлия Борисовна в манере «Для тупых повторяю – рация на бронепоезде».

– О чем статьи?

– О том, как Сергей Владимирович поддерживает малоимущих, – а вот здесь в голосе Юлии Борисовны вдруг зазвучала гордость. За такого правильного и положительного Сергея Владимировича, не чета некоторым.

– А ты знаешь, как он Виршевский нефтекомбинат подмел? Америкосов на куклу опрокинул, – заржал Факир, смахнул статью на пол и также за шкирку подвел Лидию Борисовну к следующему столу, хрустя по осколкам канцелярских примочек, – А это что?

– Сценарий интервью для телека.

– О чем базар?

– О том, как Сергей Владимирович, заботится о беспризорниках.

– А ты знаешь, как он «Вторые кресты» к ногтю прижал? Забашлял нефтеденежки и всех ментов скупил. А ты знаешь, на кой ему депутатство? Какой же урка неприкосновенности на халяву не захочет? – смахнул Факир на пол сценарий.

– Короче, Склифасовский, – оскалившийся Тарзан в кровоточащую рожу Дениса, – садись за стол и переписывай на меня твой «Правильный выбор», – Тарзану не давали покоя лавры сделавшего карьеру директора макаронно-пельменной фабрики Пятака. И он тоже решил предпринять кое-какие шаги в сторону роста социального статуса.

– Согласен, только больше не бейте, – совершенно неуперто кивнул Денис, – Давайте мирно сядем и напишем протокол собрания учредителей о переуступке. Говорите ваши паспортные данные.

– Окей, – почему-то отступил на шаг Тарзан, – Я еще должен хорошо подумать. Мало ли ты мне дохлого кота в мешке грузишь.

Денис Матвеевич утерся. На разгромленный офис было страшно смотреть. Столы дыбились матюком, стулья превратились в дрова для растопки камина. Книги по теории рекламы в дальнейшем лучше бы никому не показывать. Только на стене гордо реял пришпиленный кнопкой «Лист гнева». Но еще страшнее было встретиться взглядом с кем-нибудь из незваных гостей.

– Видите ли, – так и не отлепив взгляд от рассыпанной по полу канцелярской мелочевки, – замямлил директор «Правильного выбора», типа, помогал Тарзану одуматься, – В сущности все бабки за избирательную кампанию Шрама уже разошлись, и вернуть их будет труднее, чем вынуть Красную Шапочку из кишечника Серого волка. Фирму-то я перепишу, но это помещение – не собственность, а аренда. А с имуществом вы уже расквитались, – посмел кивнуть на грохнутый об пол монитор Денис Матвеевич.

Тарзан с грустью осознал, что еще не скоро станет равным Пятаку, и от обиды еще разок саданул мордой об стол бессменного директора рекламного агентства.

– Ладно, валим отсюда, – сказал браток братку, – только бы Вензель не прознал, что и сюда мы опоздали.

* * *

Лязгнуло и открылось смотровое окошко в камеру:

– Наше вам с кисточкой, – весело окликнул знакомый вертухай, – На выход с вещами!

– Шкуру напяливать? – по свойски спросил Праслов.

– Погодка нынче не задалась, но приказ есть приказ, – ответил вертухай, – Три минуты на сборы, – и захлопнул окошко. Очевидно, его слова следовало понимать так, что конвоируемым придется окунуться в зимнюю стужу.

Ясен бук, Праслов с Шарханом не успели бы собраться за три минуты, если б о переселении душ не было объявлено загодя. А так – все барахлишко уже было распихано по узлам. А камера сразу превратилась в необжитую и чужую. И не скажешь, что два календаря тут прокуковал. Праслов втиснулся в ставшее тесным за срок пребывания в «Углах» пальтишко с зашитыми в полу баксами. Как он ни мурыжил себя спортом, годы берут свое. Шархан проткнул лапами рукава фуфаечки. Праслов взвалил на плечо утрамбованную скарбом простыню, под мышку погрузил телек. Шархан тоже обвесился узлами, будто мешочник из революционного прошлого.

– Помни, – на последок нервно повторил злобным шепотом отставной смотрящий, – Спросят, я все еще главный, а ты – подпевала. И не проболтайся ни в коем разе, что ты – москвич.

– Не грузи ученого, лишенец, – отмахнулся Шархан, подвалил к двери и грюкнул в нее кулаком, – Готовы!

Вертухай открыл и против обыкновения не стал нацеплять браслеты. И даже пошел за спинами провожаемых искателей приключений не в двух метрах, а эдак в пяти, чтоб не слушать их скулеж. Сонно и пустынно было в конидорах «Малых крестов», только бушующая снаружи вьюга ломилась в зарешеченные окна. Только кашляли и сморкались дремлющие на постах дубари.

– А там розетки есть? – оглянулся Праслов, когда авторитеты свернули в административный корпус.

– Есть, есть, – дружески улыбался издали верухай, присвечивая фонариком, иначе ноги попереломаешь.

«Почему в административный? Не знаю тут хат, – нервничал Праслов, – А может, общак в актовом зале храниться? В сейфе худрука? Запросто. Но тогда где мы кантоваться будем? В аппаратной?»

А административный корпус встречал поздних визитеров гулкой пустотой, только сквозняки вдоль плинтусов шастали, будто призраки крыс. И темень со всех сторон тискала, будто рабочий колхозницу на первом свидании. И от этакого мрака поневоле мороз по коже муравейничал.

Но нет, их не оставили в корпусе. Они спустились по лестнице и оказались перед решеткой на выход.

– А там отопление центральное? – оглянулся Праслов на дубаря.

– Не разговаривать! – рыкнул дежурящий на решетке незнакомый вертухай.

– Этим можно, – успокоил знакомый и ответил Праслову, – Нормальное отопление. Жаловаться не приспичит.

И сразу же на путешествующую троицу накинулись пурга с вьюгой. Снег бил под дых и залеплял зенки, так, что в метре ничего не видно. Только слышно, как воют в питомнике голодные овчарки. Снег набивался в ноздри и за шиворот. Кажется, они топали по хоздвору в сторону котельной. Но разве в этакой пурге что-нибудь прочухаешь?

«Куда? – мучился Праслов, – Где этот триклятый общак похоронен? В хозблоке? В пищеблоке? В котельной? Если в котельной, то несладко. Шархан на правах пахана откажется в угле ковыряться». Ну, Шрам, погоди ужо!

– А там водопровод есть? – аукнул за спину Праслов еле различимому за стеной снега попкарю.

– Что? Не слышу!

Ветер выдрал из набитой простыни грязный носок и унес, играючи. Следом умчалось полотенце, пойди сыщи в круговерти. Шархан провалился в сугроб и выбрался от туда при помощи матюгов.

– Водопровод?! – запихивал ускользающее шмотье в узел отставной смотрящий.

– Хоровод? Да! Метет и кружит! – наконец догнал сладкую парочку поводырь.

Кажется пришли. Дверь в стене. И пустая заснеженная по окошки вертухайская будка. Попкарь отпер ключом дверь и галантным жестом пригласил подследственных двигать дальше. Подследственные двинули. Попкарь вдруг сунул Праслову в узел конверт, а сам, вместо выполнения непосредственных обязанностей, состоящих в дальнейшем препровождении, с натугой хлопнул дверью, отсекая Праслова и Шархана от их прошлого. Ясная сосна, попкарь остался по ту сторону.

Еле слышно сквозь голодный вой вьюги чирикнул запираемый замок. Двое брошенных на произвол судьбы авторитетов оторопело заозирались.

Можно было к гадалке не ходить, они оказались на воле. Типа, снаружи «угловых» стен. Ветер пытался залепить снегом уличные фонари, но кое-что можно было рассмотреть. Например, сугробы, улицу, аптеку напротив. Бросив узел под ноги и осторожно опустив телевизор, Праслов скрюченными пальцами вспорол конверт и стал, перекрикивая пургу, читать вслух:

– «Уважаемый друг. Я посчитал, что обязанности смотрящего по „Углам“ тебя сильно переутомили и устроил этот сюрприз. Смело отправляйся в романтическое путешествие, перед тобой все дороги открыты. Но главное, не мешкай, потому что через пятнадцать минут по городу будет разослана ориентировка, что из углов ушли в бега два особо опасных рецидивиста. Оба вооружены, по этому следует сразу стрелять на поражение...»

Шархан в бешенстве разметал узлы по сугробам. Выдрал маляву из пальцев Праслова, скомкал и стал пихать Праслову же в пасть своими длинными, будто для того и заточенными обезьяньими лапами.

– Погодь, это не все! – двинул Шархана коленом меж ног оказавшийся не таким уж слабаком Праслов. Поймал на лету стремящуюся сдрыснуть к такой-то матери вместе с пургой бумажку. Разровнял, – «...А москвичу Шархану передай, что главным по соскоку обзывается он. Типа, вставшего на путь исправления, чесно два года оттрубившего Праслова подбил. Да и то, поволок с собой, не как кореша, а как корову для пропитания».

– Да чтоб я об такую гниду грызло поганил! – застонала ползающая на карачках от боли по сугробам столичная штучка.

* * *

Вокруг вмерзшего крыльями в берега Литейного моста стояла продуваемая всеми ветрами простуженная ночь. Хорошо, хоть ветер разметал и погнал дальше к Финскому заливу метельные облака. Ветер бодал стальные конструкции, и они отвечали замогильным стоном. Ветер студеным шершавым языком до онемения вылизывал носы и щеки троих граждан, оказавшихся посреди моста в столь неурочное время. Слюна и сопли троих граждан рисковали превратиться в лед, но это была самая последняя из причин, по которым гражданам следовало беспокоиться.

Мост был закрыт на ремонт. Справа и слева громоздились горы вывернутого асфальта, и маячила задубевшая на морозе техника: катки, грейдеры и автопогрузчики. Чуть дальше угадывался мертвый строительный вагончик. А на правом берегу в тепле джипа дожидались три подчиненных Волчку братка, потому что всплывающая посреди моста история была вредна для их здоровья.

– ...Ну, разве что судью в последний момент заменили на новенькую. Какая-то Хохлова Анастасия Савовна, – торопился Андрюша, – Но я особо не напрягся. Заменили и ладно. Все равно дело то было пустяковое. Таких против «Гостиного двора» по три на дню возбуждается. Мы еще над их адвокатом поприкалывались – он в гардеробе на минутку оставил портфель, а мы Кодекс от туда стырили и в обложку «Остров сокровищ» Стивенсона подсунули, – зубки Андрюши часто цокали от дубака и страха. Попал Андрюша капитально, хотя ни в чем не виноват. Если бы Силантий Валерьяновыич посчитал иск серьезным, отправился бы в арбитражный суд[15] лично, а не переваливал бы дело на плечи Андрюши, который в адвокатуре без году неделя.

– Это всего третье дело, которое вела Хохлова, – полез оправдываться и Силантий Валерьянович, – По двум первым решения были самые обыкновенные. Никто от Хохловой сюрпризов не ждал...

– Сейчас говорит молодой! – оборвал директора адвокатской конторы Волчок. Волчку тоже было холодно до свертывания кровушки в жилах, но все ж таки не столь безнадежно, как двоим держащим ответ.

– Ну, дальше по правилам: «Имеют ли стороны пожелания отвода...», «Не желают ли стороны прийти к досудебному мировому соглашению...», «Встать, суд идет», «Суть разбирательства: компания „Прозрачный бизнес“ подала иск на ЗАО „Универмаг „Гостиный двор“ с требованием возместить задолженость в сумме триста двадцать семь тысяч деноминированных рублей плюс пеню...“. А потом вдруг эта жаба в мантии заявляет, дескать, со стороны „Прозрачного бизнеса“ выдвинуто дополнительное исковое заявление. „Имеет ли взыскиваемая сторона возражения?“ А я то помню, что мы их адвокату Кодекс подменили. Чуть спор начнется, он станет вместо имущественных статей вслух „Пиастры, пиастры!“ орать. Ну, думаю, вместо одного сразу два дела выиграю. Да и затягивать бадягу было не охота. Какая разница, сколько они мечтают отгрести? Все равно получат шиш с маслом. Вот я и заявил, что сторона „Гостиный двор“ ничего не имеет против дополнительного иска.

– Это мальчишка синициатировал! Я ему таких полномочий не давал! – засвистел выдыхаемым паром Силантий Валерьянович. Ему было очень холодно. Руки, грудь и внушительное брюхо – еще ничего. А вот ног он уже не чувствовал.

– Я устал повторять, что сейчас говорит молодой! – оборвал встрявшего маститого адвоката Волчок. Он тоже чувствовал себя не лучшим образом и лихорадочно выстраивал, как доложит о случившемся папе.

Ну, первым делом валить на судью. Типа, чужой стороне продалась. Но папа тут же спросит: «А почему не нам? Что мы – беднее?» И глянет сквозь стакан с виски на Волчка так, что у Волчка язык отсохнет.

– И тогда судья, – заторопился Андрюша, – Вдруг заявляет, что «Прозрачный бизнес» подает на банкротство «Гостиного двора» с требованием назначить внешнего управляющего. Я то был, еще не въехал, что подстава умышленная, я думал, что та сторона просто заламывает такой иск, чтоб побольше пени отсосать. А адвокатишка с той стороны встает и начинает бойко балаболить, что на основании таких-то параграфов и таких-то уложений должно быть по сему. Причем, гадина, листает «Остров сокровищ», но статьи вслух мечет, будто со страниц читает.

– И че, судья не просцала, что ей лажу впрыскивают? – без особого интереса спросил Волчок. Чего уж после драки костылями мотылять.

– А судья с уважухой на него пялится и кивает. Потому что дура неграмотная! Сама законов не учила. А дальше спрашивает меня: «Что я могу возразить?»

– И что ты возразил? – опять же вскучным голосом переспросил Волчок.

– А что я могу? Я быстрей по своему Кодексу эти подлые параграфы искать! А судья три минуты не дала, уже: « Суд принял решение исковое требование компании „Прозрачный бизнес“ удовлетворить и начать процедуру банкротства ЗАО „Универмаг“Гостиный двор». Тут я наконец долистал до названного параграфа, а он в Кодексе совсем другой. Я вскакиваю, кричу, что постоновление-то лажовое! «Кодекс-то не настоящий!». А судья мне: «Сядьте на место, иначе прикажу вывести из зала за неуважение к суду. У вас было время возразить, но вы его не использовали». И далее чешет: «Временным управляющим ЗАО „Универмаг „Гостиный двор“ назначается Гречкин Игорь Геннадьевич.“ А далее снова обычная туфта: „Стороны могут обжаловать решение суда в течение месяца“.

Не за то, что из под Вензеля откололся айсбергом «Гостный двор», переживал Волчок. Подавай аппеляцию, башляй, и старшая инстанция суда, как миленькая, перекроит решение. Только, во-первых, за это время Шрамов ключник Ридикюль, он же Гречкин, трижды успеет активы универмага по швейцарским счетам разбазарить. А во-вторых, это ж какой удар по престижу Вензеля! Дескать, совсем похерился старче, не смог у Золотой рыбки разбитое корыто отстоять.

Волчок слушал и строил в голове розовые замки. Замки рушились еще в момент закладки фундаментов. Пока ни один из найденных Волчком вариантов доклада папе не гарантировал жизнь. Волчок жестом повелел заткнуться уже Андрюше и кивнул Силантию Валерьяновичу. Типа, теперь ваше слово.

Силантий Валерьянович от мороза и страха дошел до кондиции:

– Таких исков по десять в день против Гостинки выдвигается. Такие иски мы обычно, как семечки... Этот «Прозрачный бизнес» пока просто не врубается, на кого потянул...

– Почему сразу не доложили? – был предельно конкретен Волчок.

Да, не простят Вензелю другие авторитеты промашки, а Вензель не простит Волчку. Тут теперь только два пути. Или срочно мочить Шрама со всеми его группами поддержки. Но разве его достанешь из-за тюремных стен? Или идти к Шраму на поклон, давай, мол, замиримся-задружимся, только ты про успех универмажный языком не мети по округе.

– Обычно мы такие дела выигрываем, не глядя, – дул на негнущиеся ладони адвокат, – Вот и хотелось доложить уже о победе.

– Почему не лично вели дело, а сбагрили на молодого?

– Да говорю же – по десять таких дел в день. Сам за всем не уследишь!

– Хорошо, – сказал Волчок. Он придумал, как доложит папе Вензелю. Он не будет объяснять, почему сели в лужу по самые морщины на лбу. Он расскажет, какие шаги предпринял по устранению запутки.

Волчок посмотрел на небо и будто нечаянно толкнул подошвой тазик с застывшим цементом, в котором, как фикус в горшке, оттопыривался и зяб адвокат Силантий Валерьянович. Секция перил в этом месте моста была демонтирована, и по ледяной корке адвокат в тазике, будто на салазках, поехал навстречу ветру и смерти.

Он еще успел завыть на луну, пока отвесно солдатиком падал с моста. И черная не успевшая спрятаться под лед Невская вода сошлась над головой адвоката без громкого всплеска и булька. Типа, хорошо пошел.

– Как выглядел адвокат той стороны? – рубанул вопросом Волчок склонного к истерике Андрюшу, – Не бзди, ты не виноват. Виноват этот старый пень, что несмышленыша на дело заслал.

– Он был такой – толстенький, маленький, – сквозь телеграфный перестук зубов прогундел дилетант.

– Как Винни Пух? А его портфель вроде как у Жванецкого?

– Да-да.

– Бескудин, – в сердцах шлепнул себя кулаком по ладони Волчок, – А в зале от той стороны зрители были?

– Был один. Такой – коренастый. Лет тридцать пять – сорок. Неприметный, но прикинут по последнему писку.

– А глаза какие?

– Сверлящие. Поневоле взгляд отведешь. Непрозрачные, будто стальные.

– Шрам! – сплюнул под ноги Волчок. – А ведь казалось, загони этого попрыгунчика в «Малые углы», обруби связь, и вопрос решен.

– Кто?

– Не важно.

– Журналисты были?

– Никак нет!

– Тогда тебе не подфартило. Ты не виноват, но как юрист, должен понимать, что свидетели всегда являются серьезной юридической проблемой, – и Волчок пнул второй тазик с цементом. В котором «рос» Андрюша.

Андрюша замолотил воздух руками очень похоже на мельницу. Только секция перил здесь была снята, и ухватиться оказалось не за что. Короче, Андрюша скрылся под водой, погнав волну не большую и не меньшую, чем его начальник.

Глава четырнадцатая. Республика гнид.

И пока я прохлаждался,

Пал туман и оказался

В гиблом месте я.

И огромная старуха

Хохотнула прямо в ухо,

Злая бестия.

Во всю ширь распахнулись на той стороне улицы ворота следственного изолятора «Углы», и к кабине «Камаза», притаранившего прицеп с елкой, подтащился жирный воротный вертухай. Второй страж, не высовываясь из ворот, стал бдительно пасти застрявшую на полпути к базе «аварийку», потому что инструкция такая. Потому что предупреждали на поверке, де, бычье вокруг тюрьмы озорует.

– Развлекают зечар, – выпустил изо рта морозно-табачное облачко аварийщик в оранжевой жилетке, авангардистски заляпанной мазутом, машинным маслом и жиром с чебуреков. – А тут на праздник не хватает. Им на халяву, а ты плати.

– Сегодня сядешь, – второй аварийщик засунул отвертку за шиворот и почесал между лопаток, – Как раз на тюремный праздник успеваешь.

Это были настоящие аварийщики, перекуривающие возле заглохшей «аварийки». Отнюдь не переодетые комики. И даже не люди Вензеля. И машина, наступившая одним колесом на тротуар, как ни крути, как ни проверяй, а окажется самой обыкновеннной «аварийкой». И она действительно сломалась напротив «Углов», никакое представление здесь не разыгрывалось. Она вообще напротив чего только не ломалась, на аварийном счету желто-красного «газона» уже имелись ночевки напротив Смольного, напротив пивного фестиваля, посреди железнодорожного переезда и на пешеходном Горсткином мосту.

– Вот увидишь, – пророчески начал один из аварийщиков, воздев над головой отвертку, – ни к чему хорошему подарки зекам не приведут. Пожалеют еще об этой елочке.

А вертухай отшуршал сопроводиловкой, попялился на печати с подписями, вернул макулатуру экспедитору и махнул корягой шофериле, проезжай, мол, так твою за так, чего тянешь и без тебя делов хватает.

В ворота вслед за оранжевой «камазовской» головой величественно вплывала ель, царица лесов. Не меньше чем с хрущевских времен набиравшая рост и стать, ель высосала озера грунтовой воды, отловила тонны солнечных лучей, вытерпела орды жуков, белок, зайцев и грибников. Оказалось – для того, чтобы много-много радости в тюрягу принести.

Двор «Углов» встречал налитые морозной зеленью лапы, новогодне обсыпанные пушистым снегом, которые к стволу прижимала ржавая проволока-пятимиллиметровка, как руки психа прижимает к телу дурдомовская рубашка.

Шмонать автопоезд с деревом не стали. Другое дело, если б елку вывозили из «Углов», тогда бы ни один миллиметр не ушел от шмона, тогда бы простучали колеса, заглянули бы под днище, залезли бы под сиденья и в гущу еловых веток, показали бы класс. А так-то чего...

– На базе, – «экспедитор» поднес к губам под прикленными усами мобилу. – На базе. На базе.

В соседних переулках предстартово взревели прогретые моторы. В салонах джипов, бээмвух и «восьмерок» зазвякало железо, завозились крепкие пацаны.

За занавеской, на полке отдыха «камазовских» водил, разминаясь, заворочались не менее крепкие пацаны. Под еловыми лапами, под плотными одеялами снега, повисшими на этих лапах, тоже начали готовиться крепыши, заслышав лязг запираемых ворот. То есть не елка прикатила в СИЗО, а натуральная троянская кобыла.

– Эй, Долмат, слыхал такую попсу, ее спецом гоняют под Новый год? («Экспедитор» догадался, что водила Кирсан обращается к нему, а не к кому-то в зеркале заднего вида, от которого Кирсан не отрывался). Новогодние игрушки, свечи и... – водила хмыкнул, – хлопушки в нем. А веселые зверюшки мой перевернули дом... Правильная песня, Долмат...

* * *

Дора Мартыновна, расплывшись в кресле, лыбилась в телевизор. Пустая чашка из под чая сохла рядом на журнальном столике. Лень было убирать, такая навалила расслабуха. А в вазочке оставалось всего три печенины, хотя десять минут назад там умещалось полкило.

И все же острое, в последние месяцы ни с того нис сего подкатывающее чувство голода не отпускало. Голод и расслабуха – атомная смесь.

Шоу «Как стать миллионером» прервалось на рекламную паузу. Дора Мартыновна знала, как стать миллионером, но только теоретически. На практике же вместе со своей политической партией все глубже увязала в финансовой трясине. А во всем виноват был директор «Венком-капитала» Сергей Владимирович Шрамов, раз за разом обламывающий Дору.

Шел рекламный ролик йогурта. Под лозунгом «Пусть весь мир подождет» все на экране замерли в нелепых позах. А девица сидела себе на скамейке и чавкала металлической ложкой йогурт из пластиковой коробочки.

«Она ложку с собой в косметичке таскает, или где-то сперла?» – вяло прикинула Дора Мартыновна.

А Шрамов оказался легок на помине, следующие десять секунд его образина требовательно зырила с экрана, призывая за себя голосовать. Далие начался ролик шарикового дезика. Чужие бритые подмышки не растормошили в Доре Мартыновне никаких сексуальных струн. Зато растормошили дверной звонок. Этакий требовательный и неотложный телефонный звонок.

Дора не сразу попала ногами в тапочки, не быстро дочапала до прихожей. В дверном глазке картинка мало отличалась от изображения на экране. Оказывается, в это неурочное время к доре пожаловал собственной персоной кандидат в муниципалы Сергей Владимирович.

Дора Мартыновна обрадовалась и огорчилась. В собственной квартире она могла бы выдоить из Шрамова не «оскорбление чести и достоинства», а «вторжение в частную собственность», что на десяток зеленых тысяч котировалось дороже. Но не было свидетелей.

– Кто там, – притворилась дурочкой из переулочка Дора Мартыновна. Просто она не знала, как поступить и чисто по женски решила потянуть время.

– Шрамов, Сергей Шрамов. Открывайте, Дора.

– Я сейчас занята. Приходите завтра, – решила отомстить Дора за бесцельно потерянные часы в офисе этого господина.

На это господин Шрамов нашел волшебные слова к сердцу депутата и женщины:

– Я деньги принес.

И уже через несколько секунд Дора снова плавала в кресле, а гость стоял перед ней, не сняв уличную обувь.

По телеку продолжался рекламный блок. Какой-то пришибленный тип нюхал ароматизированый стиральный порошок и торчал, будто это клей «Мрмент».

– Сколько вы готовы вложить в правое дело? – стала надменней чем английская королева и конкретно спросила Дора Мартыновна. И нервно одно за другим заглотила последние печенины.

– Сначала я хочу кое-что растолковать, – многообещающе оскалился Шрам и оглянулся по сторонам. Он нарисовался в этой квартире впервые, но бубново ориентировался, что где, – Когда звонят в дверь и говорят «Ленгаз», ни в коем случае нельзя открывать дверь. Знаете почему?

– Почему? – растерялась мадам.

– Потому что это никакой не «Ленгаз». Это менты понятых ищут!

– Вы пришли сюда глупые анекдоты рассказывать? – еще несмело, еще надеясь на спонсорство, зашипела мадам.

– А теперь совершенно серьезно. Вы, Дора Мартыновна, в последние пару месяцев никаких странных закидонов за собой не фиксировали?

– Что значит этот тон? – вспухла в кресле депутатша.

– То есть головка не бо-бо? Глюковые чертики из под койки хари не корчат?

– Я вызову милицию! – оторвала таки круп от кресла Дора, готовая броситься царапать харю нахалу.

– Торопиться не надо. Хочу устроить вам экскурсию по вашей же хазе. Зуб даю, вы сами растащитесь, как много вы не просекали. И пока Дора захлопывала распахнутый от удивления рот, Шрам взял с полки духи «Сальмонела».

– Вы, Дора, обращали внимание, что только побрызгаетесь духами, так сразу становитесь вроде шебутнее? А духи вам подарили на День Конституции? А знаете, что в духи добавлена вытяжка опия, то есть вы крепко подвисли на этой наркоте.

Дина так и не смогла закрыть рот, а Шрам взял растерявшуюся даму под руку и повел на кухню.

– Удивительная картина предстает перед глазами посетителей кухни известной общественной деятельницы, – гнал Шрам под экскурсовода, – Мадамы и джентельмены, хочу обратить ваше внимание на пачку «Майского чая». Чай вы, Дора Мартыновна, всегда покупаете в магазине «Продукты» по Бердника восемь? Так знайте, что в каждый покупаемый вами пакет подмешивается обыкновенная анаша? По хавке не пробивает? Или, может быть, по смеху?

В желудке у депутатши ЗакСа заурчал настой майской марихуаны.

– Но это цветочки. Пошарим по полкам. Джентельмены и дамы, не проходите мимо соли муки и сахара. Поскольку и этими продуктами наша знаменитость затаривается также на Бердника восемь, злоумышленникам оказалось плевым делом зарядить и эти продукты наркотой. В сахар они добавляли толченое экстази, в соль – героин, а в муку по традиции крохотульку ЛСД, – почти пропел Шрам и вдруг стал очень серьезным, – Значит так, чстарая корова, ты крепко подсела. И как только кончатся нынешние кулинарные запасы, начнутся безумные ломки. А больше ширять тебя на халяву никто не намерен. Депутатской зарплаты хватит на несколько доз, а далее – кранты. Шишей своими наездными методами иы не отгребешь, поскольку в бизнесе выживают только умные люди. И ты со своими партизанскими прихватами отстала от реальности и обречена на вымирание, как птеродактиль. А теперь мое предложение, от которого не реально отказаться. Я готов тебе полгода в месяц башлять по штуке гринов, если ты завтра же подашь в отставку с депутатского поста.

Рот Доры Мартыновны не закрывался уже хронически.

– Ну ладно, я почапал, а ты подумай. Тебе жить. Кстати, экономь туалетную бумагу. Она пропитана марафетом, чтоб в заднюю десну удобней втирать.

* * *

Дуря посты Вензелевских пацанов, Шрам наружу и внутрь «Вторых крестов» теперь путешествовал только в духе радиостанции «Ностальжи». Поневоле приходилось вспоминать Сергею свое быльем поросшее житье и сопутствовавший ему автосервис.

В автозаке садило гнилыми помидорами. Именно гнилыми, именно помидорами. Старшой попкарь под вопросом Шрама без дурилова пошел в сознанку, потому как прибздевал грозного попутчика:

– Через три улицы всего сгоняли. От склада к лабазу. Пару ящичков. На хлебушек подзаработать. Чего порожняком было стоять, вас, Сергей Владимирович, дожидаючись?

Хоть Шрам и отодвинулся на лавке к самому краю, к двери, но кузов автозака – это ж вам не просторная палуба линкора. От самого старшого попкаря пришманивало лучком и чесночком, а от младшого приванивало шавермой. А в голосах обоих булькало не меньше, чем по три кружки пива. И так западло с дубаками в одном ведре трястись, так еще нюхай всякую отрыжку.

Также в автозаке набирал силу нафталиновый духман. Он выползал из дырок металлического стакана, который звался «я тебя вижу, ты меня – нет». В стакане отплясывал для сугрева, подследственный Зюкин, которого возили на суд, а теперь конвоировали домой.

– Суке этой подлой, – старшой попкарь выговорил «суке подлой» так ласково, словно разливался о любимом сынишке, – чтоб по дороге не отбросил когти, откопали в гуманитарном хламе, шубейку. Ею и припахивает, Сергей Владимирович.

Грохот утаптывающих автозаковский металл подошв, вышибал конкретный ритм. Ритм донимал Шрама. Наконец Сергей допер. Зюкин танцевал в стакане сам с собой откровенное танго. Вруби музон типа «Я возвращаю ваш портрет» и состыкуется путем. Еще минут пять-семь, прикинул Шрам, и дотрясемся до спасительных «Углов».

И не смотря на неудобства на Шрама накатили праздничные мысли. Дору Мартыновну он положил на обе лопатки и лопатой сверху прихлопнул. И теперь мымре ничего не остается, как вывесить белый флаг. А это значит, что не зря Сергей залепил весь город своими рекламными рожами. Теперь только объявят довыборы на освободившееся кресло в ЗакС, Шрам тут как тут. И кто бы ни рыпнулся, за оставшиеся дни не успеет такую же славу в народе завоевать.

Также насчет Эрмитажных списков. Да, Тернов оказался не при делах, и за потревоженного Апаксина придется ответить. Только не Шраму, а Вензелю – кто последний, тот моет посуду. И последним мурыжил фискультбарыгу старик. А насчет списков у Сергея одна идейка проснулась. Годик тому он здорово взял на понт некоего оборотливого чинушу. И чинуша ядрено переклинился, когда Шрам пустил пулю, дескать, сидит на втором экземпляре списков. Значит, чинуша в теме, и грех его подробней не пощекотать...

В грязную стекляшку окна, ясный перец, еще и зарешеченного, вмазался снежок. «Шутники, – поднял шары на налипшую белую кляксу Шрам. – Смешнее было бы каменюгой».

...В деле Эрмитажных списков обнаружился еще один вектор. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что за столами на эпохальной свадьбе сидело несколько балерин из Мариинского театра. Причем, по разным углам, а не кучкуясь. Очень было похоже, что это почти официальные любовницы, а врозь посажены, дабы мордахи друг дружке не порасцарапывали.

Осторожненькая проверочка показала, что у всех леди к сегодняшним дням вымахали взрослые дети. И по клановой традиции эти дети трутся там же, в Кировском театре, причем не на последних ролях. Типа – живые кандидаты в наследники Григория Романова. Но Шрам продолжал не верить, что такой серьезный человек, как Романов, может в такие серьезные дела, как списки, вписать баб.

И с Вензелем у Сергея все ажурно квакнуло. Теперь Вензель должен сам на карачках, и посыпая темя пеплом, приползти к Сергею. «Милый Сережа, соколик ясный, не звони по народу, что ты у меня универмаг оттяпал. За это любую службу сослужу!» И ведь дважды не Шрам, а Вензель первым наезжал против понятий. И оба раза это сходило ему с рук. Прогнило что-то в царстве Петербуржском, для всех понятия – не понятия, а памперсы одноразовые.

– Приехали, – сообщил попкарь, что и без него было понятно по воротным лязгам, звякам, хлопкам, выкрикам и по поведению автозака.

Они встали сразу за воротами. Сергей изготовился к десантированию из вонючего кузова.

Дверь не распахнулась. Прозвучали невнятные голоса и автозак вновь поехал. «Что за болванку катают? Конвой на воротах не в курсах, что ли, кого доставили?» – удивился Шрам.

Автозак чуть потрясся по двору и опять стопорнулся. На этот раз дошло дело до открывания. Заскрипели запоры. Дверь отпрыгнула наружу, Сергей намылился сигануть долой. Но стоп! Внутрь коробки ломанула толпа мордоворотов в шинелях и коже.

Подсечка уронила брюхом на пол. Сверху навалились вертухаи, не меньше четверых. Тяжелый пыхтящий урод уселся на шею, другой на ноги. Руки пытались завести за спину, явно с удумкой замкнуть в браслеты.

– Мужики, вы че?! – с понтом захныкал Серега, – Я простой газовщик! У вас протечка газа! Сейчас рванет!!! – Шрам собрался... Надо резко, только резко...

Сергей крутнулся на спину, выдирая правую ногу. Двинул каблуком в подвернувшееся колено, свободной клешней цапанул вертухайскую шинель, замыслив выдернуть себя наверх и тогда... а проворный гаденыш в кожаной курточке сбоку рванул на Сереге одежку, еще раз рванул, заголяя предплечье:

– Вот она! – кукарекнул гаденыш, выцелив наколочку, – Это ОН!

Затылок Шрама сокрушило нечто продолговатое, плотное, шуршащее, типа «колбаски» с песком...

...Расклеил зенки... Белым ручьем тек весь в точечках и трещинках потолок в серых берегах стен. Как банки на спине простуженного, лепились к потолку круглые плафоны. Коридор «Углов», фига с два спутаешь. И его, Шрама, несут на руках, как раненого бойца. И Шрам потихоньку въехал, в какой кабинет его сейчас заносят.

И Шрам испытал не самое сильное в жизни удивление, когда его перевернули, посадили на стул и он узырил повинно скисшего начальника СИЗО Холмогорова, а рядом дедушку в плетенном кресле. Дедушку при трости, котяре, при графинах и фруктах, и при толстомордых шестерках за спиной.

– Здравствуй, соколик, – прошамкал Вензель. – Где же тебя носило?

– За гостинцем отлучался, – нашел силы предъявить зубы в улыбке Сергей.

– Значит так. Долго пылить не будем. «Прогноз погоды на завтра удовлетворительный», – пригубил виски старик. – Я лишаю тебя «Венком-капитала», «Углов» и нефтекомбината, а за это ты выводишь меня на списки. Зато живой останешься, – в его словах было столько же правды, сколько перхоти в волосах после «Вош энд гоу».

– А что, Апаксин не в жилу пришелся? – фыркнул Шрам.

– Чуть не забыл, за «Гостиный двор» будешь на карачках ползать и темя пеплом посыпать.

– Не катит, Вензель. Лучше сразу кончай.

– Это ж когда я кого сразу кончал? Без мук нестерпимых?

– Ну, мучай, коль тебе такой кайф от этого. Только как же понятия, Вензель? Одно дело, ты б меня за западло какое на беляши почикал, а так выходит – ради грязных денежек нормального человека люто урыть собрался.

– Знаешь, Шрам, открою тебе одну страшную тайну. Как-то глубоко насрать мне на понятия.

Глава пятнадцатая. Бес понятий.

Теперь позвольте пару слов без протокола.

Чему нас учит, так сказать, семья и школа?

Тому, что жизнь сама таких накажет строго.

Тут мы согласны. Скажи, Серега!

Евгений Ильич Фейгин в глубокой задумчивости вернулся в родной кабинет. Ничего особенно помпезного – буковый столик за пять штук бакинских, креслице – штука, шкафы и прочая лабуда – еще шесть штук. Но не эти подсчеты производил в уме Евгений Ильич. Только что в Комитете финансов ему намекнули, что с марта намечается повышение акцизов на бытовую технику. И господин Фейгин прикидывал, сколько бабок безболезненно он сможет снять с других направлений, чтоб затарить склады в январе-феврале по максимуму.

Пялясь в неведомую точку (около четырех с половиной миллионов долларов) перед собой и больше ничего не видя, господин Фейгин (а пять миллионов?) на автопилоте обошел (можно и пять с половиной миллионов долларов) стул для посетителей, стол и осел в штучное кресло. Сумма в его голове приближалась к шести миллионам долларов. И это было так занимательно, что Евгений Ильич прозевал момент, когда в кабинете появился посторонний.

Кто пустил без доклада? Точнее, посторонняя.

Анжела остановилась перед навороченным столом чиновника, прекрасная, загадочная и холодная, будто Снежная Королева. И перво-наперво свысока глянула огромными студеными глазами в глазки растерявшегося владельца кабинета.

– Кто вас пустил без доклада? – хозяин кабинета был очень суров, но глазки выдавали, что он уже проиграл эту дуэль.

Да, я – такая! Ну и что? Ненавижу барыг дешевых и прочую петушащуюся мелкоту. Ненавижу чиновников, непременно потных и женатых, с жопами разной ширины под разные кресла, но этих я люблю потрошить и обламывать. Да, Анжелу классно подготовили и настропалили. И теперь предстояло эту безумную роль сыграть.

Типа, ленясь что-либо объяснять, Анжела уверенно села на гостевой стул, шикарно закинула ножку на ножку, закурила «Салем» и стряхнула пепел прямо на бумажки под носом Евгения Ильича. Первый пепел, как первый снег.

– Мне что, охрану вызвать? – еще пуще посуровел голос чиновника.

Но Анжела смерила и смирила шустрика взглядом «Не пыли, мальчик», и вот здесь пошла в ход ее ГЛАВНАЯ УЛЫБКА. Как выстрел наповал.

Контуженный Евгений Ильич вмерз в кресло, а руки приросли к столу, будто чужие.

Анжелу готовили спецы высшей категории. Вокруг Фейгина произвели геологоразведку методом глубокого бурения. Были перетряхнуты все грязные простыни, выметен и рассмотрен под микроскопом мусор из под кровати, лучшие теоретики фрейдизма дали рекомендации. Были срочно затребованы лучшие визажисты и косметологи. И теперь Анжела выглядела, как самая потаенная и самая неисполнимая мечта господина Фейгина, как оружие массового поражения всех сексуальных фантазий господина Фейгина.

Сохраняя подчеркнутую холодность и невозмутимость Анжела выбрала из роскошного настольного прибора красный фломастер и обвела ним заголовок статьи в лежащей на столе газете.

– Откуда на моем столе эта газета? – подумал вслух Евгений Ильич, – Что вам в конце концов надо?

В ответ только напрочь сносящая башню улыбка. (Какая я замечательная актриса! Или – какая я замечательная женщина, которые все от природы актрисы! Как я обворожительно улыбаюсь, когда тянет скривиться и показать этому недоделышу средний палец).

– Как вас сюда пропустили?

Хотелось объяснить этому мужчинке, что она войдет, куда захочет, если захочет. Но роль есть роль – продолжая улыбаться наповал, Анжела еще раз обвела кроваво-красной чертой заголовок в газете. Теперь уж не прочитать его было никак нельзя.

– «Петербург намерен объединиться с Ленобластью». В городской администрации все настойчивее обсуждают... – зашевелил губами Евгений Ильич и осекся, – Вы мне объясните, что все это значит?!

Анжела курила и отпадно улыбалась. Но не только. Из рукава делового костюма свободной рукой она выудила свернутые в трубочку листы бумаги и развернула под носом чиновника поверх горки табачного пепла. (Деловой костюм она вытребовала, раскапризничавшись, что ей нечего надеть для сегодняшнего визита, что актриса в неподходящем наряде чувствует себя неуверенно. Хороший костюмчик оторвала, а уж по цене, ой мама!..)

«Только для высшего руководящего звена. Перечень сотрудников объединенного правительства Санкт-Петербурга и Ленобласти...» – жадно сжевали первые слова на документе глазки чинуши. И под длинным – на несколько страниц – перечнем фамилий красовалась знакомая подпись губернатора и круглая печать.

А гостья продолжала улыбаться непроницаемо, обворожительно и пугающе. (Умеет она, умеет. Не умела бы, варилась бы в каких-нибудь секретутках и жила бы в какой-нибудь коммуналке).

– Откуда у вас этот документ? Даже я не имею права знакомиться с этим документом! – засыкотел чиновник.

Гостья затянулась сигаретой с видом «У вас все такие тупые?» и тем же фломастером, отшелестев уголки страничек внутрь стопки, мазнула меж двух фамилий, будто отпечаток губной помады оставила. А фамилии те – Фандорин и Фирсов. И тут Евгений Ильич въехал!

Если это не глупый розыгрыш, если это действительно прикидки губернатора, кого он желает взять с собой в новое правительство, а кого не желает... То между Фандориным и Фирсовым отсутствует фамилия Фейгин. А это значит, что Евгению Ильичу светит оказаться не у дел. Если он не подсуетится. И эта умопомрачительная гостья явилась сюда, как ангел-хранитель.

Евгений Ильич оторвал испуганные глаза от разбегающихся букв и снова нарвался на убийственную улыбку.

Это была третья улыбка Анжелы – типа, контрольный выстрел. Типа, чтобы трутень осознал по полной – она послана такими людьми, которые зря даже за ухом не почешут. Людям этим Фейгин нужен на своем месте, а не на свалке истории. Почему да отчего? Эти люди какому-то Фейгину объяснять ничего не намерены. Облагодетельствовали, и радуйся...

– Чем могу отблагодарить? – залепетал Евгений Ильич, – Сколько я должен? Тыщу?.. Пять?.. Десять?!

Анжела (у которой от каждой из цифр прыгало сердечко, как у школьницы на первом свидании) надменно высосала из сигареты последнюю затяжку и затушила хабарик прямо о секретный документ. Далее ангел-хранитель поднялся со стула и не упорхнул, а со всей сердцеедной грацией, вытворяя бедрами чудеса, способные довести до инфаркта, отчалил к двери.

– Двадцать тысяч долларов?! – в душе чинуши боролись жадность и страсть. На пороге Анжелика полуобернулась и надменно бросила:

– Я подумаю, – и это были ее первые и последние слова за визит.

* * *

В ползвука обеспокоенным женским голосом вещал телевизор:

– Сегодняшнее заявление известного народного избранника Петербургского ЗакСа Доры Мартыновны Утевской можно считать местной сенсацией. Сопредседатель партии Большого Скачка и в прошлом депутат Государственной Думы госпожа Утевская за час до роспуска ЗакСа на рождественские каникулы официально подала в отставку. В результате рабочий день в Мариинском дворце затянулся на два часа. После прений городские депутаты решили в целях экономии все таки приурочить довыборы на освободившееся место к выборам в муниципальные советы. То есть, третьего января вы, уважаемые телезрители, будете голосовать не только за ваших представителей в муниципальных образованиях, а и за того, кого бы вы хотели видеть в Мариинском дворце. Соответствующие изменения в избирательные бюллетени будут внесены.

– Сережа, теперь я прощена? – Анжела жалобно посмотрела в стальные глаза Шрама. И столько было на ее симпотной мордашке написано женского коварства, что Сергей поневоле крякнул:

– Не совсем. За то, что пыталась сдать меня Гере-Панцирю, считай, отслужила. Теперь должна понести справедливое наказание, что взялась за дело не умеючи. Есть для тебя еще одна маленькая роль, правда, Вензель? – подмигнул Шрам тому, у кого находился в почетном плену.

– Как говорил один урка сыну: «Я тебя выпорю не за то, что слопал варенье, а за то, что оставил отпечатки пальцев», – постарался через силу прикинуться веселым старец, – Девушка, подождите нас в тренажерном зале.

Анжела вздохнула под лозунгом «Никакой личной жизни» и срулила по навощенному скрипучему паркету. Как велели, ждать неизвестно чего в тренажерном зале.

– После того, как объект игрек отвалил, – Волчок кивнул на место, где только что кокетничала милашка, – Объект икс отменил все назначенные на день стрелки, – продолжил доклад Волчок, с трудом и не всегда успешно обходясь без фени, – До четырнадцати тридцати четырех беспонтово сидел в кабинете и даже секретаршу не дергал.

– Кстати, как на момент визита удалось нейтрализовать секретаршу? – Вензель легко разогнулся в вертикаль и приставил кий к ноге, будто суворовский солдат ружье.

– Обычно нейтрализовали, мочегонное в йогурт капнули, – пожал плечами Волчок и продолжил, – В четырнадцать тридцать пять икс вызвал служебную машину и покинул кабинет. После него на столе осталась бумажка, на которой крупно было написано одно слово: «Списки!».

– Так и знал, что у него! – промазал пустивший шар от двух бортов Шрам.

– Далее объект икс направился прямиком в Большой дом. Проследить его удалось до кабинета одного из замов начальника двенадцатого отдела.

– Это у нас че? – как менее по возрасту подверженного склерозу спросил Вензель Шрама и примерился закатить в лузу случившуюся подставу.

– Мошенничество, антик... Я уже говорил, что Фейгин не быкует, но крут по своему. Вокруг него полно отставных и действующих силовиков.

Шрам пронаблюдал, как старичок загнал в лузу всего один шарик, а мог бы, двинь потише, и оба. Кстати, кое в чем предъявы к жизни у Шрама с Вензелем совпадали. Оба предпочитали русский бильярд американскому, который надуто обзывался пулом. Пул этот дешевый явняком изобрели тупые и ленивые янки, которым типа некогда мудохаться, надо бежать делать свой бизнес, поэтому хитрованы замастрячили лузы размером с крокодилью пасть, куда и безрукий не промахнется.

– Сами менты и впутаны в списковый вопрос? – хмыкнул Вензель. – А что? Все гениальное просто. Кто-то грохнул фотографа, но не успел заначить списки. На место преступления прибыли менты и случайно откопали волшебные бумажки. Самим использовать ума не хватило, и позвали опытного товарища в компанию. А он развел служивых, заставил под свою дудку канканы дрыгать. – Вензель наклонился над зеленым сукном, отводя кий. И киксанул.

Даже сиамского котяру, вылизывающего себя в корзинке-переноске, казалось, разочаровал бильярдный ход хозяина.

– При проверке также выяснилось, – переступил с ноги на ногу Волчок, – Что у этого музейного долгоносика Ледогостера в записной книжке был телефон Фейгина.

Вензель бросил кий поверх стола и залился скрипучим смехом:

– Ах, он гнилая фрикаделька, прикинулся кроликом. А, оказывается, маячком бултыхался. Типа, только кто в Эрмитаж рыпнется, сразу Фейгину колокольчик... Интересно, что этот канцелярский клоп успел растрезвонить?

– Также при негласном обыске в домашнем сейфе Фейгина обнаружены материалы, свидетельствующие, что это его люди пасли полковника Холмогорова.

– Я и так уже давно въехал, что вместо невинного ерша мы подцепили пиранью. Давай дальше, – зло прошипел Вензель. Забрал со стола кий и махнул Шраму рукой – бей, мол, чего сопли жуешь?

– Из Большого дома Вензель позвонил по телефону 987-64-53 и сказал фразу «Возьми сто». Через полчаса в этот же кабинет прибыл человек с дипломатом. Причем удалось установить, что дипломат был тяжел, но металлических предметов внутри не содержал. Из кабинета неизвастный человек вышел уже без дипломата и предпринял такие меры защиты, что мы не рискнули продолжить слежку.

– Короче, вы его прошляпили? – Вензель скривился, глядя, как Шрам непринужденно засаживает в лузу «своячка».

– Мы не рискнули продолжать слежку, дабы не быть обнаруженными, – Волчок отступил, пропуская Шрама, выискивающего позицию для нового удара.

– Ладно, потом еще к этому пункту вернемся. Сейчас давай дальше.

– В без пяти шестнадцать Икс отбыл в Управление Адмиралтейского района.

– Какое Управление? – не въехал Шрам. Поскольку счет партии был «семь-семь», каждому до победы оставалось по шарику, Сергей не стал торопиться с ударом, когда в разговоре наклюнулся напряжный акцент.

– УВД, конечно. Все его дальнейшие тусовки приходятся на адреса УВД.

– И много он успел адресов покрыть?

– На данный момент семь.

Вензель присвистнул.

– Что он все по ментам, да по ментам? Нажимал бы по спискам, чтоб должность в Смольном сохранить. – Шрам отхлебнул из фужера кальвадос. Чем хорош бильярд: нужен тайм-аут – легко берешь, закуривая или отхлебывая. А Сергей сейчас еще и закурил. – Когда этот козел наконец начнет давить на замазанных списками людей? Он больше никуда не звонил?

– По дороге из «Волги» объект позвонил по телефону 987-53-64 и отдал распоряжение «Перетрясти квартиру и офис Шрама, и изъять все бумаги».

– Не понял! – очень удивился Шрам, – И это его главный ход?!

– Выйди, Волчок, – вяло процедил Вензель. Волчка он выставил, потому что тот не был широко посвящен в тайну списков, так – с боку-припеку. И, может быть, еще и для того, чтобы пацан не видел даже бильярдного поражения пахана, если суждено сдуться.

– Я не говорил, что у него в натуре есть списки. Я предполагал, что они у него могут быть, – сказал Шрам, твердо глядя в глаза Вензелю. И почти реально зыря, как старец превращается в скелет с занесенной косой.

– Ладно, усохни, – Вензель устало махнул рукой, – Тут уже проблема в другом. Этот псих погнал волну. И, небось, и далее собирается ставить ментов на уши. У нас только один способ сбросить пар.

Шрам же внимательно изучал положение шаров на столе. При таком раскладе можно выиграть партию, но еще легче проиграть жизнь. Если списки улетучиваются в необозримое будущее, Вензелю становится без нужды нянчиться с Серегой. Остается только отнять разномастную собственность, а для этого достаточно грубой силы – Вензелевы торпеды слишком здоровски наблатыкались пытать.

Был только один способ выиграть время.

– Это моя ошибка, – Шрам отложил мелок, которым щедро намелил бильярдный кончик. – Я не учел, что Фейгин предпримет, если окажется не при делах. А ведь я должен был помнить, что он псих. Только псих может пытаться тебя мочкануть три раза подряд за вечер. Я согласен, что есть только один способ снять волну. Нет идиота, нет проблемы. Кстати, пора Фейгину тройной должок вернуть. Вот таким макаром.

Шрам выбрал между простым карамболем и двойным – двойной карамболь. Сложно, но Шрам верил в себя. Шарики столкнулись, подлетели, и один, сучара, перемахнул за борт. А второй, скотина, подкатился к лузе и завис над сеточкой, дунь и свалится. Не свалился. Его завалит Вензель. Такую подставу и пьяный малолетка загонит.

М-да, мелочь, а неприятно.

Шрам мочканет Фейгина и легко соскочит от прикрывающих чинушу гоблинов. Но вот от Вензелевских бойцов оторваться врядли удастся. Что ж, тогда Шрам выложит наконец свой последний козырь, свой последний лотерейный билет. Билет на балет в Кировский театр.

* * *

Просечь, куда направится Евгений Ильич, не составило труда. Волчок пронюхал, что Евгений Ильич по телефону приказал своей бригаде выяснить, где будет ужинать некто Сергей Шрамов. Была таки у Фейгина своя бригада из вышедших в тираж ветеранов особых войск.

Евгений Ильич Фейгин испытывал в крови зуд, как хорек в курятнике. Он пятнадцать лет охотился за Эрмитажными списками, и, кажется, наконец, виктория была близка. В своих изысканиях непростой чиновник Комитета по культуре (Какая разница, где работать, лишь бы не мешали заниматься своими делами) сделал одно маленькое открытие, а дальше уткнулся в стену. Он открыл, что до семьдесят девятого года в Эрмитаж из Смольного регулярно приходила директива, предписывающая незамедлительно уничтожать такую-то часть архивных документов. А с семьдесят девятого тема заглохла, Смольному уничтожать документы перехотелось. Как хочешь, так и понимай.

Фейгину ничего не оставалось, как убедить за второе жалование чахнуть над архивами местного музейного сухаря Ледогостера. Дабы только кто-то придет рыть копытом именно эти документы, Ледогостер бы поднял шухар. И вот неделю тому Ледогостер просигналил, что учетностью интересовался человек, назвавшийся Шрамовым.

А ведь именно нынешний нефтяной насос Сергей Владимирович, а тогда экономическое ничто Шрамов сквозь пальцы ускользнул у Фейгина год назад. И тогда тоже тема конкретно касалась списков.

Ветераны особых войск выяснили, Шрам отправился ужинать в «Демьянову уху». И здесь первым делом к нему пристала цыганка, которая под «Всю правду расскажу» стырила ствол так, что даже опытный Шрам еле сие почувствовал. Но виду не подал. Пускай себе оппонент страхуется, сколько влезет.

Стены заведения украшали лубки с частушками по рыбной тематике. Типа:

В Кукуштане под мостом

Рыба плавает с хвостом

Девки ловят и едят

Не боятся, что родят.

Под щучью уху с тихвинской морковкой Сергей смотрел, как в зал вошли трое одинаково плечистых и кряжистых мужичков и рассредоточилось по лавкам. Еще два чужих бойца скользнули в служебные помещения, да так нагло и демонстративно, типа, Шрам должен совсем уж совком быть, чтоб не сделать ноги. Но Шрам не собирался мотать, не доев филе судака под клюквой.

И даже захотел бы, уже свалить по хорошему Шрам не успел бы. За его стол подошел собственной персоной Евгений Ильич Фейгин и вежливо так спросил:

– Не помешаю? – и не дожидаясь кивка, сел, – А ведь это я, уважаемый Сергей Владимирович, много лет назад порешил неосторожного фотографа и его партнеров по префу. Только ничего мне это не дало.

Будто ему совершенно не любознательно, Шрам встал и свалил в туалет.

Прошло несколько минут, и шестерки Фейгина забеспокоились. Не шибко маскируясь, они подгребли к двери с контуром писающего мальчика. Вышибли ее ногой, и их рожи обвеял холодный ветер, врывающийся в разбитое окно.

Шестерки кинулись к командиру, чтоб доложить, дескать Шрам ускользнул. И вдруг обнаружили, что их шеф не дышит. Сидит на стуле перед тарелкой с вареной осетриной и не дышит. А в груди напротив сердца торчит мельхиоровая вилка.

Глава шестнадцатая. По ком тюрьма плачет.

Смотри-ка, Вань, какие клоуны!

Рот хоть завязочки пришей!

Ой, Вань, гляди как размалеваны,

А голос, как у алкашей.

По улицам, звеня сумками, разбредались по гостям пешеходы. Молодые подонки пуляли в небо китайскими петардами. Им на головы в ответ умиротворяюще сыпался мелкими хлопьями последний в этом году снег.

С моста просматривались в переулке Матвеева задумчивые рыла икарусов. Еще стадо икарусов торчало на набережной Мойки. При въезде на Театральную площадь тридцать первый трамвай обогнали две «скорые» с выключенными мигалками и свернули на Декабристов.

А иномарок-то, иномарок перед Мариинским театром сегодня! Джипы, «бээмвухи», «вольвешники», «феррари»... Понаехало, что на футбол!

Как обычно, театральные пассажиры выползали из трамвая долго. Пока бабцы придержут свои подолы, а мужики, джентельменствуя, протянут к ним хваталы, пока театральные одуванчики-старушки пересчитают подножки.

– Я тебе, старому гондурасу, говорила, надо на маршрутке. «В трамвае, в трамвае»! Жмот!

– Слушай ты!.. Помолчи пожалуйста! Переставляешь ноги и переставляй!

За пятнадцать шагов до Мариинки пару в шубах тормознули и взяли в кольцо.

– Лишний билетик есть?

Хмурые, серые лица, лыжные шапочки на бровях, руки в карманах.

– Нет билета. Ну-ка, ребята, дайте пройти!

– А если поискать? – кольцо сжималось.

– А если милиция? – храбро выпалил кавалер.

– А если бабу твою порежем? – в кольце сделалось невыносимо тесно.

– А если я закричу? – вполголоса пригрозила дама.

– А если кричалку выдернем...

Всем шарящимся по площади бычкам приспичило попасть в театр именно сегодня. Но самые конкретные причины для этого были у Вензеля со Шрамом, и Вензель даже через подставных лиц скупил добрую долю билетов. И часть уничтожил, чтоб меньше посторонних зевак под ногами путалось.

А знаменателен последний вечер этого года в Мариинке был тем, что давали три эпизода из лучших постановок в одном флаконе, пардон, за один сеанс. Типа, только сегодня в театре разом соберутся все примы и золотые голоса. Тем паче, под Новый год оперно-балетные звезды скопом вернулись с гастролей. Следующего такого удобного случая жди, как Робинзон на необитаемом острове.

– Настоящая русская зима, – постановил Роберт Ливси, раскурив трубку и отфыркиваясь от снежинок. – Сибирская.

– Для англичан все, что гуще дождя – снег, а все, что холоднее чая – зима. Побывайте в Кембрийских горах, доктор, и вы узнаете настоящую зиму, – шотландец Мак-Набс насыпал на бумагу лучший из вирджинских табаков и ловко скрутил на машинке папиросу. И вряд ли понял, что по этому поводу прогнал один из тусующихся недалече пацанов другому, такому же правильному пацану:

– Глянь, Букса! Импорт косяк забил. Типа бурый, типа наши мусора по рогам. Может, развести фирмачей? Типа мы – менты по борьбе с марафетом.

– Ты забыл, сявка, зачем здесь? Шукай билеты!

Здесь – это в нише парадного подъезда Мариинки. Где, как в водопроводном кране, тепло смешивается с холодом. Где человеки в пальто и в шубах мирно сосуществуют с людьми в платьях и пиджаках. Скажем, в одних пиджаках вышли покурить на воздух британцы.

– Обратите внимание, Мак-Набс, на менеджеров по билетам, – сказал доктор Роберт Ливси. – Молодые крепкие львы. В прошлом году трудились исключительно пожилые леди. Видимо, эта работа стала престижной. Как быстро в России меняется конъюктура!

И хотя Мак-Набс обращал внимание на другое, на то, как мало женщин направляется в театр этим вечером, он счел невежливым не ответить коллеге по конгрессу эндокринологов:

– Для англичан любые перемены все равно что объявление войны. Вы, англичане, до сих пор не можете привыкнуть даже к смене времен года...

– А если баксами тройную цену? – звучало в тесном кольце.

– Отдай им, Федя, – сдалась дама. – За четыре номинала.

– Борзеешь, корова. Три номинала, или начинаем резать!

– Мне кажется, нас привезли не в театр, а на соревнования по боксу, – оглядываясь в теплом, как камин, фойе, поставил диагноз Роберт Льюис, и его чуть не унесло потоком граждан с футлярами контрабасов и скрипок в руках, и все равно на музыкантов не очень пожожих.

– Вы, англичане, готовы видеть бокс даже в черных граблях, наступая на них в черной комнате, – Мак-Набс хотел развить остроту, но внезапно был оттерт двумя русскими «мьюжиками», бросившихся навстречу друг другу.

– Леха!

– Жук!

Объятия и похлопывания.

– Когда откинулся?

– По первомайской амнухе. А ты, Леха, в Питере, значит, вкрутился?

– Ну! Костика, фельдшера при вошебойке, помнишь?

– В натуре, не забуду. А ты, Жук, чего в театр прихилял, ты ж больше по крокодилам (сиречь поездам)?

– Эту... пьесу, бляха, охота позырить. А ты чего, Леха?

– Да-а-а... типа... Короче, балерину одну склеить хочу...

– А это кто к зеркалу поковыляла?

– А это чувырла моя. Ленка. Хочешь подарю тебе, корешу лепшему?

То, что Вензель через подставных лошадок скупил добрую долю билетов, не ускользнуло от служб безопасности Махно и Киселя. Зафиксировав Вензелев кипеш, они и сами решили театр посетить, и массовку свою подогнали – не привыкли авторитеты посещать культурные мероприятия сами-бля без ансам-бля. Тем паче, отмечали службы безопасности разорительную суету Вензеля вокруг Шрама. Типа, Вензель попросил всех переждать, а сам за Эрмитажными списочками во все тяжкие пустился.

А об служебный вход бились снежинки. Монтер сцены Булгакин спешил на рабочее место в мир, где правит Мельпомена с Терпсихорой. Праздничный сверток под мышкой шуршал, попахивал колбасой, булькал, булькал и еще раз булькал.

Булгакин спешил, однако на капот самого выпендрючного джипаря плюнул. Езжай себе к баням и быкуй, но не у нашего родного Мариинского театра.

На служебном торчали два бугая. Булгакину они не понравились: тошными харями, понтами «Стой! Пропуск!», охлопыванием карманов и тем, что развернули сверток. Опять, что ли, Путин нагрянул? Вот некстати.

Откуда было знать простому честному монтеру, что это Волчок начал реализовывать утвержденный Вензелем план. По всем дверям театра, размахивая бадяжными ксивами и напирая на угрозу терроризма, заняли посты Вензелевские торпеды. Их задачей было не только под вохру косить и безбилетных отморозков заворачивать, но и старательно запоминать тех, кто входит.

У каждого бойца у сердца хранилась стопка фотографий с рожами прим, золотых глоток и верхушки театральной власти. Вензель должен был увериться, что вся театральная рать оказалась внутри Мариинских стен. Тогда можно будет перейти к следующей части убойного плана по овладению списками.

В монтерской же припозднившийся пролетарий оперного труда Булгакин вдруг напоролся на невозможно трезвые и невыносимо постные глаза друзей, монтеров сцены. Братцы-кролики сидели, как зрители на премьере, на стульях, в рядок.

– Да вкатывайся же ты! – забуксовавшего Булгакина за шкирку выцепили из проема дверей и запустили к свободному стулу, заставив сверток тревожно звякнуть.

Оказывается, не только друзья находились в монтерской. Едва не снеся стул, Булгакин обернулся, горя страстью заехать в хамское рыло, но у каждого из трех незнакомых парней, пришкерившихся в засаде за дверью, торчало в щупальцах совершенно не бутафорское оружие.

– Теперь все? – спросил у бригадира монтеров сцены самый плечистый хлопец с самым большим пистолетом и получил от бригадира ссыклиый кивок. – Тогда начнем, пожалуй.

И самый плечистый, в плаще до пола и широкополой шляпе, начал задумчиво прохаживаться вдоль стульев с сопящими в тряпочку монтерами. «Во урод, – наблюдал за ним благоразумно поджавший лапки Булгакин. – Шире в плечах, чем выше... Как же это сказать... Ширина больше роста. Вширь длиннее, чем ввысь. Короче, приплюсутый»...

– Он! – приплюснутый указал стволом на Булгакина с видом, будто Булгакину выпал выигрыш в спорт-лото.

– Да он же самый борзый, Тарзан! – аж присел от полного несогласия чувак с боксерским носом.

– Он, – приплюснутый по-хозяйски сплюнул на пол монтерской. – Я сказал!

Вензель прикинулся в сиреневый смокинг, в лакированные сиреневые штиблеты. Ворот белой, как из рекламы про прокладки, рубахи душил красный джазменовский кис-кис. Вензель прихватил с собой в театр любимого кота по кличке Филидор: помойной породы, жирного, черно-белой, как у старых телевизоров, раскраски, шерстистого, учесанного в умат и с понтами пантеры. Надежно зафиксировав откидное кресло рядом с Вензелем, на него пристроили любимую подушку кота, пуховую, с кисточками, которые в кайф потрепать лапами. Кот лежал на спине, предлагая чесать ему живот. Чем Вензель и занимался, прислушиваясь к разминке оркестра и оглядывая зал. Трость позолоченным набалдашником, будто алкоголик в салат, уткнулась в бархатную спинку барьера.

Вензель сидел согласно купленным билетам на галерке. Кто бы ляпнул типа «Что ж ты, папаша, не по чину уселся, в самый несолидняк?» – прожил не дольше бы, чем взводится курок.

Жора-Долото, усаженный за спиной Вензеля, водил биноклем по залу и докладывал:

– Харчо, харя черномазая, шестой ряд амфитеатра. Паленый, сука подлая, партер, четырнадцатый ряд. Театралы, бля.

Шрам, усаженный рядом с Вензелем, может, приклифтен был не так фаршировано, не в галстук с пиджаками, зато вел себя строго по театральным понятиям. Программка на колене, шея чистая, по фене в полный голос не ботает, полон трепетного ожидания, – короче, все пучком, никакого шухера.

– И нас во все бинокли цинкуют, Вензель, – с надрывом отрапортовал Долото. На что Вензель лишь неопределенно почмокал губами. Шрам мог бы приплюсовать к базару Долото известие, что и его, Шрамова, братва сечет толкучку, но зачем перегружать сявку костями, еще подавится.

Шрам застучал пальцами по программке на коленях – ни дать ни взять конкретный театролюб, изнывающий по третьему звонку.

Онбыл еще жив, поскольку мнительный Вензель подозревал, что покеда не до донышка выжал из Сереги известное тому за списки. И кроме того, на рождественские каникулы отвалили все нотариальные конторы. А передачу от Шрама к Вензелю собственности следовало запротоколировать юридически абсолютно легально. Типа, если все покатит по плану Вензеля, жить Сереге до третьего января.

– Позыркай, Чек, какие сыроежки! – пальцан, обхваченный золотой гайкой, провел потную дорожку по стеклу, за которым театральщики упрятали пожелтевшую фотографию. – Их бы к нам, чтоб на бильярде сплясали про лебедей.

– Ты на год глянь. И достал уже слушай, Арбуз. Хоре стены обходить. Почапали в буфет!

– Там давиловка, Чек. Черные засели. Ты сам слыхал, за разборки без команды, печень вырвут.

Чистая правда. Кисель с кривоносым Махно не шибко понадеялись, что если будут сидеть истуканами в зале, то Вензель сдрейфит и тормознет свои подлые амбиции. По этому Махно с Киселем сообща прикумекали кое-что позабористей: решили устроить старцу небольшой сюрприз со своей стороны. Как только потухнет безобразие на сцене, и финально опустится занавес, их самые доверенные люди с гранатометами... Молчу, молчу, молчу. Но если старик залупится и не капитулирует, одним Вензелем станет меньше на свете белом.

В гримерке балерин еще ни о чем не догадывались. Полураздетые барышни были такие хорошенькие, что не наглядеться на себя в зеркало.

– Зиночка, а ты где справляешь?

– Мы с Сереженькой справляем у Хабибулиных на даче. Будут Рогины, скрипачка Надя, и для нее позвали Куакина. Маша, завяжи мне сзади!

– Столько черненьких в зале, девочки! Так страшно! Вдруг взорвут!

– А сами?

– И сами взорвутся. Они же глупенькие. Каждый пронес по гранате, по команде дернут и взорвутся.

– Думаешь, они Новый год не справляют?

– У них же весной Новый год. Маша, поправь мне розочку!

– Нет, правда, девочки, зал сегодня какой-то странный. Почти одни мужчины.

– Наверное, Ленка своих хахалей провела.

– Ошибаешься, балаболка! Если б я всех своих позвала, стадион пришлось бы заказывать...

...Гайдук засел в сортире. Хорошо, пацаны на входе торчали незнакомые, а в хате с люстрами он вовремя срисовал Арбуза с Чеком, которые пялились на фотки, а потом узырил еще двух знакомых пацанов. Пришлось срочно шкериться в сортире.

Гайдук прихилял один. Уже вчера купонов в кассе не было. Пришлось тащиться за фраером, выкупившем броню, отоваривать по башне, а для ложного следа тырить еще и лопатник с кредитными карточками, часы и цепочку. Карточки Гайдук бросил нищему в шапку, а второй, лишний, купон сжег над газовой плитой.

– Занято! – отшил он очередного нетерпеливого театрала, глотая перекумаренный освежителем воздух. Будто в хвойном лесу, только рядышком мишка отстрадал медвежьей болезнью.

– Козел сраный, – двинул ногой по двери невидимый театрал.

Гайдук еле сдержался, чтобы не выхватить волыну. Нельзя, бляха-муха. Маслята заготовлены для Шрама. Гайдуку по помидору групповые разборки, ему нужен этот подлый крендель Шрам, а Шрам тут сегодня нарисуется в обязаловку. Наводка – точняк...

...Маргарита Алоизевна служила театру вот уже шестнадцатый год. Седьмой год ее пост был неизменен – у царской ложи. Пусть кто-то называет ложу правительственной, пусть кто-то на новый лад выражается ложа-вип, но ложа навечно останется царской, какой создана. В ней императоры восторгались легконогим балеринам, рукоплескали оперным примам и влюблялись в них без памяти. Николай Романов и Матильда Кшесинская – любовь в сиянии свечей и бриллиантов короны, под скрип каретных колес. Из этой ложи царевны и великие княжны украдкой рассматривали пышноусых гвардейцев и томно обмахивались веером. Какие были времена!

До сегодняшнего дня Маргарита Алоизевна никак не предполагала, что грядут совсем иные – погибельные времена. Что ложу осквернят люди, которых и дальше Лиговки не следовало бы пускать. А их пустили в святая святых. Губернаторы, послы, посланники, английская королева, Ким Ир Сен, Шеварднадзе, вы слышите, никогда, вы слышите, ни-ког-да еще царскую ложу не превращали в рынок!

– Э, женщина, иди сюда! Меню давай! – джигит выдернул программку из программного букета в руках старушки, сунул стольник и прогоняюще махнул рукой. – Сдачи не надо.

Коричневых и черных кожаных курток в ложе все прибывало, абреков набралось уже больше, чем царских мест, но шли и шли новые. Они целовались, обнимались, горланили, гомонили и горлопанили.

– Нельзя! – Маргарита Алоизевна раскинула руки перед галдящей отарой с шампанским, коньяком, фруктами и двумя крашеными блондинками. – Охрану позову!

– Э, что кричишь? На! – ей в программки сунули русский стольник. Сунули ей, той, которой целовал руку сам Михалков-Кончаловский, с которой поздоровался сам Путин, которой кивнула английская королева. Маргарита Алоизевна не могла никого позвать. Никто кроме нее не защитит ложу.

Маргарита Алоизевна припомнила своего мордатого зятя, их кухонную войну, его дробящие уши монологи. Маргарита Алоизевна едва удержала руку, чтоб не перекреститься. Господи, прости меня за грехи мои тяжкие, не корысти ради, а токмо во имя святости театральной!

– Короче, – пугаясь собственной смелости, она приставила к ближайшему щетинистому горлу край програмковой кипы, – звери, рюхай сюда! Мариинка – не фруктовый склад и не бордель, – зятевы слова почему-то без труда вылетали на язык. – Гони на девок ксивы! Нету ксив – заворачивай шмарам корму. Пузыри в буфете глушить будешь, да? Сечешь, баран? – Алоизевна расчехвостила программки веером. – Или расписать по белому, че пацаны из охраны вам вставят без резьбы. Или, – вдруг старушка вспомнила зятевы прогоны о том, чего черные боятся даже больше проклятья рода, кровной мести и закрытия рынков, – или ОМОН с площади пригласить?..

– ...Э! – в амфитеатре Харчо приставил к уху мобилу.

– Ты чего все землячество привел? – гоготнул в наушнике Палец.

– Это не мои, сами пришли, – Харчо забросил в пасть вяленый киш-миш. – Мои на первом ряду. А твои?

– Кто где. Ща буду кучковать вокруг себя, – веселость Пальца была показная.

На самом деле ничего общего с праздничным не имело его настроение. Если бы, как мечталось, у них с Харчо все срослось по спискам, то они бы стали в Питере центровыми. И тогда вплотную назревал вопрос: кто кого? Именно на этот зигзаг удачи Палец приглачил в Питер московского авторитета Шархана. Дескать, обоснуйся пока в СИЗО (нынешний хозяин СИЗО, типа, доживает последний четверг), а там и покруче дела завертятся. С Шарханом на пару Палец бы вытер ноги об Харчо в пять секунд. Но вот который день от Шархана ни привета, ни ответа.

– Давай, дорогой. – Харчо вновь прильнул к биноклю. Навел на самую среднюю трибуну. В ней земляки хлопали друг друга по плечам, веселились, размахивали руками, целовались, туда-сюда ходили. Вдруг, за их спинами заелозила туда-сюда старушка и мужчины враз затихли. Вах, молодцы, уважают старых людей, не то что русаки.

Зачем этому чурке Пальцу прогонять правду, а?! Кто он такой этот Палец? А тайна черного вора в том, что анашишник Хамид, который сейчас ковыряет обивку кресла позади Харчо, – верблюд и внебрачный сын ишака. Если б не просьба дяди Фазиля, клянусь матерью, выгнал бы Хамида из помощников.

Харчо приказал Хамиду купить билеты в театр на всех ребят. Ослу понятно, что ребята – это бойцы. А этот шакалий хвост, наверное, сосчитал жен, детей, братьев, сестер, родню по отцу, родню по матери. Этот павлиний зад мало того что, скупил полтеатра, он набрал самые дорогие билеты. «Э, – сказал Харчо Хамиду, когда тот принес полные руки синих картонок, – зачем принес?! За лишние из своего кармана платишь! Иди!»

Конечно, хитрый Хамид пошел по рынкам. Что он еще мог придумать? Только заставлять платить за свои ишачьи глупости земляков...

А вензель всей душой поверил, что списки заныканы где-то в театре, и через каких-то задрипанных полтора часика он станет их полноправным обладателем. Если выводы насчет внебрачных балетных детей верны, то где ж еще малявки могут прятать списки, как не в театре? В квартирах? Не смешите. Что такое приныкать вещь в маленькой квартире, и что такое – в большом театре? Где ее будет проще отрыть посторонним? То-то и оно. У тещи, и тещу не посвятить? А вдруг теща, не предупреждая, устроит генеральную уборку? То-то и оно. На даче, или закопать в лесу? Но списки всегда должны быть под рукой. То-то и оно! Посему так благосклонно Вензель подмечал подробности скрытной суеты Волчка.

Связанная и упрятанная в кладовку с реквизитом праздничная смена монтеров сцены не могла видеть того, что мог видеть прикрученный к стулу Булгакин: как в монтерскую парни с толстыми шеями вносили ящики. Приплюснутый распоряжался, помахивая стволом, куда чего ставить. Откуда они брали ящики, через какой вход вносили, по всему ли театру перли – Булгакин не знал. Как не знал и того, почему его не прибрали в кладовку вместе с бригадой, и в чем состоит вторая часть плана, реализуемого Волчком.

А идея акции была нагло стырена, иначе бы не были Вензель, Шрам и Волчок ворами. Причем стырена у самого англичаниа Шерлока Холмса. Типа, чтобы ханыга выдал, где прячет самое ценное, нужно заставить его это самое ценное спасать. А для этого не грех устроить маленький пожарчик. Или, с понтом пожарчик.

Предвкушительное, типа, в ожидании праздника настроение царило в гримерке мужского хора.

– Где пьешь, Васильич?

– В своей квартире. Но, прошу учесть, с компанией.

– Много народу?

– Четыре бабы и два мужика. Я и Куакин. Бабы из Вагановки. Слушайте, уже через три дня утренник, вот беда, ну что за жизнь!?

– Зал видали, мужики?

– А нафиг его видать?

– Роксанка прибегала «Выгляни, выгляни!». Я и выглянул.

– И чего?

– Бандит на бандите. Шпана, голытьба, половина – вообще черные.

– Негры?

– Хачики. И наши, белые, тоже хороши. Мордоворот на мордовороте.

– Предлагаю спеть им арию восточного гостя на мотив «А у окна стоял мой чемоданчик», – соскочил со стула хорист Васильич. Почесав на псевдозековский манер подбородок, обклеенный окладистой бородой, он сунул большие пальцы за отвороты древнерусского кафтана, зашаркал по полу гримерки, изображая танец «семь сорок», и хриплым голосом, как и обещал, влупил под «чемоданчик»:

– Не счесть алмазов в каменных пещерах, эгей!

Не счесть алмазов в каменных пещерах, эгей!

Хористы один за другим подхватывали:

– Не счесть алмазов в ка...

Не счесть алмазов в ка...

Вся гримерка грянула:

– Не счесть алмазов в каменных пещерах, атас!

– Ой, не к добру мы веселимся, – мрачно наступил на горло песне потомственный хорист Перунский-Харитонов, клеящий демоническую бородку.

В углу затрещал динамик. Ожила трансляция:

– Внимание! Внимание, артистам! Первое отделение «Садко», на выход. Повторяю. Внимание, внимание...

* * *

Харчо уважал технику и не жалел на нее средств. По этому офис Козырька, может быть, и не подавлял шикарными обоями, камином, способным подшабашивать за крематорий, и аквариумом с дельфинами, зато сверкал и блистал хромированными пимпочками навороченной электронной аппаратуры, какой бы и фээсбе позавидовало. И бывший инженер закрытого ящика чувствовал себя в этом центре магнитных колебаний, как паук в родной паутине.

– Бж-ж-ж-з-з!.. Так будем повышать?.. З-з-з-ж-ж-бж... – это пока Козырек всего лишь настраивал аппаратуру и ловил чужие новости, – ...Думаю, процентов на пятнадцать... З-з-з...

Каждый день по две смены не вылезающий из эфира Козырек уже узнавал анонимных говорунов по голосам. Например, конкретно это «Бж-з-з» происходило от того, что очень любопытная рекламная газета «Метро» очень хотела знать правду про рекламную газету «Асток» и установила жучка в кабинете главреда конкурентов. А вот если ручку крутнуть чуть вправо...

– У-у-у... Вз-вз... ...Генрих Леонидович, пустите, меня муж ждет!.. – это в финлтделе «Доезднер банка» начальник грязно домогался секретаршиной взаимности. Каждый день ровно в двадцать ноль-ноль. А прослушивали интимные подробности спецы из отдела векселей банка «Кредит Лионе».

Вообще, вечерний город прослушивался и просвечивался вкривь и поперек. Бандиты слушали инкассаторов, конкуренты партнеров, ревнивые жены мужей. Порой, на обыкновенную ментовскую волну не настроишься, глушит кто-нибудь более мощный.

Но в данный момент и час Козырька это не колыхало. Сейчас он должен был заставить каяться не чужого жучка, а определенный номер мобилы. И он запеленговал:

– Алло, это Палец говорит, что-то здесь становится душновато. И черных баранов со всех рынков понабежало... – далее по каким-то причинам связь на пару секунд испарилась, и Козырек фатально не расслышал: «Ну и жбан с ними, не до них сейчас. Я от Вензеля западла жду!». А когда связь наладилась, дозвучало только, – Ну-ка еще двадцать пацанов сюда. Пусть в антракте как угодно просочаться. Отбой.

Столь напряжную информацию Козырек просто не имел права утаивать от работодаьтеля. Уже через мобилу он вышел на Харчо и доложился, что бледнолицый союзник наращивает международную напряженность на двадцать мегагерц.

По ту сторону эфира Харчо на данную новость очень напрягся. Ишь, оказывается, Палец задумал недоброе. И тогда со своей стороны Харчо приказал подогнать арбу с волынами, чтоб на всех горячих парней хватило. И как-нибудь незаметно раздать по ложам. Как конкретно – Харчо не волновало.

А пока Козырек с Харчо обсуждали подробности, аппаратура прозевала обратный звонок Пальцевской братвы командиру. Оказывается, братва дежурила под боком в одном из икарусов, и чтобы начать выполнять приказ, братве потребовалось две минуты. Братва с опаской доложилась, что у всех ходов-выходов театра дежурят Вензелевские торпеды.

Что успел перехватить из телефонного базара Козырек, так это последние слова Пальца:

– Срочно назад. Срочно нацепить броники, и скорей сюда. Если на входах будут залупаться – вырубать не заморачиваясь!

Ясен кокос, и эту гремучую новость Козырек доложил по начальству. Тяжело сопящий в трубку Харчо на это приказал присовокупить к волынам ящик гранат.

Глава семнадцатая. Опущенная целина.

Но нет, им не пустить его на дно.

Поможет океан, взвалив на плечи!

Ведь океан-то с нами заодно.

И прав был капитан – еще не вечер.

Никуда от этого не денешься, лет тридцать назад в Смольном очень жаловали балерин, просто мода какая-то была на балерин. Но вот уже канула вдребезги советская власть, а Мариинский театр продолжает себе кататься на гастроли, как сыр в масле. А убыточность спектаклей с лихвой дотируется из городского бюджета. Странно?

А если зайти с другой стороны, то прикиньте себе обычного человечка, воспитанного в оперно-балетной среде. Захочет он быть директором тракторного завода. Или начальником очистительных сооружений? Да ни в жисть. И прилипни такому к лапкам Эрмитажные списочки, оперно-балетный вертила не теневым олигархом возмечтает стать, а театральной знаменитостью.

И все сходится. Сыновья-дочери свадебных балерин, все как один, оказались в балетно-оперном авторитете. Всерьез никто городскую власть пока списочными предъявами раком не ставил, то есть, может, пара чиновников и схлопотала инфаркты, но большинство спало спокойно. А значит, задачки при помощи волшебных списков все эти годы решались плевые. Например, «Театр должен в апреле кровь из носу поехать на гастроли в Арабские Эмираты!.. Я хочу исполнять роль правого крайнего маленького лебеда, и никаких гвоздей!.. Мой гонорар столько-то и ни копейкой меньше!..»

Оставалась мелочь. Вычислить, какая из балерин, приглашенных на свадьбу дочери Романова, была самая любимая? У кого конкретно из балетных потомков списки? И где они спрятаны?

– Короче, Чек, – в темном зале Арбуз светил фонариком-брелком на программку. – Ща нам задвинут нумером раз... «о-пе-рА Сад-ко, му-сор-ско-е цар-ство»... Это чего, про мусоров?! – ахнул Арбуз. – ОперА?!

– Морское царство, чукча, – оторвался от шуршания шоколадкой Чек. – Опера. Типа все на песнях. А Садко – это погоняло одного барыги, который мотался челноком за древний бугор и потонул. Но не утоп.

– Это как?

– Сказка, бляха.

– Тихо, господа, тихо, уже играют увертюру, – интеллигентно попросили из темноты. – Хотя бы не в полный голос!

– Это кто тут вякает!? – замотал башкой Арбуз...

А из оркестровой ямы гремела мелодия, более хитроумная и мудреная, чем все песни Аркадия Северного вместе взятые. И что-то такое потаенное цепляла эта мелодия в ливерах сидящих в зале пацанов, хотя каждый из них почему-то стыдился своих искренних чувств. А мелодия вздымалась волнами к галерке и выше. Под самый купол.

Багор и Ридикюль договорились обращаться на «вы», чтоб не выделяться из вежливой театральной гущи. Нужда в «выканье» отпала при первом же взгляде на публику и стала совсем без надобности, когда они вчухали, что на Шрама из зала не шибко насмотришься. Хитрожопый мухомор Вензель спецом вскарабкался на самую верхотурную галерку. Потому Багор и Ридикюль заползли еще выше. Туда, откуда лупили фонарями по сцене. Не фонарщику же выкать.

Фонарщику сунули волыну в ребра. И культурно попросили светить и дальше как следует.

Багор и Ридикюль настроили бинокли на галерку. Отсюда Шрам был как на ладони. И Вензель, паскуда, тоже, так и тянуло пристрелить...

– ...Объяснять будешь вот ему! – приплюснутый Тарзан представил монтеру сцены Булгакину пацана по кличке Пузырь. – Все должно пахать, как в советском флоте! – Тарзан утопил указующий палец в животе означенного пацана.

От Булгакина, чьи ноги не забыли прикрутить шпагатом к ножкам стула, требовали, чтоб он командовал Пузырем. Какую кнопку жать, какой рычаг дергать. Чтоб на театральной воле выступающие артисты с дирижерами не заподозрили, дескать, власть в театре переменилась.

– Он тебя и пристрелит, когда чего не так, – предостерег монтера сцены от подвигов приплюснутый Тарзан. – И я еще добавлю.

И Тарзановы хлопцы вокруг Булгакина принялись распаковывать ящики цвета хаки. Но настолько мощно и величественно перла музыка из оркестровой ямы, что в ней треск открываемых ящиков терялся, как конокрад в Детройте.

– Вы не находите, Мак-Набс, что русский театр чересчур демократичен? – подметил доктор Роберт Ливси. – Дозволено чрезмерно много для нецивилизованной страны. Не мешало бы вести запрет на сотовые телефоны. А то это просто... – англичанин не выучил еще замечательно пригодного к случаю русского слова «беспредел», – ...полный непорядок, Мак-Набс. Почему из зала не выводят зрителей, которые громко говорят? Почему, когда уже поднимается занавес, по залу еще ходят и без конца пересаживаются? Я не имел счастья бывать в шотландских театрах... Может быть, Англия – это последний бастион цивилизованного театра?

– На вашем, английском, месте, дорогой доктор, – прошептал Мак-Набс, – я бы спросил себя, а почему вас не вывели после вашего долгого Черчиллевского монолога на повышенных тонах?

На сцене началась бурная и полная опасностей древнерусская тусовка. Садко, на несколько столетий опережая Жака Кусто, и без команды вписался в пучину морскую. И тепеоь вокруг него плясали какие-то жабы со стройными ножками. Но не на ножки пялились верные Шраму Багор с Ридикюлем.

– Век воли не видать, подаст он какой-нибудь знак, Ридикюльчик, – скрипел железно-золотыми зубами Багор, крутя настройку бинокля. – Чтоб мне свариться, будет...

– Если применить метод сведения дебета с кредитом... – задумался вслух Ридикюль.

– Применяй, братан, – разрешил Багор. – Только без мочилова.

– Шрам не шелохнется. Даже нога на ногу не перекидывает?.. – тоже прикипел бровями к биноклю соратник.

– Чисто так, – горячо поддержал Багор, жадно ловивший рассуждения умника Ридикюля, – как заспиртованный.

– Лишь пальцами теребит программку?..

– В натуре так! Правильный метод, Ридик! Шрам только листиком шуршит, чтоб мне свариться!

Свариться Багор мог запростяк. Под потолком, среди светильной аппаратуры по кайфу было только фонарщику в шортах и в футболке с надписью «Ла-Скала». Зачаленные в зимние шмотки Багор с Ридикюлем тонули в поту. Но разве могли верные хлопцы не попытаться выручить Шрама из Вензелевого плена, если такой чистый мизер, да еще со своим заходом сам в руки подвалил?

А дело было так: когда поенный Шрам вызвал Ридикюля в Вензелевы апартаменты писать полный отказ от управления «Гостиным двором», то, как бы между прочим, трижды косякнул на лежащие особняком в вазочке театральные билеты. Ридикюлю подсказки хватило.

– Зачем ему так настойчиво шуршать программкой? И... И...

– Что? Что? Заело?

– Ну да! – Ридикюль отклеился от бинокля и хлопнул Багра по плечу. – Да! Он повторяет переборы. Упорядоченность, код! Вот он, знак, Багор! Чтоб мне свариться!

Так и было. Шрам сидел, окруженный Вензелевскими заботами, будто вышедшая ночью прошвырнуться малолетка хулиганами. Шрам сидел очень ровно и только пальчиками по программке посылал в пространство сигналы SOS. А Вензеля не хуже язвы двенадцатиперстной кишки продолжали разъедать сомнения и недоверия.

– Последние минутки остались. Поклянись, Сереженька, памятью покойной мамаши, что ты мне не соврал ни единым словом, – будто гадюка вокруг сурка, накручивал кольца старец и ипохондрически вычесывал пальцами блох и искры из кошачьей шерсти.

– Чтоб я сдох, – в который раз побожился Шрам. Вот ведь как забавно, он в натуре не парил мозги Вензелю. Но сейчас не следовало заводиться на занудство старого пердуна, а следовало телеграфировать в окружающий мир сигналы бедствия. Таятся же где-то в зале верные Шрамовы бойцы.

– Смотри, что с тобой будет, если дуришь, – любитель психологических этюдов Вензель вдруг из кармана развернул веером перед Серегой стопку фоток. На фотках компьютерному гению Антону отчекрыживали циркулярной пилой кисти рук (Так вот каким дуплетом Вензель узнал про Апаксина!). Но и на страшные картинки не дернулся только побелевший кожей Сергей. Продолжал отсылать SOS.

– Хы, чмо какое! – Бикса вытянул палец над сиденьями, целясь в торжественного выступившего на сцену морского царя. – Чисто бомж!

– Может, хоть этот хмырь чего путевое споет, – вздохнул Букса. – Может, заслать ему сотку баксов, пусть забубенит «Братва, не стреляйте друг в друга».

– Тогда уж «Владимирский централ», – вякнул против Бикса.

Через четыре ряда наискосок от крутых меломанов запиликала мобила у Харчо.

– Слышь, – счастливо хрюкнул в наушнике Палец, – Ты небось тащишься. Этот морской царь – вылитый душман, типа только из аула! – а ведь в глубине селезенки не очень радовался Палец. Особенно, когда ему донесли, что все-таки спецом Харчовый глист Хамид накупил билетов на три кишлака. Верняк, какую-то каверзу Харчо затевает.

Харчо выругался на родном наречии и вырубил трубу. Этот Палец совсем в театре отморозился, спецом на нервы плющит, клянусь. Под шутника канает, а сам подляну точит, вах...

Чтоб успокоиться, Харчо глянул в бинокль на большую трибуну с земляками. Там, кончено, не грустили, как внизу. Земляки хлопали друг друга по плечам, размахивали руками, целовались, туда-сюда ходили. Туда-сюда мельтешила старая женщина, от нее уважительно отшатывались. Вах, почему не пойти к землякам, да? Больше друзей, больше верных кинжалов.

А на сцене все пели, да так громко, как перекликиваются в горах чабаны. А на горной высоте, под куполом, два альпиниста пытались разгадать Шрамовы шарады.

Стекляшки бинокля крупняком казали Шрамовы пальцы.

– Не морзянка, – устало приговорил Ридикюль.

– Ах ты! – Багор в сердцах хрястнул биноклем об пол, – Багру требовалось конкретно размагнититься, – Чего пялишься! – он пихнул фонарщика, заслушавшегося арией Садко, в надпись «Ла-Скала».

Гиперболоидно узкий луч осветительного «пистолета» мотыльнулся от сцены на зал и замер, выхватив в партере Гайдука.

Ослепленный Гайдук нервно натирал за пазухой пятерней рукоять «макарова». «Вычислили, суки!». Из-за слез Гайдук не видал, в кого шмалять. «Может, менты сели на хвост по вчерашнему фраеру?! Не дамся!»

– Гайдук, падла, – устало доложил Жора-Долото Вензелю, – и этот туда же!

Блин света пополз обратно на сцену, по пути задев терзающуюся супружескую чету в партере:

– Не надо, Димусик, – прокурлыкала жена. – Новый год. Меня пожалей.

– Долг, – муж снял очки, чтоб быть к жене поближе, и дохнул в любимое замшевое ушко тихо-тихо, тише, чем крадется в нору мышь с ворованным зерном. – Долг офицера милиции.

Майор Орлович попал на долг случайно. Дернуло ж опять покинуть любимый Пушкин. Сколько раз выезжал – одно лишь горе на беде и беда на горе. Казалось, всего-то собрался в театр жену выгулять под праздники – ну, где тут поскользнешься? Ан нет...

Если б не опоздали к началу, Орлович схватил бы ситуацию до усадки в зале, сбегал бы к аппарату городской связи и – пусть начальство думалку нагревает. Но майор торопился на места и бдительность не включал. Лишь когда по коленям выходных брюк, извинясь, прошуршал пиджаком пробиравшийся к своему месту Гера-Панцирь, находящийся в розыске по тройному убийству в Павловском парке, тогда Орлович перестал быть зрителем и вернулся в менты.

Майор впился в обстановку... Батюшки святы! Ему аж поплохело. Зрительный зал был битком набит уркаганами с доски «Их разыскивает милиция». И знакомыми, и незнакомыми, которых опытный мент всегда отделит в толпе от случайных идиотов.

Да нет, и сейчас можно побежать к телефону, и в антракте не поздно, но майор Орлович отрапортовал о наблюдениях и намерениях жене. И та его не пускала.

Уйти вдвоем? А если напорешься на того же Панциря или других мокрушников? Они же отмороженные, тогда и Дашку подставишь.

– Дашусик, – Орлович предпринял новый заход, – ведь ты знала, что выходишь за мента, а не за какого-нибудь... – майор поискал профессию попозорней, – продавца целлофановых пакетов...

Заход оборвал член тихвинской преступной групировки Зубков, сидевший прямо за спиной. Наклонившись к спинке майорского кресла, он прохрипел:

– Эй, фраера, заглохнули! Сеанс мне ломаете, поняли?

– Выбирай, – жена Орловича, храбро проигнорировав отморозка, надула губки и выпрямила спину. – Или я, или твои противные уголовники. Я не шучу.

– Гонят, что в этих списках повязаны все начальники, которые из Питера в Москву переселились с Чубайсом. Так что у кого списки, тот страной и правит! – жарко шептались на заднем ряду.

"Только не про «ты меня любишь?» – подумал Орлович.

– Ты меня любишь? – с торжественным вызовом спросила жена.

Тем временем на сцене разгорелось сражение между «мышами» и «оловяными солдатиками» во главе с атаманом Щелкунчиком. Жертв все не было. Но не это прикололо скрывающегося под куполом верного Шрамового хлопца. Багор бил себя по коленям. Багор сгибался пополам. Багор беззвучно хохотал:

– Точняк! Расчухал! – на радостях Багор выхватил баксовый полтинник и пихнул обалдевшему фонарщику. – Заслужил, собака!

– А ты знаешь код? – вмешался в радость Багра Ридикюль.

– Куда – я не знаю. Ну, не освоил, не освоил, я ж по другой специальности. Ну блин, один из корефанов переведет. Точняк, Тоха, он на програмке, будто на карточной рубашке, шулерский знак семафорит!

Случись над зрительным залом, среди осветительных фонарей Володька Шарапов, вырви у Багра блокнот, истерзанный ношением и листанием, обязательно подивился бы «Одни номера, а фамилии где?». И фиг бы допетрил Володенька – «где».

– Цыпе брякну, – плюнув на пальцы, зашуршал страницами Багор.

Багровский блокнот только частнику Шерлоку Холмсу под силу. К примеру, Цыпин номер посажен на левой половине разворота (значит, кент правильный, из блатных), попал в первые двадцать страниц (имел ходку). В начале строчки номер статьи. Или номера статей. Воровская профессия Цыпы запрятана в нарисованной кошачьей морде – карточный катала. А перед телефонным номером буква "Ц", наводящая память на кликуху. Три первые цифры накарябаны нормалем, а последние четыре записаны в обратном порядке. Короче, у мусоров фуражки сгорят от перенапряжения, попади им блокнотик.

– Хоть он и завязал, но пусть только в отказ намылится. Он мне за голубиную почту по жизни обязан.

– Мне в туалет надо, – взмолился ободрившийся полтинником фонарщик.

– А мне не надо? – под музон Чайковского Багор сосредоточенно втыкал кнопки трубы...

... – Хорошая музычка, хороший театр, что еще нужно чтобы правильно встретить Новый год? Да разве ж мы – ироды, под такую классную музычку беспредел чинить? В наших ящиках всего лишь дымовые шашки, – умный Тарзан слупил, что театральный работяга, углядев в ящиках зеленые продолговатые банки, навоображает себе бомбы, терроистов и, чего доброго, распонтуется Брюсом Виллисом. – Убедись.

Булгакин из сидячего – не шевельнуться – положения убедился. Точно, быки зачем-то желают установить вокруг сцены не фугасы, а обыкновенные дымрвухи. Они что, начали праздновать раньше нас?

– Мы попугаем немножко и отвалим, – попытался растянуть на харе добрую улыбку Тарзан. – Нам просто заказала переполох конкурирующая фирма. И тебе двести баксов отвалим. С мужиками праздник всполоснете.

Монтер сцены, хоть и думал до головных колик, чего бы отчебучить, чтобы завлечь в Мариинку милицию, ФСБэшников и телевидение, но откалывать привязанным к стулу смертельные номера не стремился. Булгакин не обольщался – никто не сцапает за рукав разгуливающих за кулисами чудозвонов «А ты кто будешь, брильянтовый? Ну-ка раскрывай документ! А ну-ка выверни карманы!».

В Мариинке ишачила прорва разномастного народа, который друг с другом не пересекался. Балерины не интересовались глубиной души простых трудяг театральной механики, певичкам было глубоко накакать на внутренний мир пролетариев закулисья, режиссеры вообще проходили сквозь монтеров. А тут ведь еще додумались под Новый год состряпать солянку из опер с балетами. По сцене из «Садко», из «Шемикунчика»,[16] им финал «Жизни за царя». Такая каша из физий и костюмов – Бен Ладен спокойно тренировал бы абреков за кулисами, не привлекая внимания.

– Возьмите носы, когда попретесь шашки подкладывать, – посоветовал привязанный Булгакин. – Чтоб замаскироваться.

В углу монтерской пылились лишние носы от «Шемикунчика». Тарзан подозрительно осмотрел Шемякинские поделки, призадумался, нахмурив лоб и гладя предохранитель пушки модели «Макаров».

– Ты, пожалуй, прав, приятель, – выдал наконец приплюснутый Тарзан.

«Вот и ладушки», – Булкагин не шибко, но все-таки рассчитывал на то, что эти придурки, болтающиеся в носах не в свое отделение навлекут законное негодование, привлекут внимание, и вдруг чего...

Пасьянс из персонажей на сцене сложился не в пользу Щелкунчика. Что случилось конкретно, никто не въехал, потому что лепилось не на фене, а на балеронском языке. Но всем сразу стало Щелкунчика жалко.

– ... Да, да, повторю последнее положение. Мизинец прижат, указательный на краю программки, большой оттопырен, остальные свободно. Ну, что?

– Дай сюда, – Багор вырвал у Ридикюльа трубу. – Цыпа, крути роликами шибче, понял? Мы тут не в дурака режемся.

– Дай мне, – Ридикюль вернул себе мобилу. – Ну, чего, Цыпа, повторять по новой? Не надо. И чего? Как, как... Уверен? Других толкований быть не может? Падлой будешь?

– Дай! – Багор завладел телефоном. – Базаришь, что падлой будешь? Это я тебе обещаю, Цыпа... Обиделся.

Багор сунул Ридикюльу замолчавший сотовый.

– «Сбрасывай двойку из-под туза, я пасую». Вот как он перевел с шулерского. – Ридикюль задумался, будто Алеша Попович.

– Чешуя, а не текст. Ну, туз – это Вензель, а двойка? Жорика-Долото – на крайняк типа валетом бы заделали, остальные – чистые шестаки...

– Вот, вот. Кажись, въезжаю, Багор. Стоп, стоп... ну да! Кажись, и для других наших пацанов наклюнулась работа.

На подготовку развода ушло столько же времени, сколько потребовалось Щелкунчику, чтоб наказать всех, кто его пытался опустить. И через сцену кривой дорожкой на Москву двинул карательный отряд польской шляхты, а при них консультантом – Иван Сусанин.

Так над операционным столом хирурги врубают свет, раз – и пока ты промаргиваешься, тебе уже режут.

Так полководец Жуков слепил фашистских гадов в битве за Берлин.

Так ураганно врезали гигантскими солнечными зайчиками по Вензелевой ложе два юпитера и «пистолет». Причем Багор, водивший «пистолетом», еще вращал перед ним круг с цветными стеклами, отчего вокруг Вензеля расплясался задорный дискотечный цветник. Две шестерки и Долото закрыли с трех сторон кресло пахана, выдергивая из-за пазух волыны, остальные Вензелевы братаны сходу и наощупь навалились на плечи Шрама, не давая гаду сбежать.

В буркалах вензелевцев полыхало взятие Берлина в дискотечных разводах.

– Не палить! – вовремя приказал Вензель, закрывающий буркала ладошкой.

И вдруг прекратилось. Лучи – одни вернулись на сцену, другие погасли.

– Жора и Камаз! Быстро туда. Разберитесь – кто, – несгибаемый Вензель показательно спокойно промокал батистовым платком горючие слезы. Устаканивая нервы, он потянулся грабелькой к кошачьей спине. Ничто так не помогает сердцебиению как шерсть на спине любимого кота. Сухая ладонь не утопла в мурлыкающем шелке, а прошкрябала по подушечным пупырышкам.

– Кис-кис, – по инерции позвал авторитетный старикашка. – Жора, Жора! – поймал Долото у дверей оклик Вензеля, – а где Филидор? Глянь-ка внизу!

Ну, струхнул котик, заныкался под стульчик, сейчас прихиляет к папочке, Долото выковыряет тебя из-под стульчика. Хлопая буркалами, в которых еще стояли, будто воды в омуте, слезы, Вензель глянул на подушку. На ее алой материи чернел кружок.

Дешевые эффекты любите, падлы! Вензель забрал с подушки советский пятак, выкрашенный в черное. И не лень было!

– Что, батя, хвостатого сперли? Сочувствую. Небось породистый был, как лошадь, – услыхал Вензель сбоку наглый голос Шрама. – Теперь на Кондратьевском рынке ищи, папаша. В шапковых рядах...

– Всем искать кота!!! – взвился вымпелом Вензель и, брызгая пеной, стал лупить шестерок тростью по плечам, локтям и башням.

Впервые Шрам видел старика в таком «не в себе». Все смешалось вокруг Вензеля: люди, прогоамки, стулья.

И снова по шарам лазерно слепящий свет – бабах!

А когда по второму разу отслезились и проморгались шестерки, то к великому сожалению не нашли на положенном месте и Сергея Шрамова. Дал деру под шумок Сережка.

Связанные мужики шевелились в коптерке, грохотали, пытаясь высвободиться из пут. Вслед за сборной мельницей из «Дон Кихота», на них с молодецким звоном валились железки из «Войны и мира», забытые Михалковым-Кончаловским, по полу перекатывалась пустая тара, имеющая отношение ко всем постановкам. И не было с мужиками в эту трудную минуту их лепшего кореша Булгакина. Вынужден был потворствовать бандитским козням честный монтер.

– Занавес вниз, Пузырь, – подсказал Булгакин.

– Угу, – насобачившийся Пузырь толково переключил нужный тумблер. И вообще Пузырю понравилось монтерствовать. Он только никак не мог поверить, что его не дурят, что здесь жмешь кнопку, а на сцене без балды чего-то крутится или едет. Как в кино...

– А чего, если эту пимпу нажать, взаправду оркестр смайнуется, не врешь, Булгакин?

– Не вру, Пузырь.

В шумах динамика, транслирующего представление, Булгакин без труда распознавал родное шуршание подшефного занавеса. Отшуршало. Главный занавес опустился, закрыв сцену от зрителей. Теперь выждать и выдать заключительный подъем на последний выход.

– Ну чего? – Тарзан не скрывал, что извелся от нетерпения. – Чего, Булгакин, пора?

– Пора. Занавес вверх, Пузырь...

* * *

А тем временем в актовом зале «Углов» своим чередом колбасился праздник для беспризорников. «Вторые кресты», понятно, перековались под Вензеля, но Шрам на многие закидоны Вензеля ответивший согласием, только одно запросил: чтоб еловые посиделки детворы случились обязательно.

Вензель отнесся к этому, как к безобидной для себя блажи. Но окончательно перестал выискивать подспудные истоки, когда Шрам заказал Дедом Морозом начальника СИЗО Холмогорова. На это Вензель заржал, будто помолодел, и распорядился, чтоб все было тип-топ.

– Дети, кто еще хочет рассказать стишок? – в микрофон спросила раскрасневшаяся и очень сексапильная Снегурочка Анжела.

Собранные по притонам и подвалам дети, от шести до двенадцати лет, еще неловко себя чувствовали в гуманитарных обносках. Но робели не все.

– Можно, я? – выступил лысый, типа, чтоб вшей извести, шкет лет семи.

– Ну, давай, мальчик. Скажи нам, как тебя звать?

– Чиреем прозвали.

– Ну и какой стишок ты нам расскажешь, Чирей?

– По реке плывет утюг из города Чугуева. Ну и пусть себе плывет...

– Спасибо, Чирей. Кем ты хочешь стать?

– Я хочу стать, как он – депутатом! – Чирей достал из кармана рекламную листовку с Сергеем Владимировичем.

– Молодец, мальчик. Иди к Дедушке Морозу, он тебе даст подарочек.

Гордый собой Чирей почапал к Деду Морозу. Дед Мороз порылся в мешке и достал «Самоучитель карточных фокусов». Это был еще более-менее приличный подарок, ведь в предыдущий раз из мешка появилась телескопическая дубинка...

Дед Мороз был красен, как рак, но не от того, что парился в вертухайском овчинном тулупе, типа – более похожей на зипун шмотки не нашлось, а от стыда. Уел таки начальника СИЗО «Углы» Игоря Борисовича Холмогорова Шрам. Даже повязанный Вензелем нашел способ ткнуть Холмогорова мордой в дерьмо.

Часть шпаны крутилась вокруг красавицы елочки. Один малец из балончика для заправки зажигалок стравливал под корни бензин:

– Только все закричат: «Елка-елочка, зажгись!..»

Другому мальцу глянулась неосторожно низко висящая на еловой лапе цель – рождественский колокольчик. И малец за ней потянулся, но тут же схлопотал леща от старшего товарища:

– Ты что, не знаешь, что в своей хате воровать западло?

Более взрослые шкеты кучковались вокруг Снегурочки Анжелы и откровенно пялились на ее ножки в фильтеперсовых чулочках.

– Кто еще хочет рассказать стишок? – амурным голосом ворковала Анжела.

Не дожидаясь, кто там еще хочет чего рассказать, Дед Мороз вдруг отпустил мешок, и подарки посыпались на пол: кастетики, заточечки, пугачи... А Дед Мороз сомнамбулой разрезал круг мальцов, вышел в коридор, из-под тулупа достал «макаров», сунул дуло в рот и сделал фейерверк из собственного черепа.

Вот так начальник тюрьмы испортил детям светлый праздник.

* * *

Занавес пополз вверх, будто юбка сигающей по лужам Екатерины Второй. Согласно театральным законам сейчас должны показаться башмаки, потом трико, подолы, платья, кафтаны, раскрасневшиеся счастливые лица, а поверх них шляпы, картонные облака, птицы на веревочках. И грянет гром благодарных оваций, и поковыляют счастливые артисты к краю сцены на общий поклон.

Занавес полз – подолы не показывались. Их законное место занимали тупоносые ботинки и широкие темные штаны. На краю сцены, имеющем театральное погоняло – авансцена, стояло шестеро пацанов с гранатометами «муха» на плечах. Они на бис выцеливали галерку. Оба-на!!!

Все выше, выше и выше поднимался занавес. И под жерлами гранатометов никому из зрителей уже было не интересно смотреть в глубь сцены на вторую группку из троих парней в черных комбинезонах. На их короткоствольные автоматы, которые бульдогами скалились на пугливую кучу артистов, вскинувших руки вверх и жмущихся к заднику.

Оркестр сломал, не догудев, торжественную ноту. Лишь тарелочник отбивал свою партию дальше.

Зал секунду переваривал – «режисерская находка?», «оперные понты?», «новогодние шутки?» – а потом дружно охнул. Взвизгнула первая баба. И понеслось.

Загромыхали кресла. Бабий визг смерчем заюлил к люстре под бой оркестровых литавр. Раскручивающейся турбиной поднимался рокот мужских басов. В рядах забликовали выхватываемые волыны. В запорах у дверей шваркнули первые удары по мордасам на тему, кто кому должен уступать очередь при шухере. Завязывалась возня и среди кресел. В оркестровой яме захрустело растаптываемое дерево «страдиварей», лопались струны, покатились, звеня, тарелки.

– Нету его! Нет! Сбежал! Убег! – волновались пацаны с «мухами», водя прицелами гранатометов по галерке. – Нет! Слинял!

Итак, сводный отряд Махно-Киселевских пацанов волновался на сцене со своими гранатометами, а Вензеля, где предполагалось, не нашлось. Лишь Жора-Долото сползал там на пол, чтоб скрыться от гранат за щуплым бортиком. Сползая, Жора ловил ушами выкрики на русском и неруссском, выкрики снизу, сверху и сбоков. И наконец, уже змеясь меж стульев к выходу, Долото разобрал заветное:

– Пожар, братушки!!!..

Монтер сцены Булгакин, связанный по рукам и ногам, и брошенный на стуле посреди монтерской, погарцевал к пульту, как честный рыцарь Печального Образа:

– Ща я вам устрою куйрам-байрам.

Одно, осознавал Булгакин, нехорошо – башкой придется работать.

Единое целое «монтер-стул» подпрыгнуло, как смогло. Булгакин опустил голову на пульт, проехал по нему, цепляя тумблеры зубами, умудряясь переключать затылком, и завалился на пол. Ну, чего-то ухватил. Главное – переполох. Привлечь внимание сил правопорядка.

«Эх, – Булгакин карусельным способом развернул себя и стул на полу в нужную сторону, – до рубильничков бы дотянуться»...

...На сцену валил дым пароходной густоты. Валил, казалось, отовсюду. Заходил с флангов, полз из щелей задника, выкатывался из суфлерской будки.

– Пожар!!! Пожар!!!

Это был третий краеугольный камень в параллельном спектакле «Пожар в Мариинке» (Режиссер – Волчок, музыка Вензеля, либретто Сергея Шрамова). На такой шухер владелец списков должен был срочно выковырять компроматную заначку из щели и дернуть на служебный выход. Где, как предупреждалось ранее, спецом дежурили Вензелевские торпеды с фотками всех подозреваемых в небрачном зачатии.

Тут бы театральных знаменитостей погрузили в автобус, куда-нибудь отвезли и надежно обшманали. А по одной звезд отлавливать и допрашивать – слишком долго и стремно. И враги могут опередить, и менты на загривок могут сесть. Операцию следовало организовать, будто укус скорпиона. Раз – и в дамки.

Жаль, Кисель с Махно вписались в тему с отсебятиной, подкрепленной гранатометами.

Артисты хлынули из-под автоматов врассыпную.

– Стоять, фраерня! – в рифму над их головами протрещала автоматная очередь.

И в этот момент сверху посыпалось «морское царство», оживленное Булгакиным. Обернувшись на вертолетное жужжание раскручивающихся тросов, задрав голову и трубу на плече, самый психованый пацан с «мухой» даванул на спуск.

Разрыв встряхнул и оглушил театр. Взорвавшейся звездой разметало в стороны блестки чешуи, стекляшки от кораллов, картонные и матерчатые ошметки, суставы труб и щепу.

Паника бросила артистов со сцены по сторонам. Они рванули к спасительным, если не от пожара, то от пуль, служебным коридорам. Там знакомый и родной лабиринт проходов, гримерки, нормальная одежда и служебный выход. Толпа в трико, в сарафанах и армяках, крича, визжа и срывая на ходу кацавейки и кокошники, растворялась в дыму.

А в зале в стороны катилась другая шальная волна. Наивные зрители, таких всеж натикало человек пятьдесят, по спинкам кресел, по головам и плечам братвы тоже рвали когти к спасительным дверям.

Из зала шарахнула волына. На нее повернулись автоматы и задрожали в огневом экстазе стволы. Пацаны с «мухами» попадали на доски и к креслам понесся гранатный ответ.

Из дыма под дождь картонной чешуи сбоку выехал, шевеля хваталами из папье-маше, гигантский осьминог. И задергался в волнах свинца. Над сценой молчаливо проплывали огрызки рыб, половинки рыб, пощаженные взрывом хвосты.

– Война, пацаны! – по проходу к сцене топал Арбуз и садил из волны по подмосткам. – Подстава! Измена!

Граната бабахнула под ногами Арбуза, подбрасывая его и раздирая на кровавые куски. Красно-желтыми брызгами взвился фонтан разодранных кресел. Пуля вжикнула у виска Пальца, он оглянулся. Верняк, шмальнули из полной хачиков царской ложи, типа соратник закадычный поприветствовал. А в своем закутке монтер сцены Булгакин наконец дотянулся зубами до рубильничков.

Люк разверся под пацаном с «мухой», когда тот налег на спуск. Гранату выплюнуло уже под сценой. Из люка ломанулся столб огня и вопль. Оторванная крышка закрутилсь пропеллером над оркестровой ямой. Всеобщая бойня не могла не начаться. Все ж, блин, такие крутые!

– Не смейте, – доктор Роберт Ливси повис на руке террориста с пистолетом. – Здесь же люди!

Террорист пытался выдрать руку из захвата и нажимал на курок – пули разлетались вольными осами во все стороны. Падали зрители, перегораживая выход. Схватился за живот Мак-Набс. Пистолет защелкал впустую, когда Роберту Ливси удался апперкот. Нокаутированный террорист осел в кресло, напоминая заснувшего зрителя.

– Вы в порядке, Мак-Набс? – Ливси опустился на колени рядом с шотландцем.

– Что в таких случаях принято говорить, доктор? – вместе с кровавой пеной губы Мак-Набса выжали из себя вопрос.

Дурная предсмертная граната погибающего пацана взмыла вверх и влепилась в потолок у люстры. По побелке с проворством молодых змей разбежались трещины. Хрустнуло, натужно затрещало, лопнуло. И люстра величественно, как должны опускаться на планету Земля летающие тарелки ради контактов третьего рода, поплыла вниз.

Вздрогнула театральная собственность, ударная волна взвинтила пыль. Могучий костяк люстры сокрушил полукруглым навершием хилую прослойку кресел и шейные позвонки залегшего под креслами Чека.

С таким звоном взрываются склады стеклодувного завода. Алмазной россыпью хлынули-покатились осколки стеклянных подвесок. Осколки засыпали навеки закрывшего глаза Мак-Набса, укрывшего своим телом супружницу майора Оловича и контуженного взрывной волной Ливси...

...Следующий, кто хотел выскочить из ложи, влетел обратно с пулей в груди. В царском проеме образовался Палец с волынами в каждой руке.

– Харчо! – залп из двух стволов продырявил выходные «кожанки» двух рыночных людей. – Выходи! Я тебя видел!

Путь в коридор накрылся, и прочие хачики сигали через барьер царской ложи, будто загорелые кенгуру.

– Ты трусливый шакал, – Харчо, таки навестивший земляков, никуда не прыгал. Он ждал Пальца у бортика царской ложи, держа волыну опущенной дулом в пол. За его спиной открывался прекрасный обзор на сцену, которую уже плотно заволок серый в белых разводах дым. В дыму трещали автоматы.

– Ты не мужчина. – Харчо презрительно скалился белыми зубами. – Ты набрал стволов, потому что ничего не можешь без них. Индюк паршивый, пидарас, русак!

Палец молча давил штиблетами дорожку, смягчавшую проход в центре ложи. На скрип в углу он вскинул одну из волын и усатого черноволосого джигита, пытавшегося отсидеться за стулом, свинцом отшвырнуло к стене.

Из дымовой завесы над подмостками тенью отца Гамлета выступила фигура в черном, подняла трубу. Белый реактивный след нарисовался над разгромленным зрительным залом и в бельэтаже бабахнуло. В партере, амфитеатре, в ложах и на галерке защелкали выстрелы – колени фигуры в черном подогнулись, фигура завалилась в дым обратно.

– А мне нравится заваруха. После нее в городе образуется масса бесхозного добра. – Палец встал, чуть расставив ноги, на расстоянии одного плевка до Харчо. Волыны опустил к бедрам. – Я заберу твои рынки, черный.

– Что ты скачешь, как тушканчик? Забери, если ты мужчина, а не пыли.

– Ты толкал про мужчин, – Палец разжал левую ладонь, ствол выскользнул из нее, шмякнулся на дорожку. – Один уже выбросил. Я тебя, черножопый, голыми руками удавлю. Знаешь, как цитрус давят? Узнаешь. Кидаем на счет три и бьемся как мужчины?

– На счет три? Считай...

Паника бросила артистов со сцены по сторонам. Один человек поступил непонятно. Отбежав за задник, свернул за третий занавес и помчался к металлической лестнице. Лестница вела не прочь из театра, а всего лишь наверх, к путанице решеток, спусков, подъемов и переходов, крепежей, таинственных конструкций, – ко всему тому, что находится под куполом сцены. От пожара на высоте спастись было бы невозможно, наоборот, человек попадал там в ловушку.

Он загромыхал по железным ступеням каблуками хромовых сапог, которые входили в его образ, как и кафтан, что он сбросил у подножия лестницы, и борода, которую сорвал, добравшись до середины подъема. От Ивана Сусанина, партию которого человек исполнял этим вечером, остались шаровары и русская шапка колпаком. Никто человека не преследовал, никому он был не нужен...

...– Раз, – четко выдал Палец.

Внизу вспыхнула нешуточная пистолетная пальба.

– Два.

Кромсавшие друг друга взглядами Харчо и Палец не обратили внимания даже на сброшенное с верхних ярусов и пролетевшее мимо ложи тело. Наступала пора последней цифры, за которой падут на пол волыны и начнется согласно уговору настоящая мужская борьба, и одному не выжить.

– Три.

Палец вскинул волыну, чтоб зашмалять черному в лобешник.

Харчо жахнул от живота. Шесть раз подряд. Чтоб подлый шакал никогда не загавкал.

– Свиньей и сдох, – сплюнув, Харчо подобрал волыны Пальца. Пригодятся, клянусь матерью.

Самое смешное, что не случись телефонной путаницы и шальной пули у виска, один из них все равно бы замочил другого. Не завтра, так послезавтра. Потому что это были не люди, а звери, которые кусают тех, кто ближе...

...Дым лизал театральные коридоры. Колобок прикрыл за собой дверь. Панцирь нырнул именно в эту комнатуху. И где-то затихарился.

Шрам велел страховать подходы. Этим сейчас Колобок и занимался. Выбить из игры Панциря – сильная карта в подстраховке.

Колобок повертел тыквой. Он угодил в длинную хату, под самую завязку забитую барахлом на вешалках. Удушливо шмонило нафталином. Прикиды на «плечиках» отдыхали сплошняком выпендрежные. Клифты в кружевных воротниках, робы древних офицеров, халаты с блестками, бабские платья, похожие на перешитые занавески, бабские платья, похожие на перешитые простыни... Но где же заныкался Герка-Панцирь?

С другой стороны, Панцирю из засады будет сподручней целиться. А на хрен делать ему такие подарки? И Колобок двумя выстрелами из обреза разбил два плафона, погрузив хату с костюмами во тьму-тьмущую.

Отступив в коридор и прочтя на двери табличку «костюмерная», Колобок выудил из брюк «настоящий» швейцарский нож, купленный по дороге с дачи, и немного, до щелчка, поковырялся в замке. Потом напихал в скважину бумаги и поверх запрессовал жвачкой. Пока Панцирь наберется храбрости и доберется до двери, пока взломает ее – все двести раз закончится. Колобок был доволен собой, не смотря на расцарапаную кошаком левую руку.

Прогремело два выстрела, разлетелись светильники. Потом бумкнула дверь, клацнул замок. «Колобок слинял или налаживается рыскать в темноте?» – гадал Панцирь. И услышал справа шорох раздвигаемой одежды и скрип половиц. С ковбойской молниеностной реакцией он трижды выпалил в ту сторону. И началось невообразимое. Казалось, заорала и задрожала вся костюмерная. Зазвенели вешалки, послышались увесистые шлепки падающей одежды, переходящие в обвальный грохот.

Два хориста и балерина, раньше Панциря спрятавшиеся в костюмерной, бросились от выстрелов напролом и наугад, валя все на своем пути. Они опрокинули одну стойку с костюмами, а та уже по принципу домино опрокинула следующую. Следующая повалилась на Панциря.

Лежа под тяжелыми костюмными завалами, задыхаясь от пыли и нафталина, поцарапанный пуговицами Панцирь почувствовал себя одиноким, глупым и выбывшим из игры...

...– Где Шрам, повторяю?!

– Не знаю я!

Гайдук прострелил лежащему на полу дешевому быку из породы вонючих «спортсменов» коленку.

– Где Шрам?!

– Не знаю! – качок и рад был бы пойти в сознанку, но и вправду не знал.

– А надо бы, – и Гайдук засадил маслину в лобастый бычий черепок...

..."Иван Сусанин" шел над сценой узкими мостками из металлических трубок, перебирая руками перила. Он очень торопился. Дым еще не дополз до верхотуры, зато глянешь вниз – и кажется, будто шастаешь над облаками.

«Сусанин» затопал по переходу, тянущемуся вдоль главного занавеса, всматриваясь в бардовую изнанку насквозь пропыленной материи.

– Чу! – сказал он сам себе и, вытянув перст жестом провинциального трагика, показал на толстый шов. И вдруг заломал в отчаяньи руки. – Боже мой, боже мой! – запричитал он. Потом стянул колпак, осмотрел его и сбросил вниз. Туда же в дым отправился и «Сусанинский» парик под рыжий «горшок». В потолочной полутьме, если б кто всмотрелся, разглядел бы у «Сусанина» раннюю плешь среди бледно-серой головной растительности. Раннюю, потому что человеку настукивало где-то едва за тридцать.

«Сусанин» задрал ногу и полюбовался каблуком, охлопал шароварные бескарманнные бока и, уронив руки плетьми, призадумался.

– Да! – он победно вскинул пальцы «викторией». – Славься, славься, русский народ!

Покопавшись в месте смычки брюк с рубахой, «Сусанин» извлек оттуда английскую булавку.

– Маленькая моя, – ласково прошептал он ей и сунул по-пиратски в зубы.

После чего встал на поперечину, пущенную по середине перил на всю длину мостков. Колени его уперлись в поручень, а руки зашарили по шву. Из зубов булавка перекочевала в пальцы и ее тут же пристроили в работу – вспарывать нити шва.

– Так вам, так, негодным.

Нити вспарывались легко – старенькие, подгнившие.

– И грянул день! – минуты через четыре изрек «Сусанин» и выдернул из потаенки в занавесе обтрепанную бумажную стопку.

– Выходит, не посеял. Молодца, – проговорил кто-то за спиной...

...Тарзану еще требовалось зайти в монтерскую, пришить жалкого фраера, наколовшего его, как малолетку. Тарзан вышел тогда из подсобки с шашками в карманах и с маской в виде одного громадного носяры, который он держал перед собой на палочке. Тарзан уже пришкандыбал на исходную, когда на него налетел мужик с бантом на шее и разорался. Типа чего путаешься под ногами, когда не твое отделение, обзывал массовкой («это значит блядью», – въехал Тарзан) и брызгал слюной на каких-то «шемякинских фигляров».

Таких понтов Тарзан никому не прощал, но вокруг понтовщика с бантом колбасились бородатые мужики в тулупах и бабы в сарафанах, класть пришлось бы всю шоблу. Короче, мало того, что Тарзан выслушивал это дурогонство, ему еще приходилось укрываться за идиотским, крашеным в полоску шнобелем.

– Да убери ты этот нос! – вдруг завизжал понтовщик с бантом и дернул за крашеную сопелку.

И Тарзан убежал. А чего еще? Общее дело горело. Шашки должны были задымиться. Теперь за позорище ответит фраер Булгакин из работяжной подсобки...

...– Где Шрам?!

– Господи, какой шрам, где, у кого?! Альтист я.

Погоняло Гайдуку было незнакомо. Дознаваться у еще одного спортсмена, чей будешь, вензелевский пацан или шрамовский, молдованину Гайдуку было некогда. На первое «не знаю» получай маслину в коленку, на второе – промеж гляделок позорных...

...Сцепившись, они вышибли дверь с табличкой «ложа яруса» и влетели внутрь.

Багор вынюхивал по приказу Шрама, где закопался Вензель, а напоролся на Харчо. Натурально стукнулись лбами, одновременно вырулив из-за угла. Багор выбил волыну. Выбил и вторую. Выхватил выкидуху, но ее выбил Харчо. Потом они сцепились и вдвоем выбили дверь «ложа яруса».

Они били друг друга об кресла, потом об ограждение, потом Харчо перебросил Багра через барьер, а Багор утянул за собой Харчо.

Они упали рядом. Первым очухался Багор, вторым – Харчо. Поэтому именно шея Харчо, а не Багра, оказалась в зажиме, там, где сиденье кресла шлепает о похожую на сортирный стульчак рамку. Багор налег на свисающий край сиденья, плюща шею черного врага.

Харчо бился, сучил ногами, рвал руками одежду на Багре, пугал кровной местью, проклинал, потом захрипел и вроде издох.

Багор давил для верности еще какое-то время, уже тогда почувствовав, что произошло с ним самим – от падения с ярусов в зал он сломал лодыжку и весь изрезан битым стеклом театральной люстры...

– ...Где Шрам, повторяю?

Букса вообще не въезжал, при чем тут Шрам? О Шраме Букса только слыхивал от братков, но вживую виршевского пахана никогда не видел.

Как оказалось, никогда и не увидит. Еще один спортсмен получил от Гайдука маслину...

...– Сначала списочки. Эрмитажные списочки. Потом слезешь, – эти слова застали солиста в очень неудобном положении, почти только на честном слове висящим на занавесе, будто голодная моль.

Человек, зашедший «Сусанину» со спины, крутил в пальцах нож, а в другой руке держал ботинки. Человек стоял на железных трубках мостков в одник носках. «Ну да, – догадка озарила „Сусанина“, – чтобы не нашуметь».

– Как же я сразу не въехал, что в гардине заштопаны? У вас ведь стирка гардины раз в двадцать лет? И за месяц об этом стенгазета трубит, как об эпохальном событии? – человек поставил ботинки и сунул в них ноги.

– А если я их выброшу? – вякнул бодрящийся актер, хотя всей непомерно большущей легкоранимой спиной плюс задницей чуял свою беззащитность.

– Я спущусь и подниму. Ты утомил, голосистый, – а если оглянуться, глаза у этого незнакомца были жуть как непрозрачные. Будто бортовая броня немецкого танка «тигр».

Незнакомец («не из театральных, не помню, не помню, что же делать, как быть?», – стучало под черепухой «Сусанина») двинул ногой по перилам. «Ивана» качнуло вперед. Чтоб не превратиться в дельтаплан, он крепче вцепился в занавес, но пожухлые листки не обронил. И стальной отблеск в глазах напротив подсказал правильное решение.

– Держите! – «Сусанин» торопливо протянул нужную руку за спину и отдернул пустой.

– Правильное решение, – благосклонно принял списки незнакомец. – Так и стой, пока не последует новых указаний. Я с тобой толковать буду.

– Надо спасаться! Мы сгорим! – «Сусанин» придал голосу как можно больше драматизма.

– Я потушил пожар. Короче, ты у нас сынок балерины Старковской и партийного питерского генералиссимуса Романова Григория Васильича. А меня, Григорьич, Шрамом прозвали. Не слыхивал? – и сам же ответил. – Ну куда там! Меня же в списочках нету.

– Я не понимаю, – робко вставил «Сусанин».

И вновь перила под ним получили пендаль. «Иван» крепче вцепился в занавес.

– Базарить, горлодер, будешь по моей команде. Значит, слухай мою команду! Когда тебя ознакомили с тем, что твой папаша – Романов?

«Сусанин» быстро поколебался, врать-не врать, но врать, вися над сценой, не сподручно, и «Иван» сделал выбор в пользу правды-матки.

– В восемьдесят пятом, когда к власти пришел Горбатый. Мне было восемнадцать. Мама повезла меня в Осиновую рощу, где Григорий Васильич жил на даче. Еще на старой номенклатурной даче на берегу тихого...

– Без надрывов мне! Короче, открыли тайну в семейном кругу?

– Да.

– Не оборачиваться! А списочки дядя Гриша когда тебе вручил?

– Через год. Когда понял, что нет у него никаких надежд на возвращение в Большую политику. А в среднюю и малую политики ему и не нужно было. Не демократишка какой-нибудь.

– А ты сразу усек, чего тебе обломилось?

– Простите? А, ну да, понял. Сразу.

– А?..

– Пользоваться когда начал? Не сразу. Долго боялся пускать в дело.

– ?..

– А когда пустил? В девяностом. Когда из театра выгнать хотели. Ну и пошло...

– Слушай, Григорьич, а какого рожна Романов тебе Эрмитаж завещал?

– Я тоже не мог понять, – «Сусанин» иногда оборачивался, но шея быстро уставала и он вновь утыкался в занавес. – И до сих пор не уверен. Наверное, у него был комплекс вины перед моей матерью и мною, что не успел облагодетельствовать как следует. Или правильно рассчитал, что про меня никто не знает, а значит, сразу не отберут.

– Видишь, отобрали все-таки, хоть и не сразу. Ладно, достали ваши семейные сопли. Скольких козликов?..

– Из этих списков я тормошил? Всего троих. И все по ведомству культуры.

– И не зудело замахнуться на всю колбасу, а не откусывать по чуть-чуть? Крутануть все чертово колесо, глядишь, и закинуло бы высоко наверх. Ты ж базарил, сразу усек, чего тебе привалило?

– Нет, этого мне не хотелось, если я правильно понял ваш вопрос. Мне было довольно того малого, что...

– Ша, хоре! Надоел ты мне, – ну, вот и финита, грустно хмыкнул Шрам. Оказывается, корона Российской Империи использовалась, как кирпич для квашеной капусты. Жалкий дуст стращал троих жалких дустиков всего-то, чтоб главные роли получать и в заграничные турне кататься. Типа, исполнял «Мурку» на Царь-колоколе.

– Что со мной будет? – «Сусанин» обернулся, нагоняя на лицо трогательную печаль.

– Чего? Пой, сношайся, папу вспоминай. Ну покеда, Романович. Только с мостика этого не сползай, пока не снимут. Пристрелят внизу. Я первый пристрелю...

Не следовало Тарзану открывать дверь ногой и вламываться в монтерскую, как в туалет после долгого вынужденного терпения. Следовало быть поосторожней.

Праздничная смена монтеров сцены, запертая в коптерке, перетерла веревки об ржавые мечи из «Колец Нибелунгов» и вышибла дверь шлемом великанского богатыря из «Руслана и Людмилы».

Отвязанного от стула Булгакина радостно пихали в грудь и били по плечам, как брата, вернувшегося с войны. И тут в подсобку влетел Тарзан. Не успев втереться в перемены и наставить пушку, Тарзан угодил в монтерские объятия, и для него наступил ад...

...– Где Шрам?!

– Скорее на выход! Пожар!!! – истошно завопили за спиной.

Оседлавший очередного пленника Гайдук хищно повернулся, взбрасывая волыну, но не выпуская из захвата горло Жоры-Долото. Перед ним выплясывало чмо в чалме и расшитой звездочками хламиде.

– Вали отсюда, козел! Живо! Видал ствол! Завалю! – оставалось всего два патрона, уж всяко не про жизнь заблудившегося актеришки. И Гайдук вернулся к Долото. Уже, кажись, пришла пора дырявить неоткровенному Жоре коленку.

– Где Шрам?! – проорал Гайдук, шлепая слюнявыми губами на ухо Жоры. – Где?!

– Не понял, – вырвалось у Долото, когда Гайдук вдруг жарко чмокнул его в щеку. И стал эту щеку лизать, как собака яйца.

– Чего ж тут непонятного, – сказал тот, кто взял и откинул в сторону осевшего сдутым рюкзаком Гайдука, – За козла ответил.

У этого «того» в руках был меч: огромный, деревянный, с облезшей позолотой и инвентарной биркой, прикрученной проволокой к рукояти. Да ладно – меч! Придурок был закутан в накидку, облепленную звездами, на башке болталась, наползая на нос, чалма, лицо закрывала борода типа «лопата».

«Звездочет» вскинул меч двумя руками и навершием рукояти еще разок для верности вдарил по тыкве Гайдука. Молдаванин мешком с дерьмом сполз нафик.

– Шрам! – признал наконец Долото.

– Лучше синица в руках, чем журавль в жопе, – Шрам отбросил меч, но клоунский прикид не скинул, разве сдвинул на бок бороду, чтоб в рот не лезла, и присел возле Жоры. – Чего, тоже меня искал?

Волына Гайдука вроде сама собой переселилась в граблю Шрама, поэтому Жора-Долото продолжал лежать, как и лежал, на полу какой-то театральной малины с кучей зеркал, среди рассыпаных разноцветных порошков, тампонов и наборов с красками.

– Не до тебя теперь, – патриотично соврал Долото.

– Лепишь, Жора. Короче, поздравляю тебя. Ты меня догнал и повязал. Тренькни своему пахану, обрадуй. Набубни ему, что нашел при мне списочки.

– А они при тебе? – не удержался Долото.

Шрам слазил за пазуху и показал край бумаги, свернутой трубкой.

– А какие гарантии, что ты не прикончишь меня?

– Чего ты как барыга? – Шрам недовольно покачал головой.

Но Долото очень хотелось гарантий:

– Если ты Вензеля подомнешь, люди понадобятся. Которые в курсах его дел...

– Без базара. А если ты через пять секунд не позвонишь, я тебя замочу. Это тоже без базара.

Шрам макнул пальцы в театральную косметичку, сброшенную на пол, и похоронно-черным гримом намалевал под глазами Жоры круги.

«Не позвоню! Ни за что не позвоню!! Ни в жизнь не позвоню!!!..», – патриотично рассудил Долото, но рука сама доставала мобилу...

...Уцелевшая посторонняя публика свалила, расширив вдвое театральные двери. Самые горячие головы из братвы полегли, сводя счеты, или победили. Кто победил – большей частью также поторопился сделать ноги. И здесь в расползающихся клубах дыма проступали только контуры красиво повисших на креслах неудачников.

Вензеля сопровождали Волчок и Тарзан. Стрелку Долото забил там, где повязал Шрама – между третьеим и четвертым занавесом.

Между третьим и четвертым занавесом прятали недостроенный из труб и фанеры корабль для балета про «Титаник» (музыка Андрея Петрова), чья премьера назначена на восемнадцатое января. Не рассеявшийся дым путался вокруг бортов, казалось, недоделанный пароход уже плыл на свиданку с айсбергом.

Эти трое не бегом бежали к кораблю, совсем наоборот. Волчок и Тарзан настороженно вертели башнями, водили вокруг стволами. Вензель же прислушивался.

Когда щиплющий ноздри дым и расстояние позволило чего-то углядеть, они углядели повешенного на мачте человека в чумовой мантии со звездочками и дебильной чалме. На груди жмура висела огромная табличка с наспех намалеванной надписью «Шрам». Под висельником спиной к Вензелю, портретом к трупешнику сидел на стульчике другой кент. По причесону, очертаниям фигуры и клифту в нем угадывался Долото.

– Замри! – жестко приказал Вензель.

Замерли.

– Позови его, – пахан дотронулся кончиком трости до Тарзана.

– Эй, Долото, – тихо окликнул Тарзан.

Нулевая реакция.

– Засада, – проскрипел Волчок. – Мы у него на мушке.

– Во все зенки по сторонам, вверх и вниз, – распорядился напряженный, будто трансформатор, Вензель.

Шрам заманил в капкан? А списки? Неужели добыл? Ладно, сейчас важнее, где Сереженька сам притаился. Или Сереженька со своими людьми. Вензель напряженно просекал замысел Шрама.

Неужели тот прикидывал, что мы купимся на куклу в чалме и неподвижного Долото и подойдем вплотную? Он же с Вензелем не первый день в шашки играет.

– Вперед, соколики, – распорядился пахан, – к кораблю.

Волчок с Тарзаном папе вопросов не задавали.

А Вензель наконец свел концы с концами. Так, Шрам не ведал с какой стороны мы притащимся, тут тьма выходов на сцену. Так, он не мог не въехать, что на приманку Вензель не клюнет. Так, сейчас сквозь дым шмалять он не хочет, ведь, во-первых, легко промазать, во-вторых, одного подстрелишь, другие нырнут в дым. Итак, ему нужно наше позорное бегство. Которое легко отследить, пластуясь в дыму по краю сцены. Чтобы зайдя со спины, уложить всех скопом в коридоре.

И Вензель придумал, как ему переиграть Шрама. Надо засесть в бадяжном корабле, где есть за чем укрыться, и вызвать оставшихся ребят.

Борта «Титаника» были обшиты фанерой через ячейку – пароход напоминал неправильную шахматную доску. Троица пролезла в иллюминатор и очутились среди алюминиевых стоек. Имелись еще и трапы, даже несколько, а один вел в рубку. По нему сперва поднялся Волчок, следом Вензель, снизу прикрывал Тарзан.

У Вензеля вдруг ожила мобила. Старик удивился, но подключился. Выслушал, разразился матом и объяснил:

– Все балетные сыновья и дочери связаны бинтами и упакованы в «Скорые помощи». Только наши курки вместо пятерых почему-то повязали семь оперно-балетных голкиперов.

Рубка изнутри пахла сосной и скалилась гвоздями-сотками. Вензель опустился на забытый декораторами стул. Волчок и Тарзан сторожко, стреляя взглядами по сторонам, выбрались на палубу, туда, где сидел Долото.

– А штымп висит натуральный, – заметил Волчок.

– Ясен баобаб, – отозвался «труп».

И в высунувшейся сквозь разрез в звездной накидке руке два раза чихнула волына.

Волчка выбросило с палубы, не до конца обнесенной фальшбортом. Он попал в игрушечного вида шлюпку, присобаченную к борту, сшиб ее с веревок и окончательно раздавил лодочку на сцене. Тарзана согнуло пополам и он завалился под ноги бездвижному Долото. Шрам спрыгнул с приспособы типа люльки, подвешенной вместо висельника к рее. С прикрытием люльки от ненужных взглядов удачно справился балахон со звездочками.

Балахон стал ненужен и его сбросили. Как и чалму. Как и табличку «Шрам».

– Придумщик ты, гляжу, соколик, – это Вензель выбрался из рубки, вывинчивая рукоять трости. – Всех-всех позамочил?

Взмах тростью и деревянные ножны отлетели в сторону, выпуская на волю узкий клинок.

– Долото твой живехонек. Оглушен малость умелым кулаком, – Шрам бросил волыну с палубы, как в океан, в туман, стелящийся над подмостками. И патронов не осталось, и жест красивый. Ствол в ладони заменила выкидуха.

– И Долото замочили, – с танцевальной ловкостью, неожиданной для вечно шаркающих старческих ходуль, Вензель приблизился к Жоре-Долото и прочертил в театральном воздухе короткую дугу. Из перерезанного горла Долото на желтую рубашку хлынул багровый поток. – Сподлянил Долото, хозяина предал, – из кармана Вензель брякнул рядом с трупешником две крснокожие корочки. Липовые фээсбешные мандаты Харчо и Пальца, пусть следаки об ребус зубы дрочат.

– А сходняк, а предъявы в глаза? А может, и не предавал он никого, и типа, я его голосом базланил в трубе? – Шрам отступил на шаг и пошел вдоль борта, поигрывая выкидухой.

– Ты, Шрам, ботву режешь, словно малахольный, – пробуя руку, Вензель пощустрил сабелькой. Клинок повжикал, описывая восьмерки. Лезвие было жесткое. – Или словно старый брюзга. Дескать, вот раньше правильно жили, понятия блюли, теперь не то. Это я дедовскую пургу нести должен.

– Раньше в натуре правильней жили, – Шрам остановился возле алюминиевых трубок готовой части фальшборта. – Беспредельщину гасили. И за твои выкидоны тебя давно бы на ответ поставили.

– «Раньше, раньше»! А ты раньше живешь или сейчас? Человечкам свойственно приспосабливаться под времена, а не наоборот.

Вензель двигался, отсекая Шрама от центра палубы. Он рубанул с плеча воздух, типа психически атакуя. Казак, блин.

– Врешь, Вензель. Люди лепят времена, как горшки из глины. Ну да, нынче западло чуть ли не узаконено. Но я готов кишки сложить, чтоб в натуре не узаконили! – Шрам поджидал Вензеля, более не смещаясь.

– Ты один и пыхтишь, – еще шаг и Вензель окажется на дистанции сабельного удара.

– Опять гонишь. Ну пускай прикинусь, что согласен. Пускай один. Сегодня. А завтра моя возьмет. Когда подо мной окажутся, беспредельничать завяжут – заставлю! А послезавтра про Шрама кинохи снимать будут, книжки карябать, песни по радио «Шансон» гонять. Малолетки со Шрама лепить себя начнут, а когда заматереют, сами других по понятиям поставят!

Чтоб не наступило Шрамово завтра, Вензель смял дистанцию и с внезапного удалого размаху попытался рассечь Шрама надвое. Сергей вильнул вбок – сталь звякнула об алюминий. И Шрам опустил сверху локоть на остановленный поручнем клинок. Тонкое лезвие хрустнуло, укоротившись со шпажной до кинжальной длины. А добровольная рана на локте выказала себя расползающимся пятном на рубахе.

– Не больно, соколик? – типа, посочувствовал отступивший Вензель.

– Терпимо пока. Не коротка ли шашечка?

– Тебе хватит, соколик, – Вензель пока нападать тормознул, переводил дыхание. Не мальчик.

– Вот видишь, – Шрам погнал наставительную волну. – Я б тебя мог из волыны шмальнуть. Я б тебя мог загонять по палубе. Дыхалка у тебя севшая, запыхался бы, и бери тебя готовеньким. Так нет же, вожусь, рискую, уважение тебе оказываю.

Вензель из положения «тяжело дыша, держась за сердце, закатив глаза» прыгнул вперед, собираясь уже не зарубить, а пырнуть Серегу Шрамова.

Шрам перехватил Вензелеву грабельку, потянул вниз и вонзил лезвие в палубу из «вагонки». А после наступил башмаком у рукояти, вновь ломая все тот же клинок. Вензель невольно рухнул на колени, содрогнувшись всеми мощами. Когда поднялся, его клешня сжимала жалкий огрызок, похожий на ножик для чистки картофеля.

– Теперь у тебя меньше. Так не пойдет, – Шрам сложил выкидуху и хозяйственно заныкал в карман. – Старость надо уважать. По понятиям.

Шрам двинулся, наклонясь и раскинув хапалы, как поступают в фильмах тупые уличные подонки, которых потом суперы фигачат, как щенков. А еще Шрам издевательски вертел пальцами, сложенными в «козы».

И Вензель попытался всадить в живот молодого наглого вора хотя бы огрызок. Но Шрам как-то догадался о намереньях старого вора. Сцапанное сухонькое запястье затрещало под пожатием тренированной пятерни. Обломок хитрожопой трости выпал из авторитетной лапы. Шрам обхватил шейку старого мухомора «захватом Нельсона».

– А это по понятиям, без предъяв, без сходняка? Авторитетного вора ведь замочить собрался, – прохрипел Вензель в «нельсоне».

– Не вор ты, в натуре глядя. Потом, налицо самозащита.

И Шрам свернул Вензелю башку. И Вензель кончился, как туалетная бумага.

Эпилог

Третьего января на доске приказов в Управлении Внутренних Дел повисли две любопытные малявы.

Первая бумага пафосно возвещала о том, что за беспримерный героизм, проявившийся в задержании и (или) ликвидации при оказании сопротивления восьмидесяти семи особо опасных рецидивистов майор Орлович получает внеочередное звание сразу полковника и выдвигается на получение Государственной премии «Заслуженный опер России».

Вторая же бумага с прискорбием сообщала, что за стрельбу в общественном месте, приведшую к жертвам среди мирного населения и порче государственного имущества полковник Орлович выдворяется по служебному несоответствию из рядов доблестной милиции.

В Мариинском театре ни каких бумаг на доске объявлений вывешено не было. Зато на самих афишных стендах появилась грустная надпись, будто театр укатил на гастроли в Японию, и об будущих спектаклях будет объявлено дополнительно. ( В кулуарах режиссер театра заявил, что раз и навсегда зарекается ставить невезучий «Титаник», уж лучше вернуться к «Броненосцу „Потемкину“).

А Шрама подавляющим большинством голосов народ избрал в Законодательное Собрание Петербурга. Только не об депутатских заботах пока болела голова Сергея Владимировича.

Страшно то, что город остался без хозяйского глаза. Предстояло срочно произвести учет бесхозных полян и назначить туда смотрящими правильных пацанов. Таких пацанов, чтоб за базар в ответе, чтоб у каждого была судьба правильного человека, чтоб родом из козырей, чтоб в Петербурге навсегда забыли гумозное слово «беспредел».

Так оно все и было, чтоб мне век воли не видать, гражданин начальник!

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ

Примечания

1

У каждой контролирующей организации есть плановые рейды и неплановые. Плановые зачастую проводятся в рамках каких-либо операций. Например «Акциз», «Невод», «Металл». Неплановые – по наводкам «из оперативных источников»

2

Прибор для уничтожения документов путем разрезки их на тончайшие полоски

3

Вензель намекает на события, изложенные в романе «Крестовый отец»

4

Ночной клуб для гостей с нетрадиционной сексуальной ориентацией

5

Подробней в романе «Крестовый отец

6

Некогда популярный ирландский паб с закручеными не по делу ценами

7

Прогрессивный американский художественный фильм «Нечто»

8

Статья 108 часть 1 УК РСФСР – нанесение тяжких телесных повреждений. Статья 102 УК РСФСР – убийство с отягчающими обстоятельствами

9

Законодательное Собрание Санкт-Петербурга

10

Французский художник Клод Моне

11

Александрийский столп

12

Реальная народная свадебная примета

13

Подробней в романе «Смотрящий по неволе»

14

Финляндский вокзал

15

Суд, разбирающий имущественные и финансовые споры между организациями

16

«Щелкунчик» в декорациях Шемякина (феня Мариинского театра)

Content

Игорь Чубаха, Александр Логачев
Шрам и кровавый спонсор, или Хранитель понятий
Рождественская сказочка для уркаганов

Глава первая. Весь на изменах.

Глава вторая. Факультет крапленых козырей.

Глава третья. Хозяин пурги.

Глава четвертая. Братаны и сеструхи.

Глава пятая. Запекшаяся нефть.

Глава шестая. Живые и упертые.

Глава седьмая. Развод по Питерски.

Глава восьмая. Волшебник из уютного города.

Глава девятая. Конкретные по повадкам.

Глава десятая. Великолепная шестерка.

Глава одиннадцатая. Мой дом – тюрьма.

Глава двенадцатая. Рожденные Уголовным Кодексом.

Глава четырнадцатая. Республика гнид.

Глава пятнадцатая. Бес понятий.

Глава шестнадцатая. По ком тюрьма плачет.

Глава семнадцатая. Опущенная целина.

Эпилог

Примечания