Трактат Сатаны.

История Дьявола, рассказанная им самим

ПРЕЛЮДИЯ: Вступление на Земле

Собственно говоря, я всегда радуюсь, если в обед обнаруживаю почту в моем почтовом ящике, и чувствую себя разочарованным, если ничего в нем не нахожу. Я признаюсь в своем любопытстве, которое не считаю недостатком, а стараюсь использовать для моей жизни и работы. Поскольку я так любопытен и нетерпелив, то начинаю уже на пути домой вскрывать первые конверты. Чаще всего меня ждет разочарование, поскольку в большинстве посланий мне предлагают купить нечто такое, что мне на самом деле не потребуется ни при каких обстоятельствах. Я часто задаюсь вопросом, интересуется ли хоть кто-нибудь носками для спанья, изготовленными шустрыми индейскими детишками из тончайшей шерсти ламы, или малайскими надувными матрасами, которые помогли еще японским солдатам императорской армии преодолеть бурные реки в джунглях, или — что еще хуже — страхованием от самых скверных случаев в жизни, о которых я обычно не имею даже малейшего представления. Вот поэтому я и выбрасываю такого рода письма, не читая, чтобы не забивать себе голову подобными вещами. Иногда, правда, это милые письма от друзей, которые достаточно старомодны, чтобы не пользоваться электронными средствами общения, за что я им очень благодарен. В некоторых случаях, чему я особенно радуюсь, в конвертах лежат приглашения на различные праздничные мероприятия, которые я, естественно, с удовольствием принимаю, сколь бы часто их ни устраивали.

Вот чего я не выношу, так это вида странных почтовых формуляров, в которых меня извещают о том, что в какой-то конторе для меня лежат какие-то бумаги, которые я должен немедленно забрать, правда, не в тот же день — очевидно, в этой конторе их хотят сами почитать на досуге, прежде чем вручить мне. Я не выношу этого, поскольку мой жизненный опыт подсказывает, что в большинстве случаев речь идет о неприятных бумагах, не только потому, что требуются дополнительные усилия, чтобы их забрать, но и по той причине, что приходится иметь дело с вытекающими отсюда последствиями. Как правило, некто обязательно хочет обратить мое внимание на то, что я еще не оплатил какой-то счет, а это мне всегда крайне неприятно, так как я всегда терпеть не мог жадных людей. Бывает, что какая-то другая контора утверждает на полном серьезе, что я припарковал свою машину в непредусмотренном для этого месте, или что я ехал со скоростью, превышающей ту, которую эта контора дозволяет. При этом я никогда не понимал в действительности, чего же от меня, собственно, хотят: чтобы я передвинул свой автомобиль или оставил его там, где он был.

В общем, эти бумаги, как правило, не предвещают ничего хорошего. В следующие за получением письма часы и дни я беспокойно размышляю, какая напасть поджидает меня на этот раз, не сплю ночами, пытаюсь забыть это дело, пока, наконец, не соберусь с духом и не отправлюсь с бьющимся сердцем на почтамт. Я точно знаю, что потом начну страшно негодовать по поводу злобности и гадости людей.

Так было и в те дни весной, когда я опять обнаружил подобное извещение в своем почтовом ящике. Я не стал тратить времени, чтобы осмыслить, какого рода сюрприз на этот раз ожидает меня в этой конторе, и дома отложил бумажку в сторону. Там я ее обнаружил через несколько дней совершенно случайно, когда разыскивал записи, которые мне срочно понадобились. Так как мне нужно было выполнить еще несколько дел, я смирился с неизбежным и спланировал свой маршрут на следующее утро таким образом, чтобы он пролегал мимо той конторы, где для меня лежало, скорее всего, неприятное извещение.

Как всегда я был готов к самому худшему, поскольку этому научил меня жизненный опыт: ведь так приятно, когда даже действительность оказывается лучше, чем то, к чему ты готовился. Действительно, я испытал огромное облегчение, когда, предъявив то самое извещение, получил пакет из толстой мягкой бумаги, который был. слишком велик для того, чтобы хранить в нем счет или какое-то бюрократическое послание. Отсутствие на конверте адреса отправителя пробудило во мне любопытство, однако мне удалось его усмирить и заняться неотложными заботами. Лишь после того как я завершил необходимые дела и сел за столик в кафе, чтобы вознаградить себя за усилия, я открыл пакет и, к моему огромному удивлению, обнаружил в нем несколько дискет и краткое сопроводительное письмо, которое мне пришлось прочитать несколько раз, чтобы уяснить, чего, собственно, от меня ждут. После этого я, вопреки своим привычкам, заказал стакан коньяку, постаравшись таким способом вновь обрести спокойствие.

Здесь, вероятно, необходимо пояснить, чем я уже в течение нескольких лет зарабатываю себе на жизнь, это объяснит мое тогдашнее эмоциональное состояние. Когда меня об этом спрашивают, я охотно отвечаю, что являюсь автором, что в той же степени соответствует действительности, в коей я себя таковым ощущаю. Однако должен признать, что написание своих собственных текстов не приносит мне достаточно средств к существованию, во всяком случае, в те годы, когда я к этому стремился. Мои сюжеты и стиль не увлекли достаточное количество читателей. А сегодня, к сожалению, ценится именно это. Конечно, шансы умереть с голоду по собственной глупости весьма незначительны при нашей всеобъемлющей системе современного социального обеспечения, но у меня более высокие запросы, чем те, которые я мог бы удовлетворить на средства, предоставляемые мне государством.

В определенный момент я согласился обрабатывать написанные другими людьми тексты и делать их интересными и привлекательными для читателя. Таких людей, как я, называют «теневыми авторами», и действительно, я являюсь чем-то вроде призрака, ибо имя мое редко появляется на обложках книг. Однако это омрачало мое самолюбие только на первых порах, а сегодня я даже рад, что никому не приходит в голову идентифицировать меня и мой талант с так называемыми неграми от литературы; таким образом, я понял, почему лишь ограниченное число проституток гордится своей профессией.

Вот и меня иногда охватывает ощущение, что мне надо почиститься внутри и снаружи после одной из тех непередаваемых бесед с так называемыми авторами. Они, как правило, трудятся в сфере политики или экономики, где они добились если не успеха, то, по крайней мере, определенной известности, поэтому всегда находится хотя бы одно издательство, которое с удовольствием использует эту известность в чисто экономических целях. Я не хочу жаловаться, ведь мы довольно неплохо живем в том мире, который развивается по рыночным законам, и я имею от этого свою выгоду: за отвращение, которое я время от времени испытываю, я получаю вполне приличное вознаграждение.

Не хочу показаться ханжой, ведь так я зарабатываю на жизнь больше, чем требуется, даже если имеешь довольно высокие запросы. Когда человек хочет предаться определенным радостям жизни, для этого требуются существенные затраты, даже в тех случаях, когда эти радости всего лишь абсолютно дозволенные законом невинные удовольствия — книги, например, нынче обходятся значительно дороже, даже если ты, как автор, можешь заплатить льготную цену, ибо железные законы экономики действуют и в издательском деле, однако об этом речь уже шла. За прошедшие годы я, во всяком случае, сумел создать себе репутацию в определенных кругах, что, видимо, объясняется тем, что я привык без сетований выносить капризы клиентов. Да, я могу себе иногда позволить запросто отказаться от того или иного заказа, причем без неприятных для себя последствий. Это я всегда проделываю в тех случаях, когда вельможи от политики и экономики оказываются особенно неприятными или скучными типами.

Разумеется, я стараюсь противостоять искушению преувеличить свое участие в этих проектах, потому что люди покупают и читают такие книги, руководствуясь отнюдь не их литературными достоинствами, а ожидая развлечения, смакуя некое количество сплетен и пересудов. В таких проектах более важны юристы, которые трудятся в штате издательств для того, чтобы книги, оставаясь достаточно «острыми», не подвергались запрету еще до их выхода из печати. Вероятно, моя добрая слава зиждется на том, что я развил в себе определенное чутье, позволяющее безошибочно устанавливать, в какой степени оскорбления и кощунства. будут допустимы в глазах строгих юристов; это имеет существенную ценность в глазах издательства, поскольку я обхожусь гораздо дешевле, чем юрист, хотя знаю свою «рыночную стоимость» и умею торговаться.

Так вот, такого рода деятельность дает мне средства для вполне приличной жизни, поскольку трудно себе представить, сколько людей чувствуют себя писателями по призванию, хотя у них нет и крупицы таланта. К счастью, в большинстве своем эта продукция попадает в мусорную корзину вечности, и никто о ней не узнает, кроме семьи и близких друзей такого писателя, чье расположение, несомненно, подвергнется суровому испытанию. Однако со знаменитостями дела обстоят совершенно иначе, если качество их литературных опусов находится в обратной зависимости от степени их известности, тут на сцену выходят люди, подобные мне, основной и часто сверхчеловеческой задачей которых является приведение дремучей чуши и детского лепета важных персон в приемлемый, с точки зрения издателя и читателя, вид.

Конечно, моя задача стала бы немного легче, если бы сильные мира сего не были столь бесцеремонно убеждены, что они не только имеют сказать что-то важное, но и обладают необходимыми для этого литературными способностями, хотя в большинстве случаев это не соответствует действительности. Но они не были бы выдающимися личностями нашего общества, если бы не были неколебимо уверены в собственных талантах. Гамлет со своими мучительными сомнениями вряд ли достиг бы сегодня места советника в муниципалитете небольшого городка или регионального куратора в какой-нибудь фирме. «То be or not to be?» — кого это сегодня волнует?

Ни в коей мере не хочу оспаривать тот факт, что весьма необходимо обладать определенными способностями, чтобы одолевать ступеньку за ступенькой, двигаясь вверх по карьерной лестнице, но из этого отнюдь не вытекает абсолютное знание всего обо всем. Поэтому я никогда не мог понять, что дает безусловную способность политику, бизнесмену или спортсмену одинаково самоуверенно высказываться об искусстве, культуре, истории или даже о смысле жизни. Однако, даже если совершенно очевидно, что несут они откровенный бред, никому из них не мешает вести себя со мной, платным писакой, с такой необыкновенной заносчивостью. Правда, я стойко выносил такие вещи все эти годы, если потом у меня была возможность принять душ и употребить бутылку красного вина. Мне все-таки хорошо платят, а ведь могло быть значительно хуже.

Но я как раз собирался рассказать о событиях, с которыми я столкнулся той весной. Итак, я сидел в кафе и только что вскрыл зловещий конверт с дискетами и коротким сопроводительном письмом. Что было на дискетах, я в тот момент еще не мог знать, так как не беру с собой свой компьютер, когда иду за покупками. Однако письмо было… странным. В качестве отправителя значился некто Б. Кемпфер («кемпфер» по-немецки означает «воитель, борец», а «бекемпфер» — «покоритель», «ведущий борьбу», «подавляющий». — Прим. пер.), обратный адрес указан не был. Также не было указано ни номера телефона, ни какого-либо иного способа, которым я мог бы с ним связаться, если у меня будет в том необходимость, чего сначала мне, по правде говоря, совершенно не хотелось.

Письмо было составлено очень вежливо, речь в нем шла о желании воспользоваться моими услугами за весьма приличный гонорар. Тексты, которые я найду на дискетах, не что иное, как первый набросок автобиографии некоего важного господина, который после долгих лет молчания решился сделать достоянием широкой публики свои переживания и свой опыт. Тем самым он хотел бы, в частности, дать, наконец, окончательный ответ на некоторые существенные и до сих пор невыясненные вопросы истории человечества.

Я сразу все смекнул и стал раздумывать, выкинуть мне конверт сразу или, из соображений экономии, очистить дискеты, не читая, и употребить их для собственных нужд. Но в этом письме было что-то, затруднившее мне принятие окончательного решения, поскольку я почувствовал серьезность и уверенность автора письма, в нем не было ни следа заносчивости или преувеличения, никакого пустозвонства, письмо было написано сдержанно, с тщательно выбранными словами и формулировками. Помимо прочего, предложенный гонорар был настолько высок, что было бы безрассудно отклонить такое предложение. Ничего не случится, подумал я, ведь мне приходилось уже встречаться с самыми скверными представителями отряда базарных крикунов и благодетелей, стремящихся осчастливить весь мир.

Итак, я допил свой коньяк, расплатился по счету и отправился домой, где, однако, не смог сразу же заняться дискетами, так как в мое отсутствие пришло несколько сообщений, которые касались моей текущей работы и не терпели отлагательства. Вечером я был в гостях у друзей, задержался там подольше и чувствовал себя отлично, но к интеллектуальному труду после этого был неспособен. Ночью я спал неспокойно, но полагал, что всему виной изрядное количество выпитого мной алкоголя. На следующее утро я проделал, хотя и в замедленном темпе, остаток работы; о письме и дискетах я за этими делами опять забыл.

Когда же я после скромного, ввиду расстройства желудка, обеда и короткого сна снова сел за письменный стол и включил компьютер, обнаружил там для меня сообщение от того самого Б. Кемпфера, который прислал мне письмо и дискеты. Он спрашивал, каковы мои впечатления после первого прочтения текста и когда я смог бы приступить к работе над ним, он также потребовал, да-да, именно потребовал, немедленно дать ему ответ. Признаю, что меня этот, скажем прямо, властный тон послания сильно разозлил, поэтому я немедленно удалил его из компьютера и твердо решил больше об этом не думать.

Спустя два дня я отправился на своей машине на важную встречу с одним из тех вельмож, которые в лабиринте своих бесконечных перемещений в пространстве глобальной экономики выкроил для меня пару часов в международном аэропорту Франкфурта. Мне действительно необходимо было срочно с ним переговорить, поскольку до времени запланированного выхода его книги оставалось очень мало времени, а я произвел некоторые изменения в его тексте, которые должен был утвердить только он сам. Так как встреча была важной, я ни в коем случае не должен был на нее опоздать, поэтому, учитывая возможные превратности дорожного движения, я выехал заранее. Но я не мог учесть того, что двигатель моей машины начнет дымить где-то на середине пути и откажется выполнять свои обязанности. В кратком изложении эта длинная история выглядит так: я не смог своевременно вызвать подмогу, так как именно в этот момент отказал мой мобильный телефон, так что, в конце концов, я не попал на встречу во Франкфурте, не известив при этом моего собеседника и даже не извинившись перед ним.

Легко можно себе представить, как на следующий день отреагировали в издательстве, когда мне пришлось рассказать о моих приключениях. Итак, я был в растрепанных чувствах, когда обнаружил в своем почтовом ящике два письма, в одном из них мне в лапидарном стиле сообщалось, что два запланированных и чрезвычайно прибыльных проекта не могут быть реализованы, поскольку предполагаемые авторы потеряли экономическую привлекательность: политик обвинен в коррупции, а спортсмен — в применении допинга. Я с полным пониманием отнесся к решению издательства, тем не менее, я глубоко опечалился, что от меня уплыла довольно солидная сумма денег. Эта моя печаль еще более усилилась, когда я узнал из второго любезного и четко сформулированного письма, что мною в течение уже нескольких месяцев не выполняется обязанность платить за содержание моей бывшей жены и детей, соответственно, моя жена вынуждена немедленно потребовать данную сумму вместе с набежавшими процентами, в противном случае… и так далее и тому подобное.

Хотя я за прошедшие годы отложил немного денег на черный день, мне стало дурно, когда я уяснил себе, какие серьезные траты мне предстоят: пострадавший автомобиль, плата на содержание бывшей семьи, потерянные доходы и, возможно, возмещение ущерба неизвестного размера за сорванную встречу во Франкфурте. В конечном итоге не исключено, что мне придется брать кредит, чтобы погасить все долги, набежавшие всего лишь за несколько часов. Конечно, меня пугало мое финансовое положение. Но подлинное раздражение мне доставляла мысль, что я буду вынужден заниматься улаживанием бюрократических дел, а это мне было глубоко ненавистно. Собственно говоря, я потому и стал писателем, что не желал никогда и нигде заниматься подобными делами. Настроение мое и без того уже было близким к абсолютному отчаянию, когда после обеда мне позвонил хозяин квартиры, чтобы предупредить о том, что он использует свое право на расторжение договора о съеме квартиры, поскольку она срочно понадобилась ему самому, а посему я обязан освободить квартиру в течение ближайших трех месяцев.

Должен признаться, что я не осознал это послание во всей его глубине, так как меня вдруг охватила некая неестественная веселость, которая (я знал это со всей определенностью) станет предвестием еще более глубокой депрессии, на первые симптомы которой я, скорее всего, отвечу бесплодной попыткой утопить мои печали в как можно большем количестве алкоголя. Я достаточно взрослый человек, чтобы понимать, что таким способом нельзя решить ни одну проблему, однако на неопределенное время подобные проблемы можно отодвинуть и забыть о них. Итак, все послеобеденное время я провел на телефоне, пытаясь поймать кого-либо из друзей, кто согласился бы напиться в моем обществе, но никого не нашел и в конце концов напился в одиночку в своем любимом кабаке до потери сознания, в довершение всех бед я не смог уговорить официантку разделить со мной остаток ночи. Правда, все равно никому из нас это не доставило бы удовольствия.

Этой ночью у меня был не сон, а скорее полуобморочное состояние, из которого, однако, через пару часов меня вывела пульсирующая зубная боль. Поскольку организмом моим продолжал править алкоголь, принятые мной во множестве болеутоляющие средства не смогли унять боль, и я долгие часы ворочался в кровати в невыносимом состоянии душевного бодрствования и физической беспомощности. Наутро боль и не думала затихать, так что я не видел другого выхода, кроме как преодолеть свой страх перед любым зубным врачом и позвонить дантисту, которому я доверял. Кто может описать разочарование, постигшее меня, после того как завывающий голос в автоответчике сообщил, что мой зубной врач проведет ближайшие две недели в заслуженном отпуске. Пациентам желают всего хорошего и в экстренном случае рекомендуют взять из местной дневной газеты номер телефона неотложной помощи. Несмотря на тщательные поиски, я такового номера не нашел. Мне не оставалось ничего другого, как разыскать первого попавшегося дантиста в моей округе и провести там многие часы ожидания, полные мучений, в окружении пациентов, которые просто излучали страх и боль. Здесь я почувствовал, что боль и страх имеют еще и запах.

Время перевалило за полдень, когда меня впустили наконец к врачу, который к этому времени успел неплохо пообедать и окутал меня плотным облаком чесночного духа, я сразу же почувствовал себя оглушенным и успокоился, после чего он начал со мной работать. Пребывая в хорошем настроении, он начал проводить интенсивный осмотр и при этом бормотал что-то про себя. Завершив свое дело, он обстоятельно разъяснил мне, что в настоящий момент он мало чем может мне помочь. Чисто внешне все кажется в порядке, сказал он, намазал мне десны белой мазью и выписал рецепт на болеутоляющее лекарство, заметив, что я должен ежедневно показываться ему, чтобы можно было тщательнейшим образом следить за ходом болезни или выздоровления, пака еще не ясно, какой именно.

Вернувшись домой, я не знал, что я должен чувствовать — облегчение или раздражение, поскольку боль утихла, но не исчезла окончательно. Кроме того, я бесполезно потратил несколько часов своего драгоценного времени, чтобы бездельно околачиваться в переполненной приемной дантиста. Но все равно дел у меня не было, так как заказы, на которые я рассчитывал, были заморожены. Я все-таки включил компьютер, чтобы поработать над собственными текстами, даже если они никому другому не интересны. По привычке я, открыл почту и там нашел новое сообщение от уже упоминавшегося Б. Кемпфера, которое я прочитал из чистого любопытства. Мне вновь задали вопрос, какое впечатление произвели на меня тексты и когда я могу приступить к работе над ними. В этот раз сообщение было дополнено замечанием, что времени у меня будет достаточно, и гонорар мне теперь более чем необходим, так как никогда не знаешь, во что может вылиться дорогое по нынешним временам лечение зубов.

Можно себе представить, насколько я был ошарашен в этот момент. Откуда мог узнать этот Б. Кемпфер такие точные сведения о моем теперешнем положении? Я ни с кем не говорил об этом, а намек на возможные расходы на зубного врача меня просто потрясли. Врач об оплате ничего не говорил, даже тогда, когда со снисходительной улыбкой на лице порекомендовал мне в ближайшее время почаще приходить к нему на консультацию. Но как мог об этом знать Б. Кемпфер, с которым я не был знаком, не говоря уже о том, что не посвящал его в мои интимные тайны? Чего, собственно говоря, хочет от меня этот Б. Кемпфер? Поскольку других дел у меня не было, а зубная боль после приема нескольких сильнодействующих таблеток улетучилась, я решил в этот вечер заняться дискетами и потом определиться, что делать дальше.

Это был объемный труд: в тот вечер я открыл огромные файлы, большинство которых были неформатированы, поэтому мне пришлось затратить немало усилий, чтобы привести их в пригодную для чтения форму, ибо эстетика всегда играла для меня важную роль. Пока я приводил файлы в порядок, у меня появилась возможность в первый раз пробежать тексты, но после этого я все еще не уразумел, что же мне делать с ними дальше. После второго знакомства с текстами, когда я изучил их подробней, а некоторые пассажи прочитал по нескольку раз, их смысл и цель по-прежнему не стали мне окончательно ясны. Страница за страницей они были наполнены темными намеками, сопровождались странными цитатами на всевозможных языках, которые, несмотря на мой большой жизненный опыт, пока еще ни разу мне не попадались, и, наконец, были напичканы известными в большей или меньшей степени именами. Некоторые имена были мне знакомы, если я сам более детально интересовался ими или их трудами, другие звучали для меня вполне привычно, даже если я никогда ничего о них не читал, но были среди них и такие, которые казались мне — в лучшем случае — придуманными.

Но в письме, приложенном к дискетам, речь шла о том, что тексты представляют собой биографические материалы и воспоминания высокопоставленной особы. Тексты, обнаруженные мной, производили впечатление литературы в более или менее удачной форме. Во всяком случае, при всем моем понимании исторического процесса, в который укладывалась бы личность автора, для меня было весьма проблематично осознать, что кто-то хотел начать свою автобиографию со времен, предшествующих Сотворению мира. Я постепенно укреплялся в убеждении, что либо кто-то хочет сыграть со мной шутку, не постояв за ценой, либо этот Б. Кемпфер просто-напросто — сумасшедший.

В обоих случаях это было для меня не слишком приятно, поскольку я не мог отвлечься от последней полученной от Б. Кемпфера информации, свидетельствующей о том, что он располагал далеко идущими знаниями о моей частной жизни. Если Б. Кемпфер поистине сумасшедший (я постепенно стал склоняться к этой версии, поскольку затраты, которых потребовало бы составление этих длиннющих текстов, показались мне решительно чрезмерными для простого дружеского розыгрыша), то он скорее всего очень опасен. Эта персона явно имела доступ к личной информации и тайным сведениям обо мне и моих жизненных обстоятельствах.

Итак, я обдумывал, что же мне делать, не забывая при этом, что, помимо всего прочего, в игру вступает довольно крупная сумма денег, что в настоящий момент отнюдь не казалось мне малозначительным. Я отдавал себе отчет в том, что не могу никому довериться, если не хочу сам показаться сумасшедшим или чрезмерно эксцентричным. Какие материальные доказательства могу я представить для обоснования какой-нибудь теории? Что у меня возникла странная синхронность между возникновением зубной боли и получением электронного сообщения? Что мне предложили деньги за мою работу? Что я именно сейчас, в результате череды случайных событий, происшедших в моей жизни, настоятельно нуждаюсь в деньгах?

А ведь на самом деле не произошло ничего такого, о чем стоило бы говорить, просто произошло странное стечение обстоятельств, в результате которого у меня не остается другого выбора, кроме как принять предложение Б. Кемпфера как можно скорее. В конце концов, мне могло быть абсолютно безразлично, кем он себя мнит в конечном итоге — папой Римским или маркизом де Садом, или ими обоими одновременно, — в общем, кем угодно, лишь бы гонорар был не ниже предложенного в письме. Я достаточно повидал сумасшедших, считавших себя одаренными политиками или предпринимателями, или еще кем-нибудь, а ведь в их таланты уверовала и общественность.

Уже этой ночью я решил ответить на сообщение Б. Кемпфера и попросить его о личной встрече. Это было мне настоятельно необходимо, чтобы я мог составить о нем собственное представление, прежде чем я предприму какие-либо шаги. Признаюсь также, что перспектива получения гонорара казалась мне все более заманчивой. Чем дольше я над этим размышлял, поскольку искренне полагал, что самым худшим будет потеря заказа, что никак не ухудшит уже создавшееся положение, тем больше мне нравилось это предложение. Я написал продуманное послание и сдержанно дал понять, что меня интересует сотрудничество с глубокоуважаемым господином Б. Кемпфером. Было около полуночи, когда я отправил мое сообщение с самыми добрыми пожеланиями по электронной почте. Моя зубная боль пока не возобновилась, было ли это результатом воздействия обезболивающих средств или испытанного мной чувства явного облегчения, неизвестно. Без промедления я улегся в кровать, прочел пару страниц из французского философа, вряд ли что-либо понял, но чтение меня настолько утомило, что через несколько минут я потушил свет и тут же погрузился в глубокий сон.

Разбудило меня то, что внезапно в центре моей спальни оказался мужчина, который, заметив мой испуг при пробуждении, обратился ко мне с тихими словами и успокаивающими жестами. Когда я надел очки и обратил на него осмысленный взгляд, я увидел, что это мужчина, среднего возраста, с тремя седыми прядями в волосах и небольшой ухоженной бородкой, и он хорошо, даже элегантно, одет. Особое впечатление на меня произвело то обстоятельство, что он, казалось, излучал особую ауру, которая в моей темной спальне создавала приятное освещение. Постепенно мой испуг уступил место такому же глубокому удивлению, поскольку, хотя и было видно, что этот человек не грабитель и не имеет других опасных намерений, оставалось неясным, как и с какой целью он проник в мою квартиру вообще и в мою спальню в частности.

Не знаю, что думают об этом другие люди, но для меня спальня является самым интимным местом, особенно ночью. Итак, я откашлялся и прервал поток его успокаивающих излияний, пожалуй, самым важным вопросом. Я спросил его, что нужно ему в моей спальне в такое время. Он взглянул на меня, словно не понял моего вопроса, потряс головой и, наконец, ответил, что я сам совсем недавно пригласил его на встречу для личной беседы. Он, не раздумывая, поспешил ко мне, хотя для этого ему пришлось отложить некоторые важные дела, но пусть меня это не тревожит, поскольку это его проблемы. И вот он здесь, чтобы обсудить со мной наши дальнейшие действия. Поскольку я до сих пор не производил впечатления человека, правильно понимающего, что происходит, он добавил, великодушно извинившись, что он все еще не представился мне по всей форме: его зовут Б. Кемпфер, и он чрезвычайно рад со мной познакомиться.

Теперь стало абсолютно ясно, что я имею дело с сумасшедшим, причем весьма опасным, поскольку он посреди ночи появился у меня в спальне, а тот, кто способен на такое, может иметь самый фантастичный и небезопасный для меня умысел. Следовательно, мне нужно подавить все чувства, кроме сплошного дружелюбия, лишь оно одно, по моему мнению, сможет предотвратить возможные беды. Я пригласил его пройти в мой рабочий кабинет, быстренько оделся, чтобы не общаться с ним в пижаме, закурил сигарету и последовал вслед за ним в кабинет.

Б. Кемпфер удобно устроился в кресле за столом, так что мне достался только старый деревянный стул, который я давно собирался выбросить, но он очень хорошо подходил для складывания всевозможных бумаг. Стремясь разрядить обстановку, я предложил различные напитки, Б. Кемпфер выбрал красное вино. Тем временем он зажег толстую сигару и, довольный, пускал в воздух клубы дыма, что мне немного мешало, но не хотелось нарушать выбранную мной стратегию ведения скорее всего бесполезных переговоров. Необходимо было создать дружескую, уютную атмосферу, чтобы в зародыше задушить любую агрессию. Поскольку я уже научился следовать такой стратегии, я постарался сначала направить разговор в безобидное русло, но Б. Кемпфер не поддался на эту уловку, поскольку он, по-видимому, следовал собственной стратегии и тут же начал разговор о текстах и моей будущей работе над ними.

Он сказал, что вполне осознает тот факт, что стиль и язык его записок сегодня могут показаться старомодными, но таков уж его стиль, и именно поэтому он хочет просить меня осовременить его труд и придать ему приемлемый вид с точки зрения нынешнего вкуса. Само собой разумеется, что смысл и цель повествования не должны потерпеть ни малейшего ущерба, равно как и сознательно выбранный автором драматургический стиль. Б. Кемпфер был уверен, что для выполнения такого задания я набрался достаточно опыта, именно поэтому в конечном итоге выбор пал на меня, так как мои работы в последние годы были детально изучены, при этом рассматривались тексты и сюжеты тех работ, которые целиком были на моей совести.

Я немного опешил, так как большинство моих проектов никогда не были опубликованы, именно потому, что я не мог найти ни одного издательства, готового их взять. Сейчас передо мной посреди ночи сидит в моем собственном кресле, в моем собственном рабочем кабинете господин среднего возраста и говорит о них так, словно они вышли в свет миллионными тиражами. Мне стало опять страшновато, и я должен был собраться с мыслями, чтобы спокойно и небрежно поблагодарить за дружеские высказывания. Мысли же мои кружились только вокруг одной проблемы — как мне побыстрее выпроводить незваного гостя, не вызвав его гнева. Но, размышляя на эту тему, я почувствовал, что вернулась зубная боль, причем с такой силой, какой я еще не испытывал. Б. Кемпфер, очевидно, заметил по моему виду эту боль, потому что немедленно наклонился ко мне и сделал утешительное замечание, намекнув при этом на то, что зубная боль часто имеет психосоматическую природу и мне лучше всего расслабиться, хотя он хорошо понимает, что меня эмоционально взбудоражило его неожиданное явление. Он, со своей стороны, может настоятельно посоветовать отбросить все ненужные мысли, чтобы целиком сконцентрировать внимание на нашем разговоре. Полагаю, что такие слова вполне могут произвести успокаивающее воздействие, но они сопровождались такой улыбкой, какой я никогда еще в своей жизни не видел.

Боль вновь отступила, и я смог теперь внимать пространным рассуждениям Б. Кемпфера об истории литературы, отличавшимся высочайшим уровнем знания предмета, насколько я могу об этом судить. Время от времени он вдавался в детали, но всегда возвращался к основной теме и спустя некоторое время оборвал свою речь, вытащив из кармана пиджака какие-то бумаги, развернув их и заботливо расправив на моем столе. Он пригласил меня подойти к нему, и, приблизившись, я увидел, что эти бумаги не что иное, как договор. Б. Кемпфер показал мне место, где я должен расписаться, и выжидательно посмотрел на меня. Итак, наступил момент истины, я вообще не знал, что делать. Запинаясь, я попытался указать ему на то, что обычно перед подписанием договора я советуюсь с юристом, и попросил его оставить мне проект договора, а я по возможности быстро с ним свяжусь.

Дальнейшие события вспоминаются мне с трудом: помню только, что я ощутил легкий укол в правый указательный палец, потом все вокруг меня поплыло и погрузилось во тьму. Проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что лежу в своей кровати, все в той же старой доброй пижаме, и чем дольше я раздумывал над вчерашней встречей, тем дальше отступали воспоминания, постепенно я почти уверился в том, что вчерашнее происшествие было хотя и реалистичным, но все же бредовым сном. В этом я себя и убеждал, пока не дошел до рабочего кабинета, где ровным счетом ничто не свидетельствовало о ночной беседе, кроме того, что в первый момент мне почудился запах сигары. После того как я на некоторое время открыл окно, запаха больше не чувствовалось. Когда я прошел на кухню, то сначала мне показалось, что здесь кто-то побывал, однако свидетельства этого, в частности отсутствующая на полке бутылка красного вина или еще влажная посуда, были явно недостаточны, чтобы мне захотелось сделать из этого выводы.

Все эти события вряд ли стоили того, чтобы их так подробно расписывать, если бы на следующий день я не обнаружил в почтовом ящике новое извещение с почты. На этот раз мне ничего другого не оставалось, как отправиться в путь и получить на почте то, что меня ожидало. Это был довольно толстый пакет, который я незамедлительно вскрыл. В нем находилась объемистая рукопись, которая при ближайшем рассмотрении оказалась подлинником договора между Б. Кемпфером, с одной стороны, и мной — с другой. В подлинности моей подписи не было никаких сомнений, кроме одного — я не мог припомнить, чтобы я когда-нибудь вообще подписывал такой договор, тем более красными чернилами. Я был настолько удивлен, что застыл как вкопанный у окошка и был вынужден выслушать пару сердитых замечаний, прежде чем сообразил, где я и что творится вокруг. Я запихнул все обратно в конверт и поспешил домой, чтобы спокойно разобраться, что же здесь, собственно говоря, происходит. Словно во сне я брел по улицам, не замечая дорожного движения, и в голове моей рождались и множились мрачные мысли. Прибыв к себе на квартиру, я сначала отложил зловещий конверт в сторону, выпил стакан воды и попытался привести свои мысли в порядок, что мне никак не удавалось, несмотря на огромные усилия с моей стороны.

Наконец я снова взял конверт в руки, но если я надеялся, что документ тем временем испарится, то надежды эти были напрасны: красные пятна на конверте были по-прежнему на месте, равно как и договор, заключенный между Б. Кемпфером и мной самим. Мне потребовались две сигареты, прежде чем я, наконец, сумел прочитать договор и вникнуть во все детали; при первом ознакомлении он не производил плохого впечатления. Условия оплаты и сроки были скорее в мою пользу, а мои задачи были подробно и точно расписаны, так что я не мог пожаловаться на содержание договора.

Когда же я прочитал договор вторично, мне бросилось в глаза, что в нем содержится особый раздел, который явно не относился к основному тексту, а представлял собой нечто вроде дополнительной договоренности, которая, в частности, регулировала вопрос о штрафных санкциях на случай, если я не выполню своих обязательств, не важно по каким именно причинам. В качестве штрафа мне сначала грозила зубная боль, в случае повторного несоблюдения условий договора — утрата души на вечные времена. При этом там специально исключались все возможности обжалования этих санкций, что конклюдентно обосновывалось тем, что я подписал договор своей собственной кровью.

Чтобы только немного успокоиться, я немедленно отправил договор адвокату, с которым я обычно имел дело, однако я не послал ему дополнительное соглашение, так как мне совершенно не хотелось выглядеть смешным в глазах своих друзей. Ответ пришел сразу же и содержал заключение, что с чисто юридической точки зрения договор не вызывает возражений, однако мне настоятельно и по-дружески советовали в будущем консультироваться с адвокатом перед заключением договоров, что в данном случае я рассматривал пусть как неосознанное, но все равно неприятное умничанье. Несмотря на это я тут же позвонил адвокату, поблагодарил за помощь и обещал в будущем исправиться, спросив en passant (мимоходом. — Прим. пер.), какую юридическую силу имеют возможные дополнительные соглашения, если они точно так же составлены письменно и подписаны обеими сторонами. На это адвокат ответил мне любезно и однозначно, что в этом случае любые дополнительные соглашения, несомненно обязательны для исполнения.

Итак, теперь я был повязан договором с Б. Кемпфером, что обещало мне на ближайшее время высокий и постоянный доход, однако неисполнение договора было связано с конкретными последствиями, о которых я не имел точных представлений. Опыт минувших дней подсказывал, что вряд ли было целесообразно проверять реалистичность возможных санкций, поскольку я не испытывал нужды в ужасах и, прежде всего, в зубной боли, а о том, что может случиться со мной после утраты души, мне не хотелось даже думать. Признаюсь, что я испытывал страх и очень долго привыкал к этому состоянию, несмотря на то, что за работой неприятные воспоминания постепенно поблекли.

Объем работы, который мне пришлось проделать в течение следующих недель, был действительно огромен, ибо дело не ограничилось теми дискетами, которые я получил в первом письме. Еженедельно я получал все новые дискеты с текстами, которые по своему качеству, а главное, количеству мало чем отличались от предыдущих. Естественно, я пытался наладить постоянный электронный контакт с Б. Кемпфером и указать ему со всей осторожностью на то, что для всех участников будет намного проще и удобнее, если он заранее хотя бы немного приблизит свой специфический стиль письма к современным нормам.

Успеха в том я не добился и получил только лапидарный ответ, что мне платят именно за это и что в дальнейшем мне лучше отказаться от комментариев, иначе возможно расторжение договора, и мое внимание было обращено на соответствующие положения из дополнительного соглашения к договору. Итак, мне не оставалось ничего другого, как слово за словом, строчку за строчкой редактировать эти пространные тексты, причем со всей подобающей осторожностью, чтобы не слишком огорчить работодателя. Б. Кемпфер, как и большинство авторов, с которыми я познакомился к этому времени, был твердо убежден, что он своей манерой письма установит новые стандарты в литературе. Ну, вообще-то мне это было безразлично, ведь моя работа, которую мне предстояло выполнить, подробно описана в договоре, и я всегда мог бы сослаться на то, что не несу ответственность за последующий успех или провал произведения, хотя мой опыт общения с Б. Кемпфером заставлял в этом сомневаться.

Теперь я хочу и должен сказать пару слов по поводу моей редакторской работы, хотя бы ради моей доброй репутации: я прилагал усилия, чтобы модернизировать иногда чересчур архаичный язык Б. Кемпфера, не слишком сильно меняя при этом его стиль и своеобразие. Точно так же все цитаты и ссылки на иностранных языках я или переводил, если был способен это сделать, или Б. Кемпфер помогал мне в этом, что случалось не часто. Иногда я их просто выбрасывал, поскольку был уверен, что читателю вряд ли будет полезно продираться сквозь целые страницы текста на грузинском или коптском языках. Содержание этих страниц наверняка было бы чрезвычайно интересным и поучительным, если бы их можно было понять.

По этим и аналогичным вопросам мне пришлось вести продолжительные дискуссии с уважаемым автором, которые зачастую завершались тем, что я по нескольку дней страдал от зубной боли. Однако в конце концов мне удавалось решать споры в свою пользу и, надеюсь, в пользу читателя, поскольку уверен, что в итоге не автор, а читатель решает, насколько популярна та или иная книга. Intentio lectoris («намерение читателя». — Прим. пер.) всегда одерживает победу над intentio autoris («намерение автора». — Прим. пер.), это должен был признать и сам Б. Кемпфер, хотел он того или нет. Меня не очень трогало, когда он обзывал меня «презренным утилитаристом», поскольку если уж я взялся за эту работу, то хотел ее завершить, используя все свои навыки и умения.

Что касается используемых Б. Кемпфером тайных или забытых языков, то тут я добился успеха, в чем скоро убедится читатель; однако в отношении многих имен, которые в текстах заполняли иногда целые страницы, являясь обоснованием какой-нибудь теории или гипотезы автора, мои многократные указания на это остались без ответа. Эти имена в большинстве случаев были сохранены, даже если они не всегда были нужны для понимания текста. Остается на усмотрение читателя, что с ними делать.

В любом случае я рекомендую читать примечания; правда, для понимания изъяснений Б. Кемпфера они могут оказаться полезными только в условной степени, поскольку эти странные тексты таковы, каковы уж есть, хотя читать их приятно, особенно когда оказываешься в тупике, ибо автор в очередной раз впадает в бредовые отступления. От этого я его постоянно предостерегал, но, к сожалению, с переменным успехом. Ради справедливости упомяну также о том, что я очень старался и привлекал для консультаций не одно светило мировой науки, так что сердечно прошу благосклонного читателя оценить мой труд.

Будет понятно, что я в любом случае хотел бы остаться безызвестным, ибо все это дело было мне чрезвычайно неприятно. Возможно, ничего больше не следовало бы говорить, но я пришел к убеждению, что я остался должен себе самому и своей собственной чести, поэтому обязан кое-что объяснить, хотя и дальше предпочел бы скрываться в безвестности. Прежде всего, я должен подчеркнуть, что не несу никакой ответственности за тексты и содержащиеся в них мнения и оценки. Несмотря на это, я не называю своего имени, чтобы ни при каких обстоятельствах не быть вовлеченным в любые юридические осложнения, поскольку в этом я меньше всего заинтересован после всего того, что мне пришлось испытать в течение последних недель и месяцев.

Годы, которые мне отпущены, я хочу провести спокойно. Что случится потом, мы увидим, ибо об этом я думаю исключительно редко, хотя мне не удается отмахнуться от этих мыслей ночами, особенно когда на небе всходит полная луна. Но это исключение, и со временем я понял, как следует с этим бороться. Мне удается поддерживать шаткое, с трудом достигнутое равновесие, и я стараюсь избегать всего того, что может каким-либо образом его нарушить. Я больше не желаю и вовсе не хочу иметь с этим дела. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, и радуюсь каждому дню и каждой ночи настолько, насколько мне это удается.

Поэтому о содержании текстов я пока не хочу высказываться; я принял их в том виде, в каком они были мне представлены, разве что попытался выстроить их в хронологической последовательности, что тоже вызывало дискуссии с Б. Кемпфером, который имел на этот счет свои собственные, весьма специфические представления о времени и ходе событий. В конечном итоге мне это удалось. В остальных случаях я не вмешивался даже тогда, когда сами истории, и прежде всего их оценка, представлялись мне в высшей степени подозрительными и не подпадавшими, по моему мнению и согласно моему опыту, под столь разнообразные и не слишком строгие категории литературы. И об этом я тоже пытался говорить с Б. Кемпфером, но здесь все мои попытки не принесли результата, а, памятуя о штрафных санкциях, я не хотел показать себя излишне упрямым.

Так что мое воздействие на тексты Б. Кемпфера можно в конце концов назвать скорее ограниченным. Но я не хочу больше жаловаться, поскольку я снял с себя ответственность самое позднее в тот момент, когда Б. Кемпфер узаконил это, не предоставив мне для ознакомления перед печатью окончательный вариант текста, почему он этого не сделал, меня не касается, ведь это его произведение.

Для меня тем самым завершилась вся эта история, я выполнил свою часть договора и проделал свою работу. Все, чего я теперь жду, так это письма или сообщения от Б. Кемпфера, где он подтвердил бы мне письменно, что у него нет ко мне претензий, с тем чтобы я наконец мог дальше жить спокойно. Правда, меня уже с некоторых пор не посещает зубная боль, и я опять получаю заказы от различных издательств, с помощью чего могу поддерживать свое существования на более чем среднем уровне, а моя новая квартира оказалась значительно приятней и спокойней, чем та хибара, в которой я жил раньше. Обещанный Б. Кемпфером гонорар был перечислен на мой текущий счет своевременно и в полном объеме, так что у меня действительно нет причин жаловаться.

Но, возможно, я чересчур педантичен в подобных делах, и поэтому настаиваю на письменном документе, который вернул бы мне свободу. Однако все попытки разыскать Б. Кемпфера при помощи его электронной почты, предпринятые мной до сих пор, не увенчались успехом, мои сообщения растворялись без следа и без ответа. Я мог бы все это оставить так, как есть, если бы не легкий запах сигары, который ощущается иногда по утрам в моем кабинете, но я в таких случаях открываю пошире окно.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: Книга Бытия(Генезис)

Allegro vivace

Представим себе, что наступил всех дней Последний день, тот день, когда настанет Страшный Суд со звоном бубенцов, битьем в литавры и трубным гласом, чтобы каждого судить по делам его, тогда каждый должен будет дать ответ на 15 вопросов, и именно на них, и именно потому, что собственно «15» и есть единственное и истинно священное число, ведь число «7» олицетворяет зло, как 7 смертных грехов, каковыми являются высокомерие и скупость, прежде всего, сладострастие и зависть, и чревоугодие, и, наконец, гнев и леность — но, стоп! Разве неизвестны «Семь самураев»[1], которых сначала назвали «Shichinin no samurai» и лишь потом «The Magnificent Seven» («Великолепная семерка»), что не является неправильным, а семеро самураев были вполне хороши, не так ли, правда, в абсолютно другой культуре, а вот есть еще семь гномов, они тоже были хороши, или нет? Однако уж очень маленькие, иначе они не были бы гномами, а были бы чем-то другим, и поэтому они нас тоже ничему не учат, ибо чему может Большое научиться у Маленького, и, наконец, какое нам дело до гномов, мы же не карлики и не хотим ими быть, даже если мы все и начинали с самого малого.

Как бы то ни было: Семерка, вне всяких сомнений, есть Грех, Зло, Хворь, а седьмой сын становится оборотнем[2] и воет по ночам, когда полная луна сияет на небе. Семерка указывает нам на инфернальное, на священную Седмицу (Hebdomas), олицетворяющую, семь планет, которые когда-то были архонтами[3], верховными предводителями демонов, создавшими прежде всего мир и Зло в нем. Причина, по какой им вполне справедливо приписывали и высокомерие, и жестокость, и много чего другого, о чем мы здесь умолчим, превышает силу воображения современного человека. Однако мы назовем их имена, это были Ялдаваоф (Jaldabaoth) и Яо (Ja) с ликом змея о семи головах, Саваоф (Sabaoth) с лицом сияющего пламени, и Астафай (Astaphaios) — гиена, Адонай (Adonaios) — дракон, и Эолай (Ailoaios) — осел, и не забыть назвать Орая (Oraios) — бога Луны, ибо и он был детищем Софии Предначальной (Pistis Sophia), которая верила в мудрость и о которой говорят, что она выносила и родила Ялдаваофа с мордой льва, которого, впрочем, называют также Саклас (Saclas), что означает «блаженный». Причем ни с кем в своем сладострастии не имела она связи, что, бесспорно, было делом великим, но к тому же и великой дерзостью, с которой в мир могло одновременно проникнуть Зло, избежать этого возможно было только, если бы она покорилась своей судьбе и зачала от Доброго Бога, чтобы породить Космос, который мог бы стать таким же добрым, как отец, и столь же мудрым, как его мать. Разве Семь (от этого «сеять», так как «sieben» по-немецки имеет омоним «просеивать». — Прим. пер.) не означает также, что мелкий помол отделяют от крупного путем старательного просеивания, что выбор и отбор в избранные производят по строгим критериям, а что свершилось в момент творения, как не отбор: недостойное осталось вне творения. И разве не повторится это в Судный день, чтобы избранными стали праведные и ангелы подняли их на руки, и одеты они были бы в одежды вечной жизни?

Разве «7» не волшебное число? — Столько великолепных достоинств таит в себе оно[4] и по праву занимает особое место по сравнению с другими числами первого десятка, поскольку среди них есть такие, которые могут рождать и не быть рожденными, другие, наоборот, будучи рожденными, не могут рождать, и, наконец, есть такие, что рождают и могут быть рождены; это то, что на удивительном языке математики мы называем умножением. Так, восьмерка порождается двойкой и четверкой, она, стало быть, относится к классу детей, точнее, к классу внуков, поскольку ее мать четверка сама рождена двойкой, и, таким образом, восьмерка для нас почти ничего не значит, кроме того, что она служит для удвоения всего мирского, что, однако, мало интересует того, кто стоит перед вратами Небесного Иерусалима и ожидает, когда наконец его впустят. Как бы то ни было, только семерка не может ни сама рождать, ни быть рожденной, нет у нее ни матери, ни отца, она своеобразна, вечна, недвижна.

Единственное, что не движется и не движимо, это Всевышний Владыка и Учитель, равный только себе самому и от всего отрешенный, и его подобием по праву может быть названо число Семь, так и мы будем этого придерживаться. Мы не хотим умолчать о том, что, в конце концов, мы придем к числу 28, если сложим по порядку все числа от единицы до семи, что, в свою очередь, означает число, которое всегда возвращает луну в ее раннюю фазу, с тем чтобы она начинала свой путь от исходной точки и управляла приливами и женщинами, и чтобы мир сохранял присущий ему порядок.

К тому же Семь — это число, дающее завершенность, ведь любое тело имеет три размера — длину, ширину и глубину, и четыре измерения — точку, линию, плоскость и объем; в результате их сложения снова получается число Семь. Издревле считается, и вполне справедливо, что Семь — это знак целостности и полноты, завершенности и универсальности в этом мире. Семь чудес света и Семеро против Фив, Семь глаз бога, Семь свечей в подсвечнике, Семь даров Духа Святого, Семь шагов (sapta pâdani), приведших Будду к вершине миров, Семь кругов вокруг Каабы, семь нот и семь струн лиры, семь цветов, а весь скарб определяют как семь вещей, какими бы они не были, и, наконец, не забудем семерых козлят и семь гномов, но здесь мы прервемся. Да и какое совершенство может быть у гномов, кроме того, что они очень маленькие, больше ничем они не примечательны, разве только в закатном солнце культуры даже гномы способны отбрасывать тень, за которую, впрочем, никто им не предложит семимильных сапог, а потому они вынуждены глубоко под землей копать руду и золото, хотя сегодня этим не заработаешь даже на пропитание, однако сейчас это не должно нас волновать. Лучше поговорим о том, что семерка главенствует в теле человека, семь органов снаружи и семь внутри: снаружи, голова, грудь, живот, две руки и две ноги, внутри, — желудок, сердце, легкие, селезенка, печень и две почки. А разве самая расчудесная часть человека, его голова, не имеет таких необходимых органов, как два глаза, два уха, две ноздри и рот — всего семь? Так мы могли бы продолжать до скончания века, чтобы описать совершенство, и это прогнало бы скуку в ожидании момента, когда откроются для нас врата Небесного Иерусалима, но до этого у нас еще много дел, и мы не можем позволить себе бездельничать.

Но лишь тот, кто однажды оставил раз и навсегда позади себя Семь смертных грехов и им вслед Семь добродетелей (причем в точности в этой и ни в какой другой последовательности), а затем отважился сделать еще один шаг вперед, может обрести святость. Вот почему изначально было 15 заповедей, из которых 5 Господь Бог просто забыл[5], когда он в спешке вторично передавал Моисею скрижали, так как первый экземпляр тот утратил по своей вине, а у Бога были воистину более важные дела, чем по первому, требованию выдавать ему второй экземпляр. И коль скоро мы ознакомились уже с семью грехами, давайте теперь не будем умалчивать и о добродетелях, ведь число Семь обещает счастье и совершенство, семикратен блеск, каким озаряет солнце Мессии, и седьмым называем мы самое высокое небо, которое, преображая все, изливает на нас милость. А чтобы наш дорогой читатель успешно прошел испытание пред вратами Небесного Иерусалима, мы назовем добродетели: сначала четыре классических — мудрость и отвага, благоразумие и справедливость, которые в дальнейшем были дополнены тремя христианскими добродетелями — верой, надеждой и любовью (или это были: разум, волнение и желание, жаль что я не могу лучше это припомнить). Поскольку добродетелей никогда не бывает много, их стало позднее 12 и даже 16, но священное число 15 не имело отношения к добродетелям, поэтому они ничего не стоят без грехов.

А когда 15 вопросов — по одному на каждый грех и на каждую добродетель и еще один заключительный — высветятся, как маяк на горизонте, и вновь раздастся трубный глас и каждый из 15 тронных ангелов, имена которых нам известны, но назвать их нам не позволительно, будет зачитывать вопрос, на который нужно ответить громким и твердым голосом, тогда каждый будет зависеть от самого себя и от того, что осталось у него в памяти от своей жизни, а это нелегко будет тем, кто давно уже мертв, и его воспоминания выцвели, как его кости. Именно поэтому Иисус Спаситель их уже освободил от тисков смерти и власти Дьявола, как нам сообщает об этом некий Никодим[6], который давно уже умер, но раньше он должен был знать ответы на эти вопросы.

Каждый правильный ответ приближает на один шаг к вратам Небесного Иерусалима, где с лиц навсегда будут отерты слезы и смерть не будет больше связана со страданием, болью и стенаниями, что станет подлинным благодеянием, ибо живем мы в мире шума и невыносимой болтовни, и уйти от мира мы можем, правильно ответив на все 15 вопросов, что зададут нам по воле случая на Страшном Суде; и вопросы могут показаться слишком легкими или слишком трудными, но Суду до этого нет дела.

«Сколько историй рассказывает нам Библия о Сотворении мира?» — так может прозвучать один из поставленных на Страшном Суде вопросов. Нужно иметь правильный ответ наготове и дать его быстро, так как в распоряжении Страшного Суда не так уж много времени, ведь по окончании Судного дня наступит Вечность, где значение времени исчезает. Но на Страшном Суде никто не будет валандаться с глупыми людьми, а их столько, сколько песчинок в море, и нужно иметь уж очень специфический интерес к песчинкам[7], чтобы получать радость от них и от филигранных различий между ними. Уж поверьте мне, когда я говорю, что на Страшном Суде нисколько не станут заботиться ни о песчинках, ни о глупых людях, потому что там важно совсем другое, а что именно, я не могу сказать здесь, но каждый узнает это в свое время, но тогда будет слишком поздно.

Так что неплохо внимательно прочесть Библию, особенно историю Сотворения мира в первой из ее Книг, а тот, кто этого еще не сделал, должен непременно сделать, ибо немного образования еще никому не вредило, даже если для этого приходится тратить драгоценное время, которое можно было бы употребить для игры на бирже. Однако такой выигрыш нельзя взять с собой и принести в Небесный Иерусалим[8], ведь там будет все, что нам необходимо, ничего не будет в недостатке — ни еды, ни питья, ни одежды; не будет там ночной тьмы, а стены города украсят благородные самоцветы — яспис, сапфиры и смарагды (русские названия: яшма, сапфир, изумруд. — Прим. Пер.), а 12 ворот — это 12 жемчужин, а сам город — сплошное золото, подобный чистому хрусталю. Кому это не нравится, тот пусть остается снаружи.

В общем, если история Сотворения мира в первой Книге Библии была прочитана очень внимательно, то можно правильно ответить, по крайней мере, на этот вопрос, ибо с небольшой долей усилий можно быстро вспомнить, что речь идет о двух историях[9] Сотворения мира, которые (и это мы без обиняков признаем) весьма сходны, но в некоторых существенных пунктах имеют явные различия. Не хочу разбирать здесь детально эти различия, так как это может продолжаться слишком долго, а мало у кого есть достаточно времени перед Судным днем, когда Вечность еще не наступила и люди должны очень экономно обращаться со временем, ведь придется подождать, прежде чем наступит Вечность. Я только хотел с определенной осторожностью указать на то обстоятельство, что в одной из историй, а именно в первой, весь огромный мир со всем великолепием Неба и Земли является единственно Раем, в то время как в другой истории говорится только о некоем саде, а именно лежащем в Эдеме на востоке. Это название звучит так, словно речь идет о пропыленном баре, куда после разгульной ночи едва пробиваются первые лучи солнца сквозь туманную дымку. Если в той, первой истории человек был поселен в мир, как он есть, и даже назван его хозяином, во что, кстати, человечество до сих пор верит, то, согласно второй истории, человек был поселен в резерват огороженного сада, в котором растут всяческие деревья, приятные на вид, плоды которых годны в пищу, как об этом сообщается в Библии[10], непонятно; откуда это могло быть известно, но его местоположение и границы описаны с высочайшей географической точностью, а именно вблизи Евфрата и Нила, берущих начало из того потока, что исходит из Эдема, чтобы орошать сад. Вот почему далеко в Турции, близ страны Куш, которую сегодня мы называем Абиссинией (совр. Эфиопия), народы все еще сражаются за обладание этим садом.

Но не будем здесь спорить о географии и вопрошать, где же можно найти страну Хавила или Страну мавров, которую окружает река под названием Гихон[11], которую сегодня трудно отыскать, поскольку в мире все так изменилось со времен существования Рая и ничего не осталось на том месте, где были когда-то реки и страны, ибо с тех времен сдвинулись со своих мест континенты.

Мы хотим обратить внимание только на следующее обстоятельство: всего лишь в полутора главах, или точнее в 36 стихах (кстати, плохо рифмующихся, хотя от стихов ждешь именно рифмы, но, когда писалась Библия, евреи были бедным народом, который в своих длительных странствиях из Египта через пустыню, в Вавилонское пленение, хотя и обрел множество красивых и разнообразных букв, никогда не располагал собственными гласными, а также был вынужден использовать буквы даже для обозначения чисел), сразу в начале Библии, читатель сталкивается с двумя тайнами. Во-первых, читатель узнает без подробностей и даже без намеков на то, как Бог создал мир, что собственно читателя особенно не касается, поскольку человек сознательно был создан хотя и по образу и подобию Бога, но в конце процесса, чтобы он не смог открыть для себя тайны творения, ибо Господь (и я могу подтвердить это с чистым сердцем) ревниво хранит свои тайны не только от людей. А то, что относилось к первому из людей, должно действовать и на всех последующих до конца всех дней.

Но есть еще и вторая тайна, а именно вопрос: что, собственно говоря, было создано в первые шесть дней — мир как Рай или Рай в мире. Даже если рассматривать это как софизм (типа «сколько ангелов может поместиться на острие иглы», что в действительности никому не интересно, кроме, может быть, тех ангелов, которые поранились, когда они попытались проверить это; эти парни[12] собрались одновременно сесть на кончик иглы), то в конечном итоге следует все-таки признать, что речь идет о крупном различии, как ни посмотреть.

Вообще-то я знаю, что об этом в определенных кругах, о которых я не хочу писать подробно, говорят неохотно, но ведь действительно появляются некоторые вопросы, ответить на которые никто не сможет лучше меня. Как так? Сейчас увидим. Однако, прежде чем мы рискнем задать некоторые из наших вопросов, давайте вспомним, как развивалась дальше вся эта история: Человек имел в своем распоряжении сад и мог вкушать плоды со всех деревьев сада, кроме одного — Древа познания Добра и Зла. Почему Господь вынес именно этот, а не иной запрет, нет объяснений, равно как и обоснований, ни у Бога, ни в Библии; также нигде не сказано, почему нарушение этого запрета карается смертью. В этом месте, со всей подобающей сдержанностью, замечу только, что до сих пор о смерти в этой истории не упоминалось ни разу, речь пока шла о Сотворении и о том, что люди должны плодиться и размножаться, а не о смерти, так что мы не должны строго судить Человека, ибо он и представить себе не мог, что следует понимать под этим наказанием и что такое смерть вообще.

Давайте вспомним, что именно этот Человек был вылеплен из кома земли и Бог вдохнул ему через нос живую душу; настоящего жизненного опыта он еще никак не мог обрести, и понятие наказания только тогда можно оценить по достоинству, когда знаешь разницу между Добром и Злом. Но именно это Бог строго запретил Человеку, однако изначально обходится с ним так, словно Человек должен знать, о чем идет речь, поскольку вынести такой запрет и требовать затем абсолютного повиновения разумно лишь в том случае, если люди уже могут отличать Добро от Зла. Однако именно этого им не было дано, пока они не вкусили упомянутого плода от упомянутого Древа познания, то есть, пока они вообще еще не знали, хорошо это или плохо — подвергнуться искушению, через которое они обрели способность выносить собственное решение о данном событии. Все это невозможно, если Человек будет соблюдать запрет Бога, запрет, который они смогут осознать, лишь нарушив его, — воистину мудреная ситуация, за которую нельзя винить всецело Человека, и вообще, что же это за Бог, доброту которого можно познать только тогда, когда действуешь супротив Него, во всяком случае — это Бог со странным чувством юмора. Возможно, Змей был абсолютно прав, утверждая, что Добро и Зло — это просто предрассудки Бога[13]. Собственно говоря, Бог создал Человека по образу Своему, в чем по праву можно сомневаться, но не дал ему Своей мудрости. Бог всезнающ, чего нельзя сказать о Человек, так что только Бог единый знает, что было Им задумано. Основания, которые приходят мне в голову по этому поводу, во всяком случае, бросают на планы Бога отнюдь не благой свет, но тут я промолчу, что буду делать и впредь.

Вообще, перед подлинно независимым судом (конечно, не на Страшном Суде, ибо он судит в таких случаях не вполне непредвзято) при наличии хороших адвокатов у Человека были бы неплохие шансы возбудить иск о возвращении в Рай, поскольку правовая основа изгнания отнюдь не однозначна, тем более что Адам никоим образом не выражал своего бесспорного согласия в регулировании данного вопроса, и его молчаливое повиновение — с правовой точки зрения — также не может быть расценено в этом смысле[14]. О соответствующем возмещении ущерба было бы заведено отдельное дело, и занятые в нем адвокаты охотно помогли бы советами, не имея в виду ничего дурного. Но мы забегаем далеко вперед, ибо наш Человек все еще находится в Раю, который он сам должен возделывать и хранить[15] (мало кто представляет, что в Раю необходимо работать!), что и явилось, как сообщает Библия, причиной того, что Бог создал Человека. Бог сразу же дал ему помощницу, поскольку Человек, будучи мужчиной, наверняка не справился бы в одиночку с возложенными на него задачами.

Вот так изложено это во второй истории о Сотворении мира, поскольку в первой Мужчина и Женщина появились точно в одно и то же время, а когда Бог обращается к ним и обещает владычество над миром, то всегда в множественном числе, т. е. Он обращается к Мужчине и Женщине одновременно. Тому, что в определенных кругах об этом говорят неохотно, можно удивляться, если хочется. Во всяком случае, можно было бы сэкономить на всех политических женских движениях последних столетий со всеми необозримыми последствиями их деятельности, если бы изначально, не вдаваясь в дальнейшие дискуссии, все оставалось так, как повествуется в первой истории о Сотворении мира.

Однако я отвлекаюсь. Итак, Бог запрещает вкушать плоды от Древа познания Добра и Зла и возвещает при этом, что в противном случае последует наказание смертью[16], причем — обратите пристальное внимание на то, что здесь говорится — смертью немедленной, а именно — Человек умрет в тот день, когда он вкусит плоды от Древа познания, не когда-нибудь, а точно в тот же день. Но пойдем дальше. После появления в Раю Женщины слева к ней приблизился Змей на своих, в ту пору еще чудесных, ногах[17], подобных мраморным колоннам, покоящимся на золотых стопах, которыми он так грациозно перебирал, что смотреть на него было радостно. О Змее мы пока еще ничего не слышали и ничего о нем не знаем, он обращает внимание Человека (нет, давайте уж будем точными, хотя для некоторых это будет болезненно — Змей обращает внимание Женщины) на то, что отнюдь не придется умирать немедленной смертью, если вкусить один или несколько плодов от этого дерева.

В этом месте я, как и многие другие, спрашиваю себя, откуда мог бы Змей получить такую информацию, даже если он был «хитрее всех зверей полевых»; но и такое чрезвычайно искусное указание в Библии не должно отвлечь нас от еще одного вопроса: откуда могло вдруг родиться это понятие — хитрость. Ведь о хитрости до сих пор не было речи, потом мы ведь все еще находимся в Раю, а там могут быть только мир и гармония, а отнюдь не хитрость,«поскольку она не вписывается ни в понятие гармонии, ни в понятие мира, иначе, наверное, это был бы не Рай, а все что угодно, во всяком случае, что-то иное. Если же в таком Раю нужно было еще и работать, тогда, конечно, и хитрость вкупе со Змеем могла бы притаиться где-нибудь в заброшенном закоулке Творения[18], чтобы в нужный момент выйти на сцену и произнести свой текст, но в точности мы этого не узнаем.

Разве не кроется пропаганда зачастую именно в умолчании, ибо нам ничего не говорят о том, что Змей[19] обладает прежде всего тайным знанием, он является знаком жизни, это зверь двойственной природы, зверь земных глубин, откуда приходят и ядовитые газы, и живительные источники, мечты и пророчества, вулканы и сокровища, и именно так, а не иначе создан Змей Богом. Именно об этом определенные круги, которые мы не будем обозначать конкретно, не желают говорить, но когда-то сказать об этом придется. К тому же только в Змее таилась свобода, не в мулах и не в воробьях, которые не сказали ни слова Еве, не говоря уже об Адаме, хотя, возможно, они тоже знали то, что знал Змей, но только Змей открыл людям возможность выбора, которая до этого была спрятана Богом в самом потаенном уголке Рая, куда люди еще не добирались. Потому и говорят о Змее, что он был ничем иным, как гусеницей Богини рассудка, которая, собственно говоря, была блудницей и должна была позднее развернуться в духовном облике людей, но, к сожалению, люди вкусили лишь кусочек плода от Древа познания, поэтому на их долю выпало лишь немного рассудительности. С тех пор люди ищут остальное и не могут найти до сей поры. Когда люди все-таки отведали плода, пусть даже и маленький кусочек, то они увидели, что и в них действует божественная сила, и они отвернулись от Творца своего, поскольку решили, что Он им больше не нужен.

Чего мы, помимо прочего, также не узнаем, даже из намеков, так это мотивов, которые побудили Еву вкусить от плода Древа познания, так что нам остаются только догадки и рассуждения, и сам я мало что могу сказать по этому поводу, так как был занят в другом месте и обо всей этой истории узнал лишь позднее. Может быть, это было пристрастие к лакомствам, которое так часто и охотно приписывают женщинам, что в это почти можно поверить? Я, правда, не участвую в таких абстрактных построениях[20]. Мыслить? Абстрактно? «Sauve qui peut!» (франц. Спасайся, кто может! — Прим. пер.), — говорю я в таких случаях. Общее пристрастие женщин к лакомствам выражается только в пристрастии к нуге, и по этому признаку можно отличить женщин от мужчин, которые предпочитают марципан, но в нашем случае речь шла только о скромном фрукте, яблоке или фиге (причем неизвестно, был ли этот фрукт действительно сладким), а не об этом чудесном продукте человеческого гения[21].

Или Ева стала жертвой моды, т. е. Змей хитростью вбил ей в голову, что в этом сезоне можно вкушать исключительно плоды Древа познания Добра и Зла; но и такое представление о предрасположенности женщины к сумбуру и капризам моды мы должны извлечь опять же из великого моря абстракций, а это нам ничего не даст. Может быть, мы должны согласиться с тем, что Ева, как женщина всех женщин, поддалась чистому любопытству, за что я не стал бы ее порицать, ибо Любопытство является, в конце концов, умной дочерью Сладострастия, и ей я готов все простить. Вполне возможно, что Бог не проявил понимания этого обстоятельства, ибо Он всегда очень скупо обходился со своим знанием и ревниво относился к любому, кто хотел стать с ним на равных.

Я же лично убежден в том, что Ева приняла предложение Змея из чистого неведения, во всяком случае, как мы помним, Ева была создана из ребра Адама уже после того, как Бог объявил свой запрет, поэтому она никак не могла знать о нем, тем более что Адам вряд ли сообщил ей об этом, ибо мужчины никогда не были склонны много рассказывать женщинам. Если я прав, несмотря на все эти допущения (а в большинстве случаев я прав, что мне приятно), то Божье наказание выглядит еще большим произволом. Наказать кого-либо изгнанием из Рая за проступок, который тот совершил, не ведая, что это запрещено, выходит далеко за пределы моего понимания права и порядка, но Богу это сейчас не мешает, как не помешало и тогда.

Не будем останавливаться и пойдем дальше: люди дали упомянутому Змею убедить себя в том, что упомянутый плод не несет смерти, ибо ее как таковой вообще не имеется в Раю, во всяком случае, в качестве скрытой возможности. Однако подобная утонченность в те времена была абсолютно чужда человеку, и сегодня большинство не имеет об этом никакого представления, наоборот, человеку, а точнее женщине — кажется вполне достоверным, что благодаря этому станешь умным и мудрым, как сам Бог, и это во все времена остается весьма заманчивым предложением. Итак, люди вкусили от плода с Древа познания — сначала женщина, потом — мужчина, и ничего не произошло, во всяком случае, они не умерли в тот же час, а остались такими же живыми, как и прежде.

Итак, давайте зафиксируем это положение: люди вкусили от Древа познания Добра и Зла, и обещание Бога не сбылось, ибо Он говорил: «В день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь». Не «должен умереть», а именно «умрешь», то есть несомненна причинно-следственная связь «если…, то…», установление всеведущего Бога, которое не оставляет сомнений. Однако люди после своего проступка едят, пьют и все еще живут, правда, немного устыдившись своей наготы, потому они сплели себе из листьев фиги набедренные повязки, что делает неприемлемым мотив следования моде в качестве побудительного мотива вкусить плод, ибо мода возникает лишь в тот момент, когда люди вкусили плод. Как бы то ни было, прямое предсказание, сделанное Богом не оправдалось. Неизвестно, произошло это по незнанию, чего мы при учете Его всезнания предположить не можем, или по иным причинам, о которых мы ничего не знаем и не будем заострять на этом внимания, поскольку в тех самых кругах об этом тоже говорят неохотно.

Здесь в игру вступает мораль, ибо Бог в гневе своем возвещает о ряде наказаний людям (заметим, что уже с самого начала гнев и мораль в тесном родстве друг с другом), при этом Он не забывает и Змея, участие которого во всем этом деле Он отлично запомнил, хотя прав-то был Змей, а не Бог, во всяком случае, в вопросе о смерти, но такие мелочи никогда еще не заботили всемогущих, когда их охватывал гнев. О Боге всегда утверждают, что Он полностью свободен от страстей, что в такой простой формулировке, естественно, не совсем справедливо — разве не создал Он человека по образу и подобию своему из тщеславия, чтобы человек преклонялся перед Ним? Но как бы то ни было, сильнейшей Его страстью был все-таки гнев, а в тот момент Бог был разгневан, и прежде всего из-за того, что человек теперь стал как «один из Нас[22], зная Добро и Зло». При этом справедливо задаешься вопросом, почему же грешно желать стать таким, как Бог, и знать, что есть хорошо и что есть плохо, но Бог разгневан и не хочет вести дальнейшие дискуссии, Он обращает гнев Свой в первую очередь на Змея и проклинает его «пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве своем и есть прах во все дни жизни своей», чего Змей не делает, и спокойно употребляет в пищу мышей, крыс, кроликов и много чего другого, из этого можно заключить, сколько заповедей Господних блюдет еще этот мир.

Вслед за этим мужчина и женщина были изгнаны из сада Едемского (Эдемского), не без того, чтобы между Змеем и женщиной была посеяна вражда, и, наконец, перед вратами сада заступили на вахту херувимы, чтобы «пламенным мечом охранять путь к Дереву жизни»; там, где можно предположить нахождение сада Эдемского, а именно — далеко в Турции, в диком Курдистане, это имеет полный смысл, поскольку народы здесь сражаются друг с другом. Здесь я хочу отметить, что в этой связи мы впервые слышим о херувимах; пока еще они не встречались в полном и весьма многочисленном перечне великого Творения Бога. Но мы постепенно привыкли к тому, что время от времени Творение Божье населяют все новые создания и появляются новые вещи, и никто не может сказать, откуда они, собственно, произошли и когда и для чего были созданы. Хочу только добавить, что речь идет об исключительно странных существах с двумя ликами, одним человеческим, а другим — львиным, иногда к ним добавляется еще и третий лик, лик орла; если кому-то этого покажется мало, то я добавлю, что херувимы имели к тому же четыре руки и четыре крыла, что в определенном смысле отличало их от всех других творений Господа; один вид херувимов вызывал даже у меня чрезвычайно неприятное чувство.

Не могу иначе, я должен опять поставить вопрос, потому что именно в этом месте он особенно актуален и уместен, хотя я и знаю, что ответа на него найти невозможно. Вопрос звучит так: знаем ли мы и можем ли быть уверенны, что нам известно Творение Господа во всей его полноте, лишь потому, что в первых 36 стихах Библии (которые к тому же не рифмуются!) приведен длинный список творений Бога? Могу лишь сказать, что об этом мы можем знать только то, что Бог в своем Творении приберег кое-какие тайны, которые откроются людям, если вообще откроются, лишь тогда, когда Бог сам сочтет подходящими для того время и место. Не могу и не хочу забегать вперед, поскольку это не входит в мои задачи, хочу только напомнить, что нам постоянно представляют новые существа, о которых мы поначалу вообще ничего не слышали и не читали например о херувимах, затем еще и о серафимах, которых легко можно спутать с херувимами, но серафимы составляют один из девяти ангельских чинов[23], причем первый из этих чинов, тогда как херувимы образуют второй чин, и каждый из серафимов имеет шесть крыл и парит над Троном Господним. Кроме того, существуют ангелы, которых тысячи тысяч, хотя этого никто точно не знает, так некоторые полагают, что число ангелов достигает одного или двух миллионов, другие же считают, что их число можно измерить, помножив число всех людей всех времен на девяносто девять, что в результате дает внушительный и впечатляющий результат, но при этом неплохо было бы выяснить, оставалось ли число ангелов постоянным с начала Творения, не погибли ли некоторые из них и не рождает ли каждое слово, исходящее из уст Бога, новых ангелов. Как бы то ни было, на каждого из ангелов возложена своя задача[24], и они разнятся друг от друга по рангу и степени приближенности к Богу. Ну а потом, когда Бог изгнал людей из Эдема, Он послал им вслед Аидиэля, это ангел труда, которого иногда называют, правда, Уриэлем, который должен присматривать за людьми, что, очевидно, было крайне необходимо.

На этом мы хотим остановиться: итак, существует целый мир за пределами Рая, и этот мир страшен и ужасен, поскольку здесь проклята земля, со скорбию можно питаться от нее полевою травою и в поте лица своего добывать хлеб (Быт. 3:17–19. — Прим. пер.). Жалкое существование, скрасить которое хоть немного может лишь то, что наконец мужчина возжелал, а затем познал женщину, а женщина мужчину, о чем во время пребывания в Раю не было и речи, что удивительно, так как оба они, находясь там, получили Божественное задание плодиться и размножаться, а как это возможно, если сначала не возжелать друг друга, а потом не познать? Некоторые также утверждают, что Адам и Ева находились в изолированных частях Рая, Адам среди мужских, а Ева — среди женских тварей, что само по себе может показаться убедительным, если считать, что, говоря о Рае, мы имеем в виду может быть и большой, но все-таки ограниченный определенной площадью сад[25], в котором имеющееся в распоряжении пространство стало бы довольно быстро чрезвычайно тесным для всех обитателей благодаря безудержному размножению, а от райских условий люди ждут для себя всего чего угодно, но только не мучительной тесноты.

Стало быть, те самые райские состояния покоя и отрешенности быстро бы миновали, если бы самцы и самки, какой бы они ни были породы, кинулись друг к другу, исполненные страсти и вожделения. Помимо прочего любой вид спаривания сопровождается чаще всего значительным шумом, будь это сам процесс или подготовка к нему, что еще более нарушило бы те самые райские условия, и рано или поздно людей не потребовалось бы изгонять из Рая, ибо из-за шума и тесноты они давно бы сбежали оттуда сами. К счастью, однако, к райским состояниям относится еще и невинность, и поэтому не было никакой необходимости отделять один пол от другого, поскольку они мало чего могли бы предпринять в отношении размножения, кроме, пожалуй, раздумий над тем, что же Бог мог иметь в виду своим требованием плодиться и размножаться, но решения этой загадки они не нашли, и, может быть, именно это и побудило их вкусить плод с того неоднократно упомянутого дерева, чем они и вынудили Бога приоткрыть тайну сексуальности, пусть невольно, но тем не менее.

Поскольку мы как раз решили на этом остановиться, давайте обратим внимание на еще одно обстоятельство, а именно на то, что люди осознали свое привилегированное положение в Раю, лишь познав различие между Добром и Злом, ведь до этого они ни о чем не ведали, кроме того, что они пребывают в Раю, у них не было никакого другого выбора, понятие Свобода им было так же чуждо, как и понятие Ответственность. Даже в единственном случае выбора между различными возможностями, а именно — есть или не есть плод с Древа познания Добра и Зла, Бог не дает людям подлинной свободы, потому что он немедленно и безоговорочно наказывает их в тот момент, когда они сделали неправильный, по Его мнению, выбор. Какой вид свободы дал тем самым Бог людям, очевидно, свободу «как осознанную необходимость»[26]. Однако с этим — как со свободой, так и с осознанием необходимости — у людей и сегодня существуют серьезные проблемы. Тут следует спросить, не вызвано ли подобие человека Богу тем, что Бог был вынужден следовать необходимости? Тогда получается, что Он отнюдь не всемогущ, что могло бы существенно повредить Его репутации.

Но в данный момент мы не хотим ставить других вопросов, их уже поставлено достаточно, они сваливаются словно саранча на поле, и избавиться от них нет возможности. Во всяком случае, мир здесь, снаружи, значительно хуже, а жизнь существенно тяжелее, чем была раньше в саду Эдемском, ведь здесь теперь, нужно серьезно трудиться, а не просто время от времени немного заниматься садоводством, хотя и это уже может быть достаточно напряженным, особенно по весне и осенью, правда, ничего не известно о том, сменялись ли в Раю времена года, точно узнать это невозможно, но должны же были чем-то заниматься четыре ангела четырех времен года: Ахар — для зимы, Мирахар — для весны, Нахимфар — для лета и Шеадар — для осени, ибо Творение Господа исполнено смысла.

Так, теперь мы переходим собственно к вопросам, откуда же взялся сей страшный и жестокий, столь явно несовершенный мир, который люди должны были воспринимать как наказание и влачить в нем свое жалкое существование? Может ли Бог, Совершенный, Великолепный, Всемогущественный, Добрый и Милостивый создать такой мир (не будем отрицать, заслуживающий усовершенствования)? Или, может быть, тут мы имеем дело с не до конца удавшейся попыткой творения[27], с остатком, контаминацией первого творения неопытного Бога, которое Он мимоходом оставил лежать на обочине, чтобы, научившись на собственных ошибках, создать гармонию и завершенность подлинного Рая?

Но как может быть так, что все Творение представлено нам как плановое и целенаправленное, так легко осуществленное, в позже и вне сада Эдемского мы столкнулись с несовершенным, не доведенным до конца миром, в котором человек освоится только спустя долгое время, пока не обретет средства и пути преобразования его в соответствии с собственными пожеланиями? Даже если мы будем придерживаться первой истории, которая гласит, что весь мир был создан как Рай, то что превратило его так вдруг в тот страшный, пропыленный ландшафт, где люди познают страдания и смерть? И почему херувимы должны стеречь врата Рая? Неужели люди могли бы в этом мире найти обратную туда дорогу, если они приложат немного усилий, ведь тогда для них отпадет надобность в спасении в тот последний Судный день? И что, собственно говоря, охраняют херувимы? — сад, ставший теперь пустым, из которого изгнано все живое? По крайней мере, на этот вопрос мы получаем ответ: чтобы охранить то другое дерево, Древо жизни, вкушать от которого Бог отнюдь не запрещал, так что люди, наверное, поступили бы лучше, если бы они сначала вкусили от него, прежде чем пуститься в прочие авантюры. Ну да ладно, человек был в ту пору еще очень неопытен. После того как человек познал разницу между Добром и Злом, — добавим от себя — на собственной шкуре, и ему теперь непозволительно протягивать руку и вкушать от Древа жизни, иначе он будет жить вечно, а смерть, как угроза и наказание, окончательно потеряет свою действенность еще до того, как после ответов на 15 вопросов человек получит доступ в Небесный Иерусалим. Вот то, чего действительно опасается Бог: именно человек станет один из Нас, но Он и все херувимы, и серафимы, и прочие ангелы не могут окончательно и бесповоротно воспрепятствовать человеку совершать все новые к тому попытки[28].

Ко всем тем многочисленным вопросам, которыми мы задались, добавим еще один, последний, а именно вопрос о том, как же теперь-то возделывается сад Эдемский, который мы вполне можем называть аль-бустан, как это написано во второй суре Корана и в других местах, после того как человек был изгнан оттуда и никто не был помещен в Сад, кто мог бы обрабатывать его и обихаживать. Легко можно себе представить, какой беспорядок, возможно, царит там теперь, поскольку каждый знает, что сад остается садом лишь до тех пор, пока его холят и лелеют. Растения ведь ничего не знают о плане Бога и растут себе, когда и где хотят, если никто им в этом не препятствует, потому-то великое искусство садовника в том и заключается, чтобы придать растениям, травам, деревьям и цветам их истинное предназначение, направляя их развитие в духе Божественного порядка, выращивая их и подстригая. Поскольку человек был создан для того, чтобы возделывать Эдемский сад и хранить его, то эта заповедь остается в людях навсегда и повсеместно, и они разводят и оберегают растения повсюду, где могут их обрести, и создают себе их образ и ищут в растениях те утраченные формы Рая, даже если они не могут вспомнить эти формы, поэтому сады людей иногда прямые, иногда кривые, иногда малые, иногда большие, но ни один из этих садов не похож на Рай, который потерян навсегда.

Однако у сада Эдемского больше нет садовника, сам Бог появляется там редко, поскольку у Него есть и другие дела, а для херувимов действует четкий приказ охранять ворота сада, кроме того, могу с уверенностью сказать, что херувимы плохие садовники, даже если они посвящены в определенные (но не во все) детали Божественного промысла, что еще с полной достоверностью не доказано, вряд ли они умеют выращивать растения и содержать их в порядке, ведь для этого недостаточно просто рубить по ним «пламенным мечом обращающимся». Теперь можно понять, почему в Судный день нас будет ожидать не Новый сад, а Небесный Иерусалим, о градостроительных достоинствах которого можно спорить, но, как говорится, поживем — увидим»

Кстати, не хочу здесь упустить возможность кое-что поведать, даже если это отвлечет нас от темы, но, поверьте мне, до наступления Судного дня пройдет еще столько времени, что мы вполне можем позволить себе небольшой дивертисмент, в общем, я хочу рассказать, что несколько дней назад, еще в разгар лета, у меня состоялся продолжительный разговор с одной весьма образованной и хорошо воспитанной уткой, с которой я случайно повстречался в большом парке. Время от времени я охотно беседую с образованными существами, а среди уток их гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Признаю, что это другой вид образования, чем тот, который можно встретить у людей, но что это меняет. Добавлю, что существуют чрезвычайно умные, я бы даже сказал, мудрые муравьи, и их высокая мудрость, проявляется уже хотя бы в том, что им до сих пор удавалось избежать хоть сколько-нибудь близкого контакта с людьми. При этом они могли бы многому, научить людей, например, как лучшим образом организовать большие сообщества и крупные города, чего людям до сих пор не всегда удается.

Но я опять отклоняюсь. В том самом разговоре с уткой мы коснулись, как это часто бывает, и этих историй, надо было видеть, какой разгневанной и яростной стала утка, и надо было слышать, на какие слова она, обычно культурная и воспитанная, оказалась способной. Не хочу и не могу привести здесь эти выражения утки, но, по сути дела, речь шла о том, что утка бурно возмущалась, что их (разумеется, ее прародителей) выдворили из Рая. Они — утки — вообще не нарушали никаких Божьих заповедей, они четко придерживались того, что именно от этого дерева нельзя вкушать плодов, но это, как она подтвердила, для уток вообще не составляло проблемы, так как они лишь в очень редких случаях имели обыкновение питаться яблоками или им подобными фруктами. Мимоходом утка хотела обратить внимание, что если быть точными, то запрет Бога был адресован только людям, разве не записано: «И заповедал Господь Бог человеку, говоря…»[29]? А о зверях же вообще, и об утках в частности, речи не было ни здесь, ни в каком другом месте.

Собственно говоря, зверям можно было вкушать столько фруктов, сколько захочется, чем и занимались некоторые другие твари, имена которых утка называть не захотела. Но как бы то ни было: от змей и прочих рептилий утки всегда держались подальше, по возможности никогда с ними не общались, кроме тех случаев, когда этого нельзя было избежать по правилам вежливости, так как эти простые, но действенные правила соблюдались всегда, чтобы не нарушать мира и гармонии Рая. Утки, во всяком случае, всегда ясно сознавали, как хорошо им было бы в Раю. Но что же, спрашивала себя утка, могло послужить причиной того, что уток вышвырнули из Рая в одном горшке со всеми грешными людьми, которые уж точно заслужили наказание Господне?

Не будем здесь отклоняться дальше и размышлять, к каким еще идеям можно прийти, если в одном предложении соседствуют «утка» и «горшок», причем в таком соседстве невозможно вспомнить нежный паштет из утиной крови и апельсинов или, по меньшей мере, крутой мусс из слив в сочетании с перьями молодого зеленого лука, который вместе с поджаренной до темно-коричневого цвета утиной кожей заворачивают в тонкие блинчики. Но не об этом здесь идет речь, я мог бы кое-что возразить на продолжительную и возбужденную речь утки, например, что Господь Бог создал всех животных полевых и всех птиц небесных (к ним не колеблясь можно отнести и уток, хотя они обычно пребывают на воде) и привел их к человеку, чтобы человек дал им имена, ибо с давних пор тот господин, кто дает имя.

Отсюда можно заключить, что человек уже обитал на земле, прежде чем появились звери и (что особенно важно в этом случае) птицы, а значит и утки, что, правда, не совсем совпадает с хронологией библейского повествования, но это не важно, и что Господь Бог сделал человека господином зверей полевых и птиц небесных, а тем самым имплицитно, но и конклюдентно (неотъемлемо присуще и в соответствии с духом закона. — Прим. пер.) поставил над утками, откуда (опять же вне сомнений) следует, что если грешит господин, то и народ должен нести наказание. Всего этого я не сказал, ибо такие разъяснения слишком обременительно могли бы сказаться на наших отношениях, ставших тем временем очень личными, а в этом я никак не был заинтересован, ведь где же найдешь так редко встречающихся образованных и хорошо воспитанных существ, с которыми можно вести интересные разговоры.

Признаю, что мне это далось бы с большим трудом, учитывая современные условия, сейчас сложно встретить понимание для таких аргументов, поскольку мир, к сожалению, стал демократичным и его мало заботит, насколько грешны его властелины, ведь в конце концов можно незамедлительно и с небольшими затратами избрать себе новых. А поскольку и утка была продуктом нашего времени, я был вынужден поискать другие аргументы, которые я нашел без особого труда. Я сказал, что нигде речь не идет о том, что звери и птицы (среди них, к сожалению, и утки) обладают душой, ибо Божественное дыхание, т. е. знаменитую душу, вдохнули только в человека, никак не в уток (что, принимая во внимание строение ее физиономии, было бы нелегко осуществить, но об этом я умолчал), соответственно утки и вместе с ними, к прискорбию, все прочие звери не подлежат спасению, равно как не подвержены грехам, следовательно, они не могут предъявить права на особое к ним отношение и, будучи структурно интегрированной составной частью Творения, должны следовать человеческой судьбе в ее радостях и горестях, ведь от этого все и зависит в конце концов. О Земле Обетованной для уток я пока ничего не слыхал, как и о Новом Уткосалиме, у врат которого соберутся все заново рожденные утки, когда наступит Судный день. Я еще добавил, что, насколько я знаю, утки не должны будут (в порядке компенсации за отсутствие души!) отвечать ни на один из 15 вопросов, так что они непременно будут приглашены обитать вместе с человеком в Новом Иерусалиме в мире и на вечные времена, даже если у некоторых уток не будет кожи и грудки по причине слишком большой любви к апельсинам[30].

Эти мои аргументы явно не очень понравились утке, ибо, судя по тому, как она сморщила свой нос, я без труда определил, что все в ней кипело и клокотало. Когда так долго, как я, странствуешь, быстро приобретаешь способность читать по лицу, словно в раскрытой книге, даже если оно украшено широким желтым клювом, что (мне во всяком случае!) страшно осложняет общение с другими существами, ибо меня очень быстро охватывает скука, если я уже загодя знаю, что скажет другой и как он будет реагировать. Это делает мое бытие таким невыносимым, эта бесконечная скука, этот вечный возврат к одному и тому же, все это я уже пережил, все уже встречалось на моем пути, не происходит ничего нового, ничего неожиданного, никакого тебе skándalon (греч. скандальчика. — Прим. пер.). Но я опять отклоняюсь, возможно, мне позднее еще придется поговорить об этом.

Ну, а утка немного покашляла, чтобы победить волнение, прежде чем начать говорить, и затем на меня обрушилась целая тирада: как это так, и почему я думаю, что утки не имеют души, а потому и не должны претендовать на особое к ним отношение, которого она, кстати, никогда и ни от кого не требовала, а только равенства перед законом, который, в конце концов, преступили не они, утки, а преступил его человек, и поэтому несправедливо, что их, уток, изгнали из Рая, и вообще все это лишь продукт антропоцентрического невежества и высокомерия, которые вытекают из моих слов, а ведь уткам был дан в распоряжение собственный ангел, имя которому Анпиэль, «Ветвь Господня», что, насколько я помню, не полностью соответствует истине, поскольку названный Анпиэль должен был заботиться не только об утках, а обо всех птицах, если он не занят доставкой молитв людских на Седьмое небо, что тоже является важной задачей.

Но этого я не сказал, и утка смогла продолжать в том духе, что история Сотворения мира была представлена уткам совсем иначе, а именно, что в результате таинственного взаимодействия камыша и утки зачатие возникло из вод и что некогда валькирии якобы в образе утки доставляли тех, кто это заслужил, наверх в Валгаллу, подобно тому, как Анпиэль доставляет молитвы верующих на Седьмое небо, и что именно пернатый Бог отложил первое Яйцо мироздания, и что Зло пришло в мир, когда раскололась скорлупа этого яйца, и так далее и тому подобное. Или это все-таки были семь яиц, происходивших от Арикины, и из первых шести яиц, вышли боги, но когда открылось седьмое яйцо, то оттуда вылетели тысячи злых духов. Утка, поразмыслив, сказала, что теперь она может точно восстановить всю историю, ведь из первого яйца вышел Кематеф, которого некоторые называют Офион, или Фанес, или Сунь Ху-цзи, может быть, и Аммавару, но над этим мне нечего ломать голову, так как никого это не касается. Утка потом добавила, загородясь крылом, что это изначальное, первородное яйцо называлось Адоил[31] и несло в своем теле великий свет, а Господь призвал его громким гласом и приказал, чтобы он сам разбил свою скорлупу и явил Тем самым воочию Творение.

Потом утка еще сказала, что ей одной принадлежит огромная привилегия возрождения, ведь в первом своем рождении она появилась на свет в качестве яйца, прежде чем в нужный момент собственными силами и своим величием расколола скорлупу и вступила тем самым вторично в этот мир, и что мне она не скажет, какого рода озарение выпало ей на долю в это время. Конечно, здесь я мог бы ей возразить, что то самое первородное яйцо, судя по тому, что нам известно, было отложено скорее змеей, а отнюдь не уткой, и что милость второго рождения предоставлена также всем другим птицам и змеям, равно как и крокодилам, и даже — боюсь сказать — тому необычному, производящему впечатление неудавшегося создания, утконосу, но мне не хотелось вдаваться здесь в космогонические и биологические подробности. Ибо если уж быть честным, то должен сказать, что мне надоело слушать все эти разговоры о центризме, а уж тем более из уст, т. е. клюва, образованной утки, которой, в свою очередь, можно поставить в упрек определенный анацентризм[32](лат. ana — утка), потому что всегда можно обнаружить какую-то форму центризма и у тех, и у других, и даже у уток, если дать себе труд как следует поискать. Но ведь бесполезно упрекать других в том, что они другие и поэтому рассматривают мир из другого центра, а выросшие в мире, где господствует сила тяжести, могут воспринимать самих себя только как центр всех центров и никак иначе.

Сегодня, когда нет уважения никаким границам, когда спекулируют на принципах бесконечности, каждый верит, что только он является средоточием[33] всех взаимосвязей в Космосе, а с утерей границ и окраин подвергается инфляции и середина, и начинается блуждание индивидуумов, так как последним шансом центрирования в мире бесконечно малых величин является эгоизм точек. Но даже если хватает смирения отречься от такой веры, то все равно человек отправляется на поиски ее и мнит, что он оказался ближе к ней, чем все прочие, что порождает опять же право критиковать все и вся, что хоть в чем-то от тебя отличается. Бот так, в конце концов, любой становится центром лишь самого себя и должен быть доволен этим, так как оспорить это не может никто. Итак, если утка, с ее собственной точки зрения, права (а кто не прав со своей собственной точки зрения?), то мне теперь стало окончательно ясно, что я имел дело с уткой, хотя образованной и хорошо воспитанной, но чрезвычайно догматичной, явно подвергшейся в процессе совершенствования своего образования обучению риторике, правила которой я слишком хорошо знал, так как сам их и разрабатывал. Тут я действительно заскучал, так как, с одной стороны, мне хорошо были известны все аргументы, а с другой — я отлично знал, насколько могу быть уверенным в моей интерпретации всей этой истории, но утке я этого говорить не хотел, поэтому и распрощался с ней как можно быстрее и с многочисленными извинениями, в невежливости меня вообще можно упрекнуть крайне редко.

Между прочим, я до сих пор еще не назвал имени утки, которую звали Пенелопа, что в этом отношении очень хорошо подходило, поскольку «penelops», по крайней мере, в греческом языке, точно означает «утка». Но на чем мы, кстати, остановились? Правильно, на вопросе о том, действительно ли и в какой степени тот жуткий мир за пределами Рая на самом деле может являться составной частью творения Господа, Совершенного, Великолепного, Всемогущего и так далее. Сомнения, которые могут меж тем закрасться в душу некоторых благосклонных читателей (и, надеюсь, также некоторых столь же благосклонных читательниц, внимательность которых я особенно ценю) относительно данного тезиса, я могу только подтвердить. Я располагаю об этом точными сведениями, потому что в то время я присутствовал при этом почти с самого начала и — признаюсь — тот, кто создал наш мир, в котором живет большинство из нас, я сам; и горжусь этим, так как этот мир все еще функционирует по тем правилам, которые я тогда придумал.

Теперь, очевидно, пришло время наконец представиться: я тот, кого обычно называют Дьяволом. Ко мне обращаются также по имени Абраксас и считают меня творцом и властителем мира, что отнюдь не так уж и неправильно. Я соединил в себе силу 7 планет, а имя Абраксас состоит из 7 букв, а если сложить их числовые значения, то получим число 365 (в лат. написании «Abraxas» состоит из 7 букв; здесь, очевидно, имеет место гематрия, от греч. — толкование слова, исходя из численного значения входящих в него букв. — Прим. Пер.), стало быть, я правлю в каждый день года, не давая себе ни минуты отдыха, а другие позволяли себе такое, создавая собственные творения. У меня нет для самого себя имени, а если бы я его имел, то я бы его здесь не выдал, поскольку оно никого никоим образом не касается; иначе люди постоянно взывали бы ко мне, что мне очень бы мешало в моем созерцательном покое, в котором я так нуждаюсь после стольких лет работы и усилий.

Для меня нашлось много других имен[34], когда в меня еще твердо верили, — Сатана, Шайтан, Вельзевул, Иблис, Велиал, Бегемот, Сет, Ариман и много еще таких, что мне не очень нравились, но больше всего из всех них мне приятно имя Люцифер, поскольку оно несет такой прекрасный и правильный смысл — «Несущий свет»[35]; я особенно хорошо чувствовал себя в начале эпохи Просвещения, но все это было очень давно, и именно поэтому я вновь выбираю этот путь, чтобы еще раз оставить нестираемый след в памяти образованной публики. Чтобы показать, насколько это серьезно, я объявляю себя ответственным за любой дефицит, который только может быть в этом, нашем, мире, даже если я не каждый раз был причиной его возникновения. Но этот, наш, мир стоил мне большого труда, поскольку для каждого, кто не является богом, творение создает существенные проблемы, несмотря на это, оно есть и остается моим творением, и поэтому я целиком и без оговорок признаю себя ответственным за это мое создание.

В последнее время люди привыкли то самое место, за которое, по их мнению, отвечает Дьявол, называть не иначе как Адом, что меня особо раздражает, когда они представляют себе самое ужасное из всех мест, где переносят все возможные муки, во всяком случае, там всегда присутствует поток негасимого огня, который пылает и его волны кипят и накатывают, вызывая скрежет зубовный сынов человеческих, звук, который мне чрезвычайно неприятен. И люди говорят, что после конца всех дней останется всего только два места, а именно Небесный Иерусалим, где будут пребывать избранные и праведники, и Ад, в котором вечно будет править Дьявол, и там будут находиться грешники и неверующие. Люди создали собственную географию Вечности, хотя они в этом ничего не понимают, однако все это есть великая тайна, которая хранится у Бога и у меня, и мы откроем ее лишь в конце всех дней, а до того все будет продолжаться, так как Время[36] является моим творением, моим детищем, его я специально выпросил для себя у Бога, и Он мне его доверил.

А теперь я истинно хочу сказать: изначально было лишь два мира, и на веки вечные других миров не будет, а именно Сад, который Бог отрешил от людей, так что вернуться туда они смогут, лишь если Ему этого захочется, и затем этот наш мир, который создал я и которым я горжусь, пусть людям он и кажется несовершенным, но они не ведают, о чем говорят. Людям напророчили, что они должны жить в этом мире и обустроить его лучшим образом, а думать о том, как Бог и Сатана поделили мир, чтобы каждый оставался и правил в своей части, им задумываться не следует. Лишь потому и является этот мир Адом, что я в нем правлю, ибо я есть Абраксас, Князь мира, и я останусь таковым и далее, и нет в этом мире никакого другого Ада до конца дней.

Тогда вроде надо бы сказать, что это злой мир, по мне так даже Ад, если уж для него не найдено другого имени, но здесь правят иные законы, чем те, что могли бы понравиться людям, но меня это не волнует, как никогда не волновало и Господа Бога. Творение Бога и мой мир тоже следуют только своим законам, и человек может плакаться и жаловаться, может придумывать собственные критерии их оценки, но в конце концов он должен все-таки подчиниться порядку, даже если он сам может верить, что он призван быть господином этого мира, раз Господь ему вроде бы это обещал, но я об этом ничего не знаю и, стало быть, я ничем не связан. И сколько бы человек ни силился все дальше и больше в своих попытках изменить их, он не может этого, и должен их придерживаться, и ничего ему не остается другого, как использовать эти правила себе на пользу и во благо.

Долгое время существовало убеждение, что Земля водворена в центр мироздания, что само по себе не обязательно должно быть ложным, во всяком случае с точки зрения людей, но это не имеет никакого прочего значения. Из этого можно было бы даже сделать заключение, что Земля таким образом имеет особое положение, чего я не хочу оспаривать, но к этому добавлю: только здесь и нигде более собирается весь мусор и все зло других сфер, которые становятся тем праведнее и чище, чем больше они удалены от этого центра. И вполне можно понять, что долгий путь, занимающий много времени, лежат между райской обителью небесных существ и гвалтом и вонью той кучи морального мусора, скопившейся теперь в одном-единственном месте Вселенной, и люди должны смириться со своей судьбой, вечной и неотвратимой реальностью[37], что посланы они в это место из-за собственного преступления, что, однако, не должно им помешать устроиться здесь как можно лучше, поскольку нет у них другого выбора, ведь это им наказание, которое вынес им гнев Господний, без обжалования и без срока, и должны они пребывать в этом месте в вечном порабощении. Но им следует остерегаться делать поспешные заключения, ибо что знают люди об этом мире и о своей судьбе, ведь им открылась только малая часть тайн, поэтому нет у них представления ни о чем, они должны отказаться от того, чтобы выносить какие-либо суждения, которые им не пристали и к тому же никого не интересуют.

Ну а теперь я хочу рассказать, как это на самом деле начиналось, и поэтому я начну с того, что было до начала, о котором нам Библия вообще ничего не сообщает, кроме того, что была тьма и Дух Божий носился над водой (Быт. 1:2. — Прим. пер.). Ученые тоже не хотят нам ничего сказать по этому поводу, поскольку они — первосвященники сегодняшнего времени, а наука — это Новейшая Религия, которая, как и всякая другая, преследует своих противников, священники же, как и во все времена, имеют свои тайны, которые они ревностно берегут и которые известны только тем, кто оказался достойным, чтобы быть посвященным в тайны Священного Аркана наук (лат. Arcanum — таинство). Научное познание, которое, по их утверждению, является единственно законным и общепринятым способом познания, должно поэтому оставаться только инструментом специалистов, привилегией посвященных, управляющих всеми остальными. И в этом Аркане, утверждают они, сокрыта Истина, но тот, кто проник однажды в самые сокровенные кладези мироздания, ступил за последнюю черту всех завес, тот ничего не нашел там, кроме самого себя. Что нам и твердят всегда священники: люди заключены и остаются замкнутыми в камере своего сознания, а ключ от этой камеры давным-давно выброшен.

Верят люди философии, религии или науке — это все равно. Однако я скажу так: Истины — это всего лишь иллюзии, о которых забыли, что они таковы[38]. Таким образом, жрецы от науки вещают в своем высокомерии, что бессмысленно задаваться вопросами о том, что же было до начала всех начал, ибо что бы ни произошло в то время, это не оказывает ни малейшего воздействия на наш мир и на события, в нем происходящие. Но я скажу, что они глупы, и что они лгут, так как они ничего не знают о том, что было до начала времен, и еще скажу, что все решилось еще тогда, и ничто на Земле и в мире не свершалось и не свершится, что не было бы возможным еще в те давние времена. Но ни один из первосвященников не признается в том, что он чего-то не знает, особенно грешат этим первосвященники от науки, поскольку их власть будет продолжаться до тех пор, пока люди твердо уверены, что можно и нужно все знать, ибо знание в наше время — это благо, а незнание — грех, за который наказывают самым строгим образом.

Но я утверждаю, и в этом я полностью един с Богом, что людям не пристало знать все и вся, что это наглая гордыня и заносчивость — пытаться незвано вторгнуться в секреты и таинства этого мира. Долгое время люди придерживались этого принципа, признавая тот факт, что знание должно быть доступно лишь тем, кто трудом своим стремится к нему, кто смиренно подвергает себя страданиям и лишениям, кто познает в муках и понимает, что путь к звездам лежит через грязь и отбросы глупости, именно так вынужден был я проделать этот путь сквозь блуждания в Хаосе, и добавлю (ибо Он сам сказал мне об этом), что и Бог должен был пройти через некоторые испытания, прежде чем Он смог начать грандиозный труд Творения. Сегодня любой может купить знание на рынке и преподносить его по своему разумению, и никто не спросит, какое значение может иметь это общедоступное знание и какую может принести пользу, так как люди давно утратили способность разглядеть значимость и сущность.

Сегодня знание, подобно пище, стало продуктом, который в течение всей жизни, все в новых и новых вариантах, потребляют и затем выделяют, и каждый раз человек должен заново переориентироваться, общаясь с новым вариантом знания, и люди стали словно флажки на ветру, которые лишь беспомощно трепещут, если подует на них свежий ветерок, тогда как им следовало бы быть парусами, которые должны со все возрастающей силой увлекать корабль моего творения в гавань совершенства. Во что же превратилось Знание, бывшее когда-то украшением образованных и избранных людей, если в нем теперь мило сплелись воедино «theoria» и «gnosis»? Знание опустилось до уровня мишуры и дешевой подделки, оно бездумно накапливается и скупается, и ценность его определяется лишь тем, насколько полезным оно может оказаться в жертвоприношениях идолу Мамону; возможно, когда-нибудь, в очень отдаленные дни, люди смогут узнать, на чем зиждется мир, но они пока еще не могут дать связный ответ на вопрос, кто они такие и для чего существуют. А до тех пор их знание остается тщетным и дешевым.

«В начале сотворил Бог небо и землю, в начале было Слово» — да, в определенных кругах на такой трактовке охотно бы остановились. Но что же было до начала, что делал Бог до Сотворения мира? В этих кругах всегда уходили от таких вопросов, а если нужно было отвечать, то отвечали с насмешкой и угрозой: «Бог думал над тем, какое наказание наложить на тех, кто задает такие вопросы». Так, во всяком случае, ответил некий Августин. Это нельзя доказать с полной определенностью, но он всегда находил умные ответы на любые вопросы, правда, я никогда не мог себе уяснить, откуда именно Августин мог знать всегда все и вся, хотя воля Божья неисповедима, и, наконец, его же при этом не было, во всяком случае, я такого не помню, а память у меня хорошая.

Ну да ладно, я не хочу разводить здесь ненужные дебаты, возможно, в начале действительно было Слово, об этом я не хочу спорить здесь и сейчас. Но до начала было нечто совершенно другое, а именно — Вселенная Хаоса; можно также сказать «Космос возможностей», ибо это и есть Хаос, когда все возможно, но ничто не реально, когда правит святая и вечная контингенция (возможность и отсутствие необходимости одновременно. — Прим. пер.), а ее старый и извечный враг, порядок, не бросает ей вызов. Этот Космос возможностей назвали изначальным Океаном Нуна[39] (Нун — древнеегипетский бог. — Прим. пер.), в котором были и мечты, и надежды, и судьба, а также вера, которой хватило бы на всех существ, которые когда-либо появятся. В те времена все было почти совершенным, так как вещам недоставало лишь одного свойства, а именно — существования, что, однако, не мешало многим из этих вещей ни тогда, ни сейчас, ибо они были и всегда были счастливы быть только возможными, но не существующими.

Я лично могу подтвердить, что все тогда было куда как красивей и проще, ведь, в конце концов, только реальное существование делает вещи гадкими и трудными. Никогда во веки вечные действительность не достигнет красоты мечтаний и видений, всегда реальность остается далеко позади потенциальных возможностей. Каждый из нас на собственном опыте убедился, как быстро мельчают и бледнеют наши великие и яркие идеи, наши планы, наши ожидания и наши надежды, как только мы беремся, претворять их в действительность. Это именно действительность обливает грязью и разрушает наши мечты навечно[40]. Исходя из собственного, очень богатого опыта, хочу добавить, что и я наверняка сделал бы иногда кое-что значительно лучше, если бы не пачкал руки о реальную действительность. Но об этом я должен промолчать.

С той поры меня часто спрашивали: «Скажи нам, как там на родине, в Космосе возможностей, может ли быть, что что-то невозможно?» И я отвечаю: «Почему бы и нет, ибо возможность всегда заключает в себе невозможность, равно как невозможность — возможность, но только если она уже заложена в ней, что в большинстве случаев имеет место, ведь когда-то Океан Нуна охватывал все, что только можно себе вообразить, но и все, что вообразить нельзя». И сегодня еще случается, что наталкиваешься именно на то, о чем ты не думал, но жаловаться на это не стоит, иначе где же тогда останется удивительная неожиданность, которая единственная спасает нас от мук невыносимой скуки. Наша родина это край неожиданности, где ни к чему нельзя быть готовым, потому что на самом деле все всегда оказывается другим, хотя иногда бывает и тем, чего ты, собственно, ожидал, что и есть самая большая неожиданность; и тогда устраивается грандиозный праздник, на котором каждая возможность надевает маску и рядится в карнавальные одежды, а когда посреди ночи срывают все маски, возникает вновь огромная неожиданность. А в иные времена существуют определенные моды в Космосе возможностей, когда все ведут себя так, словно остался лишь один вариант возможности, и маски (а стало быть и возможности) мало чем отличаются друг от друга, поскольку все одеты в одинаковые одежды, пока кому-нибудь не надоест эта серость, и он вдруг не нацепит голубую розу на палец или не представит свой образ в виде никогда еще не виданного геометрического построения. Тогда неожиданность вновь становится огромной, и каждый силится отыскать собственные возможности, что не так уж и сложно, ибо там, на родине, мы не представляем собой ничего иного, кроме чистой возможности, и радуемся каждый день заново, что нам не нужно страдать под гнетом реального бытия и, главное, ни перед кем не нужно обосновывать, почему мы именно такие, а не какие-нибудь другие и почему именно теперь, а не позже или раньше.

Ведь вечной проблемой реальности является именно то, что она должна узаконить себя перед другими реальностями, коль скоро и до тех пор, пока она хочет существовать, и что она почти изнемогает от необходимости постоянно что-то объяснять и аргументировать, отчего у нее почти не остается сил осознать свои возможности, и поэтому все ее мысли и чаяния направлены на то, чтобы оставаться такой, какая она есть. Признаю, что разочарование моей жизни в том и заключается, что я почти растерял мужество, когда вдруг заметил, сколько времени и сил я вынужден ежедневно тратить, лишь бы защитить мою только что созданную реальность от всевозможных посягательств, и как мало у меня остается возможностей. Мне не нужны, однако, ни жалость, ни сожаления, ибо гордость творца многое перевешивает, что касается трудов и тягот, а если уж будет поистине тяжко, то я удалюсь в мой рай, чтобы отдохнуть и помечтать.

В те времена это, собственно, и было истинным раем, когда все еще было возможным, когда действительность не была еще отторгнута от потенциальных возможностей из-за братоубийства, когда краски и звуки еще кружились в танце, нежно обнимаясь и впадая в дикий экстаз, разлетались в хороводе и вновь обретали партнера, которого держали крепко лишь для того, чтобы в следующий момент вновь покинуть. Тогда хаос еще не застыл в твердь, энергия и форма еще не обнаружили себя, ничего еще не делалось и ничто не имело ни образа, ни имени. Никто нас не рождал, никто нас не создавал; ни перед кем мы не несли ответственности, никому мы не были ничего должны. Мы были чистой потенцией, полны сил и надежд; мы все были в те времена чистой духовностью, идеей, безукоризненными и совершенными, но мы еще не осуществились, хотя это нас нисколько не волновало, так как зато мы были свободны и бесконечны. Ведь если возможностям дать образ и назвать именем, то необходимо принимать решения и очерчивать границы, тогда бесчисленные прочие возможности останутся навеки не реализованными, так как действительность никогда не может быть бесконечной, она должна всегда оставаться в очерченных границах, иначе она перестанет быть действительностью, а станет чем-то совсем другим, но чем, я здесь умолчу.

Сейчас есть только 10 планет[41] (здесь в настоящее время известны лишь 9 из них, но поверьте, я знаю, о чем я говорю, ибо я сам их создал), а все другие мыслимые планеты (число их бесконечно) должны расплачиваться за это. Как говорится, не то чтобы все об этом особо горевали, поскольку реальное пребывание в качестве планеты на долгий срок тоже не очень приятно, когда приходится все время крутиться вечным рабом по одной и той же орбите вокруг одного и того же солнца, которому к тому же это неинтересно, причем крутиться не по совершенному кругу, а по эллипсу, и сам ты не совершенный шар, а всего лишь сфероид, т. е. нечто подобное шару. Стыд-то какой! И все, что можно себе позволить, это время от времени заново поправить направление собственной оси, что внешне не очень заметно.

Но речь, собственно, вот о чем: никогда не производился опрос всех этих планет, в частности на тему, что могло бы возникнуть на них, если бы их просто оставили в покое. Вспомним о том, что здесь, сразу же после того, как все это началось, жизнь обходилась, по меньшей мере, без кислорода[42]; но потом Каин убил Авеля, и кислород распространился по всем землям и водам, и лишь в темных глубинах морских и бурлящих недрах вулканов живет традиционным способом еще пара бактерий древнего вида и чувствует себя вполне хорошо. Разве можно знать, какие непредсказуемые формы разума, культуры и религии они могли бы развить, если бы их не умертвили так рано? Нет, этого никто не знает, и даже я, поверьте, имею об этом лишь смутное представление. Но перед началом все еще было возможно, я подчеркиваю — все, ничего нельзя исключить, и никто не может измерить невозвратимые потери, не может даже Бог, Который обычно знает все.

В том хаосе возможностей существовало еще бессмертие, без необходимости предварительно вкушать плоды от Древа жизни, ибо смертность приходит лишь вместе с жизнью, а жизнь приходит вместе с реальностью; стало быть, тот, кто хочет реальности, должен точно так же принимать в расчет смерть, как и другие границы бытия. Таким образом, можно с полным правом сказать, что только тот может созидать, кто готов к отказу, ибо отказ есть великий и подлинный трагизм этого мира, не только моего творения, но и творения, которое возникло от Бога, как струится свет от Солнца[43]. Это — вечная вина любого творца, который, однако, должен отвечать не перед сотворенными им созданиями, так как они суть его слуги повсюду и навеки, а перед всем тем, чего он не создал, хотя и имел на это право. Я же могу только радоваться, что не слышу постоянных жалоб и криков, поскольку большинство вещей чувствует себя вполне приемлемо в Космосе возможностей и довольно этим. Там и тогда все было, собственно говоря, по-другому: можно было одновременно находиться повсюду и лицезреть зеленые розы и черные тюльпаны, хотя должен признаться, что меня лично цветы и в те времена оставляли равнодушным, и я лично не знаю, что с ними можно делать, кроме как разжигать сладострастие, но такое случается крайне редко.

Бог, напротив, всегда чувствовал особую привязанность к растениям в общем и к деревьям в частности, о чем можно судить хотя бы уже потому, что их Он создал первыми, после того как отделил воду от суши, и позднее в Раю именно деревья играли особую роль; это мог бы быть и «Еж познания», иглы которого нельзя ломать, или «Улитка жизни», которая в тонком соусе с чесноком и специями могла бы подарить всезнание и даже вечное бессмертие, во что многие люди и сегодня неколебимо верят и в результате одаривают такой вонью изо рта, что не знаешь, куда деваться. Но нет, это были именно деревья, которые были Богу особенно дороги, возможно потому, что никогда не пререкались и не грешили, а не еж и улитка, даже если их способности ко греху сильно ограничены. Разве не растениям в общем и не деревьям в частности дозволено было остаться в саду Эдемском, в то время как все прочие формы жизни должны были последовать за человеком, и разве не поставлен херувим у райских врат, чтобы охранять растения и деревья?

Можно спросить, а что это вообще был бы за сад, если не было бы в нем растений, однако в Киото, в далекой Японии[44], мы находим целый сад, состоящий из 15 больших камней и такого множества мелких, что никому еще не удавалось их пересчитать, а если кому и удавалось, то он забывал это число, так как оно настолько велико, что понадобилась бы целая жизнь, только чтобы его выговорить, так что необходимо принять решение — считать или говорить. Монахи монастыря с садом, состоящим из пятнадцати больших камней и множества мелких, с достоинством смирились со своей неудачей, как им и подобает, ибо день за днем считают они камни, хотя знают, что в этом они никогда не дойдут до конца, как и их ученики, и ученики их учеников, равно как и их предшественники, и предшественники их предшественников, не делая из этого проблемы, так как в той стране неудача есть добродетель[45], но только если побуждающий повод был достойным, но об этом можно узнать лишь тогда, когда все мероприятие уже закончится неудачей. Этот сад находится к тому же в Японии, а не вблизи Евфрата и Нила, где, по нашим предположениям, может находиться сад Эдемский, так что опыт японских монахов нас ничему научить не может, а посему не будем больше говорить об этом.

Наверняка уже стало заметным, что я склонен время от времени отвлекаться в сторону от моей темы, но ведь каждый знает, что прямой путь ведет только к цели и никуда больше. Но кто может с полным правом утверждать, что он знает цель и поэтому хочет двигаться к ней как можно быстрее? Возможно, Господь Бог. Но даже если мы Его спросили бы прямо сейчас, то на основании моего долгого опыта могу заверить, что Его ответы нам мало чего дали бы, так как Бог уже не так часто вещает и мне, и уж тем более, любопытным людям. Бог должен заниматься многими другими вещами, а не думать о вопросах всех и каждого, ибо, во-первых, таких вопросов набирается слишком много, и число их будет постоянно расти, а во-вторых, люди — не единственные существа в этом огромном мире, которые ждут от Него незамедлительного ответа.

Вообще странно, что люди в своей самонадеянности обращаются непосредственно к Богу и требуют Его внимания только к себе, а за это готовы всего лишь быстро и бездумно пробормотать молитву, или поставить пару свечей, или небрежно бросить в суму несколько монет. Как же велико самомнение людей, что они действительно верят в возможность сделки с Богом, словно Бог — какой-нибудь лавочник, у которого за достаточную сумму денег можно заказать любой товар или услугу, и их потом доставят без наценки точно в срок, даже с гарантией и правом на возврат.

Занятие спекуляцией у людей, кажется, изначально в крови; поскольку они молятся богу Мамону и без раздумий подчинились законам экономики, чувствуя себя при этом вполне сносно. Они неколебимо верят в то, что и весь мир следует тем же законам. Люди выдумывают себе Бога, с которым можно торговаться, как на базаре, и заключать с Ним договора, в которых главным является напечатанное мелким шрифтом, и его же еще ругают, если Он не принимает их мелочные и дешевые предложения. Неужели они действительно и со всей серьезностью полагают, что достаточно зажечь свечку или положить на алтарь пару плодов, чтобы не просто обратить на себя Его внимание, но и вообще побудить Его к определенным действиям? Или же они действительно и со всей серьезностью полагают, что достаточно провести пару лет, медитируя без воды и пищи, чтобы увидеть Священный свет Истины? Или покружиться в развевающихся одеждах, как это делают дервиши, не брезгуя при этом парой доз, чтобы таким образом хотя бы один раз ухватиться за кончик Его сюртука?

Бог никому ничего не облегчает, даже Самому Себе; у Него хватает забот оставаться совершенным, ибо стоит Ему потерять Свое совершенство, Он тут же перестал бы существовать, так как изначально и на все времена решил существовать только в совершенстве, а если бы Он перестал быть совершенным, то стал бы одной из тех бессчетных возможностей, которые от вечности до вечности ждут возможности реализовать самих себя. Тогда, очевидно, было бы бессмысленно обращаться к Нему с просьбами и требованиями, поскольку возможность не может предложить ничего, кроме возможности: может быть, молитва поможет, а может быть — нет, поскольку Бог, возможно, есть, а, возможно, Его нет. Иногда я боюсь, что однажды люди зайдут так далеко, и настолько сильно станут докучать Богу, что Он в какой-то момент забудется и не сможет далее находить успокоение в Себе; тогда под угрозой окажется Его совершенство, а значит и Его чистое существование, и что будет тогда, трудно себе представить, даже мне такая возможность чужда.

В связи с этим меня обуревают мысли, и о них я тоже хочу поведать: если вдруг представить себе невообразимое, а именно, что Бог принял решение (по причинам, которые здесь не должны нас интересовать) все-таки не создавать мир как творение и оставить Небытие и Еще-Небытие там, где они тогда находились, и более о них не заботиться. «Нет, — сказал бы Он, — нет, воздержусь Я от этих трудов». Где, интересно знать, остался бы пребывать Бог в таком случае? Скорее всего, в бесконечных просторах Небытия, среди своих не созданных творений; вряд ли Он нашел бы для Себя какое-либо другое место, не говоря уже о лучшем. Теперь я хочу сразу же дать ответ: Бог остался бы там, где все мы были в то время, в Океане возможностей, и я еще добавлю, что в те времена там было множество богов, которые по каким бы то ни было причинам решили не становиться творцами, возможно потому, что страшились трудностей или, скорее, ответственности, которая всегда возникает в тот момент, когда за волей и представлением следует поступок. Но тот не Бог, кто не созидает. Ничего не слышно о богах, которые погружены лишь в свою созерцательность, они исчезли, затерявшись среди тех возможностей, что никогда не были реализованы; это были бы исключительно стерильные боги, обездвиженные, ленивые, самовлюбленные, никто не хотел бы иметь с ними дела, ибо и для богов действует вечный закон необходимого Небытия. А потому не играет никакой роли, не было ли среди них лучших богов и лучших творцов, чем тот Бог, что в конце концов собрался, чтобы сотворить мир одним лишь Своим словом.

Если представляет интерес, что я думаю по этому поводу, то я охотно отвечу: нет, это были худшие боги, ибо только тот бог хорош, который творит, даже если ему, как рассказывают, для этого предварительно потребовалось предпринять 26 неудавшихся попыток[46], прежде чем получился, наконец, мир, который оправдал весь затраченный труд. Но кто возьмет на себя смелость судить о том, могло ли создание Господне, его Рай совершенных вещей, быть единственно возможным творением, нельзя ли было задумать и сотворить нечто другое, возможно даже лучшее, но что может быть лучше совершенства? Однако я повторяю вопрос: кто может судить об этом, разве Господь Бог не сказал сам, что это хорошо[47], и никто не может знать это лучше, чем Бог. Стало быть, люди должны подчиниться его приговору, так как у них нет другого выбора, тогда как в моем творении им, напротив, остается шанс, поучаствовать в развитии этого мира с тем, чтобы в один прекрасный день он стал совершенным.

Но не будем забывать и о том, что и всемогущество Бога не так уж велико, ибо при том, что Он должен творить, чтобы быть Богом, имеется по меньшей мере одно (ограничение Его свободы и могущества — Ему нужно решать дилемму между своим совершенством, т. е. Он обладает всеми качествами, и конечно, качествами Творца, и Его всемогуществом, которое Он мог использовать, чтобы ничего не делать. Бог, хотел Он этого или нет, должен был принять неминуемое решение, и я могу себе представить, что Он долго, очень долго размышлял над этим. Я тут же задаю вопрос: если всемогущество Бога имеет одно ограничение, то почему бы не быть еще одному, и еще одному, и, наконец, еще одному, и так далее и тому подобное, и, в конце концов, может оказаться, что Он не лучше меня, Дьявола, а от Его величия и великолепия осталось не так уж много. Меня эта мысль успокаивает, а людей она заставит-таки весьма удивиться.

Теперь моя задача добавить еще немного смятения, ведь имя мне «Дьявол»[48]. Господь, как это повсеместно считается, всеведущ не только тогда, когда речь идет о прошлом и настоящем (хотя это уже достаточно тяжело, я могу судить об этом по собственному опыту), но и касаемо будущего. Если такое предположение справедливо, тогда Он должен был бы, собственно, знать, во что в конце концов превратят люди Его Рай совершенных вещей, сотворенный такими трудами. Возможно, именно в тот момент Творения это не казалось Ему важным, поскольку у Него были другие, более значительные заботы, что было бы ошибкой, которую не должен был бы допустить Бог, считающийся непогрешимым, ведь человек является венцом Творения. Возможно, Он надеялся на то, что развитие пойдет другим путем и люди найдут лучшее применение своей свободе, хотя это еще больше усложнило бы дело, ибо как можно надеяться на Бога, который сам питает лишь надежды, или после пяти дней изнурительного творения Он стал рассеян, и это нужно Ему простить, так как мы все устали и, как говорится, выдохлись, или Ему это было полностью безразлично, но тогда люди должны будут основательно подумать, на что и на кого им следует в дальнейшем полагаться.

Но в любом случае такие бездумность и незаинтересованность показали бы всемогущество Бога совсем в другом свете, и мы нашли бы, наконец, еще одно ограничение этого могущества, о котором мы ранее говорили только чисто гипотетически: свои мысли Бог не может собрать воедино, и это означало бы, что Его мысли сильнее Его воли, что внутри Него бушует конфликт гигантских масштабов — «власть vs. воли» (vs. — versus, что означает «против». — Прим. пер.), да и чего можно ждать от Бога в трех, скажу больше, — в нескольких ипостасях. Я лично полагаю, что эти процессы самому Богу чрезвычайно неприятны, и поэтому я Его об этом никогда не спрашивал и людям не советую, пусть вспомнят, что бывает, когда они пробуждают Божий гнев. С богами всегда так: они сами отлично знают, почему никого не терпят возле себя и категорически отказывают людям в приобщении к собственному познанию, к тому же постоянно ревниво следят за их действиями. Однако их непомерный гнев, наверное, может быть умерен лишь тем, что их деяния, даже по их меркам, требуют обстоятельного объяснения, хотя я в любой момент признаю, что любой бог может требовать от людей того, на что не готов сам или не в состоянии этого сделать. Ибо, даже если всемогущество Бога и ограничено, оно всегда превышает пределы людского понимания. Что же касается моей власти (это я добавляю только ради полноты изложения, хотя в этом нет особой необходимости), пусть никто не заблуждается на этот счет.

Однако большинство людей сегодня больше не желают по-настоящему верить в то, что мир в его первозданной реальности, в полном объеме, в каждом из своих состояний, в каждом мгновении якобы зависит от акта трансцендентного одобрения, т. е., в конце концов, от соизволения Бога. Когда-то люди действительно твердо верили в то, что Творение, этот грандиозный проект, ни в коем случае не является каким-то единичным, замкнутым в себе, законченным произведением, а что оно и сегодня продолжает совершенствоваться, каждый день, в каждом месте до той поры, которую определит Господь, quia voluit. Да, тогда у Бога было бы очень много дел на каждый долгий день, да еще и ночь в придачу, и не мог бы Он себе позволить отдыхать каждый седьмой день. А что бы случилось с этим миром, если бы Бог не отвечал за каждое движение в нем и вокруг него? Для людей такая перспектива, без сомнения, была бы прекрасной, потому что тем самым они, наконец, обрели бы свободу от любой подсудности и вины, им вообще ничего нельзя будет поставить в вину, если в один прекрасный день в мире все пойдет вкривь и вкось: дескать, если Его это не устраивает, то Он мог бы принять другое решение.

Должен признать, что я в этом вопросе не понял Бога, почему Он такую веру оставил людям на столь долгое время, не вмешиваясь ни Словом, ни делом, как Он это всегда делал раньше. Но, я думаю, хотя я еще не имел возможности поговорить с Ним подробнее на эту тему, что Он со временем научился смирять свой гнев и чаще предаваться покою, поскольку люди явно неисправимы по природе своей и поведению, даже если бы сам Бог обращался к ним. Возможно, однако, что Ему немного стыдно, ведь если кто-то и несет ответственность за природу человека, то поистине это сам Бог, ибо кто создал человека по Своему образу и подобию и, кроме того, вдохнул в него Божественное дыхание жизни (pneuma)[49]? И если Он действительно так могуществен, как это утверждают, почему же Он со временем не изменил человеческую природу, что Ему далось бы легко, даже если человеческая природа не в каждый миг своего существования зависела бы от Его соизволения?

Как бы то ни было, во всей продолжительной истории развития «улучшенного человечества»[50] мне, во всяком случае, редко встречалась такая бессмыслица, как идея о том, что мир в его реальности принял нечто вроде милостивого дозволения, под этим понимают следующее: Бог, если будет на то Его воля, в любой момент мог бы повергнуть мир в состояние небытия, что для Него было, несомненно, возможно, ибо тот, кто обладает способностью к творчеству, вполне может осуществить и деструктивный акт антитворчества. В принципе всегда легче ломать вещи, чем их создавать, что люди сами неоднократно доказывали на протяжении всей истории человечества. То, что нужно быть разрушителем[51], если хочешь быть созидателем, с этим я никогда не буду спорить, но ведь не каждый разрушитель является в то же время творцом — для этого потребно нечто большее. Я не выдам никакой тайны, если добавлю, что, конечно, и я обладаю кое-какими возможностями, которыми я воспользуюсь, если в один прекрасный день дело зайдет настолько далеко.

Я знаю, что отклоняюсь от темы, но мне нужно так много рассказать, и поэтому я все сваливаю в одну кучу, за это меня, наверное, и назвали Дьяволом, по-гречески «diabolos», «тот, кто все бросает в беспорядке». Но мне повезло, что я не Бог, а посему мне не нужно напрягаться, чтобы и дальше оставаться совершенным, ведь для того чтобы достичь несовершенства, особенно напрягаться не нужно. Хотя я всего на волосок отстаю от Бога, я все-таки Ему ближе всего, так как кроме Него только я своими силами выбрался из Космоса возможностей, но я опоздал на какой-то миг и поэтому должен удовлетвориться тем, что я есть.

Откровенно признаю, что поначалу мне это доставляло некоторые трудности, в тот момент, когда мне стало ясно, что я никогда не мог бы достичь совершенства Бога, я очень огорчался, что Бог раньше меня использовал шанс пресуществиться. Я вспоминаю об этом так, словно произошло все это сегодня утром (а может быть, это и произошло сегодня утром, тут нельзя быть абсолютно уверенным, ибо кто может с полной уверенностью сказать, что этот мир действительно уже существовал вчера, ведь был же Бог Творец, а меньшее нас бы не удовлетворило. Бог желал еще побыть в покое, прежде чем приступить к Творению. Итак, Он спал глубоко и крепко, и Ему снилось, что Он в тяжком труде создал целый мир, и полагал, что сделал доброе дело, но Его неблагодарные создания обратились против Него, когда Он обессилел, и Ему пришлось позорно бежать из этого мира, однако Он вновь обрел свою силу и, полный гнева, пожелал разрушить этот мир и никогда больше не создавать нового, но тут Он испугался Самого Себя, проснулся и увидел, что Он слишком долго спал, и Ему остается совсем немного времени, чтобы начать свой труд, и было это сегодня утром без четверти восемь).

Я вспоминаю также, что я обнаружил, как что-то изменилось в Космосе возможностей. Поначалу это были только смутные слухи, передаваемые тут и там с ухмылкой на устах, всегда сопровождаемые пренебрежительным взмахом руки, но нам следовало бы знать, что существрвала и возможность для того, чтобы покинуть Космос возможностей и заняться созданием подлинного универсума. Я сам во время моих путешествий по нашему Космосу никогда не сталкивался с этой возможностью, она казалась мне немыслимой, далекой от всего того, что я познал до той поры, но сегодня я понимаю, каким я был глупым в те времена. Я мог бы подумать, да, я просто обязан был подумать, что когда-нибудь кто-нибудь должен будет выйти на эту идею, поскольку в нашем Космосе может осуществиться все, что угодно, если только как следует подождать, а разве мало прошло времени от начала Вечности? Как бы то ни было, то, что поначалу представлялось как банальные слухи, оказалось вдруг пугающей реальностью, когда исчезало все больше реальностей, чтобы возникнуть в том месте, о котором говорят, что это подлинная реальность.

Некое беспокойство распространилось по Космосу возможностей, поскольку даже в бесконечности становится заметной нехватка, если число исчезнувших вещей достаточно велико. В ту пору говорилось об изъяне, некоторые и сегодня считают, что это был изначальный грех всех грехов, с которым в мир впервые проникло истинное зло, а именно — действительность. Не знаю точно, по какой причине, но я ко всем этим сообщениям сразу же отнесся всерьез, так как во мне росло ощущение неудовольствия, которое я лишь много времени спустя смог идентифицировать как любопытство, насколько возможно было бы тоже попытаться использовать возможность своего собственного осуществления, и признаюсь откровенно, что я тогда открыл страсть к самоутверждению, ведь, в конце концов, любопытство есть не что иное, как особая форма страсти, и правы те, кто эту страсть считает творением Дьявола, а для ее обозначения стали со временем применять понятие «грех».

Среди всех грехов, за существование которых ответственность возлагают на меня (кстати, часто несправедливо, так как гнев, который тоже является большим грехом, придумал все-таки не я, его придумал Бог, но это просто к слову), мне милее всего вожделение, или страсть, потому что она включает в себя обилие предвкушений и возможностей, и, не в последнюю очередь, любопытство, из которого без особых затрат можно вывести все прочее, что способно еще вызывать Божий гнев. Гнев же, напротив, не способствует творчеству, не обладает силой воображения, является расточительством времени и энергии, которое может себе позволить только Бог, поскольку их у Него в достатке, а больше ни у кого. Однако страсть была к тому же всегда побуждением к величайшим творениям самого человека, ибо человек только для того и придумал культуру, чтобы усмирять и укрощать свою безудержную страсть, бьющую через край. Именно эта вечная обоюдная схватка между страстью и стеснением ее с помощью законов и правил, между неистовой, я бы даже сказал, животной природой человека и ее преображением посредством культуры (сюда же относятся государство и религия), между «animus» и «anima», между революцией и ортодоксией, эта схватка дала человечеству способность производить вообще что-либо стоящее, что отличает его от животных.

Как бы то ни было, мне захотелось узнать поточнее, что же произошло, поэтому я поторопился попасть в реальную Вселенную, и мне, невзирая на некоторые трудности, о которых здесь говорить не стоит, действительно удалось туда попасть, только лишь для того, чтобы убедиться, что Бог уже давно приступил к Сотворению мира. Теперь реальная Вселенная отличается от нашего чудесного Космоса возможностей тем, что хотя по-прежнему все возможно, но не все — действительно. Так, в этой новой Вселенной существуют только огромные серые слоны, а не расчудесные маленькие слоники самой разнообразной и невообразимой раскраски, которые мне всегда очень нравились, поскольку они могли одновременно летать и петь, а в этом мире хотя и владеют искусством счета с помощью чисел, но, к сожалению, не знакомы с не менее прекрасными искусствами, например, как проделать себе дырку в коленке и замазать ее мармеладом или, стоя на голове, прокричать «ура!» с помощью ног.

К несчастью, необходимо сделать выбор, а каждый сделанный выбор влечет за собой последующий и обусловливает также следующий, и следующий, «и так далее, пока наконец не возникнет некая неразбериха идей, когда не знаешь, чего же ты хотел и что, когда и как должен теперь делать. Благодаря своему выбору Господь заранее предпослал определенные правила и задал тем самым определенный уровень этому разнообразию идей, правила, которых теперь и я должен придерживаться, хочу я того или нет. Так, Он принял решение, и это решение должно сказаться самым существенным образом, поскольку в этой реальной Вселенной должен быть один и только один Бог, не важно, что будут потом утверждать о себе другие. И я, который благодаря своему любопытству объявился в реальной Вселенной хотя и довольно рано, но все-таки позже, чем Бог, должен был подчиниться этим правилам и не смог сам дальше быть богом, если не хотел быть выброшенным назад в Космос возможностей. Для меня в таком случае оставалось только положение второго, низшего бога, вице-бога, бога второго разбора. Этим я не мог и не хотел удовлетвориться и посему решил стать чем-то абсолютно иным, а именно Дьяволом — возможность, о которой Бог в тот момент почему-то не подумал, из чего каждый может сделать такой вывод, какой хочет.

Конечно, я мог бы воспротивиться этому, мог бы начать спор с Богом за положение единственного бога в действительном мире, и должен признаться, что долго и старательно обдумывал такую возможность, пока не заметил, что Бог за это время сильно продвинул свое собственное творение, а я еще не создал ничего действительного. Тогда я на собственной шкуре убедился, что сражаться следует лишь тогда, когда дело стоит того, а на вопрос о том, что именно того стоит, ответить совсем не просто, во всяком случае, на него трудно ответить загодя, после найти ответ будет значительно проще. Любой умник может теперь возразить, что могло быть более стоящим, чем стать единственным и неповторимым богом в этом мире, и, возможно, он был бы прав в своем возражении. Даже сегодня я иногда мечтаю о том, как бы это могло быть, если бы я тогда вызвал Бога и победил, и признаюсь, что такие мечты мне до сих пор нравятся. Но я знаю еще и то, что все могло получиться иначе, что Бог победил бы меня и низвергнул назад в Космос возможностей, откуда я мог бы лишь наблюдать за развитием реального мира, но уже не оказывать никакого влияния.

Но этого мне было недостаточно тогда, недостаточно и сегодня тоже, даже если я тем временем все больше прельщался бы ролью философа на утесе[52], который с великим интересом, но без активного участия и без какой-либо ответственности наблюдает за кораблекрушением в бушующем океане, чтобы потом написать умную книгу об искусстве мореплавания и о том, почему это искусство подвластно лишь немногим. В те же времена мое любопытство было сильнее недовольства, которое я испытывал к Богу. Можно назвать трусостью то, что я даже не делал попыток, но всегда следует трезво оценивать свои шансы и, прежде всего, свои способности, ибо, раз Бог пришел первым, то в его распоряжении было больше возможностей, чем у меня, то есть мне пришлось бы полагаться на случай, чтобы добиться над Ним победы, а о Боге кто бы что ни говорил, но Он точно знает, как Ему использовать свои возможности. Я и сегодня твердо убежден в том, что я в то время принял правильное решение, ибо мне до сих пор удавалось оставаться в действительном мире и иметь здесь определенное влияние; при этом не играет никакой существенной роли, верят в меня люди или нет.

Ну, хорошо, когда я появился наконец в действительном мире, Бог уже давно занимался тем, что создавал свой собственный порядок, а я должен был довольствоваться тем, что оставалось. По причинам, которые я до сегодняшнего дня не могу себе уяснить, Бог решил создавать только совершенные вещи, настолько безукоризненные, что я и сегодня еще признаюсь, что меня охватил восторг, подобный лихорадке, когда я впервые увидел Его творения. У Бога, конечно, был четкий план, но еще больше поразила меня та легкость, с которой Он, вещь за вещью, без колебаний и сомнений, прямиком из Космоса возможностей, переносил в действительный мир. И главное, лучше и быть не могло, о чем я могу судить со всей ответственностью, а я ведь весьма долго пребывал в нашем старом Космосе и познал при том достаточно возможностей, из которых Бог мог бы сделать выбор, но Он их отбросил, поскольку пред лицом Его они не были совершенны.

Все сочеталось, все было исполнено гармонии, будто целую вечность вещи ожидали, когда они наконец-то будут приняты в Божье творение и там обретут свое истинное предназначение. Действительно, некоторые из созданий Божьих рассказывали мне позднее, как счастливы они и сегодня, что Господь выбрал именно их, а не кого-то другого, когда нужно было раз и навсегда реализовать мир совершенства; поэтому эти создания не имеют к Богу никаких обид, что было бы понятно каждому из нас, если бы его (и, конечно, ее) вдруг не включили в высшее благородное сословие вещей, которое отмечено перед очами Бога и человека, хотя люди не умеют ценить именно самое грандиозное и совершенное в творении Бога, так бездумно они и существуют.

Даже сегодня, когда у меня достаточно времени для воспоминаний, я не могу описать, по крайней мере, примитивным языком людей, с какой мощной силой и красотой проистекали творения из Божественной сущности и как одна вещь за другой демонстрировали себя в своем истинном совершенстве, Ну, хотя я сам не мог воочию лицезреть начало Творения, поскольку блуждал среди препятствий и завихрений Хаоса и довольно много мне потребовалось для этого времени, и посему первые подробности мне пришлось реконструировать позднее и с большим трудом, но то, что я видел своими собственными глазами, было просто беспримерным, ибо знать о таящихся в вещах возможностях — это одно, а их реализация в действительном мире, даже если он был ограничен, как и Рай, — это совсем другое.

Об этом никогда не сообщали, но я точно знаю, что Божественное Творение свершалось среди звуков необыкновенной музыки, окруженное благовониями, сопровождаемое невиданными досель танцами красок, сливавшимися во всепроникающий свет, вызывающий по мере своего распространения приятное чувство материнского тепла во всем мире, и мне не оставалось ничего другого, как ухватить искру света[53], чтобы никто и никогда не смог отобрать ее у меня до скончания века. И мне действительно это удалось, и я несу этот свет в мой мир, и правы люди, называя меня Люцифером, ибо что стало бы без проявленного мной мужества с познанием и озарением, — они так и остались бы сокрытыми от людей в самых высших сферах, куда никогда не проникнет ни их дух, ни их плоть, а посему люди должны быть мне вечно благодарны, вместо того чтобы постоянно сетовать и жаловаться на мои труды и на меня, что им не приносит пользы, а меня только раздражает.

К сожалению, я сам не отношусь к тем совершенным вещам, так как я не был извлечен Богом в какой-то момент из Космоса возможностей в реальный мир; я туда забрался сам, собственным произволением, собственной силой, на свой риск и на свою ответственность. И этим я горжусь, вероятно, я горд этим больше, чем творения Господа Бога, ибо мне никто не помогал и не способствовал, когда я отыскивал путь в мир сквозь бесконечные блуждания в Хаосе. Воистину это был непростой путь: каким искушениям я подвергся, какие лишения выстрадал, какие унижения перенес. А зачем я, собственно, взял это на себя, ведь выяснилось, что Бог не был мне рад, когда я, наконец, достиг цели моих желаний, прибыв в реальный мир? Он хотя бы воздал должное тем лишениям, которые я перенес, простого признания мне было бы достаточно, ведь я так устал.

Но Бог вообще не обратил на меня внимания, что я до сих пор ставлю ему в укор, хотя Он позднее пробовал мне объяснить, что в то время Он был настолько загружен работой Сотворения мира, что просто не мог заметить появления новой реальности. Хочу верить такому Его заявлению, но, несмотря на это, я твердо уверен в том, что Он меня потому презирает, что я изначально находился вне его Творения и, конечно, представляю собой что угодно, только не совершенство, о чем мне известно лучше, чем кому бы то ни было, и что заставляет меня страдать вплоть до конца дней. Но мне пришлось пожертвовать моим совершенством на пути сквозь бесконечный Хаос в действительный мир, и боль от этой потери бесконечна, как и подобные раны, которые никогда не излечиваются. Я знаю, что Бог поэтому меня ненавидит, а еще потому, что я не просил Его, чтобы Он меня создал. А разве Бог может ненавидеть? Может ли Бог, Добрый и Любящий, преисполниться враждебностью, страстной неприязнью, злобой и гневом? Отвечу: «Да!» И добавлю, что, естественно, это всегда «от чего-то зависит, например, от обстоятельств, которые могут быть теми или другими, и Бог иногда гневается, а иногда — нет, таково Его решение. В те времена Бог был юным и импульсивным и не обуздывал свои чувства, даже тогда, когда чувства метафизического существа, каковым является и Бог, и я, кстати, тоже, имеют другое лицо, но люди этого уразуметь не могут, даже если они очень постараются.

Иногда я спрашиваю себя, каким бы я был, если бы меня создал Бог, очевидно, я стал бы совершенным Дьяволом[54], совершенным, как и все в Его Творении, но все-таки — существом с очень ограниченными возможностями. Хотя Космос возможностей бесконечен и неисчерпаем, Бог решил закладывать в каждое из своих созданий всего лишь ограниченное число возможностей, иногда всего лишь одну, можно бы и не быть таким экономным, если в твоем распоряжении находятся все ресурсы бесконечности. Но чем бы я стал, какие дела поручил бы мне Бог, какими оделил бы возможностями и для какой цели? Во всяком случае, Он указал бы мне четкое место в распорядке своего Создания, где я и должен бы пребывать, возможно, и очень долго после конца всех дней.

Наверное, я стал бы Его посланником, Его «malʹak» (так это звучит на иврите), Его «angelos» (так это будет по-гречески), который в моем случае приносил бы людям только дурные вести о смерти, страданиях и наказаниях, так как Бог всегда прилагал немало усилий, чтобы переложить ответственность за это на других. Короче говоря, я никогда бы не был свободен для себя и моих творений, ибо быть включенным Богом в Его Творение означает, в конце концов, строго и незыблемо придерживаться Его правил и заветов, если не хочешь стать непосредственным объектом Его непомерного гнева, как это уже случилось со Змеем и людьми. Но Бог меня не создавал, и потому уже никогда не узнать, каким мог бы быть Дьявол Божьей милостью, каким он должен был бы быть. А я? Я радуюсь, что осуществился собственными силами и не обязан быть вечно кому-то благодарным и обязанным;

Должен признаться, что я в те времена придумал не только вожделение, но еще и зависть, поскольку я завидовал Богу и Его Творению, и завидую до сих пор. Я расскажу сейчас о моем собственном творении, но пока скажу только то, что с той поры я очень хорошо знаю, как тяжело создавать мир, который должен не только функционировать сам по себе, но к тому же и выглядеть привлекательно, ибо в любом случае это и есть цель. О результатах моей работы можно судить по-разному, если не осознать, какая за этим кроется простая, но красивая система, однако Творение Бога было просто фантастическим, я уже об этом говорил. Будь у меня Его способности, насколько по-другому выглядело бы многое в этом мире.

Когда я появился в действительном мире, Бог уже отделил небо от земли и разделил воды, и труд этот был огромен, и невозможно себе представить, какая энергия и какая элегантность были для того необходимы, а затем на следующий день продолжить этот труд, словно накануне ничего не делалось. Это вызвало у меня огромное уважение, но и пробудило неутихающую зависть. Именно в этот момент я, очевидно, был более всего готов вступить в битву с Богом, чтобы взять у него то, в чем Он меня опередил. Но, к счастью, во время моего долгого пути сквозь Хаос я слишком утомился, чтобы немедленно напасть на Него, так что в моем распоряжении оказалось достаточно времени, чтобы подумать. Я быстро уяснил, что моя зависть будет тем больше возрастать, чем больше Он будет превосходить меня, будь это превосходство в Его достоянии или в способностях; а зависть моя была огромной с самого первого мгновения, прежде чем я получил случай лучше понять Его. Возможно, я труслив, но не тщеславен, и поэтому могу оценить свои способности, так что зависть я подавил, во всяком случае, на тот момент, я решил как следует присмотреться к Богу.

В то время я многому научился, несмотря на то, что Бог в ревности своей всячески старался скрыть от меня свои тайны. С завистью, как говорится, отправляешься на поиски достойного места в мире, с жадностью отстаиваешь это место, если оно уже обретено. В этом смысле зависть является революционным принципом, а жадность — консервативным, и так было уже в те времена, когда я пришел в действительный мир, меня позднее упрекали, что я был предводителем восстания против Бога, но это никак не соответствует действительности. Признаю, что я завистлив, но Бог был скуп, ведь он мог бы меня научить всему тому, чем Он уже владел. Вместе мы могли бы создать такие миры, которые пришли бы нам в голову, и я полностью готов был подчиниться Его руководству, никогда бы с моих уст не сорвалось бы ни единого слова критики. Я был бы первым в преклонении и восхвалении Его, я был бы Ему верным слугой, Его покорным рабом, если бы Он поделился со мной своим знанием. Но Бог был ревнив и скуп; того, что проповедовалось Его именем, а именно сочувствия и справедливости, Он сам долгое время не исповедовал; только тогда, когда было слишком поздно, Он принес жертву, в которой давно уже не было необходимости. Но об этом мы более подробно поговорим в свое время.

Я завидовал Богу и был одновременно полон жаждой деятельности. Я хотел создавать, я сам хотел попробовать, как бы все было, если трансформировать потенции в реальность и пустить их созревать, я хотел испытать ту дрожь, которая охватывает тебя, когда держишь, наконец, в руках первый продукт своего духа и собственного труда. Разве Бог не делал каждый вечер перерыв, рассматривая в минуты отдохновения плоды своего труда, поначалу испытующе и опасливо, а затем с высокой гордостью и удовлетворением: «И увидел Бог, что это хорошо». Он действительно не ожидал ничего иного, поскольку Бог в таких делах всегда был довольно самоуверен и никогда не допускал критики своих творений, но я вполне уверен, что и Ему был не чужд этот краткий миг сомнения или, по крайней мере, волнения, которое испытывает каждый, кто в первый раз осматривает плоды своих трудов. Стал бы Он в противном случае утруждать себя и осматривать их с временной дистанции и к тому же давать им оценку?

Не могу здесь не заметить, что Бог имел все основания гордиться своим Творением, своим трудом, равно как и его плодами. Однако гордость всегда не слишком далека от тщеславия, и у Бога тоже, и именно поэтому Он начал этот грандиозный труд по Сотворению мира, ибо Его понимание Самого Себя однозначно требовало, с одной стороны, не оставить мир незавершенным, поскольку такое неисполнение означало бы недостойную Бога форму скупости, а с другой, — сделать мир божественным и богоподобным, ибо только лучшее формально и материально может выразить всемогущество Творца. Кто желает, тот может и здесь разглядеть некую форму страсти, наличие которой на первых порах могло остаться незаметным, но если Он мог быть разгневанным и скупым, что мы уже наблюдали, то почему бы не страстным? Понятно, что я не хочу больше высказываться по этому вопросу, воистину, хватит об этом.

Итак, я не отдался зависти, и не бросился сразу же в атаку на Бога и… не победил Его, а сначала решил в тишине и спокойствии понаблюдать за Ним. Его способности были воистину впечатляющими, я готов снова и снова это повторять. Чем дольше я, однако, наблюдал за Ним, тем яснее мне становилось, что Его Творение свершалось по определенному принципу, а именно: каждую вещь Он создавал лишь в одном единственном экземпляре, и хотя каждая вещь была совершенна и безупречна, но сама по себе оставалась единственной и, в конце концов, одинокой, но это Богу не мешало, ведь Он тогда тоже был единственным и одиноким. В системе его Творения была одна амфибия, одна-единственная корова, одна-единственная летучая мышь, одна-единственная фисташковая пальма — было все, что только можно себе представить, но только в одном-единственном экземпляре. Были также один-единственный паровой двигатель и один-единственный бульонный кубик, одна-единственная атомная электростанция и один-единственный губной карандаш, все имело высшую степень совершенства и красоты, но даже если нам об этом еще не было известно, Бог давно уже духом Своим сотворил эти вещи и еще много чего другого, о чем я не могу говорить, и что Он держит сокрытым от взора людей, поскольку в этом у них пока не было потребности, но Господь загодя уже придумал все это, поскольку так Ему хотелось. Чтобы создавать совершенство, требуются огромные усилия, и под конец Бог был настолько утомлен, что Ему уже на седьмой день потребовался отдых; Он смог только благословить свои создания и призвать их плодиться и размножаться, а затем какое-то время Бога не было видно и слышно.

Тут я осознал свой шанс и использовал его, ибо теперь, в седьмой день, я мог начать мое собственное творение, которое я долгими холодными ночами, когда Бог спал, тайно подготавливал в полной тишине, ибо я — Князь Ночи и Сова — мой спутник, а Никта — моя служанка (Nyx; греч. — Никта, Нюкс — Ночь, греческое божество, противопоставляемое Гемере, богине Дня, родившейся от Хаоса, одна из первичных мирообразующих потенций. — Прим. Пер.). Разве не простиралась над всем миром в его прекосмической экзистенции холодная и мрачная тьма, пока Бог не прогнал ее одним простым словом: «Да будет свет? И стал свет» (Библ. 1:3. — Прим. пер.), ибо Ночь была просто поражена появлением другого существа, а Бог заключил ее навечно в цепи, чтобы она всего-навсего отделяла один день от другого. Хотя Творение Бога и было мощным и впечатляющим, оно все-таки было конечным и оставило немало простора и для меня, причем я, во всяком случае, постоянно отдавал себе отчет в том, что я не имел права вступать в соревнование с творениями Бога, ибо то совершенство, которое им придал Бог, не может быть превзойдено, тут можно только промахнуться. Пусть я буду трусливым и завистливым, но я отнюдь не глуп, ибо в противном случае я вряд ли нашел бы свой путь в действительный мир, блуждая в Хаосе. А потому я днями и ночами предварительно составлял план, которым я сегодня горжусь так же, как гордился тогда, поскольку в своей простоте, а на большее я не был способен, он просто гениален.

Вот каков был мой план: я создавал не конкретно вещи, а разработал алгоритм, на основе которого функционирует все в этом мире; физике, химии, биологии я дал законы и правила и достаточно времени, чтобы они сами развивались и достигали совершенства, учась на своих ошибках, поскольку у меня не было ни сил, ни способности заботиться обо всем всегда и повсюду. Откровенно признаю, что у меня к тому нет настоящего желания, ибо я никогда не испытывал тяги к профессии учителя, особенно в тех бесчисленных положениях, когда ученик не очень-то поддается обучению, а природа, равно как и человек, к сожалению, относится именно к этой категории. Придется понять, что с моей стороны это было прямо-таки гениально, — создать такой алгоритм, можно даже сказать эволюцию, которая своими силами стремится к совершенству. Правда, такая система, при всех ее неоспоримых преимуществах, имеет, к сожалению, огромный недостаток: проходит довольно много времени, прежде чем появляются те самые результаты, которых с нетерпением ждут.

Бог, стало быть, решил создавать готовые, совершенные продукты, я же представил свое творение в виде процесса и вовлек в него страсть, то есть неутолимое желание всех вещей распространяться во всех направлениях и развиваться. Бог является властелином Бытия, я же — властелин Становления. Начатое мною в одном определенном месте (ибо мне не хотелось раньше времени привлекать внимание Бога к моим проектам) создание единства всех вещей должно было со Временем, моим лучшим союзником, прийти к завершению, даже несмотря на то, что пути к этому могут показаться запутанными и трудными, ибо можно доверять случаю, но нельзя все время ждать его. Во всяком случае, я постарался заранее продумать как можно больше из того, что я мог бы включить в мой алгоритм, но не всегда можно быть готовым ко всему, нужно и вещам дать идти их собственным ходом.

Вот так я и дал вещам свободный ход, я принес в этот мир свободу и не только для людей, но для всего, ибо в моем творении «Еще-Не-Существование» почти столь же важно, как и «Существование», и люди сами должны решать, что из существующего им под силу претворить в жизнь в один прекрасный день в этом мире. Со смирением и покорностью хочу указать на то, что именно мой мир отличается от мира Бога: Бог создал совершенный мир, Свой мир, но это и есть то единственное, что мы имеем в остатке[55], а здесь важна категория совершенного вида, ибо с того времени мир движется дальше по моим правилам; кто может действительно согласиться с тем, что Бог и сегодня еще продолжает творить?

Естественно, и я иногда мечтал написать сценарий, по которому следовало бы раз и навсегда устроить этот мир, и из-за своего честолюбия я бы, конечно, взял на себя режиссуру и отбирал бы исполнителей до тех пор, пока не нашел бы достойных, и я мог бы быть очень педантичным во всем. Тогда на мне лежала бы и вся ответственность, от которой я никогда не смог бы отделаться, даже если бы все исполнители были такими же дилетантами, как и всегда. Ну как я мог бы оставаться довольным глупыми представлениями людей, которые умудрились не справиться с поистине образцовыми условиями Рая и споткнулись о первую же веревку, натянутую на их пути. Сегодня я уверен, что через самое короткое время я бы полностью отчаялся и, возможно, капитулировал бы перед людской природой, вот так же в гневе Господнем чувствовалась изрядная толика безропотного смирения, когда Ему стало ясно, как именно человек из-за единственного куска пресловутого плода одним ударом нарушил все Его прекрасные планы.

Как бы то ни было, чувства Бога меня волнуют, и я не прельстился тем, чтобы взять на себя больше ответственности, чем необходимо, поэтому свободу человека делать что-либо или бездействовать можно было бы принять за леность творца, если бы для нас как творцов и метафизических существ не было ничего важнее и интереснее, чем каждую минуту заботиться о судьбе мира и людей, и потому для нас действует другой вид эффициенции, т. е. степени эффективности, измеряемой масштабами, которые неизвестны в этом мире и не могут быть судимы людьми. Не хватало только, чтобы мы должны были терпеть критику людей, а они разбирали бы наше творение по косточкам и давали изящные оценки в зависимости от их вкуса и моды; сегодня им небо было бы чересчур синим, поскольку в моде иной цвет, а завтра они возжелали бы иметь еще один пол по собственному произволу.

Я скажу, что предназначение людей заключается в том, чтобы активно выступать на жизненной сцене; не они сидят в партере, где им не место, и не они одаривают аплодисментами и критикой выступающих. Это положено Богу и мне и, может быть, кое-кому еще, но людей это пока не касается, об этом они узнают заблаговременно. Так что в конечном итоге все будет зависеть только от того, как люди распорядятся свободой, тем великим даром, в котором отказал им Господь, а я защитил и сохранил в бесконечном моем благоволении, и, таким образом, только они несут ответственность за то, чтобы на сцене были наилучшие импровизации, когда они убедятся в том, что никакого сценария не существует, благо его никогда и не было.

Бог, во всяком случае, сосредоточился в своем Творений на глобальных делах, на вещах огромного масштаба, Он отделил небо от земли и день от тьмы, и Он собрал воды, чтобы можно было посуху ходить по земле. Это было грандиозно и впечатляюще, и в этом я не мог и не хотел с Ним состязаться, такова была моя цена, которую я заплатил за то, что поздно явился в действительный мир. Для меня оставался единственный шанс — начать абсолютно с другой стороны спектра, с маленьких, буквально мельчайших вещей, поэтому я не занимался такими глобальными вещами, как небо и земля, а выстроил свою стратегию таким образом, чтобы продвигаться вперед, начиная с малого. Разве не бытует поговорка «Дьявол таится в мелочах»? И это правильно, ибо именно так я начал свое творение, из малых частиц я составил атомы, из них — молекулы, из них — протеины, из протеинов — жизнь, а из нее — человека и его культуру.

Теперь, когда все хорошо удалось, я сам иногда забываю, какое тонкое чувство, какая нежность и (говорю об этом с гордостью) какое изящество потребовались для того, чтобы этим меленьким частицам, про которые я никогда точно не знал, где именно они находятся, и которые сами никогда не могли решить, изображать им энергию или материю. И правы были люди, верившие когда-то, что покой есть естественное состояние всех вещей, ибо так это было когда-то в Раю, созданном Богом, когда все было совершенным и больше не должно было изменяться, развиваться и двигаться. В моем мире малейшее вращение разрастается и усиливается безостановочно и постоянно, я так устроил, чтобы всегда все было в движении до скончания дней, и назвал это энтропией, а когда вновь наступит повсеместное состояние покоя, оно будет продолжаться до той поры, пока я не решу, чтобы все началось заново.

Во все времена, что грядут еще до конца дней, я решил полагаться на малейшие объекты, которые всегда оставались мне верны и никогда меня не подводили. Мое — это квантовая механика, тут я как дома, в то время как механика небес мне до сегодняшнего дня оставалась чуждой, и пока еще никому не удалось[56] объяснить движение крупнейших объектов при помощи движения мельчайших, ибо Творение Бога и творение Дьявола останутся раздельными до конца всех дней, и ни один Бог, а уж тем более ни один человек не сможет когда-либо найти формулу мироздания, где бы все сходилось, хотя три инженера из Герне приблизились к решению почти вплотную, но это совсем другая история. Здесь я только отмечу, какая огромная нелепость кроется за утверждением, что между макрокосмосом и микрокосмосом должен существовать параллелизм, ибо созданному Богом и созданному мной никогда не сойтись. Ведь я все-таки не Бог и не могу подобно Ему одним махом отделить совершенное от возможного, как это сделал Он всего за шесть дней Творения, чем я не перестаю восхищаться от всего сердца, и знаю, что никогда с Ним в этом не сравняюсь, как бы ни старался.

Предаваться сожалениям у меня времени нет, ибо это всего лишь другая форма безделья, и я от нее отказываюсь, поскольку точно известно, что в один прекрасный день, неизвестно когда, может быть даже завтра, наступит последний день всех дней, а к тому моменту мое творение должно быть близким к совершенству, насколько это возможно, пусть даже я знаю, что мне никогда не сравняться с Богом и Его созданиями; всегда будет оставаться отличие, каким бы малым оно ни было в конце концов. Мое творение, т. е. мой алгоритм, создано с расчетом на мельчайшие изменения, настолько малые, что сам Бог Всеведущий едва ли может их воспринять; однако если в течение продолжительного времени будут действовать малые изменения[57], то и в крупном масштабе что-то обязательно изменится. Иногда достаточно бабочке взмахнуть крыльями где-то вдалеке, чтобы на другом конце мира изменилась погода. Ведь уравнения в моем алгоритме настолько чувствительны и пугливы, что они уже покажутся нам иными, как только мы произнесем вслух их название, о чем, кстати, никогда не задумывались маги, пытаясь с помощью имени постигать вещи и повелевать ими.

Во всяком случае, в моем творении все медленно движется вперед, очень медленно, но именно поэтому не менее надежно, несмотря ни на что. До сих пор я всегда добивался желаемого, если ограничивался малым, а так я могу действовать в мире и покое, оставаясь незамеченным ни Богом, ни людьми. Таким образом, я могу исправлять свои ошибки прежде, чем будет поздно, ибо Бог совершенен, а я уж точно, нет, и поэтому я, который ближе всех к Богу, не могу быть свободным от ошибок, в чем я вполне отдаю себе отчет, а посему меня можно упрекнуть в чем угодно, но только не в тщеславии.

Другие уже тогда могли быть более тщеславными, чем я; так, я знаю довольно точно, что я потому обратился к мельчайшему из малого, что Бог сам никогда этим не интересовался, так как пустота всегда была Ему неприятна, и Он изначально именно поэтому занялся Творением, ибо в осознании своего бьющего через край Могущества и Великолепия Ему была просто невыносима мысль о том, что все только возможно, но ничто не действительно.

Хочу здесь открыть одну тайну: когда сам Бог еще не отважился сделать великий шаг из Космоса возможностей в действительный мир, чтобы стать там Творцом и Властелином, уже тогда Он, вне всяких сомнений, был убежден в своем предназначении, и, поскольку, был слегка забывчив, записал все, что однажды из возможностей вырастет в реалии, на своей правой ладони, словно в памятной записке[58], а я обещал, что ни слова не скажу, какие там еще неожиданности ожидают мир и людей. Во всяком случае, пустота на Бога изначально действовала отталкивающе, и поэтому именно мельчайшее из малого, которому я в дальнейшем посвятил себя от всего сердца, было для Него чрезвычайно подозрительно, поскольку оно мало отличалось от фона пустоты — несколько маленьких частиц материи в гигантском Океане под названием Ничто, связанных между собой всего лишь небольшим количеством клейкой энергии. Божественное отвращение было настолько велико, и Он его так явственно демонстрировал, что некоторые позднее предполагали, что Бог не смог бы создать нечто бесконечно малое, но об этом я не желаю высказываться ни здесь, ни где-либо в другом месте и ни в какой форме.

Ведь действительно, творения Бога всегда грандиозны, и Ему потребовалось всего десять проявлений, чтобы завершить свой труд, и их назвали десять сефирот (ед. ч. — сефира; центральная идея Каббалы состоит в том, что каждая из десяти фаз эманации, образующих область проявлений Бога в различных Его атрибутах. Совокупность десяти сефирот образует «Древо жизни», понимаемое как динамическое единство, в котором раскрывается жизнедеятельность Бога, и которое задает ритм Творения. — Прим. пер.), которые возникли из Его сокрытого бытия и теперь одновременно составляют как ансамбль, так и индивидуальности объединенного универсума, мир единства и многообразия, alma de-yihuda, и в центре их царит Тиферет, красота Бога. Я не могу и не желаю вступать тут в соревнование с Ним, хотя должен признать, что иногда в ночи, когда Бог отдыхает от своих трудов, я раздумывал, не одолжить ли мне ту или иную из Его сефирот, чтобы начать собственное творение, но потом я решил по-другому. И разве мой мир не удался на славу, взять хотя бы двадцать две буквы, образующие алфавит, которым я записал свой алгоритм, чтобы его мог прочитать каждый, кто даст себе труд это сделать? Однако об этом будет еще рассказано подробнее.

Я не хочу много об этом говорить, но можно себе представить, сколь трудоемкой должна быть работа, чтобы всего из нескольких букв не только создать целый, большой мир, который к тому же должен соответственно выглядеть, что уже само по себе достаточно трудно, но и придать ему такую динамику, которая без постоянного вмешательства продолжает понемногу постоянно действовать. Как бы то ни было, мой мир далеко еще не был готов, когда Бог изгнал из сада Эдемского человека со всеми зверями и тварями ползучими, оставив в Эдеме лишь растения, так как Он их особо любил, ведь даже саранче[59] в Судный день, сказано, что не должна она повреждать ни траву на земле, ни зелень, ни дерево, а только людей, на лбу которых нет печати. Когда весь мир должен быть разрушен раз и навсегда и ничто не спасется, кроме праведников, растениям будет дана та же привилегия — они будут спасены.

Как обычно, Богу никогда не приходила мысль — поблагодарить меня за то, что я в то время смог приготовить соответствующее местечко, куда были перемещены люди со всей их «свитой»; ведь в те времена мой мир уже существовал, правда, не совсем готовый, но, во всяком случае, Богу не было необходимости отсылать свои творения назад в Небытие, откуда Он их только что вызвал. Вместо того чтобы проклинать меня; человечество должно быть вечно благодарно мне за то, что я предоставил людям убежище и второй шанс, чего Бог изначально не планировал делать, ибо Он был сильно разгневан из-за того, что именно то из Его творений, которое Он создавал по своему образу и подобию, оказалось отнюдь не совершенным, а неподходящим, непослушным и заносчивым. Может быть, так сказал я в то время Богу, это создание оказалось слишком подобным Ему, чего Он сам не ожидал, но Бог так никогда и не дал мне на это замечание приличествующего ответа.

Совсем наоборот, этим я явно ущемил Его гордость, что мне следовало принять в расчет, ибо я давно уже заменил, что с критикой у Него не слишком хорошие отношения. Он сильно гневается, если Его достижения или положение ставятся под сомнение, что пришлось почувствовать и Змею, и людям. Мне следовало бы уяснить, что одно мое существование в этом мире доставляло Ему большое неудовольствие, так как для Него всегда было важным оставаться не только Первым, но и Единственным. А тут в мире, который Он считал своим, появился я, при этом я не был результатом Его воли и Его творения, а осуществился благодаря собственному решению и собственной силе, кроме того (а это было для Него самым неприятным), в своем существовании я не зависел от Него никоим образом.

Мне следовало бы это знать, так как я знал Его уже какое-то время, хотя редко встречался с Ним в Космосе возможностей. Несмотря на это, для меня было полной неожиданностью, что Он вместо того, чтобы ответить на мой вопрос, на самом деле поверил, что может повелеть мне с этого момента служить людям и им подчиняться. Сначала я подумал, что это шутка, ибо по какому праву я должен быть в подчинении у существ, которые возникли из пыли и глины, в то время как я прибыл из Космоса возможностей, пройдя через вихри Хаоса в действительный мир и будучи того же происхождения, что и сам Бог. Если Богу чего и не хватает, то это юмора, и из Его поведения я довольно быстро уяснил, что Он давал мне свои указания на полном серьезе, а когда Он заметил, что я и не думаю исполнять Его приказы, то сказал мне несколько чрезвычайно нехороших слов, которые я не хочу здесь повторять, поскольку они меня все еще глубоко травмируют и обескураживают, и я даже думать о них не хочу. Однако не могу не упомянуть, что я отплатил Ему той же монетой, и это на долгое время весьма омрачило наши взаимоотношения, ведь Он был твердо убежден, что я готовлю против Него восстание, в то время как я не желал ничего иного, кроме того, чтобы меня оставили в покое чтобы заниматься собственным творением.

Прибытие в мой мир людей свершилось слишком рано, раньше, чем я надеялся, и вот что я себе заметил: человек — это вечно недовольное создание, поэтому Господь поместил его в совершенный мир лишь в последнем акте творения; Бог, равно как и я, был мало заинтересован в том, чтобы постоянно выслушивать нытье и жалобы людей, дескать, то им слишком холодно, то слишком жарко, то слишком мокро, то слишком сухо, в общем, что-то им все время не нравилось, а это выведет из терпения кого угодно. Так что моя заранее расписанная постановка была нарушена, человек слишком рано появился в моем мире и, действительно, тут же начал жаловаться на все и вся, но никто ему не внимал. Бог не слушал, потому что все еще пребывал в сильном гневе и вообще не желал в то время ничего слышать о людях, я не слушал тоже, потому что после некоторых размышлений пришел к выводу, что для эволюции моего творения может быть полезно, если вместе с недовольством людей в игру вступит новая энергия, что, возможно, позволит быстрее достичь совершенства.

Мне нужно было только растолковать людям, что им не следует растрачивать свою энергию на жалобы, молитвы и ожидание поддержки от Бога, а следует заняться тем, чтобы собственным трудом исправить свою судьбу. Если работать, говорил я людям, то можно будет пожинать плоды своих трудов и радоваться этому. Поскольку человек не только недоволен и заносчив, а к тому же еще ленив и твердо верит в то, с ним, подобием Божьим, обошлись несправедливо, то мне не составило особого труда разъяснить ему, что нужно отдать все силы для того, чтобы малым трудом пожинать как можно больше плодов и как можно сильнее радоваться этому. Тем самым я уже в ту пору создал еще один грех, а именно прогресс, который до сих пор вызывает у Бога сильнейший гнев, но таким способом я отомстил за то, что Он однажды был так ревнив и скуп по отношению ко мне.

Кстати, тогда выяснилось, что с этими моими идеями всеобщего алгоритма и эволюции мне выпала огромная удача: я перехитрил Бога! Разве Он не приложил массу усилий, чтобы закрыть для своих творений доступ к Древу жизни, разве Он не перенес Рай в отделенное место, скрытое от людских глаз, которое люди до сих пор пытаются отыскать, разве Он не приставил к воротам Рая херувима, чтобы никто не смог туда проникнуть, даже если ему удастся отыскать к нему путь? Моя идея была совершенно гениальной, она превзошла план самого Бога, ибо я сделал бессмертными не живых существ, а самою жизнь; можно устроить на земле Великий потоп, забросать ее метеоритами и истребить за один день целые расы живых существ, можно насылать глад и мор, сколько душе угодно, но ничто из этого не сможет истребить жизнь на земле навсегда. Если даже сама Земля погибнет в результате наступления суровой ядерной зимы, жизнь на ней обратится к скрытым резервам на дне океана, где вулканы выделяют лишь яд и жар, и все опять начнется с начала, а гнев Божий ничего от этого не выиграет. Если вдруг Земля упадет на Солнце сгорит, то я устроил так, что во всех уголках Вселенной, в дальних галактиках и на чуждых планетах давно возникли новые формы жизни, которые могут выглядеть совсем не так, как к тому привыкли Бог и люди, но все эти формы жизни стремятся к совершенству, в чем, в конце концов, им не может помешать никто и ничто.

Итак, люди появились в моем мире, и не могу сказать, что я особо этому радовался, поскольку я не планировал, чтобы мое творение было использовано для сброса нечистот и мусора из Рая, Да, я отлично знаю, что этот мир является местом самого низшего ранга в прекрасном Космосе, и все, в чем в высших сферах больше нет нужды, выбрасывается сюда, на свалку космического зла, где и пребывает. Но разве нельзя было проявить больше тщательности и экономии, разве нельзя было дать людям еще тогда лучший образец, нельзя так небрежно и равнодушно обращаться со своими творениями и своей собственностью. Если Бог, неважно по каким причинам, не захотел дольше держать в Раю людей, а с ними всех зверей и гадов, то Ему следовало бы самому позаботиться о них и найти им где-нибудь другое место.

По крайней мере, я не клянчил подачек со стола Господа, не просил ни людей, ни зверей, ни гадов и вообще ничего. Это был не я, у меня ведь были свои планы, которые теперь довольно сильно смешались. Но здесь я не хочу выдавать всех моих планов, ибо это было и остается задачей людей — расшифровать их, поэтому я не имею права раскрывать эти планы, подобно некоторым другим, могу лишь сказать, что ответ на вопросы намного проще, чем кажется, и хватит об этом. Как бы то ни было, я — существо вежливое, и гостей надо принимать хорошо, даже если они пришли неожиданно и незваными.

Люди были здесь, но у них ничего не было, и они ничего не умели; я должен был дать им все и научить их всему, это мне было чрезвычайно неприятно, но что прикажете делать, если испытываешь глубокое сочувствие к бедным созданиям, которых Бог без предупреждения и подготовки изгнал из Рая, накинув им на плечи лишь пару шкур. Я тогда очень четко высказал Богу, что я обо всем этом думаю, но Бог в своем гневе даже не стал слушать меня, а херувимы угрожающе махали своими обнаженными мечами, меня это, правда, не испугало, все-таки я сильнее их, но на какой-то момент отвлекло, а когда я вновь хотел обратиться к Богу, Он уже исчез, не оставив людям ни слова сожаления или хотя бы добрый совет. Вот так я стоял посреди своего творения, а вокруг меня — покинувшие Рай люди, звери и гады.

Я хотел крикнуть Богу вслед, что я с этого момента запрещаю любое вмешательство в мое творение, что со своим Раем Он может делать все, что хочет, а здесь, в моем мире, все решения всегда принимаю я и только я. Но Бог исчез, и какое-то время Его нельзя было видеть, и я отправился к херувимам, чтобы они при ближайшей оказии передали Богу мое послание, но они никак не могли сообразить, что я хотел им сказать, и тут я, наконец, смог обратиться к людям.

Эта была моя первая прямая встреча с ними, до этого я мог только издали наблюдать за ними, ибо здесь снаружи, в моем мире, у меня хватало забот с усовершенствованием моего алгоритма. Честно говоря, до этих пор люди меня мало интересовали, чтобы особенно заботиться о них, ибо как никак они принадлежали Творению Бога, и меня это не касалось с тех пор, как я отрекся от зависти и решил полагаться только на собственные силы.

Я мало что знал о людях, а также о тех Божьих созданиях, что слонялись перед воротами сада Эдемского. Может быть, именно по этой причине я допустил ошибку, в которой раскаиваюсь до нынешнего дня: мне захотелось их утешить, поэтому я рассказал им о моем алгоритме, об эволюции, о физике, химии и биологии. Я сам настолько воодушевился своим рассказом, что не заметил, что люди, не говоря уже о зверях и гадах, ничего не поняли из этого рассказа, более того, он напугал их, так как они не привыкли в саду Эдемском к тому, чтобы кто-то взывал к их инициативе и ответственности, ведь там все было устроено для них Богом наилучшим образом, во всяком случае, так им это казалось.

Чем дольше я говорил, тем больше люди и некоторые звери рыдали и стенали, что они хотят обратно в Сад. Они молили Бога о милости и в этот момент обещали все, что угодно, лишь бы Он и херувимы разрешили им вернуться назад. Люди, да и твари, повернулись ко мне спиной и пытались хоть немного приблизиться к воротам Рая, херувимы же при помощи своих мечей предотвращали эти попытки, однако это привело к тому, что были искоренены некоторые виды ходячих и ползучих тварей, однако в тот момент херувимы не приняли это во внимание.

Много позднее я задал Богу вопрос об этом, но Он ответил, что Ему об этом ничего не известно; херувимы, наверняка, ничего Ему не рассказали о тех плачевных событиях, так что я оставил эту проблему в покое, ведь, в конце концов, какое мне дело до того, что происходит в Божьем царстве. Люди, во всяком случае, пытались силой проложить себе дорогу в Рай, что меня тогда привело в высшую степень раздражения, ибо мне-то было ясно, что все их усилия будут напрасны, и что лучше было бы, если бы люди прислушались к моим словам. Сегодня я более спокойно смотрю на эти события, особенно с того момента, когда понял, что люди не слушают слово Божье, когда Он обращается к ним. Это доставило мне нечто большее, чем банальное удовольствие.

Тогда я был раздражен и возмущен, и внезапно смог понять, чем вызван был гнев Бога на людей; я подошел к Еве, так как из них двоих я считал ее более умной, но, возможно, мои поступки были слишком радикальными, а раздражение еще очень отчетливо читалось на моем лице, может быть, до той поры я был чужд людям, поскольку, находясь в саду Эдемском, они не знали меня. Люди с тех пор мало изменились: чего они не знают, того не понимают, чего не понимают, то им не нравится, что не нравится, то они преследуют. Во всяком случае, в тот момент, когда я хотел взять Еву за плечи (а я утверждаю, что я имел тогда в виду лишь плечи), возник большой переполох; она закричала что-то об оскорблении и стала энергично защищаться, что побудило Адама прервать свои рыдания и стенания и броситься на меня, чтобы защитить свою Еву, причем за ним немедленно последовали некоторые звери. Для меня это было большой неожиданностью, поскольку мне еще не доводилось переживать такое, и я невольно отступил на несколько шагов.

Естественно, мне не стоило труда уклониться от неуклюжих наскоков Адама и его «соратников», и, конечно, мне вряд ли мне было бы трудно одним ударом стереть их с лица моего мира раз и навсегда, после чего снова воцарились бы тишина и покой. Но в то время (что, судя с высоты прожитых дней, было большой ошибкой) испытывал еще сострадание к людям и их несчастной судьбе, поэтому я овладел собой и постарался спокойным тоном разрядить обстановку, но люди никак не хотели меня слушать. Они явно спутали мое сдержанное и спокойное поведение с трусостью и решили, что одержали победу, поэтому они начали, правда, с приличного расстояния, выкрикивать издевательские замечания.

Признаю, что я чрезвычайно злопамятен и не забыл ни людей, которые так обошлись со мной в тот момент, когда я предлагал им помощь и поддержку, ни зверей, которые без раздумий приняли их сторону. Поэтому для зверей я предусмотрел в моем алгоритме роль домашних животных, чтобы они свою неблагодарность искупали до конца всех дней рабством, страданиями и болезнями, а что Бог будет делать с ними дальше, мне абсолютно безразлично. Но люди… я действительно был страшно раздосадован за то, что они отталкивают руку помощи и не интересуются истинно важными вещами, что они всегда жаждут того, чего как раз не имеют. Я был раздосадован, но потом поразмыслил и осознал, что для моего плана эволюции люди со своими своеобразными недостатками могли бы быть, как говорится, весьма полезны, если они совокупят свою страсть с культурой и, тем самым, придадут естественной эволюции дополнительную динамику, как я это и планировал, во всяком случае, тогда я был в этом твердо убежден.

Моя задача теперь заключалась в том, чтобы подготовить людям путь к культуре, что у меня получится (в тот момент мне это стало совершенно ясно) только в том случае, если я в общении с ними буду играть не свою собственную роль, а роль Бога. Люди верили, что они достаточно хорошо знают Бога, ведь им внушали, что они созданы по Его образу и подобию, и они до сегодняшнего дня сначала ищут и Бога, и истину в себе самих, что, по моему мнению, а я себя немного знаю, является величайшим из всех грехов и дерзостей. Ну что люди в столь короткий срок могли воспринять от Бога в Эдемском саду? Могли они действительно оценить grandeur (франц. — величие. — Прим. пер.) Его Творения ведь, будучи всего лишь продуктом они не знали, какой великий за этим стоял труд? Что понимали они в совершенстве, поскольку сами до сих пор не создали ничего, кроме нытья и жалоб, что вообще заслуживало бы упоминания? Люди несколько раз встречались с Богом в саду Эдемском, но они разглядели Его лишь тогда, когда Он в гневе своем изгнал их из Рая.

Стало быть, о Боге люди знают мало (а звери еще меньше, ибо им все едино, пока они могут в достатке есть, пить и спокойно размножаться), поэтому мне не трудно будет занять Его место в сознании людей, тем более что Бог в своем гневе исчез, и херувимы тоже не могли сообщить, когда Он вернется и вернется ли вообще. Это меня удивило, ведь говорят, что они ближе всех к Богу, Его доверенные лица, Его телохранители, благороднейшие придворные, которые несут Его трон на своих спинах, когда Господь путешествует, как свидетельствует их имя. Собственно говоря, они должны бы знать место, где Бог пребывает, но они не могли или не хотели дать мне эту информацию. Тут я не продвинулся вперед. Если бессмысленно рассказывать людям что-либо о свободе, ответственности и алгоритме, поскольку они не желали слушать и понимать, я должен был пойти другим путем. «Цель оправдывает средства» — так, кажется, будет сказано позже, когда люди постепенно разберутся что к чему, но до той поры пройдет много времени.

Итак, в результате простого действия, а именно собственного решения, я заступил на место Бога и предстал пред людьми в Его образе и говорил от Его имени, что быстро облегчило ситуацию. Мне это отлично удалось, так как люди познали Бога только в гневе, а такое состояние вообще ничего не говорит ни о Нем самом, ни о Его способностях, но люди другого не знали. Даже с высоты сегодняшнего дня, после того как прошло много времени и многое на земле изменилось, я должен похвалить себя за это решение, ибо, как только проявляются недостатки моего творения (а я не могу их отрицать) и люди задаются вопросом, как мог допустить такое Милостивый, Добрый и Любящий Бог, я могу, с одной стороны, сослаться на Божий гнев, а с другой — на необоснованность Его решения, и дебаты на эту тему довольно быстро прекращаются, особенно тогда, когда я требую от них благоразумного поведения в обмен на то, что в один прекрасный день воплотится их великая мечта, и они опять вернутся в Рай.

Дело решалось довольно просто: на некоторое время я удалился от людей, а затем возвратился в обличии Бога. То, что осталось в их памяти от той первой встречи, когда я предстал перед ними в моем истинном облике, было смутным воспоминанием, которое лишь со временем стало проступать более отчетливо, и именно тогда, когда люди перестали с трудом влачить свое существование, а стали находить время и досуг[60], чтобы задумываться о других вещах. Сегодня, когда люди более или менее успешно занялись разработкой собственного алгоритма и созданием собственного творения, сегодня мне нет необходимости притворяться, и я могу скинуть одежды, в которые я рядился, и с гордостью признаться, кем я являюсь на самом деле, а именно Дьяволом — творцом этого мира. Сегодня, и только сегодня я могу надеяться, что люди по заслугам смогут оценить мои труды во всех деталях и масштабе, я также уверен, что они простят мне малый грех лжи, поскольку ложь не относится к смертным грехам, хоть и запрещена эксплицитно в каталоге так называемых Десяти заповедей, хотя изначально, как мы уже знаем, речь шла о пятнадцати заповедях, из которых пять были утеряны. Я хочу обратить внимание на то, что имеется некая арифметическая разница между семью грехами и Десятью заповедями (эта разница равна трем, замечу для тех читателей, которые страдают дискалькулией[61]), и что можно задаться вопросом, не существует ли трех заповедей, нарушение которых не трактуется как смертный грех.

Но не буду больше отвлекаться и хочу продолжить рассказывать мою историю, поэтому кратко обобщим, что мы имеем на текущий момент: люди были изгнаны из Рая, и у них не было шансов скоро вернуться обратно. Бог в своем гневе на первых порах удалился, люди отклонили мою помощь и поддержку, и я должен был взять на себя роль Бога с тем, чтобы они приняли меня, что мне не очень-то понравилось, но изменить ничего было нельзя. Я покорился своей судьбе, так как это уже стало моей планидой — покоряться судьбе, и начал с того, что стал обучать людей первым важнейшим вещам, необходимым в жизни.

Перво-наперво я преподал им, как плодиться и размножаться, так как, имея в распоряжении лишь двоих человек, мне не удалось бы осуществить мои далеко идущие планы, То обстоятельство, что я первым изобрел вожделение, здорово мне помогло, ибо люди размножаются не по необходимости, а из чистой страсти; размножение при этом не более чем редко принимаемый во внимание побочный эффект этой неутолимой жажды. Вначале, конечно же, были некоторые проблемы, ибо когда Ева заметила связь между сладострастием и размножением, особенно то, что в осуществлении размножения должен когда–то наступить момент, когда ей придется рожать в муках, как ей возвестил Господь, ее сладострастие прошло, и Адам мог напрягаться, как и сколько хочет, но отныне ему было не так-то легко утолить свои желания. Поскольку и звери отказывали ему, за исключением тех, что поддерживали его ранее, но и те с явной неохотой, пришлось, наконец, включиться мне лично, чтобы не застопорить процесс на столь ранней стадии.

Я же, как было сказано, изобрел в те давние времена вожделение, или сладострастие, и наработал за истекший период определенный опыт в общении с самим собой, так что мне не составило особого труда вернуть Еву в один прекрасный момент на тропу сладостной добродетели. То, что в этот момент я первым применил искусство совращения, чтобы в дальнейшем довести его до совершенства, о чем я мимоходом хочу упомянуть со всей скромностью, хотя охотно признаю, что мне при этом усердно помогал Амириель, ангел страсти, одно из немногих существ из божественного царства, с кем я до сих пор поддерживаю дружеские отношения. Я вообще коснулся этой темы только потому, что Змей утверждает, якобы он придумал искусство совращения, что в корне неверно, так как он не совратил, а только убедил с помощью определенных аргументов, а это совсем разные вещи.

Как бы то ни было, Ева родила Адаму сначала трех сыновей — Каина, Авеля и, наконец, Сета, который некоторое время спустя стал известен в Египте как двуликий бог, так как он вроде бы убил своего брата Осириса и возжелал, чтобы его почитали как бога, однако его, к несчастью, просто перепутали с его братом Каином, но это совсем другая история, которая нас в данный момент мало интересует. Дома у Адама и Евы возникли очередные проблемы. В ту пору я еще готов был в крайнем случае согласиться на инцест, но с гомосексуализмом, по-моему, следовало бы повременить, хотя должен признать, что эта часть человечества позднее очень радовала меня, ибо она лучше всех смогла распорядиться моим любимейшим детищем — сладострастием — и довела его почти до совершенства, о чем я не мог и мечтать. В то время мне было не до этого, ибо сейчас должны были быть установлены новые приоритеты: речь шла исключительно о биологическом размножении, которое невозможно было обеспечить при помощи трех молодых мужчин, какими бы способными они ни были.

Однако мой алгоритм тем временем привел в этом вопросе к первым результатам; мой алгоритм предполагает наличие достаточного количества женщин, которые хотя и не были столь очаровательны и совершенны, как Ева (такое повторится лишь много-много позже, этой женщиной станет Мария), но тем не менее достаточно привлекательны, чтобы пробудить вожделение в трех юношах. Охотно соглашусь, что обычно мужчинам немного для этого надо: упругий задик, нежно колышущаяся грудь, и совращение состоялось. Это я подметил очень точно, чтобы потом применять свое искусство наиболее экономичным способом, так как я учил людей, что расточительство это совсем не грех, а чистого вида глупость, для которой вовсе нет необходимости в Страшном Суде в конце всех дней, чтобы безотлагательно наказать ее всеми муками ада.

Сладострастию и совращению люди, вернее сказать, мужчины, научились довольно быстро, хотя последнему — в довольно бесцеремонной манере; освоение других необходимых для выживания технологий, к сожалению, происходило не так быстро, прежде всего потому, что люди полагали, будто им достаточно овладеть искусством размножения, чтобы выжить в моем мире, а это совсем не так. Свой путь из Космоса возможностей в действительный универсум я должен был выстрадать самым суровым образом, пройдя сквозь боль и лишения и преодолев многочисленные препятствия, и поэтому я не видел причин, чтобы людям далось легко то, что тяжело досталось мне, а ведь они привыкли, что в Эдемском саду им сваливается в рот все, чего они только ни пожелают. Об этом они никак не могут забыть, о жизни в Раю у них остались самые фантастические воспоминания, о которых я могу только сказать, что они очень, просто очень далеки от действительности.

Были времена, когда люди действительно верили, по меньшей мере, надеялись, что есть такая страна, где «жареные голуби сами летят в рот», где даже тот, кто не работает, будет сыт, этакая скатерть-самобранка, страна Хорошей Жизни, как ее ни назови, но, в конце концов, люди настолько поумнели, что назвали ее страной с молочными реками и кисельными берегами[62], это значит не что иное, как Страна Лентяев и Бездельников, да к тому же обжор и грубиянов, или, точнее сказать, — Страна Дураков. В моем мире, однако, дурак выживает только тогда, когда это нравится мудрому, и за это дурак должен быть благодарен, а не требовать для себя еще больше прав, с которыми он все равно не знает, что делать, даже когда ему их дают.

В моем мире нужно трудиться как следует, а именно, со рвением, чтобы заработать на жизнь исключительно сладострастием и совращением этого не достичь, хотя они доставляют гораздо больше удовольствия, чем работа, — я первый не стану этого отрицать. Когда же я захотел научить людей обрабатывать землю и разводить скот, то вновь начались жалобы и стенания с их стороны, так как поначалу они не продемонстрировали большого ума в этом деле, и мне пришлось запастись терпением, благоразумием и рассудительностью, чтобы, сохраняя спокойствие, объяснить им, какие плоды и травы могут употребляться без вреда для их здоровья, исходя из моего алгоритма, чтобы на первое время обеспечить людей пропитанием.

Должен признать, что это было жалкое зрелище, когда они тут же накинулись на первые попавшиеся им ягоды и фрукты и стали запихивать их горстями в рот, при этом они рыгали и пускали ветры так, что звери, никогда такого не слыхавшие, разбежались в страхе во все стороны, а я твердо решил в один прекрасный день привить людям подлинную культуру, которая, собственно говоря, является не чем иным, как индивидуальной сублимацией инстинктов[63]. На примере культуры приема пищи мне это великолепно удалось, во всяком случае, на какой-то период времени. Сегодня мне порой кажется, что вся культура вновь забыта и люди запихивают еду в рот пальцами, что считается прогрессом, хотя на самом деле это не что иное, как очередная победа сластолюбия, но, насколько я вижу, не на том поле битвы и не над тем противником, ведь есть и другие сферы, где сластолюбие вполне заслужило победы.

В какой-то момент люди все-таки уразумели, чему я их учил, ибо питаться всегда и только ягодами и фруктами они уже не захотели, тем более, им пока с трудом удавалось распознавать те растения, которые они могли есть без опасений, а то иногда случалось, что Адам или Ева, или оба разом страдали страшными желудочными коликами, что вызывало у меня каждый раз странную смесь из раздражения и сочувствия, эдакий меланж, с которым я не знал, что делать. Однако уже довольно рано выяснилось, что не каждый человек умел все; способности были распределены между ними очень избирательно, что я объясняю тем, что Бог планировал подарить совершенство только одному-единственному поколению людей, поскольку ему было предназначено вечно пребывать в Раю. Неужели Бог сам не знал (во всяком случае, Он этого не признает, ибо, в конце концов, это были Его создания), что люди могут оставаться послушными лишь на короткое время и быстро все забывают.

Во всяком случае, Каин, первенец Адама и Евы, проявил особые способности в земледелии, а Авель, напротив, преуспел в разведении скота. Но, чем оба они пока еще не овладели в совершенстве, так это искусством принесения жертвы Богу, а это — одно из важнейших искусств. Кстати, потребовалось немало времени, пока люди не нашли истинную меру в этом деле: один зашел так далеко, что хотел убить на алтаре своего собственного сына только потому, что он верил, будто его Бог ожидает именно такой жертвы, другие, наоборот, собрали все золото и сделали из него большого тельца и стали ему поклоняться, ибо верили, что их Богу это будет угодно, будто золоту нельзя было найти лучшее применение, например, купить земельные участки в округе, тогда народ Израиля наконец-то и навсегда мог бы обрести родину, и многие беды можно было бы предотвратить в самом начале. В обоих случаях мне пришлось вмешаться, хотя мне это очень не нравится, так как я предпочитаю как можно реже проявлять себя перед людьми, иначе они возомнят, что стоит им только позвать, и я примчусь на всех парах, будто у меня нет других дел, кроме того, как быть постоянно наготове, чтобы помочь людям.

В случае с Каином и Авелем я должен все-таки признать, что сам немного виноват в той катастрофе, что разыгралась, когда они оба впервые захотели принести мне жертву. Они прекрасно все продумали: один собрал плоды со своего поля, второй забил несколько животных из своего стада, и вот оба они стояли и напряженно ждали, что я приму их жертвы и проявлю соответствующую радость, может быть, благословлю их или опять научу их чему-нибудь новенькому из мира науки и техники.

Но именно в этот момент меня обуревали другие заботы, поскольку я был занят решением проблемы расширения границ моего мира, что требует огромной энергии и высочайшей концентрации внимания, так как при этом я должен был работать с тончайшими нюансами материи, иначе весь универсум в одно мгновение разлетится на куски во все стороны, чего я хотел избежать, ведь, в конце концов, я придумал алгоритм не для того, чтобы первое же его испытание провалилось. Короче говоря, я был не совсем в курсе происходящего, когда, наконец, нашел время принять жертвы Каина и Авеля; они на самом деле не имели в виду ничего плохого, а о трудностях, которые я тогда испытывал, вряд ли имели хоть какое-то представление. С другой стороны, я счел не совсем уместным то, что Каин захотел устроить со мной, т. е. с тем, кого они считали Богом, дискуссию, поскольку ему показалось, что я недостаточно оценил его жертву. Но у меня были действительно более важные дела, чем разъяснение Каину основ взаимоотношений с Богом, поэтому я только и успел сказать, что ему следует властвовать грехом, коль тот его влечет, после чего я поспешно удалился.

Признаю, что мне следовало бы высказаться поточнее, но мне поначалу и в голову не пришло, что это может повлечь за собой нечто серьезное. Я полагал, что оставил обоих братьев довольными, правда, каждого по-своему, и вовремя вернулся к границам универсума, чтобы заткнуть черную дыру, которой вполне хватило бы, чтобы поглотить весь мой мир, словно маленький кусочек. Я не вполне уверен, но все-таки думаю, что эти черные дыры создаются Богом (или, по крайней мере, с Его согласия услужливыми помощниками под руководством Офара, ангела тьмы), чтобы разрушить мое творение, ибо эти дыры постоянно возникают вновь, и я сверх головы занят тем, чтобы их как-нибудь обнаружить, а затем уничтожить. Как хорошо, что я — Люцифер, носитель света!

А там внизу, на Земле, развивалась трагедия: Каин и Авель начали ссориться, и в конце концов Каин убил своего брата. Такого драматического развития событий я вообще не ожидал, у меня, собственно, не было возражений против соперничества между людьми, когда они приносят жертвы своему Богу и служат ему, не жадничая и не экономя, ибо я взял себе за правило щедро награждать тех, кто побеждает в подобном соперничестве, чтобы уже здесь, на Земле, они узнали, что Бог их любит. А того, кто остается бедным, наказал Бог, и ему не нужно дожидаться момента, когда перед двенадцатью воротами Нового Иерусалима ему зададут пятнадцать вопросов, он должен уже сейчас знать, что ему будет очень трудно получить допуск в Рай. Поскольку я проделал свой путь сквозь блуждания в Хаосе в действительный мир собственными силами и на свой страх и риск, и мне пришлось и поработать, и пострадать, у меня нет причин дарить что-то, ведь мне никто ничего не дарил.

В общем, я вполне мог понять, что Каин глубоко огорчен и разочарован тем, что его жертва не имела желаемого успеха, ведь, в конце концов, и я был отвержен Богом и хорошо помню те чувства, что овладели мной тогда. О том, как кто-то позднее запустил в мир легенду, якобы я лишь потому милостиво воспринял жертву Авеля, что мне доставляет удовольствие кровь, я не стану здесь говорить, хотя я почти уверен, что знаю сочинителя. Конечно, я мог бы понять, если бы Каин с того момента видел в Авеле не брата, а конкурента, подмешал бы в корм скоту ядовитых трав, скотина начала бы носиться как бешеная, и никто, в том числе и я, не стал бы вкушать ее мяса, в результате Авель быстро разорился бы и не смог бы приносить мне никаких жертв, а Каин со своей жертвой оказался бы в следующий раз вне конкуренции.

Вероятно, не было бы необходимости заходить так далеко, достаточно было бы того, чтобы Каин более старательно украшал свое подношение, прежде чем предлагать его мне. Признаюсь, что у меня существуют определенные эстетические запросы, особенно в отношении чистоты и свежести преподносимых даров, во всяком случае, я не считаю подгнившие и заплесневелые овощи достойной жертвой Богу, даже если подобная жертва приносится впервые. Насколько по-другому могла бы выглядеть история, если бы Каин внял своему рассудку, но ведь он был сыном Адама, которого Бог создал по своему подобию, а посему в Каине было еще достаточно гнева, чтобы поднять руку на своего брата Авеля и убить его, когда они беседовали в поле.

Как бы то ни было, несчастье произошло, и Смерть вступила в историю людей и останется там до скончания всех дней, даже если люди все еще верят, что они смогут стать настолько умными и умелыми, что у них получится изгнать ее из этого мира; сегодня они верят в это как никогда раньше, так как они занялись разгадыванием тайн моего творения, что, однако, не удастся им так просто, ибо потребуется нечто большее, чем четыре буквы[64], чтобы суметь написать историю Жизни. Но в результате люди ни на шаг не приблизились к моему могуществу, разве что они самостоятельно изобрели грех гордыни, которого я сам старался всячески избегать по множеству причин, ибо мой опыт учит, что зачастую лучше ничего не знать, чем знать неправду.

Естественно, здесь мне могли бы хитроумно возразить, что люди лишь потому встали на путь высокомерия и заносчивости, что я им рассказывал о свободе и инициативе, а они, будучи прилежными учениками, бодро зашагали по этому пути, пока не встретились с гордыней, а поскольку к этому моменту, они мнили себя обладателями совершенства, гордыню люди восприняли как необходимое сопутствующее явление. Вот таким или аналогичным способом это могло быть аргументировано определенными кругами, поскольку они вечно ищут повод дискредитировать меня в глазах людей, но я говорил не только о свободе и инициативе, но и о том, что за них всегда и везде нужно платить ответственностью, причем в справедливой пропорции. И от этой платы я никогда не освобожу людей, поскольку и я должен был всегда вносить сполна эту плату, и никто мне не делал скидки.

Но вернемся к смерти. Итак, она появилась в этом мире, что не было для меня неожиданностью, ибо когда-нибудь это должно было произойти, хотя я взял себе за правило сначала давать людям (поскольку их было еще очень мало) больше времени на Земле, чем это необходимо сегодня, когда людей больше чем достаточно, и дело никоим образом не упирается в конкретного человека. Исходя из этого, я никак не могу понять, почему люди так стараются изгнать смерть из своего мира, что, впрочем, им никогда не удастся, это я могу сказать уже сейчас. Мне появление смерти не очень помешало, хотя и произошло оно при таких обстоятельствах и таким образом, что со временем смерть в такой ситуации стали называть неестественной смертью, но я, честно говоря, не понимаю такого термина, ведь на протяжении всей своей долгой истории люди блестяще доказали, что они просто не могут не лупить друг друга при первом удобном случае по голове или изводить еще более утонченными методами. Следовательно, такое поведение можно по праву считать частью человеческой природы, поэтому убийство можно называть естественной причиной смерти, во всяком случае, таковым оно было всегда и везде.

Меня при этом не трогали вопросы морали, ибо, если быть точным, Каин, конечно, совершил большую глупость, но он не нарушил никакого запрета, поскольку на тот момент ни Бог, ни я не давали людям заповеди: «Не убий». Не знаю, какие для того были причины у Бога, но я не занялся этим из-за важных дел на границе моего мира. Хотя в то время такая заповедь была актуальна, как никогда, ведь с кончиной Авеля смерть ликвидировала одним ударом четверть населения Земли, и быстро, восполнить его не представлялось возможным. Помимо прочего, я твердо убежден, что Бог был очень рассержен, ибо внезапный уход Авеля резко уменьшал шансы на продолжение рода и размножение людей, что было самым заветным Его желанием.

Но Бог так и не объявился, и я опять был вынужден решать все проблемы. Теперь нужно было быстро решить две проблемы: во-первых, не допустить дальнейшего убывания населения, поскольку Каин после своего поступка был в скверном настроении и мог после убийства брата придумать нечто вроде суицида. Он стенал и плакал о том, что совершил самый страшный из всех грехов, что все будут теперь показывать на него пальцем, хотя этих «всех» было не так уж много, но Каина такого рода рациональные аргументы не успокаивали. Каин говорил, что он сам теперь находится под угрозой, так как теперь все знают, как можно убить человека и что это, в конечном итоге, не так уж сложно и любой может проделать это в свою очередь с ним.

Да, это впервые появилась смесь из угрызений совести и чистого страха перед наказанием, которые, правда, в дальнейшем никого не отвратили от дурных поступков, если у того, кто их совершал, было на то твердое желание или полное безразличие. Уж поверьте мне, поскольку с тех пор я встречал немало людей, находившихся в той же ситуации, что и Каин, и меня тошнит от них, и я больше о них не забочусь, пусть делают что хотят. Каину я, правда, немного сочувствовал, поскольку меня в первую очередь волновали не грех или наказание, а выживание оставленного на мое попечение человечества. А во-вторых, я должен был позаботиться о том, чтобы Адам вновь познал Еву, даже если у нее не было для того никакого желания и она со дня на день ждала, когда же, наконец, наступит вполне заслуженный ею климакс. В конечном счете, мне все же удалось уговорить ее, и она родила Сета и еще нескольких сыновей и дочерей.

Чтобы успокоить Каина, я отослал его подальше, где он никого не знал, и где никто не знал его, что всегда является отличной предпосылкой для нового начала. Что касается женщин, то сначала Каин был довольно разборчив, и это не должно удивлять, ведь женщины моего творения были в то время несколько более волосатыми, чем это принято сегодня, причем волосы росли у них не только на ногах и руках, но и на спине, лбу и животе, так что мне сначала пришлось учить против их воли подстригаться, от чего некоторые женщины до сего дня упорно отказываются. Ну да ладно, таковы женщины. Прежде всего, Каин был первенцем совершенной женщины, которую звали Евой, и поэтому он по праву выдвигал большие претензии к женщинам, что его отличает от многих сегодняшних мужчин, но ведь они — посредственные сыновья посредственных матерей, поэтому, если они предъявляют претензии своим женам, им нужно немедля затыкать рот.

Я отдавал себе отчет в том, что вкусы и индивидуальные желания не должны были играть никакой роли в тот момент, когда на кон было поставлено будущее всего человечества, и мне удалось устроить так, чтобы Каин познал одну из тех женщин, которых я ему постоянно предлагал. Истины ради необходимо все-таки добавить, что многие женщины, в свою очередь, не находили в Каине ничего привлекательного, так как лицо его было изуродовано большим пятном, а кроме того, он все время говорил только о своей матери и о том, что ему по праву должен быть разрешен допуск в Парадиз (Pardês означает Сад), но женщины об этом ничего не знали, так как слыхом не слыхали ни о саде Эдемском, ни о Парадизе, ведь они были результатом моего, а не Божьего Творения. В общем, Каин не был привлекателен, хотя сам считал себя таким, и тут я ничего не мог изменить.

К счастью, однако, все прошло, в конечном счете, так, как и должно, и потомство Каина, прежде всего дети Ламеха, проявили себя чрезвычайно способными в обращении с разной техникой, будь то добыча руды или плавление металла, чему их научил Азазель, равно как и изготовление оружия, что мне в то время совсем не понравилось, и я позаботился, чтобы Азазель вновь прибыл на Землю и показал женщинам, как изготавливать украшения, косметику и разные краски с тем, чтобы мужчины отвлекались от бряцания оружием, совращая женщин. Жалко только, что этот самый Ламех оказался достойным наследником своего предка и убивал всякого, кто ему не нравился или кто наносил ему рану, пусть даже и случайно, но в тот момент на Земле было уже достаточно людей, и мне не приходилось больше заботиться об этом.

ПЕРВОЕ ИНТЕРМЕЦЦО: Братство

Ну что ж, честно говоря, я не желал больше иметь к этому делу никакого отношения и был чрезвычайно рад, что работу свою я сделал, и что не услышу больше ничего ни об издательстве, ни об этом подозрительном господине Б. Кемпфере. Гонорар был переведен на мой счет, но все мои попытки проследить прохождение платежей не дали результата, поскольку следы гонорара терялись в банковских дебрях островов Вест-Индии, поэтому я решил не думать больше об этом, уж тем более ни с кем об этом не говорить.

Разумеется, мне еще тогда довольно быстро стало ясно, кого пытался представлять тот самый Б. Кемпфер, а именно — Дьявола. Еврейское слово «сатана» означает не что иное, как «обвинитель», т. е. некто, кто в рамках судебного процесса выполняет задачу ставить как можно более точные и конкретные вопросы и таким образом доказать вину обвиняемого. В этом смысле он — дух отрицания и, стало быть, является поистине «разрушителем» («Bekämpfer»). По крайней мере, с точки зрения обвиняемого, который, естественно, чувствует себя после обрушивавшихся на него вопросов, обвинений и недоверия подавленным, особенно если в душе он сам считает себя виноватым.

Как раз в такой связи упоминается в Библии в первый раз существо по имени Дьявол, а именно в Книге Иова, где рассказывается о том, как доверие и верность Богу были подвергнуты жестокому испытанию, когда обвинитель и подстрекатель, некто Сатана, последовательно отнимает у Иова, известного своей непорочностью и богобоязненностью, благосостояние, здоровье и семью, для того чтобы (словно в социологическом эксперименте) испытать беззаветно верующего. Об этом можно думать, как кому заблагорассудится, ведь Бог и Сатана откровенно обращаются с людьми, как с подопытными крысами в клетке. Это свидетельствует о двух вещах: во-первых, Бог и Сатана объединяются друг с другом, когда считают это нужным, а во-вторых, они дистанцируются от человека, в общем и частном. Во всяком случае, так об этом написано.

Как бы то ни было, не таким уж большим даром логика нужно было обладать, чтобы найти этимологический путь от Б. Кемпфера к Сатане и, тем самым, к Дьяволу. Я задавался вопросом, назвался ли бы он в Италии «di Abolo», а в Америке — «De Ville». Чем больше я размышлял на эту тему, тем меньше я находил ответов на важный вопрос: почему именно я, именно сейчас, именно здесь в Германии был выбран исполнить свою роль. Я по-прежнему остаюсь простым наемным писарем, ответственность которого за работу прекращается в тот момент, когда он отдает свою рукопись в издательство, а издательство ее принимает.

Так что мне нужно только дождаться, когда на мой счет поступит последний транш гонорара, и я смогу посвятить себя другим вещам в жизни. Ими-то я и хотел тогда заняться, причем с большой охотой, так как события, связанные с Б. Кемпфером, потребовали от меня больше сил, чем мне хотелось бы. Итак, я решил позволить себе продолжительный отпуск, ибо жирный гонорар предоставил мне большую свободу в этом вопросе. Я отправился в горы, где снял на пару месяцев за умеренную плату небольшой домик, и прихватил с собой все, что было мне мило и дорого, прежде всего, конечно, книги и музыку, Я не могу жить и без того, и без другого. К счастью, мне не нужно было прощаться с большинством знакомых, ибо я полностью положился на свой мобильный телефон.

Действительно, на первых порах мне удалось насладиться покоем, к которому я так стремился. Я наконец-то смог поразмыслить над тем, что происходило со мной в прошедшие дни и недели. Теперь уже не было никаких сомнений, что Б. Кемпфер принадлежал к числу тех странных, даже сумасшедших современников, которых в последнее время развелось весьма много, и которые, кажется, в состоянии оплатить и осуществить свои прихоти и причуды. Один нанимает ракету и летит в космос, другой покупает себе столько ночей любви, сколько ему хочется, и если господин Б. Кемпфер хочет лично считать себя Дьяволом или, по меньшей мере, его инкарнацией, то пусть тешится себе на здоровье, хотя в этой ипостаси он сильно напугал меня и сбил с толку.

Теперь все это уже в прошлом, я получил деньги, которые принадлежали мне по праву, и теперь господин Б. Кемпфер может ни о чем не беспокоиться. Я, однако, надеялся всей душой, что ему никогда больше не придет в голову мысль предложить мне участвовать в каком-нибудь из его проектов. Мне сразу становилось скверно от одной мысли, что он внезапно, среди ночи появится вдруг в моей спальне с новым сомнительным предложением. Во всяком случае, случись такое, я был полон решимости категорически отказаться от любого вида сотрудничества с ним. Тогда я решил особым образом защитить мое самое уязвимое место — финансовое положение.

Дни проходили в тишине и уединении среди гор, и во мне постепенно росло чувство спокойной уверенности; и чем дольше длился этот, скажем так, отпуск, тем расплывчатей становилось воспоминание о Б. Кемпфере и его подозрительных намерениях. Мало что меняли в этом чувстве звонки из издательства по поводу уточнения внутренней драматургии текста и снятия некоторых вопросов. Честно признаю, что я себе не давал особого труда, отвечая на эти вопросы. Предложения редакции я принимал без особого сопротивления, хотя, как правило, вел яростные и продолжительные дебаты, чтобы защитить свою честь литератора и автора, ведь никто другой этого не сделает. Но здесь в горах, после всех этих пугающих событий, у меня не было ни желания, ни настроения этим заниматься, мне ничего не было нужно, лишь бы меня оставили в покое.

Однажды утром, когда мне действительно почти удалось все позабыть или, по крайней мере, выкинуть из головы, и я в очередной раз спустился в деревню, чтобы сделать необходимые покупки и перекинуться в ресторанчике парой слов с некоторыми другими «беглецами от цивилизации», чтобы не утратить окончательно навыки общения, мне рассказали, причем без особого желания с моей стороны, что вот уже несколько дней, как в деревне появляются какие-то люди и пытаются установить со мной контакт.

Не помню уже точно, поразило ли меня это известие, так как в последние недели и месяцы в жизни моей произошли столь странные события, что я уже был готов ко всему. То, что неизвестные посетители до сих пор не добрались до меня напрямую, объясняется довольно просто — жители этой деревни не проявляют особого расположения к чужакам. Хотя точнее было бы сказать, что они настолько недружелюбны и беспардонны, что распространенный в подобных местах туризм здесь находился в плачевном состоянии. Меня же именно это обстоятельство побудило несколько лет назад отправиться сюда и возвращаться снова и снова каждый раз после тяжелой и изнурительной работы, когда мне настоятельно требовался покой.

Мне было в общем-то безразлично, как относятся ко мне аборигены и другие «беглецы от цивилизации». Как раз это привело к тому, что на протяжении нескольких лет между нами соблюдалась определенная дистанция, что постепенно снискало мне определенное уважение. Вот так мне на руку оказалась местная солидарность, когда те чужаки меня разыскивали, местные жители предоставили мне самому решать, хочу я установить с ними контакт или нет. Во всяком случае, в этой деревне они не нашли, где остановиться, и каждый раз с немалым трудом должны были добираться сюда из соседней деревни.

Было еще достаточно рано, и мне донесли, что в этот день никто из чужаков пока не объявлялся, однако, скорее всего, рано или поздно кто-нибудь появится. Мне следовало поторопиться, если я не хочу столкнуться с ними. Я быстро принял решение, потому что, даже если я не желал, чтобы меня беспокоили в моем уединении, я точно знал, что с ним в любом случае придется распроститься. Конечно, я мог бы укрыться в моем домике, надеясь, что в деревне будут и дальше отвечать молчанием на все расспросы обо мне. Но, во-первых, у меня не было гарантий, что эти визитеры не наткнутся на меня случайно или в результате упорных розысков. Во-вторых и главных, мои мысли будут с растущей интенсивностью кружиться вокруг этих людей и их неизвестных мне намерений, и в результате я основательно потеряю покой. Нет, нравится это кому-нибудь или нет, но лучше повернуть голову и посмотреть опасности прямо в глаза. Я решил дождаться прибытия незнакомцев и спросить их самих, почему они затрачивают столько сил, чтобы связаться со мной.

В этот день мое любопытство подверглось суровому испытанию. Что бы ни двигало этими людьми, но на этот раз они заставили долго себя ждать. Поскольку время уже подошло к обеду, я почти уже решился отправиться к себе домой, чтобы не тратить попусту время на бесплодное ожидание, в конце концов, у меня были другие более интересные занятия, чем в третий раз читать в экономическом разделе местной газеты отчет о вчерашней ярмарке скота.

Наконец они появились. Я сначала немного удивился, поскольку они не произвели на меня особого впечатления ни своей одеждой, ни манерами, ни внешностью. Бели бы мне не подсказали, что это они, то ничто не привлекло бы к ним моего внимания, как будто это были простые туристы, нечаянно забредшие в эту отдаленную деревню, как это время от времени случается, несмотря на усилия аборигенов. Они уселись за столик, откуда могли без труда наблюдать за входной дверью и за все залом. Затем визитеры попытались завязать разговор с хозяином, но это им не удалось, поскольку я договорился с хозяином об условном знаке, который я ему подам, если захочу установить контакт с чужаками. Но пока я не давал сигнала, так как мне хотелось самому составить предварительное впечатление о них, оценить манеру поведения и, прежде всего, выработать на этой основе собственную стратегию и план дальнейших действий. Что меня особенно удивило в их поведении, так это удивительное спокойствие и невозмутимость. Казалось, они привыкли к долгому и пока безнадежному ожиданию, в их поведении не было признаков нетерпения или волнения, и в то же время они внимательно отслеживали все, что происходило в ресторане. Вскоре мне показалось, что они вполне уверенно распознали меня, может быть, по тем взглядам, которые все чаще бросали в мою сторону хозяин и другие посетители.

Моими гостями были двое мужчин, судя по внешнему виду, немного старше меня, одеты, как заправские туристы, однако их поведение не очень-то соответствовало здешним традициям, так говорили они очень тихо, если вообще говорили, пили мало алкоголя, а в еде ограничились супом с хлебом. Не знаю почему, но после некоторых наблюдений я пришел к уверенному выводу, что эти двое были здесь не одни, где-то снаружи находилась пара-тройка других, о которых ничего не знали ни местные, ни отдыхающие, поскольку они, вероятно, менялись при каждом визите в деревню. Тем самым, общее внимание было приковано к двум ставшим известными персонам, в то время как остальные могли спокойно продолжать свою работу. Если это было действительно так (я только предполагал, но не мог этого доказать), значит кто-то действительно приложил немало сил, чтобы разыскать меня и встретиться со мной.

Я покончил с едой, встал из-за стола, подошел к хозяину и попросил его предоставить мне отдельный кабинет внизу на первом этаже, на что он, не колеблясь, согласился. Его глаза горели от любопытства, и я пообещал ему, что он будет первым, кому я расскажу по окончании беседы все подробности, и это его явно обрадовало. Оба незнакомца внимательно и заинтересованно наблюдали за нашей беседой и сразу же заметили мой жест, приглашающий их следовать за мной в кабинет. Я отправился вниз, не заботясь больше о них, в полной уверенности, что они последуют за мной. Однако прошло немало времени, и я начал сомневаться в своем плане, но тут раздался стук в дверь, и в комнату вошел совершенно незнакомый человек, который тут же захлопнул за собой дверь.

Очевидно, на лице у меня было удивленное, если не чрезвычайно глупое, выражение, потому что он извинился и сказал, что его должны были известить и доставить с другого конца деревни. Стало быть, я был прав в своих предположениях: речь идет действительно о целой группе незнакомцев. Сознаюсь, первое удивление уступило место удовлетворению. Мой собеседник хотел продолжать, но в это время в дверь постучали, и я был почти готов к тому, что в дверь сейчас войдут остальные члены группы. Но это был всего лишь хозяин, который хотел принять у нас заказ. Мужчина вопросительно посмотрел на меня и предложил распить бутылку вина. Я отклонил это предложение и удовлетворился чашкой кофе с молоком и минеральной водой. Что бы со мной ни приключилось, я хотел остаться по возможности трезвым, чтобы не упустить чего-либо существенного. Мужчине такие соображения были, видимо, чужды. Он заказал для себя пол-литра вина и спросил, можно ли в это время дня получить какую-нибудь еду, хозяин тут же заверил его в том, что это безусловно возможно, ибо он многое отдал бы за то, чтобы как можно чаще входить в полуподвал во время нашей беседы, поднося еду.

А я тем временем получил возможность более внимательно разглядеть своего собеседника: это был скорее пожилой мужчина, высокий, стройный и ухоженный, что не позволяло оценить с достаточной точностью его возраст. Я, во всяком, случае, предположил, что его волосы потому были безукоризненно седыми, что он их регулярно красил самым тщательным образом, но это было только предположение, денное, вероятно, раздражением оттого, что он принадлежит к группе незнакомцев, нарушившей мой покой. Больше о нем сказать было нечего. Он ничем особым не выделялся, разве что без акцента говорил по-немецки, употребляя в речи множество книжных слов. Однако это делало течение его речи приятным, к тому же у него был глубокий и мягкий голос, от умиротворяющего воздействия которого я никак не мог отделаться.

То, что он рассказал мне тогда, показалось мне в то время не таким странным, как сейчас, когда по прошествии времени я записываю по памяти те события. Он начал говорить, когда мы еще ожидали еду и напитки, и не прерывался до тех пор, пока нам не подали еду. Будучи, очевидно, голодным, он тут же торопливо принялся за еду, при этом он преломил хлеб в такой манере, которая напомнила мне что-то давно забытое, но что именно, я никак не мог осознать.

Сначала он довольно многословно извинился за бесцеремонное вмешательство в мою частную жизнь, чего в нормальных условиях он обычно не допускает. Однако обстоятельства и страшный цейтнот не оставили ему другого выбора. Он (на самом деле при изложении событий он выбрал безличную форму) узнал о том, что в мои руки попала некая рукопись, которую я, наверное, с большим трудом превратил в более или менее читабельную книгу, и которая в настоящее время подготавливается к печати в одном из издательств. Я кивнул в ответ и не видел повода исправлять его, хотя первоначально речь шла не о рукописи, а о нескольких дискетах, что на первых порах не имело решающего значения для дальнейшего ведения разговора. Он очень заинтересован в оригинале, так как последний срочно понадобился для проведения научных исследований.

Правда, я не мог себе представить, чтобы упомянутый Б. Кемпфер, скорее всего, наш современник, зажиточный человек, но в значительной мере свихнувшийся, может стать, объектом каких-либо исследований. Однако то обстоятельство, что были произведены такие затраты, чтобы разыскать меня в тиши и уединении гор, указывало на то, что случилось нечто весьма важное. Мой вопрос относительно цели и задач этих исследований остался без ответа, а мужчина напротив меня, все еще продолжая жевать, повторил свой вопрос об оригинале рукописи. Вопрос он связал с предложением выплатить мне довольно крупную сумму денег, которая увеличилась немедленно, после того как я не отреагировал на его предложение. Однако вскоре эта мышиная возня мне настолько надоела, что я прервал словесный поток моего визави и сказал, что со мной можно договариваться о чем угодно, но при этом я хотел бы надеяться на приличествующую меру честности и откровенности. Если меня посвятят, по какой причине эта рукопись имеет такое значение, тогда я с удовольствием буду готов серьезно подумать над сделанным мне, в общем не лишенным приятности, предложением. При этом я улыбнулся и добавил, что по натуре своей я очень любопытен, и что возможность удовлетворить свое любопытство является единственным видом искушения, которому я лишь редко могу противостоять.

Мужчина, который тем временем расправился с едой, сказал, что он, конечно, будет рад выполнить мою просьбу и просветить меня. В напыщенных словах он заявил, что принадлежит к группе собирателей-коллекционеров, которая поставила себе задачу архивировать оригинальные рукописи важнейших и успешнейших трудов человечества. В отношении книги Б. Кемпфера можно наверняка исходить из того, что она очень скоро должна будет стать достоянием этой группы и поэтому желательно получить ее как можно раньше, и так далее и тому подобное. Я дал ему закончить свою речь, выждал, когда он дружески улыбнется мне, затем встал и молча направился к двери.

Вообще я привык, что люди должны придумывать ту или иную легенду, поскольку зачастую можно убедить слушателя не достоверностью информации, а приятным впечатлением. Я также узнал, что говорить о правдивой лжи можно лишь тогда, когда она доказана, и что всегда существуют возможности выйти из подобных ситуаций без потерь. Предложенная сумма вызывала определенный интерес и способствовала тому, чтобы принять на веру любую историю, лишь бы обещанная сумма действительно была перечислена на мой счет. Но с какой стати я должен доверять кому-то, кто попытался навязать мне такую дешевую и смешную легенду? Можно было бы побольше потрудиться, чтобы убедить меня, и я не смог поступить иначе, как высказать этому человеку свое откровенное мнение по этому поводу. Наверное, я мог бы употребить и другие, более приемлемые слова, но гнев мой был велик, а этот человек как раз подвернулся под руку. Кажется, он даже не особенно удивился, возможно, он сам не верил, что я легко соглашусь на его предложение и поверю его объяснениям. Это рассердило меня еще больше, потому что в подобном случае ему не следовало и пытаться. Но свое время было ему, похоже, не дорого.

Я уже схватился за ручку двери, чтобы завершить мой драматический уход, но тут человек заговорил, причем тоном, не терпящим возражений, и я впервые почувствовал, что все это действительно очень серьезно. Я понял, что должен вернуться и сесть на место, и он не потерпит с этого момента ненужной строптивости. Я хотел ответить, но он взмахом руки велел мне замолчать. Конечно, я все еще мог бы покинуть помещение или хотя бы затеять длительный спор, но этот человек вдруг придал разговору такой характер, который я не могу описать словами. Манера говорить и все его поведение были теперь исполнены огромной серьезности, я бы даже назвал эту серьезность священной. Стало ясно, что с играми покончено и речь идет о чем-то действительно значимом, где нет больше места для интеллектуальных шарад.

Не часто в жизни приходилось мне бывать в таких ситуациях, а если такое случалось, то дело, как правило, касалось жизненно важных вопросов, а именно — вопросов жизни и смерти. К тому же я очень редко встречал людей, которым удавалось словами и манерой поведения создавать из ничего такой настрой. Можно называть это харизмой или аурой, во всяком случае, этот человек сделал так, что моя злость просто улетучилась, и полный спокойствия я опять уселся на стуле. Это было не только пробудившимся любопытством, которое заставило меня с этого момента внимательно слушать этого человека, в те мгновения я верил всему, что он мне рассказывал. В тот же вечер я вряд ли смог бы пересказать то, о чем мы говорили, не усомнившись в содержании и логике этой истории, но там, в маленькой полуподвальной комнатке, мне все было ясно, и все казалось чрезвычайно убедительным, и я осознал, что мой собеседник обязал меня к безоговорочному молчанию. Чем дальше отстоит во времени эта встреча, тем меньше я чувствую себя связанным и тем яснее осознаю абсурдность этих событий, но, несмотря на это, я не могу преодолеть некий страх, когда вспоминаю или описываю их. Поэтому постараюсь сдержанно обращаться с информацией.

Вот что мне рассказал тот человек, имени которого я тогда не узнал, да и для дальнейшего развития истории на том этапе это было несущественно: он рассказал мне, что речь в основном идет о том, что уже долгое время существует некое тайное Братство, единственной задачей которого является исследование Зла и его деяний. О нем (о Братстве, конечно, потому что зло мне достаточно хорошо известно) я никогда до сих пор не слышал. Но ведь в том и кроется сущность тайных обществ, что о них знает не первый встречный, поэтому я не сомневался в существовании такого союза, хотя у меня тогда не было других доказательств, кроме слов моего сотрапезника в полуподвальной комнате сомнительного трактирчика где-то в горах, когда день медленно клонился к концу.

Мужчина в дальнейшем уже не старался посвятить меня в организационные особенности Братства, не касался результатов продолжительных исследований, т. е. не говорил ни слова о том, действительно ли существует зло, как таковое, ео ipso, sui generic (лат. — тем самым, своего рода), и где и как зло проявляется, чтобы суметь распознать его, если оно случайно встретится на улице. Не то чтобы я был разочарован недостатком детальной информации, поскольку, по моему мнению, каждый должен решать сам, что он считает злом, а что — нет, поэтому, по моему сугубо личному мнению, на свете существует лишь конкретное, а отнюдь не абстрактное зло.

В этом я, кстати, вполне согласен с Мартином Лютером, который в свое время был неколебим в убеждении, что каждому человеку полагается собственный Дьявол, которого он не должен делить ни с кем. Коль скоро мы повсеместно и постоянно хотим подчеркнуть неотъемлемые права индивидуума, то будьте любезны признать их и в этом вопросе. Поскольку, как мне только что сообщили, уже давным-давно существует Братство, занимающееся исследованием зла, мне хотелось бы узнать об этом больше. Все-таки я не могу с полной уверенностью исключить возможность выводов, отличающихся от наших с Мартином Лютером, только благодаря одной продолжительности исследований, ведь в нашем распоряжении было не так уж много времени.

Как бы то ни было, об этом мой собеседник говорить не пожелал; ясное дело, он понимал, что меня здесь и сейчас интересовали бы исключительно причины такого повышенного интереса со стороны того самого Братства к господину Б. Кемпферу. Оказалось, Братство наблюдает за пресловутым Б. Кемпфером, как объяснил тот человек, уже довольно продолжительное время, но до сих пор не располагает конкретной информацией. Б. Кемпфер появляется каждый раз в другом месте, быстро обтяпывает какие-то свои делишки и исчезает так же стремительно, как и появился. Пока еще не удалось проследить и идентифицировать характер и направление его поездок и цель его занятий. Кроме того, всюду, где этот Б. Кемпфер появляется, он оставляет о себе впечатление, будто он находится в особых, тесных отношениях со злом, и, может быть, с самим Дьяволом. Однако эти сведения слишком ненадежны, чтобы сделать окончательные выводы. Поэтому Братство решило провести более глубокие изыскания. Именно поэтому Братство интересует рукопись, которая, как считают, находится в моем распоряжении, и которая может быть включена в число первых оригинальных источников об этом Б. Кемпфере, которые удалось раздобыть на этот момент.

В этом месте я прервал объяснения моего неизвестного собеседника и сказал, что, судя по собственному опыту, я считаю господина Б. Кемпфера хотя и, без сомнений, интеллигентным и творческим, но в то же время не вполне нормальным человеком, ибо если кто-то считает себя Дьяволом или, по меньшей мере, утверждает на полном серьезе, что он поддерживает с ним постоянный контакт, то сегодня он вызывает удивление среди достаточно образованных граждан, если не пользоваться другими понятиями и выражениями.

Да, сказал господин, с этим он вполне может согласиться, но ведь это до сих пор еще неясно, потому необходимо получить доступ к оригинальной рукописи, чтобы подтвердить это чрезвычайно вероятное предположение. Братство в течение долгих лет серьезно и глубоко занималось вопросами существования зла в этом мире, поскольку эти вопросы имеют чрезвычайное, можно даже сказать, экзистенциальное значение для всего человечества. Следовательно, у Братства имеется заинтересованность в том, чтобы как можно скорее разоблачать всяческих шарлатанов. Дешевый и глупый культ Сатаны, о котором не стоит и говорить, а также склонность некоторых людей, занимающих высокие посты, избегать рассуждений обо всем этом, как об Империи зла, уже натворили в мире за последнее время немало бед.

Если же теперь как можно скорее, так сказал этот господин, завладеть оригинальной рукописью, то можно было бы на основе богатого опыта довольно быстро и точно, применив этимологические, психологические, лингвистические и прочие методы, проверить, действительно ли и насколько серьезно занимался этот Б. Кемпфер такой тончайшей и разветвленной материей, как зло. Человек снова улыбнулся, решив тем временем, что этими объяснениями он окончательно сломил мое сопротивление и уничтожил все сомнения. Я действительно решился передать рукописи этому господину и Братству, но не потому, что я осознал цели и задачи этого действия. Меня привлекли деньги и, прежде всего, перспектива обрести никем и ничем не нарушаемое спокойствие.

Однако я отнюдь не собирался облегчить ему жизнь и потому спросил, что думает он о моей обработке этих рукописей. С одной стороны, я обязательно хотел знать, насколько широко информированы этот господин и его Братство. Ведь книга до сих пор еще не была опубликована. С другой стороны, я охотно признаюсь, что этой маленькой провокацией я решил позлить его и вытянуть из него парочку новых объяснений.

Нет, ответил господин, решительно взмахнув рукой, одно с другим никоим образом не связано, мои литературные успехи вообще не являются здесь и сейчас предметом обсуждения. Задача заключается только в том, чтобы получить возможность подвергнуть оригинальную писанину господина Б. Кемпфера всестороннему анализу и сделать окончательные выводы.

Постепенно этот господин выжал из меня своего рода восхищение, ибо ему удалось ответить на мои вопросы самым дружелюбным образом, не вдаваясь при этом в существо дела. Я решил прервать наши «кошки-мышки» и использовать дальнейшую беседу для выяснения технических и финансовых деталей. При этом возникала маленькая проблема: как известно, тексты господина Б. Кемпфера были переданы мне не в виде собственно рукописи, а как Электронные файлы, записанные на дискетах. Эти дискеты хранились у меня дома, в письменном столе, так как у меня не было причин брать их с собой в отпуск в горы. Если этот господин и его Братство надеялись быстро получить от меня материалы, то я должен был их разочаровать, так как я не собирался прерывать свое пребывание здесь по этим причинам.

Когда я сказал ему об этом, то он не увидел тут никаких затруднений и был готов немедленно увеличить размеры финансового вознаграждения, что покрыло бы не только расходы на поездку, но и вознаградило бы меня дополнительно за труды и затраченное на это время. Просто по привычке я спросил его насчет письменного договора и получил ответ, что желательно отказаться от таких формальностей. Мне было все равно, тем более, что один только взгляд на конверт устранил все мои сомнения.

Я взял конверт и как раз хотел обговорить с господином сроки передачи дискет, когда он сообщил мне en passant (мимоходом. — Прим. пер.), что он будет сопровождать меня в этой поездке. Естественно, не для того, чтобы контролировать меня (мне полностью доверяют и не сомневаются в моей честности), а только для того, чтобы не терять драгоценного времени. Благодаря счастливой случайности у господина были зарезервированы билеты на вечерний рейс в мой родной город, и он мог бы предложить мне место в самолете на следующее утро, так что мне не придется потратить много времени на передачу бесценных дискет. Затем мне будет передан причитающийся остаток вознаграждения, и ничто уже не сможет помешать мне и дальше наслаждаться покоем, миром и благосостоянием. Так он сказал, и я поверил ему.

Сказано — сделано! Во всяком случае, в отношении путешествия в тот самый вечер. Правда, мне было немного странно, вот так возвратиться домой всего на одну-единственную ночь только для того, чтобы на следующее утро вернуться назад в горы. Но чего только не сделаешь за деньги и приятные слова? Кроме того, теперь уже было поздно менять решение. Хотя нам пришлось сильно поспешить, чтобы не опоздать на самолет, и я, несмотря на свой спокойный нрав, был охвачен лихорадочной спешкой, поездка прошла так, как это и бывает: задержки, волнения, извинения авиакомпании, которые ничего не дают пассажирам, кроме дополнительных волнений. Потом нам крупно повезло, ибо наш таксист был африканцем, с которым мы объяснялись с грехом пополам, но он все-таки довез нас до места, сохранив дружелюбие. Он пожелал нам хорошего вечера, хотя мы были довольно сдержанны, давая чаевые.

Однако вечер был не таким уж хорошим, так как я уже при входе в квартиру заметил, что что-то было не в порядке. На первый взгляд все выглядело нормально, и если стопка газет была сдвинута немного влево или ботинки стояли в комнате по-другому, то все это можно было отнести за счет стершихся воспоминаний или, на худой конец, объяснить деятельностью домработницы. Но чтобы домработница увлекалась курением сигар и предавалась этому удовольствию в моем жилище, показалось мне невероятным, так что легкий аромат сигары в моей квартире должен был иметь другие причины.

Во мне пробудились давно забытые воспоминания о необычных заказах и странных ночных посетителях. Также я вновь осознал, что именно в этой связи я поддался стоящему рядом господину и позволил вытащить меня из моего убежища в горах. Мне захотелось как можно скорее завершить это дело, и я прямиком направился к столу, чтобы достать из моего образцового архива пресловутые дискеты и вручить их, наконец, этому человеку. Если принимать во внимание тот образ жизни, который я веду обычно, то может показаться странным, что в организации архива я придерживаюсь строжайшего порядка, нарушить который меня не может заставить никто и ничто, и я наслаждаюсь его формальной эстетикой, даже если мир вокруг меня рухнет. Поэтому даже незначительные мелочи дали мне понять, что кто-то покопался в моем архиве. Конечно, и в этом случае было бы уместным возложить ответственность за это на непредсказуемые действия домработницы. Но пусть меня считают параноиком, признаюсь, что я постепенно действительно занервничал. Правда, искомые дискеты я нашел на том же самом месте, где они должны были лежать, и это, собственно, не должно было послужить основанием для недоверия и нервозности, но мне уже все перестало казаться нормальным и незыблемым.

Я изо всех сил старался не обнаружить перед моим спутником неуверенность. Но он и сам не мог справиться с волнением, поэтому был занят собой, и ему не было дела до моих чувств. Помимо прочего, я мог бы объяснить свое необычное поведение чистой жадностью, поскольку выплата последнего транша еще только предстояла. Я действительно хотел избежать любых осложнений, которые могли бы возникнуть. Я глубоко надеялся закрыть, наконец, последнюю главу этого приключения, передав моему спутнику так страстно ожидаемые им дискеты. Я еще раз проверил, действительно ли это те самые дискеты, так как не хотел допустить никаких ошибок всего в двух шагах от завершения дела. Затем я вынул дискеты из дисковода, положил их в большой толстый конверт, вложил туда два листа картона, дабы дискеты случайно не были испорчены, и передал их широким жестом господину, который напряженно ждал этого момента.

Быстрым движением он схватил конверт, словно боялся, что в последний момент сделка аннулируется, и, в свою очередь, небрежно бросил мне конверт, который он перед этим вытащил из внутреннего карман пальто. Я пересчитал деньги, нашел счет удовлетворительным и спросил его с некоторой издевкой в голосе, не хочет ли он получить квитанцию, на что он ответил отказом, причем с самым серьезным видом. Мне осталось только предложить ему вызвать по телефону такси, чтобы как можно скорее завершить наше короткое, но зато крайне насыщенное общение. Но и тут я получил отказ, он невнятно пробормотал, что ему нужно идти собственным путем, впрочем, это меня вполне устраивало. Я проводил его до дверей, дождался, когда он покинет дом, затем тщательно заперся на все замки и даже подложил распорку под входную дверь, чтобы окончательно быть уверенным в безопасности. На кухне я нашел две бутылки минеральной, воды, взял их с собой в кабинет и там устало упал в свое любимое кресло в окружении книг. Это был длинный день, и мне оставалось мало времени на отдых и сон, так как вылететь мне предстояло ранним утром, и мне не хотелось опоздать ни в коем случае.

Теперь мне нужно было поразмышлять. Хотя все происходило достаточно быстро, мне все-такй бросилось в глаза нечто странное в тот момент, когда я проверял дискеты. Дело в том, что когда работаешь с файлом, то электроника обычно автоматически фиксирует дату последнего сохранения файла, естественно, точно так же произошло и с файлами Б. Кемпфера. Я сам не работал с файлами господина Б. Кемпфера непосредственно на дискетах, а переносил тексты на свой компьютер и их обрабатывал, следовательно, даты последнего сохранения файлов должны были быть трех-четырехмесячной давности. Но ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах там не могла стоять дата вчерашнего дня. Стало быть, кто-то не только получил доступ к моему компьютеру, но и редактировал файлы, с какой целью и с каким результатом — меня не интересовало, по крайней мере, в связи с тем человеком, которому я только что за большие деньги продал дискеты Б. Кемпфера, однако вселило в меня страх. Любая манипуляция с дискетами предполагала, что кто-то проник в мою квартиру. Тут я подумал о слабом, еле уловимом запахе сигарного дыма, на который я первым делом обратил внимание, как только переступил порог дома.

Чем дольше я размышлял на эту тему, тем меньше я находил объяснений, которые могли бы меня удовлетворить. После длительных размышлений я решил с помощью снотворного поспать остаток ночи, хотя в тот момент я отлично понимал, в каком разбитом состоянии я буду следующим утром. Предварительно я решил ознакомиться с содержанием ящика моей электронной почты, возможно, за последнюю неделю мне могли поступить интересные сообщения. Действительно, сообщений было довольно много, и я с трудом обдумывал одно за другим, таблетки постепенно начали действовать, а за расслабленность мне пришлось платить неизбежной усталостью. Мой интерес к содержанию писем быстро угасал, и я просматривал почту уже чисто механически, пока не дошел до последнего, самого нового сообщения, поступившего на исходе этого дня. Я уже почти спал, когда открыл его, и даже не сразу сообразил, что именно мне хотели сообщить. Известие было коротким и лапидарным: «Благодарствуйте и не обессудьте. Всего доброго, до следующего раза, Б. Кемпфер».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: Философия

Andante maestoso

этом месте своего рассказа о вещах и событиях, совершившихся когда-то в этом мире, я хочу ненадолго прерваться, благо после тех драматических коллизий с Каином и Авелем в предначальные времена не произошло ничего существенного, о чем следовало бы рассказать подробнее, так что никто ничего не упустит, если еще на какое-то время последует за мной в меандр моего повествования. Людям в то время была дана долгая жизнь, поскольку их было мало, но они были, несмотря на это, плодовиты и, как им было предписано Богом, плодились и размножались, в то время как я в тишине и спокойствии предавался своим делам на окраинах универсума, а Бог по-прежнему отсутствовал. Какие дела совершал Господь в это время, об этом Он мне не рассказывал, и, собственно говоря, это никого не касается, хотя у меня вроде бы есть определенные предположения, но о них я сообщу позже.

Я же могу здесь и сейчас говорить в основном о том, как обстоят дела в моем творении, о котором, кажется, существуют превратные мнения, так как постоянно слышишь (хотя это тысячу раз опровергалось), что Дьявол, т. е. я, является воплощением Зла, и что его, т. е. моя, задача лишь в том и заключается, чтобы препятствовать торжеству Добра и повсеместно пакостить, что он является причиной всего того, что людям не нравится в этом мире. Не хочу и не могу отрицать, что мое творение не является абсолютно совершенным, но, во-первых, укажу на то, что оно со временем становится все лучше и будет улучшаться в будущем, а во-вторых, должен сказать четко и без обиняков, что мое творение отнюдь не для того существует, чтобы нравиться людям, ибо ни я, ни мой алгоритм не были готовы к тому, что Бог вдруг очистит Рай от людей без предварительного извещения, без всякой подготовки и без права на возвращение.

Мое творение вполне могло бы обойтись и без этих людей, которые постоянно во всем находят изъяны только потому, что однажды на короткое время им была оказана честь, — как потом выяснилось, явно незаслуженная, — побывать в совершенном Божьем Раю и с тех пор вечно тосковать о нем и носить за собой воспоминания о Рае, как горб за плечами. Не хочу отрицать ответственности за то, что в моем мире, возможно, не все соответствует тому, каким оно должно быть по мнению людей. Ведь именно за это люди возлагают на меня вину, хотя я нисколько не виноват в том, что они вступили в конфликт с заповедями Божьими и теперь должны смириться с наступившими последствиями.

Но я могу говорить, что хочу, а люди все еще называют злое начало, или Зло, Князем мира, в котором те, кто привержен доброму началу, должны быть готовы к физическим страданиям, самопожертвованию, ущемлению самолюбия, что вполне можно себе представить как преследования со стороны злого начала. Ведь именно Князь мира, т. е. я, для тех, кто именно так представляет себе венец земных благ, приготовил в своем царстве[65], вознаграждение: плакаться и стенать будут только лентяи и бедняки, на что они не имеют никакого права, поскольку — лентяи и бедняки.

Со всей осторожностью хотел бы добавить, что люди ни разу еще не смогли договориться, как именно должен выглядеть мир в самом лучшем варианте, должны ли все люди быть равными или благородные избранники должны господствовать над всеми, должен ли один народ править другими, и какой именно народ благословен будет перед другими во славе или в страдании. Я также не хочу умолчать о том, что в таких спорах люди чаще и значительно результативней разбивали друг другу головы, чем по какому-либо иному поводу. Ибо что одному рай, то другому — ад; наверняка, в Вавилоне вместе с языками перемещались навечно и мысли человеческие, что совсем не удивительно, ведь язык — это единственный вид и способ человеческого мышления вообще, а кто говорит на другом языке, тот, стало быть, и думает по-другому, а коль не действует слово, то помогут кулаки, но об этом разговор впереди.

Что, однако, люди никогда и ни в коем случае не обсуждают, хотя поначалу я делал множество попыток втянуть их в дискуссию на эту тему, так это то, что именно этот мир однозначно и бесповоротно плох сам по себе, и что он (конечно, мир, а не сами люди) должен быть немедленно и принципиально улучшен. Считается, что на это есть узаконенное право, которого можно требовать с возрастающей навязчивостью и категоричностью от любых властей, какими бы они ни были: боги, монархи, выборное правительство. Такие требования не сопровождаются никакими обязанностями, вкладами и достижениями и не выводятся ни из чего другого, кроме как из простого факта существования человека. Для этого придумали даже специальный термин — естественные права, которые якобы принадлежат каждому человеку от природы и не могут быть отторгнуты в дальнейшем, хотя он ничего не делает для их сохранения, кроме того, что агрессивно выдвигает все новые и новые требования. Это достаточно скверно, но еще хуже, когда появляется достаточное количество людей, которые подбадривают и укрепляют других в их несоразмерных и наглых притязаниях, хотя сами отлично понимают суть ситуации.

Между тем я полностью уверился в том, что люди должны быть недовольными, чтобы вообще чувствовать и осознавать себя людьми; и я уверен в этом не только потому, что с самого начала мог наблюдать людей, чтобы, в конце концов, утвердиться в том, что они в сущности своей нисколько не изменились. Я уверен в этом потому, что опыт с историей «улучшенного человечества» со всей неопровержимой отчетливостью показывает, что только недовольство дает им силу и повод и для величайших, и для позорнейших деяний» Недовольство является плодотворной чертой человеческого характера, оно дает прямо-таки неисчерпаемую энергию, которая ежедневно толкает людей к новому, и никогда и ни за что не оставит их в покое, вот это-то и есть собственно наказание, которое Господь хотел дать людям в свое время за их. непослушание в Раю.

Я до конца не уверен в том, действительно ли Господь в то время смог осознать, что Он привел в движение своим наказанием, так как Он до сих пор давал мне на него уклончивые ответы. В конце концов, всегда утверждают, что Бог всеведущ, и это даже вполне возможно, однако тот, кому довелось, как, например, мне, пережить неизмеримый гнев Господа, тот может себе представить, что Бог настолько одержим гневом, что Ему чужды какие-либо иные мысли. Во всяком случае, с той поры недовольство прочно укоренилось в человеке, и, боюсь, этого уже не изменишь до скончания всех дней, при этом не играет никакой роли, сколь велики будут усилия по дешифрированию моего алгоритма с целью изменить человеческую сущность. Ибо если человек перестанет быть недовольным, то с людьми можно будет раз и навсегда распрощаться, и никто уже не придет, чтобы ответить на пятнадцать вопросов и получить доступ в Небесный Иерусалим.

Но все-таки, сколько трудов люди положили, чтобы свое недовольство — не сублимировать, не компенсировать, не проанализировать, а легитимировать, — так как люди были недовольны своим недовольством, они злились на самих себя и больше не выносили друг друга. Если уж восхищаться людьми, что я делаю всегда неохотно, то так, как они обходились со своим недовольством, равно как с великими страданиями и великими страстями в редкие светлые моменты своей истории. Как далеко только не простирался их дух, чего только они не изобрели: сначала религию, чтобы придать смысл своим чувствам, затем технику, чтобы дать своим чувствам усладу, и, в конце концов, политику, чтобы дать, наконец, своим чувствам свободу. В поистине великие моменты своей истории люди смогли все это подчинить единственной системе — с единственной задачей, единственной структурой и единственной логикой.

Были бы вообще построены пирамиды или Китайская стена, полетели бы люди на Луну или проникли бы в тайну человеческих генов, если бы они предварительно не довели свое недовольство до высшей точки? Нельзя на многие годы сделать рабами сотни тысяч людей, чтобы они таскали камни, рыли рвы или, по меньшей мере, отдавали собственные деньги. Нет! Их нужно увлечь идеей, лучше всего идеей Бога — идеей спасения, только тогда они мобилизуют последние силы своих хилых тел, тогда они возгорятся и вознамерятся стать частью высокого творения. Когда же людям удавалось творчески обойтись со своим недовольством, что, к сожалению, случалось довольно редко, то они были способны на такие достижения, которым необходимо воздать должное, даже с высоты создателя миров. Естественно, творениям людей не суждено быть вечными, но, пока они в деле, к ним следует относиться со всем уважением, ибо я могу лишь подтвердить, что мне не всегда легко удается укрощать стихии по своим желаниям, а люди управляют водами, поднимаются в воздух, на земле строят дома, а огонь они сделали своим послушным слугой. Собственно говоря, им следовало бы давно выучить, что все-таки стоит пользоваться тем, что предлагает этот мир, вместо того чтобы в жалобах ожидать чего-то нового. Я добавлю, что людям отнюдь не все известно из того, что может предложить им этот мир.

Но, справедливости ради, я должен здесь добавить, что люди не все одинаковы, что существует много отличающихся друг от друга видов, например, люди со светлыми или темными волосами, с короткими или длинными ногами, с широким или узким носом, с сильным или слабым запахом изо рта, другими словами, очень разные, чтобы их можно было как-то различать, поскольку в противном случае это удавалось бы с трудом. Но я хочу сказать о другом, а именно — как люди реагируют на то, что мир выглядит совсем иначе, чем в самых прекрасных мечтах, и я здесь говорю не о людской массе, которая не научилась ничему, кроме как стенать и жаловаться, и этим она полностью поглощена и ничто иное ее не волнует, и потому она не может повлиять на дальнейший ход событий в мире.

Однако, к счастью, есть и другие типы реакций, из которых мне больше всего нравится оптимизм[66], поскольку он голодный, жадный, жаждущий, он не смиряется с немощью и безволием, которые, без сомнения, существуют в этом мире, и я не буду оспаривать их наличие, но мой мир может двигаться вперед, поэтому в нем можно утвердиться, принимая участие в его усовершенствовании, а не проводя время в ожидании спасения грядущего в конце всех дней. Мой мир может стать лучше, и он станет лучше, даже сам по себе, но разве не пошло бы дело значительно быстрее, если бы в нем приняло участие как можно больше людей?

Я никогда не мог понять, почему люди всего охотнее, скорбя и стеная, мечтают о Рае, вместо того чтобы, энергично действуя, создать свой собственный Рай здесь, в этом мире. Тогда в одном бы они отвечали своим притязаниям на то, что созданы по образу и подобию Божию, ибо быть Богом означает, в конце концов, только одно — быть творцом. Я никогда не понимал, что оправдывает пессимизм людей, такая позиция приличествует только Богу и мне, ибо только мы можем справедливо судить об этом, но ни в коем случае не люди, даже если они предпочтут положиться на свою фантазию, которая доставляет им больше мучений, чем сама действительность, ведь они считают отвратительным именно то, что им неизвестно. Такие люди не приносят никакой пользы моему творению — и я добавлю к этому: и к творению Бога тоже, насколько я представляю себе Его общий замысел, — а поскольку пользы они не приносят и крадут у других место и пропитание, то пусть они со всеми последствиями идут своим путем до конца.

По крайней мере, я еще хорошо помню, что в Греции жил в свое время человек по имени Пейситанатос (что означает «учитель смерти» или «проповедник самоубийства» — прозвище философа Гегеция. — Прим. ред.), который со всей страстью проповедовал учение апокартерон, заключавшееся в том, что следует убивать себя голодной смертью, поскольку в этом мире стоит жить, только если сумма наслаждений в жизни перевешивает сумму страданий, а это, как правило, не так. Проповедуя это учение, указанный человек жил очень долго и неплохо зарабатывал себе на жизнь, и умер он в один прекрасный день — после долгих-долгих лет жизни — от неизбежной старческой слабости, не позабыв взять перед этим обещание у своих детей, что они никогда не будут заниматься философией. Обещание свое они сдержали до нынешней поры, во всяком случае, я до сих пор о них ничего не слышал.

Признаюсь честно, я действительно не понял, что же такое кроется в этом пессимизме людей, неужели они от недостатка знаний не могут сами решить, не лучше ли поработать над совершенствованием мира, ведь они, в конце концов, слишком редко проявляли к этому особое рвение, и еще реже спокойно ожидали результатов своих действий. Иногда мне кажется, что за этим пессимизмом людей кроется что-то другое (как бы это выразиться повежливее, но в то же время поточнее?), а именно — отсутствие веры в свои силы. В глубине души они не до конца верят в то, что они действительно могут что-то сотворить в моем мире, во всяком случае, не так быстро и кардинально, как им, с их недовольством и нетерпением, того хотелось бы.

Возможно, Бог и я допустили в пору нашей юности ошибку, удивляя время от времени людей чудесами и другими фокусами, при этом мы хотели просто поразить их нашей мощью и великолепием, что нам, без сомнения, удалось, но, к сожалению, это произвело неожиданный, во всяком случае для меня, эффект, и люди даже сейчас все еще надеются и ждут, хотя им следовало бы научиться попытаться самим делать такие вещи собственными силами (какими бы малыми по сравнению со мной и Богом они ни были).

Действительно, некоторые занялись тем, чтобы в подражание Богу создать Нечто из Ничего только при помощи слов, и кое-кто достиг в искусстве магии[67] определенной сноровки, не нарушив, однако, при этом ход вещей в моем мире и в совершенном мире Бога, который называют Раем. А как же иначе? То, что люди не могут уподобиться Богу, способно повергнуть того или иного человека в отчаяние, и я очень хорошо их понимаю, ибо я и сам не Бог, а к этому мне пришлось долго привыкать. Но я из этого сделал собственные выводы, а именно: я должен применить свой способ и метод, и в результате я добился успеха, о чем, без сомнений, свидетельствует по-прежнему существующий мой мир. А разве не могли люди извлечь из этого опыт, что гораздо полезнее искать собственный путь, учитывая при этом, что для создания мира потребуется больше семи дней? Для этого изначально понадобилась бы, как минимум, добродетель терпения, но овладеть и пользоваться ею людям всегда удавалось с большим трудом.

Как бы то ни было, в конце концов нашлись смельчаки, утверждающие, причем ни один умник не выступил с возражениями, что Злом[68] является все то, что с точки зрения людского благополучия вообще не должно существовать, или, если перевернуть с ног на голову, — все, что стоит на пути человека к благополучию, является Злом уже ex definitione (по определению. — Прим. пер.). Все, что вредит человеку, будь то физический вред, что-либо мешающее исполнению его естественных желаний или препятствующее развитию его способностей, недостаток в природной или социальной сферах, все это немедленно объявляется злом. Точно так же душевные страдания, включая страх, разочарование и раскаяние, и, прежде всего, ограничения человеческого разума, которые не позволяют человеку понять и осознать окружающий его мир в полном объеме, называются злом. Мало того, страдания и смерть животных и ползучих тварей, цветов и деревьев, а также неслыханные муки песчинок под ударами волн, навеки разделяющих их друг от друга, всему этому виной названо повсеместное воздействие зла, которое найдет свой конец лишь в последний день всех дней, когда Дьявол будет брошен в лужу кипящей серы и подвержен мучениям денно и нощно, из вечности в вечность.

Этого нам еще придется подождать, но, увы, в этом месте я могу только настоятельно просить о милости, но не для меня и не для моего счастья (об этом я сумею позаботиться, сам, без всяких прошений, коль дело зайдет так далеко), а о милости к этому греховному и непростительному высокомерию людей, ведь они вообразили себе, что они способны потребовать себе мир, удовлетворяющий их пожеланиям и нуждам, словно Создатель человека является также и его слугой. Во всяком случае, мне представляется большим заблуждением, с одной стороны, называть изгнание из Рая наказанием, а с другой — с полной доверчивостью ожидать, что место ссылки будет обустроено самым лучшим образом, в этом случае получается, что люди получили небольшой отпуск из Рая и требуют такого же комфорта и роскоши, которыми наслаждались в Раю.

Высказывались утверждения, будто ожидания людей в этом мире потерпели горькое разочарование, и что одного этого разочарования уже достаточно, чтобы окончательно и бесповоротно доказать конкретные проявления зла. Тем временем, за все эти долгие годы мне пришлось усвоить, что не имеет смысла вступать с людьми в дебаты, когда они убедились, что наконец-то найдено то самое доказательство, которое они всегда искали. Я не хочу здесь ссылаться на то, что и меня могло постигнуть разочарование в моих ожиданиях, например в отношении людей и их развития в разумные и цивилизованные существа. По этой причине я ставлю вопрос в чисто риторическом смысле, не ожидая на него ответа: на что же надеялись и чего ожидали люди? Мира, радости, счастья, покоя и защищенности? А если они так жаждали этого, то почему же они не старались положить на это больше труда? А если старались, то почему все свои усилия, труды, помыслы и желания они направили на поиски того, кому могли бы навязать нечто такое, на что никто не согласится, с целью освободить от этого груза других и, прежде всего, себя?

Но таковы уж люди, и я не очень надеюсь, что со временем это изменится. Вплоть до конца дней люди будут твердо убеждены, и ничто не сможет поколебать их в этом, что для них действительно имеются миры на выбор, что они просто промахнулись с выбором, за что ответственность, конечно, можно возложить на воздействие зла. А если это воздействие прекратить, то можно внести необходимые исправления, на что человек имеет якобы достаточно полномочий в рамках данной ему Богом свободы.

Да будет позволено мне поставить вопрос: что же это было? Что это было, о чем никто не может рассказать с полной достоверностью, и каковы были, собственно говоря, ожидания, принесшие столько разочарования? Пока люди не достигнут единства в этом вопросе, они приобретут мало выгод и ждать им придется до последнего дня всех дней. Тем временем я уверился, что тут их разочарование достигнет внушительных размеров, так как их ожидания и надежды будут полностью превзойдены, во всяком случае, судя по сегодняшнему уровню подготовки. Здесь я добавлю, не выдавая особых тайн, что на сегодняшний день она находится на достаточно высоком уровне.

Но я не могу и не хочу высказываться за Бога, мне это действительно не подобает, а у Него есть свои резонные основания не давать о себе знать, причем в слишком категоричной манере, однако людей это, кажется, не волнует. Ну, хорошо, что касается моей части Творения (со всей скромностью укажу на то, что при этом речь идет о более релевантной для людей части Творения), то она действительно не была сделана исключительно или преимущественно для людей. С чего бы я пришел к этой мысли, по какой причине, для какой цели?

Я — Князь мира, и люди в нем являются моими подданными и должны подчиняться тому, что я им укажу, коль скоро они очутились в этом мире, а кому это не подходит, тот может перейти на ту сторону, но там ему еще не раз придется удивиться. Будь я на месте людей, я бы сразу и безоговорочно принял тот факт, что другая, Божественная часть Творения могла быть создана для пользы и благочестия людей. А от себя добавлю: как Бог пришел к этой мысли, по какой причине и для какой цели? Как можно исходить из того, что воля Божья непостижима (что, в конце концов, вполне справедливо), и тут же на полном серьезе утверждать, что абсолютно точно известно, что этот Бог создал мир исключительно для человека, чтобы он хорошо себя в нем чувствовал? Я утверждаю: не исключено, что тот Рай, на который так надеются люди, есть не что иное, как один большой зоологический сад, который Бог создал для собственного удовольствия, чтобы время от времени доставлять себе радость изящными, хорошо продуманными, биологическими или социальными экспериментами. Возможно, это так и есть, и кто бы мне в этом возразил. Однако это не моя задача, говорить за Бога и раскрывать Его намерения, в той же малой степени я могу и хочу давать советы людям, если только они не попросят меня об этом, хотя в последнее время они явно в этом больше не нуждаются.

Быть по сему. Я обойдусь без людей, мне они не нужны ни в качестве моего образа и подобия, ни в качестве восхищенных почитателей. Судить меня будут только за мой труд, и люди уж точно не будут присутствовать, когда будет принято решение, и речь будет идти не об их существовании и уж, конечно, не об их благополучии, а совсем о Другом, что людей не должно интересовать, поскольку своим ограниченным рассудком они вообще ничего не поймут. Вот мой аргумент: если бы я создавал мир для людей, то я был бы заинтересован в том, чтобы они прославляли меня за это и были благодарными до конца всех дней. Однако хвала людская оставляет меня столь же равнодушным, как и их стенания.

Чтобы внести ясность, раз и навсегда хочу здесь однозначно заявить: творение мое создано ради него самого, ни по какой иной причине, и ни для какой иной цели, кроме как осуществить данную возможность, поскольку я, творец, прошел, блуждая сквозь завихрения Хаоса, из Космоса возможностей, который был еще до всех времен и будет существовать вечно. За свои творения в моем мире я не ожидаю благодарностей и восхищения, хотя людям пристало бы познать в моем лице границы своего духа и способностей и проявить немного почтения к тому, что осуществили я и мой любимый алгоритм, ибо что бы ни создали люди с тех пор, как они бродят по Земле, оно мало и жалко по сравнению с моим творением. Люди хорошо бы сделали, если бы больше заботились о собственном совершенстве, а не требовали бы его от других, ибо, когда Страшный Суд начнет судить каждого по делам его, вот тогда будет видно, что дадут бесконечные жалобы и требования.

Каково высокомерие людское! Мир — это Воля и Представление[69], я же скажу, что сюда неплохо бы добавить хоть немного Власти и Способности, чтобы создать собственный мир, который обнаруживает свои изъяны не сразу же после седьмого дня, ибо с совершенством неразрывно связана гибель. Ведь, в конце концов, совершенство представляет собой не что иное, как владение всеми свойствами одновременно, куда включены и смерть, и страдание, а не только большие ожидания и красота. И как можно вообще оценить добро, здоровье и красоту, если не знать, что такое зло, болезнь и безобразие; лишь тот, кому знакомы потери, может оценить обладание. По этой причине люди должны помалкивать, а не взывать к Богу или черту, и сами заботиться о своих делах, которые достаточно важны и не терпят отлагательства.

Раз уж мы вышли на эту тему, скажу, что я часто задавался вопросом, как будут чувствовать себя люди, если в один прекрасный день, неважно, с помощью случая или чуда они вдруг действительно станут бессмертными и совершенными. Кажется, я нашел ответ: насколько я знаю людей, а знаю я их уже очень давно, это ничего в них не изменит, и их недовольство отнюдь не исчезнет. Они найдут другой объект для своего недовольства и станут громко сетовать, прежде всего на скуку, которую они рано или поздно почувствуют и которая вскоре превратит их бессмертную и совершенную жизнь в невыносимое существование, поскольку день за днем, вечность за вечностью совершалось бы одно и то же, не меняясь ни в чем и не вызывая потребности о чем-либо заботиться. Не осталось бы ничего, кроме простого существования, и ничто действительно не смогло бы побудить кого-либо к чему-либо, поскольку для этого больше не нужно было бы напрягаться.

Да и для чего напрягаться, и что изменится, если уже достигнуто совершенство, равновесие всех действующих сил, гомеостаз и гармония соразмерности? А коль скоро все будет во всем совершенным, то все будет одинаковым, исчезнут все различия и не будет границ, — только бескрайняя, совершенная бесконечность. И все будет на своем месте, распределено равным образом по ширине и глубине Небес, о которых говорят, что их когда-то было 32 — по одному для каждой из сефирот и для 22 букв. Сегодня же, по соображениям экономии, их осталось только 7 — для Триединства и 4 углов мира, а после Судного дня останется, в конце концов, только одно Небо, всеобъемлющее и гомогенное, что тогда будет логично и исполнено смысла.

Но тогда не будет больше движения и времени, поскольку его я должен буду возвратить Богу, правда, без процентов, ибо Бог не любит процентов и строго-настрого запретил их под угрозой жесточайшего наказания в тех 5 заповедях, о которых Он забыл, когда вторично должен был передать скрижали Моисею. Тогда и моему алгоритму придет конец, словно часам, у которых кончилась пружина, и тогда я буду судить свои творения, потому что позволить себе вынести им приговор имею право только я один и никто больше, кроме, наверное, Бога, но Он до сей поры очень редко обращал внимание на творческие действия и их результаты, во всяком случае, не в смысле конструктивной критики, которая иногда в минуты отчаяния могла бы оказать мне существенную помощь, но ничего не поделаешь.

Известно мне также, что многие люди с вожделенной надеждой ожидают пришествия именно того дня, когда не будет ни смерти, ни страданий, ни боли, ни криков, но большинство из них не имеют ни малейшего представления о том, что ждет их на самом деле; и хотя я ничего не страшусь, я боюсь все-таки наступления этого дня, ибо даже для меня наступит тогда страшная, бесконечная скука, я буду страдать от потери своего любопытства, которое не на что будет направить, поскольку ничего не будет происходить, даже день не будет отступать перед ночью[70], чтобы затем вновь заступить ее место.

Небо больше не будет отделено от земли, и воды не будут собраны в одно место, мы все будем наслаждаться совершенством, погруженные в самих себя, а я могу только страстно надеяться, что я так и не пробужусь из этой спячки, иначе меня поглотит со всеми потрохами тоска по моей родине, бесконечному Космосу возможностей, и сам Бог не сможет утолить мою печаль по окончательно утраченной юности. Но пока еще время принадлежит мне, и я буду обращаться с ним крайне бережно, чтобы оно не утекло до той поры, когда Бог потребует его назад. Вот это, а именно разбазаривание времени, было бы самой большой глупостью, и нескончаемая скука была бы самым подходящим наказанием за нее, причем с немедленным приведением приговора в исполнение без каких-либо шансов на помилование.

Во всяком случае, мир, где отсутствует время, а без него нет движения, и поэтому нет энергии, и, стало быть, нет событий и переживаний, не назовешь иначе, чем Ничто, так как если нет энергии, то нет и материи, ибо только энергия удерживает материю и только материя несет в себе энергию, словно серафимы трон Бога (или это были херувимы, я вечно все путаю), а место, где полностью отсутствует материя, обычно определяют словом «ничто». Но как же можно этому радоваться и, главное, вожделеть прихода Ничто? Да, кто-то может этому радоваться, но я не могу, даже если в данный момент на меня нападет неодолимая усталость, ведь я, в конце концов, отнюдь не молод, но не для того я пробивался в трудах и страданиях сквозь хитросплетения Хаоса, чтобы затем только отдыхать.

В своих исканиях Бога люди, однако, идут довольно странным путем, разве не утверждали некоторые, что Бог — это сплошное Ничто[71]. Его не трогают такие понятия, как «здесь» и «сейчас». Мне лично всегда удавалось понять, почему и зачем людям приходят в голову такие мысли, ибо они так быстро забывают Бога, который постоянно отсутствует и которого можно обозначить как deus absconditus (лат., неведомый, сокрытый Бог. — Прим. пер.). С глаз долой — из сердца вон, поэтому взывать к Нему полностью бесполезно, а посему можно очень просто представить Его как Ничто, если люди с их ограниченным интеллектом вообще могут думать о том, что такое Ничто (ничего не думать значительно проще, это люди в своей истории доказывали довольно часто).

Все бы хорошо, но люди, додумавшиеся до такого, выбрали чересчур запутанные пути. Они думали, что Бога просто нельзя себе представить во всем Его великолепии могуществе как Нечто, то есть сущность, определенную и ограниченную в пространстве и времени; но если уж представлять Бога, то Он выходит за границы мысли и знания, и при этом нельзя полагаться на человеческое восприятие, скорее Бога можно предположить как противоположный полюс этого жалкого мира, как не имеющее сущности, безымянное Ничто. С другой стороны, Бог не может быть всем, так как если все наполнено Божественным бытием, не остается места для каких-либо других видов Бытия, что, как я хотел бы заметить, соблазнило некоторых глубоких мыслителей к столь же глубокой мысли, что Сотворение этого мира стало возможным лишь в тот момент, когда Бог удалился из него.

Вывод, который хотя и близок к истине, но на один маленький квант отклоняется от точного попадания, ибо одного только ухода Бога никогда и ни при каких обстоятельствах недостаточно, чтобы создать даже самый маленький мирок. Или же они на полном серьезе хотят уверовать в то, что мир, после того как Бог удалился, может возникнуть сам по себе, без творца, в порядке самозарождения или в результате громкого хлопка? Но для людей такой вывод стал бы поистине катастрофическим, ведь им некого было бы объявить ответственным за все недостатки этого мира и все их недовольство выливалось бы в пустоту, как раз в Ничто. Поэтому люди вспомнили о своей логике и стали с чистым сердцем утверждать, что если Бог не может быть ограниченным Нечто или всеобъемлющим Все, тогда для Него остается только категория Ничто, что мы, в конце концов, должны были доказать.

Вот так высказался в свое время Дионисий Ареопагит[72], которого мы упомянем здесь с чувством глубокой печали, поскольку он был все-таки милым человеком, который, правда, не имел представления ни о чем и потому мог растолковать все. Так вот, милый Дионисий, как его называли друзья, говорил, что Бог не есть душа или дух, фантазия, представление или разум, что Он не имеет числа, порядка, величины или малости, никакого равенства или неравенства, что Он не видит, не движется, не покоится, силы у Него нет, и сам Он не сила и не любовь, что не обладает Он разумом, не имеет имени или знаний, не является тьмой или светом, заблуждением или истиной, Он, собственно говоря, вообще не есть то, что мы (он, конечно, имел в виду прежде всего себя) или кто-то другой может познать, так говорил милый Дионисий, и ничего лучшего он не знал, а я на эту тему высказываться не стану.

Ну и наконец, находились такие люди, которые предполагали Бога одновременно в бесконечности и в том, что называют Ничто, и такое предположение сильно осложняло возможность обнаружить Его там, так как Ничто в бесконечности встречается значительно реже, чем иголка в стоге сена, но аргументы они отыскивали с помощью математики, о которой думают, что она-то и есть вполне легитимный, возможно, даже единственный путь к Богу. Допустим, говорили они, имеется часть от Бога[73], который создал универсум, заполнив собой каждый отдельный уголок Космоса; назовем эту часть «sof», что означает «безграничный», но ведь остается еще и другая часть Божества, а именно Ничто, пустота, ибо Бог, пожелавший стать всеобъемлющим, должен волей-неволей это признать, и эту Его часть мы обозначим словом «ayin», то есть «Ничто».

Собственно тут-то и начинается аргументация с помощью математики, поскольку числовое значение этого слова равно числовому значению слова «aniy», что означает «Я», из этого мы непосредственно можем вывести, что если следовать числовому коду, Бог сам сказал: «Я есмь Ничто». А Его слова мы не будем подвергать сомнению, скорее станем сомневаться в том, что люди правильно поняли смысл этих слов, но на эту тему я не хочу высказываться, так как экзегеза Божественных связей не может быть моей задачей.

Я, в конце концов, Дьявол, и мне хватает своих собственных дел, о которых я должен заботиться, но кое-что я хочу добавить: я не возражаю, пускай кто хочет считает, что Бог создал свои творения из ничего, раз Ему так захотелось, на самом же деле Он воспользовался при этом потенциалом бесконечного Космоса возможностей, о чем я могу свидетельствовать, ибо я был при том почти с самого начала и внимательно наблюдал за всем, что Он делал, поскольку я все-таки должен был у Него учиться. Хочу сказать, что все эти спекуляции относительно Бога и даже моей природы бесполезны, ибо мы оба, Бог и я, являемся трансцендентными и метафизическими существами, которые не могут быть поняты скудным людским умишком, поэтому людям следовало бы не заниматься этими вопросами, а позаботиться о том, как обустроить свою жизнь в этом мире, что нелегко само по себе, но принесет значительно больше пользы.

Меня часто спрашивают, что такое трансцендентное существо, дескать, я мог бы разъяснить это лучше всех, коль скоро я сам такой. Сначала я еще пытался объяснить это людям, но скоро заметил, вернее, вынужден был заметить, что не имеет никакого смысла пытаться объяснить им нечто такое, что далеко выходит за рамки их опыта и за границы того мира, который они могут охватить своими жалкими чувствами. Здесь я должен обратить внимание на то, что людям доступен отнюдь не весь мир (даже мой) целиком, поскольку Бог и я дали взаимные обещания соблюдать тайны, и я хочу сдержать свои обещания, независимо от того, как поступит Бог, но это будет уже не моя вина.

Хочу только сказать, что этот мир много шире и разнообразнее, чем он может показаться людям на первый, да и на второй, взгляд, хотя тут я должен признать, что люди дают себе труд заглянуть за кулисы, но что они способны при этом выучить? Но я об этом помолчу, чтобы не погрузиться в печаль и не воспылать гневом, как это однажды случилось с Богом, и ничего хорошего из этого не вышло. Действительно, откуда в людях уверенность, что граница их познания и есть граница мира, хотя уже из своей истории они должны были бы понять, что за горизонтом есть еще что-то, что мой мир всегда держит для них наготове последнюю тайну, хотя они полагают, что они все их уже раскрыли. И даже тогда, то есть в самом невероятном случае, которому и Бог, и я сумеем воспрепятствовать, когда люди в один прекрасный день пробьются к границам мира, они ничего от этого не выиграют, ибо они не откроют еще все взаимосвязи внутри мира, поскольку мир этот настолько сложен в своем комплексе, что даже мне нужно для раздумий более одного мгновения.

Если людям все-таки удастся раскрыть эту бесконечную тайну, то им снова придется начинать все сначала, ибо ничто в этом мире не остается навсегда в неизменном, виде, как говорится, — panta rhei (все течет, все изменяется) — и люди в их наивных поисках неизменяющегося Бытия еще неоднократно удивятся. Поскольку в моем мире можно покорно надеяться лишь на то, что утром восходит Солнце и приносит жизнь в этот мир, но знать это невозможно и не нужно, ведь должна же существовать разница между людьми, с одной стороны, и Богом, и мной — с другой. Как радовались и гордились люди, что они многому научились и многое узнали, что тем самым они могут принизить значение и роль Бога и Дьявола, что, конечно, является форменным безобразием, ибо сколь ни велико будет людское знание, оно является и останется конечным, но Бог и я — мы бесконечны, а познания людей не поцарапали даже нашей поверхности, хотя трудились они старательно и долго, но это не моя проблема.

Я лично считаю второй крупнейшей ошибкой людей то, что они не извлекли ничего полезного из своего недовольства, по крайней мере, большинство из них, ибо иногда ветречаются исключения, и к ним, признаюсь, я отношусь с определенным уважением, хотя такие благородные побуждения по отношению к человеческой расе обычно даются мне нелегко. В то время как большинство людей не находит своему вечному недовольству никакого лучшего применения, кроме как бесконечно жалуясь и причитая, томиться в ожидании Судного дня, находятся среди них и такие, которые в своем недовольстве черпают силу, чтобы создать для себя, если не целый мир, то хотя бы маленький уголок и обустроить его наилучшим образом. Эти люди знают также, что в жизни важна прежде всего сама жизнь[74], а не ее результат; а единственный результат, которого, будучи человеком, можно по праву ожидать от своей жизни, состоит в том, чтобы использовать как можно больше шансов, не потерявшись во всевозможных рисках, подстерегающих тебя со всех сторон.

Не хочу ставить людям в вину то, что их рассудок и способности так ограничены, ибо не в моих это правилах — сгоряча судить обо всем и о каждом. Однако я должен констатировать, что они неоднократно отважно пытались, хотя осторожно и с опаской (что я отлично понимаю), подобраться к границе мира; по своему опыту могу только сказать, что горизонт возможностей отодвигается вдаль куда быстрее, если к нему приближаешься твердым шагом и с решительными намерениями. Ведь именно этого желал я все долгие годы, чтобы именно люди своими собственными побуждениями оказывали мне поддержку в созидании, с тем, чтобы я мог время от времени отдохнуть в мире и спокойствии, когда возраст даст почувствовать усталость. Дело в том, что когда я потребовал у Бога Время, и получил его, я не подумал, к сожалению, о последствиях, ведь оно приносит с собой необратимость и, тем самым, неизбежное старение, которое с течением времени вызывает усталость, а иногда и слабость. Только Бог с той поры вряд ли изменился, поскольку живет в своем времени и чувствует себя в нем вполне хорошо, в то время как Его ангелы, херувимы и серафимы должны испытывать на себе бремя возраста и, стало быть, больше, чем когда-либо уповать на милость Бога.

Я уже признавался, что меня подхлестывают любопытство и вожделение, и что боюсь я только скуки. Даже теперь, в моем возрасте, я испытываю всечасно жадность ко всему новому, к неожиданностям, к тому, с чем мне до сих пор не довелось столкнуться. Сознаюсь, что сегодня, по истечении стольких лет, не так-то легко удивить меня чем-то новым, ибо многое я пережил и повидал в этом мире. В свое время я придумал сам, собственными силами, повсеместно действующую формулу мира, поэтому могу легко рассчитать, что именно случится в мире, при каких обстоятельствах и где. Однако это слабое утешение, когда все свершается именно там и именно так, как я рассчитал, постоянно и неуклонно растущее комплексное взаимопроникновение и переплетение уже состоявшихся событий требует время от времени всех моих сил. Но с самого начала я все устроил так, что в моем мире первостепенное значение имеет не надежность, а только вероятность, и поэтому эта комплексность, в конце концов, не представляет для меня непреодолимых трудностей, поскольку я давно уже привык к расплывчатости моего собственного творения.

Сначала это давалось мне нелегко, ибо, когда я на седьмой день смог приступить к своему творению, то у меня перед глазами постоянно был великий образец Бога, которому я подражал и который я хотел превзойти. Собственно у Бога всегда все совершенно и потому абсолютно надежно, без малейшего сомнения, даже без незначительных отступлений, все создано твердой рукой, без дрожи и колебаний. Вот тогда мне и пришлось выучить то, чего люди до сих пор все еще не могут осознать: нельзя со скромными средствами пытаться подражать Богу. Все, что людям нужно (в этом случае и я среди них) — это искать собственные пути и при этом быть готовыми к тому, что получится возможно совсем не то, что планировалось и на что надеялись.

Можете мне поверить, сегодня я могу признаться, что это творение, в рамках которого мы все вращаемся с большим или меньшим успехом, не первый мой опыт, что я в начале довольно часто терпел фиаско в моих попытках и был настолько разочарован и преисполнен отчаяния, что часто помышлял о том, чтобы вернуться на свою родину, в Космос возможностей, где я когда-то был счастлив, и пребывать там от вечности до вечности. Но тут мной овладели вожделение и любопытство, а главное, я не хотел признаться ни себе, ни Богу, как постыдно я провалился при выполнении самим же собой поставленной задачи.

Именно воспоминание о Космосе возможностей принесло мне спасение. Если уж я не в состоянии сотворить одним мановением, подобно Богу, совершенство в его неповторимом единстве, тогда я должен сделать попытку с множеством в надежде, что среди многочисленных экземпляров найдется хотя бы один, который, пусть не абсолютно, но, по меньшей мере, относительно будет совершенен, и я смогу, опираясь на него как на образец, создавать свои новые творения. К тому же я сообразил, что мои шансы будут возрастать по мере увеличения множествами внесения в него разнообразия, причем мне необходимо было освоить, как в нужный момент ограничить увеличение множества, ибо я не мог себе позволить опробовать поначалу все возможности, прежде чем решиться на последующий шаг. В конце концов, время мое, хотя и велико, но все-таки ограничено, поэтому мне каждый раз приходилось взвешивать и выбирать между уже достигнутой степенью совершенства и временем, необходимым для проведения последующих опытов. Как это можно видеть и осознать сегодня, эта система себя полностью оправдала, иначе вряд ли мой мир стал бы на нее ориентироваться. Я дал множеству название «мутация», а принятию решения — «селекция».

Но по-настоящему удовлетворенным я почувствовал себя лишь тогда, когда для меня отпала необходимость принимать решения, поскольку эту задачу принял на себя мой алгоритм. Собственно говоря, мне стало слишком докучать то, что ко мне в любой миг, снова и снова, являлись элементы с вопросами, какое соединение они должны образовать друг с другом и можно ли потом вновь разъединиться, если больше не захочется быть вместе, а также при каких условиях и в какой момент это делать, какие можно при этом выдвигать требования и можно ли таковые, соответственно, отклонять. Мне действительно не хотелось заниматься этим остаток моего существования, даже если оно (точнее, именно поэтому) будет длиться, по всем моим предположениям, еще очень долго. Но я не считал занятие такими пустяками своим главным предназначением, нет, я уже тогда знал, что мне придется разделить свою силу и свое время, чтобы в тот момент, когда это потребуется, иметь возможность соответствующим образом реагировать и оказывать воздействие на разные случаи жизни.

О том, что такая ситуация наступит значительно раньше, чем я того ожидал, речь пойдет дальше. Благодаря своей осторожности я был, несмотря на все неожиданности, в состоянии защитить свое творение от любых нападок и спасти его, что было для меня особенно ценно, ведь не начинать же все еще раз сначала, хотя это не стоило бы мне особого труда, но потребовало бы много времени.

Как я уже докладывал, смерть появилась в мире в тот момент, когда Каин убил Авеля, и должен к этому прибавить, даже невзирая на опасность укрепить этим некоторых людей в мысли, что я источник всего Зла, что смерть действительно была продуктом моего алгоритма и, более того, должна была быть им по необходимости, так как моя стратегия множества работает лишь тогда, когда существует возможность вернуть не оправдавшие себя творения в состояние необходимого Небытия, что им все еще обеспечивает подобающее место в Космосе возможностей, откуда они, собственно, и появились, прежде чем обрести Бытие. В этом отношении с ними не происходит каких-либо серьезных изменений, и не следует им особо сострадать, если принять во внимание, как быстро побледнел и увял тот краткий миг их существования перед лицом бесконечной вечности, где вещи еще или уже не существуют.

Некоторые люди довольно неплохо усвоили эти взаимосвязи, но, к сожалению, сделали неправильные выводы: душа, как они полагают, не только бессмертна, но к тому же преэкзистентна[75] (положение о так называемом предсуществовании души. — Прим. пер.), что само по себе не является ошибочным, ибо человек и как индивидуум, и как вид существовал изначально в Космосе возможностей, прежде чем реализовался в этом мире. Вопрос лишь в том, как оценивать эту реализацию, т. е. рассматривать вступление в действительный мир как шанс, который стоит использовать при любых обстоятельствах как можно шире, как это делаю я, или же считать это своего рода наказанием, которое Божественный Творец наложил на тех, кто совершал грехи на Его глазах, так рассматривает это большинство людей.

Воздержусь здесь от каких-либо насмешек и издевок, но должен все-таки отметить, что у такого Бога следует предположить наличие злого умысла высочайшей степени, если принять, что Он наказывает определенные души, заставляя их быть людьми в этом несовершенном мире, при этом такое наказание отнюдь не достигает своей цели, более того, бедные души подвергаются огромной опасности согрешить вновь, что навсегда наложит на их судьбу несмываемую печать, ибо шанс выдержать испытание и реабилитироваться в этом мире, задуманном как греховный, является чисто теоретическим. Я лично всегда задавался вопросом, что представляют собой в духовном и моральном смысле люди, которые приходят к таким немыслимым идеям, которые отнимают у людей всяческую надежду и тем самым лишают всякого смысла и жизнь, и само существование.

Однако мой действительный мир не такой, здесь можно пользоваться и наслаждаться шансами, которые дает Существование, особенно если постоянно помнить о долгом, почти вечном времени необходимого Небытия, ибо оно является, по меньшей мере, столь же важным в моем мире. Не предусмотри я Небытие как настоятельно необходимую составляющую моего алгоритма, то мой мир быстро оказался бы перенаселенным, наполненным суррогатами или давно изжившими себя поделками, так что больше не осталось бы места для тех избранных творений, которые целенаправленно и с надеждой прокладывали бы свой путь к совершенству, ведь, собственно говоря, только они имеют право на жизнь, поскольку они полезны для жизни и для моего творения.

Естественно — и в этом может убедиться каждый, если немного напряжет глаза и уши, — такую стратегию не всегда удается соблюсти во всей строгости, и тот, кто, подобно мне, однажды уже выбрал принцип неопределенности, тот должен будет позже столкнуться с тем, что иногда полезное умирает раньше времени, а ненужное живет дальше, тем более что некоторые (среди них, к сожалению, и я) не всегда поначалу могут знать, что же, в конце концов, окажется полезным для жизни, а что нет. Так и существует ненужное, пока ему не мешает полезное; такой вид великодушия я готов охотно признать, но не в том случае, когда люди в своей необузданности сами берутся определять, что полезно, полагая, что они это умеют. Но тут опять-таки неоднократно приходит на помощь моя стратегия множества, ибо что-то оказавшееся в данное время безуспешным может принести пользу в другом месте и в другое время. В моем творении должно как можно меньше пропадать навсегда, в противоположность Богу, я должен быть экономным, а Он уже через шесть дней объявил свое Творение завершенным, не вызвав никаких возражений.

Но, несмотря на это, время от времени, с равными промежутками приходится принимать необходимые и неизбежные решения, и должен признать, что это было бы сверх моих сил, если обо всем этом мне пришлось бы заботиться самому; но, с одной стороны, я за долгие годы проб и ошибок, а также постоянно проводимых новых опытов, сумел соответствующим образом отладить свой алгоритм, а с другой — мне очень помогает в этом господин по имени Смерть («смерть» в нем. яз. мужского рода. — Прим. пер.), которому я в этом месте хотел бы выразить мою сердечную благодарность.

Поэтому я и встречаюсь с этим господином как можно чаще и охотно приглашаю его отобедать со мной, что, к сожалению, редко нам удается, ведь оба мы, независимо друг от друга, ежедневно заняты настолько, что едва находим время, чтобы отвлечься, хотя это нам необходимо в повседневной и почти невыносимой скуке нашего бытия. Мы беседуем о том и о сем, прежде всего о том, что нам предстоит сделать в ближайшее время, и всегда находим повод поболтать о принципиальных жизненных проблемах.

Я высоко ценю эти беседы, хотя в моем собеседнике спокойствие и солидность всегда сочетается со спонтанными проявлениями, но это доставляет мне массу удивительных впечатлений, которых мне так не хватает в этой жизни. Вообще, этот парень чрезвычайно богат идеями, и я иногда удивляюсь, сколько в нем изобретательности, ведь даже когда речь идет о разрушении, можно использовать такие творческие и артистические способы, которыми овладевают только в результате старательного обучения, чего, однако, большинство людей не замечает и, как правило, не ценит по достоинству. При этом господин Смерть, как он мне однажды признался, поставлен перед дилеммой: с одной стороны, он мог бы, обладая умением и опытом, накопленным за столько лет, препровождать любую вещь в неизбежное Небытие совершенно уникальным способом, а с другой — количество вещей, о которых ему приходится беспокоиться, выросло за последнее время настолько, что ему приходится применять все те же традиционные и, к сожалению, насильственные методы, которые в последнее время он существенно оптимизировал.

На помощь Смерти приходят сами люди, которые с течением времени так организовали свою жизнь, что для них стали характерны скопления в одном месте; сдается мне, что именно для этой цели они понастроили высокие башни, куда они упорно стараются набиться без всякого смысла и цели, что, однако, оказывается полезным, когда Смерть сильно торопится и не стремится кропотливо заниматься каждым человеком в отдельности. Бóльшую выгоду, причем во всех смыслах, принесло Смерти то обстоятельство, что я в свое время научил людей греху вожделения, и они оказались прилежными учениками, так что теперь Смерти можно было положиться на то, что зерна гибели будут передаваться от одного человека к другому через близость, и ему, особо не напрягаясь, удается свободно бродить по белу свету.

Во время одной из таких встреч (я уже не помню, когда и где это могло иметь место, ибо после всего того, что мне пришлось пережить за долгие годы, не хочется отягощать свой дух воспоминаниями о второстепенных вещах), мы с ним, сначала в шутку, а затем с все возрастающей серьезностью углубились в тему, кому из нас приходится больше трудиться в этом мире.

Господин Смерть выложил мне со всей обстоятельностью, что ему, в конце концов, приходится заниматься чуть ли не каждой вещью в этом мире, поскольку почти все смертно или, по меньшей мере, преходяще, и это находится в его компетенции; я же, по его мнению, могу концентрироваться на небольшой, избранной группе вещей и существ, что, несомненно, представляет собой более легкую задачу, так как в этом случае остается значительно больше времени и возможностей глубоко и обстоятельно заниматься каждым в отдельности. Еще он сказал, что такое положение дает возможность, в данном случае мне, разрабатывать и проверять на деле индивидуальные и специфические приемы, благодаря чему можно время от времени избежать постоянной скуки, которая, что ни говори, является нашим самым грозным общим врагом. Этот враг, который, как не без основания предположил мой собеседник, по заданию Бога везде и всегда старается подчинить нас себе, что ему, однако, не удастся, ибо господин Смерть поклялся самому себе никогда и ни за что не бросить своей работы, поскольку это его долг перед самим собой и своей честью, что бы там ни случилось.

Когда он так говорил, у меня на глаза навернулись слезы, ибо меня глубоко тронули верность и чувство долга моего старого друга, его совестливость и строгость, которую никто и ничто не сможет поколебать. Меня настолько захватила его речь, что я встал со своего места, подошел к нему и обнял его со всей сердечностью; я назвал его своим дорогим другом на вечные времена, что его также взволновало и тронуло. Затем я заказал еще одну бутылку вина, или, может быть, еще сакэ, точно вспомнить не могу, но это не играет никакой роли. Мы незамедлительно принялись за нее, с чувством взаимной симпатии подымая наши бокалы за благополучие друг друга.

А потом, я не исключаю, что тут определенную роль сыграл алкоголь, я не удержался, указав, правда, весьма дружески и в шутливой форме, на то, что его задачи с наступлением конца всех дней отпадут; во всяком случае, так записано, в то время как я буду и дальше, от вечности до вечности, заниматься всеми теми, кого Бог окончательно изгонит из своего Творения и ввергнет в огненную лужу или пучину тьмы. И это тоже записано. Из этого следовало бы сделать вывод, что точно не известно, даже если это записано, будет ли это огонь или мрак, хотя они плохо совместимы. На это в определенных кругах, о которых речь шла выше, последовал ответ, что наказания будут такими страшными и неизмеримыми, что при этом вечный огонь сможет гореть в вечной темноте.

Пусть будет так. Во всяком случае, пришли к единству в том, что Смерть победят навсегда; даже дикие звери и птицы должны будут вернуть всю ту плоть, что они пожрали, ибо Бог хочет, чтобы люди предстали опять зримыми в их обличии. Разве не сказано в пророческих 12 писаниях: «кости к костям во членах, мускулы, нервы, плоть и жилы к ним и кожу и волосы сверху, и Ураэль Великий привнесет дух и душу, и возникнут Четыре Ветра, обдуют они мертвецов, и те оживут и встанут на свой ноги, и где тогда бысть Смерти на веки вечные»[76].

Здесь я прервусь на короткое замечание, что вся забота будет уделена только людям, а не зверям и не уткам, ибо нигде речь не идет о том, что люди тоже должны будут возвратить всю плоть, которую поглотили они в течение своей жизни, но это — замечание на полях. Как бы то ни было, я, Сатана, если даже и буду брошен ко всем грешникам, неверующим и неправедным, то у меня еще останется, по крайней мере, одна задача, а именно — наказывать их, а карающие ангелы будут помогать мне при этом поражать грешников, ибо число их будет велико. Однако, добавлю я, мне будут отданы женщины, которые заплетали волосы не ради красоты, а ради занятия проституцией, а также мужчины, которые ложились с ними, и тут можно себе представить, что будет твориться, ибо вожделение так просто не подавишь.

Но, увы! Не следовало бы мне поднимать этот вопрос, даже в шутку, ибо глаза моего старого друга вновь наполнились слезами, но теперь уже от отчаяния, и он очень опечалился и застыдился, что я его так жалею, и я вынужден был заказать еще одну бутылку сакэ (или это было все-таки вино, не могу точно вспомнить), чтобы немного развеселить. К сожалению, это сначала мне не удалось, правда, не удалось это и алкоголю, которого мы к тому времени порядочно употребили. Здесь я должен добавить, что ни я, ни Смерть в принципе не имеем никаких проблем с алкоголем или каким-либо другим допингом; чтобы достичь более высокого уровня сознания, нам они не нужны, ибо он у нас и без того достаточно высокий. Мы, в конце концов, чисто спиритуальные существа, и материальный мир в целом оказывает на нас весьма незначительное воздействие, в то время как мы, напротив, вполне можем вмешаться в происходящие в материальном мире события, что Смерть доказывает каждый день.

Когда договариваемся откушать вместе, мы принимаем человеческий облик, что нас избавляет в дальнейшем от некоторых трудностей, но это имеет один недостаток, ибо в такие минуты и в таких ситуациях приходится справляться и с недостатками человеческой натуры, и с радостями, которые она доставляет. Когда мой друг, господин Смерть, попробовал заглушить алкоголем свое огорчение по поводу моих непродуманных слов, то ему пришлось пострадать от последствий, как если бы на его месте был человек. При других обстоятельствах было бы интересно понаблюдать, как по-прежнему ясный рассудок старается, несмотря на телесные проблемы, выразить свои мысли отчетливо и понятно; при этом на свет божий выходили четко сформулированные предложения, произнесенные заплетающимся языком, так что мне приходилось собрать все свои чувства (а мне это к тому времени и после принятия алкоголя давалось нелегко), чтобы понять хотя бы отчасти, что он пытался выразить. К счастью, у нас, спиритуальных существ, имеются в распоряжении и другие средства коммуникации, поэтому мне удалось уловить смысл его слов.

В общем, он изложил следующее, правда, весьма резко: его ни в коей степени не интересует, что и где написано; за эти долгие годы написано столько всего, что можно найти достаточно написанных слов для всего, что хотелось бы доказать. Во всяком случае, в одной только Библии имеется, по меньшей мере, две истории Божественного Творения, а в других местах и того больше, если дать себе труд поискать, так какой же истории мы должны придерживаться, — спросил он[77], — и почему только четыре Евангелия, когда и Петр, и Никодим, и Яков, и Фома, и Филипп написали об этом прекрасные книги, которые людям стоило бы прочитать и цитировать, но их скрывают и держат в тайне от людей. А уж если речь зашла об этом, то он, Смерть, должен позволить себе вопрос, как относиться нам к тому, что написано у Маркиона из Синопа (один из великих гностиков II в. — Прим. пер.) или у Бардесанеса из Эдессы [Бар Дайсан или Вардесан, (154–225), гностик, ближайший предшественник манихейства, автор многочисленных сочинений, среди которых сохранилась «Книга законов». — Прим. пер.], или Макария Египетского [отец Церкви (301–391), под его именем известны сочинения «50 бесед», краткие изречения и др. — Прим. пер.], Ефрема Сирина, или Посейдония Арамейского, или в том же «Апокрифоне» Иоанна (возможно, «Апокалипсис Святого Иоанна Богослова», отличный от канонической книги. — Прим. пер.), или в «Кефалайи» Мани, или в «Поймандре» Гермеса Трисмегиста. Он, Смерть, мог бы продолжать этот перечень сколь угодно долго, если я того захочу, но я не захотел, поверил ему на слово, что он их все знает, я только хотел тем самым сэкономить время, чтобы он не вздумал читать наизусть все Священные Писания, написанные когда-либо людьми, а их великое множество, я не хочу их все даже называть.

Кроме того, — продолжил господин Смерть свою речь, — они все очень старались, когда писали о Боге и мире, смерти и Дьяволе, и всегда находили новые идеи, о которых в этом мире до того никто ничего не знал, и все удивлялись, пока определенные круги, о которых здесь и сейчас говорить не следует, не решили, что написанного уже достаточно. Ведь если каждый полагает, что он может взять из написанного то, что ему нравится, то те самые определенные круги оказываются в тяжелом положении, ибо они не могут ответить на вопросы по поводу написанного, которые сыпались на них отовсюду, поскольку они не знали даже, что это вообще было написано.

Он говорил, что с тех пор, как было решено обучить искусству письма не только мудрецов, но и всех людей, будь то мужчина или женщина, любой Иванушка-дурачок мог быстренько написать что-нибудь, а затем самовлюбленно и тщеславно указывать, что это написал он. Для Смерти все это ровным счетом ничего не значит, так как он приучен верить только тому, что он видел собственными глазами и воспринимал своими чувствами, и его всегда удивляло, как слепо доверяют люди написанному, вместо того чтобы самим увидеть, услышать, потрогать. Ведь с этого момента человек пробудился бы от своей дурости и начал понимать самого себя и мир, в котором он живет, и начал бы в нем обустраиваться.

Ни теперь, ни во все будущие времена Смерть не желает больше слушать о том, что это, дескать, написано, и даже если речь идет о конце всех дней, который отстоит от нас довольно далеко, он сегодня не желает об этом ни слушать, ни говорить.

Кстати, все это было изложено в неподобающих словах, которые обычно он употребляет крайне редко, ибо Смерть вообще довольно спокойный парень, который не поднимает шумихи вокруг себя и своих талантов, что его приятно отличает от других существ и, прежде всего, от людей. Можно представить себе мое удивление, даже испуг, когда я увидел Смерть в таком возбужденном состоянии, сам я упрекал себя за то, что перевел наш разговор, хотя и в шутку, на такие рельсы. Вот в такие моменты я начинаю понимать, почему люди назвали меня Diabolos.

Поэтому дозвольте мне напоследок небольшой экскурс, который для меня по определенным причинам очень важен: именно здесь и сейчас я должен просветить людей относительно того, что Дьявол и Смерть, что бы ни писали, не одно и то же лицо; это можно уяснить себе хотя бы из того, что мы время от времени встречаемся друг с другом за столом и при этом бурно дискутируем, о чем я только что написал. Бог, напротив, настаивает всегда на своем Триединстве, правда, никто до сих пор не слышал, чтобы Он о чем-нибудь и когда-нибудь поспорил со своим Сыном или Духом.

Я, как это было всегда и остается теперь, отличаюсь от моего доброго старого друга по имени Смерть, и если в этой связи все-таки хотят указать на злого демона Аримания (Kakodaimon Arimanius, лат. Genius malus, в астрологии — двенадцатый небесный дом, Преисподняя, Нижний мир. — Прим. пер.), о котором написано, что он и Смерть, и Дьявол, то на это я отвечу, что тут вкралась опечатка, а в виду имеется Ахриман, что опять же является всего лишь именем, которое дали мне на Востоке, не спросив заранее моего разрешения.

Нет, вещи всегда нужно четко различать друг от друга: Дьявол есть Дьявол, а Смерть есть Смерть, следовательно, нам нужно дать различные имена, поскольку мы отличаемся друг от друга, при этом добавлю, ибо меня об этом часто спрашивают, что Смерти абсолютно безразлично, какое имя дадут ему люди — Асто-Видату, костлявым мужиком, который уже в момент зачатия накидывает человеку на шею смертельную петлю, Маргом или Хароном, причем в этой связи Смерть настаивает, чтобы его ни в коем случае (могу это подтвердить) не изображали с птичьим клювом, заостренными ушами, змеями на голове вместо волос, а также с крыльями, кроме того, он очень редко использует в своей работе молот. Также он не любит, чтобы его называли Персу, но в этом случае люди правы, поскольку мой добрый друг действительно любит надевать на работе красную шапку и черную маску, что само по себе имеет эстетическое обоснование, ибо я не выдам большой тайны, если скажу, что он довольно тщеславен.

Коль скоро я подошел к этой теме, хочу еще рассказать, что Смерть отдает предпочтение собакам, и не потому что они очень вкусные, как это установили люди на Востоке, а потому, что собака, как таковая, лучше всего годится для роли посланника и сопроводителя души. И это люди со временем узнали, поэтому они делают собаку поводырем для слепых, чтобы она быстрее привела их к предначертанному судьбой. Поскольку Смерть любит собак, он иногда является в их обличии, и тогда его называют Анубисом с головой шакала, или Хентименти, или Хун Ахау, или Упуат, так как люди везде разные и дают одним и тем же вещам разные имена. Собственно говоря, для собаки вообще большая честь, что ее соотносят с такими важными особами, как Смерть. Но самим собакам это не нравится, они постоянно жалуются мне, что люди по этой причине не желают открыть им доступ в Рай и ставят их тем самым в один ряд с развратниками, убийцами, идолопоклонниками и лжецами, к которым собаки никак не относятся, как они часто подчеркивают, и я нахожу, что они правы. На это я отвечаю, что не людям дано решать, кто будет принят в Рай, и судить об этом будут совсем другие силы, я утешаю собак тем, что им не придется отвечать на пятнадцать вопросов, и это собаки воспринимают с удовольствием, поскольку после изгнания из Рая они не ждут ничего хорошего от этого мира.

Как я уже говорил, господин Смерть довольно равнодушен к тому, как его называют, до тех пор, пока к нему относятся с уважением, поэтому он и не жалуется на то, что люди иногда считают его мужчиной, а иногда женщиной, в зависимости от ситуации. Я уже выдал секрет, что мой добрый старый друг не чужд тщеславию, поэтому ему доставляет радость, когда его описывают как красавца юношу, гасящего факел, и присваивают ему имя Танатос или Мересгер, т. е. обожающий молчание. Ведь ничто не может так сильно разозлить Смерть, как шум, который производят люди своей повседневной суетой и постоянной болтовней, что побуждает его к более интенсивному выполнению своей работы. При этом я иногда бываю вынужден сдерживать его, ибо не пришло еще то время, когда ради покоя придется жертвовать людьми, даже если я сам часто мечтаю об этом.

Я говорю моему доброму старому другу Смерти, что он сначала должен смириться с людьми, принимать их такими, какие они есть, а самому ему не следует усердствовать в своем труде, а лучше радоваться тому, что люди придумали для него столь много обличий, ведь это поможет ему избегать скуки, если он только все это примет. Среди них и скелет, и рыцарь с мечом или копьем, или же луком и стрелой, как уж ему понравится, и жнец с серпом, или, даже бродячий музыкант, который играет на своей скрипочке последний танец. Пусть он не соглашается, если ему дадут имя Ле-хер-хер и представят в образе краба с двумя огромными клешнями. Ведь это подпитывает ошибочную веру людей в то, что Смерти можно отомстить, если ловить крабов и варить их живьем. И хотя это чрезвычайно неприятно крабам и заставляет их жаловаться на судьбу громким писком, Смерти это нисколько не мешает, что доказывает история, не оставляя нам ни тени сомнения, а люди умирают даже тогда, когда предварительно съедят краба, даже если его подадут на стол, красочно оформленным майонезом или салатом. Это должно было бы давно научить людей, что смерть можно описывать и по-всякому называть, но ее никак нельзя устранить, ибо людям не дана власть над словом, и посему на деле нет никакой разницы, какое имя дать смерти: Кшитигарбха, или Ди-Цанг, или Дзизо — не важно.

К счастью, вечер подходил к концу, и, несмотря на приличное подпитие, мы вновь, наконец, вспомнили, что у нас есть и другие дела, помимо того чтобы судить да рядить о людях и их глупости, и каждый вспомнил о своем, при этом мы знали, что за временем отдыха и веселья вновь грядет время долга, ибо важно, чтобы каждое дело свершалось в свое время. Итак, мы оставили ресторан, неважно какой (кстати, я очень озабочен тем, что многое, partout, уже не могу удержать в памяти), где мы чудесно поели, попили и поговорили, затем сердечно распрощались, ибо, что бы ни говорилось в такой вечер, нашей вечной дружбе вреда это нанести не может, и мы оба очень хорошо это знаем.

Господин Смерть вновь приступил к своей работе, что было настоятельно необходимо, так как именно в последнее время люди открыли, сколь радостно плодиться, и размножались столь рьяно, что даже мне это стало доставлять хлопоты, поскольку мой алгоритм не был к этому готов. Правда, и в этот раз я мог бы вполне положиться на моего друга, который всегда выполнял свои задачи с чувством долга и с полной самоотдачей, не уставая от трудов своих, но мне стало ясно, что и мне самому придется вскоре заняться этой проблемой, ибо чего не сделаешь сейчас, то завтра будешь делать вдвое. В тот вечер, однако, я был расположен к отдохновению, поэтому укрылся в таком уголке, куда даже Бог не смог бы за мной последовать, не говоря уже о людях, если бы они меня искали.

Однако же вернемся назад, собственно к нашей теме, которую мы оставили несколько мгновений тому назад: недовольство людей в этом мире и этим миром. Хотя я все время пытался, мне практически не удается уйти от вечных жалоб и стенаний людей — мучительного шороха на задах Универсума, постоянных придирок и бормотания о неудобствах и недостатках этого мира. Люди всегда чем-то поражены, обескуражены, всегда печальны и разочарованы, что само по себе могло бы быть мне безразлично, ведь я не нуждаюсь в их одобрении. Никогда я не отрицал, что этот мир имеет изъяны, иногда, должен признать, существенные изъяны, но несмотря ни на что этот мир все эти годы движется вперед, и один только факт его существования однозначно доказывает, что все с этим миром обстоит не так плохо.

Он будет даже еще лучше, если люди не будут употреблять весь свой интеллект на дальнейшее развитие своих впечатляющих способностей к критиканству, а, вложив все свои силу и волю, отдались бы решению стоящей перед ними задачи, а именно — поддержать меня в совершенствовании нашего мира. Ведь я не открою никакой тайны, если скажу, что на ближайшее обозримое время это — единственный мир, предоставленный в распоряжение людям, и у них не будет возможности выбрать, если им захочется, какой-либо другой мир, поэтому с этим миром они должны обходиться весьма заботливо. Я утверждаю, что никому не следует придираться к нашей Вселенной и привередничать, что она якобы не красива и не совершенна для обладающих плотью существ, и тем более препираться со мной, ее создателем. Если этот мир и не вполне совершенен, он все-таки, будучи продуктом моего алгоритма, прекрасен, и другого не существует, который был бы его прекраснее, это же относится и к человеку, ибо он совершенен в той степени, в которой я по милости своей позволяю ему становиться совершенным, в чем иногда раскаиваюсь.

Тут я добавлю, что в принципе я ничего не имею против критики, если она направлена на то, чтобы сделать мой мир лучше, чем он есть, и я сам готов раскритиковать в пух и прах ту критику, которая не питается ничем другим, кроме голого недовольства и пренебрежения. Относиться к этому миру с пренебрежением нельзя уже хотя бы потому, что формирование его высоких нравственных качеств прошло долгий путь от начала всех времен и имеет перед собой большое будущее вплоть до конца всех дней. И наконец, я преподнес людям великий подарок — культуру — не для того, чтобы они только радовались и получали от нее наслаждение, они должны прилежно использовать ее на благо этого мира, который есть мое творение. В действительности я некоторое время тому назад досконально изучал вопрос, не отобрать ли мне у людей культуру назад, поскольку они все равно не научились использовать ее во благо, а только предаются игре, поверив, что свои самые насущные потребности они уже удовлетворили.

Разве это не игра, когда люди без пользы и без серьезного подхода отдали все свои мысли и помыслы поискам Бога, который давно уже распрощался с этим миром, и никто, даже я, не знает, когда Он вернется и вернется ли вообще? Разве это не игра, когда они всеми средствами пытаются заманить в этот мир Бога, но при этом никто не ведает, каковы желания у Бога и каковы Его предпочтения, не знают, что принести в дар Тому, у кого есть все, поскольку Он всеобъемлющ и совершенен? И наконец, разве это не игра, когда люди пытались осмыслить немыслимое, познать непознаваемое, обосновать безосновное?

Это продолжалось довольно долго, пока люди постепенно не пришли к пониманию, что вызов их духу бросает не Бог, а мир, в котором они живут, и что лучше бы им не обращать свой взор к звездам, когда у их ног лежит разверстая пропасть, свалиться в которую они могут в любой момент. Смею уверить, что звездам нет никакого дела до этого мира и людей, в нем обитающих, что они ничего собой не представляют, кроме дыр в небосводе, сквозь которые в этот мир проникают отдельные лучи из царства Вечного света, до чего, в свою очередь, нет никакого дела людям. Однако существует все-таки некая часть того самого недовольства, которая делает из человека собственно человека, который постоянно стремится к горизонту и старается в один прекрасный момент перешагнуть его, хотя человеку давно пора было бы понять, что горизонт отступает все дальше по мере приближения к нему, и что в этих заботах нельзя забывать о том, что лежит вблизи, и что может открыть ему немало прекрасных и мудрых тайн.

Однажды со всей серьезностью было сказано, что человек живет, будто бы в Аду[78], и все, что он может там познать, является якобы лишь мерцающими тенями подлинного и действительного мира, и поэтому нужно приложить все силы к тому, чтобы выбраться из Ада и получить возможность воспринимать не только смутные и неясные отражения, а сами вещи в светлом сиянии Солнца. Но я могу сказать, что дорога из Ада очень извилиста и узка настолько, что лишь немногие могут пройти по ней, остальным же не следует ждать, когда, наконец, придет их черед начать свой путь, а постараться как можно удобнее и приятней устроиться в Аду, поскольку все равно им придется оставаться там до конца всех дней, если Бог дозволит им допуск в Рай, который есть царство света. Но ведь я — Люцифер, который несет свет в Ад.

Итак, люди недовольны, поскольку они полагают, что обнаружили недостатки в моем творении, но кто они такие и что о себе возомнили, чтобы судить об этом, с чем и по каким меркам могут сравнить они мое творение, ведь люди не видели ничего другого, кроме этого мира, которого они так до конца и не поняли. Как могут они представить себе какой-либо другой мир, когда сами так ничего и не создали? В крайнем случае, люди смутно помнят то время, когда они находились в Раю, когда они уже восприняли душу, но еще не были рождены, ибо Сад — это не что иное, как утроба матери, а, рождаясь, человек изгоняется из Рая, куда он никогда уже не вернется, так как Рай — это матка, а туда никто не возвращается, став взрослым.

Но человек пожирает самого себя в своей бесконечной и в то же время бесплодной тоске по тем невозвратным временам полной беззаботности, когда все было устроено наилучшим образом, а ему не было нужды о чем-либо заботиться, принимать решения и нести ответственность. Разве человек не познал еще, что Богу не совсем и не до конца удалось изгнание из Рая, что остается еще какая-то, пусть исчезающая, частица, сохранить которую на длительное время человек смог бы, направив на то все свои усилия? Одними меланхолией и печалью об утрате не совладать с теми требованиями и вызовами, которые я бросил в этот мир, чтобы учить и испытывать людей, настолько сильно я хочу позволить людям таким путем повысить интенсивность их восприятия наслаждения, ибо оно доставляет удовольствие в полной мере лишь тогда, когда осознаешь его невозвратимость.

По масштабам такого воображаемого или оставшегося в воспоминании Рая мой мир должен быть плохим, полным недостатков и ошибок, непригодным для дела и для личности, одним словом, злым, поскольку этот мир представляет собой противоположность, отрицание ничем не отягощенного радостного блаженства во чреве матери, которое человеку дано было когда-то вкусить. Здесь, в моем мире, нужно работать, чтобы жить, нужно терпеть тяготы и невзгоды, чтобы затем получить возможность познать моменты мимолетного счастья, в чем никогда нельзя быть уверенным, в чем пришлось убедиться Иову.

В моем мире нужно утверждаться в борьбе с другими, но и тут нельзя быть уверенным до конца, чаще бывает, что Дьявол, как говорится, гадит всегда кучку к кучке, т. е. предоставляет богатство и счастье тем, кто этого вообще не заслужил. В таких обстоятельствах люди просто должны становиться недовольными и завистливыми, разве не должны они стенать и жаловаться без конца и надеяться на день Страшного Суда, когда они, наконец, увидят, что такое справедливость, которой им пришлось так долго ждать?

Да, я могу понять людей, но что им даст мое понимание, ведь из-за них я не буду менять свой алгоритм, а Бог не откроет вновь врата Рая, причем людям я могу только посоветовать не слишком полагаться на милость Божью, ибо разве не сказано у пророка Исайи[79]: «Я, Господь, и нет иного. Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, творю это». Разве не говорит об этом Амос[80], который тоже был пророком, как Исайя, и получил слова от Бога, что «бывает ли в городе бедствие, которое не Господь попустил бы», причем сам, возможно, ему помогал только Эламир, ангел силы, но об этом ничего и нигде не написано.

Мне недовольство людей может быть безразлично, пока они сами им довольны. Однако здесь я хочу указать еще на одну дурную человеческую привычку, а именно — на нетерпение, о котором я вообще не мог бы сказать, откуда оно взялось. Во всяком случае, я людей не учил быть нетерпеливыми, ибо мой союзник — госпожа, носящая имя Время (в немецком языке существительное «время» женского рода. — Прим. пер.). Ей я обязан моими величайшими и прекраснейшими достижениями, только в союзе с ней я могу развернуть мой алгоритм, я люблю ее, и в ней вершится моя сущность, ибо она прекрасна, моя сестра и любимая невеста, я запечатлел ее в моем сердце и на моей руке, и она сильна так же, как мой старый и добрый друг Смерть. Она моя, ее я долго выпрашивал у Бога и получил навсегда, и любовь моя не кончится с приходом Судного дня. Госпожа Время — моя любовница, она мать и повивальная бабка моего творения, она выносила мои создания и родила их, кормила и воспитала, без страданий и жалоб, окружая повседневной заботой, чтобы потом передать Смерти, когда, наконец, свершится смысл и цель моих созданий.

Люди же никогда не любили Времени, они не могут насладиться радостями, которые всегда заново предлагает им Время в этом мире, где нужно работать, чтобы вкушать хлеб в поте лица своего. В своем недовольстве люди хотят иметь все, в своем нетерпении они это все хотят иметь немедленно; соблюдать спокойствие, выждать и взвешивать — все это представляется им, таким благородным, всего лишь трусостью, во всяком случае, так они говорят. Они хотят как можно скорее назад, в свой Рай, все их мысли и чаяния направлены только на то, чтобы не дать себе слабости, избрав окольные пути, не допускать задержки и проклясть на веки вечные тех, кто пытается их задержать. Но и люди когда-нибудь поймут, что только Время укажет им истинный путь в другой мир, коль этот им не по душе. Госпоже Время уже пришлось приложить немало усилий, чтобы сделать из моего творения то, чем оно стало, и это длилось очень долго. Так как же могут люди позволять себе попытки ускорить ход времени, когда они еще даже не поняли, что такое время?

Но люди никогда еще не отступали перед вещами, которых им не удалось понять, напротив, их неразумение, кажется, только пришпоривает их. Я еще хорошо помню, как люди пробовали разобраться в созидании моего мира. Прежде всего, некий Карпократ[81], который, возможно, звался Гарпократом, что точно не известно, и который жил вместе с Мариамной, Марфой и Саломеей, утверждал, что мой мир прекратит свое существование именно тогда, когда будет исчерпано число его возможностей, что, в порядке одной из гипотез, само по себе звучит не так уж фальшиво, ибо в действительности сначала Бог, а затем и я в результате акта нашего творения свели бесконечное множество возможностей к огромному, но все-таки конечному числу. Затем Карпократ немедленно и без обиняков сделал следующий шаг в своей аргументации: он утверждал, что в этом мире не может быть повторений, в чем он был не совсем неправ, во всяком случае, в том, что касается истории человечества, ибо она старается изо всех сил не повторяться постоянно, при этом люди не оказывают ей никакой поддержки. Ну и ладно, ну и хорошо.

Но тут последовал третий и решающий шаг. Если число возможностей остается ограниченным, а повторения исключаются, то тогда можно было бы ускорить течение времени к моменту наступления конца всех дней, а именно, путем нацеленного и сознательного скорейшего совершения всех возможных действий, ибо души лишь тогда станут свободными, когда будут совершены все поступки, которые только существуют в мире, когда одновременно будет до конца опустошено хранилище возможностей[82]. А если прежде всего исключить к тому же позорнейшие из своих деяний, с тем чтобы они не запятнали будущее и грядущие невинные пока поколения, то можно быть уверенными в себе и собственной праведности и нисколько не бояться, что могут подумать на этот счет другие.

Как бы то ни было, тезис таков: Зло нельзя побороть Добром, победить его можно только самим Злом, ибо Зло, в конце концов, не поддается никакой логике, потому-то его нельзя объяснить и обосновать, а можно, дескать, творить его с чистой совестью, чтобы оградить от него других. Должен признать, что я редко встречал более красивое обоснование того, что человек может по праву принести другому человеку страдание. Я тебя убью, чтобы тебе не пришлось убивать меня, а поскольку я тебя избавлю от этого греха, то мне простится это в день Страшного Суда, и мы оба вместе будем вечно бродить по Небесному Иерусалиму. Да, так на самом деле думали когда-то и в соответствии с этим развили бурную деятельность, пока этой кощунственной ереси не положили с чувством справедливости и удовлетворения впечатляющий конец огнем и мечом.

Если люди чего-то вдруг возжелают, то они становятся способными к выдающимся достижениям духа, хотя, к сожалению, очень часто это происходит не в то время и не на том месте, но лучше мы окутаем это вечным покрывалом безмолвия, чтобы никто и никогда не узнал об этом. Так что я не хочу вспоминать дальше, как люди однажды даже уверовали в то, что в своей собственной сексуальности они открыли глубокий религиозный смысл, как они потом в наготе и экстазе взывали к своим богам, как они приносили им в жертву мужское семя и даже кровь женщин, поскольку, в конце концов, среди улиц в Небесном Иерусалиме на Древе жизни[83] написано, что оно ежемесячно приносит плоды, словно для того, чтобы какое-нибудь метафизическое существо увидело в этом что-то ценное. Я, скажем так, испытываю при этом только отвращение и не ощущаю потребности в такого рода жертвах, ибо чем они могут быть мне полезны.

Поэтому не буду скрывать, что меня злят людские празднества, и я презираю людей, а их сборища на дух не выношу, и что бы они мне ни жертвовали, будь это сожжение чего бы то ни было или подношение в виде хлеба, мне это отнюдь не нравится, и я терпеть не могу смотреть на эти изобильные благодарственные жертвы[84]. Сначала я негодовал также на то, что людям не хватало смирения и почтения, когда они пытались установить со мной контакт, однако со временем злость уступила место чувству сожаления именно о том, что люди до сих пор так и не научились не растрачивать то самое короткое мгновение жизни, которое отпущено им в этом мире, на бездумную суету без смысла и цели.

Мне абсолютно безразлично, какой вид сексуальности выберут в конце концов люди, будут ли они безудержны или стыдливы, каких партнеров и какие способы заниматься сексом они предпочтут, в любом случае я буду приветствовать, если при этом они будут оттачивать и улучшать свою сноровку и не отлынивать от трудов, ибо в стремлении к совершенству нельзя забывать о наслаждении, а люди должны хорошо себя чувствовать в моем мире, а за вечный труд и старания лучшей наградой является наслаждение. Однако их брачные ритуалы, какими бы сложными и экзальтированными они ни были и сколько бы сил ни отдавали этому люди, влияют на течение этого мира не больше, чем танец токующих глухарей на лесной поляне. Я хотел бы подчеркнуть, что это очень и очень мало.

Ну, коль скоро мы говорим о дурных привычках людей, то не хочу умолчать об еще одной, которая всегда раздражает меня в высшей степени, и я не смогу простить ее людям легко и быстро, тем более что прощение не входит в мои задачи, ведь для этих целей есть другие. Речь идет не только о великой дерзости, которую люди позволили себе, изготавливая для себя изображения Бога и Дьявола, хотя они не имеют сколько-нибудь правильного понятия ни о Боге, ни обо мне. Тут я хочу добавить, что ни одного из нас не видели они во всем нашем великолепии перед своими очами, более того, здесь речь идет к тому же о высшей форме наглости и самонадеянности, совершенно непростительной, поскольку они эти изображения строят по своему образу и подобию. В результате получается, что эти изображения в некоторых местах какое-то время почитаются, словно живые существа, их купают, натирают мазями и подносят им еду, что я нахожу сильно преувеличенным, так как ни Бог, ни я не считаем необходимым, чтобы к нам относились подобным образом.

Ведь я сам присутствовал при всем почти с самого начала и могу как очевидец заверить, что Бог отнюдь не является пожилым господином[85] [Книге пророка Даниила, с которой соотносятся эти и последующие высказывания Дьявола, сказано: «…воссел Ветхий днями; одеяние на Нем было бело, как снег, и волосы главы Его — как чистая волна» (Дан. 7:9); в немецком тексте буквально «der Alte» — «старик». — Прим. пер.], как об этом сказано, с развевающейся бородой и длинными белыми волосами, которые на голове Его словно чистая волна, и во время Творения не накидывал Он белое одеяние на свои плечи, чтобы утереться, если нужно, хотя это наверняка потребовалось после того, как Он вдохнул в человека дух свой. Я до сих пор испытываю внутреннее сопротивление, когда вспоминаю эту сцену. Но к изображению Бога люди приблизились хотя бы чисто символически, ибо их страх перед Ним, очевидно, был всегда велик, и, кроме того, им было категорически и неоднократно воспрещено создавать изображение Бога, так что они потом остановились на простом треугольнике, обрамляющем око в лучах славы и венце облаков. Ибо Око Господне всегда бодрствует и не спит никогда, кроме как в тяжелые дни Творения, но тогда у Бога действительно было очень много дел, и стоило это Ему большого труда, поэтому Ему требовался покой в ночи и, конечно, в седьмой день. Поскольку Бог создал мир, а люди хотели сделать Его изображение, подобное им самим, они представили Его себе в качестве архитектора мироздания, а потому снабдили Его циркулем, однако в то время они не подумали, что зодчему пристало иметь к тому же и молоток[86], так как посредством молотка можно не только философствовать, но и создавать много разных вещей, поэтому много позже, когда люди сами себя осознали творцами, они пришли к мысли сделать циркуль и молоток своей эмблемой.

Богу люди еще оказывают уважение, которое не позволяет им делать слишком часто и слишком много Его образов, но, к сожалению, в свое время была упущена возможность одновременно запретить людям изображать Дьявола. По этой причине каждый считает себя вправе изготавливать изображения Дьявола без смысла и понятия, не оказывая мне при этом того почтения, которое принадлежит мне по праву. Если даже люди считают меня ничтожным, если они ненавидят меня, гнушаются мною, они не должны все-таки презирать меня, ведь я могущественнее их и останусь таковым до скончания всех дней, и если они уповают на помощь, милость и спасение от Бога, то этого они будут ожидать еще некоторое время, ибо конец всех дней еще далек, и Бог пока удалился из этого мира, а до того времени им придется смириться со мной, создателем этого мира. И если уж меня нельзя победить, поскольку никто меня до сих пор не побеждал, даже сам Бог, что Ему, возможно, удастся в конце всех дней, но пока еще ничего не решено, поскольку битва на равнине Армагеддона [в христианских представлениях — место эсхатологической битвы на исходе всех времен, в которой будут участвовать «цари всей земли обитаемой», (Апок. 16:14–16). — Прим. пер.] еще не состоялась, хотя некоторые люди уже явно к ней приступили, то людям не удастся избавиться от меня, поэтому не лучше ли было бы для них, если бы они раз и навсегда примирились со своим положением и перестали бы со всей силой оскорблять и высмеивать Князя их мира.

За эти долгие годы мне пришлось уяснить себе, что люди никогда и ни при каких обстоятельствах не будут меня любить, несмотря на то, что я после изгнания их из Рая предоставил им мой мир в качестве убежища, и в нем людям живется, в принципе, неплохо, особенно если принять во внимание, что и в те времена, и сегодня моему миру не было и еще долго не будет никакой альтернативы. Я понял, что властелин не может рассчитывать на любовь, поскольку узами любви является благодарность, а коль скоро люди скверны, то они рвут эти узы при каждой возможности ради собственной выгоды. Боязнь же скреплена узами страха перед наказанием, который никогда не оставит людей. Таким образом, для меня давно решился спорный вопрос, что лучше — быть любимым или ненавидимым. Я отвечу так: самое лучшее, естественно, чтобы тебя любили и боялись, но поскольку трудно это объединить, то пусть лучше боятся, чем любят, если от чего-то одного все-таки приходится отказываться, ибо о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны, нерешительны и лицемерны, полны страха перед опасностью и полны жажды наживы[87].

Здесь я должен признаться, что очень хорошо использовал страх людей, после того как понял, в чем тут дело. Страх представляет собой результат уравнения со многими известными: люди недовольны, так как их выгнали из Рая, они нетерпеливы, поскольку они узнали, что Смерть не оставит им времени спокойно ожидать возвращения в Рай, а результатом этого становится страх, что они упустят или потеряют что-то из того, чего они с трудом добились, обманывая или обворовывая других.

В моем алгоритме страх играет очень важную роль, во всяком случае, когда речь идет о действиях и поведении людей, так как вряд ли найдется другая такая приманка, чтобы эффективно управлять ими, подталкивая в нужном направлении, хотя первоначально меня поразили побочные явления страха. Я никак не ожидал, что реакция на страх непосредственно скажется на изменении частоты дыхания и потери контроля над мышцами; я, собственно говоря, хотел, чтобы люди взяли, наконец, инициативу в свои руки, а не только делали в штаны.

Однако со временем я научился использовать страх в правильно подобранных дозах, так как люди, если не испытывают страха, не будут контролировать и концентрировать свое вожделение, они с удовольствием будут отвергать достижения культуры, а их реакции не выйдут за пределы жалоб и причитаний. У людей есть страх перед всем — перед природой и самими собой, перед великим и малым, но, прежде всего, перед страданиями и смертью, лишь иногда его превозмогает алчность, и в этот момент люди забывают обо всем. Однако алчность, в конце концов, это тоже не что иное, как страх упустить что-либо или не попользоваться чем-то, прежде чем смерть предъявит свои права. А поскольку люди хотят помнить только прекрасные дни в Раю, а не то, что они сами виноваты в том, что их изгнали оттуда, они чувствуют себя свободными от любой ответственности и видят во мне источник всех их невзгод и всех страхов.

Постепенно я привык к тому, что люди взваливают на меня вину за все беды в этом мире, словно сами они к тому не причастны, хотя и они давно заметили, каким эффективным оружием может становиться страх, и не устают непрестанно применять это грозное оружие друг против друга. Все равно меня просто бесит, что люди, после всего того, что за эти долгие годы я сделал, используют меня, чтобы нагнать страху на других, и при этом придумывают картинки, которые вряд ли что-то может превзойти по своей мерзопакостности. Но ведь невозможно изображать Дьявола, равно как Бога и ангелов. Я говорю это неохотно, но в данном случае это явно не по плечу человеческому искусству, сколько бы они ни давали воли фантазии. Сначала меня, как и Бога, изображали стариком с длинными волосами и бородой, что справедливо только в том отношении, что поистине могущественным и мудрым можно стать только с возрастом. В людском понимании возраст может быть связан со страданием и слабостью, но разве не были за это время приобретены опыт и спокойствие, которые и есть кладезь могущества и мудрости? Против изображения меня пожилым мужчиной я, пожалуй, возразил бы, что они низвели меня до человеческого обличья, впрочем, жаловаться не буду.

Моя критика была все-таки откровенно недопонята людьми, поскольку в течение последовавших лет меня стали представлять в виде зверя с рогами на голове и козлиными ногами, покрытого волосами, хромого и с копытами; я был чудовищем, Левиафаном[88], из пасти которого вырывались искры, а из ноздрей валил дым, как из горячего горшка, я представал с торчащими изо рта клыками, с хвостом и птичьими когтями, с головой зверя и взъерошенными волосами, я был Дракон, Старый Змей, одним словом — зверь. Если же им не хватало смелости поместить в картину меня самого из страха перед моим могуществом, которое лишь в редких случаях можно отрицать, то на моем месте появлялась обезьяна, дескать, вот оно, вечное проклятие Дьявола, — он способен только обезьянничать, а сам творить не может.

Я еще преподам урок людям, разъяснив, как обстоят дела с моим творением и концом моих дней, ибо я ничего не забываю и не прощаю. А каких только животных не нарекали моими соратниками! Прежде всего пауков и мух, некоторые даже утверждали, что имя мое «Вельзевул» означает просто «Повелитель мух», так они хотели поиздеваться надо мной, дескать, могущество мое не распространяется дальше червяков и паразитов, хотя каждый знает, что я отгоняю мух от лика людей, если меня попросят об этом по всей форме, как это делали, например, Зевс Апомийос и Миагр в Аркадии, правда, исключительно по моему заданию.

Но это еще не все: меня считали Тарихеем, сыном Саваофа, врагом Небесного царства с ликом дикого кабана с торчащими клыками и вторым ликом — льва — сзади. Некоторые считают также, что я — Северный ветер, враг Солнца, что я терпеть не могу всякий свет, хотя имя мое Люцифер, Несущий свет. Но я же еще и лучник, преследующий людей и направляющий в них свои стрелы, эдакий Tetracolus — Четырехглазый стрелок. И в таком виде я, стало быть, гоняюсь за людьми, словно охотник за зайцами, но я‑то давно узнал, что люди первыми приходят ко мне, по собственной воле, и мне нет надобности прилагать для этого много усилий, чего я в любом случае делать не собираюсь, так как есть у меня дела поважней.

Потом меня изобразили в виде женщины, что сначала меня весьма обрадовало, ибо тем самым меня можно было бы воспринимать как существо с интеллектом. Однако, когда я более внимательно изучил изображения, изготовленные людьми, я был вынужден констатировать, что там была отражена только животная сущность, таящаяся в женщине, Княгине мира, — ее пороки и талант соблазнять, что в принципе соответствует истине, но показывает не все, на что способна женщина в ее лучшие моменты. Ибо истинная женщина соблазняет в первую очередь отнюдь не наготой своего тела, а мудростью своего ума. Насколько же недалеки мужчины, если им ничего иного не рисует воображение, кроме Лилит[89] которая была первой женой Адама, высасывавшей ночью кровь своего мужа, за что он ее и выгнал.

Но если люди в своей гордыне осознают себя подобием Бога, то тогда они не желают, чтобы я и мое творение постоянно напоминали им о том, что они не слишком-то сильно отличаются от животного, разве что научились отличать Добро от Зла. Животная натура, однако, неприятна людям, они не хотят признавать, что соки тела мощно толкают их к тому, чтобы соединить эти соки с соками других людей в бурный поток. Они не признают, что, в конечном счете, не могут все-таки противостоять совращению, даже если прилагают к тому массу усилий, наказывая себя голодом, жаждой и холодом. Даже бичевание по голой коже не дает результата, ведь часто оно воспринимается всего лишь как другая форма сладострастия, и, таким образом, истинный соблазн состоит в том, чтобы найти правильный путь к наслаждению соблазном, если уж от него нельзя избавиться.

Но мне всегда казалось, что люди делают подобные изображения только для того, чтобы создать представление о Зле, каким бы смутным или, наоборот, определенным оно ни было; ведь когда есть представление, изображение, фигура, или, по меньшей мере, идея, зло не будет уже таким устрашающим, тогда оно станет конкретным, а то, что конкретно, то принадлежит этому миру, а раз оно принадлежит этому миру, то может существовать, подчиняясь исключительно законам этого мира. Если человек, в конце концов, овладевает законами этого мира, коль скоро он их создает и исполняет, то Зло и злые люди подчиняются ему и навсегда теряют свою власть над всеми, кроме дураков, что не имеет значения, так как лучшей участи дураки не заслуживают, к тому же они умирают раньше мудрецов.

Сумев создать изображение чего-то, можно овладеть им не только с точки зрения формы, но и по существу, ибо все так или иначе находится во взаимосвязи, тем самым это нечто можно поставить под контроль, сначала, правда, только символически, но тем не менее, и разве формулы физиков и химиков не являются всего лишь изображениями этого мира, и разве атомы и молекулы не следуют слепо этим формулам просто потому, что они не могут иначе? Однако если не удается изобразить что-то, для чего не существует идеи и нет соответствующей формулы, то перед таким нечто люди испытывают не просто боязнь, а самый настоящий страх. Они вполне усвоили, что в этом мире может быть много вещей, о которых у людей нет представления, но они, тем не менее, существуют, ибо Бытие нигде и никогда не было зависимо от людского мышления. Люди также усвоили и то, что настоящие опасность и угроза исходят именно от невообразимого, от неописуемого, от невыразимого, и опасность, и угроза становятся еще более сильными, когда отсутствует представление о том, когда, где и как это произойдет, а есть только несомненная уверенность, что это случится. Может быть, это и есть истинное наказание Господне людей за совершенное когда-то преступление в Раю, поэтому их никогда не оставляет этот смутный страх, какими бы умными и гордыми они ни были.

Волей-неволей мне придется здесь сделать еще одно заявление, хотя, строго говоря, это, собственно говоря, никого не касается: я — Дьявол, и не являюсь ни мужчиной, ни женщиной, ни инкубом, ни суккубом. Я вообще всегда избегаю быть поставленным в какую бы то ни было связь с человеческим или звериным родом, хотя ни в коей мере не собираюсь отрицать свой позыв к сексуальности, ибо вожделение всегда было мне любо и дорого. Но меня всегда поражало, как люди в своей мании все и вся в этом мире мерить человеческой меркой, точнее, принижать до людского уровня, растрачивают свое драгоценное время на размышления о половой жизни богов. Чего только не приходит при этом людям в голову, однако должны же, в конце концов, боги отличаться от людей в своем поведении во время спаривания, должны же они все-таки быть высшими существами, и делать это не как кролики или улитки, ведь никто и никогда не слышал, чтобы Зевс всаживал какой-либо из своих многочисленных возлюбленных известковый отросток[90] в живот, прежде чем излить на нее свою страсть, хотя он якобы приходил к той или иной из них в облике быка или даже лебедя, здесь хочется добавить, но никак не в облике утки.

Теперь вполне справедливо было бы задать вопрос, к какому же типу божеств относился тот самый Зевс, если сам он не сотворил мир и интересен всего лишь тем, что он отрезал своему отцу причинное место и стал после этого властелином мира, так, во всяком случае, говорят. К Богу и ко мне этот Зевс не имеет никакого отношения, просто парвеню, местный идол, который обитал на Олимпе и каждый день устраивал жуткие ссоры со своей женой, от чего был вынужден страдать целый мир; он своего рода волшебник, умевший творить божественные фокусы, меча громы и молнии.

Но создать совершенный мир за шесть дней, пусть и устав на седьмой, или хотя бы придумать алгоритм, которому подчиняется все в мире, — это совсем другое дело, и никакой Зевс или Один, или любой другой, как бы его ни называли, никогда не смогут сравниться с этим; умолчим здесь о сотне тысяч божков и демонов, которых придумали люди долгими темными ночами, ибо имена их преходящи, как звук и дым.

Я никоим образом не отрицаю своей сексуальности, но свои потребности я удовлетворяю не с людьми и не со зверями и червяками, что может сходу подтвердить любая утка, и не в вечно спертой атмосфере субмолекулярного пространств, где во влажной темноте каждый миг заново соединяются атомы самым непристойным образом, в этом у меня действительно нет потребности. Моя сексуальность, мое вожделение и порывы — все это только в лоне моего алгоритма, который и есть подлинный и единственный, как и всемогущий Эрос моего мира, брат-близнец Танатоса, которых я породил вместе с Ночью, моей вечной возлюбленной, для того чтобы научить людей тому, что настоящую красоту лишь тогда можно оценить во всей полноте, когда она уникальна и в то же время преходяща.

Но, как бы то ни было, я сумею сохранить в памяти вплоть до конца всех дней, когда настанет час Страшного Суда, чтобы каждого судить по делам его, что люди насмехались надо мной и оскорбляли меня, что они бросали в меня грязь и нечистоты, хотя попасть в меня не могли, ибо я распознаю их намерения, даже когда они неосуществляются. Мое творение (о Творении Бога я здесь пока не хочу говорить) является плодом напряженных усилий, именно усилий, ибо это творение мне далось нелегко, ведь я не всемогущий и всезнающий Бог, который с легкостью, одним лишь словом смог отделить небо от суши, как об этом написано.

Неужели нужно было сразу же заявить по этому поводу, что суша, видите ли, возникла оттого, что в воду упало несколько капель[91] семени после моего совокупления с одной богиней? И что после всего этого я никогда больше не показывался на Земле, а путешествую с упомянутой богиней по универсуму, чтобы распространять повсюду мое семя, естественно, предварительно насладившись с ней по полной программе? Неслыханная наглость, что люди выдумывают и пестуют такие невероятные истории обо мне, а затем сами же в них верят.

Но я не из тех, кто только плачет и жалуется; я хочу рассказать здесь, как это было на самом деле. Здесь же следует отметить, что люди явно забыли о том, что Бог должен являться всеобъемлющим, иначе он был бы не Богом, а чем-то иным, и здесь я не откажу себе в удовольствии заявить, что по одной только этой причине представление о Боге как о пожилом (или, если угодно, молодом) мужчине является абсолютной бессмыслицей, так как Бог включает и женское начало, ведь как же иначе Он смог бы создать женщину, если бы она не содержалась уже в Нем, пусть даже в виде идеи или мысли?

При этом я всегда с удовольствием ссылаюсь на то, что это не Святой Дух, а Айя София, единственная сестра Софии Пистис, родившей когда-то Баофа, Святая Мудрость, которую сам Бог приял в Триединство, что, принимая во внимание множество других кандидатов, которые, возможно, по праву, полагали себя достойными избрания (например, Любовь, Верность, Смирение, Сила) и сделали все от них зависящее, чтобы быть избранными, стало поистине внушительным достижением.

Позднее мне рассказали, как соискательницы[92] представлялись одна за другой перед Богом и показывали себя с лучшей стороны: Любовь с короной и крылами, с чудесным пламенем в руке, кормит пеликана, что на меня лично произвело бы особое впечатление, или Смирение, решившаяся избрать другой способ привлечь внимание, а именно — надев платье из мешковины, и я мог бы заранее сказать, что этим в гордости своей Бог ни в коем случае не был бы доволен. Наконец, появилась Сила — с оружием, щитом и львиной шкурой, стоявшая прислонившись к колонне, и Бог почти выбрал ее, как появилась Мудрость с лицом, закрытым покрывалом, и зеркалом в руке, и Бог, всегда склонный к таинственности, тут же поддался ее очарованию, поэтому Верность с ее непременной курицей на руке не была уже допущена к выходу.

Я внимательно наблюдал и анализировал действия Бога, когда он совершал свое Творение, и я кое-чему научился у него и поэтому использовал для своего алгоритма триединство[93], а именно — Случай, Необходимость и Свободу. Все они для меня равны, все мне милы и важны, и ничто из них нелишне. Свобода — это? мой подарок людям, чтобы они могли использовать Случай, и затем положиться на Необходимость, пока Случай не предоставит им новый шанс, свободно принять новое решение. Ибо я пришел из Космоса возможностей (некоторые мыслители применяют для этого понятие «Космос форм», например, Плотин. — Прим. пер.) и горжусь этим, потому меня никогда не покидала тоска по родине; и если я в результате моего собственного решения навечно заброшен в этот мир холодной и голой реальности, я никогда не откажусь от памяти о моей родине.

Ну, хорошо, люди верят, что они могут различать Добро и Зло только потому, что когда-то вкусили от яблока или фиги, как утверждают другие, которые точно так же ничего толком не знают, поскольку никто при этом не присутствовал, но потому верят, что по сырым листьям фигового дерева и сегодня можно распознать, что страдание следует за удовольствием и что, в конце концов, необузданные страсти будут наказаны.

Много можно сказать по этому поводу, прежде всего то, что, насколько мне известно, люди вкусили от того плода, будь это яблоко или фига, только один кусочек, к тому же очень маленький, и потому они, возможно, познали, что в этом мире Добро отличается от Зла, но отнюдь не то, в чем именно состоит настоящее отличие одного от другого, ибо для этого потребно немного больше разума. Люди не должны преувеличивать свою скудную способность к познанию, ибо в глазах людей Добро и Зло представляются близнецами, разницу между которыми якобы не совсем четко представляли себе ангелы и демоны, когда люди впервые повстречались с ними и должны были решить, кому из них они будут в дальнейшем служить.

Конечно, людям хотелось бы, чтобы Добро можно было отличить от Зла с первого взгляда, чтобы одно предстало в светлом ореоле благости, а другое — в глубокой, мрачной тьме проклятия, тогда людям не будет стоить большого труда выбрать правую сторону, когда они будут поставлены перед выбором. Но только Бог и я знаем, что в этом мире хорошо, а что — плохо, и откроем мы это лишь в конце всех дней, но даже тут не сказано еще последнее слово, поскольку мы пока не пришли к единству относительно деталей, т. е. греха и наказания, а особенно — относительно добродетелей. Ибо и здесь люди все хотят упростить, твердо веруя в то, что Бог отвечает только за Добродетель и Милость, а Дьявол — за Грех и Наказание. Отнюдь нет, и для многих это будет большой неожиданностью в день Страшного Суда, когда каждый судим будет по делам его и должен будет ответить на пятнадцать вопросов, и будет стоять стон и скрежет зубовный, когда все обернется не так, как привыкли предполагать, ведь воля Божья неисповедима, да и я не выдам сейчас все свои тайны.

Во всяком случае, люди с самого начала упростили себе жизнь и не озаботились тем, чтобы обосновать Зло как феномен, как принцип, как идею, т. е. как поистине достойный предмет духовных споров, вместо этого они немедленно и неустанно стали исследовать Зло, и в этом, конечно, не могли преуспеть, однако нашли достаточно причин изощренно мучить и убивать ближних своих все новыми методами, что в высшей степени радовало моего старого друга по имени Смерть, но никак не меня, поскольку такой вид отбора скорее угрожал, чем способствовал продвижению моего проекта.

Ну, можно, например, сомневаться (а я сам отношусь скорее к сомневающимся), что нечто вроде принципа или идеи Зла вообще имеет место, потому как ни Бог, ни я этого не создавали, хотя я, если спросят, должен буду, тем не менее, признать, что все-таки с определенных позиций можно воспринимать феномен зла. Но об этом-то как раз речь и не идет, речь не об индивидуальном или коллективном восприятии, ибо вопрос об истине решается отнюдь не большинством, иначе это превратилось бы в мальчишеские выходки со стороны людей.

На это я возражу, что явно недостаточно выводить дефиницию или даже существование Зла как идеи или принципа только из того, что имеют место события или обстоятельства, которые противоречат желаниям, потребностям и интересам отдельных лиц или даже всех людей. Такова жизнь в моем мире, и я со всей прямотой признаю, что люди в моем варианте творения не играют особой роли, я не награждаю их и не штрафую, возможно, в расчетах Бога это выглядит иначе, но я об этом ничего не знаю и не могу ничего поделать. То, что мое творение не всегда следует тем правилам, которые люди в своей гордыне называют логикой, отнюдь не является причиной дезавуировать такие отклонения в качестве Зла только потому, что мое творение и мои правила оказываются всегда автономными и суверенными по отношению к логике людей. Я обращаю здесь внимание только на то, что мое творение существуют значительно дольше, чем логика людей и, судя по тому, что мне известно, будет существовать и тогда, когда логика людей давно уже исчезнет, как капли дождя в пустыне.

Кстати, — хочу поставить и этот вопрос, — о какого рода логике мы здесь вообще говорим? О логике, которая признает только две категории — истинно и ложно, из которых быстренько выводятся категории Добро и Зло, о логике, которая из одной причины может вывести только одно следствие, о логике, которая всегда и Повсюду, во все времена, повсеместно и на каждом углу универсума остается одной и той же, о логике, которая уже действовала, когда еще не было людей, и которая будет существовать и тогда, когда ни один человек не будет мыслить в соответствии с нею, о логике, которой, в конце концов, должны придерживаться и Бог, и Дьявол, поскольку и они пленники и рабы этой логики?

В таком случае логика стала бы единственной и истинной властительницей в этом мире, а для Бога и для меня не осталось бы ничего иного, кроме как со стыдом возвратиться в Космос возможностей. Но до этого пока еще не дошло. К счастью, люди постепенно умнеют, они все-таки заметили со временем, что между «истинно/ложно» может находиться нечто третье[94], что только в некоторых случаях одинаковые причины влекут за собой одинаковые следствия, хотя бы уже потому, что люди никогда не могут с точностью знать, что в том или ином случае явилось истинной причиной, и что им пришлось наконец уяснить, пускай и с большой неохотой, что правила их логики всего лишь результат их мышления. Само по себе это является, несомненно, большим их достижением, но не более того, и потому им не следует ждать, что и другие будут этого придерживаться, и меньше всего Бог и Дьявол.

Люди, даже если они уверовали, что созданы по образу и подобию Божью, должны сами себя судить по моим правилам, по крайней мере, пока они находятся в этом мире, а ведь иного у них нет, не правда ли? И в первую очередь к этим правилам относятся неопределенность и неуверенность, вот почему продвинуться вперед с помощью логики можно только, предварительно распознав ее границы, хотя никогда нельзя точно знать, где эти границы находятся. Это можно называть Злом, если нет желания найти другое понятие, ибо издавна стало привычным называть непостижимое Добром, если оно кому-то нравится, или Злом, если оно кому-то доставляет неприятности.

Но люди лишь редко пользуются логикой ради самой логики и разумом ради самого разума; люди развивали логику, разум и рационализм, потому что полагали, будто им нужна защита для их души, чтобы защитить себя от собственного страха и происков этого мира. Все длиннее и выше возводили они эту стену, все мощнее и искуснее укрепляли ее, раскрашивали и украшали, пока в один прекрасный миг не забыли почти напрочь, зачем они вообще начали это строительство. И тем больше было их изумление, когда они заметили, что их крепость обнажает все больше трещин, брешей, через которые в их так тщательно оберегаемую Аркадию, их святая святых души человеческой, проникли демоны нелогичности и иррационализма.

Никто не знал, что делать с этими демонами, воцарились разброд и беспомощность, некоторые даже полагали, что демоны эти вообще не существуют, разве что в воображении, поэтому не нужно беспокоиться, но, в конце концов, страх нарастал, ибо демонов было много, и каждый из них имел имя, и звали их Хмин и Каитабха, Тхюбан и Асуракумара, и что ни день, меняли они имена свои, называли себя Фобией или Манией, а наутро опять по-другому, потому что только тот, кто узнает их имя, сможет их победить, если он произнесет его семь раз при полной луне, вперив взор свой в восточное небо.

Поначалу люди лихорадочно пытались то там дырку заштопать, то здесь новую стену возвести, то там редут укрепить, то здесь новые рвы прокопать. Но быстро поняли, что этим делу не поможешь, ибо валы не защитишь, гордо разгуливая по ним и посмеиваясь над всем, что видишь вокруг, для защиты необходимо воспрепятствовать врагу напасть на твою крепость у тебя в тылу, поскольку если враг уже придет под стены, то считай, что все погибло. Итак, отчаяние людей становилось все сильнее, поскольку раз уж демоны нашли лазейку в человеческую душу, изгнать их было не так-то просто, даже если люди более чем усердно занимались строительством крепости. К мысли использовать демонов в собственных целях они так и не пришли.

Итак, подвожу итог: если таким доходчивым образом можно выразить сомнение в существовании Зла как принципа или идеи, тогда поиск злого духа становится довольно бессмысленным, ибо что же именно должен он воплощать? Естественно, люди не удовлетворились таким положением вещей, и некоторые попытались доказать, что его можно было бы представить в виде глиста, который наследуется человеком от прародителей из поколения в поколение вплоть до сегодняшнего дня и творит свои козни в теле человека, но найти паразита пока еще не удалось[95].

Но здесь уместно будет возразить, что к тем феноменам, которые воспринимаются некоторыми людьми как Зло в тех случаях, когда судьба не особо благоволит к ним, можно отнести и поведение их ближних. Не буду спорить, что тому есть немало примеров, когда один человек доставляет другому человеку боль и страдание, хотя и не могу подтвердить каждый такой случай свидетельским показанием, ибо для меня это просто трудно, ведь, с одной стороны, у меня хватает и других дел, а с другой — я не вездесущ, к сожалению, ибо эта способность дана лишь Богу, но не мне. В частности, положение становилось все хуже и хуже с тех пор, как каждому человеку вдолбили в голову, что именно его желания и интересы являются самыми важными в этом мире и что, прежде всего, к его вечным и неотъемлемым правам относится неукоснительное их исполнение невзирая на интересы других людей. А препятствия для исполнения таких желаний и есть неопровержимое доказательство существования Зла в этом мире. Так кого из двух называть недобрым?

Легко можно увидеть, что восприятие и желания отдельной личности в любом случае пригодны для того, чтобы обеспечить этой личности чистую совесть, но не могут претвориться в основу общепринятых и повсеместно действующих принципов, во всяком случае, ни Бог, ни я к тому стремиться не собираемся, иначе на нас каждый день будет обрушиваться масса новых забот и дел, чего мы себе позволить не можем, ибо для нас, правда, для каждого на свой лад, важно выполнить до наступления конца всех дней наши прямые задачи, которые никак не касаются людей и о которых я могу лишь сказать, что они потребуют немало сил, даже если до конца всех дней должно будет пройти еще какое-то время, а мы какое время будем посвящать отдохновению, что, в свою очередь, тоже никак людей не касается.

Хорошо, соглашусь опять же, что в истории человечества, хотя и короткой, но именно поэтому интенсивной, могли иметь место моменты и события, весьма способствовавшие укреплению веры в существование Зла или злого духа. При этом я отнюдь не желаю ставить вопрос (хотя и мог бы), была ли история человечества подходящим поводом для раздумий о существовании Добра и Зла, словно человек и есть мерило всех вещей, а его страдания или радости имеют какое–либо значение для хода событий в мире. Но я уже слышу возражения и крики протеста, поэтому пусть так и будет — часто человек становился волком для другого человека, один причиняет другому страдание или даже уничтожает его, не заботясь ни о чем другом, кроме собственного удовольствия и наживы.

Я уже отмечал, что мой друг по имени Смерть имеет на то собственное мнение, но я скажу, что категорически отказываюсь брать за это на себя вину или ответственность; мой алгоритм, правда, не предусматривает, что человек должен вечно бродить по земле, равно как утка, змея, домашний клещ или прочие звери, а также не должны вечно произрастать ни деревья, ни растения, ни даже персик, который боготворят женщины. Мой алгоритм никак не предусматривает, что кому-то воздастся на земле по справедливости, но чтобы по этой причине один человек мучил и убивал другого человека — совершенно не обязательно, и уж в любом случае в этом нет никакой пользы.

В этой связи, однако, необходимо в каждом отдельном случае указывать на то, что очень часто мучили, грабили и убивали во имя Добра, причем то, что выдавалось преступниками и жертвами за Добро и Зло, каждый раз трактовалось весьма по-разному, чему даже в исторической ретроспективе, которая всегда затуманивает взор человека, должно было найтись оправдание. Все-таки, как было бы прекрасно, если бы Зло всегда можно было находить во всем нелогичном и иррациональном, но, к сожалению, каждый, кем бы он ни был, пользуется своей собственной логикой, которая в каждом отдельном случае не открывается непосредственно другому лицу, даже если делается попытка эту логику обосновать. В частности, жертва никогда не может понять логику преступника. А что бы изменилось, если бы жертва смогла ее понять?

Именно жертва берет себе право не понимать логику преступника, более того, она и не должна ее понимать, ибо где же тогда право жертвы на протест и негодование, которые, вне сомнений, относятся к числу всеми признаваемых прав человека, которые никто не может оспорить? Преступнику же и без того достаточно, если он обладает властью сделать другого жертвой, так что его пониманием спокойно можно пренебречь как в целом, так и в частностях, тем более, что к числу общепризнанных прав человека относится и право побыть преступником, коль скоро пришел черед. В моем алгоритме правит изменчивость, и, таким образом, один человек становится жертвой, а другой преступником, зато в следующий раз роли меняются, хотя вовсе не обязательно. Никто не знает, когда наступит следующий раз, ибо неопределенность — любимая сестра переменчивости, они вместе сидят у подножия моего трона, и мы будем властвовать над миром вплоть до последнего дня всех дней, а может быть, и дольше, но не буду выдавать слишком много.

Вообще хорошо, что люди способны забывать, что случилось с ними в прошлый раз, ибо настоящим преступником можно стать только тогда, когда не думаешь больше о жертве, а хорошей жертвой — если не понимаешь преступника. Только если оба — и преступник, и жертва — полностью свободны от каких-либо воспоминаний, и никто не думает, какой урон он причинил другому или потерпел от него, и оба концентрируются исключительно на себе самих и не воспринимают другого как равного, вот тогда и только тогда дело может дойти до настоящего поступка.

Возможно, это искажение перспективы, но, для меня и с моей точки зрения, все люди одинаковы, но между собой люди проводят тончайшие дифференциации, которые в каждом отдельном случае остаются для меня непостижимыми. Людям же это нисколько не мешает, еще ни один не попытался оправдаться передо мной и объяснить, на каких основаниях и на какие категории он подразделяет других людей, чтобы присвоить себе привилегию убивать ближних. Еще больше меня удивляет при этом, что люди мнят, будто они точно знают, кто на стороне Бога, а кто — на моей, но никогда еще никто не интересовался у меня: знаем ли это я или Бог, хотя Он об этом молчит. Эту веру людей не может поколебать никто и ничто, даже мне это не удастся, поэтому я давно уже отказался комментировать подобного рода вещи.

Хочу привести здесь один пример, о котором я только что вспомнил, хотя вообще я мог бы привести огромное множество примеров, как рушились башни, или как один человек убил другого лопатой, или как люди плавились в результате атомного взрыва, но я хочу сказать о другом. Вряд ли евреи и мусульмане предавались бы страданиям и смерти с большей радостью, если бы понимали мотивы преступников в жаркий день 1099[96] г. от Рождества Христова, когда в Иерусалиме христиане учинили над ними насилие. В те дни Храм Соломона залила кровь жертв широким потоком, город был завален трупами, и из-за страшного смрада их пришлось выкидывать из города, а крестоносцы рыскали повсюду, забирая золото и серебро, лошадей и мулов, чтобы затем, плача от счастья и радости, почтить Гроб Господень, покаяться и вознести свои благодарственные молитвы Спасителю. Другим жертвам погромов и побоищ, которых в истории человечества больше, чем камней в том саду в Киото, не помогло бы, если они хоть немного поняли мотивы своих мучителей, ведь само собой разумеется, что они были замучены во имя Божье.

Разве люди не всегда полагали, что Бог на стороне сильных и победителей (где же Ему быть еще?), ведь было бы бессмысленно и глупо мириться со слабым богом? Разве жертвы, которые всегда являются «неверными» и «еретиками» (кем же еще?), не могли своевременно прийти к сильному, победоносному Богу, ведь Бог даровал им свободу выбора, с которой, однако, они явно не знали, что делать, ибо иначе не были бы неверными и еретиками. Отсюда следует, что будет только справедливо, если их накажут строгостью закона и острием меча, или чем-то, что соответствует уровню развития техники, но это жертвам абсолютно безразлично.

Я никогда не встречал кого-нибудь, кто признался бы, что он стоит на стороне Зла, всегда речь шла исключительно о Добре и о том, как быстрее и добросовестней можно было бы установить его господство в этом дефектном мире. Никто никогда не верит в Ложное и не любит Зла; нет такого человека, который любил бы Зло, ибо вера равнозначна Добру, а неверие — Злу, а кроме того, неверующий не верит из-за своей косности и присутствия Зла, стало быть, он враг веры[97]. И не надо приводить в качестве довода логику и мораль, люди всегда без проблем и самым изящным способом проводили границы между Добром и Злом, а ответ был всегда прост: Добро — это всегда то, что нужно победителю.

А преступники-победители, чтó испытывали они в моменты своего триумфа? Были счастливы своей победой, довольны, что завершили, наконец, свое дело, или же они были просто обессилены после всех трудов? Ведь это должен быть сверхчеловеческий труд — сражаться целый день с другими людьми, побеждать их и убивать, поэтому вечером они, вероятнее всего, немедленно впадали в бессильное забытье сна, несмотря на смрад разлагающихся трупов и стоны умирающих. Они выполнили задачу, поставленную перед ними Богом, которая потребовала от них всех сил.

Они молились у Гроба Спасителя и плакали, и их слезы исторгались из чистого сердца, равно как и слезы их жертв перед лицом страшной смерти. Победители обрушивали свои мечи и копья на все, что стояло на их пути, при этом в спешке они могли и не разобрать, кто перед ними — мужчина, женщина, дитя или старик, еврей или мусульманин. Все происходило быстро, и все должны были умереть во славу Господню, даже когда руки и ноги у победителей сводило от усталости и первое опьянение рассеивалось, но усталость в расчет не шла, и они брали женщин, чтобы удовлетворить свои потребности, а настоящая страсть охватывала их только при мысли о священной задаче, которую они выполнили здесь во славу Бога и Церкви. Давайте не будем забывать, что по другую сторону стояли совсем не люди, не существа Божественного Творения, а просто бездушные тела, совращенные Самиэлем, а потому давно и безоговорочно обреченные на муки вечного проклятия, испорченные и потерянные, поставленные самим Богом hors la loi[98]. И разве не все они слуги Повелителя мух, почему же нужно иметь к ним больше сострадания, чем к мухе, которую только что прихлопнули ладонью. Сострадание — это чувство, которое можно испытывать только к равным себе, а если сам недостаточно эгоистичен, то в тебе, по крайней мере, есть гены, которые Бог дал человеку в момент творения с тем, чтобы он тщательно холил их и преумножал. И потому сострадание к жертвам оправдано лишь тогда, когда они одни из нас, а все прочее — просто суета сует.

Но теперь я наконец понял их глубочайшую и неколебимую сущность: вот они, эти люди, сами себя объявившие венцом Творения, это искаженное подобие Творца, взывающее к Богу из разбитого зеркала! Если они говорят о Зле, то их не волнует моральная категория, им нужно только узаконить возможность разбить затылок своему ближнему, ограбить его, отнять у него жен и стереть с лица земли память о нем. Когда из года в год кочевники с огнем и мечом спускались с гор, и никто и ничто не могло их остановить, они провозглашались слугами Ахримана (в иранской мифологии верховное божество Зла. — Прим. пер.), злого бога, и тогда нужно было усерднее молиться и приносить больше жертв Ахурамазде (авестийское — «Господь премудрый», в иранской мифологии — верховное божество — Прим. пер.), чтобы добрый бог собрал все свои силы и побил врагов[99].

Мы всегда — народ Божий, а они, другие, чужаки, — враги Бога, и тогда мы исполняем нашу службы Богу, убивая их всех немедленно и беспощадно, ведь враги отвратительны и наглы, а кроме того, представляют опасность не только для нашего существования, но и для порядка во всем мире, в Космосе и Универсуме. Возможно, они мешают даже самому Богу, никто же не знает, как обстоят дела, может быть, Бог как раз нуждается именно в нашей помощи, и наверняка нам это зачтется в конце всех дней. Только так Он сможет распознать нас, ибо мы были бы плохими и нехорошими и не заслужили бы Рая, если бы не было неправедных приверженцев Зла, язычников, лжецов и обманщиков, место которым уготовано в геенне огненной, где они подвергнутся мукам на веки вечные. Зато мы можем приступить к делу уже сегодня, и Бог отблагодарит нас, если мы возьмем на себя часть Его работы.

Однако Зло не следует искоренять совершенно, ибо Добро всегда должно иметь некую противоположность[100], да и у нас будет нечто столь же необходимое для жизни, как воздух, ибо только так обретем мы друг друга, только так узнаем мы самих себя и задачи, которые предстоит нам выполнить в этом мире. Это не политическая борьба и даже не экономическая, а скорее, моральная, и завершить ее мы не можем, даже если бы хотели и даже если бы нас об этом слезно умоляли, ибо это не наша борьба, ведь речь идет о космической морали, здесь задействованы совсем другие силы. От изначальных времен до конца всех дней не прекращается ни на одно мгновение сражение сынов света с сынами тьмы перед лицом Господа, и пока еще ничего не решилось, поэтому и мы не можем выйти из борьбы, вернее, не имеем на то права, так как последствия были бы непредсказуемы, а кто желает, кто может взять на себя ответственность за это? А потому нечего нам жалеть других, ибо они приверженцы Зла, а если бы они были, как мы, то были бы хорошими, но они чужаки и остаются таковыми.

Сочувствие своим, ставшим жертвами, всегда давало людям силы отплатить другим сполна той же монетой с процентами, поэтому они поняли, что самое лучшее — уничтожить других прежде, чем те смогут нанести еще больший урон, ибо кому хочется терпеть страдания? Передо мной лежит раскрытая Книга истории, и с каждой ее страницы все еще льется кровь, которая никак не хочет высохнуть, даже если пройдут еще столетия. «Historia magistra mortis»[101], и она отнюдь не наставница жизни, а учительница смерти, и люди с удовольствием следовали ее урокам, любовно применяя всю свою изобретательность, чтобы снова и снова превзойти историю[102].

Я не понимаю, почему люди не желают в полной мере признавать за собой такие достижения; конечно, можно себя похвалить за такие дела, и я охотно и безоговорочно хвалю их за то, что изобрели паровую машину, книгопечатание или фарфор, точно так же, как когда-то укротили лошадь и приручили собаку. Но разве меньше потрудились рука и разум, когда после тщательных расчетов были обрушены башни Зла, когда за кратчайший срок были умерщвлены миллионы армян[103], евреев, индейцев или представителей своего же народа, если под рукой никого другого не оказалось? В то же время люди не забывали об эстетике, ведь услышав слова «кхмер руж» (красные кхмеры), людям на ум приходит название французского одеколона, а не бесчисленные могилы в Юго-Восточной Азии.

Я точно знаю, что люди, сотворившие такое, очень этим гордились и требовали признания, однако как же они были разочарованы, когда в этом признании им было отказано только потому, что вектор истории изменился, и они предстали во всей своей жестокости, и никакой бог больше их не защищал, и им оставалось только надеяться, что в один прекрасный день все снова станет иначе. Бог на стороне и преступников и жертв, и в этом нет ничего удивительного, разве сам Он не утверждал, что Он вездесущ, а значит и там, где Его присутствие вообще и изначально не предполагалось.

Во всяком случае, точно никто не знает, ибо Бог давно уже не давал о себе вестей, и даже я не мог бы сказать, где Он находится в данный момент, а человеку нужно быть весьма сдержанным и осторожным, призывая Бога на помощь только себе и никому другому, ибо Бог может очень быстро и неожиданно принять противоположную сторону, и тогда преступник станет жертвой, поскольку никому не приходит в голову просить моей помощи, а кроме того, я не знаю, окажу ли я просящему поддержку.

Ко мне, Дьяволу, все это не имеет ни малейшего отношения; я не Зло и не злой дух, а всего лишь простое и отнюдь несовершенное творение миров, которому единственно важно, чтобы произведенное им сохранялось, пусть даже слегка изношенным, с чем я, хочешь не хочешь, а должен считаться. Люди должны сами принять на себя ответственность и признать свою вину, и никто не может, да и не хочет взять на себя хоть частицу этого — ни змей, ни яблоко, ни инжир, ни, прежде всего, Дьявол. Я уже не могу больше слышать эти жалобы и, стенания, дескать, они не хотели нарушать запрет Бога, и что если бы они знали заранее, вот тогда…

Я никогда не утверждал, что мой мир прост, легко обозрим и с ним легко управляться; что я был бы за творец, если бы с самого начала открыто выложил все свои тайны, чтобы люди могли творить свои издевательства, ибо другого от них ждать не приходится. Со временем я оставил всякую надежду, и людям надо очень постараться, чтобы я изменил свое мнение о них. Иногда я спрашиваю себя, а стоят ли люди тех усилий, которые я вкладываю в них, и тогда мне приходит мысль, что Бог не так уж был неправ, когда захотел стереть людей с лица земли, а с ними и всех тварей, и единственное, что помешало Ему, было… Стоп! Об этом я буду говорить позднее.

Мне сейчас важно ни при каких условиях не допускать, чтобы на меня постоянно взваливали любую вину, этого я не хочу больше ни слышать, ни видеть, и торжественно обещаю, что сумею сделать соответствующие выводы, если так будет продолжаться и дальше. Терпенье Дьявола не бесконечно, я не Бог, я не совершенен, не добр, не милостив и быть таковым не желаю. Я устал, и мне обидно, что мне не выражают благодарности, а только ругают, высмеивают и проклинают, ведь у меня тоже есть честь и чувства, но, кажется, никому до, этого нет дела. Но если меня пошлют к черту, то это ничего не даст, ибо я давно уже пришел в себя.

Собственно говоря, я собирался не распространяться о себе, а сопровождать людей в их безутешных поисках истоков Зла. Одно из самых захватывающих путешествий, в которое они отправились с этой целью, привело их к самим себе. Наступил момент, когда людям стало ясно, что нет смысла отрицать наличие демонов внутри крепости их собственной души, ибо они поселились там давно и отлично себя чувствуют, ведь довольно долгое время люди не знали, где им искать демонов.

Прошло изрядное количество времени, прежде чем люди соблаговолили признаться самим себе, что Зло может быть найдено не только за высокими стенами логики и разума, но и внутри их собственной души, что Зло крадется легким шагом, оно везде и повсюду; а если представлять Зло как принцип и идею, то имманентность[104] всегда сопровождала трансцендентность. Люди заметили, что во всех своих попытках укрепить стену и при этом продвинуться на неизведанную территорию они только отдалялись от подлинной сути своей души и пребывали в полной растерянности, не в силах разобраться в своей душе и став чужими самим себе.

Людям крайне неприятно было узнать, что внутри роскошной и блестящей стены логики и разума, сооружение которой они всегда ценили так высоко, обнаружились закоулки, запущенные и грязные, где угнездились демоны, которые могли беспрепятственно возвращаться сюда после разбойничьих набегов на богатые нивы человеческой души.

Первым делом люди попытались отделаться от этих закоулков, объявив их анимальной частью души человека, животным началом, чем-то вроде червя Зла, т. е. той частью, которая отличает человек от Бога и в которой бушуют необузданные инстинкты, присущие любой культуре. Некоторые люди предложили обнести и эти инстинкты стенами, чтобы заключить их в отдельные гетто и защитить тем самым более благородные части человеческой души от вредного общения с ними.

Однако нашлось мало людей, которые, преисполнившись мужества, отправились на поиски тайных убежищ демонов, одни с целью побороть их, другие — чтобы отнять у них добычу, и только некоторые захотели как можно больше узнать о демонах, как таковых, видах и способах их существования. Путешествия к истокам души были полны лишений и опасностей, и многие психонавты[105] так и не вернулись домой — нашли по пути свое счастье или погибли в муках и лишениях. Что же касается отчетов и сообщений, поступивших в результате в сферы логики и разума, то сначала они звучали для благовоспитанных людей как нечто невероятное, ибо в них постоянно велась речь о некой пропасти[106], или Бездне, открывшейся внутри той потаенной части души, где такая пропасть даже не предполагалась. Она открылась скорее случайно, выступив под хрупкими слоями приличий и культуры. Но даже я не знаю, сколько отважных психонавтов спихнул с обрыва Абадон, ангел Бездны, и сколько их, ослабев, свалились сами, но мы должны воздать им должное и выразить наше сочувствие.

Сегодня известно, сколь узок гребень, на котором приходится балансировать, чтобы исследовать эту пропасть, не потерявшись в ней навечно, ибо какая может быть польза от исследователя, если он не может доложить о результатах и находках? Меня вновь немного примирило с людьми то, что во все времена находились люди, пусть их было немного, которые, несмотря на страхи и опасности, отправлялись на поиски истоков души и при этом не боялись многократно заглянуть в эту Бездну, один лишь вид которой потрясает человека.

Однако большинство людей уподобились трем обезьянам, из которых одна закрывает лапой глаза, другая — уши, а третья — рот, чтобы ничего неприятного не видеть, не слышать и не говорить, ибо когда считаешь мир всего лишь продуктом собственного восприятия, проще всего избежать содержащегося в нем Зла, максимально ограничив его восприятие. Но таким простым способом нельзя уйти от демонов, так как они прочно обосновались в самом центре человеческой души, где испокон века вырабатывается восприятие. Пусть исходные материалы для него собираются со всех уголков и концов мира, но восприятием они станут только благодаря искусности древних мельниц и кузниц, спрятанных в глубинах души, там, где переулки особенно узки, а дома особенно ветхи, поскольку в результате этого процесса образуется очень много отходов, а для получения качественного продукта подходит только редчайшее и благороднейшее сырье[107].

Но демоны умны и изворотливы, они давно заметили, какую ценность может представлять собой восприятие. Теперь они сами мастерят его из отходов и подсовывают ничего не замечающим людям, давно уже не умеющим отличать хорошее восприятие от плохого, ибо качество не ценится в мире людей с тех пор, как Мамон стал идолом, а разум — его блудницей. Этого ни Бог, ни я не смогли предотвратить, поскольку мы, к сожалению, заметили это, когда уже было поздно, и теперь нам приходится бороться с докучливыми конкурентами, которые захватывают все новые территории человеческой души и не ставят нас ни в грош, хотя мы пришли значительно раньше, но традиции тоже уже не в почете.

Но истинно говорю: настанет день, когда идол Мамон и его блудница Разум сорвут с себя маски, и люди застынут в ужасе и страхе пред этими отвратительными рожами, и будет великий плач, и люди будут умолять о помощи и милости и Бога, и Дьявола, но я очень обстоятельно все обдумаю, ведь я знаю людей и их вечную неблагодарность.

Однако я снова отвлекся, итак, зверь, видите ли, является источником Зла и злого духа, т. е. меня, Дьявола, с удовольствием изображали в виде зверя или иногда снабжали звериными причиндалами. Что я об этом думаю, я уже изложил, хочу здесь только добавить, что может существовать и другое видение, в зависимости от того, что находится у кузнецов восприятия en vogue, а это может изменяться каждый день. Разве не было уже чудесных и в высшей степени эстетичных изображений богов[108], мощное и возбуждающее тело которых венчала голова шакала, быка или сокола, и разве не было среди них льва с головой человека; в ту пору люди были в ладу с собой и со зверем в своей душе, ведь именно в нем, в этом чистом единстве, понимали они подобие Богу, так как Бог был также и создателем зверей, и им имманентен Бог, может быть, даже в большей степени, чем людям. Разве Бог не создал животных задолго до человека, поскольку Он раньше подумал о них и посчитал это более важным?

В свое время я очень внимательно наблюдал за действиями Бога, находясь в непосредственной близи от Него, и позвольте заверить, что в то время не создавалось впечатления, будто Он чем-то недоволен, ибо «создал Бог тварей и увидел, что это хорошо», и разве не по этой причине дал Он херувимам два лица, а иногда и три, и одно из них — лик льва, а другое — орла, а разве херувимы не ближе Богу, чем люди, ведь Он может выносить образ человека лишь тогда, когда Он одновременно зрит образ зверя. Ведь зверь не ведает ни Добра, ни Зла, так как он не вкусил от Древа познания, равно как утка и, наверное, муравьи, хотя в этом я не очень уверен, поскольку остатки фрукта, от которого откусила сначала Ева, а потом Адам, найдены не были. А разве не известно о муравьях, что они едят все, что только попадется? То же самое говорят и о китайцах, поэтому для людей было бы лучше, если бы в жилах Евы и Адама текла китайская кровь, так как они в первую очередь съели бы не яблоко, а змея, и история человечества потекла бы совсем по-другому.

Но первоначально с китайцами Бог вообще не имел ничего общего, хотя позднее они с величайшим рвением принялись претворять в жизнь Его завет плодиться и размножаться, но такова жизнь, а судьба есть и остается глубоко несправедливой, но кто может сказать, что такое справедливость. Как бы то ни было, давайте исходить все-таки из того, что ни одна тварь не вкусила от пресловутого фрукта, кроме, может быть, муравьев, но, в таком случае, они мудро умолчат об этом и ничего не скажут людям, поскольку это есть великая тайна, которая когда-нибудь может им пригодиться. Во всяком случае, большинство зверей (оставим в покое муравьев) не знают ни Добра, ни Зла, они действуют, как подсказывает им чутье, и при этом они ничего не теряют, прежде всего, не теряют своей души, поскольку таковой у них нет, и им не дана свобода выбора, потому что выбирать можно только в том случае, если известна альтернатива, но звери о ней не имеют ни малейшего представления.

Но тот, кому она известна, будет виноват, если сделает ложный выбор, а человек делает ложный выбор, когда его животная натура толкает к этому, не учитывая последствий, а посему животное опять предстает воплощением Зла, так как подало ему неправильный пример. По меньшей мере, из этого люди исходят, хотя могу заверить, что некоторые звери имеют совсем другие представления на этот счет и жалуются мне при каждом удобном случае, на что я им отвечаю только одно, что так просто я не могу изменить природу человека.

Собственно, это нескончаемая дискуссия, которую я веду иногда даже с самим Богом, когда Он милостиво удостаивает меня беседой, что же все-таки определяет природу человека — задатки, безусловные и неотъемлемые, которые получены им от Бога при Сотворении, или же воспитание, которое подарил ему мой мир. Охотно признаю, что было бы приятней, если я мог бы с чистым сердцем утверждать, что я и обстоятельства в моем мире оказали на человека большее воздействие за все те годы, что человек находится под моим покровительством. Господь же (и это мой постоянный аргумент в беседах с Ним) создал и вооружил человека только для совершенства, царящего в Раю, и, к сожалению, оказывается, что это наследство всегда сильнее обучения и уроков, ибо это наследство не изменяется, а обучение необходимо каждый раз начинать заново, оно не передается так просто от поколения к поколению, как, скажем, грех.

Однажды во время моих долгих странствий мне повстречался человек, который каждый день старался закатить большой камень на вершину горы только для того, чтобы после всех трудов и усилий тот прямо перед вершиной свалился бы обратно в долину. На следующее утро человек опять должен был начинать свою работу, чтобы вечером его ожидал тот же результат. Такое со мной бывает редко, но я посочувствовал этому человеку и проникся к нему даже в некотором роде восхищением, так как он не жаловался и не стенал, но был горд тем, что не отчаивался и не собирался бросать это занятие, сколько бы ему не пришлось терпеть неудачу в выполнении этой задачи.

Вот это я называю настоящим достоинством и честью образованного человека, который не убегает и не сдается, несмотря на издевательства и насмешки, которые часто звенят и у меня в ушах, когда я каждый раз заново пытаюсь привить новому поколению немного культуры и хорошие манеры, потому что именно в тот момент, когда люди начинают действительно что-то понимать и мне с большим трудом удается довести их почти до вершины познания, у меня их забирает господин Смерть, но не хочу ему пенять на это, ибо мы оба однажды вступили в эту игру. Однако иногда случается и мне довести того или иного человека до высочайших вершин, чтобы показать этот мир, каков он есть, прежде чем ими завладеет господин Смерть; правда, в этом случае ему придется оплачивать нашу очередную трапезу, что мне. очень нравится, ибо я всего-навсего бедный чёртушка.

Будь я на месте Бога, я не стал бы столь категорично настаивать на том, что человек является всего лишь результатом развития тех задатков, которые были даны ему Богом в момент Творения, ибо в этом случае вся ответственность за действия человека ляжет не на кого-то другого, а на самого Бога, и от нее Он не сможет избавиться, ссылаясь на свободу человека, которая всегда и повсюду оставляет ему возможность выбора. В конце концов, какова цена свободы, заключающаяся только в понимании необходимости, когда не остается ничего другого, как чинно и достойно следовать своим задаткам, поскольку такими создал их Бог с самого начала и до конца бытия?

Признаюсь, что я никогда правильно не понимал такую аргументацию, якобы человек уже в момент своего рождения наследует грехи, и от этого наследства он избавиться не может, поскольку оно прочно и нерасторжимо заложено в его задатках, и в то же время от него ждут (т. е. Бог ждет), что он эти задатки преодолеет, т. е. сознательно выступит против Божественного наследия. Собственно говоря, это было бы величайшим святотатством, ну, да ладно, ничего страшного, словно нет у человека других дел в этом мире, в то время как его главной задачей является совершенствование сначала моего мира и только затем — самого себя[109].

Ну так как? Действительно ли человек полон грехов и передает их из поколения в поколение, или он сможет освободиться от этого наследия при помощи своих собственных деяний, если не оставит таких попыток в течение долгого времени? Понадобится весьма сложная и изощренная аргументация, если захочется логически это доказать, но в этом деле у людей богатый опыт, ведь они, например, потратили уйму времени и придумали сложную систему, чтобы доказать самим себе, будто Солнце вращается вокруг Земли, а не наоборот, добавляли к каждой орбите еще одну до тех пор, пока даже астрологи[110] не отказались делать свои расчеты с помощью таких орбит, так как им было досадно, что их обвиняют в тех случаях, когда их предсказания оказываются ложными.

Как бы то ни было, от этого заблуждения они смогли освободиться самостоятельно, но они настолько привыкли к своим предрассудкам, что постоянно ищут для них новые сферы, едва избавившись от прежних. Так, долгое время они были твердо и неколебимо убеждены, что именно Бог определил их на занимаемое в обществе место, поэтому не имеет смысла роптать или восставать против того, что ты родился сыном крепостного крестьянина; свой статус ты наследуешь точно так же, как и грехи прародителей, и ни от того, и ни от другого избавиться не удастся.

Как же я радовался, когда люди некоторое время тому назад познали, что сам факт рождения еще ничего не решает и после своего появления на свет человек начинает долгий и тернистый путь к совершенству, если ему предоставляется такая возможность. Также люди открыли, что можно формировать самих себя, т. е. образовывать, и они при этом очень старались. Это действительно был немалый труд, ибо не каждый добровольно вступает на этот путь, ведущий только в гору и не оставляющий времени на отдых, который на каждом новом перекрестке всегда требует новых решений, о которых впоследствии можно сожалеть, но пересмотреть их уже нельзя. Однако люди, несмотря ни на что, вновь обрели, надежду на то, что сами станут кузнецами своего счастья, и с большим подъемом принялись ковать железо, пока оно горячо.

Но теперь, так мне кажется, люди опять стали вялыми и ленивыми, при этом они растратили все свои надежды, ибо сейчас они вновь начинают верить в то, что способности и шансы заложены в них по наследству, что уже ничего нельзя изменить после того, как человек появился на свет — ни его ум, ни талант, ни склонности. Теперь они не желают больше воспитывать совершенного человека, они хотят выращивать его, словно теленка или свинью, и тут они слишком много берут на себя, поскольку в этом они действительно не разбираются — ни в свиньях, ни в себе самих. Тем самым они могут вновь вызвать великое несчастье, и будет много страданий, ибо пока еще никто не может сказать, что же произойдет с теми, чьи способности или наклонности нежелательны.

Люди явно не могут ничего другого, кроме как представлять себе этот мир в виде огромной машины, конструкцию которой можно открыть, разгадать и использовать и, таким образом, усесться на престол Бога, которого мы до сей поры вынуждены представлять отсутствующим, так как Он давно не дает о себе ничего знать. За все эти годы я привык вмешиваться не во все происходящее в мире, а потому, со всей сдержанностью, хочу заметить, что конструкция машины значительно более сложна, чем это могут представить себе люди. Разве на своей истории они не научились тому, что всегда, когда им кажется, что они раскрыли уже все тайны творения, открываются новые врата к новым просторам и, тем самым, возникают тысячи и тысячи новых вопросов, о существовании которых до сих пор никто не имел никакого представления, и нужно вновь отправляться на поиски ответов, чтобы узнать в конце концов, что есть еще много-много ворот, ведущих в неизведанные пространства.

Лестница познания имеет бесчисленное количество ступеней, и ни одному человеку еще не удавалось даже представить себе, куда она ведет, ибо люди вскарабкались лишь на несколько первых ступеней, но теперь, кажется, опять устали. Правда, среди людей есть и такие, которые, добравшись до очередной ступеньки, начинают кричать во все горло, что, дескать, вот она — цель всех желаний, давайте устроимся тут поудобнее, что меня особо не удивляет, поскольку я знаю, что именно горлопаны извлекают в этих случаях самую большую выгоду. Но я не хочу волноваться по этому поводу и вмешиваться в дела людей, ибо история человечества отмечена тем, что предрассудки, как и все творения рук человеческих, не рассчитаны на вечность и вскоре на замену им придут другие предрассудки, и меня это не должно волновать, пока люди при этом чувствуют себя хорошо и не мешают мне в моей работе, которую я еще не завершил. Людям следует знать, что я не потерплю помех и препятствий на моем пути и буду их безжалостно устранять.

ВТОРОЕ ИНТЕРМЕЦЦО: Тайна

На следующее утро я так и не уехал обратно в горы. С одной стороны, это объяснялось тем, что по причине обильного приема накануне снотворных таблеток я проснулся слишком поздно и не успевал на самолет, а, с другой стороны, это было вызвано тем, что я решил немного больше разузнать об этом странном Братстве, которому я за приличные деньги передал оригинальные тексты Б. Кемпфера. Во всяком случае, я передал уполномоченному Братства несколько дискет, насчет которых у меня, впрочем, не было полной ясности, действительно ли они являлись оригинальными экземплярами и содержали первоначальные файлы. Как бы то ни было, это я теперь проверить уже не мог, так как вместе с дискетами я передал и ответственность за них. Это была законная сделка, совершенная по всем правилам, хотя при этом не был заключен договор и не выдавалась расписка, но тем не менее сделка была действительной. Однако ночью на душе у меня было довольно смутно, и я чувствовал, что в ближайшие дни и ночи меня будет мучить совесть. Тогда я решил приложить максимум усилий, чтобы больше узнать об этом подозрительном тайном обществе и, в крайнем случае, если я не смогу больше выносить укоры совести, лично явиться к ним.

Помимо всего прочего меня, естественно, просто разбирало любопытство. Я точно знал, что неудовлетворенное любопытство будет мучить меня куда больше, чем неспокойная совесть, если я немедленно не приложу все мыслимые усилия к тому, чтобы его удовлетворить. И наконец, меня не должно было волновать, что мне придется выложить немалые деньги на покупку нового авиабилета, ибо денег у меня хватало, в чем я убедился в то же утро, заглянув в оставленный мне конверт. Сам не знаю, почему это доставляло мне беспокойство, но, к счастью, необоснованное. А поскольку запасы на моей кухне были весьма скудными, я немедленно, после завершения обстоятельного утреннего туалета, отправился в кафе, чтобы там, в тишине и спокойствии, насладиться плотным и роскошным завтраком. В умиротворенном после трапезы настроении я почувствовал в себе достаточно сил, чтобы начать исследовать дела Братства, как изощренно и глубоко оно бы не пряталось.

Сразу стало ясно, что понятие «тайный» можно интерпретировать двояко: некоторые используют его лишь для того, чтобы обратить на себя внимание. Поэтому за туманными и неясными намеками обнаруживается всего лишь скучная болтовня, лишенная какого-либо значения. Их символика обозначает только их самих, и они подобны «Сфинксу без загадки», поскольку когда разберешься во всех нагромождениях, то не остается ничего, кроме скуки и разочарования. Сквозь такого рода тайны мне пришлось продираться не один час, пока я не уяснил себе, какого рода рецептура используется при их изготовлении, но, наконец, я оказался в состоянии с самого начала отделить плевелы от пшеницы и сэкономить тем самым массу времени и труда. А мне нужно было немало их потратить, так как существовали еще и тайны другого рода, а именно те, что трудно поддаются обнаружению исследователя, не говоря уже об их раскрытии.

Такие тайны заставили меня отправиться в долгий и сложный путь сквозь время и пространство, предъявляя высочайшие требования к моим способностям к комбинированию и к моей интуиции. И сегодня я не знаю, действительно ли правильное решение я принимал на каждом перекрестке, выбирая тропу, хотя со временем мне кажется, что каждый раз было необходимо именно то решение. Самым трудным для меня оказалось отделить при этом существенное от несущественного, не имея вообще никакого конкретного представления.

Что прикажете думать, если вдруг обнаруживается цепочка взаимосвязей, ведущая от буддийских монахов через мистиков-суфиев к каббалистам, которая четко прослеживается благодаря распространению и применению особой техники дыхания и медитации, что потом использовалось также мистиками в христианстве? Или если удается провести более или менее прямую линию от ужимок камлающих шаманов через тех же буддистов, суфиев, каббалистов и христианских мистиков до романтического идеализма, и таким образом выйти на след таинственного субкода человеческой культуры, в котором, возможно, содержится более существенная информация, чем в самом удивительном научном прогрессе? Или если дают о себе знать древнейшие учения гностиков — сначала богомилов на Балканах, затем катаров на Юге Франции — то, где бы они ни появлялись, их безжалостно искореняла господствующая Церковь. Это происходило по той причине, что они содержали слишком много опасных и неизреченных истин из того самого субкода. Поэтому, а именно для сохранения их в тайне, и была придумана святая инквизиция, чтобы преследовать еретиков и заставлять их молчать не за их неверие, а за их знание?

На этом можно спекулировать сколько угодно, но это так и останется спекуляцией, поскольку почти из любой комбинации фактов можно вывести любую вполне убедительную теорию. Во всяком случае, движение происходит в чрезвычайно проблематичной плоскости. Как можно судить о мистериях и других тайных учениях, если сущность их раскрывается только тем, кто соответствующим образом готовится к ним и проходит посвящение? Для этого, очевидно, надо подвергнуться испытаниям и пройти определенные ритуалы, что для меня, учитывая недостаток времени, вряд ли возможно. Меньше всего я испытывал желание в грядущие месяцы и годы вертеться в экстазе вокруг своей оси или провести это время стоя на столпе или в яме со священными змеями, дожидаясь, когда на меня, наконец, снизойдет озарение, а ведь может статься, что и не снизойдет.

Мне же в тот послеполуденный час после недолгого изучения этой темы открылся тот непреложный факт, что не позднее того момента, как прогресс в агрокультуре обеспечил возможность разделения труда, а тем самым и развития цивилизации, возникло еще более резкое разделение между религией элиты и религией масс, более того, это можно было бы считать собственно приметой или отличительным признаком цивилизации. В чем бы не расходились Плутарх и Ориген, а также непременный Августин, в одном они были едины: должны существовать две явственно отличающиеся одна от другой формы теологии, одна для необразованных масс, другая — для интеллектуальной и господствующей элиты. Поэтому во всех текстах скрывались, по меньшей мере, два уровня — дословный текст, можно даже сказать, беллетристика, и скрытый, но столь же истинный, который сам по себе открывался не каждому.

Тезис Лютера о том, что путем простого чтения священных текстов можно обрести путь к Богу, был на самом деле чистой ересью. И не в последнюю очередь по той причине, что он, в конце концов, делал лишней целую социальную касту священнослужителей и ученых мужей-богословов, которые издавна безапелляционно утверждали о самих себе, что только они достойны и способны общаться с трансцендентными и метафизическими силами. Как хорошо, подумал я, что они вовремя догадались искать поле для своей деятельности в других сферах жизни — в науке, политике или экономике, — где они и дальше могут с пользой применять свои способности к трансцендентному общению. Ну да, можно понять, что каждый в конкурентной борьбе за экономическое выживание ищет подходящую нишу, чтобы предлагать товары или услуги, годные к обмену, ведь, в конце концов, каждому нужно на что-то жить.

В общем, куда ни глянь, повсюду существуют сферы религии, которые имплицитно доступны не каждому верующему, каким бы благочестивым он не был. С другой стороны, истинно благочестивым является тот, кто не задает множества вопросов, который хочет знать только то, во что он должен верить — credo, ut intellegam (лат. — верую, чтобы понимать; принцип Августина, повторенный Ансельмом Кентерберийским. — Прим. пер.). Потому эти сферы покрыты тайной и должны оставаться таковыми, по крайней мере, для широких масс, потому-то и создается для посвященных особый язык, а в большинстве случаев — и собственный шрифт, который сначала необходимо выучить. Для меня, в частности, это было невозможно по причине ограниченности во времени, посему в своих поисках я остался до поры до времени отлученным от многих тайн. Но мне и не нужно было разгадывать все тайны, на след которых я нападал чаще всего случайно, ведь я искал одну, вполне определенную тайну. При этом я остерегался отвлекаться на другие тайны, какими бы интригующими они не оказывались. Например, было очень соблазнительно более интенсивно заняться солнечным культом Эхнатона, чье имя было позднее из чистой мести изъято со всех колонн и из всех надписей, так что потребовались бы значительные усилия, чтобы обнаружить их и проникнуть в их тайны, хотя все равно тайн оставалось еще великое множество. Но я поставил перед собой задачу, которая не позволяла никаких отклонений.

Правда, я обнаружил в Интернете, в глубоко запрятанном уголке, где предлагались некие полузабытые и большей частью пользующиеся дурной славой книги в их полном текстовом изложении, работу неизвестного мне досель немецкого социолога, который, очевидно в начале 1950‑х гг. интенсивно занимался той самой диалектикой взаимоотношений элиты и широких масс и опубликовал несколько книг на эту тему, которые теперь, неизвестно по каким причинам, обрели новую жизнь в Интернете. Вообще, были времена, когда об этом много и часто писали, однако эти времена прошли, и сегодня в демократическом обществе не пристало уже проводить такие различия, ибо кто же согласится причислить себя к массам, даже если он не имеет с элитой ничего общего?

Сегодня мы живем в век индивидуализма, где каждый требует для себя прав на все и считает себя свободным и независимым, даже если он ежедневно обременяет собой общество. Но это уже совсем другая тема. Во всяком случае, тот самый социолог рассматривал социальную дифференциацию между элитой и массой под необычным углом зрения, в центре его изучения было восприятие. Элита и масса, так писал социолог, отличаются друг от друга различным способом восприятия окружающего мира. Для массы мир устроен просто и ясно, в то время как элита тот же самый мир считает комплексным и сложным. Однако вряд ли можно было бы определить одним единственным, да еще и объективным способом, является ли в действительности мир простым или комплексным. Ибо то, что дух человеческий мог бы знать о мире, всегда проходит через фильтр сенсорных восприятий и подвергается переработке в определенных участках мозга, прежде всего в лимбовой системе. Тем самым вообще нельзя ставить вопрос об истине, ибо она у Бога, скорее всего, в математике, но уж точно не у человека, на что указал Карл Ясперс (1883–1969, немецкий философ-экзистенциалист и психиатр. По его мнению, наше время вынуждено довольствоваться фрагментарными прозрениями, ибо оно не обладает духовной мощью, позволяющей создавать стройные системы. — Прим. пер.), но, скорее всего, по какому-то другому случаю.

Вряд ли поможет в дальнейшем, так по крайней мере выразился социолог, если мы вместо истины введем в дискуссию понятие «польза», принимая за истинное только то, что оказывается полезным, и задаваясь больше вопросом не о том, истинно или нет познание или высказывание, а, скорее, о том, насколько это проявит себя в определенной констелляции подходящим для собственного блага. Конечно, здесь наш социолог не обошелся без ссылки на Фрэнсиса Бэкона, который еще несколько столетий тому назад определял verum (лат. — истина — Прим, пер.) на основании utile (лат. — польза. — Прим. пер.), кроме того, Бентам (Иеремия Бентадт, 1748–1832, английский философ и юрист, родоначальник утилитаризма, утверждал руководящим принципом поведения принцип полезности. — Прим. пер.) тоже позволил себя цитировать, не высказав никаких возражений, благо к тому моменту он уже давно скончался.

По мнению социолога, не следовало бы качество восприятия элиты и массы измерять каждый раз критерием пользы, ибо то, что мы хотим понимать под пользой, не зависит ни от чего другого, кроме как от восприятия и интересов, и тем самым мы в конечном результате, хотим того или нет, попадаем в замкнутый круг. Единственную более или менее объективную меру пользы нам дала бы только эволюция, если бы она принимала в качестве полезного только то, что достоверно и доказательно служило бы сохранению жизни. К сожалению, и этот критерий окажется непригодным для оценки различных форм восприятия. В конце концов, в течение многих лет человеческой истории выжили как масса, так и элита, а посему можно было бы дать однозначную формулировку: для массы полезно воспринимать мир в простых структурах, а для элиты тот же мир полезно понимать как комплексный.

Дойдя до этого места, я решил покинуть Интернет, благо до объяснений типа того, что все на свете таково по той причине, что оно такое есть, я мог бы вполне дойти самостоятельно, не прибегая к помощи неизвестного и, вероятно, давно уже умершего социолога. К этому добавилась еще одна аргументация, которую я счел, по меньшей мере, заслуживающей внимания: если к настоящему моменту выяснилось, что можно прожить с простой структурой восприятия, причем в течение продолжительного времени, возникает вопрос, зачем вообще нужна более сложная форма восприятия. Ведь, в конце концов, это чрезвычайно неэкономично, поскольку связано с чрезвычайно высокими затратами индивидуального и общественного труда, чтобы разрабатывать все более сложные структуры восприятия и проверять их на практике.

В этой связи автор выдвинул Закон оптимальной комплексности, для чего он несколько страниц заполнил математическими формулами, которых я не уразумел во всех деталях. Эти формулы явно предназначены для того, чтобы произвести впечатление на непритязательного читателя. Мне же они не показались необходимыми для понимания авторской аргументации, которая, в конце концов, вылилась в гипотезу о том, что элиты и массы сосуществуют в некоем симбиозе. Массы вполне осознают, пусть даже подспудно, что мир не так уж и прост в своих структурах, как они его воспринимают, а посему необходима группа людей, которые развивают соответствующее многоуровневое понимание мира и претворяют это понимание в соответствующие деяния.

В свою очередь элитам, дополнительно занятым деятельностью, которая не служит напрямую пропитанию или размножению, т. е. выживанию общества (автор без обиняков говорил о «выживании расы»), не остается ничего другого, как крепить в массах такую веру. Причем с двоякой целью: дескать, структуры мира действительно чрезвычайно сложны и только элиты располагают необходимыми методами и инструментами, чтобы понять эту комплексность и правильно с нею обращаться. Таким образом, человеческую историю характеризует противоречие между попытками элит сформулировать свое восприятие в более или менее доступной для масс форме, и подозрениями масс, что им говорят не всю правду. Время от времени между ними, иногда на длительные периоды, устанавливается нечто вроде равновесия, т. е. та самая оптимальная комплексность, которая каждый раз разрушается, когда элиты, уверенные в доверии масс, не дают себе достаточно труда, чтобы передать свое понимание массам. Или это происходит в тех случаях, когда условия окружающей среды меняются настолько радикально, что они не могут быть объяснены старыми способами, и массам самим становится ясно, что элиты потеряли контроль (если они вообще когда-либо владели контролем реального мира).

Теперь было ясно, что неизвестный социолог подпал, и в очень большой степени, под влияние Ницше и его «Философии запретного знания», но в тот момент это мне не помогало, так что я все-таки решил, правда, с некоторым сожалением, не заниматься дальше этим вопросом, а продолжить поиск таинственного Братства. И вот что я обнаружил на первых порах: в действительности имеется большое число тайных обществ, скрывающих от любопытных глаз общественности если и не сам факт своего существования, то, по крайней мере, свою деятельность. Не всегда, но чаще всего наличествует намерение утаить какие-то запретные действия, чтобы избежать преследования со стороны государственных или религиозных органов. Довольно часто это всего лишь желание, чтобы остальной мир оставил их в покое и не мешал делать то, что им хочется.

С полной определенностью это относится к массонам или розенкрейцерам, которые открыто и чуть ли не в полный голос признаются в своих тайнах, и я даже не исключаю, что эти группировки преследуют при этом далеко идущие и достойные обсуждения цели, например коренное улучшение мира. Само по себе в этом нет ничего дурного и вряд ли это должно обязательно храниться в тайне, но ведь никогда нельзя знать, хочет ли мир подвергнуться улучшению.

Были, конечно, и другие группы, такие, как иллюминаты, которым вполне законное и понятное желание об улучшении мира пришлось явно не по вкусу. Когда их тайна была раскрыта, выяснилось, что они планировали государственный переворот, и по нынешним меркам это вполне понятно, ведь такое желание со всем пылом Просвещения было направлено против тогдашних княжеских фамилий. Но нужно понять и другую сторону. В конце концов, никто по своей воле не отдает власть ни добровольно, ни под давлением, даже если время этой власти прошло, и неотвратимые исторические процессы давно уже начали действовать с неумолимой силой. Иллюминатам же пришлось заплатить своими жизнями за то, что они вышли на историческую арену немного раньше времени, но, возможно, истинные революции никогда не совершаются только внутри элиты, для их свершения необходима движущая сила в виде масс. Это впоследствии усвоили Маркс и Сорель (Жорж Сорель, 1847–1922, французский критик-социолог, теоретик синдикализма, симпатизировал националистическим тенденциям, после 1918 г. защищал большевизм; рассматривал политические идеи как групповые убеждения, как средство для политической и социальной активизации трудящихся масс. — Прим. пер.), но только американская промышленность сумела это использовать, придумав общество массового потребления.

Далее в своих поисках я натолкнулся на такие общества, как, например, «Opus Dei», католическую организацию мирян, которой удалось, за редкими, скорее случайными исключениями, почти полностью укрыться от внимания общественности, которая сегодня становится все более критически настроенной. Несмотря на это, «Opus Dei» удалось создать чрезвычайно эффективную сеть из своих членов и сторонников, проникшую на ключевые посты в обществе, прежде всего в политике и экономике, и использовать эту сеть себе на благо. Я только не до конца уяснил, играет ли при этом какую-либо роль ношение на бедрах подвязок из колючек. Я нашел еще одну организацию — «Opus Angelorum», которая, как позволяет предположить ее название, занималась необозримым количеством ангелов, причем сначала я натолкнулся на показавшийся мне неполным список различных ангелов и их функций, который, очевидно, был взят из справочника этой тайной организации.

Меня, однако, поразило то, что там был перечислен ряд ангелов, причем в том же порядке, в котором их упоминал Б. Кемпфер в своей рукописи. Что это должно означать, было мне не совсем ясно, предположительно, Б. Кемпфер какими-то неведомыми путями добыл этот список и взял его для своего текста. Во всяком случае, я до позднего вечера искал новые сведения об «Opus Angelorum», не добившись сначала никакого успеха, более того, я столкнулся о невозможностью вернуться назад на те страницы Интернета, где я впервые обнаружил это название. Но по счастливой случайности я сделал соответствующую распечатку, где были указаны адреса этих первых страниц, и оказался не таким уж дураком в собственных глазах, когда потом мне постоянно сообщали, что выбранные мной в Интернете адреса недоступны.

Но все-таки я нашел чуть больше сведений об этом «Opus Angelorum». В действительности речь при этом шла о религиозной общине, которая была основана, horribile dictu (лат. — «страшно сказать». — Прим. пер.), домашней хозяйкой из Инсбрука, которая, вероятно с приходом климакса, познала откровения о мире ангелов и изложила их во всех деталях на 80 000 страниц. Там содержались не только имена всех ангелов, но и соответствующая информация о персоне и задачах каждого ангела в отдельности. Таким образом, для каждого дня года имеется свой собственный ангел. Почему бы и нет, если еще Лютер открыл, что для всех вместе и каждого в отдельности имелся свой собственный черт. Но не менее важно было узнать, что в узкий круг ангелов можно попасть, пройдя сложную систему испытаний и ритуалов, нечто вроде процедуры специального посвящения в ангелы, во время которой совершалось мистическое обручение с собственным ангелом. Но судьба «Opus Angelorum» была не лучше судьбы организации иллюминатов, ибо после того как долгое время содержавшийся в тайне справочник ангелов стал достоянием общественности и, прежде всего, католического клира, ритуалы «Opus Angelorum», за редкими исключениями, были немедленно и строжайше запрещены.

Без сомнения, такие сведения представляли интерес, как для углубления общего образования, так и с точки зрения ответа на вечный вопрос — на что могут оказаться способными ум и душа человека, если дать им волю. Но в моих поисках того самого Братства углубленное изучение проблем «Opus Angelorum» вряд ли смогло оказать мне какую-либо помощь. Поэтому я избавил себя от возможных разочарований, поскольку в тот вечер я, само собой, прекратил свои изыскания, когда мне стало ясно, что никакие сенсации меня ожидать не могут. Помимо прочего, я постепенно устал, у меня заболела спина в результате непрерывного сидения за компьютером.

Итак, я выключил компьютер, предварительно проверив содержимое почтового ящика, который на этот раз не содержал никаких новых, неожиданных известий, что меня, правда, не успокоило, но и не взволновало, поэтому я со спокойной совестью открыл бутылочку красного вина и без всякого снотворного погрузился в безмятежный сон, который был неожиданно прерван ранним утром. Я, оказывается, забыл закрыть окно в спальне и был разбужен веселыми мусорщиками, которые начали уборку именно с нашей улицы, их деятельность заключалась в том, что они, производя как можно больше шума, вытаскивали из подъездов мусорные контейнеры, опорожняли их, а затем закидывали с большого расстояния обратно в подъезд, что удавалось не всегда с первого раза, поэтому попытки повторялись и сопровождались еще большим шумом и грохотом.

Настроение у меня было не такое хорошее, каким оно могло бы быть в это утро, и я, не утруждая себя тщательным утренним туалетом, отправился в кафе, чтобы быстро позавтракать. Я хотел как можно скорее продолжить свои поиски великих тайн человечества, разгадка которых ждала меня в Интернете. В хаосе Всемирной паутины, даже если не ведешь систематический поиск, никак не уклониться от бьющего через край потока информации, или, лучше сказать, потока новостей, потому все это надо сначала привести в надлежащую форму, прежде чем этой информацией можно будет воспользоваться.

Во всяком случае, Интернет — это не строго систематизированный банк данных, поэтому он полон информационного мусора самого разного вида: например, сообщение с ссылкой на рассказы очевидцев, что Джон Ф. Кеннеди вместе с Элвисом Пресли и Мэрилин Монро проживает в комфортабельном пансионе для престарелых в Вермонте и чувствует себя хорошо; или же в статье под заголовком «Pink Svastika» с множеством примеров и цитат рассказывается, что национал-социализм является заговором гомосексуалистов, зацикленных на оккультизме; или что ЦРУ, как и КГБ, во времена «холодной войны» использовали для своих делишек дрессированных вампиров.

Пробравшись, признаюсь не без интереса, через такого рода откровения, я вновь нашел без особого труда более полезные сведения, например о неком «Ordre Noir», который, похоже, имел несколько клонов, поскольку заголовок статьи, помещенной в 1944 г. в журнале «Diogène», обещал дать полную типологию этих орденов. Однако это мне мало помогло, так как статью не удалось отыскать даже после продолжительных усилий. Но должен признаться, что моих знаний французского языка вряд ли хватило бы, чтобы так вот сразу понять эту статью во всех деталях.

Были также и отдельные, но весьма таинственные упоминания о находящемся под эгидой розенкрейцеров тайном обществе под названием «Golden Dawn» (англ. «Золотая заря». — Прим. пер.), которое существовало в Англии в конце XIX — начале XX вв. В него входили такие известные авторы и литераторы, как Артур. Мэкин, Алджернон Блэквуд, Брэм Стокер, Эдуард Булвер-Литтон и ставший позднее лауреатом Нобелевской премии Вильям Йитс, который в Обществе носил довольно странное имя «Frère Démon est Deus Inversus». Некоторые его члены позднее стали членами антропософического общества Рудольфа Штайнера, что подталкивало к некоторым выводам, однако я с большим трудом унял свое любопытство.

Члены «Золотой зари», как и многих других сообществ того времени, были убеждены, что любое объединение людей обладает тайным субкодом, в котором содержатся скрытые знания, с древнейших времен передающиеся только посвященным. Возможно, так, во всяком случае, звучит основной тезис таких обществ, что в те давние времена дух человеческий еще понимал наш мир, но этим знанием обладало ограниченное число избранных, которые сначала должны были доказать, что они достойны этого знания, прежде чем они будут посвящены в тайны, а это, естественно, не могло совершаться в одночасье. Адепт должен был пройти многие ступени испытания и, главное, дать высокое святое обещание не раскрывать эти тайны другим. При этом речь идет, насколько я смог установить за короткое время на доступном мне материале, о довольно древних и широко распространенных механизмах, которые, в любом случае, различаются между собой не только формой, но и сутью.

В этом деле мне довольно быстро стало ясно, что рубеж XIX и XX вв. был чрезвычайно плодотворным в этом отношении, так как большинство тех самых мистических обществ или культов были изобретены или обретены (это кому как нравится) именно в то время. Чем дольше я этим занимался, тем четче проступали определенные линии, которые, может быть, и не оказывали конкретного взаимодействия, но, по крайней мере, воспроизводили тот весьма специфический духовный и культурный климат, в котором мог развиваться и процветать любой вид обскурантизма.

При этом постоянно всплывали такие имена, как, например, мадам Елена Блаватская, которая утверждала, что во время своих поездок по Индии она обрела знание из древних, давно сокрытых «источников, знание, которое на продолжении многих лет сохранялось и передавалось членами тайного ордена. Не объяснялось, почему была выбрана именно мадам Блаватская, чтобы дать ей не только обрести так долго державшееся в тайне знание, но и распространять его. Тем не менее она написала об этом множество объемных книг под какими красивыми названиями, как «Разоблаченная Исида», «Голос молчания», или самая знаменитая книга: «Тайная доктрина», в которых с точки зрения эзотерики доказывалось духовное превосходство арийской расы. Эти книги и сегодня находят еще немало внимательных читателей. Когда я наткнулся на то, что она к тому же издавала ежемесячный журнал под названием «Люцифер», я, было, решил, что двигаюсь в правильном направлении, однако в ее учении и теориях содержалось слишком мало из того, что могло бы помочь мне в дальнейших поисках.

Однако же проявились и другие взаимосвязи в чрезвычайно странных направлениях, прежде всего с русским метафизиком по имени Георг (или Грегор, точно Интернет определить не мог) Гурджиев (Георгий Гурджиев, 1877–1949, мистик и духовный учитель; в юности много путешествовал по Востоку, воспринял традицию суфизма. С 1922 г. купленный им замок в Фонтенбло становится центром эзотерической практики раскрытия индивидуальных способностей человека — т. н. четвертого пути. — Прим. пер.), который утверждал, что он находится в тесном контакте с тайными тибетскими обществами, которые открыли ему (опять же по неизвестным на первый взгляд причинам) доступ к таким же тайным источникам, которые хотя и являются всего лишь переводами оригиналов, однако способствовали тому, что он в своей книге «Беседы Вельзевула со своим племянником» смог дать многочисленные и до сего дня неясные указания на неизвестные понятия и непонятные языки.

Какие-то из этих материалов мне что-то напоминали, а именно рукописи Б. Кемпфера, но связи были слишком смутными, чтобы из этого сделать уверенные выводы. Рассматривая духовный климат периода перед Первой мировой войной и после нее, мне показалось очень интересным прежде всего то, что от Блаватской и Гурджиева прослеживались связи с такими странными объединениями, как «Сияющая ложа», «Общество Фриль», но особенно пресловутым «Обществом Туле», которые, в свою очередь, играли чрезвычайно важную роль в идеологии национал-социализма. Но и здесь я, в конченом счете, не нашел полезных указаний на то общество, которое искал.

Однако все это было в высшей степени интересно и впечатляюще, и мне бы очень хотелось еще больше углубиться в эту эзотерическую галиматью, чтобы узнать, как такие, по меньшей мере, необычные представления о мире и его развитии могут в сочетании с техникой психологического воздействия на массы вызывать чудовищную политическую динамику, с ужасными и невообразимыми последствиями для миллионов людей. Или действительно прав был Б. Кемпфер, утверждая, что и страшнейшие злодеяния творились с глубокой верой и во имя Добра, ведь даже обладая недостаточным здравым смыслом, с большим трудом можно себе представить, что существовали люди, которые действительно верили в «Теорию полого мира», согласно которой мы живем внутри земного шара, или в «Учение о мировом обледенении», которое предполагает вечную битву между огнем и льдом за господство над миром, верили и выводили из этого логический принцип и норму своих конкретных политических действий. Это было интересно и подвигало к глубоким раздумьям, но не позволило мне продвинуться ни на шаг к моей цели — собрать как можно больше информации о Братстве.

Постепенно во мне укоренилась порожденная отчаяньем мысль о том, что истинно тайные общества именно тем и характеризуются, что об их существовании или действиях невозможно обнаружить никаких следов. И отсюда могла бы быть выведена гипотеза, что чем мощнее объединение, тем лучше ему удается оставить как можно меньше следов, поэтому тот союз, о котором вообще ничего не известно, и есть самый могущественный из всех и, вероятно, действительно может влиять на ход событий в мире. Такая логика кажется на первый взгляд весьма убедительной, особенно если внести сюда ясность и найти доказательства, скажем, второго порядка, если только как следует подумать. Так, в некоторых книгах пишут, что на базе существовавшего в то время уровня научных и технических знаний еще в XVII в. мог быть изобретен беспроволочный телеграф. А кто нам скажет, что он не был изобретен, причем изобретение это держалось в тайне от общественности, чтобы беспрепятственно и незаметно общаться внутри эзотерической элиты?

Точно так же не известно, что натворили алхимики своими чудодейственными кристаллами, так как их письменные тому свидетельства настолько запутанны и странны, что не поддаются реконструкции или простому пониманию с помощью современных средств и знаний. Разве нельзя поэтому представить себе, что уже давно возникло тайное общество, в котором объединилась новая элита с целью оградить свои открытия и познания от любопытства и жадности других людей, и именно по этой причине осуществлять непосредственную власть над положением в мире? Тогда нельзя назвать чудом или случайностью тот факт, что я, несмотря на мучительные поиски, не обнаружил никаких следов такого общества.

Теперь мне надо было быть очень осторожным, чтобы самому не попасть в плен подобных тезисов. Говорят, эти тезисы обладают определенной убедительностью, если принять за аксиому, что все в этом мире следует точно установленному плану, который остается только исполнить. Если к тому же принять как аксиому, что в мире существует таинственная злая сила, которая как раз изо всех сил старается этому воспрепятствовать, тогда остается только один вопрос: кто изначально (и сегодня, и здесь) встал на сторону света, а кто — на сторону тьмы. Сионские мудрецы, розенкрейцеры, Интернационал или мировой капитал, — все это, естественно, скрытно от глаз общественности, идет, так сказать, «Война на небесах», воздействие которой на мир и человека можно было бы заметить, если только внимательно посмотреть. Сам я лично пока не знал, как подступиться к таким теориям (если их вообще можно так назвать), ведь я был вполне убежден в том, что жизнь нашего мира определяется скорее возможными комбинациями из случая и необходимости, а не таинственным действием различных заговоров, даже когда нельзя со всей определенностью сказать, что дало импульс дальнейшему развитию каждой конкретной ситуации — случай или необходимость. Но, как простой писатель и литератор, я не чувствовал себя обязанным придерживаться такого решения. Почему наше современное общество так много вкладывает денег в науку и научные исследования? Мне хотелось верить, что и мои финансы идут на хорошие и правильные цели.

Конечно, меня время от времени обуревали сомнения, когда, собственно, выяснялось, что исследования велись в тех сферах, которые обещали непосредственную выгоду, в частности средства для излечения редких болезней, которыми страдали богачи, находились чаще и быстрее, чем для излечения эпидемий, которые косили бедняков. Правда, в конечном счете, это не поколебало в принципе мое доверие к современным формам науки. Скорее уж я клеймил бы на каждом углу засилье свирепствующего экономизма, но и против этой напасти я вряд ли смог бы прописать действенное лекарство, поэтому я решил обеспечить самому себе ту долю экономических благ, которой счел себя достойным. Но я ни в коем случае не считал, что за всеми процессами в мире, которые достойны жалоб и критики, скрываются действия каких-то тайных групп людей; по моему мнению, мир, в котором мы живем, слишком сложен и многообразен, чтобы им можно было управлять таким способом, вникая в малейшие детали.

Итак, я не нашел никаких дальнейших следов того Братства, о котором мне хотелось узнать немного больше, посему я задумался, сколько времени я могу еще заниматься поисками. Принять какое-то решение было совсем не просто, так как ответ на все загадки вполне мог находиться на очередном сайте Интернета, и мне не хотелось рисковать и завершить свои поиски слишком рано. Однако я достаточно хорошо себя изучил и знаю, что последовало бы немало дней напрасных поисков и разочарований, прежде чем я приму окончательное решение, но тут случай решил не оставаться больше в стороне и решительно вмешался в дальнейшие события.

Когда я в очередной раз отправился в ванную комнату, чтобы позаботиться о своем внешнем виде, я обнаружил небольшое темное пятно на стене над душем, что меня поначалу не очень впечатлило, однако во время следующих посещений ванны я заметил, что пятно значительно увеличилось в размерах, и обеспокоился, Всю остроту и тяжесть проблемы я осознал, когда обнаружил скопление ржавой воды в ванне, происхождение этой грязи я однозначно связал с темным и влажным пятном. Я никогда не разбирался в домашних делах, не было у меня таких талантов, но тут даже я сообразил, что в водопроводе что-то испортилось и что необходимы определенные технические работы, на которые я никак не был способен.

Я не имел ни малейшего представления о том, что нужно делать, и мои поиски крана, с помощью которого я для начала мог бы перекрыть воду, были напрасны. Итак, я мог только попытаться разыскать квалифицированного сантехника, которому доверил бы решение этой проблемы. Однако это оказалось трудным делом, так как наступили выходные дни, хотя я этого и не заметил. Шансы найти не только компетентного, но и просто готового прийти на помощь работника, оказались ничтожными, несмотря на все мои отчаянные попытки.

Я уже был близок к тому, чтобы смириться с казалось бы неизбежной судьбой, и тайком покинув свою квартиру, вновь отправиться в мое убежище в горах, предоставив моим соседям возможность самим решить эту проблему, как раздался звонок в дверь. Я был озадачен, поскольку в воскресный полдень я обычно не жду визитов. Кроме того, я не извещал о своем возвращении никого из друзей и знакомых, так что было тем более удивительно, если кто-то захотел посетить меня. Собственно говоря, подумал я, это мог быть только какой-нибудь странствующий проповедник, желающий предложить мне вечное блаженство, или всучить подписку на различные журналы, или продать мне и то и другое.

На это у меня в данный момент Действительно не было времени, так как я был занят доставкой в ванну все новых платков и тряпок, чтобы ограничить последствия водной напасти. Так что у меня не было желания открывать дверь и вдаваться в долгие дебаты, однако настойчивые звонки настолько разозлили меня, что я наконец распахнул дверь и увидел там, к моему громадному удивлению, господина Б. Кемпфера, как всегда элегантно одетого и с торжествующей улыбкой на устах.

Он заявил, что поспешил ко мне, оставив все дела, как только до него дошло известие о моем несчастье, и вот он здесь и надеется, что успел вовремя, чтобы поддержать меня, насколько ему это удастся. Я не сказал ничего, только смотрел на него с глупым выражением на лице, и мой вид с тряпкой в руках, с которой падали капли воды, производил, вероятно, довольно странное впечатление. Однако это нисколько не помешало Б. Кемпферу. Он освободился от своих плаща и пиджака, засучил рукава белоснежной рубашки и прямиком направился в кухню, где он с уверенностью лунатика вынул из шкафа инструмент, о существовании которого я давно уже забыл.

Затем он прошел в ванную комнату, а то, что последовало дальше, было демонстрацией технической сноровки высшей пробы, которую до того я редко имел возможность наблюдать. Хотя я ничего в этом не смыслю, но я умею распознать высокий профессионализм, где бы он мне ни встретился. Если я раньше считал Б. Кемпфера странным и чудаковатым, то теперь выяснилось, что он великолепно владеет мастерством сантехника, и всего через несколько минут он не только остановил грозно струящийся поток воды, но и с удовлетворением сообщил мне чуть позже, что он даже ликвидировал его изначальную причину.

Я до сей поры не ведаю, что он сделал и каким образом; могу только сказать, что работу он сделал на совесть, так как с тех пор не возникало больше никаких проблем с водопроводом. Б. Кемпфер работал с такой уверенностью и быстротой, что я не находил возможности вступить с ним в разговор. Но теперь, когда работа была завершена и он тщательно оделся, предварительно так же тщательно вымыв руки, я хотел бы все-таки узнать причину и цель его неожиданного визита. Но он, как всегда не вдаваясь в длинные объяснения, указал лишь на то, что он о своем визите уже известил меня в своем последнем послании. И хотя он планировал нанести мне визит позднее, известие о моих непосредственных проблемах с водой заставило его поспешить мне на помощь, в которой я так остро нуждался.

Мне, как всегда, стало ясно, что нет смысла расспрашивать его дальше, так как я по примеру наших предыдущих контактов усвоил, что он сам желает выстраивать драматургию беседы, и мне ничего другого не оставалось, как терпеливо ждать, когда он мне скажет то, что он хотел сказать. Поскольку я за это время, пусть без особого удовольствия, но приобрел определенный опыт общения с Б. Кемпфером, я проводил его в мой рабочий кабинет, не забыв прихватить из кухни бутылку красного вина, стаканы и большую пепельницу для неизбежных сигар. Он уселся, как всегда, в самое удобное кресло, предоставив мне возможность самому разыскать место для сидения, прикурил с нескрываемым удовольствием свою сигару, откинулся в кресле и пустил первое изящное кольцо дыма. А затем он начал в цветистых выражениях и с размашистыми жестами рассказ о том, что представляет собой это тайное общество по изучению Зла и его деяний, и чем дольше он говорил, тем напряженнее вслушивался я в его слова. И только ощутив голод, я заметил, что прошли и день, и вечер.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: Потоп

Largo

Но вернемся к нашей истории. Мы оставили людей, когда они были изгнаны из Рая и получили первый опыт жизни в моем мире. Можно спорить, насколько хорош был этот опыт в каждом отдельном случае, однако люди наловчились с успехом возделывать поля и разводить скот, ими были освоены добыча руды и выплавка металлов, люди стали оседлыми, поселились в хижинах и впервые занялись искусством, научившись играть на скрипке и на трубе[111], причем искусство это исходило от Иувала […он был отец всех играющих на гуслях и свирели, (Быт. 4:21). — Прим. пер.], который был сыном Аамеха, который, в свою очередь, происходил по прямой линии (других ещё не было) от Мафусаила и Мехиаеля и от Еноха, который опять-таки был сыном Каина, убившего во гневе брата своего Авеля, но это нам уже давно известно. За тем, что случилось в дальнейшем с родом, происходившим от чресл Каина, я особо не следил, ибо вокруг отпрысков Каина всегда подымался шум, так как все, что они делали, постоянно сопровождалось игрой на скрипке и свирели, а позже на барабанах и трубах, а я не мог этого выносить, ибо люди, хотя и научились различать Добро и Зло, пока еще ничего не понимали в музыке.

Согласен, что у меня слишком высокие запросы, ибо Космос возможностей, откуда я не так давно прибыл, всегда был наполнен чистыми звучаниями, которые ярко светились, словно Звезды, в совершенной гармонии, извлеченные с высочайшей точностью. Мелодии, пришедшие из вечной бесконечности и теряющиеся в ней опять, требовали того, чтобы к ним старательно прислушивались, чтобы не упустить их, ведь никто не знает, вернутся ли они когда-либо назад. А какое звучание, какую гармонию, какие звуки можно было услышать тогда, когда звучала не только, чистая музыка сфер[112], заключенная в мерцающие шары с тончайшей оболочкой из стекла, так что одновременно было видно, как мелодии пульсируют в постоянно меняющемся ритме; к тому же кубическая музыка, много строже и яснее, а ее сериальный строй порождал все новые сочетания, каких не слыхало еще человеческое ухо, а также существовала музыка в квадратном или треугольном строе, где резонировал изящный, чистый звук, и многое другое, чего невозможно объяснить людям, ибо кто же способен себе представить пирамидальную или цилиндрическую музыку, или музыку в формате октаэдра, не говоря уже о том, чтобы распознать ее, если доведется услышать.

Не хочу поэтому порицать людей за то, что они в ту пору не имели никакого представления о музыке, этом подлинном и единственном искусстве, а вместо этого пытались подражать со своими жалкими инструментами биению своего сердца или пенью птиц, но для меня было просто невыносимо одно то, что они считали себя обязанными приносить свою музыку мне в качестве жертвы. Их намерения, конечно, были добрыми, а результатом становился невыносимый шум, от которого я бежал, используя каждую возможность.

Сегодня говорят, что можно услышать не только пение птиц, но и любой другой твари, например киты способны воспроизводить пение и мелодии совершенной гармонии, если только прислушаться, но об этом люди узнали не так давно, ибо в то время слух у них не был еще настолько развит, да и звери еще не научились выражаться таким изящным способом. Но у меня, по меньшей мере, была надежда, что Ариэль, ангел музыки, позаботится об этом, ибо именно так я понял его задачу, или же это был Израфиль[113], о котором некоторые утверждают, что именно он в конце всех дней дунет в трубу, когда собственно на Страшном Суде станут задавать пятнадцать вопросов. Мне, однако, все равно, какой ангел чувствует себя ответственным за это дело, так как у меня достаточно было занятий на окраинах Универсума, ведь сам по себе он в те времена еще, не раздвинулся.

Несмотря на риск вновь отступить от темы в самом начале новой главы, как я это обычно делаю, я все же не удержусь и позволю себе сказать несколько слов о Музыке, ведь для меня она является милейшим из всех искусств. Я всегда следил за тем, чтобы люди старательно в ней упражнялись. Ведь музыка не только отрада души после тяжелого трудового дня, она не только смягчает боль и страдания, которых в мире по причинам, не относящимся в данном случае к делу, существует больше, чем может вынести человек в одиночку; но музыка к тому же не только любящая и неутомимая утешительница души и чувств, она открывает духу все двери к тайнам этого мира. Разве люди не открыли в музыке гармонию звезд и разве в пульсирующем ритме модерна не обнаружили биение сердца нового времени? Разве великие композиторы не создавали свою музыку по строжайшим законам и не облекли ее чуть ли не в геометрические формы, так что при взгляде на партитуру фуги Баха не знаешь, что именно более достойно восхищения — гениальность музыки или графики?

В моем мире музыка — это не что иное, как труд, будь это сочинение или восприятие, поэтому требуется немало усилий, чтобы не только возрадоваться обворожительной красоте незатейливой мелодии, но прочувствовать в ней творческий дух мастера. Меня всегда развлекало, когда я слышал, как люди спорят о том, сколько должно быть тонов в музыке: четыре[114] или восемь, или даже двенадцать, при этом люди в каждом конкретном случае умудряются найти на то веские аргументы. Причем должен без всякой зависти признать, что люди на протяжении своей истории достигли большого мастерства в том, чтобы всегда находить веские основания для того, чем они в данный момент занимаются.

Все равно: люди должны и дальше старательно упражняться в музыке, ибо одну тайну я хочу здесь раскрыть, но только одну, заключающуюся в том, что алгоритм моего мира может открыться только через музыку и только тому, кто слышит звучание звезд, как они, танцуя и напевая, устремляются в бесконечность, тому, кто столь же безудержно принимает никогда не ослабевающий ритм стихий, кто, подобно дервишу, без раздумий смиренно вливается в вечный момент движения (спин) мельчайших частиц, и сам в результате неустанно растущих вращений становится частью универсальной музыки, как учил когда-то благословенный Мевлана, которого люди назвали также Руми[115], и многие последовали его примеру и коснулись полы божественной одежды, а большего не может желать ни один человек.

Но я скажу, что только музыка является истинным, миром, она огромна, неизмерима, несказанна. Когда слушаешь музыку, тогда и только тогда соприкасаешься с истинным становлением мира. Музыка — это все и вся, она никогда не кончается, она была раньше всех времен, она будет и тогда, когда начнется вечная вечность, и она никогда не придет к своему концу. Ничто в моем мире не было бы понято без музыки и нескончаемого, царящего в ней движения; без музыки вся жизнь, все творение, все рождающееся и преходящее — все это было бы лишь единственной и грандиозной ошибкой, которой я себе никогда бы не простил. Хочу открыть тайну: лишь тот, кто безраздельно растворяется в музыке, обретет новую душу, в которой навсегда будут уничтожены обыденные препоны и границы человеческого бытия, и ему будет говорить на понятном языке сокровенная глубина вещей, и он поймет причину и цель Творения. Кто несет в себе музыку в любом месте и в любое время, тот сам звенит в унисон с резонансом Универсума, ибо музыка — это орган внутренней взаимосвязи с мистериями этого мира.

Я не могу и не хочу говорить здесь о том, как Бог обращается к людям, если Он вообще это делает, во что я уже давно почти не верю, но я откровенен исключительно в музыке, поэтому нужно постараться и прислушаться, если хочешь понять, как обстоит дело с этим миром, ведь, в конце концов, это и есть то самое, чего люди так страстно ищут, ни на йоту не приближаясь к истине из-за своего способа мышления. И коль скоро я говорю здесь о музыке, настоящей музыке, то я имею в виду совсем не то, что люди со времен Иувала сочинили, играя на скрипочке и дудочке, барабанах и литаврах.

И куда бы ты ни пошел, и где бы ни пребывал, ты больше не можешь от этого защититься, не можешь больше оторваться от этого тихого и пустого бормотания, которое вгрызается в разум человека и отравляет его душу так, что от них ничего уже не остается, когда в один прекрасный день на Страшном Суде будут решать, кто обретет доступ в Святой Иерусалим. Четыре ветра могут дуть сколь угодно, но эти души уже никто и ничто не возвратит в стан людей, ибо идол Мамон давно уже разжевал их, поглотил и выбросил в огромное, вечное Ничто, ибо и сегодня он завлекает людей своей музыкой; правда, она ничего не стоит, кроме, разве, того, что за нее надо заплатить собственной душой, а это наивысшая цена, которая только существует, но люди об этом не имеют понятия, поскольку этот идол ослепил их рассудок. Лишь единственная, настоящая музыка может еще спасти человека, если бы люди, наконец, поняли, что только она пронизывает Космос моего мира, и царит в нем, и к ней можно приобщиться, если отдаться ей и ни о чем другом не думать. Однако я боюсь, что люди к этому уже не способны, они не услышали бы и Бога, если бы Он еще раз вдруг обратился к ним.

Я же занимался своей работой, ибо работа творца не заканчивается так быстро, как думают, шесть дней Творения и на седьмой лень отдых — это, скорее, удел Бога, но не мой, ведь я сначала старательно и постепенно приобретал знания и навыки, скажу больше — должен был научиться всему этому. Итак, я занимался своей работой вдали от Земли, а тем временем события развивались совсем иначе, нежели я рассчитывал. Здесь я должен подчеркнуть, что на этот единственный раз нельзя возложить ответственность на людей за те драматические события, которые должны были произойти, так как они делали то, что было им предписано, — размножались на Земле и рождали дочерей, а дочери эти были чрезвычайно красивы, настолько красивы, что сыны Божьи[116], увидев, как они красивы, брали себе в жены ту, какую им хотелось.

Ну, я не могу судить, действительно ли были красивы дочери человеческие, и насколько они были прекрасны, ибо я отправился на границы Универсума, чтобы проделать там необходимые работы, но охотно признаю, что даже людям суждено было время от времени иметь дочерей, по которым можно было судить, что Ева — мать всех матерей, была в свое время совершенной женщиной, что неудивительно, если вспомнить, что создана она была самим Богом. Да, совершенные женщины встречаются даже сегодня, хотя и редко, и нужно, чтобы очень повезло, поэтому следует радоваться по мере сил, если встретишь такую женщину. Сегодня Бог больше следит за своими созданиями, а также за их деяниями на земле, ибо даже Бог умеет извлекать уроки из своего опыта, но тогда Он вновь был исполнен гнева и, как обычно, стал искать вину людей, что я, в целом и в частности, могу понять, потому что люди — всего лишь плоть. Но все-таки это были Его сыны, которые стали входить к дочерям человеческим и производить им детей, и это были сильные, издревле славные люди (Быт. 6:4. — Прим. пер.).

Позднее я узнал, причем от заслуживающего доверия свидетеля, о том, что Бог ночь за ночью совещался в отдаленном уголке Универсума со своими ближайшими советниками и обдумывал способ, как лучше и быстрее всего можно было бы уничтожить мой мир, причем наиболее активными были Беиррен, ангел воды, и Иоахим, ангел бури, чего я им вовек не забуду. Но при этом они ясно отдавали себе отчет в том, что простое и полное уничтожение мира в ходе спонтанного проявления гнева Господня вполне возможно, однако при этом могут возникнуть некоторые проблемы: они не могли даже в приближенном виде предугадать мою реакцию, что, в свою очередь, свидетельствовало о том, что небесные эксперты вполне могли оценить мои умения и силу, но не были едины в своем мнении, ведь Бог, конечно, всеведущ, но только если это касается Его собственных творений, а я к ним не отношусь.

Охотно признаюсь, что позднее, когда я узнал о ходе этих совещаний, я почувствовал себя польщенным, ведь это говорило об определенном, хотя и вынужденном уважении. С другой стороны, Бог создал, по крайней мере, людей (звери не в счет) по Своему образу, чтобы тем самым ощутить приличествующее своему неосознанному нарциссизму почтение, в котором Он не очень-то нуждался для утверждения Своего бытия, но которое Он тем не менее охотно принимал, когда его воздавали Ему.

Итак, после некоторого раздумья был выбран другой план, который по своей утонченности, даже изворотливости, вряд ли может быть превзойден: подготовительные мероприятия по разрушению моего мира начнутся с великого шума, но проходить будут в то же время медленно, чтобы у меня, на всякий случай, оставалось достаточно времени, чтобы спасти хотя бы его часть. Тем самым мне недвусмысленно было дано понять, что возможности снести этот мир одним ударом наличествуют, однако на самом деле меня просто хотят отбросить далеко назад в моих неустанных трудах, а это, хотя и не грозит всерьез, но приносит немало трудностей и огорчений. Осталось только заняться нечистой совестью людей, чтобы усилить в них благоговение перед могуществом Бога и Его милостью, что блестяще должно получиться при наличии соответствующей пропаганды.

Так что прикажете делать людям в такой ситуации? Может быть, не допускать сынов Божьих к дочерям своим? Указать им на дверь, затеять с ними ссоры, хотя те совсем недавно на собственной шкуре узнали, что значит ослушаться Бога? Я не хочу порицать Бога, и я нахожу чудесным то, что Он так заботится о своей семье, но возложить на людей вину за то, что собственные дети не умеют себя вести, для меня лично это уже слишком. Тем временем я пришел к твердому убеждению, что речь шла о сознательной провокации, а именно — нужно было найти причину для того, чтобы одним ударом уничтожить мое творение, ибо, если даже люди и оказались слишком робкими, чтобы противостоять наглым требованиям сынов Божьих, из этого никак не следует, что велико развращение человеков на земле и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время[117]. Кто, в конце концов, создал человека по образу и подобию своему?

Я с этим никогда не имел ничего общего и отвергаю любую попытку возложить на меня ответственность за это. Для меня подобные вещи были и остаются чистой пропагандой, попыткой сделать легитимным сверхмощный удар, который должен будет стереть с лица земли всех — от человека до скотов, гадов и птиц небесных. Как сказано[118], Бог раскаялся, что создал людей на земле, и воскорбел Он в сердце своем, как бы мы это себе ни представляли. Для меня все это было и остается не чем иным, как смешной игрой на чувствах, ибо до сих пор никто еще не слыхал, что именно раскаяние относится к особым свойствам Бога, ведь как же тогда быть с Его всеведением?

Здесь можно задать себе вопрос, а причем здесь звери, даже если — говорю со всей осторожностью — возложить на человека некоторую часть вины за свершившееся; во всяком случае, насколько мне известно, ни один зверь не вступал ни в каком виде в отношения с сынами Божьими, — что, возможно, объясняется попросту тем, что звери не глянулись им, но кто знает их вкусы. Не будем дальше спекулировать на эту тему. Кроме того, зверь не может быть злым, ибо он не обладает душой и не вкушал плодов с Древа познания, разве только муравьи, но и о них мы точно сказать не можем. Точно так же, как при изгнании из Рая, не было ни малейшей причины карать зверей так, как покарали людей, если вообще имело смысл их хоть как-то наказывать, но это было решение Бога, и я к этому никак не причастен.

Но и в моем распоряжении имеются определенные средства и способы, чтобы быстро получить сведения о том, что делается в моем мире, даже если меня нет на месте происшествия, но об этом я говорить не буду, скажу только, что я поспешил вернуться на Землю, когда до меня дошли первые сведения о том сговоре, в результате которого должен был навсегда исчезнуть мой мир. Но мы так не договаривались, и я недвусмысленно обратил внимание Бога на то, что принимать решения в моем мире могу только я и никто другой, ведь я все-таки Князь мира; и если Бог допустил, что‑бы Его сыновья слонялись в моем творении и устраивали безобразия, то отвечать за это должен Он.

Можно себе представить, насколько я был разгневан и возмущен, когда я наконец прибыл на Землю и узнал, как далеко продвинулись приготовления Бога к окончательному уничтожению моего мира, ибо в тот момент я еще не знал о Его конкретных планах. Он, оказывается, решил устроить на земле Великий потоп, чтобы истребить всякую плоть под небесами, в чем есть живое дыхание, и решено было, что в семнадцатый день второго месяца[119] (а это был февраль) разверзнутся все источники великой Бездны, и окна небесные откроются, и будет литься дождь сорок дней и сорок ночей без перерыва (Быт. 6:17 и 7:11–12. — Прим. пер.).

Ну, в этом месте можно было бы с полным правом возразить, что даже сорока дней и сорока ночей непрерывного дождя недостаточно было бы, чтобы покрыть весь мир водою, это без труда может подсчитать любой человек с помощью четырех действий арифметики[120], уровень моря поднимется на 800 метров, и тогда останется еще достаточно сухих мест, в частности Рай (не так ли?), куда люди со всеми тварями, гадами и птицами смогут спокойно возвратиться. Если даже посчитать, что разверзнутся все источники Бездны и исторгнут такое же количество воды, то и этого — опять же, чисто математически, будет явно недостаточно. Как бы то ни было, Богу пришлось бы здорово потрудиться, чтобы таким способом стереть людей с лица Земли. Правда, гораздо позднее выяснилось, что люди сами способны создать высокоэффективную технику для такой цели, и Богу совсем не нужно было напрягаться, Он мог бы просто выждать некоторое время.

Я же в то время был чрезвычайно обескуражен и огорчен нападением Бога на мое творение, и хотя я четко представлял себе технические проблемы и, прежде всего, географические границы Потопа, мне не хотелось целиком от этого зависеть, так как никогда точно не знаешь, что во что выльется. Возможно, мне следовало бы попытаться помешать приготовлениям Бога, но мне это показалось ненадежным способом, потому что я вряд ли мог себе представить, что у Бога заготовлено на каждый случай, ведь Он вездесущ и всемогущ, во всяком случае, Он утверждает это всякий раз, когда я с Ним беседую, и мне не хотелось бы проверить Его слова именно в этот момент. Стало быть, мне нужно было разработать новую стратегию спасения моего мира, однако единственное, что пришло мне в голову в спешке, это то, что нужно найти человека, которого я мог бы научить, как построить лодку, чтобы все, кто вступит на ее борт, смогли бы пережить Потоп.

Я знаю, что план этот выглядит не очень разумным, ибо при этой мне придется, хочешь не хочешь, а считаться с тем, что вся другая живность, для которой не найдется места в лодке, будет поглощена навсегда мощными потоками, если она, конечно, не проявит быстроты и сообразительности, чтобы найти безопасное место на возвышенностях. Это удалось очень немногим, ибо кто же поверит, что действительно разверзнутся хляби небесные и источники Бездны, если пару дней будет идти дождь? Но в какой-то момент было уже слишком поздно: дороги в горы были перекрыты в результате схода селей и лавин, и куда бы ни стремились люди и звери, на них повсюду обрушивались со страшной силой вóды, и они захлебывались в них, не преминув напоследок проклясть и Бога, и черта, но это им уже не могло помочь.

Оглядываясь назад, я должен радоваться, что я вообще нашел человека, который с доверием отнесся к моим предостережениям и выразил готовность построить лодку, на что до этого никто не соглашался, поскольку в этом не было очевидной необходимости. Это была не особенно красивая лодка, которую некий Ной, о родословной которого я не хочу здесь распространяться, изготовил с моей деятельной помощью. Однако действовать надо было стремительно, а в такие моменты надо выбирать приоритеты, хотя я всегда был привязан к эстетике. В принципе это вообще не было лодкой, и если ее действительно найдут когда-нибудь высоко в армянских горах, то вряд ли признают за таковую, потому что это был скорее ящик из пихтовых бревен [в Библии (Быт. 6:14) говорится о дереве гофер. — Прим. пер.], не очень большой, хотя и больше, чем думают, но он был изнутри и снаружи промазан смолой, чтобы как можно дольше не пропускать воду, что в тех обстоятельствах было для меня особенно важно.

Но не менее важно было устроить внутри как можно больше помещений с тем, чтобы можно было при необходимости отделить друг от друга разных пассажиров, ведь не каждому предоставлялось равноценное помещение, это было бы неплохо, но я не хотел с этого начинать. Страсть к равенству принесет позднее достаточно вреда, но об этом поговорим позднее. Во всяком случае, уже в то время были звери чистые и звери нечистые, и места в лодке распределялись именно по этому принципу, ибо я не мог после стольких лет упорного творения допустить, чтобы теперь смешалось то, что несовместимо, поэтому важны были не только отсеки, но и, прежде всего, подобающее размещение, или placement[121].

Ной не имел против этого возражений, тем более, что он отыскал для себя самое лучшее место, поскольку был создан по образу и подобию Бога и претендовал на роль венца Творения. Я с ним на эту тему не спорил, ибо речь шла о том, чтобы как можно быстрее закончить лодку и взять, наконец, на борт избранных людей и животных.

Да, это была совсем не простая задача, ибо звери были умнее людей и явственно ощущали, что надвигается катастрофа, которой они хотели избежать в любом случае, и я их отлично понимал. Пока мы с Ноем все еще строили лодку, которая позднее стала известна под названием «Ковчег»[122], которое означает всего лишь «ящик», только на другом языке, звери в огромном количестве собирались близ нашей верфи, причем постепенно их собралось так много, что я был вынужден предпринять решительные меры, чтобы обеспечить проход к месту работ, тем более, что времени для их завершения у нас оставалось очень мало.

Среди нас царило великое смятение, многое нужно было делать одновременно, а постоянные крики, мычание и блеяние вокруг отнюдь не облегчали нашу работу; звери к тому же все ближе подбирались к стройке, и Ной испытывал страх, так как среди них были сильные животные с острыми когтями и зубами, из пасти у них текла слюна, и они с рыканьем теснились все ближе и ближе. Среди людей, живущих по соседству, распространилось известие, что тут поблизости есть на что посмотреть, поэтому зевак прибывало все больше, и теперь уже я должен был позаботиться о том, чтобы они не охотились на находившихся здесь тварей, ибо некоторые их виды я стремился непременно сохранить для будущего моего мира. Но этим дело не кончилось, поскольку теперь звери начали дебоширить и нападать друг на друга, поэтому через несколько дней в окрестностях верфи почти, не осталось пропитания, и среди животных начался голод, что сократило число кандидатов на место в ковчеге, что, в свою очередь, было хорошо, так как вряд ли у нас нашлось бы место для всех. Однако, к сожалению, выбор определился волей случая, что было мне не по душе, ведь я должен был выполнить определенный план.

Большим счастьем было уже то, некоторые виды животных, например клещи и блохи, без проблем разместились в шерсти и перьях других зверей, и позднее меня неоднократно спрашивали, по какой причине я позволил взять их в ковчег, ведь для развития алгоритма польза от них не просматривалась с первого взгляда, скорее уж вред, но мне они милы, поскольку они перенесли все жизненные неприятности без жалоб и протестов и строго придерживаются своего предназначения. Кроме того, никогда не знаешь, на что могут пригодиться в один прекрасный день эти милые создания, если вдруг потребуется вдохнуть в старый добрый алгоритм новую динамику.

Когда же наконец настало время запускать зверей в ковчег, то шум поднялся великий, ибо за бортом оставалось слишком много тех, кто должен был остаться, поэтому я был вынужден распорядиться, чтобы чистых тварей впустили семь пар, а нечистых — одну пару[123], и наказал стражникам строго следить за этим и не поддаваться ни на какие мольбы и просьбы. Правда, я вскоре заметил, что это не решило проблему, так как стражники оказались нечестными и, поддавшись на мольбы или подкуп, пропускали в ковчег тех или иных зверей, которые никак не отвечали поставленным условиям. Пусть меня задним числом упрекнут в холодности, бессердечии и отсутствии сочувствия, но мне нужно было сделать отбор, который я не хотел отдавать на волю случая, ведь случай — парень ненадежный.

Я мог бы, как обычно, положиться на естественный отбор, в котором побеждает сильнейший, но тогда в ковчег попали бы исключительно кровожадные животные, что не обещало бы ничего хорошего для дальнейшего развития мира. Я этим удовольствоваться не мог, так как для меня было важно защитить мой алгоритм, где все имеет свое место, в максимально возможной степени для того времени, которое наступит после Потопа, ибо опять начинать с самого начала у меня не было никакого желания, и такой успех не следовало уступать Богу, хотя Он приложил к этому немало сил.

Итак, я в какой-то момент предался размышлениям, но поскольку время уже поджимало, я принял решение. С одной стороны, я быстро подсчитал, какие виды зверей мне могут в будущем принести особую пользу, и результат подсчетов привел к оптимальному значению с учетом лимита на помещения в ковчеге, с другой стороны, я искал (и нашел) аргументы, чтобы объяснить остальным, почему я бросаю их на произвол судьбы. При этом нужно было избежать новых волнений, так как действовать нужно было очень быстро, ведь уже начался дождь, а это отнюдь не облегчало положения.

Помимо всего прочего дело усугубило то, что одна из многих жен Ноя, некая Нория[124], о которой рассказывают, будто бы она была дочерью Адама, что вряд ли было возможно, поскольку того уже довольно давно постигла заслуженная им судьба — он скончался еще четыре поколения назад. Так вот, эта Нория трижды пыталась поджечь ковчег, чтобы изничтожить мои спасательные усилия, что она, конечно, делала по заданию Бога, но ей это не удалось, потому что и я могу быть мудрым и сообразительным, когда это необходимо. Она, естественно, раскаивалась в своих поступках и пыталась многословно объяснить мне, что Бог, дескать, обещал ей сотворить прекрасный новый мир без страданий и боли, без смерти и стенаний, и Бог якобы сказал ей громким голосом: «Не помятуй старого и не внимай прошлому», и что в этом новом мире она будет первой. Также она сказала, что теперь-то поняла свою ошибку, и что я более могуществен и что она умоляет меня проявить милость. Затем она разорвала на себе одежды, и бросилась мне на шею, и шептала при этом мне в ухо сладкие слова, что она сумеет облагодетельствовать меня так, как не был до сих пор облагодетельствован ни один человек.

Что она под этим имела в виду, я себе никак представить не мог, ибо, даже приняв во внимание то, что Бог выбрал Норию за ее безукоризненную красоту, и что она была, надо думать, весьма сведуща в искусстве любви, мне она вряд ли могла предложить что-то новое, да помимо прочего, в тот момент не было у меня ни времени, ни желания, ведь предстояли более важные дела. Таким образом, я дал ей отставку и не стал ее спасать, так как, с одной стороны, наказание должно быть наказанием, а с другой — я не поверил в ее раскаяние, скорее всего, на борту ковчега она приложила бы все силы, чтобы навредить мне в выполнении моей миссии.

Меня нельзя ни обворожить, ни соблазнить, ибо мое вожделение не от мира сего, и мне нужно предложить что-то совсем иное, чтобы я отступил от своего принципа: пусть Бог сам придет из просторов своих небес, и я буду готов к любым переговорам, если меня убедят к тому предложенные условия. С Богом я хотел бы побеседовать, я возрадовался бы такой возможности, почувствовал бы себя удостоенным, пролил бы столько слез умиления, что больше не понадобилось бы разверзать хляби небесные для того, чтобы раз и навсегда утопить этот мир. Вместе с Богом мне хотелось бы создать новый мир, ведь и я смог тем временем накопить опыт в этом деле, и наименьшее станет величайшим. Но Бог предпочел, как часто это было, отсутствовать, отмалчиваться и предоставить другим исполнять Его труд, за который Он не будет нести ответственности, а на мой счет будут зачислены все несуразности бытия.

Конечно, я изначально знал, что на меня свалилось. Я говорю на меня, так как Ной давно уже устроился в капитанской каюте своего ковчега и полный нетерпения ждал там в окружении своей семьи, когда же, наконец, все начнется, поэтому я отправил его назад на сушу. К сожалению, в моем распоряжении мало было людей, с которыми я мог бы потом начать все сначала, что потом оказалось не столь драматичным, как я опасался, однако в тот момент я очень торопился и не желал никаких проволочек.

Итак, я вышел к зверям и сказал им следующее: «Никто не должен бояться, все будет хорошо, каждый выживет на свой манер. Теперь надо разделиться на две группы: одна группа получит высшую привилегию, поскольку ей уже сейчас будет дозволено ступить на путь метемпсихоза (религиозно-мистическое учение о переселении души умершего во вновь родившийся организм. — Прим. пер.), который называют также переселением душ, и пережить, тем самым, все новые и новые варианты и виды жизни, что, естественно, будет означать, что теперь больше не нужно мучить себя мыслями о Потопе и что не придется страдать от тесноты и лишений в ковчеге».

Тут я добавил с располагающей улыбкой, которую всегда держу наготове для таких случаев: «Каким счастливым можно считать себя, если попадешь в эту группу, так как другая вынуждена будет томиться в тесноте ковчега, а этому можно только посочувствовать, но это неизбежно, так как, к сожалению, число тех душ, которых одновременно можно отправить в путешествие, очень ограничено». Я добавил, что необходимо предоставить всем равные и честные шансы, ибо перед лицом Господа никому не должно оказывать предпочтения, поэтому мы организуем лотерею, и каждый сам вынет собственный жребий. Конечно, не стоит упоминать, что я сумел организовать эту лотерею согласно собственным представлениям, поэтому в окончательном результате в ковчег попали те самые звери, которых я заранее к тому предназначил. Не обошлось и без неизбежного метанья из стороны в сторону, так как большинство зверей поверило мне без колебаний, потому особенно несчастными чувствовали себя те, кому предстояло настоящее спасение в ковчеге, но тут я уже ничего не мог изменить.

Отбор зверей, как я сказал, более или менее точно соответствовал моим первоначальным представлениям, ибо был один вид, для которого я предусмотрел вымирание в результате Потопа, но потом все-таки взял на борт ковчега его представителей, вернее, вынужден был взять, поскольку мне не оставалось ничего другого. Тут речь идет о древогрызе, который в моих планах не играл, как было сказано, вообще никакой роли, поскольку, какого вклада в ход эволюции можно ожидать от древогрыза[125], мне в то время даже в голову не приходило, кстати, не приходит и до сегодняшнего дня. Добавим, что, хотя я обработал ковчег снаружи и изнутри смолой, не было у меня полной уверенности, что это помешает древогрызу заняться свойственной его породе, но в данном случае крайне нежелательной деятельностью. Последнее, в чем я нуждался на борту выполненного из лучшей древесины ковчега, это был древогрыз. Так почему же я все-таки допустил, что этот древоточец попал на борт ковчега со всей своей семьей?

Мне неловко и сегодня, но должен признаться, что этот проходимец меня просто шантажировал: когда древогрыз вытянул предназначенный ему жребий, «выиграв» Переселение душ, он подполз ко мне, попросил к нему нагнуться и спросил тихим, но грозным голосом, как должно происходить переселение душ у животных, когда всем известно, что звери не обладают душой, никто не вдохнул в них Божественного дыхания, что, конечно, ужасно несправедливо, но, тем не менее, остается непреложным фактом.

Я сначала ничего на это не ответил, так как я не был уверен в том, что правильно понял аргументы и намерения червя. Я молчал, а он бодро излагал, что именно по этой причине следует задаться допросом: действительно ли это привилегия — захлебнуться в грядущем потопе только для того, чтобы убедиться в отсутствии у зверя той самой субстанции, которая потом может радостно отправиться переселяться, и этот зверь не будет вкушать новые виды бытия, а просто вымрет навсегда. Он хотел бы, добавил к этому древогрыз, поставить этот вопрос для начала только передо мной, ибо именно я был тот, кто со страстью и убедительностью рассказал эту самую историю, и он не знает, как отреагируют другие звери, если перед ними поставить тот же вопрос. После этого он мило улыбнулся и предоставил мне возможность ответить. Мой ответ был однозначен, принимая важность момента для всех моих дальнейших планов.

Что ж, я улыбнулся в ответ и со всей любезностью, которую я еще смог из себя выдавить, сообщил ему, что он, очевидно, стал жертвой ошибки и потому должен немедленно заново тащить жребий, при этом ему придется смириться, если вдруг выпадет иной вариант, и ему, возможно, придется подняться на борт ковчега и лишиться удовольствия от неповторимой привилегии немедленно начать переселение души. Червяк вновь улыбнулся и возразил, что он приносит извинения за свою столь явную оплошность и готов с охотой и без промедления взять на себя такой риск, ибо жизнь надо принимать такой, какая она есть, тут, к сожалению, не всегда можно выбирать.

Я позаботился, чтобы на новом жребии древогрыза отчетливо вырисовывался символ лодки, выразил затем нечто вроде соболезнования и как можно быстрее препроводил подлую тварь в ковчег, чтобы он не устроил нового безобразия, ибо мне только не хватало, чтобы разразилась новая дискуссия, ведь, в конце концов, червяк был абсолютно прав. Звери не имеют души, которая могла бы переселяться; а если она есть, то тут в любом случае речь может идти о человеческой душе, которая после многократных неясных блужданий и ошибок иногда оседает в звере, поскольку ей хочется отдохнуть от тягот и невзгод человеческого бытия. Конечно, звери должны бы знать об этом, ведь они все присутствовали при том, как Бог сотворил человека из куска глины и только потом вдохнул в него душу, но ведь в жизни каждого живого существа бывают ситуации, когда веришь именно в то, во что хочешь верить, хотя знания и опыт говорят об обратном, на этом я, собственно говоря, и строил свою стратегию, которая (кроме случаях червяком) увенчалась полным успехом. Моя речь и последовавшая затем лотерея немедленно прекратили панику и столпотворение, поскольку каждый чувствовал себя более или менее осчастливленным и мог спокойно отдаться судьбе, причем не исключаю, что более счастливыми себя чувствовали те, кто был обречен на вымирание, поскольку ощущение гордости от только что завоеванной привилегии на переселение души исключало любые сомнения. Я и сегодня еще вижу перед собой счастливое, но несколько заносчивое выражение на мордах динозавров, когда они, выстроившись в ряд, прошлепали под дождем по грязи, чтобы торжественно, в узком кругу, предаться ожиданию переселения душ.

Когда, наконец, на борту оказались все, кому полагалось (не будем вспоминать здесь подлого древогрыза и его отродье), я тщательно запер все двери, а снаружи на всякий случай вывесил табличку с надписью «ЗВЕРИ НА БОРТУ», вышел на палубу и еще раз бросил взгляд на мир, такой, каким я его создал, а теперь он должен навеки исчезнуть под водами Великого потопа.

Признаю, что в этот момент меня охватила великая скорбь и печаль, что все мои труды были напрасны и вся эта красота — преходяща. Эту красоту я создавал в долгие годы моих стараний, и гнев мой на Бога возрастал, ибо единственную причину Его беспощадного наказания я видел только в том, что я своим творением явно оскорбил Его гордость, Его величество, каковым является Ход, восьмая из сефирот, неразрывно связанная с Дин, сефирой власти и наказания. Но изменить я уже ничего не мог, даже если бы очень захотел, ибо в подлинном мире действует закон, которому и я должен безоговорочно подчиняться, а именно — закон Необратимости, закон необратимого поступка и напрасного раскаяния, закон постоянного сожаления. Однако такова цена существования, и ее я должен был заплатить, когда возжаждал быть допущенным в реальный Универсум, но с некой долей удовлетворения добавлю, что даже Бог должен был заплатить эту цену. Как бы то ни было, мой мир будет вскорости разрушен, и все, что мне оставалось, так это надежда вскоре создать его сызнова, если прекратятся наконец дожди.

Не могу сказать, что эта надежда была для меня в минуту прощания большим утешением, но за все эти долгие годы я выучил, что разочарование столь же преходяще, как и радость, и ничто не вечно, во всяком случае, так будет до Страшного Суда, а до него еще много времени. Итак, исполненный грусти, наслаждался я в последний раз видом моего мира, видел, как солнце в красном зареве скрылось за горизонтом, слышал, как ветер пел свою тихую песню в ветвях деревьев, и стало мне на какой-то момент чрезвычайно прискорбно; впервые я понял, что должны были испытывать люди, повстречавшись со Смертью, и также впервые я испытал к ним сочувствие, так как после этой встречи у них не было второго шанса, который есть у меня, ведь я через несколько дней после прекращения дождя могу заново взяться за свой труд, поскольку никто не может отобрать у меня того, что я унаследовал из Космоса возможностей.

Некоторым утешением, правда, слабым, стала для меня картина того кусочка суши, где собрались люди и звери, прежде чем они поднялись в ковчег или отправились переселять (да, я знаю, что это ложь!) свои души. Они оставили после себя невообразимое количество грязи и мусора, фекалий и падали, деревья были объедены догола, как и луга, и кусты на всем обозримом пространстве, поэтому Богу не понадобилось много труда уничтожить водой мое творение, и без того осталось немного незаслужившего такое название. Тогда мое горе по утрате несколько смягчилось благодаря тому, что гнев мой направился на людей и зверей, которые явно не испытывали никакой ответственности и жалости к удивительной красоте моего творения. В своей неблагодарности они вели себя, словно варвары, так что я почти склонился к мысли о том, чтобы оставить ковчег на откуп древогрызу и начать с начала свою работу в другом месте Универсума. Постепенно я усмирил свои чувства и занялся тем, чтобы вывести ковчег на правильный курс. Ведь каждый, совершив однажды ошибку, тратит затем большую часть своей жизни на устранение последствий от нее.

Как я уже отмечал, ковчег, который Ной с большим трудом построил под моим руководством, конечно, еще не отвечал всем тонкостям техники, но, в конце концов, полностью выполнил свою задачу, а именно — спас довольно большое число людей и тварей от немедленной гибели под водой, для того чтобы я с ними мог продолжать великое дело моего творения. Так что я мог бы быть доволен, если бы не жуткая вонь, распространившаяся вскоре по всему ковчегу, но этого вряд ли можно было избежать, так как с санитарными устройствами дело обстояло отнюдь не лучшим образом, тем более, что в то время такие устройства практически отсутствовали. Мне же, как существу трансцендентному, они вообще не были нужны, а люди до тех пор были в этом отношении скорее безалаберны; действительно, народу на земле было мало, так что не было необходимости отбегать подальше, чтобы спокойно и без помех справить свои естественные нужды.

Здесь же, на борту довольно тесного ковчега, сразу возникли серьезные проблемы, затронувшие и Ноя, который обычно запирался в каюте, прихватив достаточное количество вина, и устраивал со своей семьей дикие празднества в то время, как снаружи хлестала вода, а я старался держать лодку по курсу. С Ноем вообще дело было плохо, и в один прекрасный день он так напился[126], что лежал, раскрывшись, в своей каюте, а его сын Хам увидел наготу отца своего и с громким смехом рассказывал об этом всем желающим, и только Сим и Иафет, которые тоже были сыновьями Ноя, взяли одежду и закрыли наготу отца, отвернув при этом в сторону свои лица и не узрев наготы его.

Когда Ной проспался от вина, у него страшно болела голова, и он страшно рассердился, узнав всю эту историю, а посему проклял Хама, своего сына, сказав, что будет он раб рабов у братьев своих, а Сима и Лафета похвалил и благословил, хотя особой пользы это не принесло, так как роду Сима пришлось однажды испытать великие страдания, в то время как имя Хама оказалось навеки связанным с самым грязным из всех животных.

Итак, на борту ковчега стояла страшная вонь, и мало помогало то, что я время от времени открывал окна, которые, к счастью, велел устроить в стенах ковчега[127], и промывал каюты водой, которой у меня было больше, чем достаточно. Об истинно жалких условиях жизни и, прежде всего, о том зверском запахе на борту ковчега я, собственно говоря, не должен распространяться, ибо определенные круги, имена которых я точно так же не должен называть по некоторым причинам, реагируют чрезвычайно болезненно на такие разоблачения и могут немедленно внести книгу в «Индекс римской инквизиции», как это уже произошло однажды с сочинением некого Монтескье, когда он в своих «Персидских письмах» совершенно справедливо указал на горы скопившихся в ковчеге слоновьих экскрементов, с которыми даже я не знал, что делать.

В принципе сорок дней не такое уж долгое время, даже если сюда прибавить и ночи, но, несмотря на это, многим живым существам чрезвычайно тяжело вынести такой срок без пропитания, поэтому я предпринял кое-какие меры и распорядился загрузить на борт побольше травы и листьев, чтобы, в первую очередь, могли выжить те звери, которые питаются исключительно растительной пищей. Мой расчет был таков: эти звери должны были бы стать пищей для тех зверей, которым обязательно нужно мясо, в результате чего пришлось пожертвовать некоторыми видами вегетарианцев, но тут уж ничего не поделаешь, ибо именно для этой цели я и взял их в ковчег.

Конечно, каждый род, каждый вид, каждая раса — все они мне милы и дороги. Ибо все, что ползает или летает, в общем все твари земные, приматы или простейшие, все — мои дети и дети дорогой моему сердцу госпожи по имени Время, родившей их и вскормившей, а вот для людей с их ограниченным интеллектом весьма типично то, что о мире они судят лишь по степени его полезности для них. К тому же им следовало бы давно понять, что такая постановка вопроса вообще не играет никакой роли, во всяком случае в моем творении и также в Творении Бога, так как Бог создавал Свой мир, так сказать, для узкого круга, а именно для Себя и для Своего удовлетворения, руководствуясь при этом основаниями, которые до сих пор не совсем ясны для меня и вряд ли когда-нибудь откроются людям.

Здесь я должен отметить, что на борту ковчега не только отвратительно воняло, но и стоял невыносимый шум: кто-то вопил от голода, кто-то от страха, а некоторые — от страсти, ибо теснота и скученность не могли не вызвать вожделения у некоторых особей, что меня, впрочем, вполне устраивало, потому что я хотел как можно скорее начать восстановление моего мира, чем раньше, тем лучше. При этом возникала только одна проблема, заключавшаяся в том, что ковчег, не рассчитанный для подобных целей, начинал раскачиваться каждый раз, как крупные звери с огромной радостью начинали спариваться, а я не мог воспрепятствовать ни слонам, ни носорогам исполнять свои традиционные брачные танцы, во время которых они в завораживающем ритме топали поочередно всеми четырьмя ногами и двигались по кругу, так как они мне убедительно доказали, что только так, а не иначе они могут мотивировать партнера и выработку собственных гормонов. Это все я вынужден был терпеть в интересах выполнения моего плана.

Нужно сказать, что нам крупно повезло, что ковчег в такие моменты не развалился на части и не затонул, ведь Бог действительно приложил немало усилий, чтобы уничтожить мой мир дождями и бурей, так что ковчег качался и скрипел, и мне довольно часто приходилось применять свои ловкость и умение, чтобы он не опрокинулся и не сгинул навечно в волнах, что принесло бы мне не только уйму огорчений, но прибавило бы и работы, поскольку почти с самого начала приходилось начинать сотворение моего мира. Понятно, что это мне было вполне по плечу, но понятно также и то, что я страшился такой работы и, в любом случае, хотел ее избежать.

Не хочу хвалить себя сверх меры, однако, я полагаю, что свою работу я в то время выполнил, поскольку, как бы то ни было, мне удалось, несмотря на все капризы погоды и превратности жизни, направить ковчег правильным курсом и спасти все, что можно было спасти. Сорок дней и сорок ночей — это, как уже говорилось, не такое долгое время, во всяком случае, не для такого трансцендентного существа, как я. Ведь я знаком с другими промежутками времени, которые, собственно, длятся от одной вечности до другой. Но, несмотря на это, мне на борту ковчега не доставало времени, чтобы поразмыслить над некоторыми проблемами, например почему Бог обязательно и безусловно хотел уничтожить мой мир с помощью воды, хотя Он владел и всеми другими стихиями или их комбинациями. И я не хочу скрывать, что в мифологии рыб Потоп отнюдь не считается наказанием, более того, он описывается как истинный и первоначальный рай, «золотой век», когда рыбы безгранично господствовали в мире, когда Добрый Бог изгнал всех их недругов. Рыбы потому считают, что были изгнаны из Рая, что они лишились возможности беспрепятственно путешествовать по пустыне Такла-Макан или бескрайним далям Америки, так что спасение для рыб в день Страшного Суда будет означать новый Потоп, который смоет всю сушу и всех, кто на ней обитает, ко всем чертям.

И сегодня все рыбы мира отмечают праздник 17 февраля, день, когда начался Потоп, собираясь в морской глубине в тайном месте, о котором никто ничего не знает, кроме рыб всего мира. Многие пытались проследить за рыбами до этого потайного места и устроить там грандиозную рыбалку, однако рыбы достаточно умны, чтобы каждый год менять место своего собрания, о чем они упорно помалкивают (они вообще очень молчаливы), потому рыбаки снова и снова терпят неудачу на ветру среди волн, и сами уже как правило не могут рассказать о своем плачевном опыте. Иногда я ради забавы спасал их из беды, но только чтобы забросить на дальний и неведомый берег, где они годами влачили жалкое существование, и только немногие из них нашли путь назад, на родину, где их жены давно уже завели других мужей, что некоторых вернувшихся радовало, а некоторых — нет.

Итак, я задал себе вопрос, почему Бог избавил от своего Страшного Суда именно рыб, хотя они, подтверждаю это, никак не могут быть Его подобием и до сего времени ничего существенного не внесли в Его Творение, не говоря уже о моем, правда, во время пребывания в ковчеге, да и после, они были существенным звеном в системе питания других зверей и, прежде всего, людей. Что касается рыб, то я пока что, даже после долгих размышлений, не мог найти удовлетворительного ответа. Может быть, это действительно был просто случай, хотя Бог, в отличие от меня, в своих решениях очень редко полагается на случай, потому-то я думаю, что за этим кроется нечто другое. Как бы то ни было, Бог создал рыб, равно как деревья и другие растения, с самого начала, и полезно вспомнить о том, что о рыбах вообще не было речи, когда прочие твари пришли к Адаму, чтобы получить от него имя и признать его господином на все времена. Не следует забывать и о том, что, когда значительно позже Бог вновь послал одного из Своих Сыновей на землю (что вряд ли принесло лучший результат, чем до Потопа, но об этом речь впереди), именно рыба[128] должна была стать символом этого Сына Божия.

Размышляя над другими вопросами, я спустя какое-то время все-таки пришел к выводу, что использование воды в качестве инструмента, карающего за мнимую греховность мира, отвечало чрезвычайно утонченному расчету Бога: ведь вода содержится во всем живом, причем в большом количестве, можно даже сказать, что только вода[129] создает жизнь. Нет жизни без воды, вода является абсолютным феноменом жизни, во всяком случае, здесь, в этом мире, в другом все, возможно, обстоит иначе, однако не хочу раскрывать слишком много тайн. Но здесь все питается влагой — и семя, и дающее жизнь тепло возникают из влаги, а влажность есть по своей природе вода. И разве не было воды еще задолго до того, как Бог начал свое Творение, и разве не витал Его дух над водами?

Сколько же изощренности и какая элегантность в том, что жизнь предается через себя самое, что ее стараются уничтожить ее собственной эссенцией, а мне, творцу этого мира, дают таким образом понять, что все мои секреты досконально известны, что ничто, ровным счетом, не укроется от всеведущего Ока Господня. Я отнюдь не хочу скрывать, что без всякой зависти проникся восхищением перед Богом и Его экспертами за такой великолепный план.

Но потом, много лет спустя, я вспомнил, что Бог имеет довольно отдаленное отношение к воде, ибо вода была сотворена не Им, она уже была, когда Бог приступил к Сотворению мира. Равно как и тьма, воды имели космическое происхождение и не подвержены были воле Бога, и их должно было сначала разделить, и Бог создал твердь и разделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью (Быт.1:7. — Прим. пер.). Но даже такого мощного акта Творения было еще недостаточно, чтобы смирить изначальную мощь воды, и Бог должен был на следующий день вновь взяться за работу и собрать воду, которая под небом, в одно место, чтобы явилась суша (Быт.1:9 — Прим. пер.).

Сопротивление воды, должно быть, так сильно рассердило Бога, что Он предусмотрел для конца всех дней изгнать раз и навсегда из Святого Иерусалима море и, тем самым, все свободные воды, оставив только чистую реку живой жизни, протекающую среди улиц его и предназначенную лишь сверкать как кристалл[130]. Какое низведение стихии, над которой в начале всех начал носился Дух Божий, поскольку не было для Него иного места!

К настоящему времени я твердо убежден, что Бог тогда избрал воду, чтобы окончательно установить над ней свою власть: Он еще раз дал воде великую свободу только для того, чтобы потом еще сильнее поработить, и этот поступок также был исполнен высшей изощренности и элегантности, поскольку Бог таким образом хотел со всей ясности дать мне понять, что перед ним должна склониться даже самая древняя и мощная стихия. Я же, в свою очередь, должен четко осознавать свои границы, я это принял, но не подавая виду, чтобы не доставить Ему удовлетворения. Но конец всех дней пока еще не наступил, и появится еще немало возможностей вернуть долг сполна за такое уничижение.

Здесь мне остается только рассказать о том, какова была дальнейшая судьба древогрыза, который, как вы помните, обманным путем проник на ковчег. Естественно, я тут же понял, что древогрыз — еще один тайный агент Бога, которому должна была бы выпасть задача разрушить ковчег, если это не удастся Нории, а я, вопреки ожиданиям, сумею собрать достаточное количество людей и тварей, чтобы после Потопа заново создать свой мир. Поскольку древогрыз был агентом Бога, я не мог так вот запросто подвергнуть его наказанию; я к тому же и не хотел делать это, поскольку разоблаченный агент теряет во многом свою эффективность, поэтому я оставил древогрыза пребывать в заблуждении, что он меня обманул. Однако я позаботился о том, чтобы поместить древогрыза по близости от нескольких дятлов и на достаточном удалении от всех жизненно важных узлов ковчега.

Без обиняков я должен признать, что мне немного повезло, потому как древогрыз добрался бы под конец, несмотря на все меры предосторожности, к килю ковчега и там завершил бы свое гнусное дело, выполняя задание Бога. Но в один из вечеров, это было, кажется, на пятый день Потопа, я случайно наткнулся на мысль немного ускорить метаморфозу древогрыза и тем самым отправить его в путь, сильно напоминающий переселение души; я очень своевременно вспомнил, что древогрыз лишь на короткое время остается в своем облике, чтобы затем превратиться в то, чем он являлся прежде.

Это не составило мне особого труда, ведь хоть я и не всемогущ, но все-таки Дьявол, как никак, а кроме того тот момент, когда древогрыз окукливается, почти наступил, затем должно пройти несколько дней, и он возрождается в виде рогохвоста или точильщика, которого иногда называют капюшонником, что, однако, не вызывает у меня особых симпатий, зато делает его менее опасным для той миссии, которую мы стремились выполнить. С термитами у меня было гораздо меньше проблем, поскольку они, как истинные торгаши, тут же выразили готовность отступиться от употребления дерева в обмен на регулярное снабжение сахаром, во всяком случае, на то время, пока мы будем находиться в ковчеге. Каковы будут в дальнейшем взаимоотношения термитов и древесины, меня волновало мало, тем более что в своем великодушии я после Потопа обещал отдать им в пользование всю Африку.

Наконец, 29 марта, через сорок дней и сорок ночей непрерывного дождя, Потоп миновал, и закрылись мириадами ангелов источники бездны, а с ними и окна небесные, и перестал дождь с неба, и вода постепенно уходила с земли и стала убывать после ста пятидесяти дней (Быт. 8:2–3. — Прим. Пер.), так что уже 26 августа мой мир мог возобновить свою деятельность почти в полном объеме, несмотря на то, что мне требовалось еще некоторое время, чтобы устранить разрушительные последствия Потопа. Здесь не могу не добавить, что утверждения некоторых, будто Потоп продолжался пятьсот и сорок дней, — это примитивная пропаганда, но я бы без проблем выдержал и это, хотя должен признать, что в этом случае находиться в ковчеге было. бы действительно не очень приятно.

Вообще-то я никогда не понимал, почему люди не сделали хотя бы один из этих дней величайшим и всенародным праздником, ведь эти дни стали временем возрождения человека, его спасения от страшной опасности, и разве не следовало бы с радостью вспоминать, что вновь была обретена возможность хотя бы просто побродить по земле. Но, очевидно, страх перед водой все еще силен в людях настолько, что они не отваживаются громко праздновать победу над этой ненадежной и обманчивой стихией и потому предпочитают ожидать конца всех дней, когда воды морские исчезнут навсегда. А пока люди страшатся воды, и даже радуга, которую я утром сорокового дня протянул между небом и землей, чтобы известить людей о скором окончании Потопа, и которую я, раз уж она мне так удалась, время от времени показываю людям, напоминает им скорее о наказании и насилии, и они испытывают страх, вместо того чтобы наслаждаться ее красотой.

Я отлично помню, что люди в один прекрасный день, а было это не так давно, каких-то пятьсот лет тому назад или даже меньше[131], поддались страшной панике, поскольку им показалось, что на звездном небе должно произойти Великое соединение, поскольку то, что они принимали за внешние планеты, Юпитер и Сатурн, всплыли вдруг под одним и тем же углом в центре водного тригона Зодиака, и все решили, что Рыбы, являющиеся водным знаком Зодиака, пошлют на Землю свою стихию, Воду, в виде нового Потопа. Даже разумные люди, которым полагалось бы знать больше, подверглись кошмарам, и в своих снах они переживали страшные видения, будто великие воды с ветрами и вихрями обрушивались с неба и затопляли всю землю, и люди просыпались полные страха, дрожали всем телом и долго не могли прийти в себя. Так-то вот. Как все-таки просто нагнать на людей страха! Но я действительно не несу вины за то, что люди из простейших природных явлений делают абсолютно неправильные выводы.

Мне вспоминается еще одно событие, о котором я не могу умолчать в этой связи. В то время, почти пятьсот лет тому назад, люди опять не смогли прийти к согласию, каким должен быть порядок в этом лучшем из миров, должны ли править только высшие или также и низшие, и должны ли вообще быть в этом мире высшие и низшие. Естественно, как и следовало ожидать, и высшие и низшие делали по этому поводу заявления, существенно отличавшиеся друг от друга. Высшие утверждали, ссылаясь на записанные тексты, что так пожелал Бог, низшие же, не будучи глупцами, тоже ссылались на то, что записано, но только в другом месте и с другими обоснованиями. Поскольку Бог вездесущ, то он был и на стороне рыцарей, и на стороне крестьян, а Бог — это могущественный союзник, а поэтому война между ними длилась долгое время, не принося никому преимущества.

Мой старый друг по имени Смерть был занят в то время по горло, и нам в те годы редко удавалось найти возможность и время для того, чтобы встретиться и поболтать, как мы это обычно делали, но я его очень хорошо понимал, ибо при любых обстоятельствах работа должна быть превыше всего. Но тут к тому же случилось то самое Великое соединение, когда Сатурн подчинил Юпитер своей власти, и крестьяне прониклись твердой уверенностью в своей победе, так как Сатурн стоял за низших, а Юпитер благоволил высшим, носителям должностей и достоинств. Когда в один прекрасный день, незадолго до великого сражения, над небом из конца в конец раскинулась великолепная радуга[132], крестьяне восприняли это как хорошее знамение и очень тому радовались. Они ликовали и благодарили Господа в молитвах и песнопениях, они падали на колени и обнимали друг друга, — что значительно облегчило рыцарям их задачу, поскольку именно в этот момент они обрушились со всей силой на крестьян и порубили им головы.

В некотором смысле Господь сам определил, чью сторону Ему принять и какой вид порядка в мире Его больше устраивает, так как, вопреки всем клеветническим заявлениям, получившим распространение позднее, я к этим событиям не имею ни малейшего отношения. В конце концов, я и сам не мог бы решить, какую из сторон мне следовало поддержать, высших или низших, потому что, отлично понимая крестьян с их восстанием, на основании опыта общения с Богом, мне не по нраву были их грубые обычаи, поэтому я предпочел только наблюдать, но не действовать.

Но как бы то ни было, последствия Потопа были действительно огромны, и мне пришлось некоторое время заниматься их устранением, чтобы в моем мире жизнь стала хотя бы более или менее нормальной. Возможно, Бог был прав, обрушив на мое творение воду, ибо обычно трудно себе представить, в какие неожиданные места может проникнуть вода и какой ущерб она может после себя оставить. Сколь сильно нуждается жизнь в воде, чтобы существовать, настолько быстро жизнь чахнет и погибает, если получает слишком много воды, поэтому не только тысячи и тысячи зверей утонули, поскольку они мирно ожидали начала «переселения душ» или не сумели достаточно быстро забраться повыше в горы, но и большинство растений не пережили наступление воды.

Повсюду валялись раздувшиеся и истерзанные трупы животных в окружении трепыхавшихся рыб, не нашедших обратного пути в море, и потому над землей царил отвратительный смрад разложения, так что даже мои чувства, обычно стойкие, находились в смятении от этой вони, и потому мне не оставалось ничего иного, как запустить по земле мощный огненный вал, чтобы сжечь это непотребство. Но я не учел того обстоятельства, что при этом в небо поднялись гигантские облака дыма и пара, которые заслонили солнце, а люди и звери испугались и решили, что начинается новый потоп. Они опять сгрудились у ковчега, и мне стоило большого труда убедить их в обратном, это удалось мне лишь после того, как я призвал себе в помощь последнюю доступную мне стихию, а именно воздух, и сдул прочь все облака.

Но люди все равно испытывали недоверие, и каждый раз, когда на горизонте появлялись темные тучи, а гром и молния давали о себе знать, они в испуге бежали прятаться в свои хижины. Они настолько боялись, что вообще перестали принимать во внимание создателя их мира, а приносили жертвы молнии и грому, чтобы те их пощадили, и создали себе новых богов и дали им имена. Этих богов называли Апу Катаван — Мечущий молнии, чтобы наказать людей за их грехи, благо они еще помнят, за что были изгнаны из Рая, Тянь-му — мать молний, Сусаноо-номикото, который из-за изумительной религиозной экономии является одновременно богом моря и повелителем бури и грома, который не позволяет людям расслабляться, и за это они его особо почитают. Здесь можно упомянуть, что необходимо внимательно присматриваться к религии людей, если хочешь их понять; это я осознал еще в те давние времена, и позднее меня совсем не удивило то, что народ[133], который так обходится со своими богами, однажды добьется выдающихся успехов в мировой экономике.

А обо мне, как и о Боге, вскоре вообще чуть ли не забыли, хотя я — в порядке компенсации за пережитые тяготы судьбы и в качестве импульса для необходимого нового начала — подарил Ною и его сыновьям новые формы культуры, в частности особенно эффективные технологии сельского хозяйства, причем это пошло на пользу всем нам, ибо я выжег землю, а выжженная земля становится плодородной, и вследствие этого люди близко познакомились с огнем и быстро усвоили, как с ним обращаться.

В то время я в первый момент испугался, что я совершил страшную ошибку, дав людям огонь, в то время как он по существу и по праву должен был принадлежать исключительно богам, поэтому я устыдился и чуть было не собрался в том покаяться и приковать себя цепями к какой-нибудь горе на Кавказе, чтобы орлы клевали мою печень[134]. Но, помимо того, что нет никакого смысла наказывать орлов, которые вообще тут ни при чем, я вовремя вспомнил, что имя-то мое Люцифер и я несу людям свет, а это без огня вряд ли возможно. К тому же мне показалось, что будет смешно и наигранно, если я, существо метафизическое, каковым я останусь навсегда, подвергну себя на глазах у людей такому покаянию. С тех пор моим девизом стало: «Никогда перед сотрудниками!», и независимо от того, какие я испытываю при этом чувства, радуюсь или гневаюсь, стыжусь или печалюсь, это никого не касается, я со всем разберусь сам, я даже гнев свой постараюсь укротить, ведь все смогли увидеть, к каким последствием приводит невоздержанность в чувствах. В конце концов, речь идет о том, коль скоро мы говорим о культуре, чтобы обуздать и упорядочить хаотические силы природы. Но, увы и ах, когда же люди, наконец, усвоят, что в этом им следует стараться походить на своих создателей и что только в этом они смогли бы сравниться с ними, если при этом будут вкладывать достаточно сил и труда.

Тут можно задать вопрос, почему я в ту пору не научил людей чему-нибудь стоящему, например философии или математике, или другим каким-нибудь прекрасным искусствам, таким, как музыка или порнография, которая, кстати, принадлежит к самым прекрасным видам искусства, особенно когда она выполнена хорошо, как, например, манга Хокусая[135], где женщина предается удовольствиям с осьминогом, что, принимая во внимание количество его конечностей, наверное, значительно приятней, чем отдаваться трепещущему крыльями и крякающему лебедю.

Но я же хотел принести им культуру, а что такое культура, как не приобретенное умение обходиться с природой, целенаправленно, изменять ее, сделать ее полезной для целей и задач человека. Нет, как бы высоко ни оценивали люди впоследствии свои успехи, их культура зиждется исключительно на том, что они возделывают землю и ухаживают за ней, заботливо ее обрабатывают и выращивают на ней растения, предназначенные для пропитания. Жратва для людей всегда стоит на первом месте. Если им в рот уже не сваливаются сами спелые виноградины, как это было когда-то в Раю, и если уж им судьбой предназначено трудиться, то пусть они делают это, по меньшей мере, упорядоченно и разумно, — вот чему я научил их в те времена, хотя они поначалу не всегда показывали нужную сноровку, но я их за это не упрекаю, ибо много чего нужно уметь, когда выращиваешь растения на этой земле.

Кажется, я уже упоминал, что у Бога с растениями особые отношения, но охотно вернусь к этой теме, ведь растения не утруждают себя приносить пользу людям по собственной инициативе. Сначала нужно медленно, затрачивая множество усилий, приучить их к тому, что они должны быть подвластны людям и приносит им обильные плоды. А поскольку это требовало огромного труда и люди отчаивались, если сразу же не добивались успеха, они создали для этих целей богов: Хоу-цзи, условно «государь зерна»; Баларама, бог с плугом; Юм Кааш, — украшенный початком кукурузы и носящий имя «Восемь сердец изобилия»; Инари, который несет два снопа риса и у ног его идет лис, он относится к микэцу-ками, богам дающим пропитание, или просто Шан-ди, бог, который господствует над всеми, все видит и все слышит.

В то время как люди придумывали и почитали богов, они забыли и думать обо мне и о том, что я для них сделал, забыли и том, что я сотворил этот мир и спас их от гнева Господа, а ведь в ответ ждешь, собственно говоря, хоть немного благодарности. Я тогда был сильно обозлен и разочарован, но сегодня я знаю, что нужно спокойно подождать, пока не представится новый шанс.

И шанс такой вскоре объявился, и в этом случае люди действительно сами несли всю ответственность за драматические события, которые разыгрались спустя пару лет, или это были столетия?.. Годы проходят так быстро, и ничего не оставляют, кроме воспоминаний.

Итак, потоп действительно прекратился после сорока дней и сорока ночей, что особенно обрадовало Ноя, ибо он все эти дни страдал от морской болезни, и я чуть было не посочувствовал ему, если бы вскоре не обнаружил, что он таким образом пытался увильнуть от обязанностей, а это ему было очень нужно, потому что он сразу же пристрастился к алкоголю, и я уже начал задаваться вопросом, почему из всех людей я выбрал именно его.

Ну, да ладно, Ной был настолько счастлив наконец-то оставить ковчег, что тут же соорудил жертвенник и взял из всякого чистого скота и из всех чистых птиц и совершил всесожжение на жертвеннике, поскольку был твердо убежден, что и я сочту это благоухание приятным и распространю на него свою милость ныне и вовеки веков. Ну, я и пошел ему навстречу[136] и сказал, что я отныне не буду проклинать больше землю за людей, даже если помышление сердца человеческого зло от юности его, и я обещал не поражать больше всего живущего, как я это сделал. Ведь я выступил однажды перед ним в облике Бога, и теперь мне надо было оставаться в пределах легенды, нравится мне это или нет. Наконец, я сказал, что, пока стоит Земля, не прекратятся сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь [Дьявол выступает от имени Бога; (Быт.20–21). — Прим. пер.].

Сегодня, после всех прошедших лет, я вряд ли дал бы такое обещание в этой форме, но тогда я был еще очень молод и имел небольшой опыт общения с людьми, о которых я сегодня знаю, что им никогда нельзя делать одолжение без того, чтобы не потребовать от них конкретно изложенных ответных обязательств в письменном виде: в ответ на оказанную им любезность они вообще ничего и никогда не делают. И здесь я хочу со всей прямотой сказать, что мне сегодня, больше чем когда-либо, непонятно, почему я до сих пор чувствую себя связанным тем давним обещанием, и сейчас я со всей осторожностью прошу обратить внимание на то, что тогда я согласился всего лишь не напускать вновь потоп на землю, однако в моем распоряжении остаются еще такие стихии, как воздух, огонь и земля, если люди будут продолжать испытывать мое терпение. И добавлю, что я со временем перестал нуждаться в этом мире и в людях для осуществления своих планов. У меня на выбор есть еще много миров.

Наверное, так и будет сожжен этот мир по окончании всех дней всепоглощающим огнем, и не будет более ни воздуха, ни воды, ни земли, и звезды падут с неба, когда снята будет шестая печать[137], а когда придет черед седьмой печати, тогда протрубит ангел и огонь упадет с неба, смешанный с кровью, когда протрубит другой ангел, тогда большая гора, пылающая огнем, низвергнется в море, а грешников будут пытать огнем и серой, и дым их мучений подымется в вечность. Даже воды изменятся и превратятся в пылающие уголья, и все сущее в земле будет гореть, и море станет огнем; людям же станет душно от огня и жары великой, и куда бы ни устремлялись, ни бежали они, везде их встретит гнев страшного огня, и не будет места, где царят прохлада и свежесть, и ночь, и тень, и только праведные будут пощажены и насладятся покоем и прохладой в Святом Иерусалиме.

Но, возможно, я ошибаюсь, что вполне вероятно, ведь я все еще не всеведущ, и вполне может случиться, что земля разверзнется, и произойдет великое землетрясение, какого не бывало на земле, пока на ней живут люди, землетрясение столь великое, что всякая гора и остров сдвинутся с мест своих, и разрушится все сотворенное человеком, и превратится в пыль, и возвратится туда, откуда пришло перед началом всех начал, ибо земля есть женщина, и лоно ее породило жизнь, и она востребует возврата, только не от тех ста и четырех и сорока тысяч, коим открыт будет доступ в Святой Иерусалим, если они правильно ответят на пятнадцать вопросов, без запинки и громким голосом. Но все это произойдет еще очень нескоро, посему нет смысла ломать себе над этим голову, ведь решение еще не принято, но даже если оно и было бы принято, то в данный момент людей это пока никак не касается.

В те времена, после завершения Великого потопа, я все-таки не мог обходиться без людей, поэтому я научил их землепашеству, и они оказались весьма переимчивыми, особенно когда дело касалось укрощения воды, их старого врага, и полного ее подчинения, но, естественно, им не удавалось довести дело до конца, ведь вода уже противостояла Богу и потому обладает большей силой, чем все созданное человеком. Однако людей очень радовало, если им удавалось направить ее с помощью дамб и плотин в нужное им русло, и она служила им, правда, до тех пор, пока в ней не пробуждался Старый дух свободы, и тут она преподносила им со всей яростью и мощью урок истинной иерархии, которая пока еще господствует в мире, ибо так угодно мне.

Признаю, что я бываю очень ревнивым и злопамятным, но у меня есть на то свои причины, и я не допущу, чтобы люди одержали окончательную победу над стихиями, даже если они будут очень стараться, потому что я не могу выносить, когда люди орут и ликуют и ведут себя так, словно они хозяева этого мира. Бог, который тоже мог бы высказаться, молчит, и молчит Он уже порядочное время, и только Он в Своей непостижимости может знать, почему. Я же не потерплю такого кощунства и неповиновения и сумею дать людям правильный ответ.

Пока еще мой мир настолько сложен и комплексен, что люди не могут охватить его своими паршивыми формулами, и поэтому постоянно буксуют техника и культура — гордость людей. Это происходит потому, что они либо забывают какую-нибудь переменную величину, либо неправильно ее рассчитывают, либо давно уже изменились условия. Тот, кто как я, прибыл из Космоса возможностей, научился жить с неопределенностью и относительностью, но это не относится к людям, которые созданы были лишь для совершенного Рая; однако их невозможно поколебать в детской убежденности в том, что только они способны к совершенству, хотя даже я не рискую претендовать на такую оценку, которой если кто и достоин, то только один Бог.

Прошло всего немного времени с тех пор, как люди спаслись от гнева Божьего, а они уже забыли об опасности и начали измышлять что-то вечное, словно ничего и не произошло. Надежда людская длится долго, а воспоминание — мимолетно. Во всяком случае, после Ноя люди размножались, заводили большие семьи и множили поколения, при этом они очень удачно смешались с детьми моего мира, и носили такое множество имен, что я с трудом могу их припомнить, но это не играет важной роли, иначе я абсолютно точно знал бы их все.

Между прочим, один из них носил имя Нимрод, он был сыном Хуша и правил в Вавилоне и Ниневии, а также в Несене, крупном городе в стране Сеннаар, ограниченной двумя реками, потому она была названа Двуречьем (Междуречьем. — Прим. пер.), после того как ее истинного названия никто уже вспомнить не мог, а, может быть, называли ее Месопотамией, что означает почти одно и то же, но только почти. О Нимроде же впоследствии рассказывали, что он был великаном и к тому же великим охотником, что мне представлялось сомнительным, но это утверждает Августин, а он всегда знал все лучше всех, хотя сам при этом не присутствовал.

В моей памяти Нимрод запечатлелся по той причине, что он был первым властителем людей, который научился сам носить корону, что существенно облегчало ему жизнь, так как его сан можно было видеть издали, и ему не было нужды драться с каждым встречным-поперечным, чтобы доказать, что именно он здесь хозяин. Позднее мне кто-то рассказывал, правда совсем по другому поводу, что Нимрод похоронен в Дамаске, что на его гробницу никогда не падает роса, значит, вода щадит его и после смерти. В те времена люди еще были посвящены в искусство магии, которое впоследствии было забыто ими напрочь, так что людям пришлось прокладывать каменистый и извилистый путь науки, чтобы хоть как-то завладеть природой, но путь этот требовал больших затрат, и занимал значительно больше времени, и не всегда приводил к желаемым результатам. Однако людям теперь не остается другого выбора, ибо времена, когда достаточно было одного только желания, безвозвратно ушли.

Постепенно людей стало много, что меня особенно радовало, так как я с ними связывал грандиозные планы, прежде всего это касалось задач по совершенствованию моего собственного творения. Правда, люди показали себя не особо сноровистыми, когда им пришлось учиться землепашеству, но, в конце концов, все уладилось, я вспоминаю, что перед лицом первых трудностей и я не всегда был успешен в своих трудах. Я тоже допускал ошибки, для исправления которых требовалось немало трудов и затрат. У меня была, стало быть, вера в людей и их способности, ведь многие из них получили в наследство искру Божью, а это должно дать им силу встречать во всеоружии даже серьезные трудности, не впадая немедленно в отчаяние.

Сегодня я знаю, что, наверное, самой большой моей ошибкой было наивное доверие к людям, и я не могу найти для себя никакого извинения, кроме того, что я был еще довольно молод в ту пору и не имел достаточного опыта, который научил бы меня уму-разуму. Здесь я хочу подчеркнуть, что я отнюдь не всеведущ и поэтому мои ошибки заслуживают прощения, если уж сам Бог изумился, что люди в Раю не следовали Его заповедям.

Со временем я многому научился и к тому же знаю, что люди не могут быть другими, что, впрочем, не извиняет их зачастую глупых и необдуманных действий, во всяком случае, в моих глазах. Но это снизило мои ожидания и надежды до вполне реального уровня, так что свои планы я строю, опираясь скорее не ошибки, нежели на способности людей, и это обеспечивает мне теперь значительно больше успехов, чем раньше. Но это уже другая история, о которой мы поговорим позже, так как теперь я хочу продолжить рассказ о том, что происходило на Земле.

Я отлично знаю, что частенько немного отступаю от прямой линии повествования и даю свои комментарии к тем или иным проблемам, но я все-таки давно уже нахожусь здесь и многое пережил за эти годы, так что ко мне следует прислушиваться. Я никогда не понимал, почему люди не уважают сегодня старость, хотя они изо всех сил стараются как можно дольше не встречаться на своем пути со Смертью, неужели только затем, чтобы подвергнуться унижениям и пренебрежению, когда они состарятся. Что может дать человеку молодость? Немного больше сил в ляжках, но еще и неспособность насладиться этой силой во всем великолепии, так как для того, чтобы ценить наслаждение, необходим прежде всего опыт. Раньше старость еще уважали, но Сегодня все со всей серьезностью громогласно утверждаются, что опыт и воспоминания ровным счетом ничего не значат, они не имеют никакой ценности, так как мир очень быстро меняется.

Но я такого не замечал, и уж поверьте мне, я действительно могу судить, ведь я здесь давно, почти с самого начала, и многие вещи еще остались в моей памяти, хотя мы с Богом расходимся во мнениях относительно некоторых деталей. Даже подтверждая, что мир изменяется, и сегодня быстрее, чем когда-либо, должен сказать, что коренные вопросы жизни остаются теми же, что и всегда, и ответа на них не дадут ни наука, ни техника, ни экономика. Но, несмотря на это, люди продолжают возлагать на них надежды, пока в очередной раз жизнь не преподнесет им сюрприз и не научит чему-то новому.

Если мне возразят, что люди таким способом все-таки добились прекрасных успехов, то я отвечу, что они, возможно, немного приоткрыли секрет того, «как это сделать», но мало продвинулись вперед в вопросах «почему» и «для какой цели». А эти вопросы сегодня стоят точно так же остро, как они стояли тысячи лет тому назад, и молодость никогда еще не вносила свой вклад в их решение, поскольку, пока она ощущает силу в ляжках, ей это безразлично. Именно поэтому я советую людям не давать себя обманывать, ибо только тот, кто приучает себя мыслить, может действительно узнать другого тем способом, который ему заблагорассудится.

Кстати, о чем я хотел рассказать? Да! О том, какие еще трагические события, предстояло пережить людям после того как они перенесли Потоп и были по-прежнему готовы размножаться, что было весьма важно в те времена, не то что сегодня, ведь тогда не так уж много людей было в мире, поэтому мне приходилось следить за тем, чтобы ни один мужчина не сбрасывал свое семя на землю и не давал ему тем самым погибнуть[138], ведь только боги способны таким образом сотворить, к примеру, острова, а у людей это не приводит ни к чему хорошему, поэтому я убивал мужчин, которые так поступали, поскольку пользы от них не было никакой, но жен их я оставлял в живых и посылал к ним других мужчин.

К счастью, такие случаи были исключениями, в городах и селах появлялось все больше людей, и они прилежно учились и даже создавали законы, чтобы на земле царили мир и благоденствие. Я лично с большой радостью следил за таким развитием, так как мне казалось, что мои усилия привить людям культуру наконец-то увенчаются успехом; и я решил, что меня не должно больше смущать то, что они забыли меня, да и Бога тоже, и сотворили себе богов в своем духе, наделяя их причудливыми именами, но почитали их, несмотря на это, с преданностью и страстью.

Уже тогда меня поражало свойство человеческого гения придумывать себе все новых богов со сложными легендами, пока постепенно люди сами не начинали путаться в них и устраивать споры, кто из них поклоняется правильному Богу с правильной легендой, ибо к тому времени люди пришли к твердому убеждению, что каждому человеку полагается свой собственный бог, который должен заниматься только тем, чтобы следить за деяниями и делами только этого человека. А то, что начиналось как почитание Всевышнего, закончилось тем, что к Богу относятся словно к посыльному[139], от которого ожидают регулярных услуг, и которому время от времени приносят жертву, величина которой зависит от объема оказанных услуг и ни от чего другого. Не хочу больше высказываться на эту тему, но все же задаюсь вопросом, осознают ли люди, что они совершают богохульство, когда столь легко восклицают «Мой Бог!», будто люди обладают какими-то правами на Бога. Однажды люди поймут это, благо времени у них еще достаточно, если Бог и я не примем другого решения, о чем мы уже неоднократно задумывались.

Но, как было сказано, я первоначально был вполне доволен людьми, они прилежно двигали вперед культуру, раздумывали над законами этого мира и своем месте в нем и строили города, в этом я видел доказательство их особых способностей, хотя муравьи, пчелы и термиты ушли далеко вперед в этом направлении. Людям они свое знание не раскрывали, термитов я должен был в этом категорически поддержать, чтобы купить себе их поддержку во время пребывания на ковчеге; муравьи же, а позднее и пчелы были слишком погружены в решение собственных проблем, а потом пожаловались на уравниловку и после долгих процедур в высших инстанциях наконец обрели на это право.

Таким образом, людям пришлось своим умом доходить до идеи создания городов, при этом я, естественно, немного помог, поскольку первоначально люди плохо представляли, что делать с идеей города, ведь они не могли даже вообразить, что получится, если сотни, даже тысячи людей будут жить в одном месте, дискутировать и торговать друг с другом. Архитектурное воплощение идеи стоило им также немало трудностей, но я смог преодолеть это, явившись к ним во снах и продемонстрировав им прототип их города на небесах — Ниневию в созвездии Большой Медведицы, Асур на Арктуре, а на своей ладони я показал им даже модель Иерусалима, но они этого не поняли. Нужно еще очень многое для того, чтобы не только основать город, но и в течение долгого времени поддерживать его существование, поскольку приходится кормить постоянно растущее количество ртов.

Для этого город должен быть изначально и прежде всего богатым, а богатым можно стать, лишь обладая чем-то, чего нет у другого, но что ему настойчиво необходимо, даже если это всего лишь мишура, необходимая для украшения, поэтому можно сказать, что город — изобретение женщин (ну и мужчин, которые позволяют им помыкать собой). Только тогда, когда крестьянин будет производить больше, чем он может употребить при всем своем желании, только тогда станет развиваться город, но, опять же, только в том случае, если сможет предложить крестьянам что-то в обмен или будет обладать достаточной силой, чтобы принудить крестьян к подчинению.

С самого начала торговля и разбой были близнецами-братьями, и даже я, который со временем стал мудрее, до сегодняшнего дня с трудом отличаю их друг от друга — в зависимости от той позиции, с которой рассматривается явление. Поскольку только я имею привилегию на особую позицию (и, конечно, Бог, который вообще вездесущ, поэтому может занимать не какую-то особую позицию, а все существующие, чего Он, однако, не делает, иначе в мире не осталось бы свободного места), но никак не люди, ведь они будут до скончания веков спорить о том, был это разбой или торговля, а Страшный Суд отклонит все иски, с которыми та или иная сторона будет требовать расторжения, снижения или возмещения убытков, ибо к тому времени истекут все сроки давности.

Итак, город — это самое величественное, мощное, непревзойденное создание человеческой культуры, наверное, только в нем вообще проявился гений человеческого духа, ибо в нем соединяются самым изумительным образом обычно несовместимые полюсы творения, а именно — оседлость и бродяжничество. Только людям среди всех творений мироздания удалось этого добиться, поскольку они объединяют в себе оседлость тела с подвижностью духа, что достигается только в городе. Я в то время следил за этим развитием с радостью и гордостью и, вопреки своему обыкновению, иногда вмешивался, поскольку мне хотелось, чтобы они не делали слишком много ошибок на этом пути.

Сначала, сразу после изгнания из Рая, люди тянулись от дерева к дереву и от кустика к кустику, сопровождаемые неизменной свитой животных, которые решили навсегда связать свою судьбу с человеком, и люди влачили жалкое существования от излишеств к лишениям в зависимости от удачи или случая, которые могли дать им пропитание или нет, пока я не научил их землепашеству. Уже тогда люди заметили, что некоторые территории благословенны среди других, что есть места, открывающие особый путь к тем силам, что правят миром. Эти места я отбирал с особой тщательностью, ибо мне не хотелось постоянно носиться за кочующими людьми, если мне нужно было сообщить им что‑то важное или научить чему-то новому.

Первоначально, по окончании Потопа, я использовал их страх перед водой и подыскивал им места высоко в горах. Затем мне бросилось в глаза, что они особенно охотно пребывали в пещерах[140], если им предоставлялась такая возможность, может быть потому, что там они чувствовали себя в безопасности, словно в утробе матери. Я укреплял в них эти чувства и подтолкнул к раскрашиванию стен яркими красками. Тем самым я обратил внимание людей на природу, чтобы они научились ее использовать и заботливо обходиться с ней, ибо нельзя создать изображение того, что не получило понимания я душе.

Здесь, в таких священных местах[141], я сводил их воедино, здесь я установил мир меж людьми, и здесь они могли вместе помечтать о лучшей жизни, более осмысленной и, конечно, более прекрасной. И в эти места они всегда возвращались, забывали на какой-то момент свои войны и междоусобицы, которыми они занимались день и ночь без остановок во время своего бродяжничества; и только в эти места мое присутствие притягивало священные силы Космоса, поскольку я делал здесь явными силы, которые люди теперь познавали как нечто непреходящее и обладающее космическим значением. Ибо если даже жизнь человеческая проходит за короткое время, то эти места остаются навеки, и людей даже сейчас охватывает благоговейная дрожь, когда они вновь туда возвращаются.

Я, во всяком случае, могу сказать, что не все места в этом мире равнозначны, что существуют особые места, которые отличны от всех других, что это места, наделенные особой силой и имеющие огромное значение для гармонии мира, где постигается его смысл, где людям являются хоть иногда, но обязательно, священные образы, и люди должны приближаться к таким местам с осторожным смирением и боязнью. Поэтому перед входом в такие места я установил порог, через который никто не может переступить, не принеся жертвы и не пройдя очищения: люди должны склонить чело, пасть на землю, они должны смыть грязь повседневности с души и тела, а перед входом я поставил стражу, чтобы не дать пройти никому, кто не придерживается заповедей, ибо мой мир зиждется всегда и повсюду на законе и порядке.

Наконец, я сокрыл эти места от глаз профанов, и найдет их лишь тот, кто чист духом, кто распознает и поймет мои знаки и последует им без сомнений и независимо от того, преследует ли он зверя на охоте или терпеливо ожидает, что палка, воткнутая им в сухую землю, даст почки и цветы. Людям не дано самим выбирать святые места, где им вздумается. Я рассчитываю, что места эти будут заботливо взлелеяны, со всей любовью и тщательностью, и я не потерплю, если их предадут забвению, и потому требую, чтобы их постоянно заново освящали, поскольку только так они сохранят свою силу и будут давать людям уверенность, в которой они так нуждаются, чтобы не потеряться в мире, которого они никогда не поймут до конца. Ведь я уже устал постоянно возвращать их на путь истинный, когда они начинают блуждать в бескрайних просторах этого мира.

В тех святых местах люди собирались вместе, сидели и радовались покою, и некоторым из них там так нравилось, что они хотели остаться там навсегда, но этого я им не позволил, кроме тех, кто особо прочувствовал мои учения и послания, их я назвал священниками и пророками, оракулами и магами, и они долгое время помогали мне. Прочих людей я прогнал из святых земель и оставил их в покое; когда от святых мест их отделял час пути, я позволил людям похоронить своих мертвых, чтобы они были готовы встретить последний день всех дней.

Итак, первыми городами были города мертвых — некропола, — и от большинства городов, которые теперь сами погребены во прахе и стерты с лица земли, не осталось ничего, кроме могил и храмов; но даже сегодня, когда города людей, одержимых суетой, все больше походят на кучу листвы, гонимой ветром, только кладбища остались местом мира и покоя, ибо благоговейный страх перед святынями, перед невысказанным и невыразимым не покинул до сих пор людей, так что, в конце концов, никто не отваживается осквернять вечные города мертвецов.

Только вода, старый враг людей, находит свой путь даже туда, куда люди определили на покой своих мертвых, и уносит с собой, все, что ей удается прихватить, а потом люди пьют эту воду, ибо не могут иначе. Иногда, правда редко, но все-таки случается переселение душ, то есть если вода завладеет какой-либо душой, она с глотком воды переходит от человека к человеку, и никто не может себе этого объяснить. Только я знаю об этом, ибо мне принадлежат знания и мудрость, и никто не сможет их у меня отнять до скончания веков. Вот так я смотрю за мертвыми, как смотрю за живыми людьми и их городами, но я уже устал от беспечности людей.

Священные места и некрополи стояли у истоков возникновения всех городов, и сегодня еще находят древние гробницы и храмы в различных местностях; и по тому, какие дома строили в священных местах, я могу определить, какую веру исповедовали люди, ибо святое место всегда предназначено для высочайшего поклонения. Раньше это были храмы богов, на волю которых человек безропотно отдавал себя, затем появились дома просвещения, когда на место богов человек поставил собственный дух. Вчера это были дома политики, когда революция масс окончательно истребила человеческий дух, а сегодня это исключительно чуланы экономики, где вновь поклоняются идолу Мамону, в незримые руки которого столь же беспомощно отдался человек, как когда-то отдался он богам грома и бури.

Правда, люди за свою историю кое-чему научились, и теперь они рядят нового божка в изысканные одежды науки, прикрываясь которой они старательно пытаются скрыть отвратительное суеверие. Записанное в Откровении они используют в качестве строительного плана, чтобы уже сейчас создать Святой Иерусалим, поскольку ждать они не намерены ни одного дня. И люди воздвигают дома из стекла, золота и самоцветов, в которых нет ни голода, ни жажды, ибо для восшествия в рай на земле нужно принести жертву идолу Мамону[142]. Но что люди от этого выиграли?

Идол Мамон непостижим в своих решениях, непредсказуем в своих действиях и необъясним в своих побуждениях, он благословляет и карает, как ему заблагорассудится, правда, людей это не особо волнует, поскольку почитать они могут лишь тех богов, которые им непонятны, а то, что им кажется понятным, перестает быть для них священным. Мамон оказался для них наиболее подходящим божеством, когда дух человеческий старался проникнуть в новые, неизведанные просторы мира, и было время, когда некоторые полагали, что необходимо пожалеть грядущие поколения, так как им ничего не останется из того, что можно открыть. И действительно, люди открыли, что мой мир управляется алгоритмом, и объявили об этом с гордым кудахтаньем курицы, только что снесшей яйцо, а еще они заявили, что якобы уже нашли ключ к этому алгоритму и наконец-то смогут распахнуть двери в необъятные просторы мудрости. Я же скажу, что имеется множество дверей и еще больше замков, и что не каждый ключ подойдет к каждому замку, и что в лабиринте моего мира следует очень внимательно следить за тем, чтобы дверь не захлопнулась за тобой, после того как, ничего не найдя за ней, ты захочешь покинуть это помещение.

Итак, люди скапливались в городах и прибывали со всех сторон, и жизнь была хороша, ибо уже тогда люди осознали, что «воздух города делает свободным»; однако и здесь им, естественно, нужен был бог и, прежде всего, господин, потому что, во всяком случае, в те дни нельзя было оставлять человека на произвол судьбы, так как он просто не знал бы, что ему делать со своей свободой. Мне и сегодня кажется, что мало что изменилось, ведь большинство людей подобны животным, и заинтересованы они лишь в том, чтобы плодиться и размножаться, и бесполезно постоянно повторять им, что это задание они давно уже выполнили и пора позаботиться о других вещах, но они не хотят меня слушать. Хотя все-таки жизнь в городе была намного приятней, поскольку здесь люди были почти свободны от рабства природы, и, таким образом, стало возможным развитие способностей людей во всех направлениях; только здесь, в городе, возникли искусства и науки, в том числе и политика, но, прежде всего, свободный дух, которым люди могут по праву гордиться, несмотря на то, что они до сегодняшнего дня не до конца научились правильно обращаться с ним и использовать его для истинно святых дел в этом мире.

Как бы то ни было, я не хочу окончательно отказываться от надежды, но постепенно мне надоедает вечно ждать и надеяться, а моя надежда не может жить вечно, напротив, у меня грандиозные намерения, и я не допущу, чтобы они рухнули потому, что люди не делают того, что от них ждут. В таком случае, я буду вынужден искать других помощников, и кандидаты уже объявились, например утки, представившие мне отличные рекомендации, или муравьи, и я уже сейчас могу себе представить развлекательное зрелище квалификационных соревнований между ними. Если бы я захотел упрекнуть Бога в какой-либо ошибке, а этого у меня и в мыслях нет, я бы обратил внимание на то, что Он, без особых раздумий, проверок и точного знания их способностей, поставил людей на вершину Творения и убедил их в том, что именно они благословенны среди всех других существ. То, что должно было послужить стимулом и чувством долга, превратилось в заносчивость и самовлюбленность, и я более чем уверен, что такое развитие не входило в Божественный план и что Бог и сегодня все еще гневается по этому поводу.

Я говорил о городе, как, возможно, самом великом произведением человеческой культуры, ее условием и в то же время квинтэссенцией. Случись прибыть какому-нибудь пришельцу на эту отдаленную планету, при этом не имеет значения, кто и из каких глубин и просторов Вселенной найдет свой путь к этой планете, то, увидев город, он поймет, что в этом мире существует разумная и цивилизованная жизнь. Но сами люди никогда не осознавали полностью, какой грандиозный инструмент культуры они получили, создав город. Возможно, они понимали, что обнесенный стенами город давал им защиту и обеспечивал безопасность, но прежде всего это было чувство солидарности с другими людьми в скудно заселенном и полном опасностей мире. Конечно же, они ощутили растущий социальный стандарт и рост самосознания, которое дала им жизнь в условиях города. Ведь в каких жалких условиях жили люди на земле многие долгие годы. Они полностью зависели от сил природы, любая непогода, например наводнение, могла уничтожить весь урожай и неотвратимо обречь людей на нищету.

Им ничего иного не оставалось, как складывать про запас то, что у них есть, ведь это было единственной гарантией того, что на следующий день можно обрести пищу. Но огонь и вода с поразительной легкостью уничтожают эти жалкие чуланчики, где люди складывают свои скромные пожитки. Люди постоянно находились на краю беды, и никто не мог им помочь, и ничто, и они гибли в нищете, сколько бы ни молились и ни разражались проклятиями. А когда утром в Святое воскресенье Европу потрясло Великое землетрясение[143], верующие люди гибли сотнями во время молитвы, поскольку на их головы рушились крыши церквей, зато неверующие оставались невредимыми и продолжали радоваться своей беспутной жизни; и никто не мог объяснить, по какой причине Господь обрушил на этот мир такое страдание. В то время я не хотел порицать людей за то, что они подозревали Зло во всем, если дети гибли от голода, если вдруг заболевала домашняя скотина, если курицы не несли яйца, если на страну обрушивались войны и эпидемии, если неумолимая судьба делала жизнь тяжелее, чем она была.

И все-таки, несмотря на безопасность и роскошь городов, людей никогда не покидала неутолимая страсть к сельской жизни; вечно их тянуло назад к матушке природе, при этом они не понимали сами, что именно они представляют себе под этим. Город был для них хотя и волнующим, но одновременно чуждым феноменом[144], полным гибели, испорченности и соблазнов, словно кошмарное демоническое наваждение, словом, город был вечной Вавилонской блудницей, которой хочется отдаться под влиянием минутной страсти, чтобы потом осудить это с нравственных высот и тем самым возвыситься. Вот так у ворот города встречались люди, бежавшие в ужасе от городского шума и вони, с теми, кто оставил тупую сельскую жизнь и, преисполнившись надежд, устремились в город. Они сталкивались, не удостаивая друг друга взглядом; они не могли, да и не хотели понять друг друга.

Поначалу я был просто поражен, так как не мог понять людей, ведь город — это всегда новые яркие краски и громкие звуки, новые события и приключения, новые открытия, этим город напоминал мне мою родину, Космос возможностей, правда, как всего лишь жалкая копия.

Но люди никогда не могли сделать выбор между своей печалью о потерянном по их же вине Рае и возможностями, которые им мог предоставить город, чтобы здесь, в этом мире, завершить наконец дело рук человеческих. Так и оплакивают они пасторальный Рай, который вынуждены были покинуть, и одновременно надеются всей душой на обретение урбанистического рая по завершении всех дней, на Святой Иерусалим, город всех городов.

Кстати, о Саде речь уже давно не ведется, последним воспоминанием о Рае остается только Древо жизни, запрятанное где-то между огромными домами из золота, стекла и самоцветов, между которыми будут прогуливаться блаженные люди в озарении вечного света, который завершит свой триумф над холодной и темной ночью, ибо ночи там не будет.

Люди уже здесь, на земле, стали строить свои дома так, словно исполнились желания внести свой вклад в строительство Нового города. Свои храмы и церкви они украшают драгоценными камнями, золотом и эмалью с тем, чтобы даже малая толика света преумножалась в них, сверкая и переливаясь; люди приложили громадные усилия, чтобы строить исключительно из хрупкого и капризного стекла и сделать, тем самым, свою жизнь светлой и прозрачной, да, они научились даже рисовать светом, загнав его в линзы и зеркала и разбросав по всем углам, словно ребенок игрушки, однако при этом люди так и не заметили, что тем самым стекло стало над ними холодным, гладким и жестким господином.

Они поймали свет и, подчинив его своей воле, стали производить его искусственным путем, чтобы он им служил в любой момент. Но только я — Люцифер, несущий свет. Как же тогда может возрадоваться душа человека дару свободы, если в скудном людском мире процветает лишь голый рассудок, не оставляя места мечте, надежде, иллюзии и чувству; давно убежали от людей в испуге Гипнос и Эрос, а с ними вместе и Евфрона, благодатная ночь, утешительница в заботах, мать услады и утех, подруга всем, дарящая сон. Разве сам Бог не предавался отдохновению в ночи, полные тьмы, чтобы собраться с новыми силами и завершить свой труд всего за шесть дней. А как же человек думает подняться над всем этим, когда он не Бог и даже не я, и при этом не задумывается над тем, что будет в конце всех дней — Город или Сад, день или ночь. Нежелание думать об этом можно объяснить лишь дерзостью и наглостью. Я спрашиваю себя, что же делать мне с этими существами? И до сих пор не знаю ответа.

Но сначала я хочу рассказать еще кое-что о людях и о том, что с ними произошло в моем мире. В те времена, спустя несколько поколений после Потопа, они отправились в страну Сеннаар[145], названную впоследствии Месопотамией, страну между реками, и строили они там большие города, научившись сначала изготавливать и обжигать кирпичи. Это были большие города с гигантскими воротами и дворцами, и кирпичи были раскрашены во все цвета, а на них были нарисованы всякие звери, прекрасные и страшные, чтобы враги боялись и не отваживались осаждать города, что, однако, не всегда срабатывало, так как враги тоже были людьми и умели быстро учиться.

В городах собирались художники и мудрецы, так как там они находили жилье и пропитание, ведь властители городов были богаты и могущественны, и им нравилось, когда их восхваляли и заодно доказывали, что они сами и их могущество божественного происхождения, и никому другому не дозволено отнять эта у них. В те дни люди научились совершенно особому навыку, а именно — письменности, что оказалось весьма полезным, ибо в больших городах было слишком много людей, чтобы суметь поговорить непосредственно с каждым, и речей явно не хватало, чтобы управлять городом. Вполне возможно, что в начале было Слово, как это изречено Богом, и ему этого было достаточно, но люди быстро все забывают и потому вынуждены все записывать, чтобы иметь перед глазами подтверждение.

Я уже точно не знаю, кто тогда придумал письмена, я даже думаю, что их изобрели сразу несколько людей в самых различных местах, вот почему так много различных видов письменности в этом мире, что весьма неплохо, так как способствует соревнованию; и честь эта выпадает Гермесу, который тут же использовал письменность для махинаций, в равной степени — Кадмосу или Пеламеду, и даже Сизиф принял в этом участие, а также Линос и Мусей, но не исключено, что это был Тот, покровитель игры в кости и театральных представлений.

Ну, а нам — Богу, мне и некоторым другим, — коль скоро мы все существа метафизические, нам письменность не нужна, ибо мы ничего не забываем (во всяком случае, мы по большей части вспоминаем то, что нам кажется важным), и, кроме того, у нас другие пути и средства вступать друг с другом в контакт. Людям, однако, такие способности, к счастью, не даны, хочу добавить со всей категоричностью, ведь, в конце концов, отличие людей от богов должно сохраняться вечно, хотя люди всегда и настойчиво стараются свергнуть богов и сами занять их место, и им это даже удалось проделать с теми жалкими провинциальными божками. Когда человек впервые забрался на Олимп, он оглянулся вокруг и никого и ничего не обнаружил, кроме себя самого, и потому решил стать богом всего лишь по той причине, что он завоевал обиталище богов и взгромоздился на их трон. Я бы еще не стал называть это богохульством (почему меня должны касаться те мелкие божки), я считаю, что это всего лишь глупость, которую я буду наказывать, где только не встречу, если до этого она сама не приведет людей к погибели, за что я буду ей весьма благодарен.

Меня часто спрашивали, на каком, собственно, языке Бог и я общались в те времена с людьми и как они понимали то, что мы им говорили. На этот вопрос я не отвечаю, ибо люди были сами виноваты в том, что они утратили тот язык, и хотя я вынес тогда им условное наказание, условия эти отнюдь не соблюдены, поэтому придется не только потерпеть еще какое-то время, но и доказать мне, прежде всего своим отличным поведением, что милость моя была ненапрасна, но это время еще не пришло.

Итак, люди сгрудились в городах, а самым большим и самым красивым из городов был Вавилон, называемый также Славой царств, и все люди в этом городе и во всем мире имели единый язык, и чувствовали себя комфортно, и были довольны. Но для исполнения моего плана это ничего не давало, ибо мною было предназначено людям расселиться по всему миру и, прежде всего, распространить культуру, чтобы внести свой вклад в завершение моего творения. Однако люди этого не хотели, хотя я обещал им богатство и прельщал нераскрытыми еще красотами моего мира, но они, как всегда, опасались, что рассеются по всему миру в разные страны и должны будут оставить друга и брата, тогда как им было весьма уютно в больших, построенных ими городах. Я даже где-то понимал людей и их гордость за свои творения, которые созданы были ими за долгие годы тяжких трудов; да разве Вавилон с его Голубыми вратами, посвященными Иштар, богине войны, любви и блуда, которая встречает входящих в город разверстыми чреслами, не был действительно великим городом? И разве Вавилон не был защищен высокими стенами длиной девятнадцать километров, сложенными из обожженного кирпича и украшенными красивейшими зверями и башнями, стремящимися в небо, чтобы предложить богам жилище?

Однако этим люди не могли меня порадовать, равно как и осуществлением моего великого плана, но мне было горько спорить с ними. Люди же имели свой план и полагали, что было бы здорово построить башню, вершина которой достигла бы нёба, а сами они стали бы знаменитыми. В принципе проект этот был не так уж плох, если следовать человеческой логике, ведь они твердо верили, что ближе всего можно оказаться к богам, если максимально приблизиться к небу, ибо там, как они предполагали, находится наше жилище, что тоже не совсем неправильно, так как большинство из нас пребывает в местах, наиболее удаленных от людей, чтобы быть подальше от их гвалта и зловония, поэтому разумно было избрать в качестве общего направления небо, чтобы когда-нибудь достичь этих мест.

Меня всегда забавляло то, как люди представляют себе Универсум, и я был почти готов воздать должное их юмору, пока не установил, что сами они всерьез принимают собственные построения и проклинают тех, кто отваживается высказывать другое мнение. И сегодня еще можно видеть по вечерам над горизонтом отсвет костров, которыми люди, как им казалось, успешно и окончательно завершали свои бесплодные споры об истине. А именно те, кто выделялся своими выдающимися достижениями, но чьи аргументы не укладывались в обычную логику посредственных умников, чьи мышление и доказательства оставались непонятными и темными для широких масс, именно эта категория людей немедленно попадала под подозрение в теснейших связях со Злом, сиречь с Дьяволом, т. е. со мной, что в большинстве случаев (я хочу это особо подчеркнуть) вообще не имело места, даже если иногда, время от времени, я не мог удержаться от вмешательства в человеческую историю, но об этом я, возможно, расскажу позже.

Особенно забавными мне всегда казались те самые представления людей, в которых они придумывали сложнейшие модели строения мира в пространстве и времени, в которых Земля оказывалась в центре всех вещей, а все остальное располагалось вокруг нее, упорядоченное в мириадах концентрических кругов, сфер и небес, населенных всевозможными метафизическими существами в зависимости от небесной иерархии: ангелы, серафимы и херувимы, а на высшем небе — Господь Бог и Его присные. При этом люди никак не могли прийти к единому мнению, на сколько уровней позволяет разделить себя эта система — на семь, тридцать два или триста шестьдесят пять, по одному небу на каждый день года, чтобы Богу не было скучно, или на какое-то другое число? Ведь только некоторым людям дозволено не только объездить все небеса[146], но и вернуться в добром здравии, чтобы доложить обо всем по возвращении на Землю.

Противоположное направление, т. е. направление вниз, людей волновало мало, они считали, что там обиталище Дьявола, стало быть, мое, поэтому их это больше не интересовало, и ни до кого из них не доходило, что тем самым они поместили меня в центр мира, вокруг которого должно вращаться все остальное, что было доказано много позже благодаря закону гравитации. Я же хочу сказать по этому поводу лишь то, что подлинные богатства этого мира будут найдены отнюдь не в небесных сферах, а только тогда, когда поднимут сокровища из недр Земли, но это, опять же, совсем другая история.

Итак, люди желали построить в Вавилоне башню, которая поднялась бы до неба, что, естественно, под конец оказалось форменной бессмыслицей как в архитектурном смысле, так и с точки зрения астрономии, не говоря уже о философских импликациях; но ведь человек всегда выдвигает невозможные задачи, чтобы иметь причину увильнуть от возможных. Чего при своей жизни искать человеку на небе? Построит ли он башню или усядется в ракету, он не научится там ничему из. того, что он может познать на Земле, причем проще, быстрее и дешевле. Признаюсь, что в те времена, когда я еще плохо знал людей, я сильно сердился на них за то, что они не желали приложить силы и мужество к более полезным вещам, например открытию мира, и так самоутвердиться.

В те времена, да и сегодня тоже, я был уверен, что для людей плохо, если они все говорят на одном языке, ибо только язык является носителем всей культуры, а если все говорят на одном языке, то у них будет одна культура, и хотя для самих людей это, возможно, приятно, но это никак не служит прогрессу, ибо монокультурность никогда и никому не приносила еще пользы. Она подвержена заболеваниям или нападениям вредителей, или склонна к тому, чтобы почить на лаврах и быть самодостаточной, если в какой-то момент ее признают совершенной и сочтут за благо не утруждать себя более.

В те времена, в Вавилоне, мне показалось, что наступил именно такой момент, ибо люди хотели построить башню не для того, чтобы бросить вызов богам, как это всегда утверждалось, они преследовали совсем другую цель, а именно — стремились защитить себя и свою культуру от произвола богов, ибо не желали, чтобы их вновь изгнали из Рая, того самого, который они на этот раз создали собственной волей, согласно своим собственным представлениям. И если я наказал их в тот раз, то совсем не за то, что они возжелали построить башню до небес (которая, заметим вскользь, вскоре преступила бы границы статики, которые в те времена были такими же, как и сейчас, и рухнула бы; поэтому башни рушатся сегодня точно так же, для этого нужно даже меньше усилий), я наказал их за благодушие, пассивность, бездействие и нежелание быть мне полезными. И конечно, еще и для того, чтобы раз и навсегда дать им понять, что, будучи человеком, нельзя противопоставлять себя воле богов, ни на земле, ни на небесах, при этом наказание не обязательно должно последовать немедленно, потому что у Бога и у меня есть немало других дел, кроме как следить за грешными людьми, их и так очень и очень много.

Вот что я думал: смотри, есть единый народ, с одинаковым языком для всех, они начали это дело и уже не отступятся от того, что начали делать. Подумав так, я сказал себе, что стоит спуститься к ним и запутать их язык так, чтобы ни один не понимал языка другого! Вот так я рассеял людей из Вавилона во все страны, и им пришлось прекратить строить город, ибо благодаря различию языков я одновременно начал соревнование культур, так как мне хотелось посмотреть, какой тип людей лучше всех покажет себя на Земле. Итак, я сказал людям, что они должны прилежно трудиться, так как язык тех, чья культура будет самой сильной и жизненной, будет господствовать над всеми другими языками. Но подобно тому, как людей никогда не оставляла тоска по утерянному Раю, так не могли они забыть свою языковую общность[147], и по этой причине они отдавали много сил и времени на ее поиски, но при этом, кстати, уходили от нее все дальше и дальше.

Здесь и сейчас я хочу признать перед всеми, сделав тем самым людям большой подарок, что мой мир записан единственным и подлинным языком, на котором первоначально Господь обратился к людям, когда на земле существовал еще Рай, а позже им пользовался я, ибо Господь и я используем всегда один общий язык. На этом вечном языке составлен и мой алгоритм, так что нужно только приложить усилия, чтобы прочитать его и тем самым понять. Добавлю, для того чтобы люди выучили это и приняли к сердцу, что этот единственный и подлинный язык нужно не только слушать ушами и читать глазами, необходимо внутреннее просветление, ведь я — Люцифер и несу свет не только в любое место этого мира, но и в души и сердца человеческие.

Кто хочет обрести единственный и подлинный язык, тот должен положиться сначала на свои ощущения, затем на свою интуицию и чувства, ибо то, что люди назвали разумом, не больше, чем холодный расчетливый рассудок, способный лишь считать и измерять, который все вещи в мире может только разглядывать издалека и не способен преодолеть эту дистанцию. Но подлинное знание мы можем определить как познание, достичь которого люди могут только через озарение, которое не позволяет им оставаться сторонними наблюдателями вечности и делает процессы познания и усвоения познанного едиными в ищущей душе. («Рассудок» и «разум» — соотносительные понятия философии; у И. Канта Рассудок — способность образования понятий, суждений, правил; Разум — способность образования метафизических идей. Диалектика рассудка и разума развита Гегелем: рассудок как низшая способность к абстрактно-аналитическому расчленению является предварительным условием высшего, «разумного», конкретно-диалектического понимания. Рассудок, нередко понимают как способность оперировать готовым знанием, разум — как творчество нового знания. — Прим. пер.).

Хочу еще раз подчеркнуть: я покарал людей не за дерзостную и самонадеянную попытку построить башню на небеса; я наказал их за леность сердец[148], за то, что они не желали идти в мир, чтобы там с рвением приняться за выполнение своих истинных задач. Для меня самым трагическим в истории человечества является именно то обстоятельство, что люди чрезвычайно много сил отдают ненужным и бессмысленным вещам, чему-то далекому и недостижимому, и при этом упускают значительное и важное не только для них самих, но и для благоденствия всего мира. Во всяком случае, мне в ту пору стало ясно, что я никогда не смогу достичь своих целей, располагая одним-единственным видом культуры, ибо я понял, что люди быстро становятся ленивыми и инертными, достигнув в какой-то момент определенного благополучия и обретя привычный и удобный стиль жизни.

Мне не оставалось ничего иного, как запустить в мир людей конкуренцию, а в качестве призов установить власть и богатство, к которым люди всегда алчно рвутся и которые способны вывести их из спячки. Но люди оказались хитрыми и быстро сообразили, что процесс смешения языков можно обратить вспять, особенно если использовать власть и богатство, чтобы навязать другим свою культуру, ибо культура и язык, словно сиамские близнецы, не могут быть отделены друг от друга без того, чтобы тут же не погибнуть в смертельных муках. И люди вновь и вновь старались распространить свою культуру по всему миру, сначала при помощи слова, а потом — меча, поскольку этот язык оставался универсальным, его легко было понимать, и ответ нередко звучал на том же языке, но таким способом ничему не научишь и ничему не выучишься.

Когда же какая-либо культура добивалась особых успехов, то люди вместе с ее достижениями перенимали одновременно и язык этой культуры и даже гордились этим фактом вне зависимости от того, какой это был язык — греков, римлян, арабов, китайцев или англичан. И пока господствующая культура оставалась мощной и богатой, правильнее сказать, живой, на ее языке говорили все народы. Но я создал конкуренцию среди людей с тем, чтобы история Вавилона всегда повторялась, особенно в тех случаях, когда культуры устаревали, становились слабыми и инертными, чтобы с расцветом новой культуры начал господствовать новый язык, чтобы возникали и распространялись по всему миру новые мысли, ускоряя тем самым завершение моего труда во всей его красоте и совершенстве.

Здесь я должен признаться, что в то время, когда я перемешал языки людей, чтобы способствовать конкуренции между ними, я действительно не совсем ясно представлял себе, к каким это приведет последствиям. Я‑то хотел, чтобы люди шли по миру не одной дорогой, а усердно старались испробовать все возможные пути, не давая неудачам ввергнуть себя в уныние. Но я не учел человеческой лени; люди становились совершенно довольными, если находили достаточное количество слов, чтобы описать мир и его явления, и редко давали себе труд в поисках других форм познания, даже в тех случаях, когда я открыто предоставлял им такие возможности.

Помнится, я уже говорил, что иногда я выкраиваю время, чтобы обсудить положение вещей с некоторыми интелленентными особами, к которым относятся отнюдь не только люди. Одной из таких особ была чрезвычайно умная и мудрая утка по имени Людвиг[149], которая однажды в беседе со мной эмоционально жаловалась на то, что человеческий разум настолько околдован языковыми средствами, что люди верят, что вещь существует только в том случае, если придумали для нее название или понятие. И только потому, что где-то записано, будто сам Господь Бог поручил людям самим дать имена всем зверям в поле и всякой птице в небе, поскольку сам Он торопился, поэтому не следует делать заключение, что случайно данные тогда имена имеют что-либо общее с природой зверей, птиц или мира, как такового.

И только потому, что человек обладает особой способностью к модуляции звуковых волн, и благодаря этому может говорить «в дифференцированной форме», не следует выводить его особые полномочия или даже претензии на власть над другими существами и вещами в этом мире; так, во всяком случае, сказала умная и мудрая утка Людвиг, и я охотно готов поддержать ее в этом, так как именно потому я перемешал языки, чтобы, собственно, показать людям, что над совершенствованием языка нужно работать, и это похвально, но ведь язык — это хотя и необходимый, но отнюдь не достаточный инструмент для понимания мира и его законов.

Я действительно надеялся на то, что люди сначала насторожатся, а когда поймут, что можно с помощью любого языка логически описать мир, ни на шаг не приблизившись при этом к истине, поскольку логика языка далека от логики мира, задумаются. Да, я надеялся, что они станут тогда искать других путей и методов познания. Однако, к сожалению, люди не извлекли из этого никаких уроков, кроме того, что если слово не убеждает, следует употребить меч, что не имеет ничего общего с истиной, но заставляет ставящих неудобные вопросы на некоторое время замолкнуть.

Но люди постоянно искали язык, на котором описан мой мир, и постоянно ощущали, что находятся очень близко к разгадке, но никогда не познали всю истину в ее полноте. Однажды, я хорошо помню этот момент, они действительно очень близко подошли к решению и вполне могли бы обрести истину, если бы не совершили всего одну основополагающую ошибку. И поскольку эта история представляется мне весьма интересной, то я сейчас ее расскажу.

Так вот, эти люди, которых позже назвали каббалистами[150], доверяли традиции (во всяком случае, так они утверждали, хотя при этом постоянно старались придумать что-то новое); они исходили из следующего соображения: после несчастья, постигшего Вавилон, языки перемешались, причем из одного исконного возникло не меньше семидесяти или двухсот семидесяти языков. О скольких языках может в действительности идти речь, для дальнейшей аргументации особой роли не играет, поэтому я не буду здесь и сейчас об этом распространяться, но в то же время не могу умолчать о том, что, но слухам, существуют семьдесят два имени Бога, на каждом языке свое. Впоследствии языков становилось все больше, так как люди являются слабыми, грешными и, прежде всего, непостоянными существами, обладающими различными обычаями, привычками и манерой разговаривать, стало быть, существами, которые не могут в течение продолжительного времени сохранить в чистоте свой язык, но и это в данной связи не играет особой роли.

Тут важнее то, что Бог, когда Он снова обратился к людям, чтобы дать им законы, воспользовался древнееврейским языком, на котором были сформулированы 10 заповедей и который поэтому должен предстать, пусть и не обязательно изначальным, но избранном и благословенным самим Богом. В равной степени это, естественно, относится и к остальным текстам, т. е. к Торе, Пятикнижию (пяти Книгам Моисея) и т. д. В их тексте, как говорят, содержится полная информация о Сотворении мира, планах и намерениях Бога, но, конечно, не в том тексте, который можно прочесть и понять с первого взгляда, что на самом деле, если принять во внимание те тайны, которыми окутан Бог, было бы слишком просто. Истинная информация спрятана где-то под спудом, но не на поверхности, и доступ к ней можно получить, только обладая правильным ключом.

Но мало того, даже обладая правильным ключом, нужно найти правильную дверь, которая этим ключом откроется и откроет Божественную истину, что, в свою очередь, отнюдь не просто, ибо каждое слово Торы имеет шестьсот тысяч дверей или ликов, иначе говоря — различных слоев смысла, по одному слову на каждого сына Израиля, что стояли у подножия Синая и ожидали, когда же будут провозглашены заповеди, а для того чтобы с пользой провести время, отлили тельца из золота и немного поплясали вокруг него.

Теперь вся ситуация усложняется, так как следует допустить, что отдельные части Торы передавались людям не по порядку, иначе путем постоянных перестановок и комбинаций были бы найдены все возможные варианты текста и, естественно, единственно правильный текст, это было бы лишь вопросом времени, и еще нужно было бы распознать этот текст среди прочих.

Вряд ли Господь решил так облегчить людям задачу (я‑то знаю, что говорю), поэтому Он не только изменил последовательность текстов, что уже должно было внести достаточно путаницы, но и не дал им еще две книги Торы, ибо полный текст представляет собой Семикнижие, а не Пятикнижие, так как для каждой из семи сефирот, которые управляют семью циклами или вечностями, должна быть предназначена Своя книга. Кстати, неизвестно, что сталось с тремя оставшимися сефиротами, ибо изначально их было десять, однако такие примитивные вопросы из области четырех действий арифметики не должны застить нам роскошный вид на Красоту, Истину и Добро, тем более, что ни один человек не может достоверно знать, не пять ли действий, случайно, в арифметике или, может быть, семь.

Две отсутствующие до сих пор книги Торы станут доступны людям, если это вообще произойдет, самое раннее в одной из грядущих вечностей, равно как и еще одна буква, ибо одна из букв алфавита в своей современной форме несовершенна, неправильна или отсутствует вообще, что сильно затрудняет решение всей загадки. Тем не менее люди в течение многих лет делали такие попытки, ибо ничто так не бередит душу человека, как что-то недостижимое, для этого использовались самые различные техники: например, начальные буквы определенного ряда слов должны помочь найти новое слово, исполненное тайного смысла, или вместо букв вставляют числа, выявляют слова с одинаковым числовым значением и выясняют скрытую взаимосвязь таких слов, также переставляют буквы и взаимозаменяют их, что дает неожиданные значения слов.

Многие люди в течение длительного времени занимались такими вещами, словно у них не было других, более важных дел, но, как бы то ни было, они смогли бы добиться какой-то части Божественной власти, если бы они действительно расшифровали тайны текстов, что удавалось единицам, поскольку нам известно, что некоторые из них, приступив поутру к работе, к вечеру создавали теленка, которого можно было употребить в пищу[151], но я позаботился о том, чтобы они от этих трудов сошли с ума, а их знание не было передано дальше, поэтому все результаты оказались потеряны раз и навсегда.

Итак, я сказал, что эти люди могли бы обрести истину, если бы при этом не совершали одну единственную, но фатальную ошибку — свои усилия они сосредоточили исключительно на написанном тексте Торы. В остальном они практически не ошибались, полагая, что наш мир может быть именно прочитан[152], однако не при помощи шрифта или языка. Это очевидно и банально, нужно заглянуть за фасад вещей, поскольку все и вся, хотя и скрытно, но все же тесно связано и переплетается между собой, поэтому нужно всегда новым способом комбинировать информацию, ни в коем случае не упуская из вида ни малейшей возможности, а также помнить, что любая информация, как бы ни была она незначительна, будь это даже отдельная буква, имеет свое значение и свою цену. И наконец, истина открывается только тому, кто ищет ее с любовью. Вот именно так можно было бы вступить на правильный путь и приблизиться, хотя и медленно, но все-таки верно, к свету истины, который я принес людям во мрак их пещерного существования.

Но люди совершили эту ошибку, слишком положившись на написанное в книгах — сакральных или нет, — ведь между книгами и истиной я посеял вечную вражду, которую никогда не сможет преодолеть ни один человек, как бы он ни старался, ибо нигде и никогда написанное не сможет заменить опыт. Ни одна книга не заменит того, что может пережить человек на собственном опыте. Не может же книга заменить мир, это невозможно; в жизни все имеет свой смысл и свою задачу, которую ничто и никто другой не может выполнить до конца; жизнь пытаются запереть в книги, словно певчую птичку в золоченую клетку, но это невозможно.

Разумеется, и я люблю книги и время от времени, в редкие минуты покоя, охотно беру их в руки, ибо воспоминание может веселить и доставлять удовольствие, но книги нужно уметь читать. Нельзя поддаваться их напускной важности и заносчивости, дескать, все стоящее и ценное уже давно записано и потому вообще нет смысла за короткую человеческую жизнь пытаться самому что-то увидеть, услышать, почувствовать и, наконец, познать. И наверное, египетский фараон показал себя очень мудрым, когда не захотел сразу принять роскошный дар Тота, а именно — искусство письма, ибо, как сказал фараон, написанное не является истинной мудростью, а лишь отблеском ее, который в людях только усиливает заблуждение, будто бы они много знают, хотя чаще всего они не знают ничего и, будучи людьми, которых питает не мудрость, а самомнение, становвятся обузой для окружающих.

Было бы на самом деле лучше, если бы люди наконец поняли, что истина в этом мире выражается в эмблемах, слепках, символах и печатях, которые следует правильно трактовать, чтобы суметь понять кроящиеся в них послания и затем следовать им. Добавлю, что не все люди к тому способны, даже если их пытаются в последнее время убедить в обратном, и любой начинает высказываться по любому поводу, как ему заблагорассудится. А это, насколько я могу судить, не привело до сих пор ни к чему новому или существенному в познании, а только еще больше запутало языки, так как уже не хватает слов, чтобы выразить все мнения, и люди начинают использовать одни и те же слова, даже если имеют в виду при этом совсем другой смысл. И люди все более страстно спорят о правильном значении слов и забывают при этом, какова их истинная задача в этом мире[153].

Хотя и неохотно, но соглашусь с тем, что ход вещей не всегда подчиняется моему плану, но я вынужден с этим смириться, ибо в этом неопределенном и ненадежном мире даже я никогда не могу точно знать, как все развивается, причем именно это слово здесь вообще неуместно, ибо мир в своем движении не похож на свиток рукописи, который нужно всего лишь развернуть, т. е. развить, а затем только прочитать, чтобы все совершалось так, как это было изначально предусмотрено.

Теперь хочу открыть некую тайну, ведь это мой мир, и мне положено знать об этом в первую очередь: ничто не было заранее предусмотрено, ни en detail, ни en gros, я создал только стихии и правила, по которым они могут сообщаться друг с другом, после я ввел алгоритм и запустил процесс, который тоже был моим созданием, и я до сих пор горжусь этим. И Священное Писание[154], в котором, как утверждают, отражено все от начала дней, представляло собой изначально не что иное, как несвязный набор букв, где возможной была любая комбинация элементов, правда, не бесконечное их множество, как было перед этим в Космосе возможностей, но все-таки огромное количество. И эти буквы не были еще сложены в слова, что произошло только в тот момент, когда случилось то, что они призваны описать (именно тогда они и могли сложиться в слова): «Да будет свет!» — было написано впервые, когда Господь действительно сотворил свет, но не раньше и не позже. Священное Писание возникло в реальности событий.

В конце концов, я был при этом почти с самого начала, и очень хорошо помню, как на фоне черного огня внезапно появились написанные белым пламенем слова, когда Бог создавал мир — это было впечатляюще, завораживающе, захватывающе, это было неописуемо, это было незабываемо. Естественно, ничего не было написано о будущем, ибо страница эта еще чиста и безупречна[155], чему люди никак не хотят верить, несмотря на неоднократные заверения почтенных и мудрых мужей, они не оставляют попыток найти хоть одну страницу, хотя бы единое слово в Священном Писании, которое предсказало бы им будущее. Нельзя же требовать от Бога, да и от меня, чтобы мы взяли на себя поставленную перед людьми задачу создавать собственную историю и нести за нее ответственность. Книгу своей истории люди должны худо-бедно написать сами, даже если в ней иногда хромает грамматика и драматургия оставляет желать лучшего.

Итак, я сам, знающий столь много, не мог знать, что люди не используют шанс, который им дает многообразие культур, а заведут спор о значении слов, вместо того чтобы объединить свои таланты для раскрытия тайн мира, ибо в соревновании культур успеха добьется лишь тот, у кого хватит ума объединиться с другими, чтобы восполнить собственные недостатки. Человек как индивидуум никогда не совершенен, даже если он твердо верит в то, что совершенный Создатель может создавать только совершенные вещи, тем более по собственному образу и подобию. Адам, первый человек, возможно, был сам по себе совершенен, я могу принять это в качестве гипотезы, но таковым он был как-никак в особых и исключительных условиях Рая, ибо для него Рай, собственно говоря, и был создан. В моем же мире, где нужно всегда трудиться и страдать, способностей одного отдельно взятого человека недостаточно; здесь нужно сотрудничать с другими, совместно с ними решать задачи, гордость и тщеславие здесь ценятся мало, здесь нужно добровольно подчиняться коллективному гению, особенно если сам себя считаешь умным и мудрым.

Человек — промежуточное существо между Богом и зверем, ему недостает и величия Божественного духа и животного инстинкта самосохранения, поэтому он никогда точно не знает, к какому советчику должен прислушаться — своему разуму или своим чувствам. Поэтому, обуреваемый сомнениями, человек всегда следует неправильным советам. Вот она — вечная трагедия человеческой судьбы, от которой он может освободиться, если только безоговорочно признает двойственность своей природы. Звери без проблем совместно охотятся и выхаживают потомство, человек, каждый сам по себе, ссылается на свое происхождение от единого и неповторимого Бога и предъявляет претензии на наследство, в своем дерзостном самомнении он ожидает даже, что другие принесут ему жертву, поскольку Бог не должен заботиться о своем пропитании и ночлеге. И все это еще более усугубилось с тех пор, как люди окончательно забыли Бога (и меня тоже) и поставили себя на Его место, поскольку дух человеческий не перенес бы, если бы в мире образовалась пустота.

Между тем до сих пор не нашлось еще никого, кто бы выразил готовность добровольно занять мое место, так что люди вынуждены были постоянно выбирать кого-то из своей среды и передавать ему власть в Царстве Зла, при этом нельзя было отказаться от этого или как-то защититься, можно было только надеяться на то, что скоро найдут кого-то другого. Меня всегда поражало, какое несметное количество идей выдвигали люди и как неколебимо верили они в них: это были воины и кочевники, которые угрожали спокойной жизни деревень скотоводов и землепашцев, или завоеватели, представлявшие чуждую, но более развитую культуру, победу которых не хотелось признавать, а иногда — слабые и больные, печальная судьба которых приписывалась власти Зла, и, наконец, — чужаки, которые прижились в народе и якобы угрожали его существованию, даже если сами искренне хотели приспособиться и приобщиться к социуму. И поскольку люди всегда хотели все упростить, то они объявляли врагом из Царства Зла либо того, кто заведомо показывал слабость, в этом случае победа над ним радовала своей легкостью, либо выбирали неодолимо сильного, могущество которого объяснялось союзом со Злом, поэтому поражение от него казалось оправданным, а потому простительным.

При этом меня поражала очевидная способность людей уходить таким способом от собственной ответственности, поскольку, что бы ни случилось в этом несовершенном мире, человек всегда предстает всего лишь жертвой тех злых сил, которые подстерегают его всегда. и везде, следовательно, эти силы нужно постоянно искоренять без пощады и с подобающим рвением, чего бы это ни Стоило. При этом заповеди, идола Мамона не играют, в конце концов, никакой роли, в борьбе со Злом оправданы любые затраты, даже если собственный народ страдает от голода и нужды, ведь речь идет о великой и важной, а значит, истинной задаче искоренения Зла в этом мире. Я, однако, уже устал волноваться в течение этих долгих лет и не желаю больше этим заниматься, а в один прекрасный день я, может быть, последую примеру Бога и предоставлю Землю ее собственной судьбе, пусть люди увидят, как далеко это может зайти. Но я — Дьявол, создатель этого мира, и мой алгоритм устоит перед людьми, без всякого сомнения.

ТРЕТЬЕ ИНТЕРМЕЦЦО: Тайная Вечеря

Вечер наш очень и очень затянулся. Я должен был бы догадаться об этом, как только Б. Кемпфер вынул из кармана пиджака свой портсигар и положил его на мой письменный стол. Во всяком случае, мне без особого труда удалось уговорить его прервать на какой-то момент свой рассказ и отправиться вместе со мной в ближайший ресторан, где нам крупно повезло и мы нашли свободный столик в тихом уголке, от которого только что отказались заказавшие его посетители. Я взглянул на Б. Кемпфера, но он только пожал плечами и улыбнулся; жизнь нужно принимать такой, какая она есть, сказал он, и не забивать себе голову прочими мыслями.

Против такой постановки вопроса я ни в коем случае не собирался возражать, благо я уже уяснил себе, что нет никакого смысла вдаваться с ним в какие-либо дискуссии. Во-первых, в спорных вопросах он всегда разбирался лучше, в этом я, к стыду своему, убедился с самого начала, во-вторых, это было бы лишней тратой времени, ведь я в этот вечер собирался узнать как можно больше о том странном Братстве, которому я несколько дней назад передал оригинал рукописей за приличное вознаграждение. Кстати, об этом обстоятельстве Б. Кемпфер напомнил мне в конце вечера, когда дело дошло до оплаты счета, сильно выросшего из-за его обильных возлияний. Дескать, если я уж заработал на нем, сказал он вполне резонно, то и он тоже хотел бы иметь от этого свою выгоду в приличествующих случаю рамках.

Это тоже не стоило спора, так что я волей-неволей оплатил счет, присовокупив к нему солидные чаевые, к этому меня тоже вынудил Б. Кемпфер своими саркастическими замечаниями. Во всяком случае, во время последующих посещений этого ресторана меня встречали как давно отсутствовавшего и долгожданного члена семьи. Получить там столик для меня больше не было проблемой, но в тот вечер нас обслуживали с пока еще профессиональной любезностью. Мне это было безразлично, так как я старался не упустить ни слова из рассказа Б. Кемпфера, и лишь во вторую очередь удовлетворить свой голод. Дополнительное удовольствие мне доставило то, что Б. Кемпфер, которому я любезно предоставил право выбора меню, оказался на высоте, проявив незаурядные познания в этой области.

Да, еда была превосходной, но на этот раз я не мог целиком предаться этому виду наслаждения, к чему обычно я весьма и весьма склонен. Правда, постепенно я перехожу в тот возраст, когда радости душевные предпочитают плотским наслаждениям, пусть даже всего лишь по той причине, что лишь дух остается энергичным. Однако Б. Кемпфер был в состоянии посвятить себя одновременно как духовным, так и плотским наслаждениям, ибо еда, кажется, доставляла ему столько же наслаждения, сколько фонтанирующий бьющими через край эмоциями рассказ.

То, что я не всегда мог понять, о чем именно он хочет мне рассказать, ибо даже набитый до отказа рот не мешал ему говорить, я упоминаю здесь только для того, чтобы сразу же подчеркнуть, что некоторые неясности и непоследовательность в моем изложении истории Б. Кемпфера объясняются не столько провалами в моей памяти, сколько неразборчивыми формулировками рассказчика. И должен добавить, что он ни разу не дал себе труда ответить на мои встречные вопросы, поэтому я вскоре отказался от дальнейших попыток их задавать. В результате, когда я вернулся через несколько дней в горы и попытался записать услышанное от него, мне пришлось самому реконструировать тот или иной эпизод, и я не всегда был уверен, что слышал это от Б. Кемпфера именно так, а не иначе.

Естественно, я попытался проверить некоторые детали истории, но мои изыскания не дали однозначного результата: иногда после поисков я находил свидетельство того, что история Б. Кемпфера могла иметь реальную основу, иногда мои источники давали совершенно иные объяснения. В большинстве случаев мне не удавалось отыскать ровным счетом ничего, что могло бы помочь в дальнейшем, и вскоре я оставил эти попытки по причине их полной бесполезности.

Однако в тот вечер история, поведанная Б. Кемпфером, показалась мне убедительной, и не только потому, что обильная и изысканная еда сопровождалась столь же изысканными алкогольными напитками, воздействие которых незаметно, но потом никак не можешь точно вспомнить, когда наступила и наступила ли вообще стадия блаженного опьянения. Я не хочу целиком исключать такие эффекты, но должен все же сказать, что то, как Б. Кемпфер преподносил свой рассказ, как он сливал одно с другим, как сочетал намеки с обоснованиями, так, само собой, рождало в голове слушателя неопровержимые выводы, и слушатель постепенно поддавался очарованию слов и голоса рассказчика. Лично я в конце вечера уже не мог противостоять убедительности его аргументов. Еще более удивительно то, что я и не хотел им противостоять, пусть даже потому, что стремился избежать угрызений совести, если вдруг эта история покажется мне недостоверной; в тот момент только мысль о такой возможности казалась мне страшно неприятной.

Это чувство поспособствовало и тому, что я очень быстро прекратил поиски источников и доказательств истории Б. Кемпфера. Мне было чрезвычайно неприятно подвергнуть волшебство его рассказа проверке грубой реальностью, словно качество и значение сказки намереваешься проверить наличием горшка с золотом в конце радуги.

Но я допустил бы несправедливость, сравнив историю Б. Кемпфера со сказкой, ведь я сам как-никак в определенном смысле испытал ее реальность на своей шкуре. Я собственной персоной вступил в контакт с представителем этого таинственного Братства (точнее, он вступил в контакт со мной), а до сих пор мне не удавалось вступить в контакт с большинством протагонистов сказок, хотя я прилагал к тому немало усилий, но это уже другая история. В то же время рассказ Б. Кемпфера захватил меня со всеми потрохами, словно сказка, и я наслаждался, смакуя ее очарование, динамику и напряжение.

Стоит только поддаться сомнению, и волшебство исчезает без возврата, даже если в конце концов все-таки найдется то или иное подтверждение истории: в качестве отчета о подлинных ужасах и опасностях мореплавания в античности история Синдбада Морехода представляет интерес только для некоторых исследователей, но как драма с собственной логикой и динамикой она овладевает сердцами и мыслями многих людей. И это не зависит от того, существование каких именно чудовищ и демонов будет доказано путем сравнительных исторических исследований, но именно этой логике и этой напряженности следует отдаться, не допуская сомнения, во всяком случае, пока находишься внутри этой истории, ну а потом — a la bonne heure(в добрый час. — Прим. пер.)

Как бы то ни было, тем долгим вечером Б. Кемпфер поведал мне о событиях поистине исторического масштаба, которые, оговорюсь заранее, не сформировали новый взгляд на ход человеческой истории (да и как это было бы возможно при том, что любую теорию вездесущих заговоров мы категорически отвергаем как чистое суеверие), но кое-что они все-таки выявили. В частности, люди во все времена и повсюду пытались не только понять сложные процессы, происходящие в нашем мире, но и занять с их помощью как можно более высокое положение, а иногда даже вмешиваться в них и изменять их в свою пользу. Нельзя сказать, что эти попытки в каждом отдельном случае были успешными, в том смысле, что ход событий в мире действительно менялся в интересах людей и им на пользу; однако каждая неудача — грандиозная, неприятная или достойная — всегда имела своим последствием то, что люди после непродолжительного разочарования вновь брались за работу бодро, неколебимо и не слушая ничьих советов.

Об этом можно думать что угодно, можно, конечно, вспоминать в таких случаях пресловутый миграционный поток леммингов, в отличие от которых толпа людей во главе с вождями меняет направление своего движения лишь перед краем пропасти, а иногда и за этим краем. Можно во всем этом почувствовать гордость Сизифа, которого не смущает крах и который каждое утро вновь принимается за дело и вкатывает камень в гору. Идет ли при этом речь о прогрессе в каком бы то ни было смысле этого слова — вопрос спорный, по меньшей мере, требующий обоснования, именно это, во всяком случае, внушала история Б. Кемпфера. Правда, как заверил меня Б. Кемпфер, это не входило в его намерения, но от этого вопроса уклониться невозможно, как бы его сегодня не страшились люди.

Мне даже кажется, что одна лишь вера в непрерывный прогресс, как в знаниях, так и в благосостоянии, не дает распасться обществу нашего типа. В общем, нужно очень хорошо подумать, стоит ли расшатывать этот фундамент, и с какой силой следует это делать, особенно если тому нет непосредственной альтернативы. Следовательно, в каждом типе общества имеется уголок запретного знания, а именно, знания о том, что фундаменты общества основаны не на истине, а, в лучшем случае, на восприятии, возможно, на общем договоре, о котором никто уже не вспоминает, поскольку никто из нас не присутствовал при его заключении, а срок расторжения этого договора давно истек.

Короче говоря, то, что поведал мне в тот вечер Б. Кемпфер, сводится в основных чертах к следующему: даже если у нас недостаточно исчерпывающих сведений обо всех животных, то все-таки следует исходить из того, что человек среди них обладает наивысшей степенью свободы в общении с окружающим его миром, причем как в познании, так и в действиях. Стало быть, только человеку дана способность избавляться от своего наследия и от своих инстинктов, а также каждый раз заново принимать поведенческие решения в зависимости от того, насколько они покажутся ему целесообразными. Именно поэтому люди в разные времена, в разных местах создали весьма разнообразные формы и критерии познания и поведения, короче говоря, культуры. В этом нет ничего плохого, ведь эволюция не показывает ничего иного, поэтому люди правильно делают, следуя ее примеру.

Проблемы возникли в результате того, что люди в течение продолжительного времени не сознавали, насколько относительна любая культура, которую они каждый раз утверждали как абсолютную ценность, независимо от времени и места, и главное, независимо от других. Проблема в том, что на все, что не могло быть охвачено культурой, поскольку (как добавил Б. Кемпфер) ни одна человеческая культура не может быть совершенной, т. е. на все, для чего у нее нет образца и объяснения, должна распространяться абсолютная жесткость культурной модели, но тогда уже в негативном и деструктивном смысле.

Нет, не наша культура стала ущербной или несоответствующей времени, утверждали люди, все дело в том, что ей угрожает таинственная и могущественная сила, которую по этим причинам нельзя назвать иначе, как злой. Зло подкрадывается незаметно, оно повсюду и всегда, потому мы должны быть бдительными постоянно, если мы не хотим подвергнуть опасностям нашу культуру, наши традиции, наше наследие, да и наше предназначение. Откуда же приходит Зло? Конечно, извне, поскольку сами мы уютно чувствуем себя у пылающего очага родимой культуры и не испытываем ни малейшего повода оставить его и уйти в холодную мглу мира. Там, снаружи, все чуждо, зыбко и опасно, а нам не хочется слишком долго задумываться, где должно оставаться это чуждое нам, — снаружи или внутри, — главное, чтобы оно было подальше от нас.

Как только люди додумались до того, что все нарушающее уют родного очага, будь это прочие люди, силы природы или непредвиденные повороты судьбы, можно идентифицировать как чуждое, демоническое и злое, которое не случайно, а намеренно приносит в этот мир боль и страдание, остались только два нерешенных вопроса: откуда происходит это чуждое Зло, на кого можно взвалить за него ответственность, и после того как была выяснена природа Зла, как его можно эффективнее всего побороть. Быстро выяснилось, что задача познать мир и изменить его легко не решается, во всяком случае, не может быть решена несколькими людьми и тем более одним человеком за время его короткой жизни. При этом краткость жизни можно было, en passant, объяснить происками Зла, ибо Зло всегда заинтересовано мешать нам везде, где только можно, в борьбе за торжество Добра.

Было ли что-то более очевидное и насущное, чем исполнение этой ясной и чрезвычайно благородной задачи накопления опыта и знаний поколениями и передача его потомкам? Это собственно и породило идею «Братства для исследования Зла и его происков в небесах и на земле». Но это еще отнюдь не означало, что эта идея была уже претворена в жизнь. Проходили годы и годы, так весьма подробно повествовал Б. Кемпфер, и сменилось не одно поколение. Множество вопросов требовали ответа, и не всякий ответ оказывался полезным, посему не каждая форма организации оставалась жизненной, ибо часто ответы, найденные когда-то, оказывались через некоторое время в таком явном противоречии с реальностью, что не оставалось ничего другого, как заново поставить вопрос и надеяться на новое осмысление и познание, если не на озарение.

Естественно, полученные результаты не отбрасывались как глупые и недостоверные, а принимались как важная и существенная часть процесса поисков истины, как необходимая ступень, которую следовало преодолеть, чтобы подойти, наконец, к решающему шагу. Спустя некоторое время весь процесс поисков должен был повториться, но в тот момент это не имело большого значения, потому что хотелось уютно почивать на лаврах только что покоренной ступени. Поэтому история Братства, сказал Б. Кемпфер с ухмылкой, считалась отнюдь не историей поражений и ошибок, а славной историей постоянного и неудержимого прогресса на пути к познанию истины, причем в каждый определенный момент, естественно, с уверенностью утверждалось, что именно теперь, наконец, до конца познана и обретена истина, и никакие возражения не принимались.

Но это были небольшие проблемы: значительно больше сил приходилось тратить на решение двух других вопросов. Во-первых, вовлечение в Братство новых членов. На довольно ранней стадии выяснилось, что не следует ожидать успеха, отправляя на поиски Зла первых встречных. Ведь, в конце концов, Зло является, логично предположить, злым, но не глупым. Совсем наоборот, оно в высшей степени опытно и проницательно, иначе бы оно не стало таким могущественным в этом мире. Поэтому отбирать следовало лучшие и умнейшие головы своего времени и одновременно всячески препятствовать тому, чтобы в ряды Братства проникли агенты Зла.

Во-вторых, важно было также сохранить по возможности существование и деятельность Братства в тайне от глаз в принципе ничего не ведающей, но враждебно настроенной общественности. С помощью этого при любых обстоятельствах хотели избежать открытого выступления против могущественного врага, во всяком случае, пока не будет безусловной уверенности в своей силе. К счастью, на оба вопроса нашелся однозначный ответ: необходимо ограничивать внутренний круг Братства минимальным числом членов и сделать доступ в него возможным в результате тяжелейших испытаний и таинств посвящения, которые мог выдержать лишь тот, кто действительно показал себя достойным во всех отношениях, причем как в телесном, так и в духовном смысле, не касаясь в этом месте моральных аспектов.

Ибо Зло морали не имеет, и нельзя изгнать его с помощью морали Добра, так что побороть Зло можно не с помощью Добра, а только с помощью самого Зла. Тем самым вопросы морали попадают в целый комплекс сложных переплетений, которые не обязательно сразу же открываются людям, да и как бы это было возможно. Если к тому же позаботиться о строго иерархической системе организации, когда, с одной стороны, тот, кто достиг более высокого положения, скрывает сведения от того, кто стоит ниже в иерархии, с другой стороны, всей полнотой информации владеет лишь тот, кто находится на вершине пирамиды, и можно быть вполне уверенным, что никакой отщепенец не нанесет ощутимого вреда, даже если он занимал определенную ступень в иерархии и захотел бы выболтать все известные ему секреты.

Здесь я хочу добавить, что Б. Кемпфер в своем рассказе не случайно употреблял местоимение «он», говоря о членах Братства. Женщины никогда не допускались в узкий круг посвященных. Это имело различные причины, которые для сегодняшних читателей (особенно для сегодняшних читательниц) не будут адекватными, поэтому я здесь не буду приводить их в подробностях. Помимо прочего мне и самому они остались не до конца понятными, так как Б. Кемпфер в этом месте своего повествования был занят непосредственно тем, что вынимал из раковин остро пахнущих устриц.

Пусть будет так. Мы говорим здесь о таинственном Братстве со строгой иерархией, куда принимаются только избранные и посвященные мужчины, давшие священный обет молчания и служения долгу, затем они неоднократно подтверждают этот обет, соблюдая определенный ритуал, и проделывают при этом некие запрещенные и нечестивые действия, которые, в случае их выявления, создадут исполнителю серьезные проблемы во взаимоотношениях с властями, что после нескольких неприятных случаев оказалось еще одним надежным санитарным кордоном вокруг Братства.

Успех использования такого механизма привел в конце концов к тому, что не только Братство сохранило тайну своего существования и оставалось на протяжении долгих лет скрытым от внимания заинтересованной общественности, но и другие тайные общества, религиозные или политические, воспользовались этим механизмом, пусть и не всегда все получалось так четко, как того требовала практика.

Эта практика показала, что тридцати шести членов вполне достаточно, чтобы выполнять цели и задачи Братства. Особенно если позаботиться о том, чтобы переложить деятельность низшего порядка на сочувствующих. Такой способ перекладывания черной работы на других (сегодня это, кажется, называют словом outsoursing) дал несколько преимуществ сразу, например таким образом создавался своего рода резервуар для отбора новых членов Братства, к тому же это обеспечивало лучшую защиту деятельности ядра организации и, не в последнюю очередь, освобождало вышестоящих членов от скучной и утомительной работы. Это число тридцать шесть приобретало в Братстве мистическое значение, во всяком случае, его можно было интерпретировать следующим образом: тридцать шесть есть произведение тройки, четверки и еще раз тройки, т. е. Божественного (Триединство) и мирского (четыре стороны света, четыре стихии и т. д.), и затем все это еще раз увеличивалось и возвышалось, умножаясь на Божественное.

Такая интерпретация использовалась сначала только в культурах Средиземноморья, поскольку только там числа обладали мистическим значением. В других культурах использовали, соответственно, другие трактовки, во всяком случае, спустя годы было установлено, что практически каждая культура создавала собственную мистику чисел, которая всегда предоставляла лучший способ передачи тайных посланий, доступных лишь посвященным. Неудивительно поэтому, как сказал Б. Кемпфер, что криптография по прошествии многих лет стала полагаться только на числа, а не на буквы, причем постоянно усложняя способ шифрования. При этом, продолжал он, так называемый Запад первоначально отнюдь не занимал ведущего положения в этом деле, ему пришлось медленно и трудно учиться у индусов и арабов, прежде чем он сам смог внести свою лепту и математический прогресс. В этом месте Б. Кемпфер углубился в весьма ученый, но чрезвычайно невыгодный для драматургии его повествования экскурс об истории нуля, который я не желаю здесь воспроизводить.

Лучше я укажу на то, что, судя по словам Б. Кемпфера, за эти долгие годы не могло не случиться так, чтобы кое-какая, пусть и не полная информация о существовании и делах Братства не стала известна. Именно в Средиземноморье, где издавна в ходе миграций, торговли или войн возник тесный контакт между различными культурами, создавались и распространялись всяческие, каждый раз заново рождавшиеся, слухи о тайных культах и религиях, потому и наше Братство не осталось от этого в стороне, равно как и от гонений и преследований.

Опыт такого общения с окружением и властями вынудили Братство еще больше замкнуться от общества и еще жестче хранить тайну своего существования. В течение многих лет ему все лучше удавалось защищаться от любопытства и преследований. Во всяком случае, сохранились сказания и легенды, например о Сокрытом Святом или нистаре, как его называли в еврейском Талмуде, т. е. сказания и легенды, которые впитывали в себя вполне определенные, но никак не связанные между собой детали из жизни и организации Братства, а из-за отсутствия точной информации их интерпретировали самым странным образом. Согласна этой легенде о нистаре, в каждом поколении должно быть тридцать шесть праведных и честных мужей, которые уже одним своим существованием создают основу мира, но в своих деяниях они должны оставаться анонимными, ибо в противном случае все их действия будут лишены ценности в глазах людей.

Один из них, как рассказал Б. Кемпфер, возможно и есть тот долгожданный мессия, который, однако, до тех пор не явит людям своего лика, пока текущий век не будет достоин его внимания. Во всяком случае, добавил Б. Кемпфер с ухмылкой, придется еще подождать его прихода, если учитывать положение вещей в нашем мире. Ведь Мессия не явится спасать от страданий и грехов какой-то жалкий мир, он придет только тогда, когда мир подготовится к этому и принарядится словно юная невеста перед свадьбой.

Как бы то ни было, подобные легенды будили время от времени любопытство, но никогда их не увязывали с Братством настолько тесно, чтобы его существованию и его деятельности грозила опасность и ему пришлось бы объясняться и защищаться перед обществом, которое всегда настроено критически, а в сомнительных случаях — враждебно. Братству пришлось бы нелегко, случись на самом деле такая неприятность, ибо для достижения своих целей оно зачастую находило средства и пути, которые не всегда соответствовали плоской и поверхностной морали этого мира. Правда, об этом Б. Кемпфер не желал в тот вечер распространяться, хотя меня это очень интересовало.

Мне более важным показалось замечание Б. Кемпфера, сделанное им мимоходом и как само собой разумеющееся, о том, что Братство не ограничивалось только определенным кругом культур, а распространилось с течением времени по всему свету. Когда он наконец завершил свой экскурс, одновременно расправившись с необычайно вкусным апельсиновым шербетом, я стал его энергично расспрашивать. Он в своих ответах ограничился указанием на то, что нахождение Зла можно предполагать всегда и везде, поэтому Братство, поставившее себе задачей исследование проявлений Зла в небесах и на земле, может проявлять себя исключительно глобально, причем задолго до того, как это понятие стало модным словом.

Всегда существовали конкретные пути взаимообмена между культурами, хотя пути эти в некоторые периоды были более сложными и запутанными, в некоторые — наоборот. Но все-таки они постоянно функционировали вполне приемлемым способом. При этом, конечно, не всякая культура вносила одинаковый вклад в исследование Зла и его проявлений, ибо культуры тем и отличаются друг от друга, что они устанавливают для себя разные приоритеты. В них Зло воспринимается, трактуется, идентифицируется и оценивается по-разному.

Я уже испугался, что вслед за этим последует новый бесконечный экскурс о различных культурах и, прежде всего, об историческом развитии принципов, по которым они каждый раз обустраивали мир, но Б. Кемпфер ограничился лишь некоторыми отсылками к восточноазиатским культурам, в которых, согласно его словам, меньше занимаются такими вопросами и вместо этого отдают внимание повседневным проблемам. Он не собирается критиковать или хвалить это, а упомянул только ради полноты картины. Тем не менее и эти культуры внесли свой специфический и важный вклад в область скорее методических вопросов, таких, как применение техники дыхания или использование определенных химических субстанций для улучшения способностей к познанию.

В этот момент на меня вполне могло бы обрушиться очередное словоизвержение, но Б. Кемпфер после роскошной еды оказался милостивым и довольно быстро нашел обратную дорогу к своей истории. По этим культурным, как он выразился, причинам Братство сегодня все еще носит западный характер, но число членов из других культур и их иерархические позиции сильно укрепились за последние годы, и сейчас следует ожидать, что это повлечет за собой в будущем изменения в делах и трудах Братства. И Б. Кемпфер был полон любопытства по этому поводу.

За много лет, а может быть, и эпох интенсивного поиска и настойчивых исследований Братство собрало громаднейший материал и массу примеров, а также создало теории о Зле и его действиях на небесах и на земле, при этом эти теории расходились в некоторых важных деталях, в зависимости от места, времени и целей их создания, что, естественно, привело к полному разброду и неразберихе. В конце концов пришлось создать особую группу, состоящую из старых членов Братства, и поручить ей отыскать возможность разработки единой теории Зла.

Это было одно из самых важных и далеко идущих решений, принимавшихся Братством за всю его долгую историю, и вызвало необходимость изменить в корне принятые методы установления связей, даже если они с течением времени стали использовать самые современные технологии. Нужно было собрать старых членов Братства в каком-то месте на некоторое неизвестно долгое время. Это место, в свою очередь, не должно было вызывать подозрений, но в то же время, оттуда должен иметься непосредственный доступ к любой информации, которая была получена Братством за всю его историю путем кропотливых и упорных усилий и затем заботливо и аккуратно архивирована. Во всяком случае, было принято решение еще раз внимательно просмотреть и оценить всю имеющуюся информацию, не полагаясь на оценку предыдущих поколений. Ее нужно было осмыслить заново.

В некотором роде, это решение, так объяснил его Б. Кемпфер, родилось от отчаяния. До тех пор в Братстве ни на что так не полагались, как на собственные традиции, но теперь (примерно пару десятилетий назад) пришлось со страхом признать, что при этом они ни на шаг не приблизились к поставленной ими самими задаче — узнать истину о Зле и его кознях на небесах и на земле.

Тезис о том, что истинная сущность Зла, может быть, в том и состоит, что оно вообще (во всяком случае, усилиями человеческого духа) не поддается изучению, не говоря уже о познании его, показался некоторым членам Братства на короткое время привлекательным, но после жестоких споров был в конце концов отброшен как отступничество и чистая ересь. Такой тезис в конце концов должен был бы повлечь за собой роспуск Братства, что не нашло поддержки большинства его членов. Помимо прочего, они вдруг с великим ужасом установили, что за всю историю Братства оно никогда не имело правил для решения таких вопросов, а посему нельзя было решить вопрос о дальнейшем местопребывании не такой уж незначительной части Братства. Таким образом, на первое место вышло желание отважиться на еще одну, возможно последнюю, попытку совершить прорыв в поисках сущности Зла, приложив к этому все силы и возможности, даже если для этой цели придется полностью перестроиться. Как добавил Б. Кемпфер, иногда нужно решительно порвать с традициями, для того чтобы их сохранить.

Действительно, после долгих поисков наконец нашлось место, где группа пожилых членов Братства могла совместно проживать, не вызывая любопытства со стороны окружающих. Б. Кемпфер не пожелал дальше распространяться на эту тему и только смутно намекнул на тайное, но весьма приятное пребывание на острове в западной части Средиземного моря. Туда переправили, разумеется в электронном виде, все собранные за годы документы и большинство артефактов Братства, чтобы они находились в постоянном распоряжении рабочей группы. За работу принялись с вдохновением и впервые в истории Братства наслаждались преимуществом непосредственного общения, прямых дискуссий и разговоров, что действительно довольно быстро принесло свои плоды.

Собственно, до той поры существовало твердое убеждение, что только читатель и толкователь могут судить о достоверности текстов и документов, если все, что он распознал собственным духом, могло быть где-то найдено и в качестве письменного свидетельства любого времени. Но теперь связь была прямая и дискуссии велись воочию, что привело к совершенно новым результатам в интерпретации известных старых текстов. И хотя вера в то, что существует возвышающееся над всеми народами и временами знание, одна и та же для всех культур и мифологий изначальная мудрость, которую можно постичь, приложив совместные усилия, осталась неколебимой, но при тщательном просмотре и анализе документов было установлено, что прежние поколения Братства какие-то моменты откровенно проглядели или, по меньшей мере, недооценили их значение, а иногда имело место и то и другое, хотя это делалось с добрыми намерениями. Теперь весь корпус информации, дополненный, очищенный и тщательно изученный путем текстологического анализа, дал важные и на удивление новые выводы.

Однако и об этом Б. Кемпфер не пожелал высказаться конкретно, что меня, учитывая все предыдущие пространные рассуждения, весьма удивило. Он только туманно намекнул, что рабочая группа пришла теперь к единодушному убеждению, что сущности Зла можно, наконец, дать одно имя. С помощью этого имени, если оно известно и если его произнести в ходе сложного и дорогостоящего ритуала 72 раза, правильно модулируя голос, то Зло и, прежде всего, его проявления можно изгнать из мира, правда, не навечно. Но этот ритуал можно и нужно повторять через определенные промежутки времени, поскольку никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца, зато это гарантирует дальнейшее существование Братства, ибо только оно способно с полной ответственностью пользоваться этим именем Зла и ритуалом.

Естественно, радость членов Братства по этому поводу была велика, ведь мало того, что был достигнут, по всей вероятности, самый большой успех за всю историю Братства, при этом было еще обеспечено и его дальнейшее существование. Для большинства его членов второе обстоятельство имело не меньшее значение, ибо в этом случае им не нужно было думать о средствах пропитания, ведь вряд ли они умели что-нибудь делать, кроме того, как исследовать Зло и его проявления на небесах и на земле, а наш современный мир чистой экономики не испытывает в том особой нужды, о чем мы отлично знаем.

Если я и надеялся на то, что Б. Кемпфер, сообщив имя Зла, раскроет мне последнюю тайну, то меня ждало разочарование. Заказывая последнюю чашечку кофе и давая последнюю подачку желудку, он рассказал мне скупыми словами о том, что хотя та самая рабочая группа Братства и достигла бесспорно важного прорыва в познании того, что такое имя Зла должно существовать, однако необходимо продолжать работать над тем, чтобы получить возможность действительно назвать это имя. К примеру, отнюдь неизвестно, сколько и каких букв потребуется, чтобы составить это имя. Пока считается вероятным, что это имя составлено сложнейшим образом из комплекса нескольких языков и шрифтов, как и то обстоятельство, что для этого могут быть привлечены не только мертвые и современные языки, но и будущие, которых еще нет, необычайно затруднит поиск.

Насколько ему известно, заявил Б. Кемпфер, после того как я оплатил поистине невероятный счет и мы покинули ресторан, сейчас в Братстве созданы дополнительные рабочие группы. Пока первая группа продолжает просматривать имеющиеся документы и занимается поиском новых, другие группы исследуют все возможные языки, письменные и устные, и прилагает все силы к отысканию новых языков, о которых никто до сих пор ничего не знал. Оставалась, по крайней мере, еще одна важная задача — экспериментально опробовать в различных ритуалах уже найденные имена Зла или кажущиеся достоверными их составные части и тем самым выработать дальнейшие указания для поисков имени Зла.

Как стало известно из неких заслуживающих доверия источников, при этом были совершены крупные промахи с катастрофическими последствиями, поскольку переносить приемы магии или алхимии на управление и производственные процессы современных промышленных предприятий, таких, как заводы, атомные электростанции или космические корабли, как минимум проблематично и неразумно. Однако Братству удавалось скрыть от общественности истинные причины этих катастроф, так что после определенного периода затишья можно было снова проводить эксперименты.

Он, Б. Кемпфер, не хочет, да и не имеет права сказать больше, может быть, в следующий раз, а сейчас он должен распрощаться, и хотя вечер доставил ему массу удовольствия, он должен заняться делами, не терпящими отлагательства. Я за это время привык к тому, что Б. Кемпфер каждый раз исчезает из моей жизни с той же быстротой, с которой в нее врывается, посему я торопливо пожал ему руку, а затем мог наблюдать, как он бесследно исчез во мраке ночи.

В конце концов, я и ресторан выбрал, исходя из того, чтобы не портить долгим хождением радость и удовольствие от доброй еды. Разумеется, я надеялся узнать как можно больше о Братстве, поэтому то, что мне только что рассказал Б. Кемпфер, скорее подогрело, чем охладило мое любопытство. Знание действительно может оказаться наркотиком, дозу которого необходимо постоянно увеличивать, чтобы почувствовать его воздействие.

В какой-то момент, когда меня пробрала прохлада ночи, я задался вопросом, какую пользу в моей дальнейшей жизни мне может принести знание о Братстве и его тайной деятельности в нашем мире. Но я знал, что такие вопросы не имеют ответа, а потому мне больше не захотелось ломать над этим голову. Мне вообще кажется, что люди из меркантильных соображений посвящают себя в основном только тем вопросам, ответы на которое, как они полагают, можно получить через определенное время. Было мнение, что даже тогда, когда будут найдены ответы на все возможные вопросы науки, наши жизненные проблемы останутся незатронутыми. Лично мне этот тезис весьма импонирует, ибо смысла жизни мы не найдем ни в космической технике, ни в генном коде, ни в движении элементарных частиц, хотя бы потому, что там еще никто не искал подобных решений.

После рассказа Б. Кемпфера я пришел к выводу, что Братство, несмотря на интенсивные поиски, еще не достигло цели. Я не мог бы даже сказать, на правильном ли пути они находятся, хотя от этого, во всяком случае, по моему мнению, вряд ли что-нибудь будет зависеть. Как бы то ни было, Братство было мне симпатично хотя бы уже потому, что оно каждый раз отправлялось на поиски смысла жизни, даже если часто приходилось признавать свои неудачи. В общем, мне нравилась эта неутомимость, неколебимая убежденность и эта неизбывная энергия. Уже только по этой причине мне захотелось узнать о Братстве как можно больше, и я глубоко сожалел, что не использовал тот краткий период общения с его представителем, чтобы глубже проникнуть в тайны Братства. Не утешало меня и то, что в то время я просто не мог получить более глубоких сведений.

Во всяком случае, я решил еще раз скрупулезно проверить все мои источники, опираясь теперь на сведения, полученные от Б. Кемпфера, и надеясь узнать что-то действительно новое. Я поспешил домой и предвкушал заранее удовольствие, с которым я окунусь в лабиринт электронных знаний. Я был полностью погружен в свои мысли, когда свернул в улицу, ведущую к моему дому, и потому не обратил особого внимания на фигуру, притаившуюся в глубине подъезда. Лишь подойдя поближе, я заметил ее, и облик незнакомца показался мне знакомым. Я изумленно остановился, а затем поспешил вперед, вытянув руку, чтобы поприветствовать мужчину, который несколько дней тому назад вел со мной по поручению Братства переговоры о передаче дискет. Ни в коем случае я не хотел показать своего удивления и поэтому твердым голосом сказал, что я давно уже его жду.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: На рубеже Новой эры

Allegro con brio

Не хочу испытывать терпение моих дорогих читателей тем, что я в рассказе о вещах, совершавшихся в этом мире, лишь бегло касаюсь некоторых из них, не вдаваясь в детали, или вообще не упоминаю. Если я позволяю себе ради лучшего понимания самокритично употребить это преходящее понятие «душа» применительно к самому себе, существу метафизическому, то делаю это только потому, что сегодня любой болван должен быть самокритичным, если он хочет чего-то значить в этом мире. Итак, мне больно на душе потому, что я не имею права рассказывать и дальше о моих нескончаемых путешествиях, приведших меня за долгие годы во все уголки и закоулки Земли, где мне иногда было так комфортно, что я прощался с ними с большим сожалением, но иногда я бывал так разгневан, что предавал и место, и людей, там живущих, вечному проклятию. Сегодня это можно понять по мириадам приезжих, наводнивших эти места, словно полчища саранчи, сметающей богатый урожай и местных жителей, которые испытывают страх за все то, что им мило и дорого.

Не хочу и не могу, к сожалению, рассказать по этой причине во всех подробностях о том, как я однажды познакомился в Индии с молодым человеком благородного рода, которого называли Сиддхартха, а потом дали имя Будда, так как это было легче запомнить, хотя его следовало дополнить именем Гаутама, но уже тогда было замечено, что пробудить внимание и любовь людей можно только обладая запоминающимся и симпатичным именем, так обстоят дела и по сей день. Я сопровождал Сиддхартху на каком-то отрезке жизненного пути, когда он сначала наслаждался роскошью, а потом точно так же радовался бедности, и все только для того, чтобы понять, наконец, что оба пути не ведут к желанной цели, так что в конце концов он стал учить людей тому, что счастье находится посередине, в правильном сочетании вещей, в их гармонии и равновесии.

Лично я всегда придерживался того мнения, что именно такое учение нужно для людских масс, чтобы они, с одной стороны, хоть немного старались, а с другой — не порождали непомерные желания, исполнение которых привело бы к беспорядкам и огорчению для potentes, могущественных правящих кругов, что в общем и целом не всегда входит в мои планы, ибо революция для моего алгоритма подобна соли в супе, т. е. важна для хорошего вкуса, поэтому слишком большое ее количество сделает любое блюдо непригодным в пищу. В общем, я мог бы быть вполне доволен философией этого Сиддхартхи, если бы не один аспект его учения, который на первых порах доставил мне кое-какие заботы, пока я не заметил, что люди в своей повседневной жизни вряд ли могут найти ему применение: речь идет о надежде на спасение в так называемой нирване, где ничто не может потревожить спокойствие души, поскольку сама душа растворяется.

По мне, люди могут надеяться на что угодно, если только они в данный момент не отвлекаются от насущных задач, которые повсюду ожидают их в этом мире, а потому я почувствовал облегчение, так как не так уж много людей готовы прямо сейчас предаться нирване, ибо путь к ней потребует преодоления многочисленных препятствий, значительно больших, чем уготовано нормальной жизнью, и тут я не открою никакой тайны, если скажу, что Ничто значительно сложнее, чем об этом принято думать.

Но Индия, ах, Индия! Что за край! Я всегда любил ее, и буду любить вечно, хотя есть много чудесных мест в моем мире, о которых люди еще ничего не знают. Пусть даже это вызовет зависть и ревность, я все равно признаюсь здесь и сейчас в моей любви к Индии, ибо если и есть место в моем мире, где я мог утолить свою тоску по родине, вечному Космосу возможностей, то это была только Индия. Многообразие племен, культур, религий, красок, ландшафтов, шорохов и запахов, чудесных яств — все это есть в Индии. Люди там бедны, но их богатство бросает вызов силе моего воображения.

Здесь подтвердилось, насколько я был прав, перемешав языки людей для того, чтобы они изыскали разнообразнейшие формы культур, каждое племя на свой лад, чтобы утвердиться в благородном и вечном споре, который никто не сможет разрешить, пока мир мой не станет совершенным. Стоит взглянуть на эти дворцы, которые тысячи рабов возводили долгие годы и которые возвышаются к небесам, подобно Вавилонской башне, где через край льются золото и драгоценные каменья, словно в преддверии Небесного Иерусалима. А всего в нескольких шагах от них люди мрут от голода и лишений, а им воздают хвалу и радуются вместе с ними, ибо, может, именно сейчас совершают они последний шаг в нирвану, и никто не решится помешать им в этом.

Как часто говорил я моему старому другу Смерти, что он должен больше заботиться об Индии, ибо я не хочу и не считаю необходимым, чтобы люди страдали, прежде чем над ними свершится неотвратимое. Однако Смерть не хочет пойти мне навстречу и отвечает, что это не входит в сферу его ответственности и компетенции, коль скоро одновременно в одном и том же месте рождается такое большое количество людей, значит (так он считает) мой алгоритм в чем-то не срабатывает, а это мне обсуждать не хочется, и потому вот уже много лет мы не продвинулись в этом вопросе ни на шаг. И все-таки я возвращаюсь в Индию, когда только могу, и провожу время в больших городах, где брожу без цели, лишь бы почувствовать себя частицей тамошней жизни и избавиться хотя бы на короткое время от одиночества, ведь никто не поверит, что такое метафизическое существо, каковым я являюсь, тоже испытывает время от времени потребность пообщаться с другими, услышать похвалу и получить поддержку. Меня действительно очень радует, когда мне желают счастья и успехов в выполнении великих задач, которые меня ждут, ведь, в конце концов, этот мир отнюдь еще не такой, каким я его себе представлял. Но и в Индии я не нахожу благодарности и поддержки, зато могу немного поразвлечься, чего я так жажду в своей скуке. Там я могу радоваться созданиям и творениям, на которые способен человеческий дух, если он не поддается обольщениям идола Мамоны и его пособника — блудливого рассудка. Однако Мамон хитер, а люди глупы.

Об этом я охотно рассказал бы больше, например о том, что между человеком как индивидуумом и человеком как абстрактумом существует только одно различие, и я именно абстрактному человеку отдам предпочтение в правах и претензиях, но, поскольку за все время моих скитаний на земле я еще ни разу не встречал абстрактного человека, это различие является чисто теоретическим, о котором можно спорить до скончания времен, но это не принесет никакой пользы, а только приведет к разбазариванию драгоценного времени. Во всяком случае, я не хочу судить людей по тому, что они собой являют или заявляют, что они именно таковы, при этом абсолютно все равно, почему они так уверены в этом, ведь, в конце концов, на случаи сомнений все где-нибудь записано. Я сужу людей по их делам, ибо право на существование чего бы то ни было обусловливается поступком и ничем другим.

Поэтому мне очень понравилось, как люди в далеком Китае управляются со своей частью мира, но, к сожалению, я заметил это довольно поздно, так как у меня были срочные дела в других местах, и я не могу заботиться обо всем в одно и то же время, ибо даже такое метафизическое существо, как я, не подвластное докучливым законам физики и способное одновременно присутствовать в нескольких местах, вынуждено иногда расставлять приоритеты. Возможно, эти приоритеты не всегда правильны, и прежде всего в тех случаях, когда что-то срочное заслоняет важное, но это становится понятно только потом, а я не терплю никаких замечаний.

Как бы то ни было, в Китае люди по собственному почину стали придерживаться требований этого мира и добились в этом прекрасных результатов, принимая мир с исключительно прагматической точки зрения, но прежде всего потому, что им удалось систематически передавать накопленное знание из поколения в поколение и тем самым почти перешагнуть границу между пространством и временем, что вообще-то доступно только нам, метафизическим существам.

Кажется, я уже однажды говорил, как трудно учить людей и воспитывать, и как часто все усилия бывают напрасными, поскольку отпущенное им время истекает прежде, чем завершится образование, а оно, к сожалению, не размножается семенами, точно так же, как и цвет окрашенных волос не наследуется, хотя в этом случае краской можно пренебречь, ведь счастье, мира от этого действительно не зависит, даже если некоторые люди придерживаются иного мнения и красят свои волосы во что только можно, словно от этого зависит их судьба.

Если хвалить китайцев, то не только за то, что они нашли средства и пути, как из многочисленных индивидуальных гениев, какими они всегда и везде стараются казаться, сотворить коллективного гения, который постоянно развивался и далеко перешагнул тесные и жалкие границы, поставленные в свое время каждому отдельному человеку; я прежде всего хвалю китайцев за то, что их культура без больших потерь пережила все бури времени и в соревновании культур, которое я организовал однажды, прекрасно зарекомендовала себя, вплоть до сегодняшнего времени, и я не вижу причин, по которым это может в корне измениться в ближайшем будущем. Но здесь я должен, к сожалению, промолчать, ибо таким был наш уговор с Богом.

Но я могу все-таки поговорить еще о том, что китайцы после длительных исканий нашли путь к преодолению наследия Вавилона, но не тем, что они приблизились к постижению праязыка, которому люди научились в Раю у Бога, а тем, что они (какие умницы!) создали шрифт[156], которым, если захотеть, можно пользоваться повсюду на земле, так как он, собственно говоря, не имеет ничего общего с произносимым языком, так что банту может применить его точно так же, как и немец, чтобы выразить то, что лежит у него на душе. При этом не играет никакой роли, какие несчастные органы человека модулируют (и модулируют ли вообще!) воздух, произносят ли они слово «Fluss», «river», «fleuve», «gawa» и т. д., поскольку для обозначения реки употреблястся один и тот же знак, ибо тайны мира можно читать, а не произносить, о чем я постоянно твердил магам, но они не хотели меня слушать.

Итак, коль скоро мир (так, во всяком случае, думали китайцы) есть не что иное, как символ, эмблема, отражение, впечатление, то, стало быть, можно использовать шрифт, который состоит именно из символов. Что они и сделали, а в нашем случае взяли три вертикальные, слегка волнистые линии, которые символизируют течение воды, поэтому каждому дураку будет ясно, что это обозначает реку. При этом китайцы не вдавались в экономию, создав за все время более восьмидесяти тысяч сильно разнящихся знаков, которые они изящно и мудро комбинируют друг с другом, и если не каждый китаец или японец знает их все наизусть, то, в крайнем случае, имеется достаточное количество книг, в которых это все записано.

Мне всегда нравилось, что китайцы никогда не задавались даже мыслью описать великое создание моего творения с помощью всего лишь тридцати двух букв, что является настолько невозможным, что об этом никогда не слыхали даже в бесконечном Космосе возможностей, и меня всегда раздражало, что люди, вместо того чтобы честно и открыто признать свою несостоятельность, искали себе извинения, что им, дескать, забыли дать одну дополнительную букву, с помощью которой они смогли бы все понять и все объяснить и сами стали бы в конце концов, как боги.

Вздор! Могу только сказать, что это — чистейший вздор! Если кто-то, будучи человеком, попытается прочитать этот мир или же в один прекрасный день сам написать его, то ему для этой цели понадобится алфавит, который должен быть столь же многообразным, комплексным и сложным, как алгоритм моего творения, а к этому не приблизились пока даже китайцы, чья культура существует тысячелетия, ведь мне, в конце концов, потребовались эры и эпохи, чтобы вообразить мое творение и затем претворить его в жизнь, и как же человек может рассчитывать управиться с такой задачей быстрее, чем я. Но как бы то ни было, китайцы положили немало сил, и я уже сейчас с интересом ожидаю, что случится с ними в будущем, в любом случае, даже конец света не нанесет им большого вреда, потому что уже за много лет они все свое знание записали на пятнадцати тысячах камней[157], что само по себе представляло великий труд, который оправдает себя, если вдруг придется все начинать сначала. Вот тогда китайцы найдут в своей гигантской библиотеке всю необходимую им информацию для реконструкции своей культуры во всех деталях.

Много больше я хотел бы и мог рассказать о том, что узнал в общении с людьми и чему мне довелось быть свидетелем, но тогда я по праву заслужил бы упрек, что я все переворачиваю вверх дном и слишком удаляюсь от моего повествования. Итак, я хочу здесь кратко и немногословно всего лишь обозначить то, что приключилось со мной во время моих путешествий в пространстве и времени. Я никогда не возражал против того, что мое творение несовершенно, оно достигнет совершенства лишь с течением времени, что, однако, не наполняет души людей радостью, поскольку этот мир все же представляется им худшей альтернативой тому Раю, из которого их когда-то изгнали, или тому, который они надеются со временем обрести, ибо Бог имел достаточно времени, чтобы точно узнать пожелания людей и сотворить «новый Рай» в соответствии с их ожиданиями.

Если человек считает, что мой мир препятствует ему в развитии и исполнении необходимых для существования желаний, что бы он под этим ни понимал, то мой опыт последних тысячелетий свидетельствует, что он делает выбор из двух возможностей, а именно: возлагает ответственность за это на негативный полюс действительности и проецирует все свои конфликты с природой и другими людьми на некий обманчивый и мистический образ, который он называет Дьяволом и под которым понимает меня, творца и Князя этого мира. Или он смело подходит ко всем отрицательным явлениям и событиям и, призвав на помощь свой разум, изменяет их, объявляя этот мир своим собственным, и берет на себя ответственность за него. Такой вариант был бы для меня наилучшим, поскольку в этом случае я шаг за шагом мог бы устраниться от организации и управления этим миром и заняться наконец действительно стоящими вещами, озаботившись прежде всего вопросом, как Богу удалось с такой легкостью и элегантностью создать Свои творения, ибо этот вопрос не дает мне до сих пор покоя.

Теперь я уже знаю, что Бог творил неосознанно, что эти грандиозные, захватывающие дух продукты Его Творения были изначально и прежде всего эманациями Его могущества и великолепия, чистыми излияниями, которые словно лучи света испускались непроизвольно и ненамеренно. Поняв это, я был потрясен, ибо мое творение изначально было результатом продуманного и осознанного решения; я долго размышлял, еще дольше я работал, и сегодня должен признать, что его функционирование в течение долгих лет не перестает меня поражать и радовать. Следует упомянуть, что именно поэтому мой мир труда, страдания и боли, а также неизменно возвращающейся смерти, и именно по той причине, что родился он из несказанных мук, вызванных трудами и заботами.

Но вернемся к людям. Раз уж они таковы, что с самого начала решили проводить свою жизнь в праздности и недовольстве, и вместо того, чтобы бодро и отважно, в совместном труде, взяться за недостатки, бытующие в реальной жизни, с целью их исправить, они приняли все как есть и переложили вину за невыносимые невзгоды на других, прежде всего, конечно, на меня, на Дьявола. Неважно, в какой момент и где именно я находился в своих путешествиях, люди всегда и везде были твердо и неколебимо убеждены в том, что существует добрый и хороший Бог, исполненный достоинства и благодати, творение которого, задуманное с исключительно благими намерениями, было испорчено или изменено людям на вечную беду злым богом[158], который в коварстве своем настоял на том, чтобы смерть и страдание стали неотъемлемой частью человеческой судьбы, который злонамеренно, но очень ловко вводит людей в затруднения и при этом издевается над ними, если им не удается эти затруднения преодолеть.

И назвали этого духа Каанг, Обатала или Апоп. Он, возмутившись Божественным порядком, повседневно сражается с солнечным богом, но при этом добивается определенных успехов по ночам, что я приветствую от всей души. Также называют этого духа Ах-Вох-Пук, повелитель шести преисподних, которого изображают в виде скелета, что вызвано тем, что его путают с моим старым добрым другом Смертью, еще одно имя этого духа — Мара, который властвует над страстями, порабощающими и уничтожающими человека, он же является хозяином Камалоки, сферы вожделений. Именно против такого описания я не имел бы ничего против, ведь я всегда подчеркивал, что этот мир приведет к совершенству не только разум, но и страсти, среди которых не последнее, если не первое место занимает сладострастие, и то, что люди пожелали определить меня во властители сладострастия, оказало мне честь и далее очень меня растрогало. Но я повторю здесь еще раз, что не страсти губят человека, а совсем наоборот — человек использует страсть, чтобы самому погубить себя, что ему во все времена и повсеместно очень неплохо удавалось.

Напротив, я категорически отвергаю утверждения того типа, что достаточно бросить мне вослед персик, чтобы меня изгнать, как это будто бы проделал однажды в Японии некий Идзанаки, и воспринимаю это как оскорбление чести и достоинства, причем в такой степени, что откажусь в конце всех дней подать иск Страшному Суду на возмещение убытков. Ну, а этот Идзанаки, который, помимо прочего, известен тем, что, будучи невнимательным, уронил свою сперму на землю, за что в другие времена заслужил бы немедленную смерть, и якобы сотворил из нее Японские острова, так вот, об этом Идзанаки с тех пор никто ничего не слышал и не видел, ибо исчез он подобно большинству богов, а я такого случая не помню и могу привести достаточное количество свидетелей, чтобы опровергнуть подобные заявления.

Как я уже говорил, большинство богов исчезли, и меня удивляет, что большинство людей до сих пор их не искали, более того, даже не заметили их исчезновения. Большинство людей чрезвычайно прагматичны в этих вопросах, ведь если о старых богах ничего не слышно, то никто о том и не печалится, а ищет себе новых богов, что, собственно, никогда не представляло для людей особой проблемы, ибо в создании новых богов они добились большого мастерства. Не премину здесь отметить, что практически на каждом углу можно отыскать богов, полных страстного ожидания быть, наконец, сотворенными людьми и обещающими взамен великие блага, в которых они позднее с насмешкой отказывают людям.

Но и люди ни в чем богам не уступают. Поскольку люди создали богов и поклоняются им как своим творениям, то они в своей наглой заносчивости пришли к мнению, что неплохо было бы, чтобы боги поклонялись людям и служили им, и об этом существуют даже записи, хотя в это и трудно поверить. Но при этом они не подумали о том обстоятельстве, что сотворенных однажды богов не так легко предать забвению, ибо их существование не заканчивается тем, что люди перестают преклоняться им и приносить жертвы. Конечно, они теряют силу и власть, если их не чествуют подобающим образом, и плачевный вид одного из тех забытых богов, с кем мне приходилось сталкиваться в трансцендентных просторах, вызывает у меня каждый раз печаль, но ведь они бессмертны и продолжают существовать, старые, больные и слабые, они умоляют оказать им хотя бы немного милости и уважения. Даже будучи сотворенными из духа человеческого, они такие же метафизические существа, как Бог и я, и потому мы однажды решили создать приют, где они будут хорошо обеспечены и могут провести свои дни спокойно и с достоинством.

Хотя Бог сначала был немного недоволен, так как Он не терпит рядом с собой других богов, даже если от них не исходит уже никакой опасности, мне все же удалось убедить Его в том, что необходимо просто ради приличия соблюдать солидарность со всеми метафизическими существами. В результате Бог отрядил нескольких ангелов для обслуживания этих несчастных, но скорее всего для того, чтобы быть уверенным, что боги остаются в отведенном им месте. Там, в этом райском пантеоне, старые боги рассказывают друг другу одни и те же истории о былом могуществе и великолепии, они мечтают о своем возвращении, о дне, когда они вновь обретут власть над душами и сердцами людей, и уже сейчас их переполняет радость, когда они во всех деталях составляют план своей мести. Некоторые время от времени слышат голоса, призывающие их, и они, исполненные тщеславия, возвращаются назад к людям, правда, только для того, чтобы через какое-то время вновь просить Бога и меня о предоставлении им убежища, поскольку люди их больше не понимают и они тоже не понимают людей.

Только идол Мамон проявляет строптивость, и только ему удается вновь и вновь совращать дух людской, но ни Бога, ни меня это больше не заботит, поскольку мы уже знаем, что люди через некоторое время сами отворачиваются от него, так как в один прекрасный день с этого высокомерного идола спадает его сверкающая маска и люди, полные страха, видят его отвратительную рожу. Тут они его изгоняют, и он в одиночку должен пробираться сквозь бесконечные дали метафизического мира, пока люди вновь не забудут, сколько страданий и страхов он им принес, и оставят в памяти только его обещания устроить рай на земле, которого они все еще ждут и страждут.

Но я, собственно говоря, хотел рассказать о своих путешествиях, причем для меня необязательно человеческое понимание понятия «путешествие», поскольку я выше физического мира, так как я установил его законы, а тот, кто может давать законы, не должен их придерживаться[159], такому правилу со временем научились и люди, что, по меньшей мере, скрашивает жизнь власть имущим среди людей, и они должны быть мне за это благодарны, но они так не считают, а каждый может из этого делать свои выводы. Во всяком случае, мне не приходится переносить невзгоды странствий, ибо, не будучи Богом, который вездесущ во всем своем величии и великолепии, я могу в одно и то же время находиться в разных местах, не особо напрягаясь, что, не могу не признать, доставляет мне наслаждение.

Иногда, когда у меня появляется к тому желание, я «вочеловечиваюсь», т. е. втискиваюсь в образ человека, чтобы, как говорится, напрямую узнать, что на самом деле творится в этом странном существе, и меня это каждый раз поражает, потому что для меня непривычно испытывать тяжесть физического тела, обуреваемого к тому же чувствами, среди которых редко бывает удовольствие, поэтому я могу понять людей, когда они выражают недовольство этим миром, правда, они слишком мало прилагают при этом усилий, чтобы гораздо активней, чем они это делают, использовать свое тело и свой дух.

Я уже довольно часто высказывался на эту тему, а посему ограничусь здесь и сейчас только следующим: путешествие[160] доставляет людям немало трудностей, и некоторые, кажется, понимают это лучше других, так как в своих языках они используют для этого слово «travel», производное от «travail», что, в свою очередь, означает не что иное, как «работа», а это всего лишь синоним к словам «усилия», «старания», что я, собственно, хотел доказать, и это мне удалось, как и многое другое, может быть, не все, но не людям судить об этом.

Во всяком случае, уже этот простой пример показывает, насколько я был прав, смешав язык людей и вызвав соревнование культур, с тем чтобы они становились умнее и расторопней, ибо иногда они изыскивают в своем языке чудесные слова, раскрывающие прямо и точно суть вещи, но, к сожалению, это случается не всегда, ибо часто им приходится обходить молчанием то, о чем они говорить не могут, а таких вещей в моем мире хватает.

Ну, ладно, поскольку я не собирался в каждую поездку, как это делает человек, когда ему из одного места нужно попасть в другое, и переносит при этом массу неудобств, то я за все эти годы посетил все уголки и концы света. Человеческий язык еще не достиг того совершенного состояния, чтобы более или менее точно описать реальность, ибо, если быть точным (а мы именно этого хотим, не так ли?), этот глобальный мир вообще не имеет углов и практически никаких концов, все такое круглое, во всяком случае, производит такое впечатление, и если двигаться в одном направлении, то придешь туда, откуда пришел, чему некоторые люди не хотели поверить, пока не попробовали проделать это сами.

Признаюсь, я охотно путешествую, меня далее иногда называют бродягой и думают, что я слоняюсь безостановочно, появляясь то там, то тут, что я — существо беспокойное, которое постоянно готовит новые козни. При этом, как я думаю, имеет место некая путаница, ибо моя сущность безгранична и имеет метафизическую природу, так что мне не обязательно двигаться, чтобы попасть из одного места в другое; в конце концов, никому не пришло бы в голову назвать Бога молчаливым существом только потому, что Он вездесущ. Хочу признаться (все равно я должен это сделать), что не знаю отдыха и никогда не пребываю в бездействии, поскольку мое творение все еще не завершено, а тот, кому дорого становление, а не существование, тот должен трудиться. Вселенная огромна, а времени — в обрез, и повсеместно есть работа, которую необходимо выполнить, хотя сам я обладаю космическими масштабами и природа подчиняется моим приказам, когда я пламенем врываюсь в ход событий. Но людей, возможно, сбивает с толку, что я сам при этом меняюсь, ибо творение оказывает обратное воздействие на своего творца, и потому я всегда другой, никогда не бываю одним и тем же и преобразуюсь и размножаюсь каждый раз, ведь и я — часть алгоритма, однако о прочем умолчу, иначе скажу слишком много.

Ну, теперь, чтобы не уходить слишком далеко в сторону, скажу несколько слов о Китае, ибо там я себя всегда великолепно чувствовал, пусть даже там в меня не всегда верят — ни как в творца, ни как в носителя Зла, которое мне так охотно приписывают в других частях мира, но только не в Китае. Вообще там хотели узаконить Восемь Бесов Юй Гуан, но это были этакие блуждающие огоньки, которые ничего иного не умели, кроме как в облике гномов по ночам пугать прохожих своими длинными волосами, как это сейчас делают некоторые подростки. Впрочем, такое неверие мне никогда не мешало, если сила воображения и фантазия были направлены на развитие культуры и цивилизации.

Там в Китае был действительно один случай, и мне особенно понравилось то, что много-много лет тому назад мастер Кʹунг[161] (Конфуций. — Прим. пер.) догадался, что в этом мире не следует жаловаться и сетовать, а нужно заботиться о том, чтобы по мере сил устроить свою жизнь здесь и сейчас, избрав правильный путь между собственными желаниями и пожеланиями Неба, которое хотя и является универсальным вездесущим, сокрытым и, в конце концов, необъяснимым принципом, как говорится, без звука и без запаха, но все же не Богом. Мастер и сам не знал, насколько близко подошел к истине.

Итак, пока в других местах люди страстно, но терпеливо ожидают спасения в последний день всех дней и возвращения в Рай, мастер Кʹунг дал людям добрый совет не думать вообще о тайнах потустороннего мира, ибо, как учил мастер, если не знаешь жизни, то как можно узнать смерть. Но мастер Кʹунг знал и о том и о другом. Поэтому не пристало людям, во всяком случае, людям обыкновенным, за исключением, может быть, образованных, ломать себе над этим голову, пока они блюдут правила общественной жизни и достойно и корректно исполняют свой долг и, прежде всего, оказывают уважение вышестоящим.

Я был очень доволен мастером, пришлось только обратить его внимание на дух соревнования и на то, что добродетель и умение жить не даются человеку от рождения, а являются плодом личного старания, с чем он сразу согласился, ибо мастер был очень умным человеком, поэтому люди его не любили и оценили его мудрость лишь тогда, когда он давно уже превратился в прах и пыль. Но было уже поздно, как для мастера, так и, прежде всего, для людей, которые не могли задать ему вопросы, на которые они сами не знали ответа. Так, всегда и везде удел мудрых и умных людей — находить ответы на вопросы, которые люди поставят лишь много времени спустя.

О многом мог бы и должен был бы я сообщить, но мне только что дали понять, что терпение современного читателя быстро иссякает и нужно ему постоянно преподносить что-нибудь новое, чтобы он не отвлекался. К сожалению, редко происходит что-то новое под небесами, все повторяется раньше или позже в той или иной форме, иногда как трагедия, иногда как фарс, но редко как героическая драма, во всяком случае, когда речь идет об истинно значительных вещах, ибо понимания их достигли лишь некоторые из людей, хотя утверждают это многие, но нельзя полагаться на то, что говорят другие люди, нужно напрячь силы своего духа — это доставляет боль, но себя оправдывает.

Ну, я за все эти годы вынужден был понять, что лишь немногие люди желают и готовы вынести эту боль, чтобы пожать плоды познания, тем более что никто не может заранее сказать, действительно ли боль эта будет стоить результатов познания, а так как люди с недавнего времени вбили себе в голову, что ценится только полезное, то люди стали избегать всякой боли, если только она не служит получению удовольствия, что, однако, дается не каждому. Пусть не поймут меня неправильно (а именно это люди всегда делают с превеликим удовольствием, ибо я требую от них многого и сужу их строго): я ровным счетом ничего не имею против удовольствия или, скажем, наслаждения, я был первым, кто его испытал, то самое сладострастие, которое обрушилось на меня, когда я в самый первый раз узрел Творение Господа.

Но позвольте, именно для получения удовольствия и наслаждения нужно потратить определенные усилия, так как в этом мире все имеет свою цену, а цена удовольствия и наслаждения кроется в культуре и образовании, в познании и — об этом я не могу умолчать — озарении, ведь разве я не Люцифер, который приносит свет? Плату за это нужно заработать собственным трудом и старанием, ибо ничто не дается даром. Добавлю к тому же, здесь не всегда получаешь желаемое, и только в результате усилий получаешь то, в чем нуждаешься, а в чем оно заключается, об этом решают совсем другие инстанции, возражать которым нет смысла.

Вообще, было бы лучше, если бы люди подумали над тем, как им со всем старанием и памятуя о своем долге использовать дарованные им таланты и способности, чем обращать все свои чувства и помыслы в громкие стенания по поводу ошибок и недостатков этого мира, ведь мир из-за недовольства и нетерпения людей скорее уж станет хуже, но не изменится ни на грош в лучшую сторону. Разве не величайший из всех грехов, который никогда не простится, сколько не каяться, — нагнетать недовольство и нетерпение людей, вместо того чтобы указать им истинный выход из убожества путем упорного труда, усилий и страданий, внося тем самым свою долю в выполнение вечного долга?

Я, во всяком случае, в течение долгих лет достаточно наслышался о правах людей, об их претензиях, об их наглых требованиях, которые они выдвигают исключительно другим, но никогда не предъявляют самим себе. Но как бы то ни было, здесь я должен выступить некоторым образом в защиту людей и со всей осторожностью обратить внимание на то обстоятельство, что и сам Бог в этом случае не совсем безвинен, так как Он создал людей применительно к условиям Рая, где все было совершенным и каждый мог иметь то, что пожелает, правда, за одним только исключением, но об этом мы уже достаточно поговорили в другом месте.

Однако с тех пор прошло немало лет, и люди располагали достаточным количеством времени и возможностей, чтобы приноровиться к другим, новым для них условиям в моем мире, но они все еще ведут себя словно свергнутый король в изгнании, который хотя и не обладает прежней властью, но вопреки обстоятельствам требует прежнего подчинения, поклонения и уважения. Все это смешно и тягостно, и все видят это, кроме опечаленного короля, поскольку дух его все еще занят составлением грандиозных планов возвращения в свою державу, которые каждый раз плачевно рушатся, но на него это не производит никакого впечатления, и он строит еще более грандиозные, мощные и впечатляющие планы, которые также терпят крах. Каждый эмигрант подвержен опасности утерять через какое-то время связь с реальной действительностью, предаться идеализации своей бывшей родины и проклинать приютившее его убежище, хотя именно оно в минуту грозной опасности встретило его с распростертыми объятиями и теперь безропотно заботится о его содержании, даже если иногда это не так уж просто.

Полный абсурд, когда люди на высоких тонах проклинают свое бытие в этом мире, а потом торгуются с моим старым добрым другом Смертью за каждый день, каждый час, умоляя хоть на эти мгновения продлить их пребывание здесь, а когда люди стараются утешиться при этом тем, что они вскоре могут обрести свою прежнюю родину, Рай, то Смерть заявляет им в ответ, что этого придется еще подождать, ибо ничего еще не решено, и никто не мог бы сказать, когда же это свершится, что повергает большинство людей в еще большее отчаяние. Я уже неоднократно выговаривал ему, но он — существо, загруженное работой и обладающее высоким чувством долга, а потому я не могу отказать ему в маленькой радости видеть, время от времени ужас в последнем взгляде человека.

Но пусть люди плачут и жалуются, пусть даже подают свои жалобы в различные инстанции и всегда настаивают на обжаловании приговора; с высочайшим интересом буду ожидать их исковых заявлений против Земли за то, что она опять устроила трясение, или против Воды, что она неправильно распределилась в этом мире, или против Воздуха, который опять где-то закрутился в смерче. Думаю, что люди способны учредить в этих целях судебную палату, где умненький прокурор будет доказывать в выверенных формулировках вину Огня в том, что он вырвался из земли без предупреждения, а Земля будет по этой причине обвинена в соучастии, и я уверен, что Земля и Огонь, а затем и Вода за неоказание помощи будут осуждены и приговорены к драконовским штрафам, причем именно за то и потому, что ответчики не явились в суд к разбирательству и проявили тем самым неуважение к суду, что наказывается значительно строже, чем все остальное. Наказанием для Огня, Земли и Воды, а также для Воздуха, без деятельной поддержки которого Огонь вообще гореть не может, закованных в цепи, порабощенных и униженных, будут вечные принудительные работы на людей.

Да, людям больше всего бы хотелось, чтобы они господствовали надо всем, над чем можно в этом мире, который они считают своей собственностью; а так как Бог в Своем гневе изгнал их из Рая, то они и другим не желают дать мира и покоя, которых они с тех пор жаждут настолько, что никогда не оставляют своей печали и своего недовольства. И они не хотят помнить, что в любом случае они являются подобием Бога, а не равными Богу, только похожие, что само по себе было бы величайшей дерзостью, так как могу заверить, что в человеке действительно таится частица Бога, ведь Он вдохнул ее в них, но этого мало для того, чтобы человека с полным правом называть подобием, ибо для такого определения недостаточно той маленькой Божественной искорки, которая возможно сохраняется в каждом человеке и которую назвали пневмой[162]. Ну и даже если подобие есть, человек остается всего лишь копией Бога, и потому эта копия не может претендовать на все свойства и права оригинала.

Ибо действительно никогда нельзя забывать, что Бог создал человека, возможно, по образу Своему, а возможно и нет, так что о человеке можно судить по Богу, но такое предполагает достаточную о Нем информацию. Однако даже я до сих пор не достиг того уровня, чтобы позволить себе суждения на эту тему с претензией на истину в последней инстанции. Да, действительно никогда нельзя судить о Боге по человеку, словно Бог тогда должен выглядеть гигантским человеком, подобным ему по сущности и структуре, но люди в своей наглости создали Бога по своему подобию, что явилось величайшим из всех грехов, ибо сие есть не что иное, как оскорбление могущества и великолепия Творца.

Но что меня по истечении многих лет всегда так сильно раздражало, что я с трудом обретал душевное равновесие, так это то, что один человек поддерживал другого, если речь заходила о правах и требованиях, и радовался, когда многие следовали за ним. Я назвал бы это антикосмической установкой. Звучит это так: дескать, этот мир исполнен зла до мозга костей, а посему не стоит о нем дальше заботиться, а следует приложить все силы, чтобы оставить его, как можно скорее, ибо человеку, по праву, просто неотвратимо, предстоит нечто значительно лучшее.

Во всяком случае, именно так рассказывали людям, и они были рады поверить в это. Здесь я не могу умолчать о том, что и Бог основательно поспособствовал этому, ибо после того как Ему не удалось раз и навсегда разрушить мой мир, учинив Потоп, Он сначала удалился в бесконечные просторы трансцендентности, но только для того, чтобы разработать еще более утонченный, элегантный и еще более опасный план, как унизить меня и навредить мне. На этот раз Он не хотел более полагаться на Свою власть над стихиями природы, а вспомнил, очевидно, что Он сам был тем, кто вдохнул душу в человека, и потому сделал ставку на психологию. Если мой план изначально заключался в том, чтобы люди радовались моему миру и его вызовам и путем обучения и освоения культуры и техники постепенно вносили свой вклад в его усовершенствование, то Бог противопоставил ему стратегию отчуждения людей от этого мира, укрепляя их в мысли, что они ничего, собственно говоря, не потеряли бы, оставив этот мир как можно скорее, а потому сосредоточили на этой цели все свои чувства и помыслы.

Согласен, такая стратегия изящна и умна, потому как привязана непосредственно к антропологической константе человеческого существа, о которой я уже много говорил, а именно к постоянному и повсеместному недовольству, так что не потребовалось особых усилий, чтобы привить людям такой взгляд на вещи. Очевидно, что уже один только этот фрагмент стратегии доставил бы мне массу проблем, но Бог пошел еще дальше. Он обещал людям, отказавшимся от этого мира, прямой доступ к тому, о чем они всегда мечтали, к цели всех человеческих вожделений, ни много ни мало — доступ в Рай. Для этого нужно было только держаться подальше от всего мирского и от своих искушений, и тогда откроются сами собой врата в Святой Иерусалим, и даже не нужно предварительно давать ответ на пятнадцать вопросов Страшного Суда. Поскольку Бог в претворении своего гениального (должен признать!) плана не желал вмешательства случая, Он дал задание Своему Сыну спуститься на землю и самому позаботиться обо всем, не упустив никакой мелочи.

Вынужден признать, что и в этот раз план Бога ошеломил меня, потому что, во-первых, я за минувшее время уже не рассчитывал на такую атаку, ведь Бог, казалось, навсегда распрощался с моим миром и больше не говорил с людьми, что меня вполне устраивало, так как они могли теперь сосредоточиться на решении более важных проблем. Во-вторых, я был опять занят другими делами в другом месте — точно уже не помню, но смутно припоминаю, что я в то время пребывал как раз в Китае. Я не могу и не хочу следить за всем, что происходит где-то в полузабытой провинции моего мира, иначе у меня было бы слишком много дел и мне не осталось бы времени для самого себя.

В ту пору я уже был не так молод, как бы мне хотелось, и я, собственно говоря, собирался последовать примеру Бога и на какое-то время удалиться из этого мира, чтобы хоть немного отдохнуть от трудов, связанных с непрерывным творчеством, ведь и мне полагается отдых, разве Бог не предавался отдохновению вечером каждого дня, и никто не поставил ему это в укор. В этом смысле Бог отлично выбрал время и место для начала осуществления своего плана, ведь кто бы мог предположить, что в такой жаркой и скучной местности, как Галилея, которой не интересовался ни один хоть немного образованный и культурный человек, где до сих пор не свершалось никакого значительного для истории человечества события. Так вот, именно в Галилее было положено начало заговору, имевшему такие далеко идущие последствия для развития моего мира.

Во всяком случае, я такого не предполагал и до сих пор глубоко раздосадован на себя за то, что я опять пришел слишком поздно, чтобы в зародыше подавить этот мятеж. Но это меня многому научило (я должен был научиться), научило тому, что часто серьезные революции начинаются вдали от центров[163], не в последнюю очередь потому, что они там не привлекают внимания, во всяком случае, до тех пор, пока они не соберут достаточно сил, чтобы сломить сопротивление центра — никто, например, не был готов к тому, что монголы, выйдя из абсолютной пустоты азиатских степей, создадут мировую державу, или что на нескольких отдаленных и заливаемых дождем островах, западнее Европы, начнется Промышленная революция. Так что я вынес уроки из тех событий и не хочу скрывать, что в последующие годы я довольно часто использовал эти события в своих интересах, о чем убедительно свидетельствуют те немногие примеры, которые я только что привел.

Тому же, кто по этой причине собирается обратить все свое внимание исключительно на самые отдаленные провинции, чтобы наблюдать там зарождение революции, могу сказать, что это ничего ему не даст, так как, с одной стороны, у него было бы действительно очень много дел, ибо провинция у нас везде, а с другой — я заранее позаботился о том, чтобы не всякие изменения в провинции сразу вели к революции в центре, ведь мой любимый алгоритм оставляет только то, что заслужило право на существование. В культуре и цивилизации также действует вечный закон о необходимом удалении из Бытия.

Бог, в свойственной Ему манере, готовил свой план загодя; Он позаботился о том, чтобы уже за много лет до того именно в этой местности распространялись темные слухи о том, что вскоре и непосредственно сюда грядет пришествие так называемого Спасителя[164], который избавит всех людей от вечного груза их грехов и страданий, по крайней мере, тех, кто верил в истинного Бога и прилежно поклонялся Ему; судьба прочих в дальнейшем не имела значения, в конце концов, Бог тоже не может одновременно заботиться обо всех и обо всем. Tant pis (франц.: Ну и ладно. — Прим. пер.). Этого Спасителя — так назвала Его затем молва — можно было легко распознать по некоторым критериям, чтобы избежать любой ошибки и не довериться самозванцу, ведь от этого зависело благо или несчастье всего мира. Одним из таких критериев является то, что Спаситель будет не просто пророком, который излагает слова, вложенные в его уста Богом; посланник или ангел, пусть даже самого высокого ранга, не был бы достаточно хорош для этой цели. Это должен быть Сам Бог, ибо Зло в мире настолько возросло, что устранить его не сможет никто другой.

Мне бы еще тогда нужно было дать ко всему этому свои комментарии, ведь, в конце концов, я создатель этого мира и категорически запрещаю любую критику, особенно со стороны людей, но вынужден с прискорбием признать, что в то время я не воспринял всерьез эти разговоры, ибо какое мне дело до вечного нытья людей. Да, я допустил ошибку, я был невнимателен, возможно, даже заносчив, и пусть злорадствует тот, кто хочет, но я это запомню, и день Страшного Суда еще грядет.

Как бы то ни было, план Бога был блестяще задуман и с величайшей точностью претворен в жизнь, что не всегда имеет место. Прежде всего, нужно было, чтобы Бог пришел в этот мир при самых необычных обстоятельствах, не просто зачат в страсти и рожден в муках, а чтобы уже и зачатие, и рождение свершились особым способом, и тогда сложилось то, что называют непорочным зачатием. Не хочу утверждать, что партеногенз (способ девственного размножения, характерен для некоторых насекомых, ракообразных и пр. — Прим. пер.) не существует в моем мире, и для страстно ожидаемого спасителя, скажем саранчи, нужно было бы придумать что-либо другое, но среди людей такой способ размножения встречается крайне редко.

Конечно, Бог мог явиться людям со всей пышностью парящим на огромном облаке, с громом и молнией, чтобы учредить на земле тот порядок, которого ждали от него люди, но я должен признать, что рождение в грязных и дурно пахнущих яслях было более хитроумным и, в конечном итоге, более действенным, ибо Бог поставил себя здесь хотя бы символически, grande geste, на сторону людей, правда при этом Он ничего не терял. Таким подкупающим способом симпатии завоевывают сразу. Появление в людском обличье, но при этом сохраняя свою неизменную сущность, чистоту и свободу от грязи мира, порожденной отнюдь не бурным обменом липких и сальных веществ тел, и я — существо метафизическое — хорошо это понимаю, ощущая вечную потребность в эстетике и гигиене.

В этом месте мне хочется (но действительно совсем кратко) ответить на вопрос, который мне постоянно задают, а именно — на вопрос о моем семейном положении, и хотя постепенно я стал более чем равнодушен к этому вопросу, хочу все-таки сказать несколько слов. К числу поистине скверных свойств людей относится то, что они пытаются измерить все в этом мире своим собственным жалким мерилом, словно от этого что-то зависит; своим богам они дали человеческое обличье, но почему не Дьяволу, хотя я не собираюсь жаловаться, я бы при этом оказался в лучшем обществе. А тот, кто имеет человеческий образ, тот, прямо следуя человеческой логике, должен иметь семью или хотя бы некую родословную, которая поддается пониманию по человеческим критериям. Если же боги (nota bene — и Дьявол) представляют собой нечто особенное, то и их семья, и их происхождение должны быть особыми.

Боги рождаются непорочно или выходят из головы их отца, или вылупляются из ими самими же снесенного яйца, боги способны без проблем производить потомство в образе быка или лебедя (при этом, к сожалению, ни один бог не появлялся еще перед людьми в виде утки, но чего не было, то еще может случиться). Мне тоже приписали семью, не спросив меня предварительно, но люди себя при этом не особо утруждали, ибо единственное, что пришло им в голову, так это снабдить меня бабушкой[165], посчитав меня способным перепрыгнуть через целое поколение, а о папе и маме — никаких известий, что, впрочем, не так неправильно. Я не хочу больше распространяться на это тему, ибо я давно уже отвык реагировать на такие подтасовки, в противном случае у меня на это ушло бы слишком много сил и не осталось бы времени для решения действительно существенных дел, куда уж точно не относится рассказ о моих семейных обстоятельствах.

Поэтому здесь и сейчас, раз и навсегда заявляю, что мне как существу метафизическому такая форма семейной очередности не нужна вообще, ни для доказательства своего происхождения, ни для водворения в мир потомков; без отца, без матери и без генеалогического древа, нет у меня ни начала, ни конца, чего бы там ни говорили. Возможно, нас, таких метафизических существ, мало, о чем я вообще-то не сожалею, даже когда мною овладевает чувство одиночества, но каждый из нас представляет собой единичную и онтологическую сущность, и это ставит нас выше всех людских сомнений. Даже если нас сейчас еще нет, мы может появиться в один прекрасный день, и люди не смогут нам в этом помешать. Если они все-таки попытаются это сделать, то они увидят, что из этого получится, ибо без метафизических существ мир не может быть прочным — ни этот, никакой другой. Вещи таковы, каковы они есть.

Раз вещи таковы, каковы они есть, и коль скоро мы говорим о семейных делах, то я хочу еще кое-что добавить, а именно то, что мне всегда казалось странным, что люди говорили о Матери Бога, не зная даже, что они, собственно говоря, имели в виду. Смею заверить, что в те времена, когда все начиналось, у Самого Бога не было матери (ради полноты изложения добавлю, не было и отца), ибо тот, кто вышел из Космоса возможностей, из бескрайнего Океана Нуна, как Бог или я, не нуждается в таких простых телесных предпосылках своего существования; ведь мы метафизичны, мы не только находимся вне законов физики, химии и биологии, мы стоим над ними, мы сами создали законы, каждый для своего мира, поэтому нам нет нужды придерживаться их — при этом в целом очень приятно быть богом или, на худой конец, Дьяволом, даже если груз ответственности бывает весьма тяжким.

Но как бы то ни было, мысль о матери бога заключает в себе противоречие: или бог есть бог, недвижный движитель а невозмутимый побудитель, предначало всего бытия, который создал все из ничего, и в этом случае он происходит от самого себя, он autopoietisch, как теперь выражаются благородные люди. Или он таковым не является, и нас это больше не касается, и мы обращаемся непосредственно к его матери, что люди и делали в течение многих лет, поскольку они громко взывали к Астарте и совокуплялись в ее храмах подобно кроликам или прижимались к многочисленным грудям Дианы Эфесской, которую называли Дианой мультимаммиа, всеобщей кормилицей, или они почитали крылатую Туран, изображенную с лебедем и голубем (опять же, к сожалению, не с уткой!), да и не забыть бы Шакти, чье имя означает силу, и имя это ей весьма подходит, ее также называют Лакшми и Китийо-тен, и существует еще тысяча других имен, которые мы здесь и сейчас не можем назвать, поскольку нам не хватит места и времени.

Тут могут прозвучать возражения, что понятием Матерь Божья мы обозначаем Мать Его Сына, который по Его заданию пребывал на земле, чтобы нарушить мои планы. Честно говоря, и это возражение меня не убеждает, ибо я точно знаю, что Бог располагает другими средствами и путями для того, чтобы вмешаться в ход развития этого мира, что Он убедительно доказывал в течение тех многих лет, что мы с Ним встречались. И в этот раз Он мог бы с громом и молнией явиться из облака или из пучины морской, или с вершины гор, и открыться людям во всем Своем могуществе и великолепии, которые принадлежат Ему по праву, но Он, ибо таков был Его план, сначала поместил Своего Сына в чрево Марии, как кукушка кладет свое яйцо в гнездо какого-нибудь дрозда, а посему нет никакой причины говорить о Богородице и выводить отсюда какие бы то ни было привилегии для Марии[166], и пусть мне, наконец, перестанут говорить о Матери Божьей.

Итак, Бог отправил Своего Сына в этот мир таким изящным способом не для того, чтобы навсегда разрушить его, а для завоевания душ и сердец людей, чтобы отвратить их от моего мира и предоставить своей собственной судьбе. Узнав об этом, я, естественно, поспешил в Галилею, но опоздал, пусть и на какое-то краткое мгновение. В отчаянии я попытался спасти то, что можно было спасти, и приказал умертвить всех младенцев моложе двух лет, так как у меня не было точных данных; но это не дало мне ничего, так как семья, где родился Сын Божий, была предупреждена высшей инстанцией и давно уже сбежала в Египет, поэтому я умерил свой гнев, ибо в противном случае я навредил бы больше себе, и прежде всего в глазах общественности.

Вот что странно, люди относятся к той категории существ, которые редко могут держать себя и свои чувства под контролем, даже в тех ситуациях, когда этого требуют общество и культура, их постоянно возбуждают присущие им низменные инстинкты, с которыми они не могут совладать. Но от других, и прежде всего от своих богов, они, исполненные нетерпения, требуют того, на что они сами не способны: спокойствия и хладнокровия или, как говорится contenance (франц. «хорошие манеры». — Прим. пер.). Пусть и меня мерят такими меркам, я не возражаю хотя бы уже потому, что метафизическому существу не пристало давать волю своим чувствам, ведь уже в самом начале можно было увидеть, к чему приводит гнев Божий, который не обуздать ни любовью, ни милостью; мой мир и сегодня еще страдает от того, что Бог изгнал из Рая свои создания.

Однако тогда, когда я наконец обнаружил это оригинальное и изящное вторжение Бога в мой мир и раскрыл Его план, то в первый момент не мог сдержать своих чувств, я был разгневан и взбешен, я лелеял мысли о мести всему, что встало на моем пути; я проклинал магов (волхвов. — Прим. пер.)[167], которые пришли издалека, чтобы поклониться новорожденному Спасителю, и преследовал их вплоть до самых отдаленных уголков мира; я проклинал быка и корову за то, что они защищали младенца, и поразил их бешенством, проявляющимся и по сей день. Но скоро мне стало ясно, что, с одной стороны, я ни на что уже не смогу повлиять, а с другой стороны, мои безудержный гнев очень хорошо бы вписывался в план Бога, так как перед всем миром могло возникнуть впечатление, что Князь этого мира стал старым и настолько слабым, что у него уже нет сил защищать свою территорию от непрошеных гостей. Поэтому мне необходимо было следить за тем, чтобы мой гнев не ухудшил и без того дурное положение вещей, и я обуздал спой гнев; но я ничего не забыл, и придет день, когда я предъявлю свой счет, каждому по его заслугам.

Итак, я решил пока ничего не делать и только пристально наблюдать за ходом вещей. Вскоре я заметил, что Сын Божий чувствовал себя в этом, моем мире, не очень-то хорошо, что Он никак не хотел отказаться от того, чтобы всем и каждому показывать свои силы и способности, где только предоставлялась такая возможность; Он был, выражаясь яснее, маленьким строптивым чудовищем[168], которое терроризировало окружающих, и во всем, что бы Он ни делал, подразумевались Его потусторонние возможности; Ему явно доставляло огромную радость опробовать Свою силу на других людях, словно Ему постоянно было нужно убеждаться в Своем могуществе.

Как-то в субботу Он собирал воду в ямку, чтобы вылепить из глины воробьев и вдохнуть в них жизнь и пустить в небо, как это сделал однажды Его Отец, а затем доложил об этом Отцу. Когда в доброжелательном, но вполне определенном тоне обратили Его внимание на действующие в Галилее законы, повелевающие в память о Творении Божием воздерживаться в субботу от какой-либо работы, и когда сын ученого Анны, в добавление к справедливому штрафу, испортил Его игрушки, Иисус, так называл себя Сын Божий, разгневался, как когда-то Его Отец, ругался и проклинал, а затем иссушил бедного мальчика. А когда какой-то пробегавший мимо парень толкнул Его в плечо, что само но себе в повседневной жизни не стоит внимания, Иисус огорчился и сказал обидчику, что тот не последует дальше, и юноша тут же свалился замертво.

Естественно, такие события привлекли внимание и вызвали раздражение у людей из ближайшего окружения, и они отправились к Иосифу, отцу семейства, и пожаловались ему. Иосиф, со своей стороны, в то время еще верил, что ему поручено Богом подготовить Его Сына путем сурового, но правильного воспитания к жизни в этом, моем, мире, что было довольно бессмысленно, ибо для чего и как воспитывать отпрыска всемогущего и всеведущего Бога? Но, как бы то ни было, Иосиф предпринял серьезную попытку и высказал Иисусу свое глубокое огорчение Его необдуманным поведением. Но что сделал Иисус? Сожалел и раскаивался в Своих поступках, как это подобало бы послушному сыну доброго отца? Отнюдь нет! Иисус разозлился и ослепил всех тех, кто приходил на Него жаловаться; а когда Иосиф увидел, что сделал Иисус, он взял Его за ухо и хорошенько оттрепал — поступок, мужество которого меня тогда удивило, потому что мы, метафизические существа, не любим, когда люди прикасаются к нам, но я думаю, что Иосиф не сознавал того, что он сделал. Иисус, однако, был неудержим и сказал Иосифу, что с Него довольно и пусть Иосиф Его больше не огорчает.

Не знаю, как Господь воспринимал все эти случаи, может быть, поведение Сына Ему было просто неприятно, но я этому откровенно радовался, так как надеялся, что таким путем Иисус скоро испортит отношения с людьми. Признать Бога во всей Его силе и великолепии — это одно, особенно если Он находится в отдалении от людей и действительно не вмешивается в их дела, но совсем другое, когда Его дерзкий и избалованный сын находится среди них и по своему капризу обрушивает на людей свой гнев и силу.

Иисус сначала действительно не упускал ни одной возможности поиздеваться над людьми. И каждый раз, когда Его пытались поставить на место, Он говорил, что Он ниспослан свыше, чтобы проклясть неверующих, и призывает небеса, как Ему поручил тот, кто послал Его сюда ради людей. И такие слова сопровождались в большинстве случаев каким-нибудь чудом, сначала Он карал людей, а затем исцелял, и никто больше не отваживался прогневать Иисуса, чтобы Он не покарал его и не превратил в калеку. Если бы все шло так и дальше, то у меня не было бы никаких забот с тем планом, что придумал Бог, ибо люди были бы счастливы и рады, если бы Сын Бога наконец-то исчез из моего миpa, а с ожиданием и надеждами на приход Спасителя было бы покончено раз и навсегда.

Бог, должно быть, тоже обратил на это внимание и сказал Своему Сыну несколько слов, потому что поведение мальчика Иисуса стало вдруг меняться с каждым днем: Он пробуждал мертвых к жизни, исцелял больных и раненых, кормил бедных, Он помогал отцу в тяжелых плотницких работах, проповедовал и учил в храме старейшин и наставников народа, короче говоря, Он делал все, чтобы завоевать всеобщую любовь. И действительно, люди вскоре прониклись убеждением, что Дух Божий обретается в Нем, ибо каждое Его слово было законченным деянием, единственно, что мнения о Нем разделились, является мальчик только Ангелом Господним, или же это Сам Бог. Но люди в своей заносчивости настаивали на том, что учил их Бог в подлинном воплощении, не больше и не меньше. Однако важнее было то, что я не мог более надеяться на то, что все это рухнет само собой; я не мог далее просто выжидать, а должен был разработать собственную стратегию, причем как можно скорее, ибо Иисус все лучше и лучше приспосабливался к условиям этого мира и достиг уже первых успехов.

Стратегия Бога была продумана на редкость экономично; лишь постепенно до меня дошло, что на этот раз речь идет не о быстром успехе, а рассчитанном на длительное время воздействии. Не исключено, что Он мог бы одним ударом изменить этот мир (правда, после долгого раздумья я все еще в этом сомневаюсь), но как раз это-то и не входило в Его намерения, ведь тем самым Ему пришлось бы вступить в конфликт со мной, исход которого был бы в высшей степени неясен, но, по меньшей мере, стоил бы Ему больших сил — это я могу обещать.

Однако у Него был совсем другой замысел: Он хотел, чтобы в ближайшем обозримом будущем я занимался устранением последствий Его вмешательства, и это Ему, к сожалению, удалось, так как на протяжении многих последующих лет я был занят почти исключительно тем, что приводил мой мир в порядок. Да, люди в своей вере легко поддаются внушению, что я сам неоднократно использовал, претворяя в жизнь свои собственные планы, поэтому Иисусу не было необходимости создавать готовый рай на земле и вести туда людей, достаточно было указать им на недостатки моего мира и доказать с помощью пары чудес, насколько по-другому и насколько лучше все могло бы быть.

Но давайте честно признаем, Его чудеса не оказали воздействия на действительность, это были дешевые трюки, которые больше годятся для показа на ярмарке; Он накормил пять тысяч человек, что, без сомнения, является даже в нынешних условиях большим достижением. Но разве уничтожил Он тем самым голод на земле, разве люди не должны были после этого вкушать хлеб в поте лица своего, разве указал Он тем самым подходящий путь к лучшему обустройству мира? Нам к тому же рассказывают, что Он воскресил человека из мертвых, но ведь история этим отнюдь не завершилась, ибо воскрешенный скончался в один прекрасный день, но позже. «Смотри, я все обновлю, — так сказал Он, — утешьтесь», и народ жадно поверил Ему, но разве мир с тех пор действительно изменился, разве он стал лучше?

Я отвечаю — Да! Но ведь не в результате чудес господина Иисуса, а только лишь потому, что люди берут свою судьбу в собственные руки, как я им всегда советовал. Все эти чудеса были просто подачками, рожденными, возможно, угрызениями совести Бога, ведь Он много времен тому назад изгнал людей из Рая в приступе неудержимого гнева. Но как подачки не решают судьбу нищего, так и все эти чудеса ничего не изменили вообще на длительный срок; мир не стал лучше ни на копейку, только возросли тщеславные надежда людей, а мне в результате пришлось обо всем заботиться. Но в замысел Бога вообще не входило думать о последствиях, иначе Он не послал бы Своего Сына в такую отдаленную часть мира, не заставил бы Его бесцельно бродить по пустыням Палестины, иначе Он не запрятал бы Его там, вдали от людей.

Однако, чтобы распознать замысел Бога, приходится оперировать огромными отрезками времени: еще несколько столетий тому назад (некоторые утверждают, что это были тысячелетия, другие же полагают, что было это еще раньше; я, по меньшей мере, не помню точно, ибо не желаю держать в памяти каждую частицу людской истории) Бог решил открыться народу Авраама и заключить с ним союз — «завет», согласно которому этот народ должен всегда и вечно быть с Богом, не отступать от Него, верить только в Него и только Ему поклоняться, что бы ни случилось, за это народ будет благословен и избран среди других народов, что не в последнюю очередь означало, что Бог хотел говорить только с народом Авраама и ни с каким другим.

Я еще тогда задавал себе вопрос, почему Бог избрал именно этот народ[169] и никакой другой, ведь этот не мог предложить ничего, кроме пары тощих стад, которых он, изнывая от жары и попрошаек, гонял от оазиса к оазису сквозь бесплодную пустыню, но позже я пришел к убеждению, что Авраам был, в конце концов, единственным, кто вообще пошел на этот, прямо скажем, туманно сформулированный союз с Богом. Вообще в этой связи никогда речь не шла о том, что этому избранному народу должны быть предоставлены какие-то привилегии в виде могущества, богатства или благосостояния, и я могу понять, что другие народы того времени — египтяне, шумеры, хетты, индусы, китайцы или любые другие, с кем говорил о союзе Бог, — решили обойтись собственными силами и, соответственно, собственными богами, ибо благодаря им народы эти стали такими могущественными, что побеждали других, в том числе и народ Авраама. Что мог предложить им по большей части отсутствующий Бог, желавший дать им только особый вид Откровения, если только Его правильно и благоговейно будут почитать?

Теперь я уже точно не знаю, сколько народов Бог предварительно опросил, и не знаю, что стал бы Он делать, если бы и Авраам с благодарностью, но решительно отклонил это предложение; такие вопросы меня, собственно говоря, не интересуют. Возможно, Бог, разгневавшись, прекратил бы поиск избранного народа, а может быть, дошел бы до пигмеев, и тогда Его Сыну пришлось бы распространять Его весть в конголезском лесу под тропическим дождем среди обезьян, что было бы для него куда как неприятней, чем в пыльных пустынях Палестины. Но почему бы и нет? И мир, возможно, выглядел бы сегодня по-другому. В конце концов, условием союза, его главной составной частью было то, что любой контакт Бога с людьми мог осуществляться только через этот избранный народ, исключений не предусматривалось, во всяком случае, хотя бы в этом народ Авраама мог быть уверен.

Но вернемся назад к истории, которую я собирался рассказать. Мне не часто доводилось говорить с Иисусом; как и Его Отец, он, кажется, сознательно избегал моего общества, наверное потому, что не мог выносить того, что существуют еще и другие творцы в этом мире. Но однажды я Его все-таки остановил и высказал Ему свою досаду, поскольку в дальнейшем пропаганда сделала из этого совсем другую историю, хочу рассказать здесь и сейчас, как это было на самом деле.

Можно прочитать и услышать, что я хотел совратит Его, и даже под каким-то предлогом заманил Его в глубочайший Гадес[170], чтобы там запереть Его навеки, чего, однако, мне сделать не удалось, и Иисус с триумфом вопросил сначала, дескать, где жало мое и где моя победа, а затем разбил одним ударом железные затворы Гадеса и разрушил железные балки и, наконец, вызволил мертвецов из пут, и свет проник во все углы Гадеса. А я в конце этой истории, как всегда, оказался посрамленным, а Иисус схватил меня за голову и передал ангелам со словами, что следует завязать мне руки и ноги, и шею, и уста железными цепями и держать меня так до Его второго пришествия. А затем мне пришлось якобы еще услышать горькие упреки моего любимого старого друга — Смерти, дескать, как это я отважился совершить такое святотатство и свести во мрак такого человека, который лишил его, Смерть, всех когда-либо умерших, в результате чего нашей старой дружбе был нанесен большой удар.

Далее рассказывают, что Иисус праотцу Адаму, который, скорее всего, и несет вину за все людские беды, поставил на лоб знак креста и проделал то же самое с патриархами, пророками, мучениками и праотцами, кстати, при этом о Еве и других праматерях речи не было вообще. Затем поднялся Он с ними из подземелья, и святые отцы, естественно, бодро шествовали за ним и пели Ему благодарственные псалмы и громко кричали «Аллилуйя!». И наконец, все шествие прибыло в Рай, и все праведники, за исключением жен, ибо они, к великой радости Смерти, остались в Гадесе, были переданы архангелу Гавриилу, чтобы он заботился о них до Последнего дня всех дней и далее.

Воистину, трогательная история, красиво рассказана, с необходимом элементом драматизма, в конце хор спасенных звучит сквозь бесконечные просторы вечности; что же касается литературных достоинств этой истории — кстати, о них можно долго спорить, учитывая полное отсутствие женской привлекательности, — то у нее есть один решающий недостаток: она от начала до конца фальшива, не говоря уже о том, что господин Никодим, которому мы обязаны этой бульварщиной, даже близко не был, когда Иисус и я сошлись единственный раз вместе и долго беседовали о Боге и о мире. Я даже не знаю, почему некоторые люди имеют обыкновение тратить свое драгоценное время на сочинение подобного рода историй, из которых нельзя извлечь ничего полезного, нельзя ничему научиться — это просто потеря времени и энергии, но я уже говорил об этом людям и говорил довольно часто, а теперь опять пострадал я. Только я хочу все-таки рассказать, как это было на самом деле, а дальше… пусть меня это больше не волнует.

Знаю-знаю, я опять отвлекаюсь, но в данном случае это просто необходимо. Меня, честно говоря, всегда очень удивляло отношение Бога и Сына Его к женщинам в этом мире, ведь они точно так же и без всяких сомнений являются такими же людьми, а небольшое отличие от мужчин только добавляет привлекательности всему делу. Если же Бог и Сын Его изначально были заинтересованы в том, чтобы люди их почитали и ими восхищались, — в конце концов, для этой цели они и были созданы, как и все Творение, — тогда следовало бы уделить больше внимания тому, чтобы женская половина человечества точно так же чтила их и им поклонялась.

Во всяком случае, я не вижу никакой логики в том, что женщины без всяких на то причин лишаются права на посвящение в более высокий сан, хотя Бог создал их точно такими, какие они есть, и каждый месяц на их долю выпадает достаточно страданий, чтобы еще лишать их именно в это время любых контактов с Богом и Сыном Его. Но я уже слышу аргументы мужчин: ведь сказано в Писании, так говорят они, что Бог только в мужчину вдунул святое дыхание жизни, что возвысило его над всеми прочими тварями, но не в женщину, которая была создана из ребра мужчины, так сказать, создание «второго ранга», всего лишь копия копии, и создана она была для услужения мужчине и в помощь ему.

Звучит впечатляюще, но и только, ибо редко можно встретить столько благоглупостей, как в этой аргументации, ведь вряд ли можно поверить, что пневма сконцентрировалась в одном единственном месте, в одном единственном органе, словно моча в мочевом пузыре. С полным на то основанием можно предположить, что, скорее всего, Божественное дыхание — «Одем» — более или менее равномерно распределилось в теле мужчины и, стало быть, достаточная часть его осела в ребре, поскольку Господь сам позаботился о том, чтобы в каждой части Дыхания содержалось равное количество Божественной энергии и информации, благодаря чему женщина получила вместе с мужским ребром и «Одем» и стала обладательницей столь важной пневмы в равной с мужчиной степени, не больше, но и не меньше.

Кстати, в Писании к тому же сказано, что Господь Бог наслал на мужчину глубокий сон и только после этого сотворил женщину из ребра, поэтому мужчина не может никак знать, что проделал Господь Бог с этой женщиной, прежде чем Он привел ее к мужчине, поскольку тот спал глубоким, беспробудным сном, а стало быть, ничего нельзя исключить, в первую очередь того, что именно в этот момент Он вдунул в неё Божественное дыхание, а о том, что еще могло произойти, я умолчу, ибо я дал в этом обещание Богу, которое сдержу, даже если мне придется туго.

Хочу только упомянуть, что пневма подразумевает не только Божественный «одем», Его Святой Дух, но и ветер, подвижный теплый воздух, который в момент рождения человека несет ему душу из бескрайних резервуаров Седьмого Неба, жизненную силу, чтобы он жил; в конце всех дней ветер приносит души из всех четырех концов мира назад к человеку, чтобы он мог предстать перед Страшным Судом. Все возникает из этого воздуха, и все растворяется в нем вновь, и, таким образом, пневма является не чем иным, как семенем, дарящим жизнь материалом, из которого созданы мир и люди. Священная сперма, которая продолжает действовать в человеке вплоть до конца всех дней. Действительно, разве можно думать, что Бог дал сперму только мужчинам, когда он способен воспроизводить жизнь, только соединившись с женщиной? Ну, да ладно, только не следует полагаться на то, что говорят мужчины, ибо часто они засыпают в самый решающий момент и только потом узнают, что же произошло на самом деле, но так и не могут ничего понять.

Но, может быть, причиной ненависти мужчин ко всему женскому стало именно это, а точнее зависть к тому, что женщина дважды восприняла от Божественной пневмы, являющейся одновременно творящей спермой, так что женщина с самого начала имеет ее больше, чем мужчина, и ему никогда с ней не сравниться, как бы он ни старался. Вот и стали утверждать, скорее всего, именно из-за этой ненависти, что Зло пришло в мир именно в тот момент, когда женское начало навсегда отделилось от мужского, поскольку сказано, что владычество Смерти будет длиться до тех пор, пока женщины рожают детей и пока не придет Господь Бог, чтобы навеки и навсегда распустить творения женского начала. Так, человек должен стремиться к высвобождению от всего женского, что достигается мужчиной лучше и быстрее, когда он сам себя оскопляет, как это когда-то совершил Аттис, называемый также Адонисом, который был очень красив и был первым существом, созданным задолго до человека и соединившим в себе и мужчину, и женщину. По крайней мере, ему следовало бы сделать обрезание, как это сделал Иисус, оставив, таким образом, подарок женщинам, которые ночами мечтали о Нем[171].

Я громко хохотал, когда в первый раз услышал этот вздор, и мне до сих пор представляется справедливым, что люди не отваживаются говорить об этом вслух, ведь они хорошо знают, что это есть грех, который не будет прощен никогда, ни сегодня, ни до конца всех дней. Не смог я также узнать, действительно ли люди верили в то, что в женском начале собрано все Зло этого мира, от которого, в принципе, можно было бы освободиться простейшим образом, причем немедленно, с помощью более или менее острого ножа. И через поколение, самое позднее — через два, Зло было бы навсегда изгнано из мира, ибо женщины не открыли еще тайну размножения и продолжения рода без мужчин; но я бы их научил, могу обещать, и тогда, возможно, мой мир пришел бы к совершенству значительно быстрее, чем тогда, когда мужчины пытаются все взять в свои руки.

Не знаю, на самом ли деле они были столь глупы, что верили в это, не знаю, потому что меня сие не интересуют, ибо я сужу людей не по тому, во что они верят, а по их делам, а они долгое время вели себя так, словно верили в это со всей глубиной души, поскольку им всегда нужна была причина скрыть от меня свою глупость, а глупость есть величайший из всех грехов. Насколько же глуп был Теофраст, утверждавший, что хорошее образование превращает женщину в склочное, ленивое и болтливое создание, но ведь тогда она не отличалась бы от мужчины? Во всяком случае, вряд ли женщина далеко ушла бы от того самого Теофраста, который всю свою жизнь провел, валяясь под фиговой пальмой в размышлениях о судьбах мира и страстном ожидании, что ему перепадет от дающей жизнь спермы своего учителя Платона, а это его, в конце концов, умнее не сделало.

Однако я полагаю, что то самое вечное пренебрежение женственным началом со стороны Бога и Его entourage (франц. окружения. — Прим. пер.) повлияло на то, что Ева во время пребывания в Раю обладала мужеством (по меньшей мере, отважной неопытностью) заглянуть за завесу тайн, которые Бог ревниво укрывал от взоров людей. Как я узнал на собственной шкуре, Бог скуп до чрезвычайности; даже когда время от времени милость струится из Него фонтаном так, что и я не всегда могу от нее спастись, поскольку вообще не знаю, что мне с нею делать, то и тогда нельзя на это положиться, потому что Бог раздает Свою милость, когда Ему захочется, а у Бога, в основном отсутствующего, такое встречается редко.

Но Ева, женщина, не хотела ждать этих редких моментов счастья, вот почему она от всей души откусила от фрукта, не задумываясь над этим. А Бог не забывает ничего и никого, в первую очередь тех, кто не чтит Его заповеди, пусть даже и малоприметные, им Он отказывает по скупости в Своей милости, которую Он благосклонно обещает всем. И словно в усиление позора скупость стали с тех пор изображать в виде тощей, гадкой женщины с кошельком в правой руке, на который она алчно устремляет свой взор.

Ничуть не помогло и то, что позднее женщины покорились Богу, и именно они стали самыми преданными верующими, забыв о своем истинном предназначении — плодить и размножаться, вместо этого они блюли себя в ожидании прихода Спасителя, который, однако, являлся им лишь ночью во сне, и они могли рассказать сестрам, как они принимали Его с влажными чреслами так, чтобы Он распознал именно их. И пред лицом Господа женщинам вообще ничуть не помогло, что они открыто и навсегда отказались от прежних идолов и забыли то, чему научились они от Кандисы, речной нимфы, или от Нанайи, гордо носящей серп Луны на своем челе, или от богини в виде цветка прямостоящего, которую называют также Ксохикецатль.

Как бы женщины ни старались, ничто не могло избыть их бесчестия в глазах Господа, ведь они первыми выступили против Его заповедей, проявив при этом мужество и инициативу. Кстати, если нужен еще один пример отличия моего мира от мира Бога, то можно взять как раз этот случай, так как высшее вознаграждение я даю за способность решать и действовать, в то время как Бог карает за это навеки и навсегда, не допуская при этом и капли милости. Если бы все люди были такими, как Ева, если бы они извлекли урок из ее мужества, ибо гораздо больше мужества требуют поиски усовершенствования души и духа, чем стремления к войне, силе, славе и власти, так вот, если бы они научились хоть чему-нибудь у Евы, то насколько краше мог бы выглядеть сегодня мой мир, и, возможно, он был бы уже почти совершенен, а я отправился бы на покой, ни о чем больше не беспокоясь.

Вернемся, однако, к тому, что я собирался рассказать. Естественно, вся эта рассказанная нам господином Никодимом история не соответствует истине, но даже невзирая па это, мой старый добрый друг Смерть отнюдь не был бы так зол, если бы время от времени кто-нибудь освобождал его темное царство от всех тех, для которых в нем действительно не находилось места, ибо, к сожалению, царство Гадеса ограничено в пространстве (как и все в этом мире) и может принять только вполне определенное, но не бесконечно огромное число душ. Через регулярные промежутки времени его следует чистить, что дало этому раньше часто употребляемому, а ныне почти забытому понятию пургаториум[172] его подлинное значение Чистилища — своего рода промежуточного накопителя, но не для решения окончательной судьбы той или иной души (направо — на Небо, налево — в Ад), а для восстановления способности исполнять свои обязанности и вновь служить людям.

Мой старый добрый друг Смерть всегда считал эту тесноту в его царстве невыносимой, что легко можно себе представить, потому как не каждая душа воспринимает свою судьбу со смирением и использует время, чтобы спокойно подумать о себе самой и сущности всех вещей. К сожалению, постоянно растет число душ, которые громко жалуются на то, что именно их в данный момент и против их воли по непонятной причине отправили в Гадес, хотя ничего такого они не заслужили. И сначала они бранятся, потом клянчат и, наконец, когда видят, что ничто не помогло (ведь Смерть, даже если хочет помочь, сделать ничего не может), пускаются во все тяжкие и клянут все на свете, что, конечно, не делает приятным пребывание в Гадесе, но это никого не беспокоит.

Мы пытались сделать все возможное, чтобы там, хотя бы в отдельных местах, хотя бы в какие-то моменты был установлен созерцательный покой, чтобы мой старый добрый друг Смерть хоть иногда мог предаться отдохновению, необходимому ему после такой тяжелой работы, тем более что он так ненавидит всяческий шум. Но души не имеют сочувствия и не дают пощады, их ропот постоянно переходит в дикие крики, и никакое наказание не может их остановить. Они взывают к своему Спасителю, чтобы Он обеспечил им вечную жизнь. Однако Спаситель, вероятно, остережется исполнить эти желания, ибо тогда Ему придется позаботиться, как говорится, о полном довольствии, в то время как Рай потому и Рай, что вход туда обеспечен лишь тем немногим, кто быстро и правильно ответит на пятнадцать вопросов. Но могу по собственному опыту заверить, что Бог и Его ангелы отнюдь не склонны к тому, чтобы позволить каким-то скандальным душам нарушить взлелеянные ими тишину и красоту Седьмого Неба и навеки испортить пребывание там душам, от которых нельзя ожидать ничего иного, кроме того, что они присвоят себе все блага и привилегии и ничего не будут делать взамен.

Во всяком случае, я не могу поставить ангелам в вину то, что они опасаются того дня, когда им придется служить всем людям, подавать им еду и питье, осушать их слезы и даже носить на руках, как, собственно говоря, подобает обходиться только с Господом Богом, при этом они, ангелы, не получат в ответ никакой благодарности. Ибо люди полагают, что они уже сейчас все это заслужили, не известно только как и за что. Как бы то ни было, мой старый добрый друг Смерть был бы чрезвычайно рад, если бы его, наконец, освободили от этого груза, ибо и его терпение, как и все в этом мире, имеет свои границы.

Однажды я все-таки имел продолжительную беседу с Иисусом о Боге и мире (о чем же еще?). Мне это стоило определенного труда, ибо Ему явно доставляло радость поражать людей своими чудесами и развлекать их, чем Он никак не мог насладиться до конца и постоянно странствовал в поисках оказии, чтобы исцелить больного, воскресить мертвых или накормить голодных. Поговаривали даже, что некоторые из Его помощников выходили заранее, чтобы кого-нибудь ограбить или избить, или даже убить, с тем чтобы дать Иисусу повод сотворить свои чудеса, если в действительности там не было бедных, больных или мертвых, но я не могу судить, как относиться к таким сообщениям. Совершенно очевидно, что Иисус пользовался уважением среди людей, и люди поклонялись Ему, они видели в Нем, но меньшей мере, могущественного волшебника, если не хотели в каждом отдельном случае видеть в Нем посланника или даже Сына Божия. В этой жажде признания Иисус очень походил на Своего самовлюбленного Отца, тот тоже создал человека не в последнюю очередь для того, чтобы он восхищался Им и поклонялся Ему.

Его способность увлекать за собой была действительно огромной, что я без зависти признаю, так что всегда находились люди, которые следовали за Ним, но Он был достаточно умен, чтобы приблизить к себе небольшую группу людей, которых Он сначала называл учениками или своими апостолами, как говорили, своими посланниками, но это было значительно позже, поэтому мы не будем говорить об этом здесь и сейчас. Следовать за ним мог всякий, кто хотел, но Его узкая группа entourage состояла только из двенадцати, как правило, юных, стройных и красивых мужчин, не очень умных, но обладавших прекрасными и крепкими телами. Это были юноши, с которыми Он передвигался по стране, вкушал пищу и отдыхал, когда Ему было нужно, при этом число Двенадцать, естественно, содержало определенный намек, чтобы с его помощью демонстрировать связь между божественной Тройкой и мирской Четверкой, в этом случае не простым сложением, а властным умножением или каким другим способом, который окажется подходящим.

Изначально планировалось даже соединить эти числа с помощью экспоненциального вычисления, но в ту пору еще плохо знали эту форму математики, так что она не годилась для символа, поскольку символ только тогда является таковым, когда он однозначно воспринимается людьми. Как было бы замечательно, если нельзя было бы решить, какое число ставить на то или иное место, как основание или как экспоненту, в результате возникли бы сложнейшие вопросы интерпретации и трактовки. Например, возводить Божественное в степень мирского или мирское в степень Божественного, на чем, само собой, можно было бы выстроить самые различные теологические системы.

Целые поколения теологов были бы заняты только тем, что выясняли бы, какое число — Шестьдесят четыре или Восемьдесят один, в зависимости от подхода, — является воистину самым святым из всех святых чисел, что не продвинуло бы человеческую культуру ни на шаг вперед, однако на долгое время оставило бы умнейшие головы в стороне от решения действительно важных вопросов. И именно в этом заключался тайный план Бога — с помощью таких в высшей степени эзотерических вопросов отвлекать людей от того, чтобы они, прилагая все силы, участвовали в совершенствовании моего мира. Решение ограничить круг приближенных двенадцатью учениками имело не только теологические, но и чисто бытовые основания, ибо, с одной стороны, всегда можно было надеяться на кров и приют, даже в такой бедной стране, как Палестина, где и сейчас никто никому ничего не уступит, а с другой — можно было не привлекать непосредственного внимания властей, которые никогда не любили, если народ по каким-то причинам собирался толпами.

Итак, это было нелегко — оторвать Иисуса от Его учеников, что было мне необходимо, ибо не пристало метафизическим особам обсуждать свои проблемы пред взором и слухом людей, во всяком случае, таково мое твердое убеждение и отступать от него я не намерен. Иисуса это, однако, не волновало, и я вынужден был настоять на этом со всей силой, сославшись и на мое положение, так что Он на несколько часов отделился от своих почитателей и удалился имеете со мной в пустыню, куда никто из людей не смог бы пойти вслед за нами[173]. К счастью, в этой стране было достаточное количество пустынь, к тому же они были велики и безлюдны, так что мне не пришлось беспокоиться, что на нас наткнется какой-нибудь заплутавший путник или пастух и подслушает нас.

Позднее и об этой встрече рассказывали многое, и в большинстве своем, как всегда, чистейший вздор, поскольку кроме нас никто там не присутствовал, когда мы вели этот разговор посреди пустыни. Отчего, например, стал бы я Ему показывать все царства мира и их великолепие, если Сын Божий в достаточной степени должен был бы знать этот мир, даже если это не Его мир, и почему вдруг я должен был бы передать Ему власть в этом мире с условием, что Он будет мне поклоняться? Нет, все было по-другому. Да, я предложил Ему господство над этим миром, но не за то, что Он должен будет мне поклоняться, ибо за такие вещи я не продаюсь. Я призывал, просил, в конце концов, умолял на коленях, чтобы Он взял на себя ответственность за этот мир, коль скоро Он уже широко известен в обществе и постоянно привлекает внимание людей; раз уж Он открывает им глаза на недостатки этого мира, против чего я не имел бы возражений, ибо контролировать всегда лучше, чем доверять. Но тогда Он должен сам активно включиться в процесс и внести свой вклад в усовершенствование мира. Проповедуя бегство от мирской суеты в надежде на будущее спасение от всех зол, делу не поможешь.

По моему мнению, это просто неприлично, да и недостойно метафизического существа — оставлять людей наедине с проблемами их мира, не оказывая им существенной помощи в овладении этими проблемами и не даруя им Спасения. Что бы ни говорили о людях, их способностях и свойствах (я же на основании своего опыта придерживаюсь собственного мнения), как бы ни ругали их за то, что они, дескать, ничему не учатся, а только повторяют свои ошибки на более высоком уровне, все-таки нельзя играть с ними, нельзя дразнить их и приманивать лишь для того, чтобы отказать им затем в исполнении их желаний. Так себя вести действительно не подобает метафизическому существу, тем самым подрывается репутация всего рода таких существ, что сегодня приводит к таким неприятным и страшным последствиям, что ни один человек уже не верит нам и не доверяет, а это сегодня особенно необходимо. От такой ответственности я не могу освободить Иисуса, и мы все будем свидетелями, чем это кончится.

Ну, хорошо, Иисус жеманился, колебался и медлил, искал отговорок и приводил все новые аргументы, и в завершение Он тогда отказался заниматься делами в этом мире. Он и дальше не переставал подчеркивать, каким страшным и неприемлемым представляется Ему этот мир, поэтому Он хотел бы всем дать совет как можно скорее освободиться от соблазнов и, прежде всего, от искушений этого мира. Его царство, настойчиво повторял Он, Его царство не от мира сего. Я ответил, что это мне известно, но что для Него в этом случае оставался бы единственный выбор — удалиться как можно скорее из этого, моего, мира, без всякой шумихи и не привлекая больше внимания.

Я понял, вынужден был понять, что мне не остается никаких возможностей хоть в какой-то степени повлиять на Него или в чем-то убедить, ибо Сын, подобно Отцу, был глух к моим аргументам, и я тогда, да и сейчас, задаю себе вопрос, что мог бы я сделать по-другому, во мне ничего не приходит на ум. Тем временем я развил собственную теорию, поскольку искал тому причины, и теперь, при всей своей самокритичности, я уверен, что дело было не только но мне и моих ограниченных способностях, что все объяснялось тем, что у меня ни в какой момент не было никаких шансов хоть как-то повлиять на планы Бога, коль скоро он начал их реализовывать, ибо Он в высшей степени своенравен, а Его решения неисповедимы. И лучше мне заняться тем, чтобы усовершенствовать собственные планы и четко следовать им. Не следует противиться тому, чего изменить нельзя. Вскоре мне, однако, стало ясно, что Иисус сам не имеет особого желания задерживаться на долгое время в этом, моем мире. Восторги масс могут доставлять удовольствие, можно какое-то время наслаждаться ими, но ведь мы, метафизические существа, предъявляем, в конце концов, совсем другие требования к окружению, в котором нам хотелось бы находиться.

Я могу понять, что Иисусу постепенно надоело бродить по свету в человеческом облике, испытывать холод и голод, страдать от грязи и запахов, вновь и вновь отвечать на глупые и докучливые вопросы, а главное, быть предоставленным самому себе, и никакие серафимы, херувимы и ангелы не следуют за Ним по пятам и не выполняют каждое Его желание, прежде чем оно будет высказано. И тогда Иисус быстро подготовил конец Своего пребывания в этом мире, но не без того, чтобы сделать из этого красивый жест, encoure Своего Воскресения, словно захотелось Ему еще раз насладиться аплодисментами и восторгом людей, прежде чем надолго удалиться из этого мира в трансцендентные дали.

Не хочу умалять достоинств драматургии, особенно то, что выбор момента окончательного ухода со сцены является высочайшим искусством, что, без сомненья, удалось Иисусу, но хотел бы обратить внимание на то, что Сын Божий явился всего лишь на короткое время и в одном только определенном месте, словно Он не намеревался оказывать воздействия на события, а хотел только просиять на краткий миг во всем Своем великолепии, словно звезда, падающая с неба, во время падения которой можно загадать желание, но без гарантии, что это желание сбудется. Разве все Его пребывание в этом мире было чем-то большим, чем одно из тех чудес, которые ошеломляют, но ничего не дают?

В этом месте хочу не упустить момент и рассказать о небольшом событии, которое меня очень повеселило, когда я услышал о нем впервые. К сожалению, меня не было там, когда это произошло, но у меня нет сомнений в том, что все происходило именно так, поскольку сведения исходили из чрезвычайно надежного источника, который я, по понятным, причинам не могу раскрыть. Во всяком случае, сообщалось, что Иисус не сам принял смерть на кресте, а использовал другого человека. Поскольку у Него не было ни малейшего желания испытать муки и боль в своем нелюбимом человеческом облике, и Он давно уже настроился на возвращение на свое родное Седьмое Небо, и Ему не хотелось испортить радость ожидания страданиями от распятия.

Кажется, это был некий Симон Киринеянин[174], вроде, ливиец, что, однако, доподлинно не известно, которого злосчастная судьба именно в этот момент привела в Иерусалим, так вот, этого Симона Иисус с помощью божественных сил якобы вынудил сначала нести за Ним крест по горбатым улочкам Иерусалима, а затем превратил с присущим Ему юмором, в свое подобие, и бедного Симона приняли за Иисуса и ошибочно, по неведению, распяли на кресте. Написано, что был там юноша, который следовал за Ним, накинув льняное одеяние на голое тело. И они схватили Его, но Он, оставив одеяние у них в руках, бежал от них обнаженный, и этот юноша и был Иисус.

Для Иисуса все это не представляло особых проблем, ибо по желанию Он мог совершать любое превращение, какое в тот момент Ему пришло бы на ум, так почему бы и не превратиться в несчастного Симона Киринеянина? И так, Иисус вознесся опять к Тому, Кто послал Его, и посмеялся над теми, которые не смогли удержать Его, и Он был невидим для всех, кроме меня, потому я отчетливо помню, как торжественно было обставлено Его возвращение под звуки труб и барабанный бой и какой состоялся праздник, оставивший после себя беспорядок на Седьмом Небе, который был тут же полностью устранен услужливыми ангелами, ведь Бог ничего не ненавидит сильнее, чем непорядок на Его небесах; все должно находиться на своих местах, в совершенной гармонии и красоте, ибо так Господь сотворил Свой мир, и так и должно быть на небе.

Людям, однако, ничего об этом было не ведомо, и почитают они того, кто принял смерть на кресте, и утверждают: Он взял на себя все страдание мира, чтобы спасти его навечно от Зла. Однако это был всего лишь несчастный Симон из Киринеи, который не ведал, что с ним произошло, и должен был в муках умереть, поскольку он не обладал силой и величием уйти от своей судьбы и бежать в Каулакау мира, откуда когда-то пришел Иисус и куда Он теперь возвратился, счастливый и довольный. С каким удовольствием спас бы я Симона, но, к сожалению, к большому сожалению, всю информацию об этой истории я получил тогда, когда было уже слишком поздно.

И поскольку Иисус послал на смерть Симона, для него не было особой проблемой еще пару раз явиться перед своими учениками и вызвать тем самым великое удивление, которого я никогда не мог понять, ибо чего необычного в фантоме[175], в привидении? Люди в них верили всегда и везде, не приписывая вмешательства божественных сил в существование такого рода явлений. Короче говоря, разве обязательно надо быть Сыном Божиим, чтобы являться после смерти, неужели это должно было стать последним неопровержимым доказательством мессианства?

Таких примеров я мог бы показать людям тысячи, если бы только они хоть раз попросили меня об этом, ведь в моем царстве нет недостатка в призраках, которые могут греметь цепями, проходить сквозь стены или носить собственную голову подмышкой, что лично я расцениваю как выдающееся достижение, особенно если при этом они еще и разговаривают. И всех их я бы мог вызвать одним мановением руки, если это действительно потребовалось бы людям; вообще, им следовало бы так же, как своего Мессию, почитать вампиров, поскольку они тоже восстали из мёртвых, и не единожды, и не на третий день, а делают это каждый вечер заново, и уже не одну сотню лет. И я действительно показывал людям тех или иных призраков, заставляя их ночью, а иногда — к их прискорбию — и днем бродить в стенах жилищ или по полям. И как часто я печалился, видя скорбь матери по умершему сыну или девушки о возлюбленном, и наоборот, и я просил моего старого доброго друга Смерть проявлять хоть немного милосердия, но он отвечал мне каждый раз, что его генетический код не допускает таких чувств, и смотрел на меня со странной ухмылкой. Поэтому мне приходилось самому заботиться об этом, и я пробуждал от смерти сына или возлюбленного, но никогда не получал в ответ благодарности.

Это считалось чертовщиной (так оно и было на самом деле), наваждением, химерой, люди боялись, кляли и проклинали, крестились, чего я терпеть не могу, но никак не хотели задуматься над тем, что должны были испытывать при этом бедные души тех, кого я пробудил от смерти, ведь именно им приходилось особенно страдать, когда какой-нибудь примчавшийся заклинатель духов грозными и величественными пассами повелевал им отправляться в ад, хотя для них он, может быть, вообще не предназначен. Но кто это может знать, ведь пока еще не наступил день Страшного Суда, и все люди должны еще будут ответить на пятнадцать вопросов, прежде чем решена будет их участь, а это решение мы, Бог и я, оставили за собой. Но зачем мне дольше волноваться из-за этого, я вполне мог бы всё изменить, но это не стоит затрат.

Не хотелось бы больше отвлекаться, но меня во все эти долгие годы поражало то, над чем некоторые люди ломали себе голову всю жизнь, потратив на это столько времени и сил, которые отнюдь не безграничны (и люди это отлично знают по собственному опыту). Мне начинает казаться, что именно таким образом они хотят избежать настоящей ответственности в моем мире, будто они действительно смогут раскрыть сущность Иисуса, вместо того, чтобы раскрыть природу этого мира; в этом случае не следует сетовать на то, что этот мир не таков, каким ему следовало бы быть или даже, каким он мог бы быть, если бы была проявлена забота о самых насущных вопросах.

Я дал людям в подарок свободу, и не хочу жаловаться сверх меры, но да будет мне позволено заметить, что этот мир ни на йоту не изменился к лучшему от споров о том, преобладает ли в Иисусе божественная или человеческая часть[176] и какие практические следствия могло бы иметь различное соотношение этих долей для различных функций тела, то есть должен ли был Иисус справлять физические нужды во время пребывания на земле.

Насколько мне известно, никому еще не помог в его страданиях вердикт, вынесенный после долгих раздумий, что Иисус, хотя и вкушал пищу и пил напитки, но не выделял их, поскольку в Нем сила воздержания была столь велика, что пища в Нем не портилась, ибо сам Он не был подвержен порче, а стало быть, и на еду не действовали соответствующие факторы. Вопросы пищеварения не доставляли Ему хлопот, что для сына метафизического существа, наверняка, было особо приятно, ибо я лично могу подтвердить, что такие процессы относятся к неприятнейшим явлениям, когда приходится, по разным причинам, принимать человеческое обличье. Не хочу вдаваться в подробности, хотя бы из соображений хорошего вкуса, но людям было бы лучше озаботиться проблемами собственного пищеварения, ибо при наличии доброй воли в этих проблемах можно добиться высоких результатов.

Но люди решили по-другому, что мне вообще-то было бы безразлично, если бы они не вопили о свободе их духа, которая проявилась лишь в том, что они с высокой точности разбивали друг другу головы из-за того, что никак не могли прийти к единому мнению, мочился ли Иисус время от времени, пребывая в облике человека. Идол Мамон сказал мне как-то, что он, по меньшей мере, всегда придерживался мнения о том, что Иисус действительно должен был время от времени мочиться, так как на святой моче[177] можно было бы заработать уйму денег, но, к его огромному сожалению, люди не последовали за ним в этом вопросе, что он до сих пор не может им простить и посему время от времени наказывает их в полной мере.

Был бы я на месте людей, то после расставания с Сыном Божиим я почувствовал бы еще большее отчаяние и недовольство, чем прежде, ибо что дало мне Его присутствие на самом деле? Разве только то, что мир мог бы быть значительно лучше и совершеннее, но что только Бог способен Своим всемогуществом исправить недостатки это мира, так что этот пример доказывает людям только их беспомощность. Мир плох, только Бог мог изменить это, но Он этого просто не делает. И в этом люди должны черпать свою надежду?

Должен сказать, что мне вся эта история показалась странной, и я никак не мог найти этому объяснения. Людей оставили в еще большей растерянности, чем прежде, к тому же поставив перед ними задачу обрести веру и путь истинный своими силами. То, что вездесущий Бог или Его Сын могли бы сделать быстро и просто, люди должны были теперь делать сами, или поручить избранным среди них, которых называли апостолами, поскольку они могли утверждать, что их вдохновляет Бог самолично или, по меньшей мере, одна из Его «агрегатных форм», а именно Святой Дух, а посему они вправе произносить любую проповедь, даже если поначалу не очень многие благоволили внимать им.

Теперь мне стало ясно, сколько хитроумия, я бы даже сказал, коварства таилось за всем этим, ибо, таким образом, люди изначально превращались в сообщников в осуществлении плана, подельников, которые никогда не смогут отрицать свою вину в этом, равно как и в изгнании из Рая. Ведь Бог и Сын оставили им совершенное учение, безупречное и без изъянов, которое, если его строго придерживаться, приведет прямым ходом обратно в Рай, так что все ошибки, недостатки и крушения (а они непременно возникнут по ходу дела, поскольку люди, как известно, несовершенны, нерешительны и вечно недовольны) будут лежать исключительно на совести людей, и виноваты в этом будут только они, а не Бог и не Его учение.

Как и при изгнании человека, зверя и гада ползучего из Сада Эдемского, Бог и в этом случае вновь освободил себя от ответственности, возложив на людей всю ответственность за свою судьбу, отчетливо представляя себе, что с этим они вряд ли толком разберутся, так что в общий хор под названием «ответственность или свобода» очень скоро вольется голос вины, смешанной с несчастьем, которое этим будет вызвано. Конечно, люди старались избавиться от ответственности, а стало быть, и вины, возложив все свои проблемы на третьего, а именно на меня, Дьявола, которого они идентифицируют со всем Злом, только потому, что мой мир, к сожалению, все еще не настолько совершенен, как ему следовало бы быть, но причиной тому сами люди, которые не берут на себя повышенной ответственности, которая, собственно, и является их задачей и предназначением.

Поразмыслив немного, я разработал собственную, весьма сложную стратегию, чтобы план Бога не завершился немедленным успехом. Сначала я решал, нужны ли вообще мне люди для претворения моих намерений или я могу просто пренебречь ими, другими словами, действительно ли есть необходимость реагировать каким-то образом на предпринятые Богом акции. Мне не доставило трудностей даже поддержать Его в том, чтобы люди отвернулись от этого моего мира и, как следствие, окончательно и бесповоротно с ним распростились, ибо «ничто» порождает «ничто», если, конечно, оно заложено в нем изначально, как однажды сказал один умный философ[178], но это имеет силу только для Бога и меня, а не для людей.

Если быть до конца честным, то я должен признаться, что эта мысль сначала не вызвала у меня сомнений, ибо люди давно уже стали для меня нетерпимы, ведь возишься с ними, надрываешься, а пожинаешь в конце концов неблагодарность и неверие. А если осмотреться в этом мире, не вдаваясь и интенсивные поиски, можно найти и других существ, которые вполне могли бы без особой помощи поддержать меня в моем труде: возможно, пчелы или муравьи, которые в прошлом добились серьезных достижений, причем по собственной инициативе, без того, чтобы высшее существо подгоняло их пинками под зад, что вообще-то было трудно осуществимо, ибо зад у муравьев очень и очень мал, а нога у высшего существа очень и очень велика, к тому же не знаешь, кого из муравьев нужно подбодрить, ибо их так много, что трудно выделить какого-нибудь одного.

Как бы то ни было, мне это стоило бы некоторых усилий, но я мог бы обойтись без людей, и поэтому я всегда повторяю: мой милый философ, отправляйся к муравью[179] и поучись у него, но пока еще ни один философ не прислушался ко мне, но в этом они виноваты сами. С другой стороны, раз уж я за прошедшие годы потратил на людей столько времени и сил, и мои усилия стали приносить первые плоды, то я решил, в конце концов, не отказываться от них; собственно говоря, я довольно консервативен и предпочитаю известное зло неизвестному счастью, даже если я впоследствии сокрушаюсь, что тем самым потерял определенные шансы. Но всего этого уже не изменить, так как и я подвержен, к сожалению, действию известного закона необратимости, точно так же, как и Бог, ибо иначе Ему не пришлось бы устраивать Потоп или даже посылать своего единственного и любимого Сына в чужой враждебный мир для того, чтобы излечить то, что подверглось заболеванию. Я же приступил к тому, чтобы в меру своих сил ограничить последствия Божественного плана.

Тем временем я на самом деле преуспел в воспитании и цивилизации людей; куда ни обратил бы я свой взор, на запад или на восток, я везде мог с гордостью свидетельствовать, что экономика и наука находились в полном расцвете, а люди познавали и улучшали одну часть мира за другой. О мастере Кʹунге и его учениях в Китае я уже говорил, и меня очень радует, что люди по-прежнему их придерживаются, хотя прошло уже немало лет и мир изменился во многих отношениях. Однако китайцы — верный народ, они не забывают традиций и мудростей своих отцов и, конечно, матерей, ибо не будем забывать, что женщины внесли весомый вклад в культуру, о котором почему-то всегда забывают. Однако, кто прививает людям правила, как и какую вкушать пищу или как правильно подтирать задницу, что тоже является искусством, которое, правда, редко уважают, но я опять отвлекаюсь, хотя это могло бы быть очень важной темой, но ведь и женщины, и именно они, все время страдают от упадка нравов, ибо Бог пожелал наказывать их в любом месте и во все времена.

Но мы как раз говорили о мастере Кʹунге, и его мы никогда не забудем, это я должен был пообещать ему, когда мой старый добрый друг Смерть слишком рано призвал его к себе, ибо не хочу умолчать, что иногда мне доставляет большую радость возможность сопровождать некоторых людей на их жизненном пути и иногда давать им советы, которым они могут следовать или нет, за это я уже не отвечаю. Мастер Кʹунг использовал их наилучшим образом, несмотря на то, что люди смогли оценить его, когда он давно превратился в прах, но я уже об этом рассказывал и поэтому обращусь к другим примерам, которых у меня великое множество.

Я был так счастлив, когда люди приступили, наконец, к овладению Землей, когда они научились обрабатывать металл, составлять для этого нужные пропорции и придавать ему затем формы, пригодные к использованию. А какие прекрасные вещи смогли они производить: они делали из металла кровати и не спали больше на грязной земле, а сладострастие достигло новых вершин, они делали оружие более красивое и еще более смертоносное, чем прежде, и вожделение с новой силой наполнило людей, по меньшей мере, мужчин, но также и женщин[180], которые даже отрезали себе грудь, чтобы лучше натягивать лук, и это доставляло мне еще больше радости, ибо я не делаю различий между людьми, лишь бы они исполняли то, что является их задачей. Сегодня же женщины каются в своих грехах и набивают себе груди так, что они лопаются, и это вроде бы нравится некоторым мужчинам, но не мне, ибо совершенство мира измеряется не величиной грудей.

Однако в те времена люди выполняли свой долг, старательно и прилежно занимались исследованиями и приобретали опыт, они изобрели ткацкий станок и получили достаточное количество одежды, чтобы скрыть свою наготу, но не настолько, чтобы это повредило сладострастию, а скорее даже подстегнуло его, и я хочу похвалить жителей Крита за то, что они позволили своим женщинам обращать обнаженные груди к небу, воздавая тем самым должное мне. Люди усмирили стихии и поставили их себе на службу, заставили воду крутить мельницы, они даже вскипятили воду и стали с помощью пара поднимать вверх баллоны и открывать двери храма, а имена героев, не хочу их замалчивать, были Герон Александрийский[181] и Филон Византийский[182], но они уже давно позабыты.

Архит Тарентский[183] изобрел винт, Архимед[184] придумал полиспаст, а другие греки переговаривались с помощью азбуки факелов, чтобы и в отдалении чувствовать близость друг к другу, и все это было задолго до того, как Иисус распространялся о недостатках в моем мире, указывая на них всегда с удовольствием. Многое свершилось с тех пор, как Господь изгнал людей из Рая, и постепенно люди своим тяжелым и суровым трудом, не без моей, конечно, помощи, создали вполне приемлемое бытие, в котором они стали чувствовать себя довольно уютно; возможно, именно это обстоятельство стало подлинной причиной вмешательства Бога в дела моего мира. Здесь я должен с сожалением отметить, что народ Авраама до сих пор пока почти не участвовал в улучшении мира, хотя, по идее, это должен быть избранный народ, от которого действительно можно было ожидать большего.

Ну, да ладно, не хочу жаловаться: другие народы, по меньшей мере, не оставляли своих усилий[185], они строили дома, где было тепло и чисто и ничто не оскорбляло эстетических чувств, они нашли путь к искусствам, и, наконец, им удалось создать автоматический театр, так что все люди могли наслаждаться им одновременно, и они создали спортивные площадки и парки, где можно было отдыхать и набираться новых сил с тем, чтобы и дальше работать над улучшением мира. Они занялись совершенствованием культуры и придумали массу инструментов, необходимых для повышения комфортности и уюта — мебель, столовые приборы, и овладели тем чудесным искусством, позволяющим из различных растений и животных приготавливать изумительные кушанья, что меня особенно радует, когда я время от времени пребываю в обществе людей в человеческом облике, так как мне опротивело, что мне всегда подавали одни и те же волокнистые кушанья, истекающие жиром. Люди построили дороги, они построили корабли, которые были лучше, чем тот сосновый ящик, который мне пришлось сколотить впопыхах, когда грозила страшная беда Великого Потопа, и они обогнули Землю, они встречались, но не понимали друг друга, так как я смешал их языки, они сначала воевали, потом стали торговать, поскольку это обходилось дешевле, и вновь вели войну, если торговля в какой-то момент себя не оправдывала.

Но люди изучали не только природу, отдаваясь поискам и претерпевая неудачи, вновь приступая к поискам и вновь ошибаясь, пока им наконец не удавалось найти нужную траву для лечения именно определенной болезни, или нужные металлы и правильную температуру для получения нужных сплавов. Нет! Они даже начали размышлять о мире и его законах и создавать в своих головах новые, модели мира, так что в своем воображении они управляли звездами, не пошевелив и рукой, что им вряд ли бы удалось на деле, ибо то, что мне доставляет немало трудностей, для людей недостижимо.

Конечно, они при этом допускали сначала ошибки, заставлявшие меня ухмыльнуться, настолько ошибки эти были смешны, но я в те времена не позволял себе ругать их и не делаю этого и поныне, если только они трудятся. Я даже воздерживаюсь от шуток по поводу того, что люди именно Землю поставили в центр своего мира, но должен сказать, что я смеялся от всего сердца, но смеха моего никто не слышал, кроме Бога, и Ему это доставило изысканное удовольствие.

Ну, хорошо, некоторые из их теорий были скорее бессмысленными, и они ничем не способствовали тому, чтобы люди лучше поняли мир, или лучше себя в нем почувствовали, или просто почувствовали собственную ответственность за его судьбы. Я и сегодня еще не знаю точно, насколько серьезно люди воспринимали в те времена свои теории, или они изящно морочили голову своим современникам. Как прикажете понимать утверждения, что Космос навечно неизменен и недвижим? Что за жуткий вздор, ведь даже сам Бог со временем не остался неизменным, а я тем более, и мой алгоритм меняется с каждым днем, иначе его давно бы уже не стало. Но именно так и не иначе написано у Парменида[186] и Зенона[187], и они не поленились к тому же доказать эти теории, но это им плохо удалось, так что вообще нельзя говорить о какой-то правильной теории.

Но такова уж сущность человека, что он заблуждается, и фрукт с Древа познания мог бы научить его различать Добро и Зло, если бы он его съел, что за него сделали муравьи, но, откусив от него, человек не приблизился к истине ни на один шаг, а посему должен искать ее в поте лица своего. Но эти поиски не пропали втуне. Ах, как я радовался тому, что Аристотель, наконец, отверг раз и навсегда бесконечность этого мира, поскольку она не понадобилась ему для построения его теории, ибо человек должен проявить себя в конечном понимании своего бытия и нигде кроме, так пожелал Бог. И таким я создал свой мир, так, чтобы люди не теряли себя в мечтах и надеждах, а прилежно трудились над тем, как сделать этот мир еще совершеннее.

И как я радовался тому, что Демокрит[188] и Левкипп[189] искали мельчайшие частицы мелкого, естественно, только в мыслях, поскольку мельчайшие частицы слишком мелки, чтобы человек мог ухватить их руками, так как ему этого не дано и сие целиком принадлежит моему хозяйству, причем я утаиваю это от Бога. Мне могут возразить, что сегодня человек далеко продвинулся в этой области и люди могут сами считать себя создателями нового мира, если им удастся разъединить атомы и вновь соединить их, и должен признать, что я был немного удивлен, когда люди неожиданно проникли в ту область, где, как я надеялся, я останусь полновластным хозяином.

Но волнение мое длилось недолго, так как я быстро понял, что только случай навел их на след тайного знания и они до сих не осознают, что они при этом делают. А мой добрый старый друг Смерть настоятельно просил меня оставить людей в покое, когда они занимаются расщеплением или расплавлением атомов, ибо это только облегчает ему работу, особенно в тех случаях, когда люди совершают при этом ошибки. Ему остается только терпеливо ждать. Я же просто рассвирепел, ибо мне не хочется каждый раз создавать свой мир заново, и я обругал Смерть, и он замолк.

Итак, в те времена, еще до того как Бог послал Своего Сына на землю, было достаточно людей, которые задавались мыслями о развитии мира и при этом приходили к удивительным идеям, что меня очень радовало, ведь я полагал, что наконец-то нашел поддержку, о которой так долго мечтал, чтобы сделать мой мир более совершенным. Как же я был счастлив в какой-то момент, что один из этих людей, казалось бы, открыл один из существенных принципов моего мира и рассказывал о нем другим, что конкуренция[190] заставляет работать даже ленивых и сосед соревнуется с соседом, так как и раздор может быть полезен смертным, если стараться победить в соревновании, и, как вполне справедливо указал еще один из этих мудрых людей, страшна не бедность, а бездействие.

Я мог бы быть, да и был какое-то время доволен, пока не выяснил, что большинство тех людей стремилось не к тому, чтобы сделать этот мой мир более совершенным, а к поиску выгоды для себя самих. Им вообще не было дела до алгоритма, системы, коллектива, их духовный взгляд доставал лишь до кончика собственного носа, что совсем ничтожно, так как в те времена у людей были еще плоские носы. Люди думали о культуре, науке и технике, но только для того, чтобы немногие из них могли наслаждаться философским бездельем, и они глубоко презирали так называемого banausos, т. е. того, кто работает у печи, хотя жили они целиком за счет его работы. Когда таких людей спрашивали, как они представляют себе счастье на земле[191], то они не могли придумать ничего лучшего, кроме как заявить, что счастье заключается в достатке, но не заработанном, а унаследованном, что не нужно ссориться с людьми, но и гостей принимать нужно не часто, что вечера нужно проводить, пускай не в попойках, но без забот, что нужно иметь женщину целомудренную, но не ханжу, и что, прежде всего, важен хороший сон, позволяющий скоротать время темноты.

Мне к этому нечего добавить, кроме разве того, что мой мир может стать лучше не от таких размышлений, а только от целенаправленных усилий людей, которые при этом не страшатся трудностей. Даже если бы я одобрял успехи этих мужчин, что в ласковой тени своих садов[192] все глубже мысленно проникали в тайны мира, даже в этом случае, не буду этого скрывать, мне гораздо симпатичней были другие, которые желали испробовать свои возможности не только в мыслях, но и в условиях реального мира, познать его, использовать и изменить. Понятно, что я себя чувствовал значительно лучше среди этих «делателей», ведь я сам прежде всего демиург, простой ремесленник, который из чистого любопытства, но и при всей ответственности, всегда желает создать что-то новое, что-то лучшее. Не хочу забегать вперед, но я тогда уже почувствовал, на кого я могу положиться в этом мире, а позже, когда наступил момент и люди вновь разочаровались в ожидании обещанного Рая, и, полные энтузиазма, решили сами создать его здесь, в этом моем мире, я сделал свои выводы, вот почему демиурга по праву называют творцом миров.

Но на том и остановимся, ибо мои аргументы ясны: каким прекрасным мог бы стать сегодня мир, если бы люди не последовали тогда призыву Иисуса и не отвернулись бы от мира и его насущных задач. Признаю, что избранному народу Авраама жилось в ту пору на краю цивилизованного мира не очень хорошо, но должен добавить, что, насколько я знаю, никто еще не запрещал людям учиться у других и в результате вести более достойную жизнь. Вещи материального мира мне не чужды, ведь я сам их и создал, и никому не стану пенять, если иногда состояние мира приводит его в отчаяние и единственный выход он видит в том, чтобы ждать какого-нибудь спасителя, поскольку все его усилия обречены на провал. Соглашусь также с тем, что большинство земель в Галилее и Иудее чрезвычайно способствуют развитию маниакальных депрессий, поэтому даже море о тех краях совершило самоубийство и его по праву называют Мертвым морем, однако мой старый добрый друг Смерть не несет за это никакой ответственности.

Как бы то ни было, я узнал, что никогда нельзя недооценивать воздействия климата и географии на культуру и чувства человека, чему я сначала очень удивлялся, ведь я хотел сделать как лучше и доставить людям хоть немного разнообразия и поэтому предусмотрел в некоторых местах и среднем побольше дождей, а в других — побольше солнца, однако люди оказались неблагодарными и использовали это как еще один повод для недовольства. Действительно, люди в Палестине уже тогда, как и сейчас, были чрезвычайно недовольны тем, что для них невыгодно быть избранным народом, ибо цивилизация развивается опять-таки в других, удаленных от них местах. Немного оскорблены они были и тем, что существовала ярко выраженная, характерная корреляция между почитанием ложных богов и постоянно расширяющей свои границы цивилизацией, особенно если за масштаб взять социальное и индивидуальное благосостояние; именно так и делает большинство людей, желая оценить качество этого моего мира.

На эту тему я мог бы теперь поговорить более подробно, но не хочу этого делать, так как я всегда открыто подчеркивал, что здесь для меня речь не идет о том, чтобы сделать людей богатыми и счастливыми, за это они ответственны сами, и от этой ответственности их никто не освободит ни теперь, ни позже, а потому ожидать этого вообще не стоит, ибо в этом случае грозит опасность упустить то, что действительно необходимо, а если и есть грехи, то это — леность и безделье, и прощены они не будут никогда; может быть, Бог простит, но я не прощу никогда.

Даже если я в некоторой степени могу понять, что люди и то время в Палестине не хотели и не были способны взять свою судьбу в собственные руки, как следовало бы, и предпочитали упражняться в ожидании спасителя, избавителя, Мессии[193], и устали от долгого ожидания настолько, что некоторых принимали за долгожданную персону и чествовали ее, то я должен все-таки отметить, что вмешательство Бога в мое мироздание стоило мне полутора тысяч лет и многих усилий, прежде чем мой мир поднялся до достигнутых однажды высот.

У людей оставалась еще неутоленной жажда познания и озарения, люди стояли на пороге по-настоящему глубокого понимания природы, и не хватало всего какого-то единственного, скромного шажка, чтобы совершить прорыв в новую, лучшую эпоху в истории Высшего человечества, но искушение ленью оказалось огромным, ибо ожидание всегда прельщает людей больше, чем действие. А идол Мамон научил людей обращать внимание только на выгоду, во всяком случае, не следует при этом страшиться усилий, затрачиваемых на скрупулезный подсчет издержек, чтобы избежать лишних движений. А поскольку Бог сам создал людей, правда, весьма давно, но все-таки создал и снабдил их своим собственных духом, то Он отлично понимал их психологию и знал, что достаточно всего лишь небольшого толчка, чтобы пробудить в них наслаждение блаженным ожиданием, которое слаще любого из семи смертных грехов, и при этом совсем не нужно напрягаться, если можно так выразиться, то леность является самым экономичным грехом, и это делает ее чрезвычайно привлекательной для большинства людей, и они просто не могут ей противостоять.

Чего я только не делал, чтобы воспрепятствовать людям в их склонности предаваться праздности: я разыскал апостолов и попытался сначала переубедить их, затем соблазнить и приманить, но все мои усилия не дали результата[194], и на грани отчаяния я принял решение умертвить их, что тоже мало помогло, ибо число их быстро возрастало, и мой старый добрый друг Смерть еле поспевал выполнять свой долг, так много у него было работы. А уж когда еще львы и медведи на цирковых аренах стали жаловаться на то, что их пища постепенно принимает односторонний характер, мне стало ясно, что эту битву я проиграл; люди явно устали каждый день работать над улучшением мира и каждую ночь вновь и вновь раздумывать над тем, как им лучше познать мир и изменить его. По причинам, о которых я не буду говорить здесь подробно и которые, собственно, к делу не относятся, я, к сожалению, не могу каждому отдельному человеку преподнести свет для его исключительно личного просветления, так что многие из них всю жизнь проводят в напрасном ожидании, чтобы только в час своей кончины узнать от моего старого доброго друга Смерти, что они и не были предназначены для просветления и что им следовало бы заняться в жизни другими делами, а не ожиданием этого, но будет уже слишком поздно.

Короче, не варвары с Востока и Севера погасили светом античного мира, это была сама Новая религия, которая не проповедовала ничего иного, кроме смиренного ожидания Спасителя, который, однако, больше не показывался людям на глаза, разве что издали. Я не очень высокого мнения о разного рода культурологических сравнениях, которые мне сегодня предлагают на каждом углу, но да позволено мне будет здесь отметить, что Китай значительно чаще подвергался нашествиям варваров, которые были значительно разрушительнее, и Китай был завоеван ими, но китайская цивилизация вроде бы недолго терпела от этого ущерб. Эти набеги только подстегивали китайцев к еще более внушительным достижениям, словно они хотели доказать это миру и самим варварам.

Да, Китай — центр цивилизации, Срединное царство, или как говорят chung-kuo, вот там мое задание сделать этот мир хоть немного лучше и совершеннее путем прилежного труда, денно и нощно, было воспринято со всей серьезностью, и весь народ направил свою судьбу и свою историю на выполнение единственной моральной миссии — принести в мир цивилизацию, а всем людям — мир и гармонию, чего придерживалось и большинство властителей[195] народа. А если нет? Тогда они не имели права быть властителями, тогда вступало в силу право, даже долг народа избрать себе новых властителей, ибо властителем может быть лишь тот, кто несет благо, а только тот несет благо, кто находится в согласии с законами Неба, и только тот следует законам, кто делает этот мой мир лучше.

Ну, а что же варвары? Они не злы и не плохи, они столь же несовершенны, какими когда-то были китайцы, пока добрый властитель не цивилизовал их, и, таким образом, каждый человек, равно как и варвар, поддается улучшению почти во всех отношениях, никто не остается навеки и навсегда обреченным на проклятие жить, как варвар, важна только культура, но никак не племя, нация или, horribile dictu (лат. страшно сказать. — Прим, пер.), раса, и уж конечно, не цвет кожи, волос, зубов или далее ногтей. Только варвары этого не знают, и поэтому более высокая культура должна передать им как можно скорее и как можно больше своих ценностей, ведь в конце концов варвары — это те же невоспитанные дети, не исключено, что в них доминирует грубая физическая сила, но это ничего не значит, если приложить труд и уделить им время, познакомить их с благами культуры, которым они не смогут противостоять, так что с полным основанием можно утверждать, что со временем из варвара получится цивилизованный человек, сиречь китаец.

Вот такую позицию хочу похвалить, ибо она свидетельствует о неколебимой внутренней силе, чего я вообще всегда ожидаю от людей. Но если внутренне сомневаться в своей собственной культуре, если отказаться от мира и действий, то у таких людей внутренние плотины будут быстро прорваны, когда накатится волна варваров и будет грозить подмять под себя все. Разве я не говорил всегда, что стены и крепости представляют собой всего лишь символы, которые сохраняют свое действие, пока есть готовность в них верить, причем с обеих сторон, ибо никогда еще не удавалось защитить крепость, когда это действительно было нужно. Но люди не пожелали прислушаться ко мне, как это часто случалось в их истории, и потому должны терпеть последствия.

Некоторые, но немногие, люди боролись еще в те времена против упадка, и имена их были Плотин[196] Боэций[197] и Порфирий[198], и много еще было таких, чьи имена могли бы заполнить целую книгу, но они были обмануты и преданы, обруганы и прокляты, и даже я не мог им помочь, ибо дух человеческий был опьянен надеждами, которые пробудил в них Иисус, не исполнив их на деле. И в этом помутнении люди приходили к абсурдным мыслям, что мне еще раз показало, какую творческую силу могут они развить, если только захотят и приложат при этом хотя бы немного усилий.

Собственность — это грех, так, по крайней мере, утверждал некий Амвросий Медиоланский[199], но лучше бы он, следуя значению своего имени (Ambrosius — амброзия, пища богов. — Прим. пер.), занимался кулинарией и гастрономией, а не философией. Да, но что это должно было означать? То, что каждый должен будет беспокоиться за судьбу плодов своего труда, бояться, что может прийти любой прохиндей и потребовать от них свою часть, ссылаясь единственно на то, что он, дескать, тоже подобие Бога, независимо от того, что он сам внес в благосостояние мира? Единственное, что может возникнуть при этом, так общество лентяев и воров, однако достопочтенный господин Амвросий ожидал своего Спасителя, а что произойдет до Его прихода, этого господина не волновало, ибо Спаситель скоро явится, так зачем же сейчас заботиться о мире, но он забыл при этом, что Нимрод, могучий охотник, в свое время возобладал над людьми, привив им понятия «Мое» и «Твое», и люди к ним издавна привыкли и отступать от них не собираются.

Не могу не указать здесь на то, что спустя пару столетий после того как Спаситель все еще не явился, именно в чудесном городе Милане, который я всегда так искренне любил, исходя из благих намерений, я организовал там настоящий банк[200] под именем Амвросия, и этот институт оказался вполне достойным своего патрона и, прежде всего, его философских воззрений, согласно которым собственность других людей являлась грехом, и он старался на полном серьезе освободить их, пусть даже на длительную перспективу, от этих грехов, просто-напросто отбирая у людей собственность, естественно, не спрашивая у них на то предварительного согласия. Иначе это было бы скучно.

План Бога был умен и хитроумен, но не только по этой причине на его долю выпал успех более значительный, чем мне бы того хотелось. Иисус после краткого пребывания в моем мире сенсационно вновь покинул его, не без того, чтобы оставить после себя целый запас идей и мыслей, которые сначала медленно и незаметно, затем, набирая силу, начали свое разрушительное действие. Однажды кто-то сказал, что «религия есть опиум для народа» (здесь дана цитата из Карла Маркса в том виде, как она давалась в официальной советской литературе. У Маркса: «Религия — это вздох угнетенного создания… она есть опиум народа». — Прим. пер.), естественно, так просто об этом говорить нельзя, поскольку были разные религии, на каждый вкус своя, так что религию можно выбрать по желанию и при этом необязательно придерживаться какой-то одной религии. Можно избрать несколько одновременно.

Такие свойства природы человека, естественно, не могли оставаться сокрытыми от Бога, ибо Он сам, по собственной инициативе и на свою ответственность создал людей, и хотя с тех пор прошло много времени и люди (и даже Бог) немного изменились, Бог помнил еще, почему Он придумал такой тип религии, которая должна была особенно понравиться людям: собственно, в корне своем она требовала от человека только двух вещей, а именно — Верить и Ждать, а другими словами — быть глупым и ленивым.

Истина, так, во всяком случае, твердили людям, может быть познана только теми, кто сознательно отрешится от любого знания и всяких наук и целиком отдастся вере; если люди верят истинно и твердо, то они не должны желать ничего, что выходит за пределы веры, ибо вера — это первейшее дело, и не существует ничего иного, во что можно верить за ее границами. Вот так было призвано тупоумие, названное добродетелью, людей научили молиться, чтобы жажда знаний отступила перед верой. Для этого, в частности, никому не понадобилось сильно напрягаться. Сначала некоторые люди с известной, хотя и непростительной наивностью полагали, что ради веры следует постоять бездвижно несколько лет на столбе, почему и называли их стилитами (столпниками), благо их, в смысле — столбов или колонн, имелось в те времена более чем достаточное количество, или уединиться, удалившись от всех в пустыню, в которых в тех краях тоже не было недостатка, и их называли эремитами, что означает «люди пустыни», и они приняли на себя всяческие лишения, думая, что тем самым они приобщаются к вере, что, естественно, было сущим вздором. Но простите, я не хочу судить, должен же каждый верить во что он хочет, только пусть он потом не жалуется мне, если у него не получается, люди должны обращаться в другую инстанцию, где они, как я предполагаю, тоже не будут выслушаны.

Но признаю, что я испытал немалый испуг, когда впервые услышал об этих странных существах: они пребывали в полном запустении, со свалявшимися волосами, выглядели дико, зверски воняли, отощали до костей и укрывались шкурами диких зверей, оставляя открытыми только небольшие отверстия для рта и носа, словно с момента изгнания из Рая прогресс в культуре не принес ничего нового. Но эти странные существа сами об этом ничуть не заботились, ведь они утверждали, что бежать из мира сего они решили в полном сознании и по собственному желанию, хотя об этом можно было бы и поспорить. Во всяком случае, я считал большим выигрышем для мира то, что эти недоумки ушли в строгое отшельничество и решили провести свою жизнь в одиночестве и молчании, ибо кому захочется иметь таких соседей.

Пока люди здесь, в этом мире, кормили свои семьи трудом рук своих, платили налоги и проценты, как полагается, и, стало быть, вносили свой вклад в дело совершенствования моего мира, день за днем, пусть и понемногу, эти эремиты предавались безделью. Единственное, чем они занимались, была их собственная аскеза, и в этом они были, должен признать, весьма изобретательны. Прежде всего, они отягощали себя веригами, которые таскали на себе не снимая, ежедневно, без смысла и понятия. В этом участвовали и женщины, что меня особенно печалило, потому как мной было уготовано для них нечто другое, если уж действительно добиваться совершенства мира, но об этом я пока умолчу.

Естественно, всегда находились люди, которые по самым разным причинам отказывались от собственности, некоторые из них — по глупости, другие, однако, по той причине, что были слишком ленивы, и они утверждали, что Бог предоставил эту землю всем людям наравне, с тем чтобы они бережно обращались с этим даром и вернули его в полной сохранности, если Бог потребует его назад. Однако это был только предлог, чтобы наслаждаться успехами других людей, не утруждаясь самим. Некоторых из них назывались назореями, что справедливо указывало на то, что они были отщепенцами, или эбионитами, поскольку были они бедны, они отказывались от вина и не стригли волос, одевались в верблюжью шерсть с кожаным поясом вокруг бедер, питались саранчой и диким медом.

Ну, ладно, в конце концов, наверное, хорошо, что эти существа (можно ли еще называть такое существо человеком?) отказались от продолжения рода, но даже исключив то обстоятельство, что вряд ли можно найти в них хоть что-то привлекательное, уже можно счесть целесообразным, что этот вид почти окончательно вымер, правда, время от времени он прорывается на поверхность, но, очевидно, по той причине, что Бог прячет где-то соответствующий ген, который я пока не обнаружил. Представьте себе, что все люди включились в то время в подобные эксперименты, тогда роду человеческому скоро наступил бы конец, что, возможно, входило в планы Бога, но в корне разрушило бы мою стратегию.

Но так далеко дело, к счастью, не зашло, ибо Бог не обдумал тот факт, что я привил людям идею соревнования, что в случае с эремитами привело к тому, что каждый стремился превзойти другого в различных способах самобичевания и отрешения, и люди находили все новые формы самоистязания, что, в свою очередь, отпугнуло большинство других людей, ибо их еще не научили, как боль сделать наслаждением — это придет на более высокой ступени цивилизации.

Кстати, сильные мира сего наблюдали за этой возней с большой долей скепсиса, в конце концов, именно они были заинтересованы в том, чтобы никто не уклонялся от налогов и платежей, какими бы благими намерениями это не оправдывалось, даже если это были предпринятые еще в этом мире попытки эмигрировать в Царство Божие. Но у некоторых властителей достало ума самим решиться и принять эту Новую религию, после того как почти все попытки бороться с ней раз от разу завершались крахом, и такой шаг, по моему разумению, вызван был не привлекательностью Новой религии, так как с помощью страданий и мучений нельзя мобилизовать массы, особенно если страдаешь сам, а тем, что блага при ancien régime (франц. — старом режиме. — Прим. пер.) распределялись уж очень неравномерно. Но тут нельзя уже было ничего изменить, хотя я неоднократно предостерегал от этого власть имущих, но мое слово уже ничего не значило.

Вообще, мне пришлось, к моему огромному сожалению, обнаружить, что люди именно в тот момент теряют уважение и доверие к богам (к каковым в этом единственном случае я хотел бы быть причисленным), когда им кажется, что они поняли какую-то малость от этого мира. В этом случае наши заветы и советы уже ничего не стоят, так как люди творят тогда собственные законы, но и их не соблюдают. Пришлось научиться не слишком распаляться в такие моменты, ибо приобретенный со временем опыт учит меня, что даже такие фазы, как и все прочее в истории «улучшенного» человечества, преходящи, и что, будучи существом истинно метафизическим, всегда обретешь новых верующих и сторонников, если только умеешь ждать. А мне ожидание не составляет труда, ведь тем временем меня ждет много других дел в разных местах моего мира. И поскольку я являюсь истинно метафизическим существом и таковым останусь, то для моего существования и моего благополучия абсолютно все равно, что люди обо мне думают; вот им самим лучше бы не слишком полагаться на свои знания и способности, но и тут я навсегда снимаю с себя всякую ответственность.

Хорошо. В те далекие времена мы — Бог и я — начали большую игру, не завершившуюся вплоть до сего дня, при этом ни Бог, ни я не смогли бы в настоящий момент еще сказать, какова ситуация в этой игре. Игра эта чрезвычайно сложна, и потому я не стараюсь здесь объяснить ее во всех деталях, ибо люди все равно не поймут или, что было бы еще хуже, поймут и попытаются со свойственной им неуклюжестью вмешаться в ход игры, что, естественно, полностью нарушило бы обе наши стратегии. По меньшей мере, я лишился бы всякой радости от этой игры и предоставил бы Богу в одиночку заботиться о людях, чего Он, по моему мнению, постарается определенно избежать.

Итак, я не буду здесь и сейчас подробнее рассказывать о правилах и целях этой игры, однако позволю себе все-таки заметить, что это действительно чрезвычайно сложная игра, которая ведется не на шестидесяти четырех клетках и не только шестью различными фигурами, которые по простым правилам можно двигать туда-сюда, пока у одного из партнеров не кончится время или желание этим заниматься. В принципе, это отнюдь не игра, в которой целью является выигрыш, на это Господь изначально наложил запрет, и я был доволен, что Он вообще соизволил сыграть со мной, в конце концов, выбор интеллигентных партнеров был в те времена столь же невелик, как и сегодня, а посему я не мог себе позволить раздражать Бога, ставя слишком высокие требования. Поэтому хочу здесь со всей ясностью подчеркнуть, что я не бился с Богом об заклад ни в этой игре, ни при каких-либо других обстоятельствах — никогда я этого не делал и никогда делать не буду, ибо на что-то действительно существенное Он спорить не будет, а всем прочим я располагаю сам.

Итак, Бог сделал свой ход, должен признать, с некой долей зависти, поистине блестящий, и поместил на некоторое время Своего Сына на землю, где Он вызвал немалую смуту и нанес немалый урон моим планам, который в те времена трудно было даже точно определить. Моя первая реакция, как уже говорилось, была исполнена гнева и ярости, ведь я пытался ответить силой, что, однако, не дало сколько-нибудь ощутимых результатов, поскольку со всех концов и из всех углов выползали новые апостолы, миссионеры и верующие, и даже мой старый добрый друг Смерть не мог далее следовать за ними, так что мне довольно быстро пришлось выработать новую тактику. На некоторое время я удалился и уверовал через какую-то сотню лет, что решение мною найдено, а именно — это была своего рода дуальная тактика, при этом я надеялся, что, по меньшей мере, часть ее будет обладать пробивной силой и окажет долгосрочное воздействие.

Часть моей тактики состояла в том, что я обратился к potentes, властителям этого мира, что казалось мне особенно важным, именно они должны были стать моими естественными союзниками, ибо они не могли быть заинтересованы в том, чтобы все больше людей отворачивалось от этого мира и, стало быть, от их власти, более того, они должны были воспринимать это как демонстративную угрозу. Ведь власть — это то же богатство, которое в этом мире распределено чрезвычайно неравномерно, но не потому, что я не доверяю людям, а только по той причине, что оно обретает силу лишь тогда, когда сконцентрировано в небольшом количестве мест. За власть, по-моему, должно бороться как можно больше людей, ибо никогда нельзя заранее сказать, в чьих руках она будет наиболее эффективна, но если власть достигнута, то она должна связывать все воедино, задавать ритм, и каждый должен ей подчиняться, не придираясь по каждому поводу; первой и благороднейшей задачей власти должно быть подавление раз и навсегда любого сопротивления, без милосердия и не взирая на лица.

Добиться власти — это, как говорится, полдела, важно удержать власть, поэтому умные властители не полагаются только на свою силу, даже если их владычество опирается на нее, как дом на фундамент. Ибо со временем даже самый прочный фундамент становится ломким, поэтому они составляют план, каким образом можно постоянно обновлять дом, и называют этот план философией или, еще лучше, — религией[201], ибо вера держится дольше знания, поскольку она черпает свою силу в сердцах людей. Я не могу отрицать, что Новая религия Иисуса и Его посланников приветила добрыми словами сердца многих людей, и они, исполненные радости, верят в то, что им осталось только дождаться возвращения Спасителя, чтобы освободиться от страданий их земного бытия.

Итак, я посоветовал властителям мира встать самим во главе этой религии, тогда она не будет представлять для них опасности. В частности, если объяснить простым людям, что их деятельность вообще не влияет на спасение, и им оставалось бы просто следовать Божественной воле, как ее возвестил Иисус и как ее теперь громогласно повторяют власть имущие, ну а затем — готовиться к концу, Судному дню с его пятнадцатью вопросами и к Царству, которое не от мира сего. Так чего же было бояться властителям?

Ничего, во всяком случае, до тех пор, пока они слишком явно и настойчиво противостоят Новой религии, пока они будут укреплять людей в их вере в силу ожидания, дескать, нет смысла упорно стремиться к изменению условий здешнего мира, коль скоро тот мир давно готов принять истинно верующих. Да и неизбежные бедствия от власти переносились бы в этом случае лучше и легче, ибо люди твердо верили в то, что Страшный Суд вынесет неверующим и неправедным кару, которая будет более справедливой и более страшной, чем люди могли бы измыслить сами. А уж если властители копят богатство и умножают роскошь, сколь им заблагорассудится, то ведь в Судный день игра начнется с начала, и властелинам этого мира не останется ничего, кроме вечной кары, а верующим — вечное блаженство в Святом Иерусалиме. Этого простые люди ждут и сегодня, а властители вполне справедливо подсмеиваются над ними.

Ну, все бы вроде хорошо… Когда магнаты возглавили религию, для меня это стало до некоторой степени удачей, так как тем самым сохранится хоть немного порядка в этом мире и он не погрузится полностью в летаргический сон, убаюканный надеждой. Утвердить власть за правителями этого мира было не так уж трудно, как мне это казалось изначально, ибо раз уж сам основатель религии сказал, что Его царство не от мира сего, то кто же будет Ему возражать. Могущественным властителям оставалось только советовать верующим, ссылаясь на слова Господа, подчиняться начальству, добавив к тому же, что ослушавшийся властелина противится Божественному порядку, а холопы должны быть покорны своему господину во всем[202].

Однако одним порядком этого, естественно, не добьешься, поскольку мой красивый, грандиозный план усовершенствования мира может удаться лишь в том случае, если люди не начнут слишком рано довольствоваться своими достижениями. Так, я измыслил следующую часть своего плана, которая в то время мне показалась сверхгениальной: если уж так получилось, что люди настолько недовольны своим земным бытием, что они толпами устремились к Новой религии и при этом не давали себя смутить ни добрым словам, ни изощренными преследованиями, то я должен был на первое время примириться с данной ситуацией.

Но мне удалось проделать нечто другое, а именно — внести в их ряды великое смятение[203]. Коль скоро люди так сильно верят в Спасителя и надеются, что Он освободит их от скорбной земной юдоли, зачем же тогда быть Ему одним-единственным, отчего их не должно быть как можно больше, чтобы каждый человек получил шанс лично встретить Спасителя? В прошлом я достиг определенных успехов, устроив соревнование между людьми и их культурами; они великолепно развивались и притом внесли достойный вклад в прогресс этого мира, поэтому я полагал, что эта оправдавшая себя стратегия сработает и на этот раз, что хотя и было обоснованным предположением, но, как я вынужден признать, к сожалению, не всегда и необязательно вписывающимся в логику моего алгоритма, потому как даже я не должен бездумно исходить из того, что нечто функционирует лишь по той причине, что раньше оно уже функционировало. Ведь времена меняются, и нам надо работать вместе, ибо только так создается что-то в этом мире.

Так вот, я тогда позаботился о том, чтобы Новая религия не оставалась единственной, а вынуждена была выдерживать жесткую конкуренцию[204], для которой я постоянно подбрасывал новые идеи, как только видел, что она идет на спад. И я создал симониан и менандриан, и саторниальцев, базилидиан и николаитов, карпократов и керинтян, которых называли также меринтианами, валентиниан, секундиан, к которым примкнули Епифан и Исидор, что меня в то время весьма обрадовало, к тому же катафригийцев, к которым относились монтанисты и таскодругиты, которые, в свою очередь, разделились, пепуциан или прискиллиан и кинтиллиан, с которыми соединились артотириты, чему даже я не мог воспрепятствовать, появились также фотеяне и пневматомахи, которые были учениками Элевсия, который не признавал Святого Духа, и, наконец, оригиты, которые по ходу дела предавались блуду, что мне представлялось особенно красочным, но здесь и сейчас я умолчу об этом, как и о многих других религиозных группах, названия которых даже я не могу вспомнить. Но, к счастью, некий Епифаний (нет, не друг Исидора, а другой) однажды записал их всех по порядку, так что теперь я могу, по крайней мере, зачитать этот список.

Конечно, уже тогда делались предположения, что за всеми этими делами стою я, поскольку я действительно напустил всех этих духов на Новую религию, чтобы уничтожить ее в зародыше, — в этом-то и заключался весь смысл моих действий, ибо я не хотел оставить без ответа блестящий ход Бога. Я пошел еще дальше, и давал тому или другому «спасителю» понять, что не Бог, а я сотворил этот мир, потому как я всегда придерживался того мнения, что нельзя оставлять людей в заблуждении и, наоборот, нужно дать им приобщиться к вечному и подлинному знанию, т. е. gnosis[205], ибо мой мир можно улучшить только благодаря знаниям, а не одной лишь вере и ожиданиям.

На эту тему я часто вел споры с Богом, но мне никогда не удавалось Его убедить, даже когда я прилагал немало усилий, чтобы тщательно отобрать аргументы и сформулировать их тщательным образом, ибо Бог весьма щепетилен в таких делах, а уж на что Он способен в гневе, мне хорошо известно. Иногда мной овладевало отчаянье от бесплодности моих трудов, ибо люди тоже не хотели следовать моим аргументам. Они выслушивали то, что я им высказывал, записывали в красивых толстых книгах, бродили по свету, проповедовали повсюду, вплоть до Китая, где им вообще-то нечего было делать, поскольку хотя бы в этом уголке мира царил порядок, но они об этом не задумывались, ибо полагали, что обрели, наконец, истину, и хотели сообщить о ней всему свету. К счастью, властители Китая знали, что им делать, и затоптали эту искру, прежде чем пожар охватил всю страну.

Однако в других странах, там, где я того пожелал, деятельность миссионеров самых новых религий была поначалу успешной, они составили серьезную конкуренцию Новой религии, они спорили с ней по существу и внешним аспектам, выдвигали добротные аргументы в защиту своего взгляда на мир, и им почти удалось привлечь на свою сторону Августина, что меня чрезвычайно обрадовало бы, ибо это избавило бы нас всех от его жалобных исповедей. Но к чему сожаления? У меня еще оставалась возможность убедить Августина в том, что наряду с civitas dei (Божественным), на что он так надеялся, в этом мире должен быть еще и сугубый порядок вещей, благодаря которому он узаконил сильных мира сего, чтобы и дальше действовать как прежде. Какое я испытал облегчение, когда первая часть моего плана увенчалась успехом, маленький архипелаг власти и порядка оказался защищенным от бури дико вздымающихся волн моря веры и надежды.

Досадно, однако, было то, что эти новые религии сделали совершенно другие, нежели я предполагал, выводы из моих разоблачений[206], которые я сделал из благих побуждений. Я раскрыл им великую тайну о том, что я был создателем этого мира, и при этом надеялся, что теперь люди вновь займутся честно и серьезно его усовершенствованием, что всегда было их задачей. Но люди все перемешали и отвратили с еще большим отвращением лица свои от этого мира и испробовали все, чтобы как можно скорее покинуть его. Только по одной той причине, что этот мир создал Дьявол, Самаэль, как меня еще называли, слепой бог, должен последовать вывод, что весь Космос неизбежно становится принудительной системой, средоточием Зла, полным мрака, смерти, обмана и подлости. А поскольку Космос плох, то таков и человек, ибо каков макрокосмос, то таков и микрокосмос, и наоборот, что является сущим вздором, как я это неоднократно и подробно доказывал. Ведь эти области четко разделены, но люди истово в это верили, и я не мог этого изменить в спешном порядке. К тому же они говорили, что человек в своей существенной и неизменной основе вообще происходит не от этого миpa, а является в этом мире всего лишь чужаком и странником, и они проповедовали о гадкой плоти, узилище странствующей души, о юдоли печали, о заблудшей душе, которая из светлого мира духа сослана в низменную материю, откуда она стремится под родной кров, и об окончательном спасении через аскезу и мученичество.

От людей требовали полной отрешенности от мира сего и от моих творений; уже не только в этом мире, чему людей до сих пор обучали всегда и с большим успехом, как только они желали обрести святость, но и в том вечном, одухотворенном потустороннем мире, который дает забыть здешнюю суету, поскольку там владычествует настоящий, добрый Бог, а я, Дьявол, не обладаю больше никакой властью, о чем можно было бы поспорить, ибо где же поместить Ад, как не в потустороннем мире, но люди об этом знать не желают, а мне уже надоело обсуждать одни и те же темы. Посему я не хочу больше высказываться по поводу того, что якобы все грехи человека кроются в его алчности, безудержной воле к власти, выходящей за разумные пределы его природы, но при этом не мешало бы спросить, как же выглядит эта природа человека, и на этот вопрос лучше всех мог бы ответить я, которой с самого начала присутствовал при всем при этом. Бог, конечно, тоже мог бы высказаться по этому поводу, но Он давно уже не дает ответов на заданные Ему вопросы.

Но на этом поношения в мой адрес не заканчиваются. Если Христос был плодом чистой женщины и получил душу от Святого Духа, о чем, кстати, можно долго и детально спорить, как это сделали антидикомарианиты, не вызвав этим никаких последствий, так вот, если Христос происходит от Бога по прямой линии, то мне сделали упрек, что под моим воздействием у нечистой женщины якобы родился нечистый сын, Антихрист[207], который теперь бродит по земле, чтобы бороться против Бога, Его Сына и Святого Духа, о чем наглядно свидетельствуют страдания и преследования, которым подвергаются верующие. Но в утешение люди говорили: «Спокойно! Господство Антихриста будет длиться недолго, и он ничего не добьется, ибо ветер с юга возвратит пневму истинно верующих, истинно ведающих на родину, в вечное Царство Божие». Для этого якобы человек должен всего лишь пробиться сквозь царство демонов к Луне и пройти через сферы Семи планет, которые не очень-то дружественны человеку, к небесам недвижных звезд. И вот тут он поднимется в чистый мир Духа, и Логос проведет его к самому Господу Богу, а за время путешествия его тело станет воздушным, затем эфирным, и наконец превратится в свет, ибо свет и дух суть одно и тоже. Тут я никак не мог понять, почему именно мне дали имя Люцифер, но это уже другая история, о которой здесь я ничего рассказывать не буду.

Вот в каком положении я теперь оказался. Иисус уже давно на Седьмом Небе, среди своих любимых херувимов и серафимов, или как еще называются все эти ангелы, а я должен придумывать, как мне все опять привести в порядок. Как и в случае с Потопом, Бог вновь доставил мне одним блестящим ходом массу огорчений; однако постепенно, к моей великой радости, моя тактика принесла первые успехи, ибо, по меньшей мере, сильные мира сего оказались по-прежнему на моей стороне, хотя их позиция не имела ничего общего с верностью и лояльностью, как я того желал, а была скорее результатом голого оппортунизма, поскольку властители отлично усвоили, что Я — Князь этого мира и останусь им на ближайшее обозримое будущее. Ведь вслед за Богом теперь исчез и Его Сын, и Он не собирается вскоре возвратиться в этот мир, однако меня, в конце концов, не интересовала мотивация властителей, ибо я всегда твердо придерживался мнения, что все зависит не от мотива поступка, а от его результата.

Тем не менее, я бы, естественно, порадовался, если бы меня хотя бы раз немного похвалили, так как я всегда прилагаю немало усилий для того, чтобы мой мир шел вперед по своему нормальному пути, и при этом достигаю вполне определенных успехов. Но мне все равно, раз предпочитают искать близости к Богу, который не разговаривает с людьми, не говоря уже о том, чтобы слушать их, то пусть так и будет, поскольку мое душевное счастье на самом деле от этого не зависит. Ибо в этом мире есть еще немало других существ, которые, развиваясь, способны мне ежедневно доставлять больше удовольствия, и придет день, когда я откажусь от своих надежд на человечество и посвящу свое внимание другим задачам и другим партнерам, и тогда люди увидят, что они получили, презирая меня и издеваясь надо мной, но будет уже поздно, и им придется самим решать, что и как им делать дальше. На кого они смогут тогда свалить вину и ответственность за то, что их развитие пошло вкривь и вкось, когда их инстинкты вновь одержат триумф над культурой, а они будут страдать и жаловаться и вновь сомневаться в самих себе?

Тогда я удалился в бесконечные просторы этого, моего мира, где меня никто не сможет найти, ни сам Бог, ни люди, даже если они будут посылать один космический корабль за другим или запускать элементарные частицы со все большей скоростью, пока бедняги, перестав соображать, не распадутся от отчаянья. И кто, собственно, сказал, что Бог и я удаляемся вдаль, если мы хотим отдохнуть от людей? Существует такая вещь, как недостижимая близость, но кажется, я слишком много сказал о своих тайнах, которые никого не касаются, ибо и у меня есть право на частную жизнь, и я очень хорошо знаю, чего мне стоило пробиться через все инстанции, поэтому помешать мне никто не может, и я ни на кого не буду обращать внимания.

Все было бы значительно проще, если бы люди оказывали мне хоть немного уважения, если нашли бы для меня несколько дружеских слов, если бы были благодарны за то, что этот, мой мир ставит перед ними настоящие задачи, которые можно выполнить, приложив мужество и фантазию, если бы они только захотели спросить у меня совета, но … я остался одиноким, и да будет так, как оно есть: no retreat & по surrender! (Не отступать и не сдаваться! — Прим. пер.)

На эту тему говорить больше не хочу. Продолжаю свою историю. Итак, я убедил сильных мира сего, и они стояли на моей стороне, когда встал вопрос о сохранении порядка, достигнутого с большим трудом, преодолевая всяческое сопротивление. И поскольку для меня была так важна поддержка со стороны властителей, то я допустил, чтобы именно они в какой-то момент устранили великую неразбериху в религии, ибо эта часть моей тактики изначально преследовала одну только цель — дать мне время, необходимое для приведения себя в порядок, а также моих планов, и именно эта задача была выполнена вполне достойно. Судьба многих спасителей была мне более чем безразлична, потому что если бы среди них действительно находился истинный Спаситель, что я, принимая во внимание царившую тогда спешку, не могу полностью исключить, то Он Сам смог бы спастись, но мне до сих пор не встретился ни один из одухотворенных (pneumata) ни в сфере Семи планет, ни в небесах недвижных звезд, а я бываю там довольно часто, и мне бы такое бросилось в глаза, но сейчас речь не об этом.

Наступил, как мне показалось, подходящий момент собрать воедино так называемых спасителей с их новыми религиями, когда один из римских императоров попал в сложные обстоятельства и поэтому последовал моему совету встать самому во главу Новой религии, чтобы таким образом обеспечить себе надежную поддержку в народе, что ему и удалось, потому у него было больше денег, чем у всех других императоров, и он выигрывал все сражения. Поскольку он затем приложил немало сил и энергии, чтобы заново обустроить свою империю, я посоветовал ему привести в порядок и религию, хотя бы для того, чтобы показать всем, кто есть владыка, а кто — нет. Так, император пригласил всех в город Никею[208] во Фригии, прекрасный город на берегу тихого озера, чтобы заявить им, во что они должны будут верить с этого момента.

Правители города Никеи были очень рады, что император выбрал именно их город, и думали, что это случилось по причине того, что там и в те времена носили роскошные шапки, но в действительности император хотел оставаться вблизи Нового Города, который он только что повелел возвести в нескольких часах езды отсюда за счет своих подданных, и город этот должен стать прекраснее всех существовавших когда-либо городов, почти столь же прекрасным, как Святой Иерусалим, и назвал он его Константинополь. Город стоит там и поныне, только носит другое название, из чего люди должны были вынести урок, как быстро проходит мирская слава, однако это опять же другая история.

Но слава императора в те времена сияла ярчайшим блеском, и потому никто не возразил ему, когда он установил, что отныне истинной будет вера в Отца и Сына и Святого Духа, не испросив, однако, на то их согласия, да и как ему было это сделать, поскольку они все равно ему бы не ответили, правда, не будем исключать того, что император, по крайней мере, сделал такую попытку, но затем должен был принимать решение, и молчание было воспринято как согласие.

Поэтому не будем возлагать ответственность на Бога и Сына Его и Святого Духа за те решения, что были приняты тогда в Никее, а их было немало, а именно целых двадцать канонов, так как теперь хотели установить правила на все, что кому-нибудь приходило в голову, например запрет любому церковнику жить совместно с женщиной или ссужать деньги под проценты, что на первый взгляд не имеет между собой ничего общего (или же запретили давать взаймы женщину под проценты… Я, к сожалению, уже точно не помню). В любом случае, не будем подвергать сомнению вечную мудрость святых отцов, которых император призвал в Никею; они наверняка знали, что делают, а каждый может думать, что хочет.

Помимо прочего решили, так сказать, en passant (франц. мимоходом. — Прим. пер.), что Иисус был Богоравным, а не только Богоподобным, хотя вряд ли кто мог бы счесть для себя возможным отважиться на такое решение, ибо это означало бы, что кто-то должен был бы знать не только природу Иисуса, но и природу Бога, а даже я не стал бы выступать по таким щекотливым вопросам, не будучи твердо уверенным. Но люди, вероятно, исходили из следующих соображений: коль скоро нам не ведома натура Иисуса, равно как и натура Бога, то в этом они равны, ибо две вещи равны между собой, если по отдельности они равны третьей. Так было получено первое математическое доказательство относительно природы Бога, что в дальнейшем окажется весьма плодотворным, когда нужно было найти обоснование для победы над варварами, хотя те не вполне четко понимали, что с ними произошло, поскольку природа Иисуса была им безразлична и они ничего не смыслили в математике. Но нас это в данный момент не интересует, поскольку варвары нам безразличны, что в те времена, что сейчас.

Наверное, мне нужно еще упомянуть, что император по окончании консилиума устроил пышный праздник, поскольку все наконец закончилось и он имел полное право отпраздновать двадцатилетний юбилей захвата власти, хотя мне трудно представить, что с епископами и аббатами можно действительно хорошо праздновать, так как они желают перед каждым куском сначала помолиться, что серьезно нарушит весь ход торжества, да и на женщин они не обращают внимания, по крайней мере, делают вид, что не обращают. Но, может быть, у императора были свои представления о таких мероприятиях, во всяком случае, по его повелению был впервые приготовлен салат, в котором были тунец, маслины, сыр и ветчина, и он в своем смирении, которое может достойно украсить римского императора, назвал его не своим именем, а дал ему имя города Никеи, и так люди называют этот салат и сегодня. Но все это не существенно; гораздо существенней, не в последнюю очередь для моих планов, было то обстоятельство, что с этой поры сильные мира сего взяли власть и над Новой религией, чему я несказанно радовался, ибо тем самым была предотвращена величайшая опасность, что люди окончательно отвернутся от моего мира. Теперь владыки тому воспрепятствуют, хотя бы потому, что это в их интересах. Но об этом мы поговорим позднее.

ЧЕТВЕРТОЕ ИНТЕРМЕЦЦО: Игра

Конечно, я предполагал, по какой причине этот представитель Братства поджидал меня здесь. Я действительно не был удивлен его появлению, скорее я почувствовал облегчение, что он не объявился несколькими часами раньше, иначе трудно было бы себе представить, как прошла бы его встреча с Б. Кемпфером. Возможно, она привела бы к интересным и увлекательным результатам, возможно, важным для меня, коль скоро двое признанных экспертов прошлись бы вместе по широкому полю теорий о Зле и Дьяволе. А может быть и нет, и поэтому я не отваживался делать какие-либо прогнозы, ибо никогда нельзя знать что-либо точно.

Мужчина, ожидавший меня в темноте подъезда, схватил мою протянутую для приветствия руку и с неожиданной силой притянул меня к себе так, что я ощутил на лице его дыхание, и прошептал мне в ухо: «Скорее, скорее». Решив уважить его просьбу, я хотел было зажечь свет на площадке, но он вновь наклонился к моему уху и сказал: «Скорее, скорее, не надо света», и для полной ясности повторил: «Ради Бога, не надо света». У меня не было причины отказать ему в этой настоятельной просьбе, хотя я и споткнулся пару раз в темноте, так как неправильно посчитал ступеньки и подвернул левую ногу. Но мужчину это никак не волновало. Он протолкнул меня вперед и почти не оставил мне времени, чтобы нормально открыть дверь.

В квартире я должен был сначала занавесить по его настоянию все окна, прежде чем он разрешил мне зажечь свет. Чтобы успокоить его и дать ему расслабиться, я предложил ему стул и напиток на выбор, но он на это не отреагировал и спросил меня с волнением в голосе, располагаю ли я другими копиями оригинальных файлов Б. Кемпфера. Я не хотел торопиться с ответом, и тут он двинулся на меня, произнося какие-то слова и бурно жестикулируя, что я должен был воспринять как силовую угрозу, хотя, возможно, это не было его намерением, но мне в тот момент было не до раздумий.

Я не сильный человек; не могу применять силу и не обучался этому, поэтому я невольно отступил назад. При этом я забыл, что сзади меня стоял маленький столик, который по праву занимал это место, но сейчас он, к сожалению, воспрепятствовал моему движению. Я споткнулся и окончательно вывихнул левую ногу, и когда попытался на нее опереться, резкая боль пронзила ее до самого бедра, и мне показалось, что я уже слышу, как в известной поговорке, колокола у себя в голове, пока не сообразил, что это разбилась тяжеленная дорогая ваза, которую я, отступая, свалил со стола. Она разлетелась на мелкие кусочки, образовав при этом на паркете очень некрасивые вмятины, которые впоследствии удалось устранить с большими затратами денег и труда; после долгих судебных разбирательств с привлечением дорогостоящих высокообразованных экспертов и после прохождения многочисленных страховых инстанций, мне возместили очень небольшую часть понесенного мной ущерба, однако это уже к делу не относится.

Все это разыгралось в течение нескольких мгновений, и мужчина, чье непродуманное поведение вызвало все эти неприятности, теперь был в полном смятении. Он сделал несколько успокаивающих движений, пытаясь сгладить мое недовольство, и занялся сбором осколков вазы, при этом, как того и следовало ожидать, так сильно порезал себе руку, что кровь брызнула на пол, что дополнило картину катастрофы. Пока я, хромая, добирался до кухни, чтобы принести метлу и перевязочный материал, мое душевное состояние перешло от напряженности и взволнованности в чистый гнев. Мне приходится страдать от того, что какие-то люди постоянно, не спрашивая меня, вторгаются в мою жизнь, при этом ни капли не заботясь о моих чувствах и пожеланиях.

Мне было абсолютно безразлично, какие основания они для этого измышляли и какими словами пытались мне втолковать, что речь идет или о дальнейшей судьбе мира, или, по крайней мере, о последнем, решительном сражении Добра со Злом, словно я не способен решить, кто в данный момент на какой стороне находится. Я ничего не хотел, пусть только оставят меня с миром, вернут мне покой, дадут жить так, как я считаю нужным, — никаких комментариев, никаких указаний, никаких советов, и главное, никаких визитов. Мне окончательно надоели эти сумасшедшие типы, которые только и знают, как гоняться друг за другом, используя меня при этом как приманку.

Еще более скверным было чувство абсолютной беспомощности. За прошедшие недели мне стало ясно, что я, несмотря на взаимные заверения, был всего лишь пешкой в игре, правила которой я до сих пор не смог понять, поскольку они меня не интересовали. Я нисколько не сомневался в том, что та или иная сторона без всякого раскаяния и пощады пожертвует эту пешку, когда этого потребуют ее расчеты, и никому не будет дела до моей дальнейшей судьбы. Однако, и это тоже мне стало ясно, пока я разыскивал в кухне метлу и мусорное ведро, у меня в игре еще оставался один-единственный козырь, и я был полон решимости использовать его без оглядки, как это сделал бы любой другой на моем месте.

Ведь я, естественно, обладал копиями оригинальной рукописи Б. Кемпфера, которые я изготовил еще в самом начале, даже несколько копий, никогда же не знаешь, когда и что тебе потребуется, ибо даже самые современные приборы для обработки данных, в конце концов, не гарантированы от ошибок техники или пользователя. Во всяком случае, мне пришлось в этой связи пережить такие вещи, о которых я здесь лучше умолчу. При этом мне важны были не деньги, по крайней мере, не сейчас, ибо денег я за это время получил, как мне казалось, достаточно, чтобы жить в дальнейшем без забот. Кроме того, мне не хотелось произвести на кого бы то ни было впечатления хапуги, что вряд ли стало бы для меня помехой, но мне хотелось быть в ладу с самим собой.

Когда я прихромал обратно в комнату, мужчина все еще стоял на прежнем месте, только за это время с его раненых рук стекли на пол крупные капли крови. Это придало моему обычно скромному помещению жутковатый вид. Мужчина протянул ко мне свои кровоточащие руки, чтобы я наложил на них повязки, и на какой-то момент мне пришло в голову, что его раны выглядели, как стигматы. Но я — человек неверующий, а посему не стал раздумывать над этим. Обслужив раненого, я смел осколки и вытер кровь с пола, так что теперь о несчастном случае напоминало только отсутствие дорогой вазы, но на это обратил внимание только я.

Мужчина опять начал расспрашивать меня про тексты, но я довольно грубо оборвал его и сказал, что я теперь должен позаботиться о своих собственных ранениях, ибо, хотя мои шатания на кухню и обратно немного отвлекли меня, боль в моей левой ноге нарастала самым неприятным образом. Мужчина извинился за свою невнимательность и предложил мне свою помощь, которую я охотно принял, так как из-за острой боли я едва мог двигаться. Я хотел послать его на кухню, подробно описав маршрут и расположение вещей на кухне, чтобы он принес нужные мази и эластичные бинты. Но он прямым ходом направился ко мне, так что я вновь испугался, решив, что он все же собирается применить силу. Но он сразу же начал произносить успокаивающие слова, заявив, что он обладает определенными способностями и опытом лечения таких травм другим способом. Честно говоря, я не знал, как мне на это реагировать, так как я всегда скептически относился к таким методам, как иглоукалывание, чесание пяток, и куда больше полагался на технологический прогресс в области медицины и фармакологии.

Но я не успел развязать об этом дискуссию, так как мужчина взял без лишних слов мою ногу в обе руки, прошелся круговыми движениями по обеим сторонам и нажал большим и указательным пальцами на косточки, после чего меня пронзила боль, чуть было не заставившая меня закричать, но потом я заметил, что без проблем могу двигать стопой в любом направлении. Сознаюсь, что я был просто поражен, встал на ноги, сделал несколько шагов и не ощутил при этом никакого неудобства. Я все еще не мог выговорить ни слова, и потребовалось напряжение силы и воли, чтобы выразить врачевателю мою благодарность.

Но что меня еще больше удивило, так это то обстоятельство, что раны на ладонях мужчины продолжали сильно кровоточить, хотя я обработал их самым лучшим образом. У меня ведь тоже есть кое-какой опыт в таких вещах, хотя он, может быть, не идет ни в какое сравнение с продемонстрированными мне способностями. Меня обеспокоило это кровотечение, так как я предположил, что этот человек мог находиться под воздействием лекарств, которые после инфаркта препятствуют быстрому сворачиванию крови, или у него вообще могла быть склонность к кровотечению, что доставило бы нам обоим немало хлопот.

Я как раз собрался отправиться на кухню, чтобы принести свежих перевязочных материалов и, прежде всего, кровоостанавливающей ваты, когда он мне сказал, чтобы я больше не беспокоился, ибо такие раны для него не редкость. Иногда они появляются вдруг на стопах, иногда слепа на груди, но затем быстро исчезают, не оставляя никаких шрамов. Он уже советовался со своим врачом, и тот объяснил ему, что поводов для беспокойства нет, хотя он, в смысле врач, не может определить конкретную причину этого явления даже после обстоятельного обследования.

Мне было не совсем ясно, что именно он хотел этим сказать, но я был убежден, что теперь, не терпя отлагательств, он захочет немедленно завладеть дискетами. Однако я твердо решил не отдавать заветные дискеты без ответных услуг. Поэтому я продолжать молчать, пока мужчина сам не обратился к этой теме. Он сказал, что теперь самое время заключить сделку раз и навсегда. Он не может и не хочет возложить на меня ответственность за то, что дискеты и файлы, полученные им от меня несколько дней назад, были явно обработаны и изменены так, что они уже ни на что не годятся, только эксперты зря потратили свое драгоценное время. Я по-прежнему молчал, а он продолжил, что теперь обязательно и незамедлительно ему нужны оригинальные экземпляры, ибо цель никогда не была так близка.

Хотя он и привел в порядок всего несколькими движениями рук мою поврежденную лодыжку, я ему ничего не должен. В конце концов, он был в первую очередь виноват в том, что я подвернул стопу на темной лестнице и у столика. А когда я вспомнил об этом, то меня вновь обуял гнев, и я ответил ему с металлом в голосе, что я ни при каких обстоятельствах не позволю вынуждать себя к действиям, о которых я позже буду сожалеть. Мужчина понял меня не совсем правильно и вновь предложил мне денег, причем такую сумма, которая при других обстоятельствах меня вполне бы убедила. Но на этот раз я не собирался давать волю жадности, так как я преследовал другие цели.

Я прервал его и предложил забыть все, что было, и начать все заново. Для начала я предложил ему назвать свое имя. Это его настолько поразило, что он чуть было не дал спонтанный ответ, но затем быстро овладел собой и сказал только, что хотя меня это и не касается, но я могу в дальнейшем называть его Йессе. Имя он произнес на английский лад, посему я решил, что это неправильное соединение его инициалов, что бы оно ни значило. И прежде чем он смог повторить свое требование передать ему дискеты, я потребовал от него рассказать мне немного больше о причинах и мотивах, по которым он их так настойчиво добивается.

Мужчина, которого мне теперь пришлось называть Йессе, посмотрел с сомнением на меня, но, кажется, он осознал, что его единственный шанс заполучить дискеты заключается в том, чтобы вести игру по моим правилам, даже если ему это будет стоить труда и времени. Я же решил по возможности затруднить ему этот процесс. Естественно, я теперь уже знал, что передам ему эти вожделенные дискеты. В этот момент я еще не был уверен, что я к тому времени сумею достичь своих целей, так как в последние дни ясно увидел, что и Йессе, и Б. Кемпфер очень серьезно относились к тому, что они делали. В конце концов, я сам окажусь посрамленным, если попытаюсь всерьез вмешаться в эту игру.

Но с этим я ничего не могу поделать: я игрок и остаюсь им, а истинному игроку абсолютно все равно, выиграет он или проиграет, пока он еще может играть. Именно в таком состоянии духа находился я в тот вечер, я хотел посмотреть, как далеко заведет меня моя стратегия, и я был готов поставить все на кон на каком-то единственном ходе. Для меня важен был не выигрыш, я только хотел узнать, когда случится мой проигрыш, даже если потом я не сыграю уже ни в одну игру. И возможно, у меня было намерение проиграть так грандиозно, чтобы меня потом — пусть без уважения или сочувствия — забыли, чтобы после всего этого я мог бы прожить остаток своей жизни в тишине и спокойствии. Сейчас, когда я пишу эти слова, я сам удивляюсь своему поведению, ибо после всего того, что мне уже было известно в то время, я мог бы подумать, что мне не останется никакого выхода, независимо от выбранной мной стратегии.

Пусть будет, как будет. В тот вечер я был еще убежден, что мне удалось взять под свой контроль, по крайней мере, текущие события. Я не дал Йессе возможность возобновить его требование дискет, а с почти инквизиторской настойчивостью задал ему вопрос о причинах и целях. Естественно, я заметил, что я ему тем самым доставляю мучения, но в своем раздражении не желал этого замечать и должен признаться, что получил удовольствие, почувствовав тайную радость от того, что на какое-то мгновение возымел власть над ним.

Итак, Йессе рассказал мне, хотя и неохотно, о Братстве, но то, что он мне поведал, в общем и целом соответствовало тому, что я уже довольно подробно услышал от Б. Кемпфера. Во всяком случае, в рассказе Йессе все звучало более позитивно и убедительнее, чем у Б. Кемпфера, который не старался скрыть свою иронию по отношению к Братству и его деятельности. Йессе сказал мне также, почему Братство столь заинтересовано в получении оригинальных текстов Б. Кемпфера: коль скоро занимаешься Злом и его деяниями на небе и на земле, то нельзя при этом упускать из виду свидетельства, которые, как кажется, эксплицитно созданы самим Злом.

Естественно, не следует обольщаться, что злодей или Зло возьмет и откроется перед всем миром, чтобы миру было легче победить его, прежде чем начнется Армагеддонская битва. Скорее уж можно предположить, так сказал Йессе, что такого рода свидетельства, а тем более тексты, изготавливаются с намерением сбить с толку добрых и честных людей и тем самым отвести их от праведной стези осиянной. Но иногда этот злодей, или это Зло, бывает неаккуратным, это Йессе подчеркнул особо, возможно, потому что у них слишком много дел, поэтому Зло время от времени допускает ошибки, и он или оно выдает себя больше, чем ему хотелось бы.

Такое встречается достаточно редко, но все-таки происходит, поэтому чрезвычайно важно проанализировать оригинальные тексты Б. Кемпфера, потому как есть надежда, что в них кроется та или иная важная информация или таковая сознательно скрывается. Поэтому из наличия или, наоборот, отсутствия информации можно сделать важные выводы. При этом я изобразил на лице недоверчивость (мне казалось, что таким способом можно показать то или другое и даже и то и другое одновременно), поэтому Йессе пришлось приложить некоторые усилия, чтобы разъяснить мне на исторических примерах, о чем идет речь.

Йессе не собирался приводить здесь и сейчас все примеры, однако на протяжении девятнадцатого столетия проявилось немало попыток Зла (неясно только, имел он при этом в виду принцип или его персонификацию) привлечь на свою сторону общественное мнение. Ему это не составляло особого труда, так как в свое время пуританство переживало расцвет, и любая ему альтернатива горячо приветствовалась. Одним из авторов, утверждавших свою близость ко Злу и намекавших на обладание некими особыми знаниями на эту тему, был некий Александр Кроули, который своими произведениями оказал некоторое влияние на определенные эзотерические и интеллектуальные группы своего времени. Поскольку мне должно быть известно о существовании тайного общества «Золотая заря», что я и подтвердил, кивнув головой, то мне будет интересно узнать, что этот Кроули, сменивший свое имя на Алистер, чтобы потом назваться Бафометом, занимал там важный пост.

Действительно, в результате моих исследований последних дней в памяти у меня отлично сохранились как это общество, так и имя Бафомет. Правда, теперь уже точно не было известно, что следует понимать под этим именем, то ли сочетание греческих слов «bapto» («крестить») и «mentis» («мудрость»), то ли производное из арабского «abufihamat» («отец познания»). Однако существовала уверенность, что этот Бафомат и был тем самым демоническим идолом со многими головами, которому поклонились тамплиеры в своих тайных ритуалах.

Кроули, во всяком случае, считал себя обязанным продолжать эту традицию во всех направлениях. Он создавал во многих местах новые общины, где предавались всяческим оргиям: sex & drugs, но никак не rock'n'roll, насколько я помню. Но было очень заметно, что эти ритуалы произвели на Йессе огромное впечатление, поскольку он живописал их во всех деталях и подробностях: как, например, Бафомет убивал собак и кошек на теле обнаженной женщины, и что совершалось далее. Возможно, при этом приносились и человеческие жертвы, наконец, Кроули сотворил эликсир жизни, к которому он примешивал собственное семя, хотя точный рецепт сегодня найти не удается. Йессе рассказал еще множество подобных вещей, о которых я здесь лучше умолчу.

Гораздо интереснее мне показалось то, что упомянутый Кроули находился в тесном контакте с Восточным орденом тамплиеров, и далее занимал там важное положение. На этот орден я снова натолкнулся, когда занимался изучением идеологической подоплеки национал-социализма, где тщательный анализ выявил приличную дозу оккультизма и магии, если их как следует поискать. Этот самый орден тамплиеров Востока был тесно связан с пресловутым «Обществом Туле», где не только разрабатывались идеологические основы нордического, германского, арийского общества, но и проводились эксперименты с различными наркотиками, чтобы более эффективно упражняться в магии и астрологии. Йессе не думал умалчивать о занятиях сексом, игравших там существенную роль, и, таким образом, некоторое время было потрачено им на безудержный детальный рассказ, прежде чем он вернулся к основной теме.

Если бы уже тогда, как сказал в завершение Йессе, тексты этого Кроули были тщательно проанализированы и сделаны выводы в социальной и политической сферах, то мир, возможно, был бы избавлен от великих страданий. Поэтому так важно изучить сейчас самым тщательным образом оригинальные рукописи Б. Кемпфера. Такой подход, по моему мнению, весьма дискуссионен, ибо как бы ни был отвратителен и ненормален этот Кроули (а у меня не было причин в этом сомневаться), то в этом смысле он не нес ответственности за национал-социализм и Холокост, не факт, что не будь его и его творений, до таких ужасов дело бы не дошло.

Я по-прежнему твердо убежден, что люди сами творят свою историю, даже если возможности выбора не всегда так уж велики, как этого бы хотелось. Я мог бы выразить это другими словами: социальные и исторические процессы настолько сложны и комплексны, что они всегда совершаются в некоем силовом поле действия и противодействия, а потому редко можно с известной точностью сказать, что, где и когда будет иметь последствия. В любом случае, человеческое общество — не механическая машина, в которой нужно только правильно поставить болты, чтобы в конце концов получить желаемый результат.

Полагаясь на такие надежды, многие, причем с совсем другими амбициями, терпели крах, а не только это странное «Братство по изучению Зла и его деятельности на небе и на земле». Этим я не хочу, естественно, опорочить Братство и его достопочтенных членов, отдававших с самыми добрыми намерениями в течение многих лет свои силы выполнению поставленных задач. Поэтому я ничего не сказал Йессе о своих сомнениях, потому что мне хотелось в любом случае узнать от него как можно больше, и, прежде всего, я был заинтересован в том, чтобы не упустить из поля зрения свою собственную цель.

Йессе же потратил еще некоторое время на изложение прогнозов общественного развития, при этом мне стало ясно, что он действительно твердо убежден в том, что говорит. Он непрестанно подчеркивал, что все можно предсказать, если располагать правильным алгоритмом. Все-таки Братство, в конце концов, накопило за прошедшие десятилетия и столетия достаточно информации и знаний для того, чтобы создать вот такой — правильный — алгоритм. Мне такой тезис показался смелым и рискованным, ибо он основывался на двух предпосылках: с одной стороны, необходимо действительно знать совершенно точно каждую функцию внутри такого алгоритма, а с другой — необходимо, и это главное, чтобы функции оставались неизменными с течением времени. В это мне верить не хотелось, тем более, что члены Братства полагали, будто кое-кто в мире из ведущих личностей (олицетворение Зла) располагает не только собственной волей, но и достаточным могуществом, чтобы привести эту волю в действие.

Отсюда следует, что злодей может по желанию изменять функции внутри алгоритма, во всяком случае, если признавать за ним способность к обучению. А почему не признавать за ним такой способности, если она свойственна любому достаточно интеллигентному человеку? В любом случае было бы неосторожно так недооценивать Зло или его воплощение. Но и тут я ничего не сказал, чтобы тем самым не навредить своим планам, разозлив Йессе, который так гордился своим алгоритмом.

Ночь прошла быстро, и Йессе многое еще рассказал мне из истории Братства, к тому же такие детали, которых я не слышал от Б. Кемпфера. Когда я спустя несколько дней, пребывая в одиночестве, в горах, попытался проверить их убедительность и достоверность, то я был безмерно удивлен, что ход истории можно интерпретировать совсем иначе и не так, как это делается в школьных учебниках. Не хочу и не могу сказать, что эта новая форма интерпретации убеждала больше, чем традиционная, но она, по меньшей мере, соответствовала исторически установленным событиям, хотя и предлагала другой способ их толкования и взаимосвязей, которые были не менее логичны, чем те, которые я выучил в школе. Во всяком случае, логическая конструкция сохраняла свое значение, пока существовало доверие к изначальным аксиомам. При этом, конечно, нельзя обойтись без веры, но то же самое относится и к традиционной историографии.

Истины (тут мне вспомнился один из тезисов Ницше) — это иллюзии, о которых забыли, что они иллюзии. В случае с Историей действует общепринятое допущение, что нет в ней ни движущей силы, ни цели, к которой она движется, по крайней мере, нет целей, которые лежат вне человечества, как такового, или, можно выразиться так, История свершается согласно имманентной, а не трансцендентной динамике. Но это, как уже сказано, всего лишь допущение, которое хотя и оправдало себя многократно в прошлом, но отнюдь не означает, что так будет и в будущем, не говорит это также ничего о том, что мы, возможно, не слишком пристально вглядывались, чтобы разглядеть действие трансцендентных сил. Сущность тайных сил в том и состоит, что они не сразу бросаются в глаза. Разве Платон не говорит о том, что мы сидим связанные в пещере, где можем познать только тени подлинного мира, причем только те, которые нам показывают неназванные властители этой пещеры? И что мы не хотим верить даже тем, кто своими силами освободился от оков и увидел снаружи истинный свет и теперь вернулся назад и, исполненный гордости и энтузиазма, рассказывает нам об этом?

И хотя я, собрав воедино все то, чем богат мой рационально воспитанный дух, упирался, но должен был все-таки признать, что от этих тезисов исходили странные чары, от которых я с трудом смог освободиться. Не так уж мне было важно, насколько возможно было бы доказательство или опровержение теории о скрытом господстве внеземных сил, что в любом случае потребовало бы неимоверного труда. Однако еще более сильное впечатление произвело на меня то обстоятельство, что, по меньшей мере, вера в эти теории смогла возыметь такую власть над людьми и соответственно над их историей. Что людьми управляют не только их интересы, но и в еще большей степени их восприятие, то, во что они верят, это нам все более наглядно демонстрирует история вплоть до сегодняшнего дня. В этом смысле мы по-прежнему живем под властью магии, одна только наша вера способна творить чудеса, если только она достаточна сильна. Так думал я как-то вечером.

Той ночью Йессе очень старался рассказать мне не только подробности из истории Братства, но и убедить меня в том, что каждый человек, который хочет быть порядочным, не может не поддерживать Братство душой и телом. Поэтому я должен наконец внести свой вклад и отдать оригинальные дискеты, если они у меня есть. Это он постоянно вставлял в свою речь. Ведь не собираюсь же я провести остаток своей жизни, сколько бы она ни продолжалась, добавил он со странной ухмылкой, с сознанием вины, что я фактически поддержал козни Зла.

Нет, так ответил я ему, ни при каких обстоятельствах это не соответствует моим интересам. Но потом я добавил, что стремясь лучше услужить Братству, я хочу теперь узнать поточнее, почему оригинальные тексты Б. Кемпфера имеют такое большое значение. И я не стал скрывать, что предыдущие объяснения меня никоим образом не удовлетворяют, ибо мне пока еще неясно, как можно из анализа и экстраполяции именно этих текстов вывести ход будущего развития мира. Все же именно я досконально читал их и со всей тщательностью делал их литературную обработку. При этом кое-что показалось мне необычным, но совсем не то самое предполагаемое универсально историческое значение. И поскольку я не желаю больше слушать о том, что для правильной оценки информации необходимо сначала достичь более высокого уровня просветления, то, будьте любезны, откройте мне, наконец, во всех подробностях, о чем же собственно идет речь.

Это удивило Йессе меньше, чем я предполагал. Он опять посмотрел на меня с той самой странной улыбкой и сказал, что я, наверное, глубже освоил материал, чем это предполагали в Братстве. Там сложилось мнение, что меня интересуют только деньги, что хотя и сделает сделку дороже, но упростит ее. Об этом Йессе не стал умалчивать. Ведь Братство жадно только по отношению к информации о деятельности, добавил он с улыбкой. Он, Йессе, под свою ответственность рассказал об истории и деятельности Братства больше, чем это обычно допустимо, но он уже знал, что я отношусь к числу тех, кто ведет поиск, и что деньгами меня можно поддразнить, но не переубедить.

Я дружелюбно кивнул ему, хотя ни капли не сомневался, что такими репликами он всего лишь хотел мне польстить. Помимо этого я, казалось, вывел одно из важнейших правил данной игры, заключающееся в том, что в любом случае, всегда, при любых обстоятельствах необходимо оставаться вежливым и дружелюбным, независимо от того, насколько критической окажется ситуация. И я последовал этому правилу, хотя бы для того, чтобы не показать Йессе, поддался я на его лесть или просто хочу оставаться в рамках этой игры. Я по-прежнему не собирался упрощать ему задачу, хотя полностью отдавал себе отчет в том, что долго мне такой тактики не выдержать.

Но пока еще мы не зашли далеко, и я снова спросил Йессе о причинах такого интереса к оригинальным дискетам Б. Кемпфера, сразу же добавив, что с моей стороны, конечно, есть полное понимание того, что он не хочет освещать все детали, но некоторые, вполне определенные вещи он мог бы мне открыть. Йессе ответил не сразу и какое-то время смотрел на меня в упор так, что у меня стало возникать ощущение, что я зашел слишком далеко. Однако потом, когда я уже почти решился передать ему дискеты и попросить взамен небольшое вознаграждение, Йессе неожиданно сказал, что речь идет в первую очередь о языковом анализе текстов, причем не лежащего на поверхности смысла, а присутствующих в нем, по всей вероятности скрытых, специальных кодов. Ведь не исключено, что этим текстом Б. Кемпфер хочет передать послание, которое расшифровать можно, только обладая оригинальными дискетами, а стало быть, оригинальным текстом.

В этот момент в голове у меня возникла масса вопросов: в частности, почему родилась идея о том, что в этих текстах кроме литературной плоскости существуют еще и другие, как они собираются сначала найти, а затем расшифровать таинственное послание, если оно вообще существует, кому адресовано это послание и самый главный вопрос — почему Б. Кемпфер избрал столь сложный путь, а не направил текст непосредственно потенциальному адресату. И даже если он не доверяет современным формам коммуникаций, то в его распоряжении оставались тысячи других возможностей для передачи свого известия. Даже если допустить, что таково было истинное намерение Б. Кемпфера — передать при помощи этих текстов свои тайные послания, то остается вопрос, кто несколько дней тому назад шуровал в моем компьютере, чтобы изменить первоначальные тексты, и по каким причинам он это сделал.

Признаю, что я был очень удивлен и озабочен, и это удивление я не мог скрыть от Йессе, ибо он опять некоторое время молча глядел на меня и, казалось, испытывал некоторое удовольствие от моего замешательства, если я правильно оценил выражение его лица. Но не буду ничего утверждать, ибо я, наверное, очень устал к тому моменту, чтобы вообще судить о чем-либо, к тому же я только сейчас заметил, что за окном постепенно посветлело, а потому я быстро повторил все свои вопросы, чтобы до конца использовать настроение этой ночи.

На эти вопросы он действительно не имеет права ответить, объяснил Йессе и посмотрел на часы, словно хотел дать мне понять, что время мое подошло, и я должен, наконец, передать вожделенные дискеты. Должен признать, хотя и неохотно, что этот, казалось бы ничего не значащий, жест сломил мое сопротивление, так как я, наверное, был действительно слишком усталым, но, возможно, и потому, что я понял — больше я ничего не добьюсь, как бы я ни старался. За свою жизнь я выучил урок, что нужно вовремя заметить, что игра окончена и что дальше не помогут ни приказ, ни боеприпас.

Я знал, что теперь время пришло. Я встал и подошел к письменному столу, где наготове лежали дискеты, которые я должен был передать Йессе. Чтобы быть уверенным и избежать повторения неприятных происшествий, я заложил их в компьютер и проверил их подлинность. На этот раз не было никаких оснований для сомнений, и я с чистой совестью передал их Йессе, не говоря при этом ни слова.

Он вместе со мной подходил к компьютеру, внимательно проследил за всеми процедурами и как-то безучастно принял от меня дискеты, что меня несколько удивило. Я ожидал, что он, заполучив наконец объект своих желаний, стоивший ему стольких трудов, выкажет радость или, по меньшей мере, удовлетворение, хотя бы для того, чтобы продемонстрировать мне, что и он способен на эмоции. Но он, не произнеся ни одного слова благодарности, просто залез в карман своего пиджака, вынул оттуда конверт и бросил его на письменный стол. Затем он посмотрел на меня таким взором, что мне стало не по себе, и у меня возникло ощущение, что точно так же посмотрит он на муху, прежде чем раздавить ее.

Какой-то момент я не знал, что мне делать: равнодушно вернуть ему конверт, разыграть дружескую готовность оказать еще какие-нибудь услуги или изобразить деловые отношения. Однако времени для размышлений у меня не было, поэтому я прошел мимо него в прихожую и распахнул дверь; Йессе проследовал за мной, еще раз глубоко заглянул мне в глаза и оставил мою квартиру, не сказав ни единого слова.

Я тут же закрыл за ним дверь и дважды повернул ключ в замке, хотя я отлично знал, что такие меры не помешают ни Йессе, ни Б. Кемпферу в любой момент заявиться без спросу в мою квартиру. Но все-таки это давало чувство спокойствия. Поскольку я действительно порядком подустал, я выпил бокал красного вина и, по привычке, пару моих любимых таблеток. Снаружи стало совсем светло, город постепенно просыпался, поэтому мне пришлось не только занавесить окна в спальне, но и вставить в уши затычки, чтобы не воспринимать ничего из окружающего мира, ибо с меня уже было достаточно.

Проснулся я далеко за полдень и первое время с трудом приходил в себя. Встав под душ, я пробыл там дольше, чем обычно, причем все время снижал температуру воды, пока ощущение от ледяной струи не стало невыносимым. И хотя после этого я все еще не окончательно проснулся, я испытал некоторое удовлетворение от сознания того, что наказал свою плоть на текущий момент вполне достаточно. Свои запасы я к этому времени пополнил, по крайней мере, настолько, чтобы позволить себе в этот день большую кружку кофе и немного белого хлеба, что существенно улучшило мое телесное и душевное состояние. Мне, собственно говоря, следовало бы подумать о возвращении в мой домик в горах, ведь я внес за его аренду немалую плату.

Но я не мог на это решиться и потому первым делом открыл конверт, который Йессе передал мне накануне, и обнаружил в нем изрядную сумму денег, и было бы большой ошибкой отказаться от него под влиянием минутного великодушия. Какие бы планы на будущее я ни строил, а они у меня были вполне конкретные, о финансовой стороне их претворения в жизнь можно было не беспокоиться. Но мне казалось, что для их осуществления время еще не наступило, ибо сначала я должен был кое-что проделать.

Прежде всего, мне нужно было больше информации, чтобы полученные мной за прошедшие часы из разных источников сведения проверить на достоверность. Хотя Интернет не является упорядоченным банком данных, а всего лишь анархическим нагромождением всяких сведений, качество и происхождение которых не поддаются оценке, однако, затратив немного времени и усилий, иногда все-таки наталкиваешься на полезную информацию. А поскольку я время от времени брал в руки то одну, то другую книгу, то постепенно утвердился в понимании всей ситуации. Я пока еще не хотел признаться самому себе, что в случае с Б. Кемпфером речь идет действительно о Дьяволе или, по меньшей мере, об одной из его инкарнаций, но я не смог бы доказать и обратного. Точно так же обстояло дело и с Йессе и его подозрительным Братством, против явного существования которого я не мог бы привести ни одного довода, если выплату высокого вознаграждения рассматривать как доказательство существования, ведь вполне можно допустить, что в мире, где главенствует экономика, деньги давно заняли место бытия.

С такими мыслями в голове я начал активно действовать, чтобы узнать немного больше об игре, которую вели между собой Б. Кемпфер и Братство, ибо теперь, когда мне стало лучше, вновь проснулось любопытство. Если исходить из того, что в изначальных текстах Б. Кемпфера скрываются еще и другие послания, которыми так интересуется Братство, то может быть и мне удастся раскрыть эту тайну. Ведь я обладал оригинальными файлами, которые хотел теперь подвергнуть анализу и декодировать по всем правилам этого искусства.

Конечно, я могу быть кем угодно, но я не являюсь профессиональным криптографом, поэтому я представлял себе эту задачу более простой, чем она была на самом деле. Однако в своих изысканиях, проведенных в Интернете и собственной библиотеке, я обнаружил, что Тора, пять книг Моисея, написанных на еврейском языке, была подвергнута анализу с помощью определенных математических и статистических методов, и при этом было выявлено, что в ней закодированы не распознаваемые на первый взгляд послания, например имя Бетховен появляется там вместе с понятием «музыка», а Гитлер — в непосредственной близости от понятия «Зло», что с современной точки зрения не было бы удивительным, но означало сенсацию, если принять во внимание, что Тора была написана в очень давние времена.

Авторы литературы по этому вопросу неустанно указывали именно на это обстоятельство лишь для того, чтобы в конце своих рассуждений поразить читателя сообщением, что на основании этих методов из текста Торы можно вывести и предсказания, например о том, что мир погибнет где-то между 4 октября 2005 г. и 22 сентября 2006 г., причем в результате большого землетрясения в Японии, которое, в свою очередь, вызовет экономический коллапс и пр., или, наконец, о том, что Иисус возвратится 13 или 14 августа 2009 г. (более точную дату тогда еще не знали) и будет править миром как Лев из Иудиного колена (см.: Быт. 49:8–12. — Прим. пер.).

Все это было довольно интересно, но гораздо важнее мне показались те самые математические методы, точное применение которых привело к таким поразительным результатам. Собственно, все решалось просто: нужно было в оригинале выискивать каждую четвертую, или десятую, или сто восемьдесят вторую букву, чтобы расшифровать скрытое послание, или делать это до тех пор, пока не сложится более или менее осмысленная комбинация слов, пусть даже на базе интуитивного предположения. Необходимое для этого программное обеспечение можно было получить через Интернет от израильской фирмы всего за сотню американских долларов, но я решил отказаться от такой возможности, так как в моем случае речь шла о тексте на немецком, а не на еврейском языке.

Для этих целей данная программа не годилась, о чем я узнал из краткого, но интенсивного обмена электронными посланиями с той самой фирмой. Правда, мне предложили за короткий срок (речь шла о четырех неделях) переделать программу, но предложенная цена показалась мне слишком высокой, хотя моему финансовому положению это вряд ли нанесло бы существенный урон. Но еще в юности я усвоил урок моих родителей: «имеешь то, что хранишь, а не то, что тратишь», и я не видел повода именно сейчас нарушать эту вечную и незыблемую мудрость Нижнего Рейна.

Испортить свое хорошее настроение я не позволил и тому обстоятельству, что имеется, вероятно, масса аргументов в подтверждение того, что поиски скрытых посланий в Торе вряд ли дадут ощутимые результаты. Ибо все зиждилось на допущении, что был, дескать, автор Торы, располагавший обширной информацией, которую он хотел открыть не всем читателям и потому зашифровал ее так, чтобы она стала доступной только посвященным. Был ли автор сам божественного происхождения или, по меньшей мере, имел доступ к божественному знанию, приобретало значение в том случае, если, признавая прямое божественное авторство, мы принимаем тот факт, что Господь изъясняется на древнееврейском языке.

В общем, среди экспертов существует почти единое мнение, что любой текст в целом и в частности содержит не одну смысловую плоскость, так что можно действительно открыть некоторые послания, если искать прилежно и обстоятельно. Что касается Библии, то этим вплоть до сегодняшнего дня занималось не одно поколение экзегетов. При этом на современном уровне знаний выяснилось, что Библия, а следовательно и Тора, даже Книги Моисея, написаны не одним автором, по меньшей мере, к этому причастны двое авторов, имена которых неизвестны (поэтому их обозначают литерами Р и J), но их тексты можно различить довольно четко. Кроме того, как я установил в моих поисках, они жили в разное время и в разных местах, и этим можно, например, объяснить дивергенции в истории Сотворения мира.

В дальнейшем я узнал, что тексты, которые мы сегодня знаем как Ветхий и Новый Завет, был составлены в определенное время, каждый раз в условиях специфических исторических моментов. Вопрос о том, какие тексты могут считаться, собственно, Священным Писанием, а какие — нет, решался по-разному в ходе истории, и еще ни разу не было единства относительно их последовательности. Как в иудаизме, так и в христианской Церкви существует множество текстов, которые не входят или больше не входят в канон Священного Писания, как, например, Послание Арисфея или Мученичество Исайи в Ветхом Завете, или Никодимово Евангелие и Евангелие от Петра в Новом Завете. Эти тексты считаются апокрифичными, т. е. тайными, псевдо-библейскими, во всяком случае, не включенными в общепризнанный обиход.

Что касается моей проблемы декодирования, то из это го должно было следовать, что вообще невозможно знать, в каком тексте могли быть сокрыты те самые послания, по скольку неизвестно было, какие тексты исходят непосредственно от Бога или, по меньшей мере, напрямую Им инспирированы. С текстами Б. Кемпфера такой проблемы не возникало, поскольку я мог по праву исходить из того, что его тексты написаны одним-единственным автором, а именно им самим, что они доступны в оригинальном виде на немецком языке, и последовательность их соответствовала тому, что задумывал при этом автор. Это давало мне основу, превосходящую ту, с которой работал когда-либо любой интерпретатор или экзегет Библии.

Собственно говоря, все было просто: сначала нужно было удалить из текста знаки препинания и, конечно, пробелы, а затем можно уже было приступать к подсчету букв. Но как только я приступил к работе, как меня тут же одолели сомнения. А откуда, с какого, собственно, места следует начинать? Может быть, с первой буквы текста. Но почему? Нельзя же думать, что любая тайна может раскрыться так просто, ведь Б. Кемпфер именно здесь мог бы расставить первую ловушку. И по какой причине нужно считать, что тайное послание заключено в цепочку букв, взятых через одинаковый интервал? Ведь не исключено, что таинственный шифровальщик использовал арифметическую или геометрическую прогрессию, так что послание могло быть записано буквами в определенной, но постоянно меняющейся последовательности.

Но это были лишь первые проблемы, с которыми я столкнулся, а когда я поразмыслил немного, возникли и другие: кто, например, мог бы заранее сказать, что это послание было составлено на немецком языке, даже если дли оригинального текста использован этот язык? Поэтому было вполне возможно, что я, сумев расшифровать математическую систему, не продвинусь ни на шаг дальше, поскольку я могу в этом случае идентифицировать правильную последовательность букв, но не понять их смысла. Если подумать, то было много языков, на которых можно было бы записать искомое послание, даже если исключить целый ряд периферийных языков из Африки или Центральной Азии, поскольку совсем необязательно, чтобы даже Б. Кемпфер мог бы в них разобраться.

Но кто может это точно знать? Во всяком случае, я не мог дать на это ответ. Еще, допустим, я нашел правильную последовательность, и буквы выдали мне какой-то смысл на одном из доступных мне языков, все равно, с известной долей на то оснований, я мог бы сомневаться в том, что я нашел истинное послание. Разве нельзя себе представить, что закодированный таким способом текст мог бы в свою очередь содержать тайное послание, которое необходимо было бы расшифровать, и так далее и тому подобное, пока, наконец, не объявится одно-единственное слово? И если это слово действительно будет именем Зла, тогда мне стало бы понятным, почему Братство так заинтересовано в этом тексте. Но эти проблемы не носили кардинального характера; все, что было нужно, так это время и компетентность, а я в последние дни получил впечатление, что Братство обладает и тем и другим в достаточной степени.

Но неужели Б. Кемпфер, если он действительно Дьявол, положил столько труда на кодирование послания только затем, чтобы вот так просто выдать свою тайну Братству? Мне это оставалось пока неясным, прежде всего потому, что Братство, таким образом, получает право изгнать Зло, узнав его подлинное имя, а, стало быть, и Дьявола, на веки печные из этого мира, и Б. Кемпфер должен будет подчиниться Закону (так он всегда его называл) необходимого Не-Существования.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ: Finale fiascoso

Adagio

Это был чудовищный труд — вернуть людей в то состояние, которого они однажды, естественно, под моим руководством уже достигли, но я тогда был твердо убежден, что это себя оправдает, а кроме того, я не хотел предоставить Богу поводов для триумфа больше, чем это было безусловно необходимо, а тем более мне не хотелось делать это для Его Сына, который обошелся со мной не лучше. Часть моего Великого плана, как я его тогда назвал, уже обозначилась в то время, когда мне удалось побудить сильных мира сего вмешаться в дела Новой религии, чтобы позаботиться о наведении там порядка. Моя тактика религиозной мутации также принесла свои плоды, и всего за несколько столетий после исчезновения Иисуса породила огромное количество сект, обществ и ересей, так что осталось доказать, кто из них заслужил право на дальнейшее существование.

Если я не очень ошибаюсь, то уже тогда речь шла о том, что я, предавшись эмоциональному порыву, открыл некоторым из этих религий определенную часть моих тайн, в частности, что этот мир был давным-давно сотворен лично мной, и как он был сотворен. Сегодня я не могу не признать одну маленькую оплошность — тогда люди еще мало знали о красоте моего мира, чтобы воздать мне, его творцу, достойные почести. Совсем наоборот: они стали меня проклинать, поскольку мир казался им фальшивым и недобрым, а посему они искали и надеялись найти истинного, доброго Бога, который вызволит их как можно скорее из юдоли земных печалей, чтобы наконец вернуться туда, откуда они произошли — в вечный Рай, где они — в лоне истинного и доброго Бога — навеки избавятся от забот и печалей.

Только тогда еще было логично (и я сам должен это, в конце концов, признать), что люди, твердо в это уверовавшие, готовы были на все, лишь бы освободиться из тисков этого мира, и не давали себе вообще никакого труда, чтобы улучшить что-либо здесь и сейчас и поддержать меня в усовершенствовании моего мира. Итак, я должен был осознать, хотя и с неудовольствием, что религия, которую Иисус оставил в моем мире, не столь большое зло, и важно было только, чтобы эта религия проповедовала людям только веру и ожидание, а не то, чтобы они все свои усилия и чаяния направляли на бегство из этого мира в якобы лучший потусторонний мир. Здесь я могу признаться, что я испытывал злорадство, встречая бесприютные души знающих людей в бесконечных просторах Космоса, видел, как они все еще ищут своего истинного Бога, так и не встретив Его, ибо могу сказать, что Бог не там, где предполагают люди.

Ну хорошо, помнится, я в ту пору подтолкнул императора к тому, чтобы он навел порядок в делах религиозных, что было настоятельно необходимо, так как я сам уже не видел общей картины и не понимал, за что они действительно сражаются в этих бесконечных дебатах, скорее всего за власть и высокие амбиции, люди часто так поступали. Во всяком случае, среди людей царили в то время беспорядки, разброд и шатание, и это я вполне могу понять, так как истинный Бог лишь иногда показывается среди них; должен также признать, что мне исключительно редко доводилось видеть в истории людей такой период, когда их дух породил бы такое богатство идей и открытий, но, к сожалению, творили они не на той ниве, ведь человек не может жить только одной религией, но люди не хотели меня слушать.

Как бы то ни было, некоторые из этих «новых» религий не желали теперь отказываться от Иисуса, некоторые ожесточенно сражались с Ним, некоторым Он был абсолютно безразличен, некоторые беспрестанно говорили о Нем, как о своем господине, но не всегда ясно Его себе представляли, что меня лично всегда поражало. Ведь если люди представляют себе Бога как метафизическое существо, статус и качества которого не поддаются объяснению, то уже на основании логики то же самое должно относиться и к Его Сыну, однако люди заботятся о логике только тогда, когда им это удобно.

Охотно соглашусь, что Бог и Иисус (и конечно же Дух Святой) ничего не упростили людям, достаточно сложно представить себе, когда единый Бог может предстать в трех различных формах, если Ему так захочется, что можно, наверное, объяснить по аналогии с водой. Она предстает в виде пара, льда или собственно воды, но суть ее от этого не меняется. Поэтому и для людей может быть вполне объяснимо, что Бог, даже когда Он объявил Себя Единым и Единственным, не желал предстать перед людьми односторонним, посему Он и изобрел Триединство, тогда Богу было безразлично, что ныне Его можно принять за нескольких особ, так как никогда не знаешь, кто тебе повстречается — Отец, Сын или Дух Святой, а поэтому самое время обратиться к психотерапевту. Но какое дело Богу до людей и их простого совета?

Почему же Бог предстал именно в трех формах, а не в двух, четырех (некоторые действительно верили как раз именно в это, считая меня, Дьявола, одной из ипостасей Бога) или скольких угодно? А почему не в каждой форме, ведь все-таки Бог мог бы, если бы пожелал, явиться в любой возможной форме[209], но для людей это остается до сих пор великой тайной, которую они пытаются обосновать, но пока не продвинулись ни на шаг вперед. И посему не стоит удивляться, что уже тогда были люди, которые не знали, что делать с тезисом о многоликости Единственного Бога, и продолжали твердо придерживаться постулата о Единстве Бога, и поэтому назвали себя монархианами, но их называли адопционистами или динамистами, а на самом деле их следовало бы называть теодоцианами, ибо эту группу основал торговец кожей по имени Теодот.

К ним же принадлежал и другой Теодот, носивший прозвище ho trapezitos, он не имел никакого отношения к коже, а был банкиром и имел, надо думать, достаточно денежных средств, чтобы наряду с многочисленными любовницами содержать и собственного папу Римского, что позже было дозволено только некоторым императорам и королям. Ибо куда бы мы пришли, если бы каждый мог купить себе папу, подобно тому, как делал это Теодот, выплачивая Наталию 150 денариев в месяц, но продолжалось это недолго, так как собственно папа Зеферин[210] сделал Наталию предложение, от которого тот не смог отказаться, хотя бы уже потому, что однажды вечером обнаружил у себя в кровати окровавленную голову своего любимого коня, о чем людям до сих пор не было ничего известно, и здесь я восполняю этот пробел, чтобы отдать дань истине.

Еще больше проблем возникает, если задумываться над природой Иисуса и задаваться вопросами, является эта природа человеческой или Божественной, а если и той и другой, то в каком они соотношении. Я на эту тему высказываться не хочу, ибо мне до этого нет дела; пусть же Бог откроется сам, когда пожелает, но Он убедительно молчит и, очевидно, имеет на то Свои основания.

Иногда я думаю себе, что Бог потому и молчит, чтобы люди размышляли о Нем, ибо в этом случае они затеряются мыслями в бесконечных просторах метафизики и не станут участвовать в необходимом усовершенствовании моего мира, что вполне соответствовало бы Его стратегии в борьбе со мной. Но, возможно, Он молчит, так как отлично знает, что люди все равно не поймут Его. Будучи метафизическим существом, следует соблюдать большую осторожность в общении с людьми; я в этом деле приобрел печальный опыт. Таким образом, для нашего брата лучше поменьше и пореже говорить с людьми и при этом учитывать, что у людей рождаются и собственные мысли, правда, эти мысли часто бывают забавными, и остается только удивляться, к каким только идеям не приходят люди.

Сын Божий, хотя рожден из двух природ, только в одной пребывает, а именно в Божественной, говорили одни и потому называли себя монофизитами (монофизитство — христологическая ересь, сущность которой состоит в утверждении, что Христос, хотя рожден из двух природ или естеств, не в двух пребывает, так как человеческая природа стала только принадлежностью Его божества и лишь мысленно может различаться от божественной. — Прим. пер.), другие отвечали со всей убежденностью, что у Него чисто человеческая природа, ведь родился Он от телесного соединения Иосифа и Марии, все прочее — просто легенда и пропаганда. Их назвали антидикомарианитами (отрицали девство Богородицы, полагали, что кроме Иисуса у Нее было несколько детей от Иосифа. — Прим. пер.), однако с самого начала было ясно, что религия с таким сложным названием не будет иметь успеха, даже если она будет вербовать сторонников тем, что религиозные ритуалы совершаются в обнаженном виде в полной темноте и при этом можно испытать любой вид наслаждения, но это мало помогло им в дальнейшем.

Во всяком случае, все больше людей занимались вопросом, в каких родственных отношениях состоят Бог и Иисус, ведь положение, что Один — Отец, а Второй — Сын, ничего не дает, так как, в любом случае, между ними находится нечто третье, а именно Мария, которую потом, спустя долгое время после рождения Иисуса, назвали Девой Марией, а коль скоро Бог избрал этот путь, то в Иисусе — во всяком случае, во время пребывания на земле — содержалась надлежащая часть человеческой природы.

Некоторые, которых называют арианами, утверждали, что Иисус хотя и божествен, но все-таки отделен от Бога и подчинен Ему, в то же время другие, которых на Востоке называют сабеллианами, а на Западе патрипассианами[211], видели в Иисусе форму проявления Бога, следовательно, Он одновременно мог быть и Иисусом, т. е., точнее говоря, не Иисус, а сам Бог лично скончался на Кресте, что само по себе неправильно, ибо на Кресте — и я уже об этом говорил — был распят человек по имени Симон Киринеянин. Другие же настаивали на совершенно ином мнении, и все были сильно возбуждены, будто благо и страдания мира зависели от того, насколько точно будет известно, как связан Отец с Сыном (и наоборот).

Наконец, правда с небольшой помощью с моей стороны и в ответ на настоятельные просьбы сильных мира сего, которым, естественно, никто не хотел противоречить, согласились на компромисс, который большинству людей не был до конца понятен, несмотря на подробные толкования. Однако с помощью государственной власти его сумели протолкнуть, ведь хотя не всегда можно добиться цели разящим мечом, но в данной ситуации этого было достаточно, тем более что некоторые люди уже тогда заявляли, что они лучше дадут голову на отсечение, чем откажутся от своей веры, потому-то их не только называли ацефалиями, т. е. «безголовыми», но иногда при помощью меча таковыми и делали.

В моем понимании, этот компромисс, к которому в конце концов пришли, чрезвычайно сложен и, как уже говорилось, труден для понимания, ибо что можно думать, если в одной личности Иисуса предполагается одновременно две природы — Божественная и человеческая в равной степени, причем от последней нельзя отказываться ни в коем случае, иначе напрасными окажутся все усилия показать, что метафизическое существо, по крайней мере, один раз встало на сторону людей и на себе познало все лишения человеческой жизни. Из этого постарались сделать вывод, что этот Бог более милостив к людям, чем все другие, поскольку Он Сам однажды был таким же, как они, что с точки зрения логики привело в итоге к успешному привлечению последователей «Новой религии», ибо люди всегда хотят подвести все под свой масштаб.

С одной стороны, безоговорочное признание человечности Иисуса, а с другой, — восприятие Его как непосредственное деяние Бога и Его присутствие, даже как Бога для нас, в последовавших дебатах не вызывало особых трудностей. Этот тезис был установлен в качестве догмы, а впоследствии никого уже не сбивал с толку, так как тезис для нас всегда можно было предписать по желанию или необходимости.

Не хочу больше высказываться на эту тему, но должен заметить, что наиболее успешными оказались у «улучшенного» человечества именно те религии, которые казались особенно таинственными, почему о них справедливо говорят как о mysterium fidei, таинствах веры, хотя не каждый (если кто-нибудь вообще к этому способен!) может это обосновать. Поэтому не стоит дальше говорить на эту тему, а следует лишь ожидать благодати просветления, но при этом почему-то всегда охотно забывают, что я, собственно говоря, являюсь Люцифером, который несет свет, правда, люди давно уже не желают об этом слышать, а я напомню им об этом только тогда, когда мне это будет нужно.

Ну, кажется, я мог бы быть весьма довольным претворением в жизнь моего Великого плана, а я действительно был удовлетворен, ибо, с одной стороны, тот дух соревнования, который я инициировал среди людей, дал огромное разнообразие религиозных мутаций, так что каждый верил, что именно он, и никто другой, является обладателем святой истины, что тут же вело к великому раздору. При этом «Новая религия» Иисуса вела себя ничуть не лучше, чем все остальные религии, существовавшие до и после нее, а именно — с особым тщанием приколачивала к кресту еретиков. Я, собственно, и не ожидал ничего другого, ведь люди остаются такими же, какими были раньше, они не меняются: сначала они делают революцию, а потом создают тайную полицию.

Но, с другой стороны, сильные мира сего сделали эту «Новую религию» своим личным делом и, наконец, навели относительный порядок в религиозном хаосе, ведь любые потуги мутации сами по себе не стоят ничего, если к ней не присовокуплена селекция. С такой системой я с самого начала имел хороший опыт, стоит лишь взглянуть на реальность моего мира — она обеспечила появление новых прекрасных видов и рас и продолжает обеспечивать возникновение новых форм жизни во всем своем великолепии, без того чтобы я каждый раз сам вмешивался в это дело. Во всяком случае, «Новая религия» полагала, что сумела победить всех своих противников, на деле же она попала под надзор сильных мира сего, а когда это стало заметно, было уже поздно, и предпочтение было отдано тому, чтобы удобно устроиться в этой ситуации, ведь если нельзя свернуться клубочком в лоне Авраама, тем более, если не знаешь, как туда попасть, то лучше заползти хотя бы в лоно власть предержащих — там тоже может быть тепло и безопасно.

Естественно, такая близость к сильным мира сего не осталась без последствий для «Новой религии», ибо ничто не таит в себе больше соблазна, чем сама власть, поэтому «Новая религия» и, прежде всего, ее служители быстро усвоили, как нужно организоваться, чтобы самим приобщиться к властителям. Ведь какой толк в религии, которая сама не обладает властью?

Позднее это породило некоторые проблемы, ибо точно так же, как может быть только один Бог в этом мире, так и власть бывает только одна, но, к сожалению, Иисус, о котором до нас дошло не так уж много ясных слов, говорил однажды о двух сестрах[212], а заинтересованные круги захотели из этого сделать вывод, что Он предполагал разделить владение этим миром между светской и духовной властями, во всяком случае, до того момента, когда Он сам возьмет его в свои руки.

Ну, хорошо. Я, по меньшей мере, не могу припомнить, чтобы Он говорил нечто подобное, да и с какой стати, ведь, как бы то ни было, я есмь Князь сего мира, и в этом мы были едины. Может быть, Он действительно сказал это, но только для того, чтобы занять головы людей подобными запутанными вопросами, чтобы у них не оставалось времени участвовать в моем великом проекте совершенствования мира, что в течение долгих последующих лет приносило Ему успех.

Как уже говорилось, я мог бы быть доволен, и был доволен на самом деле. В любом случае, все выглядело так, словно после нескольких столетий смятения я мог бы продолжать свой труд в тишине и спокойствии. Однако в ту пору я допустил небольшую ошибку, причем не в своих поступках — в них я придерживаюсь великой четкости, а в самой основе построения планов, так как я в спешке исходил из того, что достаточно будет, если я привлеку сильных мира сего к осуществлению своих намерений. При этом я упустил из вида то, что власть не бывает верным союзником, а перебегает с одной стороны на другую, правда, это само по себе полезно, поскольку способствует соревнованию, но в данном случае это стало большой помехой моим планам, ибо чего стоит император, который не властвует никем и ничем? То, что так успешно было начато с одним из императоров в Никее, во всем этом хаосе навели что-то похожее на порядок, потерпело позднее почти полное фиаско: императоры были слабы, правили недолго, убивали друг друга, и никто не чувствовал за собой ответственности, а хаос вновь расползся по всем углам и закоулкам мира.

Естественно, я задавал себе вопрос, нет ли какой-то доли моей собственной вины в том, что я поселил среди людей смятение и дух соревнования и что доза хаоса была при этом настолько велика, что затронула и власть. Я отнюдь не исключаю, что я тогда действительно действовал в неком порыве и не до конца просчитал возможное воздействие на культуру и общество, тем более что мой алгоритм подчас несвободен от элемента неопределенности и ненадежности. Однако я подозреваю, что скорее какая-то доля вины за эти процессы лежит также на Боге-Отце, Сыне и Духе Святом, ведь именно в Их интересах было помешать нормальному развитию этого мира с тем, чтобы он всегда представлялся юдолью печали и страданий, и чтобы люди видели в этом еще одну причину бежать этого мира; поэтому я могу только предполагать, что Они способствовали разжиганию споров между людьми о том, кто может правильно интерпретировать таинственные речи и действия Господа Иисуса.

Во всяком случае, властители поддались такому воздействию и всласть воспользовались этим спором, преследуя свои собственные интересы, что, конечно, было не очень разумно. Нигде и никогда нельзя дискутировать о власти, тем более с помощью религиозных аргументов, так как каждый тут же пожелает влезть в дискуссию со своим словом. Только поймите меня правильно, вполне естественно, что власть в первую очередь для того и существует, чтобы приобрести ее в собственных интересах (почему же иначе затрачивается столько усилий, чтобы бы пробиться во власть?), но тогда от вечного спора людей о том, кто есть Бог, а кто нет, и по каким признакам можно распознать Бога, если вдруг встретишься с Ним, и как с Ним при этом держаться, который все равно никогда не будет разрешен, так как большинство людей не могут отличить Бога от Дьявола, надо по возможности держаться подальше, ибо власть, участвуя в нем, может только потерять и ничего не выгадать.

Меня часто спрашивали, как я представляю себе идеальное государство, и я всегда давал один и тот же ответ, однако люди редко прислушивались к мои словам, поэтому хочу повторить свой ответ еще раз. Сначала я старался подчеркнуть, что идеальное государство[213] существовать не может, по крайней мере, среди людей, ибо идеал у Бога, но Он его не показывает. Казалось бы, не трудно создать идеальное государство для двух людей, даже если они разного пола, но и этого люди до сих пор не создали.

В этом, моем мире не может быть идеального государства, ибо он, мой мир, нуждается в совершенствовании, и мы давно бы ушли вперед, если бы люди более активно участвовали в этом процессе. Вот если принять такую оговорку (а я бы очень просил об этом), тогда я могу при таких условиях вполне представить себе хорошее государство, причем его конструкция и организация будут исходить исключительно из способностей и потребностей людей, которые я дотошно изучил за все эти годы. И поскольку речь идет о людях, ибо ничего другого в настоящее время нет под рукой, то хорошее государство уподобилось бы дому для умалишенных[214], в котором людей хотя и запирают, но заботятся о них как можно лучше.

Собственно, я выдвигаю следующий тезис: дозволь людям делать то, что им хочется, и при этом возникнет такое безобразие, что нужно будет защищать от него их самих и, конечно, окружающую среду, установив строгие правила и силой препятствуя им эти правила нарушать. Чем люди будут заниматься в остальном, особого интереса не представляет. Слышат ли они таинственные голоса, представляют ли они себя Наполеоном, Иисусом или обоими сразу, удовлетворяют ли они свою страсть с помощью козы или им нужны для этого побои, какие краски они предпочитают, какой любят принимать душ, ледяной или тепленький, кажется ли им, что они курица или чайник, — в хорошем государстве понадобится всего лишь давать курице зерно, каждое утро полировать чайник замшей и позаботиться о том, чтобы козы присутствовали в достатке. Администрации сумасшедшего дома не потребуется беспокоиться о чем-то еще, пока не нарушается нормальный ход жизни и неприятности остаются в определенных границах, Наполеон не рвется завоевывать Россию, козы громко не жалуются, и никто не порывается покрасить весь дурдом красной краской.

Естественно, администрация должна время от времени применять терапию, выбирая при этом сама или добрые слова, или опиум, или электрошок (у меня лично были бы определенные предпочтения, но об этом умолчу). В хорошем государстве все устроено точно так же, как в сумасшедшем доме: никогда не может возникнуть идея приобщить пациентов к управлению, руководству и тем более к выбору терапии. Поскольку большинство людей не представляют себе, какой вид терапии для них самый правильный, это должен решать врач, этого же мы хотим придерживаться и в хорошем государстве, где властители отвечают за политику.

Людям должно хватать того, что они хорошо обеспечены и могут во всем прочем следовать своим наклонностям, а руководство, то бишь государство, не слишком вмешивается в их дела. В таком хорошем государстве каждый делал бы то, что ему присуще: один управлял, другой был бы управляем, и оба были бы счастливы, потому что занимаются тем, что лучше всего умеют. Дружеские отношения между ними без того, чтобы разбивать друг другу при первой возможности череп, для меня вещь, сама собою разумеющаяся, пока четким, ясным и всем понятным остается вопрос, какие задачи должен решать каждый.

Насколько я помню, никогда еще не получалось ничего хорошего, если врачи пытались убедить кого-то, что он на самом деле не Наполеон, или уговаривали другого умерить свою пылкую страсть и оставить коз в покое, поскольку ни тот, ни другой не отнесется с пониманием к вмешательству и свои личные проблемы. Он начнет ворчать и жаловаться, а ведь известно, что нет среди людей ничего более заразного, чем недовольство, оно хуже чумы и любой эпидемии, ибо недовольство с тех пор, как оно за все эти годы стало неотъемлемой частью человеческой натуры, обрело иммунитет против власти. Помимо всего прочего, не следует слишком близко общаться с наполеонами и поклонниками коз, пытаться их понять или даже попробовать поставить себя на их место и найти в этом удовольствие — опасность велика, а врачи ведь такие же люди, и через свою тень не прыгнешь.

У меня, во всяком случае, в этом отношении нет никаких иллюзий. На протяжении всей истории «улучшенного» человечества мне часто приходилось видеть, как внезапно, без предупреждения, в одно прекрасное утро сумасшедший дом захватывают умалишенные, и они под руководством д-ра Смоля и профессоре Перро[215] начинают в своем безумии заново создавать мир согласно своим прихотям. (В оригинале рассказа Э. А. По, откуда взяты эти имена, они звучат как доктор Тарр и профессор Фезер, The System of dr. Tarr and prof. Fether. В русских переводах они звучат иногда как д-р Деготь и профессор Перо. — Прим. пер.). Как хорошо, что сумасшедшие никогда не бывают единодушны в том, как именно должен выглядеть их новый, прекрасный мир, и, в конце концов, им управляет Наполеон, превращающий города в курятники, легализующий браки с козами и раздающий по утрам в специально отведенных местах венский порошок для чистки чайников, что идет на благо венской промышленности, и она выдает Наполеону богатые пожертвования, чтобы он только не начал заказывать порошок на Рейне.

Все это само по себе уже достаточно удивительно, но еще больше меня всегда удивляло, как долго держались такие системы, даже когда безобразия достигали своего пика; вразумление всегда давалось тяжело и тянулось очень долго, люди медленно приходили в себя, обращались к здравому смыслу и, полные раскаяния, возвращались под крылышко своих врачей. Лучше, а тем более совершеннее, мир от этих диких выходок никогда, естественно, не становился, но люди в результате уставали и были на грани истощения, так что правителям не составляло особого труда вновь вернуть себе власть и навести порядок, в чем оказывалась заинтересованной даже венская промышленность, так как чистящий порошок можно употреблять и для других целей и на этом здорово заработать. Идол Мамон забавляется, а мне приходится думать, как убрать весь этот мусор.

Честно говоря, мне со временем надоело, что не только Бог постоянно нарушает мои планы, но и люди никак не могут понять, о чем на самом деле идет речь, что для усовершенствования этого мира необходимо проделать еще уйму работы, а для развлечения потом найдется время, и я буду последним, кто этого не дозволит, тем более что я смогу предложить совсем простые способы и средства, которые могут вознести наслаждение до неописуемых высот, поскольку я его изобрел и успешно совершенствовал все это время.

Охотно признаюсь, что мне эти годы доставили немало радости, потому что мне нравится, когда времена неспокойные, творческие и разрушительные, ибо одно неотделимо от другого, если исход их остается неясен, и я могу поспорить со Смертью, какая из мутаций переживет селекцию и какую цену за это заплатит. Короче говоря, люблю я, когда мой мир готовит мне время от времени неожиданности, поскольку не все катится по давно проложенной накатанной колее.

Времена той поры действительно не отличались отсутствием неожиданностей, и одна из них, к моему глубокому сожалению, заключалась в том, что доброму и сильному императору, который по моим советам навел в мире порядок, наследовали другие, которые своими способностями даже отдаленно не напоминали его. Эти императоры-наследники были слабыми и глупыми и недолго пребывали у власти, ибо в сомнительных ситуациях всегда находился кто-то, давший больше денег солдатам лейб-гвардии, чтобы они в нужный момент могли позаботиться о смене власти на престоле. Помимо всего прочего, эти императоры имели очень странные имена, например Иовиан[216] или Майориан, или Олибрий, или Глицерий[217], так чего было от них ждать; я могу немного приоткрыть тайну, что имя уже предопределяет свойства и не следует называть дитя словно траву или лекарство, если хочется, чтобы оно со временем стало императором.

Я наблюдал очень внимательно за таким развитием, и постоянно получал информацию о важнейших событиях и раздумывал, следует ли мне вообще, и если да, то каким образом, вмешаться в ход истории, ведь, в конце концов, следует продумать многие вещи, если хочешь обустроить будущее. В этом отношении с прошлым дела обстоят значительно проще, это со временем поняли и люди, которые стали использовать любую представившуюся возможность, чтобы изменить собственную историю, в зависимости от того, насколько это кажется им полезным на текущий момент, причем каждый раз им было важно преподнести настоящее как, прежде всего, славное развитие прошлого: дескать, были использованы шансы для устранения ошибок и опасностей. Таким вот образом каждый раз создается новый мир, так как всего лишь по-другому расставляются события, некоторые из которых предают забвению, другие переоценивают, а третьи придумывают на потребу толпе, в результате чего мир отнюдь не становится лучше. Зато при этом возникает некое спокойствие и благодушие, ведь не нужно заботиться о действительном совершенствовании мира, хотя это и есть истинная задача людей, я был бы рад, если бы они наконец приняли этот вызов.

Но они делают это лишь изредка, и заботиться об этом приходится мне. Охотно повторюсь — желание изменить будущее связано с огромным трудом, ибо то, что наивному наблюдателю покажется впоследствии обязательным, неотвратимым ходом истории, является в момент принятия решения неясным и неопределенным, связанным с рисками, непредсказуемым и неподдающимся расчетам, оно сокрыто еще в лоне истории. Конечно, я располагаю всей информацией и знаю все законы, поэтому я могу рассчитывать будущее, чтобы оно следовало моим расчетам, однако иногда мне приходится принимать срочные решения, быстрее, чем я успеваю их просчитать, тогда и мне приходится сталкиваться с неожиданностями.

Но в данном случае это стало для меня настоящей неожиданностью, так как было моим собственным планом: империя оказалась слабее, чем я ожидал, она постепенно распадалась, и, казалось бы, уже созданный новый порядок вновь оказался под угрозой. Вот тут-то я и пришел к показавшейся мне вполне приемлемой идее — укрепить внутренние связи империи, оказав на нее давление извне, ибо из уроков физики известно, что можно добиться больших успехов с помощью такой стратегии, т. е. получая с помощью давления тепло и энергию, которые потом можно наилучшим способом использовать в собственных целях.

Оказать такое давление в принципе было не трудно, ведь коль скоро старый добрый мир развалился и ничего больше не создал, то для варваров он оставался еще достаточно привлекательным, чтобы они, заранее предвкушая удовольствие, занялись своим любимым способом получать выгоду от богатства — грабя, убивая и сжигая все что можно, они вторглись в империю. Поначалу, во время правления умных императоров, империя знала, как бороться с такой угрозой. Технология проста: среди нападавших сеют семена зависти и недоверия, заключают договор с одним из вождей захватчиков, чтобы разбить другого — «разделяй и властвуй». Но, может быть, варвары принесут новые предложения по усовершенствованию этого мира, ибо никогда не следует закрываться от новых идей, если старые уже не помогают; и мудрость правителей в том и заключается, чтобы не держаться за традиции, если новая идея оказывается полезной, и не важно, от кого она приходит.

Много прошло времени, прежде чем люди привыкли к относительности, которая свидетельствует, что можно найти все во всем, если только поискать, а следовательно, и Добро во Зле, но, к сожалению, и Зло в Добре. Однако на это люди до сих пор закрывают глаза. Я никогда не понимал, и мне никогда не нравилось, что люди постоянно пребывали в поисках абсолюта (естественно, только абсолютного Добра, так как об абсолютном Зле они и знать не хотят), но об этом они и сегодня не имеют понятия, и не знают, что с ним делать, если вдруг однажды случайно натолкнутся на него. Поэтому я иногда верю, что великой ошибкой Бога было то, что Он иногда открывался людям и наводил их на след Абсолюта, и они уже не могли думать ни о чем другом и все свои деяния и чаяния направляли лишь на то, чтобы подержать в руках хотя бы шлейф Божественного одеяния, что им давно уже никак не удается, как они ни стараются.

Богу, возможно, нравится подбивать массу людей на поиски Абсолюта, которого здесь, в этом моем мире, они найти не могут, ибо сначала нужно еще немного потрудиться до той поры, когда этот мой мир не станет совершенным. А до тех пор придется довольствоваться относительностью, и не следует ее соизмерять с Абсолютом, которого, будучи человеком, познать нельзя, но относительность понять нужно и, прежде всего, использовать в своих целях, столкнувшись с ней. Ведь мудрый мастер Кʹунг учил, что коль свинья перебегает тебе дорогу, ее нужно хватать.

Однако последующие императоры были слабыми и глупыми, они даже не знали, что делать с властью, свалившейся на них как подарок, и им по большей части ничего иного не приходило в голову, кроме как предаться поискам наслаждений и иногда находить их. Однажды во мне на какой-то миг пробудилась надежда, а именно, когда Юлиан[218], которого злобная молва называла исключительно Отступником, принял сан и полномочия императора и приложил все усилия к тому, чтобы наполнить новой жизнью старые добрые традиции. Не устану хвалить все его усилия, хотя многие оказались в конце концов безуспешными, но в этом Юлиан не был первым, но и не является последним из тех, кто имеет добрые намерения, но, несмотря на это, терпит крах. Я же не хочу скрывать, что сам я приобрел в этом деле собственный опыт, но об этом мы уже говорили.

Юлиан сразу ухватился за корни проблемы — он провозгласил веротерпимость по отношению к каждому виду религии, что отнюдь не понравилось адептам «Новой религии», ведь она в блаженном ощущении своей власти начала именно с того, чтобы выместить свои страдания именно на тех, на ком вообще не было никакой вины, но все нельзя учесть. Никто не страшен в своем гневе больше, чем жертва, ставшая палачом, и мой старый добрый друг Смерть прилагал немало сил, чтобы поспевать за пожаром местью. А Юлиан положил этому конец, в частности он заставил за счет «Новой религии» восстановить старые храмы, что лично я считаю чрезмерным, ибо никогда не следует смешивать религию с экономикой, ведь в этом случае одерживает триумф только идол Мамон, но Юлиан не пожелал меня слушать, и я ничего уже не мог изменить, да и не испытывал к тому желания, ведь у него была еще одна идея, которая мне тоже очень понравилась.

Он был твердо убежден, что таких умалишенных и одержимых одним лишь разумом не одолеть, и будет лучше, если оставить их пребывать в собственном неведении и неразумии, таким образом, он довольно близко подошел к моему представлению о хорошем государстве, и, таким образом, он запретил христианам заниматься красноречием, грамматикой и философией, чтобы они оставались в своем замкнутом мире, где они могли читать и толковать свою Библию сколь ко угодно, не мешая другим людям и не затрагивая их чувств и интересов. Государство, по мысли Юлиана, должно было терпеть и галилеян, не обращая на них в целом никакого внимания, ибо от государства религия должна держаться как можно дальше, поскольку если одно служит другому, то зло таится там, где что-то не на своем месте. Так сказал я, и меня нужно слушать до скончания этого мира и сообразно этому определять свои поступки.

Как я уже упомянул, мыслил Юлиан Отступник умно и мудро, но успеха он не добился, он умер, будучи еще совсем молодым, и от его идей и реформ ничего не осталось, кроме гадкого прозвища, которое ему дали противники. Но дальше все уже пошло не по моему плану. Я усилил давление извне, бросал войска варваров волнами на границы Империи, но Империю, казалось, это больше не волновало, императоры умнее не становились, а Империя разваливалась. Совсем напротив, Империя разделилась на Западную и Восточную половины, которые немедленно набросились друг на друга, а «Новая религия» постоянно находила все новых врагов, даже в собственных рядах. Естественно, ересь необходимо было выжечь каленым железом, ибо если уж сам Бог не пожелал терпеть возле себя никакого иного бога, то и «Новая религия» не потерпела бы конкурентов, тем более что исход схватки был неясен.

Если прежде правители несли порядок в религию, то теперь религия взяла власть в свои руки и использовала ее для решения собственных проблем; не будь это столь печальным, меня это могло бы повеселить, как медленно, но уверенно религия перенесла в одежду своих служителей регалии государственной власти. В результате их преподобия и сегодня одеваются так же, как во времена Империи одевались светские властители — в странные шапки, которые ни на что не годятся, кроме как произвести впечатление на простых людей, что, кстати, им до сих пор удается.

Однако никто не считал себя воистину ответственным за Империю и ее культуру, за сохранение науки и техники, над развитием которых с успехом трудилось столь долгое время столь много людей, и которые теперь за короткое время были заброшены, вопреки здравому смыслу, только потому, что «Новой религии» было более важно и необходимо размышлять о природе Бога, чем о благосостоянии людей. Греховная гордыня! Я в то время был взволнован, волнуюсь и сейчас, вспоминая об этих событиях, но именно под воздействием того волнения я принял решение сделать еще одну, последнюю, попытку и все поставить на карту, усилив до предела давление извне и использовав несчетное количество варваров, чтобы Империи пришлось сражаться за элементарное выживание.

Я думал, что либо люди докажут, что они достойны стоящих перед ними задач, и выучат наконец свой урок, либо пропадет смысл возлагать какие-либо важные задачи на эту Империю, и пусть она спокойно умирает, ибо и для империй действует Закон необходимого Не-Существования, тем более что мой мир достаточно велик, чтобы я мог подыскать себе новую империю. Я терпелив с людьми, и мое терпение действительно велико, что я неоднократно доказывал, но и оно не безгранично, и мне надоело, что они не пожелали следовать моим советам, а предались религии, которая не может ничего предложить, кроме надежды на Рай в расплывчатом потустороннем мире, откуда еще никто не возвращался, чтобы рассказать о нем.

Но не хочу больше отвлекаться. Сначала я поселил великое волнение среди степных народов на Востоке[219] и позволил затем одному из них проделать долгий путь на Запад, так как не мог допустить, чтобы они и дальше терзали Восточную империю, которая как раз успешно развивалась, кроме того, я счел этот момент подходящим для того, чтобы подвергнуть испытанию Западную империю. Конечно, я сознавал, какие могут наступить последствия, но именно этого я и добивался — либо она выдержит испытание, либо нет.

Итак, я приманил народ с Востока богатством Запада, и мне это отлично удалось, ибо зависть и алчность всегда были моими лучшими помощниками, и вряд ли хоть один человек может противостоять их завлекательному шепоту, а посему я отправил своего любимого Асмодея к народу степей, чтобы соблазнить правителей, и он меня не разочаровал. Свою работу он делает блистательно, когда это нужно, поэтому-то я и прощаю ему шутки и проказы, которые он так любит и которые мне тоже доставляют развлечение.

Никто не смог удержать их, как никто не может встать на пути солнца или дождя, а народ степей, словно скотину, гнал перед собой другие народы на Запад, а Империя не ведала, что с ней произошло. До этого никогда не слыхали об этом народе с Востока, который обрушился как гром с ясного неба. Поскольку этого никто объяснить не мог, то меня, Дьявола, сделали ответственным за все это безобразие, хотя сами были виновны в том, что разучились защищаться, посчитан спор о природе Бога более важным, чем борьбу с варварами.

Даже если один из полководцев Империи одерживал ту или иную победу, я не давал пощады и насылал все новые орды варваров, которые не интересовались религией и не страшились ни меча, ни креста. Их называли аланами, гепидами, лангобардами, винилами, свевами, герулами, вандалами, бургундами, вестготами, остготами и другими именами, которых даже я не упомню, правда, к делу это не относится, поскольку народы эти давно исчезли и ничего по себе не оставили, о чем стоило бы вспоминать. Империя уже ничем не могла себе помочь, и даже «Новая религия» не давала больше утешения, и тогда люди стали приносить жертвы старым богам, однако те давно уже затерялись в бесконечных трансцендентных далях и не слышали стенаний людей, ведь у богов тоже собственная гордость, и они не собираются являться по первому зову людей о помощи.

Так случилось, что варвары вскоре завоевали Рим, и я предоставил им три дня и три ночи, дозволив делать все, что пожелают, и они не заставили себя долго упрашивать. Велико было отчаяние в Империи, но меня это не волновало, пусть люди стонут, и плачут, и жалуются на гнев богов, который вызвала «Новая религия» своим безбожием, а по мне, справедливо, что таким образом вера в «Новую религию» пошатнулась, и люди станут задаваться вопросом, почему святые и многочисленные религиозные реликвии, которых так много в Риме, не смогли избавить город от дикого разгула варваров. И я спрошу людей: «Риму причинили столько зла. Так для чего годятся могилы апостолов?» И отвечу: «Ни для чего».

Позднее вблизи могил апостолов и мучеников разместили кладбище[220], чтобы мертвые, по меньшей мере, чувствовали себя спасенными близ святых, коль скоро при жизни они ничего толком не создали, но это была не моя забота и не моего доброго старого друга Смерти, для которого не существует никаких различий, ему все равно, кого он навещает, для него важно только его вечное задание — перевести в Не-Существующее, и неважно кого, неважно где, неважно когда.

Итак, мне было безразлично, какой город завоюют варвары, Рим или любой другой, что они в те годы делали чуть ли не каждый день, и сколько людей при этом попало в объятия смерти, могу только сказать, что ни одному из них не была дарована вечная жизнь, и некоторые из них умерли, возможно, раньше, чем это было необходимо, но, в любом случае, они отдали свою жизнь за высокую цель и должны быть счастливы, а какая цель является высокой, определяю все еще я, господин этого мира.

Во всяком случае, я не слишком раздумывал над этим, ибо наступило время подвергнуть Империю последнему, окончательному испытанию. На примере всех тех народов, которые, ослепленные алчностью, разгуливали по просторам Империи, можно было бы научиться, как вести себя с варварами, чтобы, в конце концов, суметь собрать все силы для финального сражения с народом с Востока, который после своих долгих блужданий прибыл наконец туда, куда я его послал. Это были сильные, хоть и малорослые парни, которые за долгие годы провели не одну тысячу сражений и научились побеждать любого противника, чего можно (и нужно!) было бы ожидать и от солдат и военачальников Империи, ведь им пришлось сражаться с врагами на всех границах Империи.

Однако «Новая религия», проповедовавшая всеобщий мир и твердо верившая в него сама, кстати, она верила и в то, что самым острым оружием является слово, так основательно ослабила Империю, что приходилось постепенно уступать народу с Востока. А вся пропаганда свелась к ничтожному утверждению, что якобы князь варваров с Востока — это дьявольское отродье с двумя рогами на голове и длинными острыми ушами, что само по себе оскорбительно, а с другой стороны, является явным преувеличением, ибо даже если необязательно рисовать этого князя, как красавца, он все-таки был приземистым мужчиной с широкой грудью и крупной головой, с узкими глазами, плоским носом и жидкой седой бородкой, то есть он во всем был человеком, а не Дьяволом, и называли его отцом.

Это свидетельствует только о том, что народ его любил, пусть даже всего лишь за то, что он обещал народу богатство не на словах, за которыми не следовали никакие действия, а прилагал все усилия к тому, чтобы отнять богатство у других, чтобы отдать своим. Из этого можно извлечь урок, что раньше были времена, когда политика обладала достаточной силой, чтобы не лгать, хотя это не играет роли, пока люди не выражают неудовольствие по этому поводу.

Здесь хочу попросить у читательниц и читателей немного терпения, прежде чем я продолжу рассказ о ходе событий, так как мне часто задают вопрос, почему все-таки Империя так ослабла в те годы, что не смогла отразить нападение варваров, в конце концов, ведь можно было ожидать, что для Империи с таким уровнем развития культуры и цивилизации, таким богатством и благосостоянием, обладающей к тому же такой силой и властью, подобные испытания были вполне по силам и могли быть преодолены без особых проблем.

Люди сами много думали над этим, как цивилизованные, так и варвары, и каждый, в зависимости от собственных желаний и интересов, приходил к весьма отличающимся выводам, как это всегда было свойственно людям, причем именно к тем, которые их устраивали. Я вообще не хочу вмешиваться в эти дебаты, так как люди и без того давно уже не хотят прислушиваться к моим указаниям и советам, и этот факт я тоже не хочу комментировать, ибо выраженное по этому поводу сожаление явится не чем иным, как другой формой праздности, чего я не могу себе позволить, так как в этом мире я должен выполнить еще множество дел, а люди об этом недостаточно беспокоятся.

Не хочу читать лекций, а сосредоточусь на главном. Всегда цивилизация превосходит варваров, и, повторю, всегда в финале борьбы верх одержит цивилизация, поскольку по своей сущности она обладает большими возможностями, лучше организована и потому может лучше использовать свои возможности, если (подчеркиваю!) она верит в свои собственные силы.

Душа и разум должны объединяться, когда наступает момент решающей битвы, когда противники противостоят лицом к лицу и все зависит от воли к победе, страстном желании победить врага раз и навсегда, уничтожить его и предать забвению, чтобы он никогда уже не поднял головы. Эта битва, когда бы то ни было, решается не разящим мечом, не крепкими доспехами и не мускулами, а союзом души и разума. Пусть объединятся Арес, и Марс, и Гуаньди, с его красным, как у индюка, ликом, и обезьяна Хануман, и Забаба, и Нанайя и, объединившись, позовут на помощь Аттара[221], но никогда им не удастся победить Психею, хотя она и появляется перед людьми нагой и слабой.

Не надо мне говорить, что сила варваров еще свежа и молода, что их алчность велика и превосходит скаредность собственников, что в них еще бродит неизбывная мощь первозданной природы, что они дики и суровы, что в них нет нежности и мягкости, что ведет их отнюдь не мораль, а сама жизнь во всей своей суровости. Я на это отвечу всего одним лишь словом: Вздор! Коль скоро душа и разум сильны, то плоть следует им без единого возражения, разве я сам не являюсь разумом и в то же время Князем мира, разве я сам не являюсь изначально и, прежде всего, Идеей, но все-таки сотворил мир, который должен процветать и совершенствоваться? Разум сотворил плоть и уделил ей душу, так как же плоть станет возражать своему господину?

Повторю еще раз: цивилизация всегда превосходит варваров, если и до тех пор, пока она крепит единство души и разума и уверена в своей силе. Однако, к сожалению, в Империи не было уже такого единения, и она не сознавала уже своей силы. И здесь опять вступает в игру «Новая религия», которая была не чем иным, как религией слабых людей и слабости, поскольку Богу было по нраву сделать людей чужими в моем мире, чтобы они ощущали себя здесь гостями и поэтому свободными от любой ответственности.

Эта «Новая религия», а ведь первоначально это был заговор страдальцев против преуспевающих и победоносных людей, и им удалось с Божьей помощью взять себе на откуп добродетель беспомощных и неизлечимо больных, тут нет никаких сомнений[222]. При этом культивировалась чисто рабская мораль, но это не должно никого удивлять, ведь это и были рабы, больные и страждущие, беспомощные и униженные, именно humiliores, к которым обратилась «Новая религия». Именно это и было тонко спланированным покушением на мой мир, надо было нанести удар по повелителям, по potentes, нанести удар там, где они этого меньше всего ожидали и, стало быть, оставались практически беззащитными, то есть на полях ценностей, морали и теории, одним словом — на поле культуры, которое для сильных мира сего долго считалось неприступным.

Когда все упорядочено в моем мире, то слабые не имеют никакой другой культуры, кроме той, что у сильных, ведь власть сильных есть не что иное, как власть над культурой, и именно это очень хорошо уяснили себе те, кто действительно являются сильными, и они не жалели усилий, чтобы для захвата этой власти употребить любую доступную им возможность. Власть над культурой — это власть над словами и над тем, какую ценность они представляют для людей, поэтому я могу сказать с полным основанием, что власть над культурой — это власть над коммуникацией (имеется в виду передача от одного сознания, коллективного или индивидуального, другому какой-либо информации; представляет собой социальный процесс, отражающий структуру общества. — Прим. пер.), вот почему и о Боге утверждается, что «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть»[223].

Я отвечу: «Слово необходимо, но его недостаточно, ибо без наличия воли слово остается пустым и слабым и не достигает чужих ушей». Из этого сильные мира сего должны были извлечь урок и действовать так, чтобы оставаться сильными, ибо тот, у кого нет воли, чтобы овладеть словами, тот потеряет свою власть, а без слова и воли он — ничто, и он будет унижен на вечные времена, и слабые будут властвовать над ним и судить его без пощады, поскольку и им, слабым, не было пощады. Кто может осудить жертву, которая долгое время испытывала на себе всю жестокость подсудимого и теперь не желает предать это забвению в тот момент, когда ее палачи лежат пред ней во прахе?

Пусть никто не говорит, что эти сильные мира сего не сами в этом виноваты, в том, что теряют власть, я всегда был твердо убежден, что тот, кто вынужден выпустить власть из своих рук, не заслужил лучшей доли, а потому не стоит ему сочувствовать или даже сострадать. Но пусть никто не говорит, что я не даю людям второго шанса (собственно говоря, был некто, изгнавший за один-единственный промах людей из Рая), именно для того я подверг Империю великому испытанию, чтобы в решительный час она смогла проявить и разум свой и душу.

Тут я должен признаться, что и я, к сожалению, дал ослепить себя внешним блеском Империи, мрамором и золотом, роскошными зданиями, подобных которым я в этом мире нигде еще не видел, уровнем науки и техники, утонченной культурой жизни. Ослепленный этим блеском, я долгое время не замечал, а может быть, не хотел замечать, что властители в этой Империи еще более алчны, чем обычно бывают властители везде и во все времена. Для них Империя ничего не значила и служила только для того, чтобы защищать и преумножать их собственное богатство. Они желали оставаться в своем замкнутом кругу и не допускали к себе никого, даже если это были достойные и способные люди, хотя весь мир тем временем стал понимать, что правители лишь тогда остаются у власти[224], когда привлекают к себе лучших представителей человеческой породы, пусть даже только для того, чтобы не позволить этим самым humiliores взрастить в своей среде вождя.

Но олигархи Империи сами решили свою судьбу, они ослепли и оглохли к нуждам простых людей. Они ничего не желали знать о бедности своих крестьян, ремесленников и рабов, что в принципе понять можно, ибо бедность грязна и отвратительна, так что ни одно существо, обладающее вкусом и образованием, не приблизится к ней по доброй воле, но мне не остается ничего иного, как постоянно спускаться в глубины человеческой жизни, если я хочу двигать вперед этот мир. А ведь это должно было стать заботой властителей Империи. Я, Князь мира, дал им власть для того, чтобы они совершенствовали этот мир, и, стало быть, это их вина, что они не сумели правильно распорядиться властью, поэтому никто не должен потом приходить ко мне жаловаться на свою судьбу.

Подлинный разум власти заключается в том, чтобы знать о ней и не всегда показывать, так как даже из бессилия возникает своеобразная сила, когда она осознает себя. Пусть олигархи жестоки и своенравны, этого от них ожидает каждый, ибо для того и власть, но она никогда не должна быть заносчивой, она всегда должна оставлять бедным и слабым хотя бы искру надежды на то, что и они смогут однажды приобщиться к олигархам.

А что же humiliores? Они знать ничего не знали ни об Империи, ни о ее разуме, ни о ее душе — сильные мира сего принесли им лишь разящий меч, а не облагораживающую культуру. Да, я ошибся, даже очень ошибся, и хочу здесь и сейчас заявить со всей ответственностью, что и народные массы значили для меня очень много, и я всегда настоятельно советовал этим олигархам никогда не пренебрегать массами и их благополучием. Пусть меня поймут правильно, дело не в том, чтобы сделать отдельного человека богатым, счастливым, здоровым, молодым и красивым, в конце концов, человека побуждает к действиям понимание собственных недостатков, иначе что получил бы мир, если бы его населяла банда самовлюбленных нарциссов[225], которые мечтали бы только о том, как превратить весь мир в ландшафт с озерами и прудами, чтобы им почаще можно было любоваться своим отражением в воде.

Нет! Кто постоянно внушает массам, что они могут стать равными сильным мира, тот совершает страшнейший из всех грехов, и этот грех не может никогда снискать прощения ни пред лицом Бога, ни, тем более, пред моим. Я никого не хочу призывать к тому, чтобы равняться с массами больше, чем это необходимо, и мне понятно настойчивое желание очиститься самым тщательным образом как внешне, так и внутренне, не забыв при этом ни одной частички души и тела, после любого контакта с ними. Я же говорю совершенно о другом, когда утверждаю, что массы и их благосостояние всегда значили для меня очень много, и хочу это объяснить.

Ad primum, массы всегда были и будут составлять большинство в человеческом обществе, поэтому их из-за одного количества нельзя оставлять без внимания, даже если их качество не представляет интереса. Однако мы все хорошо знаем, что мы никогда не можем точно определить, когда количество переходит в качество — новое, другое качество, — поэтому все-таки мы должны оставаться бдительными и подготовленными.

Ad secundum, коль скоро основным свойством масс является их количество, то мы не хотим и не можем исключить, что где-то в этих массах таится маленький квантик качества, более того, мы должны уверенно исходить из этого. Пусть это случайность, но в моем алгоритме ничто не предусмотрено с такой надежностью, как случай. Поэтому китайцы правильно поступали, когда своих правителей избирали не по праву крови[226], а по праву образования, но это уже совсем другая история.

Ad tertium, из всего этого следует, что правители должны постоянно отфильтровывать качество из масс, чтобы их количество не представляло опасности, ибо с количеством можно обходиться по–разному, например разделять и властвовать. В заключение скажу, что всегда полезнее было не уничтожение самых умных и сильных представителей масс, а милостивое предоставлять им места в кругу сильных и могущественных, ведь они-то лучше всех знают, как можно управлять массами.

Империя и ее властители ничего из этого не усвоили, они не давали себе труда привлечь массы на свою сторону, они держали при себе разум и дух и ревностно оберегали свое богатство. Это было их большой и непростительной ошибкой, когда разум и душа говорили о свободе, образовании и благосостоянии, а массы по-прежнему жили, как и раньше, в нищете и страдали от эксплуатации, не имея ни капли надежды на то, что что-то изменится. Можно все повернуть, как хочется, можно превозносить уровень богатства и знаний, которого Империя достигла за долгие годы своего господства, но пропасть между правителями и массами становилась все глубже, а правители слишком поздно заметили, что мечом и золотом можно расширить границы Империи, но сохранить ее надолго не удастся.

Я уже говорил, что и бессилие может породить своеобразную силу, которая ищет свою дорогу, как текущая вода, и если ни золотом, ни мечом не удается удержать ее при себе, то она находит возможности бросить вызов правителям. Мудрой деталью плана Бога было то, что Он направил Своего Сына в мой мир именно в тот момент, когда массы терпели особую нужду, поэтому Его послание угнездилось в головах людей, куда правителям путь был заказан, хотя бы потому, что они никогда не пытались его отыскать. А поскольку правители никогда не интересовались головами людей, то там образовалась пустота, и люди с жадностью поглощали новые послания и все сильнее ненавидели правителей, пока они вообще не перестали верить в их власть.

Неважно, на чем строить власть — на любви или на страхе (по моему мнению, оправдал себя mixtum compositum, компоненты которого в их соотношении можно сравнительно произвольно менять, но меня сегодня никто не спрашивает), — нужно только не забывать, что не применение того или иного инструмента обеспечивает власть, а вера в нее. А потому повторю еще раз, что с властью сильных мира будет покончено безвозвратно, как только массы перестанут верить в нее, и тут уж ничем не помогут ни мечи, ни золото.

Но как только зародится сомнение в вере, то спасение станет уже невозможным, тогда из тоненького ручейка родится мощный поток, новый Всемирный потоп, который все унесет и погребет под собой, и никто и ничто не смогут его остановить, даже мне это не удастся, а посему я вынужден был подождать, пока уляжется первое волнение, что в этом случае длилось очень долго, ибо люди теперь вовсе не хотели участвовать в построении мира.

На этот раз они были так недовольны состоянием моего мира, что не хотели даже верить в то, что его можно улучшить своим собственным трудом; на этот раз они уклонились от выполнения своей задачи и видели лишь один-единственный путь избавления от тягот и страданий, на этот раз они пожелали навсегда разделаться с этим миром, на этот раз они страстно надеялись на Великий пожар, в котором погибнут злыдни и безбожники, надеялись на Последнюю битву, которая освободит бедных, страждущих и слабых, надеялись на Великого царя, который могущественней, чем все сильные мира сего, на Новое царство справедливости, которое будет не от этого мира. Ведь сильные хотят быть сильными в этом мире, и никто не может противостоять их силе, но зато они будут слабыми и беспомощными перед лицом сильных из другого мира, который грядет во всей красе и великолепии, когда нужда будет особенно велика.

Да, а что же humiliores? Они наконец обрели свою насущную веру, у них не было больше страха перед сильными мира, они верили, нет, знали, что сильные могут истязать и уничтожать их плоть, но не бессмертную душу, и потому они могли встречать смерть с радостью, ибо лишь тогда душа их воистину станет свободной от страданий земной жизни, их путь был бы окончен, и душа возвратилась бы домой, в Рай, к Богу истинному и единственному. Странник не устраивается по-домашнему во временном приюте, поскольку на следующий день он продолжит свои странствия, так и верующий человек в этом мире знает, что родина ждет его с таким же нетерпением, с каким и он ждет свидания с ней.

Признаю, что такие взгляды и настроения взбесили меня тогда, и продолжают бесить и сегодня, ибо дело не только в том, что эти люди пренебрежительно относятся к моему творению, но в своей вере, которую они полагают знанием, заносчивы и высокомерны, ведь они по своей сути глупы и необразованны, а собираются судить и оценивать красоту и логику моих творений, не говоря уже о том, что дерзают утверждать, что Бог именно им открыл Свою истину. С такого рода людьми[227] мне нечего делать. Я еще могу принять критику, которую они высказывают время от времени, поскольку в этом мире не все еще обстоит так, как должно быть; однако только тот имеет право на критику, кто сам устремленно старается улучшить положение, поэтому я терпеть не могу, когда из критики вырастает неприятие, а из неприятия — надежда на скорый конец света, а из этой надежды — собственное поведение, направленное на ускорение подобных событий.

Я подарил людям свободу, и теперь каждый может решать сам, нравится ли ему в моем мире или нет, а если ему не нравится, то он свободен в своих поступках, может взять веревку или прыгнуть вниз с самой высокой скалы, или обратиться за советом к моему старому доброму другу Смерти, который уже задолго до этого момента расширил набор подобных услуг, но этот человек не должен препятствовать другим делать то, что им придет на ум. И что только эти люди себе воображают? Уж не думают ли они, что они — дети света, воины Господни, будто Бог нуждается именно в них, будто Бог именно их призывает в Свою рать, что именно они могут что-то значить в той извечной игре между мной и Богом?

Хотите верьте, хотите — нет, но я считаю, что дела у Бога совсем плохи, если Он действительно делает ставку на войско из бедных, слабых и страждущих, чтобы выстоять в нашей игре. И еще добавлю к этому, что Ничто не предопределено в нашей игре заранее, о ней нет никаких записей, ибо игра эта не касается людей, они ее не понимают и не должны вмешиваться в нее, потому что по окончании ее только один из нас — Бог или я — понесет убытки, когда нам придется заново выстраивать то, что в своей простоте порушили люди. Тем временем я узнал, что Его терпению постепенно приходит конец, а каждый знает, сколь грозным может быть Бог во гневе, и Он обратит его на людей, а не на меня, ведь Бог давно понял, как чертовски скучно было бы Его бытие без этой вечной игры со мной.

Как бы то ни было, людей это не должно волновать, никто от них не требует принимать участие каким-либо способом в нашей игре, и я не потерплю, чтобы устанавливались какие-то туманные родственные отношения, когда речь заводят о сыновьях света или мрака. Мы говорили об олигархах и о том, что они потеряли власть по собственной глупости, что меня, в частности, сильно рассердило, ибо от сильных среди людей вполне можно было ожидать, что они хорошо знают своих сородичей и понимают, что человек является существом психосоматическим, которое в эмоциональной заботе нуждается больше, чем в телесном благополучии, поэтому всегда полезно давать людям не только хлеб, но и зрелища, а еще лучше, когда люди твердо и неколебимо ратуют за плоть и кровь своего Бога, который таким путем переносится из своей трансцендентальности в имманентность[228], хотя предварительно не спросили Его согласия, но меня это не касается никоим образом.

Но когда властителям не удается затронуть души масс, тогда массы выискивают собственные пути, и из этого никогда не получается ничего хорошего, а результаты губительны не только для властителей, что меня не особо волнует, но и для этого, моего мира, который никак не становится совершеннее, когда массы получают в нем власть. Я всегда старался постичь этих людей, что мне в целом удавалось, но это никогда не давало понимания, поскольку я не хочу понимать, почему некоторые люди по своей воле предпочитают жить в бедности и нищете лишь только потому, что надеются на спасение в другом мире вместо того, чтобы направить свои силы и волю на улучшение этого мира, ведь другого у них нет, и ни один человек не может сказать, как на самом деле выглядит другой мир, когда он у Бога и ни у кого другого, и он будет таким, каким его пожелает видеть Господь. Однако, какой дерзостью надо обладать, чтобы полагать, что он, этот другой мир, создан в соответствии с пожеланиями людей.

Бог непостижим в Своих решениях, и даже мне, знающему Его дольше всех и лучше всех, всегда очень трудно распознать Его логику и стратегию, что, однако, настоятельно необходимо, чтобы сохранить достоинство в нашей вечной игре. Насколько мне известно, все истории о том, что кто-то побывал в Раю (его туда вознес ангел, или, подобно Иакову, сам поднялся по ступеням лестницы и т. д.), есть продукты обычной пропаганды, поскольку Богу совсем не нужно рекламировать людям Рай, словно владельцу гостиницы свои номера постояльцам, ибо в конце всех дней Богу и мне выпадет немало трудностей, чтобы отвратить тех, кто почувствовал себя призванным, правда, до этого дело не дойдет.

Думаю, я достаточно поговорил на эту тему, так что люди теперь знают, о чем идет речь, и должны сделать из всего этого свои выводы. История «улучшенного» человечества длится довольно долго и предлагает обильный материал, из которого люди могут многому научиться, что, собственно говоря, совсем не трудно, даже если всего лишь покопаться на поверхности, ибо история, конечно, не повторяется, но следует в конце концов законам, которые в свою очередь изменяются время от времени (так как мой алгоритм способен обучаться, чтобы мне не стало слишком скучно), но все-таки эти законы в основном непреложны, и история следует им, а люди могут их познать и использовать, ведь для того они существуют. Иначе говоря, зачем нужен дорожный указатель на дороге, по которой никто не идет?

Что же касается способности людей извлекать уроки из истории или культуры, учиться у природы или, скажем, вообще чему-нибудь учиться, то я просто не знаю, что мне об этом думать, ибо, с одной стороны, они все дальше и глубже проникают в сущность мира, могут распознать и рассчитать движение мельчайших и величайших частиц, они даже открыли случайность, что само по себе уже является поистине великим достижением, ибо необходимо воспользоваться случаем, чтобы его обнаружить, ведь никогда заранее не знаешь, где этот случай таится, и чаще всего отнюдь не там, где предполагается.

Я не хочу принижать эти достижения людей, ведь они все-таки будят во мне надежду, что люди способны на великие дела, если правильно будут использовать свой потенциал, но с другой стороны, то, как быстро люди меняют свое мнение, как быстро гаснет в них желание, рождает во мне скептицизм, причем весьма глубокий. Я никогда не понимал, почему люди всегда заново ставят перед собой вопросы, на которые, по моему мнению, давно был получен ответ, словно каждое поколение стремится заново разведать мир и тем самым заново создать его для себя, хотя существует так много вопросов, которые только и ждут, что люди посвятят себя их решению и найдут когда-нибудь на них ответ. Во всяком случае, я насадил среди людей соревнование совсем не для того.

К сожалению, всегда встречаются люди, которые не делают различия между временем своей жизни и временем жизни мира[229], и потому верят, что мир начался в час их рождения и придет к концу в момент их смерти, то есть они сами создают мир (что само по себе не было бы проблематично), но к тому же настаивают на том, что мир должен погибнуть вместе с их смертью (что, однако, может привести к более серьезным трудностям, особенно если эти люди не исчезают, оставаясь непризнанными, а принадлежат к числу сильных этого мира).

Сейчас уже известно, что мой мир существует действительно и реально, однако люди могут познавать его только сквозь пелену своего восприятия, так что вполне можно было бы сказать, что люди создают свой собственный мир посредством своего восприятия; таким образом, остался всего один шаг, чтобы прийти к выводу, что люди живут не только в мире, который действителен и реален, но скорее в его проекции, отражающей то, как можно, нужно или должно познать мир.

Здесь я хочу заметить, что вряд ли можно сомневаться в том, что восприятие человека перестает существовать в момент его смерти, и даже если это было бы не так (как утверждают некоторые), то все равно не подлежит сомнению, что тот человек, смерть которого мы постулировали, больше уже не сможет сообщить о своем восприятии мира (во всяком случае, передать это другим людям, связь с личинками и бактериями не будем принимать во внимание, даже если это могло бы привести к интереснейшим последствиям); тем самым человек ставит себя hors du system (вне системы. — Прим. пер.), в чем опять же некоторые сомневаются и считают, что человек обретают эту связь, двигая стулья и столы, но мы в рамках наших доказательств оставим это без внимания.

«И что это означает?» — зададут мне вопрос. И я отвечу: «Каждый отдельный человек может иметь веру в то, что его мир завершается с его смертью, и это действительно имеет место, но не мир существует для людей, ведь каково самомнение, если отдельный человек исходит из того, что мир является чистым восприятием только для того, чтобы он мог осознать его только так и никак иначе. Еще больше самомнения заключено в убеждении, что мир должен погибнуть только потому, что сам человек прекращает существование, а разве не больше всего самомнения в утверждении отдельного человека, что мир этот лишь для того и существует, чтобы служить человеку и приносить ему пользу?»

Во всяком случае, мы констатируем, что восприятие конечно, а коммуникация вечна, и хотя я хотел бы похвалить людей за изобретенные ими блестящие средства коммуникации, но должен сказать, что они почти не имеют представления о том, какие средства взаимосвязей существуют в природе, как взаимодействуют между собой утки, муравьи, атомы, Луна и планеты, а как были бы удивлены люди, если бы они смогли услышать, что именно хотели бы им сказать звезды[230].

Я подарил людям свободу, а потому каждый волен воспринимать мир так, как ему нравится, а поскольку людей во все времена и повсеместно стало столько, что я давно уже перестал их пересчитывать, то не исключаю, что среди них могут быть и такие, кто воспринимает мир таким, каков он есть действительно. Об этом печется лишь закон больших чисел, который до сих пор всегда оказывался весьма полезным. Но эта свобода, специальная и специфическая монада, предназначается отдельному человеку, но не людям, комплексной и сложной системе внутри еще более сложной и комплексной системы, правила которой находятся в глубине моего алгоритма, который со временем изменяется и никогда не возвращается к тому, каким он был ранее.

Что я хочу этим сказать? Только то, что человек должен превосходить свою веру, быть выше ее, ибо его ответственность не ограничивается кончиком его носа, а простирается значительно дальше, настолько далеко, что он уже не может ее воспринимать. Человеку не суждено пожинать все, что он когда-то посеял, за него это вынуждены делать другие, и неважно, нравится им это или они проклинают того, кто до них бросил в землю это семя.

Знаю-знаю, я опять сильно отклонился от своей темы, так что даже не могу вспомнить, когда и где я потерял нить повествования, и теперь должен опять сконцентрироваться на моей истории, которую мы оставили, как мне во всяком случае кажется, на том моменте, когда народ с Востока возник на границах Империи, чтобы испытать, насколько она могущественна. Рассказывал ли я уже, что мной сознательно был выбран народ с Востока? Ибо в это великое испытание я хотел заложить некий шанс, который позволил бы таким образом установить новый контакт[231] между империями Востока и Запада и создать тем самым новую коммуникацию, взаимосвязь, обмен, возможно даже кооперацию, ведь и греки, и китайцы шагнули далеко вперед по пути усовершенствования этого мира, правда, в различных областях науки, техники и культуры, и было бы весьма интересно посмотреть, если бы одни стали учиться у других.

Во всяком случае, тот самый народ с Востока, который явился, преодолев на своем длинном пути горы, степи, долины и реки, этот народ, который на Востоке назывался сюнну (Hsiung-nu — китайское название народа хунну), часто вторгался в пределы цивилизации, чтобы научиться у нее чему-нибудь, этот народ, несомненно, оставался варварским, но с собой из Китая он принес артефакты и сувениры, которые могли очень заинтересовать правителей Западной империи. Прежде всего potentes occidentales могли бы извлечь урок, что власть их будет держаться настолько долго и простираться настолько далеко, насколько находится в гармонии с законами Неба, в противном случае все увидят, к каким это приведет последствиям. Когда дрожит земля и вздымаются воды, когда на людей обрушивается чума, а коровы становятся бешеными, тогда любое творение рук человеческих превращается в тлен перед лицом Неба, а гордость людская будет повержена в прах их жилищ. И тогда не только правом, но и долгом каждого порядочного человека становится избрание нового императора, и именно так узнают люди, что именно он и есть любимец Неба, что именно он получил власть на земле, которую можно добыть только будучи в согласии с законами Неба. Именно так это происходит в этом, моем мире.

Таковым было послание к правителям на Западе, которое я дал народу с Востока, чтобы он бросил вызов Империи. Но, как мы уже говорили, только восприятие людей создает основу их собственного мира, таким образом, вызов только тогда становится вызовом, если он таковым воспринимается, а шансы среди всех рисков распознает лишь тот, кто действительно хочет[232] их распознать.

Правители на Западе были ко всему этому слепы и глухи, сами они заботились скорее о том, как другой мир будет выглядеть в их сокровенном, или каковы подлинные взаимоотношения между Богом-Отцом, Сыном и Святым Духом, о чем можно спорить, приводя массу самых изощренных аргументов, но это никак не улучшает положение в этом, моем мире, скорее даже ухудшает его, хотя спорщиков это меньше всего волнует, так как каждый считает, что он здесь находится временно, на пути в лучший потусторонний мир. Именно поэтому я критикую правителей, коль скоро они не могут устоять перед соблазном религии, поскольку сами подвержены опиуму, который, вообще-то, всегда и исключительно предназначался для масс.

Теперь я хочу укоротить длинную историю и рассказать en gros, что было дальше, так как постепенно у меня стала вызывать скуку история о падении культур: правители на Западе не выдержали великого испытания, причем хочу особо подчеркнуть, не проявив при этом никакого героизма. Одним из последних усилий с их стороны была попытка разбить варваров с помощью варваров. Удача в битве некоторое время менялась, тысячи людей погибли у каждой из противоборствующих сторон, некоторые нашли свою смерть случайно, оказавшись не в том месте, где им следовало находиться, что само по себе можно принять за происки Зла, так что мой старый добрый друг Смерть с полным правом отправил их в «необходимое Небытие». Однако только тогда, когда князь степного народа с Востока не восстал однажды от вполне заслуженного сна после своей свадьбы, его народ был наконец побежден, изгнан и рассеян по степи, где он вновь смог собраться с силами для новых набегов. Но победоносные варвары с Севера, напротив, почувствовали свою силу, объединились с «Новой религией» и заняли место potentes, т. е. сами стали править.

Я никогда не принадлежал к тем, кто высокомерно судил о бастардах, я‑то точно знаю, что только помесь всегда, дает что-то новое, весь вопрос в том, чтобы была правильная смесь. Во всяком случае, исторической задачей любой поверженной империи были бы воспитание и образование варваров, чтобы они осознали, какое чудное наследие им уготовила судьба. Однако Империя была давно уже ослаблена изнутри; после расцвета, роста и зрелости она окончательно перешла в стадию загнивания и распада, а коль душа погибла, то начинает болеть и разум.

К самым запутанным деталям человеческой истории относится то, что именно «Новая религия» сочла себя призванной сберечь определенные традиции старой Империи, поскольку за это время ее представители сами почувствовали себя принадлежащими к potentes и привыкли к привилегиям, которые дает власть, пусть в начале это была власть исключительно над людскими душами. «Новая религия» поняла, что человеком владеет тот, кто распоряжается его душой. Так ей удалось, пусть это потребовало некоторого времени и усилий, проникнуть в души варваров, при этом в качестве самого действенного инструмента выступала не надежда на обретение Рая в другом мире, а страх перед вечной карой и мучениями в Аду, что, вероятно, можно объяснить тем, что благоденствие Империи уже казалось им Раем на земле, к благам которого можно было приобщиться и попользоваться ими путем простого грабежа без помощи Бога. Потеря такого богатства должна была казаться им самой страшной карой, из чего можно вынести урок, что зависть и сребролюбие одинаково годятся для миссионерства, если проявить достаточную внутреннюю твердость в применении подобных инструментов.

Я не хочу здесь останавливаться на том, что «Новая религия» своими тогдашними успехами обязана только тому обстоятельству, что страх людей[233] передо мной, Дьяволом, явно превосходил их надежду на Бога, что могло бы меня обрадовать, но на самом деле мне это было неприятно, ибо люди должны выполнять стоящие перед ними задачи не столько из боязни наказания, сколько из глубоко осознанной необходимости, не говоря уже о любви и симпатиях. Я тогда действительно не мог радоваться, потому что Бог, не удовлетворившись тем, что отвлек людей от исполнения своего долга в этом, моем мире на Западе, начал к тому же атаку с Юга, где в общем-то ничего не было, кроме песков пустыни.

И снова Бог точнейшим образом спланировал свои действия и тщательно претворил их в жизнь, правда, на этот раз Он не послал Своего Сына на землю, который после полученного опыта наверняка отказался бы от этой миссии, а Бог не хотел споров в собственном семействе, которые могли также повредить Его планам. Поэтому на этот раз Он прибегнул к старой проверенной тактике, которую уже неоднократно применял в былые времена: Он отыскал человека, хотя мне до сих пор неведомо, какими критериями Он руководствовался, к которому Он обратился, и не принимая никаких возражений, продиктовал ему актуальное на тот момент Послание и дал задание возвещать его везде и каждому, даже если его не захотят слушать.

Бог извлек урок из Своего опыта прошедших лет, в чем я Ему не хочу завидовать, даже если моя ситуация ничуть не улучшается, ведь Бог до сих пор полагался исключительно на силу Своего Слова, с которым Он обратился к пророку, полагая, что это будет достаточно убедительно, если слово дойдет до людей, но весь предшествующий опыт показал, что люди, возможно, охотно внимают Слову Божию, но очень редко ему следуют. На этот раз Бог расширил задание, которое Он дал пророку, в том смысле, что тот должен был использовать не только слово, но в нужных пределах и в нужное время также воспользоваться мечом, в результате чего сложился альянс, который, естественно, доставит мне множество трудностей.

И в этом случае Бог очень мудро выбрал место действия, ибо Он опять отыскал местность в моем мире, от которой в нормальных условиях можно ждать чего угодно, но воистину не того, что она станет отправной точкой еще одной новой религии, которая в последующие годы добилась, к моему огорчению, больших успехов, так что мне потребовалось немало времени, чтобы указать ей ее рамки. Но еще больше меня злил тот неопровержимый факт, что Бог не только повторил Свою тактику в Палестине (к чему я вообще-то должен был быть готов), но и имитировал мою успешную тактику с народом с Востока (а я должен был бы догадаться об этом). Успехи этого пророка стали для меня большой неожиданностью, а я как раз занимался наведением порядка на Западе, что тоже было нелегким делом.

Я все еще страшно злюсь, когда вспоминаю события тех лет, и мной овладевают иногда странные мысли, которым я сам удивляюсь, если предаюсь в тихий час таким размышлениям. Однако когда я рассматриваю актуальное состояние моего мира и стараюсь представить, каким он мог бы стать, если бы люди выполнили свою вечную и единственную задачу — сделать этот мир более совершенным, чем он есть, то тогда эти мысли уже не кажутся мне странными и неуместными, и я ловлю себя на том, что уже начинаю ковать новые планы, как обратить их в реальность.

Но изложу все по порядку: Бог мог бы быть чрезвычайно доволен тем, как Он и Его Сын встряхнули мир и как одним ударом Они превратили результаты моей долголетней и тяжелой работы почти в ничто. Фаза классической мудрости, все достижения человеческого ума, вся эта прекрасная философия и великолепная техника, пусть даже они и имели в себе какие-то изъяны, все это практически погибло вместе с Империей, и мне стоило большого труда спасти хотя бы жалкие их остатки, чтобы не все пошло прахом.

Возможно, Бог чувствовал, что Он не одержал еще окончательного триумфа, и, возможно, именно поэтому он хотел действовать наверняка, во всяком случае, Он отыскал на Юге нового пророка, которому передал Свое Слово, чтобы тот возвестил его людям. Место и время были выбраны отлично, ибо я был занят на Западе, а, кроме того, я не придавал особого значения появлению нового пророка, поскольку за эти годы видел и слышал их предостаточно, и каждый раз их успех был мимолетен, хотя на первых порах им удавалось добиться определенных успехов. Правда, люди в первый момент дают запугать себя, если им пророчествуют о скором конце света, они бросают все, что им было дорого раньше, но точно так же быстро они возвращаются в обыденную жизнь… привыкнув к своему страху.

Как бы то ни было, после того как Сын Божий провел несколько лет в моем мире и при этом нашел путь к сердцам людей, а затем как можно быстрее скрылся на Седьмом Небе, а здесь из-за Его большого успеха у верующих у Него появилось множество последователей, чаще всего дешевых имитаторов, которые, однако, поражали воображение людей удачно построенными трюками. Много появлялось в те годы таких магов, и у каждого находились ученики и почитатели, их учения были довольно интересными, но я о них говорил раньше, так что ограничусь одним лишь замечанием, чтобы меня не упрекнули в том, что я вновь отклоняюсь от моей истории, вдаваясь в подробности. Но история не бывает простой и прямолинейной, как это считают люди, поэтому необходимо осветить некоторые детали, если люди хотят понять, что произошло с ними после того, как они были изгнаны из Рая. Однако сегодня этим мало кто интересуется, поэтому люди всегда поражаются и удивляются, когда с ними происходит постоянно одно и то же, хотя они могли бы быть подготовлены к такому развитию событий.

Хочу немного рассказать об одном из тех пророков, а именно о Мани[234], которого прозывали также Манес и Манихей, который считал себя исполнителем всех божественных посланий, вновь рожденным Буддой Майтреей, Usêtar bâmîk, параклетом, предстателем и заступником людей на Страшном Суде, единственным, кого можно будет спросить, если не знаешь ответа на пятнадцать вопросов. Не хочу говорить здесь о том, как принимал он послания Бога и принимал ли он их вообще, и, конечно, не о том, понимал ли он эти послания. Меня при этом не было. Однако воздействие на людей этого Мани шло на первых порах на пользу моим планам, поскольку он и его ученики обеспечили разброд и шатания среди людей, стали могущественными конкурентами «Новой религии» и сумели при этом добиться прекрасных результатов.

Его учение было довольно простым, так что понять его мог и самый последний из humiliores. Как обычно, речь шла о Добре и Зле и, конечно, о том, что надо выступать за Добро и против Зла и что сами мы на стороне Добра, а другие — на стороне Зла, то есть ясное и однозначное послание. Меня, Дьявола, считают, и по праву, творцом этого мира, идентифицируя меня с Яхве, богом евреев, но, следовательно, отвергая меня в качестве Бога Тьмы.

Но при этом была маленькая особенность, которую я посчитал заслуживающей особого внимания. Обычно все религии того времени, для которого были характерны социальные возмущения строились на том, чтобы подчеркнуть равенство среди ее последователей; каждый, независимо от возраста, происхождения, пола и цвета волос, претендовал на равную долю Божьей милости и спасения, что, естественно, и в случае религии Иисуса было чистой пропагандой, ведь даже ангелы на разных небесах подчинялись строгой иерархии, а тех, кто восставал против этого, изгоняли на вечные времена, о чем могут свидетельствовать падшие ангелы, если их об этом спросить.

Мани организовал свою религию совсем по-другому: он был честен или достаточно искушен, чтобы с самого начала подчеркнуть, что среди огромного числа последователей его религии может найтись только несколько совершенных и избранных, electi, которые хотя и могут претендовать на то, чтобы их содержала община, но сами за это должны отказаться от всех радостей жизни и, прежде всего, не должны желать плотских радостей ни в каком виде (ладно, желать они могут, но не должны следовать вожделению, из чего логично будет заключить, что нет смысла стремиться стать избранником Божиим). Успех Мани ширился до тех пор, пока не нашелся сначала один сильный мира сего, который его поддерживал, а затем еще один, который его убил, так что появилось предостаточно материала для легенд, без которых не может обойтись ни одна религия, если она хочет существовать долго.

Я бы больше не занимался Мани и его учениями, ибо они были не лучше и не хуже других, распространенных в то время, но его ученики довольно скоро отправились в путь на Восток и при этом даже убедили одного уйгурского князя принять эту религию, что не оставило мне другого выбора. Я энергично вмешался в процесс, чего обычно избегаю. Первым делом я уничтожил уйгурскую империю, что показалось мне весьма полезным. Затем я информировал моих добрых друзей в Китае, приверженцев мастера Кʹунга, о грозящей опасности, и они незамедлительно расправились с учениками Мани, в результате чего последние были окончательно искоренены.

Может быть по этой причине, я проявил недостаточно внимания тому, что на Юге появился очередной пророк, которого позднее назвали хвалимым[235] и который сам себя считал «печатью пророков», гласом Божиим, после которого пророков больше не будет, так что люди не имели других шансов услышать послание Бога и, естественно, последовать ему. Не хочу здесь выяснять, как говорил с ним Бог и говорил ли вообще, напрямую или через ангела, да и правильно ли понял он Бога. Я и в этот раз не присутствовал, поэтому промолчу, хотя должен заметить, что слова Бога иногда трудно бывает понимать, но это — совсем другая история.

В данном случае Бог хотел все сделать правильно и потому вещал (или кто-то говорил за Него) пророку на его родном языке и по возможности простыми словами, при этом Бог полагался не только на силу слова. Он настоятельно советовал своему новому пророку воспользоваться не только словом, он и мечом[236]. Бог ясно понимал, что не следует предполагать в людях такие же способности, какими обладал Он Сам, ибо если Бог с помощью logos сотворил, без всяких сомнений, совершенный мир, то вряд ли можно ожидать того же от людей, ведь их обращение со словом (а также с логикой) скорее можно назвать ограниченным, что меня огорчает, но тут уж ничего не поделаешь.

Во всяком случае, Бог и в этот раз удачно выбрал и место, и время, так как на Юг почти не проникла цивилизация, а то немногое, что люди создали там сами, было разрушено благодаря их собственной глупости, а также в результате неблагоприятных особенностей природы.

Как говорится, Бог разработал долгосрочный план[237] и тем самым позаботился о том, чтобы в тех местах выпадало все меньше осадков, что принесло людям неуверенность, беды и нищету, поэтому появление нового пророка должно было стать спасением, ведь он указал путь, как улучшить свою жизнь с помощью религиозного рвения и разящего меча, так как новый пророк провозгласил, что рай следует искать не где-нибудь, а в тени мечей.

В те времена люди давно привыкли к тому, чтобы брать у других то, что им нужно, при этом необходимо акцептировать, что и другой действовал точно так же, следовательно, велась непрестанная война за то немногое, что давала природа. Это немногое, скорее всего, составляли пара тощих верблюдов и горсть сухих фиников, но все-таки лучше, чем ничего. Пока эти рафинированные полуварвары варились в собственном соку и не нарушали течение событий в мире, мне не на что было жаловаться, и я был доволен, когда великие империи время от времени снаряжали экспедиции в эти края, с тем чтобы беспорядки не выходили из-под контроля.

Сегодня мне начинает казаться, что Бог сначала заставил номадов в схватках между собой потренироваться, каким способом лучше всего грабить оседлых людей в городах, при этом номады разработали особую тактику, которую называли ghazw, но это слово было трудно произносимо, и поэтому на Западе родилось слово Razzia (облава, налет). Но как бы это не называлось, выглядело оно одинаково: молниеносный налет, затем после удачного грабежа такое же стремительное отступление в глубину пустыни. За долгие годы эти люди с Юга приобрели в этом деле своего рода мастерство, которое им очень пригодилось позднее, когда они оказались под предводительством нового пророка, но я забегаю вперед, в чем нет необходимости, так как я расскажу об этом ниже.

Итак, новый пророк, которому Бог доверил не только слово, но и меч, появился вовремя, чтобы придать мелочным стычкам бедуинов более высокий смысл, можно сказать, — более высокое достоинство, ибо никто, перерезая друг другу горло за пару верблюдов, не может оказать воздействия на ход событий в мире. Впрочем, это, скорее всего, и не входило в намерения тех самых кочевников, но, с точки зрения Бога, было пустым растрачиванием потенциала, который можно было использовать для разрушения моего мира.

Новый пророк сделал то, что обычно делают пророки: он нагнал на людей ужас перед концом света и поселил в их сердцах страх перед тем часом, когда душа должна будет предстать перед ее создателем и отчитаться в том, что сделала в этом, моем мире. Пророк заявил, что это вовсе не значит, что конец света придет немедленно, но он наступит неотвратимо, и нужно готовиться к нему, чтобы предстать во всеоружии, а достичь этого можно, распространяя в мире истинную веру словом и мечом. Причем к выполнению этой задачи нужно приступать немедленно, ибо никто не знает, сколько времени отпущено людям до наступления этого часа. Тот, кто приобщится к истиной вере, которую провозгласил новый пророк, тем самым войдет в ряды святых и не совершит уже ничего дурного, если приложит все усилия и как верный союзник Бога станет бороться с неверными. Если он одолевает неверного, то этим он совершает праведное дело, если же терпит поражение, то в любом случае ему обеспечено место в раю, хотя бы уже за его старания.

Как видите, такое Откровение Бога свидетельствует о том, что Он сделал выводы из прежнего опыта и решил не допустить того, чтобы я насадил среди людей смятение, ибо в этот раз Его задание было четким и ясным: ступайте и положите раз и навсегда конец неверию, а кто не будет слушаться слова, тот должен склониться перед мечом. С того момента, как ангел открыл ему истины этого мира, новый пророк не терял времени даром, и на своей новой родине он первым делом велел немедленно разгромить и изгнать два племени, придерживавшихся старой веры, когда они не послушались его слова, хотя лучше бы они этого не делали. Будучи обрезанными и верящими всем сердцем в Бога единого, они, к сожалению, не поверили в Его нового пророка, который был теперь архимедовой точкой опоры в «Более новой религии» и не хотел никому дозволить мешать ему.

Ну и в полном соответствии с правилами разбоя на большой дороге, выработанными на Юге, новый пророк, естественно, оставлял себе имущество неверных и распределял все это среди своих учеников. Правда, Бог запретил воровство, но только среди своих, только не друг у друга, поскольку закон действовал только для верующих, но никак не для прочих, которых поэтому можно было именем Бога и Его пророка обворовывать и грабить, как понравится, и за это к тому же получить «путевку» в рай. Все это делало «Более новую религию» чрезвычайно привлекательной для всех головорезов и «верблюдокрадов», сначала среди ближайшего окружения, затем в широких кругах. Богатство и спасение в равных долях, большего от религии нельзя ожидать. Таким образом, не было никакой магии в том, что новый пророк обретал все больше приверженцев, которые своевременно переходили в его веру, чтобы в качестве новообращенных успеть принять участие в очередном набеге и получить справедливую долю святой добычи.

Поскольку новый пророк был мудр и умен (Бог знал, кого выбирать!), он пошел еще дальше, и велел убивать не всех неверных, встававших на его пути, поскольку на перспективу не было бы разумным прерывать постоянный приток доходов. Новый пророк рассудил, что более разумным было бы оставлять неверных в живых, но облагать их налогом, своего рода данью, которую те должны выплачивать, чтобы и дальше мирно предаваться своему неверию. Хотя они тем самым лишались права на дефицитные места в раю, но с экономической точки зрения это умозаключение пророка оказалось весьма полезным. Таким образом, отпала необходимость миссионерства среди язычников, достаточно было победить их в войне, чтобы в дальнейшем эксплуатировать экономически, что можно было бы определить как цель «Более новой религии», вот почему я называю ее религией охотников за добычей.

Я уже сказал, что сегодня меня злит еще больше, чем в те годы, то что новый пророк совершил со своей бандой захватнический поход через полмира, а теперь я лучше знаю, что эта религия не сыграла важной роли и не совершила ничего значительного в развитии моего мира, если не считать того, что она за короткое время образовала мост между империями Запада и Востока, но при этом скорее сдерживала движение по мосту, чем наоборот.

У меня и сегодня выступают слезы на глазах при воспоминании о том дне, когда один из этих бездельников поджег чудесную библиотеку в Александрии[238], потому как в своем высокомерии он не считал достойным ничего, кроме своей собственной книги, которую он все равно не мог прочитать, зато приобрел ее за большие деньги у своего пророка, который таким способом изрядно разбогател. Однако тому тунеядцу со товарищи захотелось с голодухи свежего жаркого, и никто им не препятствовал, никто не остановил их и не наказал, но я буду помнить о них, когда в день Страшного Суда они будут стоять пред моим ликом, и напрасно надеяться, что их Хвалимый будет просить за них, ибо он вообще не будет допущен на этот Суд.

Однако новый пророк добился большого успеха, не только непосредственно взывая к сребролюбию и зависти правоверных. Бог подал ему еще одну неплохую идею — создать не только «Более новую религию», но и основать в этом, моем мире новую империю, ибо Бог отлично видел, как и чем я привлек potentes на свою сторону. Чтобы действовать наверняка, Он соединил неразрывной связью веру с государством и обеспечил себе тем самым наилучший доступ к власти. В результате Богу пришлось отказаться от утверждения своего Сына, что, дескать, царство Его не от мира сего, и хотя это было своего рода сальто космического масштаба, но особого значения оно не имело, пока эта империя, используя всю свою мощь слова и меча, заботилась о том, чтобы мой мир не стал совершеннее.

До сегодняшнего дня и, по крайне мере, в своем ареале ей это хорошо удавалось, так что верующие там все еще страдают от нужды и нищеты и делают все возможное, чтобы как можно скорее бежать из моего мира. Я их где-то понимаю, ибо, будь я человеком, я бы тоже не захотел влачить свое существование в таких условиях, но я категорически отвергаю любую ответственность за это, ведь это воистину не мои заветы, которые действуют в империи нового пророка.

Конечно, мне скоро стало ясно, как растет там на Юге угроза для моего мира, и посему я умножил свои усилия в развитии своего творения на Западе, чтобы в любом случае быть там во всеоружии, если туда обрушатся волны завоевательного потока. Я до сих пор удивляюсь, как быстро смогла распространиться «Более новая религия», это я могу объяснить только масштабами жадности и растлением, царившим в старых империях, давно уже утративших свой разум и свою душу как раз к тому времени, когда разбойники из пустыни напали на них, словно стая саранчи на плодоносную ниву. И пока они еще могли пользоваться богатством завоеванных стран, ученики нового пророка оказались в состоянии создать культуру[239] определенного уровня, построили дворцы, которых мир еще не видел, поощряли ремесла и искусства, даже позволили себе заняться наукой и техникой, хотя в этом у них не было нужды. Зачем обихаживать этот мир, делать его удобным и уютным, если в любом случае каждого правоверного ждет жизнь в совершенстве рая, но я отучился ставить перед людьми такие вопросы, поскольку никогда еще не получал на них разумного ответа.

Я же разработал свою собственную стратегию, смысл которой должен был заключаться в том, чтобы, во-первых, создать на Западе новую империю, достаточно сильную и способную противостоять натиску орд с Юга. Во-вторых, я подготовился к тому, чтобы еще раз мобилизовать степной народ[240] с равнин Востока, который навсегда сломит гордыню «Более новой религии». Не хочу теряться в подробностях и описывать в деталях, как я замыслил этот план, как опробовал его, пока, наконец, не отважился задействовать его в поистине величественном стиле, вложив в его осуществление изрядную долю своих ресурсов.

Прежде всего нужно было спасти, по меньшей мере, часть того образования и науки, которые сложились в течение столетий и понемногу начали широко распространяться. Правда, не все в них было правильно в том смысле, насколько достоверно они отражали обстоятельства в этом, моем мире, но там содержались важные указания и разъяснения, которые в дальнейшем могли помочь людям успешно продолжать работать над усовершенствованием мира. Это сокровище необходимо было сохранить при любых обстоятельствах, даже если мне придется для этого заключить на какое-то время союз со ставшей тем временем не вполне новой «Новой религией». В данном случае это означало бы то, что я готов был воспользоваться помощью таких странных заведений, как монастыри, от которых во всех других случаях старался держаться подальше, так как никогда не мог вынести этот строгий дух непогрешимости.

Теперь же они очень подошли для моих целей, но не потому, что в тех монастырях собрались последние разбросанные остатки образованной элиты (нет, не потому), варвары Севера быстро сообразили, для каких целей можно было с успехом использовать эти заведения. Например, чтобы убрать туда навечно нежелательных конкурентов или чтобы, создав новый монастырь, расширить сферу своего влияния, поэтому довольно часто для колонизации новых стран вперед высылались монахи, а не воины, что объяснялось к тому же тем, что правители варваров считали, что лучше потерять монахов, чем воинов. Так возникла целая сеть монастырей, которые способны были собрать все ценные вещи из окружения и защитить их от жадных новых potentes, которые не имели представления, для чего нужны эти вещи. В этом они мало отличались от тех тунеядцев с Юга, для которых свиток с рукописью Платона ценился лишь как топливо — по продолжительности горения.

Итак, прежде всего я должен был собрать остатки старой культуры в надежных местах и смог убедить того или иного монаха в том, что было бы полезно уделить больше внимания трудам философов. Как только первые из них отважились заняться чем-то другим, помимо Священного Писания и неизбежных экзегез, то, к их глубокому удивлению, выяснилось, что и язычники сумели уже высказать немало важных замечаний по основополагающим проблемам жизни в этом, моем мире. Из чего уже можно было, немного подумав, сделать вывод, что «Новая религия», как ее провозвестил Сын Божий, отнюдь не так нова, как утверждали некоторые, но в те времена так далеко еще не заходили.

Но в тот момент не это было моей главной заботой, гораздо важнее для меня было то, чтобы тексты находились в безопасных местах, а монахи осознали важность своей миссии сохранять традицию, которая старше, чем их религия. Если мир людей в основном состоит из коммуникации, тогда я этим достиг многого. В частности, хотя бы уже того, что коммуникация не прервется в ходе времен, и не будет нужды каждому поколению заново прокладывать свой путь к знанию и мудрости. Правда, в тот момент речь шла всего лишь о собирании и хранении, но ведь без этого не обойтись. Я хотел сделать это в первую очередь, и мое настроение улучшалось год от года, когда я мог наблюдать, как заботливо обходятся монахи с этими невосполнимыми богатствами, которые доверила им судьба. Вот так монастыри стали в конце концов единственным местом, где после крушения Империи вновь могли развиваться образование и цивилизация, что, конечно, отнюдь не означало, что все монахи были преисполнены сознание важности своей задачи или что они были и состоянии эту задачу выполнить, ибо в этих местах оседал довольно странный народец, пришедший в монастырь из самых разных уголков мира и по самым разным мотивам.

Но мне это было безразлично, ибо ради более высоких целей нужно прощать малые прегрешения, тем более, что в круг моих задач не могло входить наблюдение за соблюдением правил, установленных Богом, для этого есть другие, а как им справляться с этим делом, пусть думают сами. Скорее наоборот, мне важно было добиться того, чтобы, во-первых, у как можно большего количества людей вновь пробудился интерес к мудрости древних, а во-вторых, пусть в этом процессе участвуют новые potentes варваров, чтобы и их правление стало умным и мудрым и укрепилось, прежде всего, разумом и духом, когда на них обрушатся орды с Юга. Бог принял решение подчинить государство религии, что я считал крайне опасным, ибо религия ищет вечных истин (правда, она их не находит, но, несмотря на это, не оставляет своих поисков), в то время как мой мир меняется день ото дня, и нужно постоянно давать новые ответы на новые вызовы времени, поэтому большим искусством власть имущих является умение найти нужный момент, когда необходимо поменять свои принципы, а тесная связь с любой религией является существенным препятствием на этом пути.

Не хочу рассказывать в деталях, как варвары сражались друг с другом, выявляя сильнейшего, как взяли себе на вооружение «Новую религию» и как довольно умно использовали ее в своих целях, из чего я понял, что настало время основать новую империю, чтобы мир вернулся к тому порядку, которого он заслуживает. О делах, свершающихся тем временем на востоке старой Империи[241], я не собирался больше думать, так как был твердо убежден, что попытка остановить орды с Юга именно здесь станет пустой тратой времени и сил, ибо пребывающие у власти potentes Востока были настолько заняты сами собой, что слишком поздно заметили, какие опасности им угрожают.

В истории «улучшенного человечества» меня всегда завораживало то, что люди именно в минуты величайших бедствий занимаются совершенно иными, посторонними вещами, которые даже во времена мирного спокойствия и благоденствия не являются первоочередными, и при этом забывают обо всем, что происходит вокруг них. Мир распадается на части, а люди спорят о бороде императора или, как в этом случае, о том, может ли истинный христианин поклоняться изображению или нет, что само по себе может стать одним из важнейших и глубочайших вопросов, если ему уделить достаточно внимания, но при этом не будет достигнуто никаких результатов для совершенствования моего мира.

Мне лично все равно, какой ответ будет получен на этот вопрос, однако те, кто в этом споре ссылаются на то, что картины красивы и изящны и могут способствовать духовному обогащению и обучению humiliores, idiotae, всегда пользовались моей симпатией, хотя симпатия Дьявола, должен признать, ничего им не давала. Однако ни в коем случае не следует умалять силу воздействия образов, я всегда говорил об этом власть имущим, и умные слушали меня, ибо власть имущий только тогда обладает властью, когда он эти образы контролирует. Поэтому спор между иконоборцами (Ikonoklasten) и иконопочитателями (Ikonodulen) имел мало чего общего с религией, скорее это была борьба за власть над мечтами и надеждами людей, и можно понять императора, когда он не хотел допустить, чтобы Церковь и ее святые мешали ему в его делах.

В данном случае я согласен, что подоплекой этого спора было что-то важное, однако искусство власти заключается в том, чтобы понимать, когда заводить спор и когда нет, а в тот момент, когда орды с Юга угрожали существованию культуры Империи, вопрос, как следует относиться к образам, воистину не имел никакого значения, ведь необходимо было собрать все силы Империи для выполнения одной единственной задачи. Но и сама Империя загнивала и умирала медленной смертью, посему я больше о ней не беспокоился, а судьба следовала своей задаче — слабого подтолкни.

На Западе, а точнее, на Северо-Западе, где долгое время защищались от любого проявления культуры и предпочитали жить в сырых и холодных хижинах, а не комфортабельной роскоши цивилизации, конкуренция между варварами породила новую, сильную плеяду властителей, которым я полностью доверял и надеялся, что они заново перестроят мир и возвратят его на давно заброшенную тропу, ведущую к совершенству. Я привык мыслить и действовать в больших циклах, но тут мне необходимо было двигаться в ускоренном темпе, так как видно было, как быстро надвигаются на Север волны с Юга.

С определенным чувством зависти я говорю, что «Более новая религия» того самого пророка из пустыни обладала первоначально такой силой и динамикой, что удивила даже меня, хотя я уже многое пережил в истории «улучшенного человечества», например, как быстро возникают и погибают империи, и никогда нельзя сказать заранее, когда на смену одному поколению властителей придет другое. Честно говоря, я никогда не мог понять, почему люди так уверены, что на смену умному отцу придет умный сын, ведь иногда дочери оказываются значительно умнее, но их таланты никогда не обнаруживали и не способствовали их раскрытию. Добавлю к этому, что гены зачастую передают по наследству лишь то, что оказывается пагубным. Я всегда придерживался мнения, что власть должен получать тот, кто использует ее на благо, а не тот, кто в результате случайного биологического соединения потных тел первым вылез из чрева матери и не задохнулся тут же в петле пуповины. Люди и сегодня все еще полагают, что культура и цивилизация не передаются с генами, об этом людям необходимо позаботиться самим, изобретая и лелея соответствующие средства массовых коммуникаций, но они регулярно об этом забывают и каждый раз начинают сначала.

Но не хочу жаловаться. Конечно, все в этом мире было бы много проще, если бы люди научились собирать и передавать накопленный опыт, чтобы культура аккумулировалась, но это в свою очередь вступило бы в противоречие с более важным Законом необходимого Небытия, потому что информация устаревает в постоянно меняющемся мире, выходит из употребления, более того, становится опасной и в результате распадается, предается забвению, отмирает. Ничто не вечно в этом мире, пока он не достиг совершенства, поэтому вместе с людьми и их опытом должна уходить и их культура, чтобы освободить место для грядущего нового, более подходящего, — для лучшего.

Как бы то ни было, я нашел на Северо-Западе народ, который во многих отношениях показался мне подходящим, чтобы, наконец, продолжить мое дело, что стало настоятельно необходимым, ибо я не мог больше упускать время. Орды нового пророка обосновались уже почти по всему побережью Средиземного моря, прежде всего на южных берегах, а там, где море наиболее узко, они начали тем временем завоевывать и грабить европейский континент в присущей им манере, в которой я ничего не мог изменить. Орды добились больших успехов, их добыча была все богаче, и они сами становились все наглее и бесцеремонней и исполнились уверенности в том, что их истинное предназначение — установить знамя их пророка на каждом кусочке земли, который они смогут найти, а затем освободить мир от Дьявола и его слуг.

Но они так и не поняли, как совершается ход событий в этом, моем мире, и было самое время наконец-то обуздать их, чтобы они перестали разрушать то, что мне с таким трудом удалось восстановить. Поэтому я отдал приказ предводителю народа с Севера зорко и мужественно защищать границы своей империи от любого врага, что он и делал безо всяких возражений, ведь звали его Мартелл (Молот)[242], и он с честью оправдывал свое имя. Да, да, я знаю, что время постепенно уходит вперед, и никто не может возвратить его, поэтому я не буду рассказывать во всех подробностях, что происходило в то время, скажу только, что не только этот Мартелл, но и его многочисленные потомки обладали всеми способностями, которые были необходимы, чтобы стать в этом мире князем и оставаться им, даже когда препятствия велики, а враги многочисленны.

Эти князья тоже обратились к «Новой религии», может быть, потому, что искренне верили в то, что Бог даст им спасение, но не исключено, что тем самым они хотели лишь заранее обеспечить себе прощение грехов, что в любом случае настоятельно необходимо, ибо нельзя никогда и нигде править, не согрешив, и это не так уж плохо, раз можно освободиться от грехов, принеся достойные пожертвования «Новой религии» или любой иной религии, ибо подобные услуги предлагаются ими всеми.

Мне никогда не могли объяснить, как люди вместо Бога могут брать на себя отпущение грехов, когда они попросту не могут знать, какова будет последняя Божья воля. Такие соображения не мешали людям делать это постоянно, при этом им здорово везло, ведь хорошо и уютно живется с верой в то, что еще здесь, в этом мире, существует инстанция, перед которой можно извиниться независимо от того, что ты натворил. Можно убить своего ближнего, ограбить его, обесчестить его семью, а затем в определенном месте признаться в своих поступках, немного покаяться и помолиться, пожертвовать то, что самим не нужно, оплачивая свои долги, и готово! — можно совершать новые дурные поступки, словно ничего не случилось. Я никогда не прощал идолу Мамону то, что он укрепил в людях такую веру.

Я многое мог бы еще сказать, но время поджимает, а потому остановлюсь только на самом существенном: Мартелл разгромил орды нового пророка, и их сила была сломлена, хотя война продолжалась еще пять столетий, пока их не выгнали за море в пустыню, где им было самое место, так что Мартелл сотворил добро, ибо нет ничего хуже, когда вещь находится не в том месте, где ей положено быть. Вскоре у него появился потомок, которого люди назвали Великим[243], и были правы, ибо роста он был огромного и возвышался надо всеми на целую голову.

Люди, эти чувственные существа, которые могут понимать мир только посредством своих жалких ощущений, хотя они любят утверждать, что разум их возвышает, так вот, люди различают своих ближних и судят о них по физическому строению, даже когда парализованная нога, или горб, или рыжая борода абсолютно ничего не говорят о разуме или душе. Впрочем, и не могут говорить, так как разум и особенно душа могут существовать и без тела, это доказывает одно только наше существование — существование метафизических существ, — и никто не может против этого ничего возразить. И разуму, и душе безразлично, обладает ли человек красивым телом, оно не будет всегда таковым, ибо критерии меняются чуть ли не каждый год. Иногда красивыми считаются большие, иногда маленькие, иногда толстые или тонкие, со светлой или темной кожей, с рыжими или светлыми волосами, а иногда и вообще без них, и я не хочу упрекать людей, ведь благодаря такому подходу каждый имеет шансы в какой-то момент считаться красивым, независимо от того, как устроена его фигура. Но он должен смириться с тем, что остаток жизни проведет гадким, но это легко перенести, если когда-то ты был красивым или имешь надежду стать им.

Что касается новых князей, то речь не шла о том, что люди в те времена считали красивым, ибо к приятным привилегиям potentes относится то, что они сами устанавливают критерии, а humiliores должны стараться соответствовать этим критериям. Тело такого князя могло быть коротким, толстым или малоподвижным, везде и во все времена было достаточно князей с такими физическими недостатками, что, однако, нисколько не умалило их власти, пока в их распоряжении были другие эффективные средства для удержания власти, ибо, к счастью, давно прошли времена Нимрода, когда potentes собственной персоной должны были бороться с humiliores за обладание властью. Вот так процветало в те времена разделение труда среди людей, когда каждый делал то, что он лучше всего умел.

Тем не менее в мои планы хорошо вписывалось то, что новый князь одним своим видом пробуждал в людях благоговение, и люди подчинялись ему беспрекословно, что само по себе чрезвычайно способствует быстрому и прямому осуществлению власти, а это, в конце концов, главное, вот почему я никогда не понимал, почему люди сегодня возводят массу препятствий перед potentes и желают, чтобы власть придержащие по каждому поводу и вопросу обязательно испрашивали их мнения. Во всяком случае, таким способом никогда бы не удалось остановить орды с Юга, что, без сомнения, было важнее, чем прислушиваться к изменчивому мнению людей.

Но князь, которого называли Великим, делал то, что считал нужным, и ни у кого не спрашивал мнения; так он возродил Империю уже в этом мире, не ожидая прихода спасения. Однако времена изменились, и люди только смутно помнили, как все было раньше, а посему Империя Великого князя должна была стать Новой Империей, и он собирал все, что казалось ему важным и достойным. Для него не имело значения, чему это принадлежало — старой Империи или «Новой религии», — он не чурался и древних традиций варваров, если они хоть чем-то могли послужить становлению и укреплению стабильного порядка. Именно это, и ничто другое является, в конце концов, задачей всех potentes.

Меня очень радовало, что князь привлек к своему двору умных и мудрых людей из всех провинций Империи с тем, чтобы они не только познавали мир, но и изменяли его, а это в условиях холодного Севера было более серьезным испытанием, чем возлежать в тени олив в южных садах и рассуждать о том, какие вещи остаются неизменными, а какие нет. Я вспоминаю, что я уже говорил о том, что в этом, моем мире важнейшую роль играет помесь, гибрид, меланж, ибо каким иным способом, кроме как в результате мутаций, могут произойти изменения. Совершенство и чистота в руках Божиих, только Он был в свое время в состоянии легкой рукой и единым духом сотворить мир, который изначально был совершенным и потому может покоиться в себе самом до конца всех дней.

Не хочу еще раз повторять, как скучен такой мир, ибо сейчас и в дальнейшем люди не имеют к нему доступа, а посему человеку надлежит заботиться о том мире, куда он был заброшен без его на то согласия, — ни Богу, ни мне никогда еще не приходилось испрашивать согласия людей, так мы будем поступать и в дальнейшем, это я могу обещать. К счастью, некоторые люди оказались настолько мудрыми, что стремились приноровиться к обстоятельствам и преобразовать их наилучшим образом, и к таким людям, без сомненья, принадлежал и тот Великий князь, который не полагался только на веру и ожидание, а взял свою судьбу в собственные руки, где можно было найти более надежный приют, чем в лоне Авраама.

Князь брал то, что находил, сводил воедино и так, и эдак, и в результате никто не мог уже определить, взято это от римлян, греков или варваров, — в этом подлинный творец, ибо, в конце концов, важно произведение, а не исходный материал или процесс изготовления. Неужели кто-то может всерьез задать вопрос, из чего состоит Ничто, которым когда-то воспользовался Бог? Никого не должно это интересовать, никого это не касается, в конце концов, это не играет никакой роли, если творение выше любой критики, что в случае с Богом вообще вне обсуждения. Точно так же, как и в моем случае, не правда ли?

Но здесь я еще должен добавить несколько слов, ибо воистину человек лишь тогда близок к Богу, когда он творит, а не когда страдает. Когда знаешь людей немного лучше, тогда понимаешь, что они эту близость ищут скорее в страдании, потому что страдать или доставлять страдание значительно проще, страдание можно воспринимать по любому поводу, а если этого недостаточно, тогда страдают вместе с другими, а если уж и это не помогает, тогда можно причинить страдание ближним, вот так люди исполняют свой долг, чтобы в этом мире всегда присутствовало страдание.

Говорят, что Бог ближе всего был людям в те, пусть короткие, моменты страданий, боли и смерти (если, конечно, это не был Симон Киреянин, которому Бог поручил эту задачу; но этого мы точно не знаем). Не отказался ли Он в тот краткий миг от своей Божественности, не был ли он так человечен, как никогда до этого? Я, однако, никогда не понимал, почему люди стремятся следовать Богу именно в том, в чем Он точно такой же, как все люди. Это означает, что человек хочет быть таким, как человек, но для этого он нуждается еще в одном боге, однако такие поиски самого себя приведут людей на бесплодные, слишком непродуктивные окольные пути. Если же сделать из всего этого вывод, что человек обретает познание, если только дорогу к нему на хорошем примере указывает Бог, то мне нет нужды продолжать этот разговор, ибо в таком случае становится ясно, что с познанием у человека дела обстоят очень-очень плохо, и люди не поймут того, что я сейчас пытаюсь им объяснить.

Но я хочу еще раз испытать свое счастье и потому все же скажу, что только в творчестве человек раскрывается как достойный Божественного наследия, равно как и задач, поставленных Дьяволом. А творчество — это больше, чем обычное ремесло, больше, чем нанести глину на круг и сформировать ее, больше, чем дать миру закон, которого до сей поры еще не было, больше, чем найти новый образ в том, что было издавна сокрыто. Творчество — это в первую очередь и прежде всего свобода, которую никто не обеспечивает, но которую творец должен взять себе сам, даже если другие ему в ней отказывают, а она редко валяется безнадзорной на улицах этого мира, и за нее довольно часто нужно бороться, против всех и всяческих противоречий и возражений, против непонимания со стороны других, против собственного отчаяния и, прежде всего, против неудач.

Только не нужно неуважительно относиться к неудачам, ибо они сами по себе еще не ошибка, но истинный грех трусливо и малодушно сдаться, предавшись унынию, и безропотно подчиниться своей судьбе. Я сам делал ошибки, и от Бога были сведения, что Он не всегда был успешен в первых попытках творения, так что Ему каждый раз приходилось начинать сызнова. Вот на чем должен учиться человек, а не на страданиях и муках.

Время неумолимо, и ничто не вернет его нам назад, если мы когда-то потратили его впустую, поэтому я не буду копаться в деталях, в чем меня справедливо подозревают, а расскажу только о существенных вещах, причем именно так, как они совершались в свое время, и подтвердить это мог бы Бог, если бы Он присутствовал при этом, но Он удалился в свое пристанище на Седьмом небе и удобно себе там все обустроил, что само по себе не должно представлять проблемы, когда тебе наперебой стремятся услужить серафимы и херувимы. Мне лично все эти постоянные ликованья и радостные клики до небес скорее мешают, потому что под музыкой я понимаю нечто другое, но ведь и у нас, метафизических существ, различные вкусы, и мы договорились не спорить по этому поводу, даже когда это дается с трудом.

Но это сказано, как говорится, a part (реплика в сторону. — Прим. пер.), ибо для меня сейчас важно другое, а именно: после того как Великий император вновь установил порядок среди людей, чтобы они не бродили хаотично по разным странам и не устраивали при этом всяких бедствий больше, чем это необходимо (ведь небольшие бедствия всегда полезны, хотя бы для того, чтобы напоминать людям об их главной задаче по усовершенствованию этого мира). Так вот, сейчас я мог уже подумать о следующей фазе моего плана, ибо с помощью одного порядка, как бы ни был он важен, мой план не завершишь, ибо порядок, хотя и необходимое, но не единственное условие для достижения совершенства этого, моего мира.

Прежде всего, следовало подвести под этот порядок новую базу (понятно, что полностью новым этот порядок не был, но все-таки он отличался от того, который был у греков и римлян). В той спешке, в которой я тогда трудился, поскольку орды Юга стояли перед воротами и силой требовали впустить их, в этой спешке, когда нужно было многое обдумать и к тому же быстро действовать, у меня не оставалось другого выбора, кроме как подвести под новый порядок в качестве основы ту самую «Новую религию», которую Сын Божий оставил в моем мире. К сожалению, у меня не было альтернативы: старая империя развалилась, и хотя варвары влили много свежей крови и принесли несколько новых идей, этого было все-таки слишком мало для того, чтобы создать порядок, заслуживающий этого определения, ведь порядок — это нечто большее, чем просто взять и разложить вещи по разным кучкам.

Можно удивляться, что Дьявол или черт, который славится своим пристрастием к беспорядку, вдруг озаботился установлением порядка, но это как раз дает мне повод и возможность отметить стойкое воздействие такой пропаганды, ибо я могу разметать один порядок, но только для того, чтобы установить другой, лучший, поскольку мой мир становится только совершеннее благодаря постоянным переменам, а людям негоже пренебрежительно относиться к тому, кто может совершать такие перемены, сметая тот или иной порядок. Но зачем я здесь это говорю, это не имеет больше смысла, поскольку люди давно уже не обращают внимания на советы метафизического существа.

Во всяком случае, порядок был восстановлен, пусть и на зыбкой и хрупкой базе «Новой религии», которая только и делала, что советовала людям ожидать Царствия Небесного. Однако этого изменить уже было нельзя, и я должен был смириться и использовать самое лучшее из того, что она представила, раз «Новая религия» советовала верующим беспрекословно подчиняться государству и господину. И это лучшее заключалось в том, чтобы я как можно лучше использовал энергию «Новой религии» для максимального расширения во все стороны, сквозь леса и поля, по долинам и горам, куда только достанет меч Империи и, nota bene, Нового порядка.

Тем временем всем стало ясно, что хотя Империю можно сделать сильнее именем «Новой религии», но отнюдь не ее средствами, ибо как прикажете победить врага, подставив ему другую щеку, после того как по одной он уже ударил. Надеяться на то, что врагу это надоест или он утомится, могло бы стать оптимистической стратегией, которая, правда, ни разу в истории человечества не приносила успеха, может быть, по той простой причине, что никто пока еще не применял ее на практике. И вот Великий князь приложил немало сил, чтобы донести «Новую религию» на острие своего меча до тех, кто поначалу и знать ничего о ней не хотел.

Сегодня популярно легкомысленное заявление, что ничего нельзя достичь с помощью силы и что пожнет бурю тот, кто посеет ветер, но это только глупые присказки, порожденные тупой гордыней и самолюбованием. Я вообще не знаю, почему люди именно теперь приходят к таким идеям, хотя долгая история моего мира постоянно доказывала обратное: благодаря силе и только силе стало возможным распространение культуры во все концы и в каждый уголок мира, и только силой сможет культура защитить себя от варваров. Никогда не следует забывать, что культура потому и превосходит варварство, что обладает более утонченными и эффективными инструментами принуждения, во всяком случае, до тех пор, пока дух могуч и силен и способен применять эти инструменты, не взирая на личности.

Именно так и делал Великий князь. Не обращая внимания ни на род, ни на племя, он сметал все, что становилось на его пути, он отобрал у язычников то, что было для них свято, в частности дубы и бороды, только потому, что так ему хотелось, и потому, что у него были власть и сила. А для чего же еще нужна власть? Если речь идет об установлении Нового порядка, то тут власть была необходима особо, ведь, в конце концов, правым оказывается тот, у кого больше власти.

Хорошо, не хочу, чтобы меня упрекали в излишней жестокости, поэтому охотно свидетельствую, что власть не всегда покоится на остриях мечей, и иногда ее можно обрести и в слове, и в дальнейшем не буду отрицать, что с помощью слова было достигнуто немало успехов. Поэтому всегда следует сначала постараться убедить варваров в их варварстве с помощью добрых слов и… денег, чтобы они добровольно подчинились Новому порядку.

Однако варвар хитер, он извлечет урок из ваших слов и возьмет деньги, но только для того, чтобы лучше делать то, что он делал всегда, а именно — всеми силами сопротивляться культуре, а затем грабить и воровать, когда и как ему заблагорассудится. Поэтому Великий князь разумно поступил, разбив варваров на поле боя, когда они не захотели ему подчиниться, и никто не должен осуждать его за это, ибо только таким путем князь становится Великим князем.

Но я отнюдь не желаю вдаваться в такие дискуссии, ибо времени недостает, а посему люди должны сами решать, какими из уроков их собственной истории стоит воспользоваться. Я со своей стороны достаточно часто высказывался на эту тему, а кто не хочет слушать, тому придется, как говорится, это почувствовать, так было всегда, и так будет впредь. Я же продолжу свой отчет о моем плане, который я в те годы, да и позже, успешно претворил в жизнь. Согласно моему плану, Великий князь Севера распространил порядок на все земли, и все в страхе повиновались ему, однако люди быстро поняли, что Новый порядок принес им мир и благоденствие, на что они так долго уповали.

Я был удовлетворен, хотя мне сначала пришлось смириться с тем, что «Новая религия» все успехи записала на свой счет, причем торжествовала так нагло, что мне потребовалось немало усилий, чтобы сдерживать свой вспыхивающий время от времени гнев. Однако, с другой стороны, было весьма забавно наблюдать, как император и римский папа вцеплялись друг другу в волосы, чтобы доказать, кто направляет меч, и по чьему указу он это делает, при этом императоры на первых порах даже вдавались в теологические дебаты на любые темы и смогли добиться некоторых успехов, пока, наконец, не поняли, что меч из чистого металла, если хорошо им владеть, всегда превосходит словесное оружие.

Эти вечные споры имели и свои хорошие стороны, даже когда они иногда нарушали единство Империи и Порядка, но я принимал и это обстоятельство, иначе мне пришлось бы тут же отказаться от идеи соревнования, чего я не мог допустить ни при каких обстоятельствах. Возможно, я повторяюсь, но нигде и никогда не идет речь о власти ради власти, важно, чтобы ею пользовались правильно и со смыслом. А люди способны к поистине великим делам, если их довести до крайности, поэтому никто не может чувствовать себя уверенным в своей власти, а должен постоянно и каждодневно добиваться ее, преодолевая любые препоны. А чтобы дух власти не ослабел, я приготовил для Империи новое испытание, и опять в лице народа с Востока[244].

Я хочу быть честным и должен, к стыду своему, признать, что на этот раз кое-какие нити ускользнули из моих рук, хотя этот народ имел четкое и ясное задание, а именно — потрясти до мозга костей империю этого озверевшего пророка из пустыней Юга, так как его наглость и власть чересчур возросли. Но народ с Востока, к сожалению, не строго придерживался полученного задания, что вполне может произойти, когда используешь варваров для ускорения хода истории, но в этом, моем мире приходится считаться с определенными потерями, что мне крайне неприятно, но в интересах общего замысла не может быть изменено.

Во всяком случае, народ с Востока напал на последователей пророка с Юга, и никто и ничто не могло их удержать, и ничего не осталось от роскоши и великолепия южных городов и дворцов. Конечно, тут можно попенять, что в результате погибли люди и идеи, с помощью которых можно было бы сделать мир совершеннее, но я приберегу сожаления, ибо нет у меня сочувствия к культурам, которые не выдерживают испытаний, ибо потерпевший крах сам несет за это ответственность. От этой странной религии и еще более странного пророка я не ждал тогда, да и не жду сейчас никакого серьезного вклада в дело совершенствования этого, моего мира, ибо как может мир стать совершенней, если женщин запирают в доме и на голову им натягивают покрывало? Так что вполне справедливо, когда над учениками такого пророка господствуют другие.

Я всегда говорил, что не очень-то задумывался о человеке, как таковом, их много, и каждый отличен от другого, и меня не сделало бы несчастным, если бы их было немного меньше, ведь совершенство мира исключительно вопрос качества, а не количества, поэтому особой роли не играет, когда и как предаваться вожделению, в шкафу или на ковре. Но это — мое замечание на полях.

Как я уже сказал, человек меня особенно не интересует, по мне, он может иметь голубые глаза или карие, или быть вообще без глаз, мне также безразлично, красит ли он себе волосы или бреет голову наголо, и потому я в этом смысле не делаю различия между мужчинами и женщинами, и мне не интересно, кто из них в какой момент верховодит. Но должен сказать, что я постепенно разочаровался в женщинах моего мира, ведь я доверил им совершенно особую власть, с которой они просто не знают что делать. Здесь я имею в виду воспитание, которое всегда находится в руках женщины, после того как она родила и вскормила ребенка.

Кто, кроме женщин, может направить человека на путь истинный, вооружить его всем необходимым для того, чтобы не просто выстоять в этом мире, но и преобразовывать его? Кто, в конце концов, сможет подготовить человека к выполнению его истинной задачи, а именно — сделать этот, мой мир более совершенным? Такая власть в руках женщин сильнее, чем все слова и все виды оружия вместе взятые, ибо дитя у груди матери есть не что иное, как пустой сосуд, который вместе с молоком вбирает в себя все то, что позднее и делает из неразумного ребенка человека. Бог, правда, придает человеку от рождения наследный грех, но не более того, потому человек оказался бы беспомощным в мире, которому нет до человека дела (поскольку и мой мир создан не для человека), если его не воспитать и не подготовить соответствующим образованием, и именно этим человек отличается от животного.

Ничего не может человек, ни на что он неспособен, он слаб и беспомощен, когда, покинув надежное и теплое чрево матери, он оказывается вытолкнутым в холодный и жестокий мир, не будучи к этому подготовленным, хотя времени на подготовку у него было достаточно. К тому же предварительно не спросили его согласия, иначе в большинстве своем люди, наверное, отказались бы, особенно если его просветить, что его ожидает впереди в этом мире[245]. Человек изначально и вообще является существом, полным недостатков[246], ошибок и несуразностей, и только в этом смысле существом, несущем в себе предрасположенность ко Злу. Ведь вполне справедливо утверждают, что Зло состоит из отсутствия или недостатка Добра, и само по себе не имеет реального Бытия[247], подобно тому, как корова становится плохой, если не дает молока, поскольку у нее отсутствует существенная часть ее Бытия как коровы, а что такое корова без молока? И что такое человек без воспитания или священного дыхания образования? Не более, чем комок глины, которых здесь, в этом мире, бесчисленное множество. Воспитать человека, обучить, сформировать его — все это в миниатюре может сделать мой мир совершенным.

Разумеется, немалый риск кроется в том, что такое несовершенное существо как ребенок выпускают в мир без милости и сострадания, но разве не увеличиваются при этом шансы, не является ли это вызовом и удовольствием одновременно — сформировать живое существо согласно собственным представлениям, приблизившись тем самым к божественному творцу? Поэтому реальной задачей и тем самым ответственностью женщин должна была стать забота о подлинном становлении человека и об истинном человеческом существовании, и эту задачу не может у них оспорить никто и, прежде всего, мужчины, возможно потому, что их так воспитали женщины, но женщины всегда благоразумно обходят этот момент, чтобы не создавать нежелательную конкуренцию.

Правда, некоторые мужчины иногда открывали для себя эту тайну женщин и использовали всю мужскую силу, чтобы оторвать от женщин мальчиков, как только те начинали держаться на ногах, их помещали голышом в гимнасий, чтобы тела их окрепли, ибо по-настоящему красивы только теплые мускулы мужчины, а не холодные, расплывчатые тела женщин, так, во всяком случае, утверждали в те времена[248], в это твердо верили, и поступали соответственно. Сегодня я больше, чем когда-либо, убежден, что мужчины эти поступали так не по уму, а из чистого вожделения, ибо если действительно хочешь подчинить женщину, то не надо ее вожделеть, лучше обратить свой взор на себе подобного и твердо смотреть ему в глаза[249], что не составляет труда, когда, тесно прижавшись друг к другу, вместе избавляешься от холода ночей.

Но я — Дьявол, Князь этого мира, и никому не дам поблажки, ни мужчинам, ни женщинам. Да и какая была бы мне от этого выгода, ведь до последнего дня всех дней люди так и не одарят меня любовью. Когда я сейчас иногда задумываюсь, то прихожу к выводу, что именно на женщин следует возложить всю вину за то, что человек и человечество все еще не столь совершенны, какими должны были бы стать, пройдя такой длинный путь.

Да, я знаю, я взваливаю тяжкий груз на узкие женские плечи, но разве не сами женщины утверждают везде, где только можно, что именно они сильнее мужчин, интеллигентнее их, что они более развиты в творческой и социальной сферах, короче говоря, именно они — улучшенные люди? Дело не в том, кто быстрее проглотит пищу или лучше переносит алкоголь, или может стоя помочиться, что и принципе (должен признать!) достойно восхищения, но не обязательно делает мой мир более совершенным. Возможно, женщины давно распрощались с мыслью сделать из мужчины человека, поскольку пользы это не приносит, и я не ставил бы им это в вину, ибо и мне не чужды такие мысли, но сейчас я об этом умолчу.

А потому я возвращаюсь к истории, которую хочу поведать. Империя была, наконец, создана, а с нею и Новый порядок и, тем самым, фундамент для развития моих планов, Итак, после того как этот порядок постепенно закалился и безжалостной топке истории, я смог бросить «Новой религии» вызов сразиться за дух и культуру людей. Именно здесь и свершается истинный Армагеддон, именно здесь решается судьба и блага, и страданий этого мира. Я при этом не питаю никаких иллюзорных надежд на ее исход; как бы ни завершилась эта битва, как ни велико было бы торжество победителя, победа никогда не будет окончательной, точно так же и поражение, каким бы сокрушительным оно ни показалось вначале. Битва начнется снова тогда, когда покажется, что она окончена раз и навсегда. За это время я уже привык к такому положению вещей и хорошо знаю, что мне обо всем этом думать.

Жил когда-то человек[250], который путешествовал по горам, и каждый раз, подымаясь в гору, он радовался, а спускаясь с горы, делал озабоченное лицо. Когда его спросили о причине такого странного поведения, он ответил: «Когда я поднимаюсь на гору, я радуюсь тому, каким легким будет спуск с горы, когда же я иду вниз с горы, то я уже страшусь усилий, которые понадобятся мне для следующего подъема». Как он был прав, этот человек! Вот так и я смеюсь в лицо Богу после поражения, но после каждой победы страшусь Его мести, а я знаю, о чем говорю.

Согласно всему тому, что я выявил за это время, Бог применяет в нашей игре довольно странную стратегию: Он все больше и больше растягивает время своих акций, поэтому я никогда не могу по Его поведению уловить, принесли ли мои шаги задуманный успех или Его это больше не волнует, поскольку игра Ему надоела (чего я в принципе не могу себе представить, ведь чем же Он тогда занимался, или Его не одолевает скука?). Я уже уяснил себе, что я не должен на это рассчитывать, когда речь идет о моей игре, а иногда я думаю о Его гневе, и мысли эти не доставляют мне удовольствия. Но что мне остается делать, коль скоро я ничего не могу изменить; лучше я буду концентрироваться на своих собственных планах, ибо они слишком сложны, чтобы я мог заниматься мыслями об отсутствующем Боге.

На самом деле было трудно поколебать веру людей в «Новую религию», поскольку это была простая и удобная вера, которая не требовала от людей ничего другого, кроме как верить в то, что в один прекрасный день должен будет возвратиться Бог, или Его Сын, или архангел, или кто-то еще, и одним разом освободить людей от всех зол этого мира. Нужно только, исполнившись терпения, приноровиться к ходу вещей в этом мире, почитать господ и священником, считать Бога добрым, ибо решения Его необъяснимы и без жалостны, и не требовать у Него милости, а только ожидать ее. Само собой разумеется, что не следует дополнять счет грехов (впрочем, это можно только в том случае, если после согрешения, а еще лучше до него, покаяться), ибо мир этот есть и остается юдолью печали, и не следует делать его еще хуже, чем он уже есть, за исключением случаев, когда необходима еще одна причина быть недовольным, а в этом плане люди всегда отличались большой изобретательностью.

Здесь я присутствую уже давно и потому точно знаю, о чем я говорю. Таким образом, я пришел к идее использовать в своих целях ту неизменную константу человеческого Бытия, которая называется Недовольство. Я долго думал, как поколебать мне веру людей в те надежды, что сулит им «Новая религия», но в голову не приходило ничего подходящего, и все мои поползновения терпели крах, пока я, наконец, не понял, что все прямые атаки на надежную крепость[251] дадут лишь тот результат, что защитники ее сплотятся еще теснее и мобилизуют все свои резервы, прежде чем бросятся вниз с крепостной стены.

Постепенно это мне просто надоело, и меня весьма печалило то, что люди постоянно вопили: «apage satanas» (изыди, сатана! — Прим. пер.), распевали при этом странные песнопения, которые отвратительно звучали в моих ушах, и при этом жгли еще травы и масла, от чего у меня все начинало плыть перед глазами, и все это лишь из-за того, что я хотел присесть вместе с ними в тишине и спокойствии и поговорить об их истинных задачах в моем мире. При этом у меня действительно не было никакого зла на уме, ибо это вообще мне не свойственно, но люди находились в ослеплении «Новой религией», а потому и разум их был черств и ограничен.

В те дни я действительно находился в отчаянии и просто не знал, что мне делать с этими людьми, ибо со временем мне стало ясно, сколько труда мне придется положить, прежде чем они, наконец, начнут делать то, что является их прямой и непосредственной задачей — пусть своими малыми силами, но способствовать усовершенствованию этого, моего мира. Но теперь я открыл основополагающий, истинный дефект человеческой природы: что угодно и кто угодно может их отвлечь и ввести в искушение. Змея в Раю, Сыны Божии, бродящие по земле с целью совратить женщин или наобещать им всякой всячины, позлащенный божок Мамон, посланные Богом или самозваные вожди — у них все получалось, если им удавалось привлечь внимание людей. И только я, которого по праву считают главным совратителем, должен признать свое поражение и подвергнуться издевкам и насмешкам?

Нет, такого не должно быть, я не могу и не имею права нанести себе и моей чести такое оскорбление, во всяком случае, я должен совершить еще одну, последнюю, попытку. И вот тут, наконец, после некоторых раздумий, мне пришло решение: мне следует обратиться к своим прежним способностям, я должен ослабить сопротивление людей, чтобы преодолеть его, а что может помочь в этом успешнее, чем Сомнение[252], солью которого следует посыпать их мозги, подобно тому, как мы выдавливаем на устрицы сок лимона. Затем мне пришлось только выжидать, пока люди сами не поставят себе вопросы, услышать которые из моих уст он категорически отказывались. По прошествии нескольких лет интенсивных наблюдений я установил, что человек в глубине своего сердца — это homo quaerens, т. е. существо, которое задает вопросы, если ему предоставить такую возможность, а я в ту пору не имел против этого никаких возражений. Да, и я тут же понял, что это моя стратегия, поэтому мне не трудно будет вызволить людей из их духовного оцепенения и вновь ввести их в предусмотренную мной колею.

В основе своей это было довольно просто: по случаю своего краткого пребывания в этом, моем, мире Сын Божий пообещал людям, что Он скоро возвратится и людей, которые Ему верили (причем только этих, иначе зачем Ему верить, а для других якобы давно уже приготовлены адские мучения, коих однако не будет, ибо я, хотя не очень обращал на это внимание, но теперь исправлю как можно скорее), Он спасет из земной юдоли печали, где я, то есть Дьявол, издавна кормлю их лживыми обещаниями.

Хорошо. Свою версию этой истории я уже подробно изложил, но в те времена никто не хотел ее слушать, все слушали только то, что возвестил Сын Божий своим ангельским языком. Шли годы, но ничего не происходило, и Мессия не возвращался (Он был на Седьмом небе, где Ему было хорошо), и князей мира Он не изгнал смолой и серой (они восседали на своих тронах, и им тоже было хорошо), не изменились в лучшую сторону и условия в этом мире (и большинству людей не было хорошо), что меня нисколько не удивляло, ведь люди занимались совсем другими вещами, которые с интеллектуальной точки зрения были чрезвычайно интересны, как, например, вопрос об истинной природе или, по меньшей мере, об истинном имени Бога, причем ответы на такие вопросы, даже если их можно было бы найти, не могли объяснить этого мира, не говоря уже о том, чтобы что-то в нем изменить.

Сегодня я слышу иногда тихие голоса, вспоминающие с тоской те счастливые годы, когда человек мысли свои и деяния направлял на бесполезные вещи, а потому не мог еще вмешиваться в ход развития мира и нанести непоправимый вред, что привело бы к такой неразберихе в этом мире, в которой уже никто не смог бы разобраться и потому ощущал бы одни только неудобства.

В те времена человек жил еще в счастливом первобытном состоянии, своего рода раю, поскольку был он частью природы, так себя осознавал и соответствующим образом действовал, не требуя для себя никаких привилегий. Они ему вообще-то и не полагались, разве только за то, что человек считал себя умнее овцы или утки, хотя это еще далеко не доказано. Но все равно, человек сам изгнал себя из Рая, когда знания об этом мире он пожелал не только получить и владеть ими, но применять их в деле. И люди должны теперь все позабыть, чему они научились в этом мире и возвратиться в потерянный рай вечной глупости, на что и отвечу, что большинство людей все еще там и находятся.

А, к счастью, есть еще люди, которые не удовлетворяются такими вещами, а потому мне не составило большого труда соблазнить их добрыми словами и вескими аргументами обратиться к некоторым вопросам, причем я вновь пробудил в них любопытство[253], которое, будучи в прямой родне с вожделением, дремало не одно столетие. Я до сих пор горжусь той удачей, ибо план мой был сложным и комплексным и должен был точно соответствовать имевшимся в то время условиям. Думаю, мало принесло бы пользы, если бы я уже на начальной фазе поставил немедленно такие основополагающие вопросы, как вопрос о Боге, Его доброте, милости и, вообще, о спасении и надежде и т. п. В то время даже образованные люди были твердо убеждены в том, что они, наконец, обрели подлинную и настоящую истину, заключающуюся в том, что в этом мире все существенное уже познано и поэтому задача людей должна заключаться лишь в том, чтобы соответствующим образом комментировать старые авторитеты.

Вот и прекрасно, думал я, на этом пути я не продвинусь ни на шаг вперед, а любопытство, даже если начнет сонно и лениво ворочаться на своем ложе, то люди пока еще не были к нему готовы, всем честным людям было под угрозой вечного проклятия категорически запрещено даже близко подходить к нему. Вот и прекрасно, опять подумал я и просто обратил внимание людей на то, что День Спасения приближается, и поэтому надо внимательно следить за появлением первых знамений в природе и на небе, чтобы не пропустить нужный момент или, что еще хуже, не сделать из незначительных неблагоприятных явлений природы немедленных, но абсолютно неправильных выводов.

Кто стал бы в таком случае верить авторитетам, если они не могут распознать важнейший день в жизни каждого человека, да и самый важный день всего Космоса? Как можно полагаться на них, если они разницу между Добром и Злом хотят устанавливать, обещая императору милость Божью или грешнику — наказание в аду (или все было наоборот, я уже не знаю)?

Признаюсь, что какой-то момент я колебался, выбирая такую стратегию, хотя в результате «Новая религия» распалась бы сама собой. Но мне тут же стало ясно, необходимо учесть, что именно придет ей на смену, ведь люди только тогда воистину счастливы и довольны, когда у них есть Вера, причем мой опыт подсказывает, что им абсолютно безразлично, во что они веруют: в одного бога или многих богов, в разум или себя самих. Так что с разрушением религии в души людей должно быть сразу же заложено новое семя. Это-то и занимало мои помыслы, а именно — необходимость создания чего-то нового, ибо, по мне, пусть люди верят в Бога и приносят Ему жертвы сколько угодно, лишь бы они прилежно и радостно выполняли свою задачу — сделать этот, мой мир более совершенным.

Теперь быстро, ибо времени остается мало. Если люди хотели знать, когда наступит День последний, и если они полагались при этом на то, что возвестим им будет этот день всевозможными знамениями или знаками, т. е. воды выйдут из берегов, земля содрогнется, огонь прольется с неба, звезды падут вниз, проскачут по всему миру всадники, сея чуму и смерть, Луна поглотит Солнце, родятся телята о двух головах, уродец окажется в колыбели, на Рейн придет негр и останется там, женщины захватят власть и не отдадут ее, цены взлетят вверх, и правительство окажется недостойным, — в общем, что-то произойдет, то в таком случае люди должны были бы знать о смысле этих знаков, ведь знамение само по себе остается просто знаком, если оно на что-то указывает, в противном случае оно не означает ничего, кроме спектакля для увеселения публики. Итак, следовало внимательно всматриваться в знамения, если они появлялись, скептически рассматривать их, как говорили древние греки, и если даже они заблуждались, то ведь авторитетами были именно они.

Таким образом, люди наблюдали природу, искали знамения и знаки пришествия Спасителя, а находили при этом совсем другие вещи, начинали видеть, что Бог, хотя и оберегает ревниво свои знания и очень скуп в обращении с ними, и что при этом можно просто заблудиться в непостижимости Его решений, так и не найдя выхода, то в этом, моем мире можно все-таки познать ход вещей, если внимательно и смиренно вслушиваться в этот мир, так как этот, мой мир свершается по законам, пусть не всегда одним и тем же, но все же в нем можно прекрасно устроиться, если усвоить заранее необходимость смириться с такими вещами, как случай, неопределенность и относительность[254].

Конечно, в те времена так далеко дело не зашло, но возникает и словно зыбкая тень бродит мимо души сомнение, и никто не знает, откуда оно появляется и куда бредет[255], а ему сопутствуют и никогда не оставляют в одиночестве раздумье, разногласие, неуверенность, удивление, озабоченность и недоверие, к сожалению, среди них и заблуждение, и боль, правда, этим я всегда говорил, чтобы они оставались там, где должны быть, но они так мило просили меня позволить им быть вместе с другими, что я согласился, а люди пусть сами разбираются.

В любом случае, отважное Сомнение и его мудрая сестра Критика — вот с кем вместе можно владеть миром, правда, их необходимо держать в узде, ибо на первых порах сомнение должно означать всего лишь бдительность, иначе оно может стать опасным[256], тогда именно сомнение будет творить Добру Зло[257], если не усмирить его разрушительную силу. Я такого не хотел и не должен был допустить ни при каких обстоятельствах, ибо за разрушением всегда должно следовать созидание, иначе оно вообще ничего не стоит. Но люди в те времена были страшно далеки от того, чтобы разрушить что-либо достойное внимания, поэтому я сначала дал им волю задавать вопросы, так как вопросы мне всегда милы, особенно если они приводят к приемлемым ответам.

И все началось наилучшим образом. Ведь изначально люди полагались еще на Бога, на Его мудрость и заботу, с которой Он обустроил мир, а также на то, что вскоре Он спасет их от страданий этого мира. Будучи человеком, следовало в любом случае заботиться о спасении души, чтобы Бог, если дело, наконец, до этого дойдет, вообще нашел бы праведников и верующих, которые окажутся достойными спасения. Для любопытства времени не оставалось, ибо оно всегда направлено на несущественное и излишнее, всегда отвлекает от чего-то важного и насущного, растрачивает попусту время, которого не так уж много остается до прихода спасения, а конец близок.

Но как же следовало толковать знаки и знамения, которые повседневно встречаются в природе и которые нам показывает и позволяет увидеть в Своей великой милости Бог? Можно ли спросить Бога о значении Его знамений, можно ли вообще вопрошать Бога о вещах, в которых человек сам мог бы разобраться и понять их, приложив немного усилий?

Да, вот это уже были вопросы в моем вкусе, и я бы охотно добавил к ним еще один — откуда берется такая уверенность, что заботы Бога направлены на одного человека, на единичную вещь. Разве нет у Него других, более важных дел, ведь достаточно забот и труда требуется для поддержания в порядке всей системы? О, как мне хотелось уже тогда объявить людям, что этот мир является моим миром, пусть несовершенным, но постоянно улучшающимся результатом моих планов, моей работы, моего труда, и что Бог не имеет с ним ничего общего, кроме разве попыток разрушить его, как Он это доказал, устроив Всемирный потоп.

Нет, говорить об этом было бы преждевременно; мне хватало того, что люди начали сомневаться, что уже может стать первым шагом на пути к истине[258]. Время шло, и чем больше проходило его с того момента, когда Сын Божий таким сенсационным способом простился с этим, моим миром и, несмотря на многочисленные знаменья и чудеса, так и не вернулся, тем сильнее росли в людях сомнение и недоверие, появлялись вопросы: неужели все то, что Бог делает для спасения, целесообразно? Можно ли доверять Его откровениям? Почему Бог не все говорит нам, и мы должны поэтому сами докапываться до сути вещей? Достаточно ли нам того, что Он открывает нам? И главное, если спасение не ждет людей за ближайшим поворотом, если людям все равно приходится ждать прихода последнего дня, то почему бы в промежутке не устроиться поудобнее в этом мире и не пожить в свое удовольствие.

Легко можно представить себе мой восторг, когда первые люди вступили на путь, ведущий от вопросов к ответам, что зачастую было сложнее, чем они себе представляли. Еще больше обрадовало меня то, что люди, как правило, не поддавались этим сложностям и бодро и неутомимо начинали рассматривать мир своими собственными глазами и задаваться собственными мыслями на этот счет, и сами заблаговременно предпринимали необходимые меры. Естественно, что не все люди именно так думали и именно так поступали, таких всегда было с избытком, ведь не каждый наделен таким даром, но все-таки было достаточно и других, чтобы указать человечеству новый путь.

И человечество пошло по этому пути, правда, не все люди и не сразу вступили с удовольствием на этот путь, но с течением времени собралось достаточно тех, кто или воодушевлял других, или оставлял их на обочине, что, конечно, было достойно сожаления, но изменить это уже было невозможно. Я всегда считал «Великим переселением народов» тот процесс, когда люди вступили на путь, ведущий к тому, что позднее назвали «модернизмом», хотя я не знаю, как подступиться к этому понятию, и что хотят им сказать? Но это уже не играет никакой роли, ни вообще, ни для «модернизма» в частности.

Надо торопиться, потому сообщу только самое необходимое: у истоков «модернизма» стояла пара монахов, которые, предаваясь созерцательности в тепличных условиях монастыря и университета, вдали от мирских забот, употребили свою жизнь на действительно стоящее и правильное дело — они занялись насущными вопросами этого мира. Здесь я могу назвать только несколько имен, ибо некоторые из них я уже забыл, а для других у меня не остается времени, поэтому упомянем только Дунса Скота[259], обладавшего рыжими волосами и разумом, вызывавшим даже у меня уважение, или Уильяма Оккама[260], блестяще владевшего бритвой при том, что он не был цирюльником, и, наконец, бедного Пьера Абеляра[261], лишенного яичек в самом расцвете сил, после чего он смог сконцентрировать свой разум и прийти к чрезвычайно умным идеям.

Нет, не буду рассказывать подробнее о судьбе этих людей, хотя с трудом могу удержаться, но достаточно того, что сказано. Хочу только добавить, что эти мужчины (а также несколько женщин, но о них я вынужден умолчать) были преисполнены скепсиса и любознательности и выражали недовольство. Они рассуждали так, если мы и можем доверять грядущему спасению, которое ниспошлет нам Бог, но не сейчас, и если мы, помимо прочего, никогда не сможем обосновать непредсказуемость Бога, то тогда выходит, что Бога нет вообще, или, по крайней мере, Он есть не здесь и не сейчас, а насчет того, что наступит позднее, можно подумать позднее.

Теперь уже больше не довольствовались тем, что Божественное провидение ведет злую игру[262] со всеми человеческими предосторожностями, что Бог отнюдь не сокращает избранным время их невзгод, и каждая дата Второго пришествия Сына Божьего, когда Он велит трубам и литаврам возвестить Страшный Суд, высчитанная с высочайшей точностью, неизменно оказывается ничего не значащей.

Ну, а поскольку в этом отношении ничего ровным счетом не происходило, не звучали ни трубы, ни литавры, ни фаготы, ни гобои, не слышно было даже флейты или волынки, при звуках которых ни один мертвец не останется покоен, т. е. не происходило ничего, что можно было бы счесть за начало конца мира, первой реакцией людей было разочарование.

У нас нет больше времени, поэтому я должен быстро рассказать, как все происходило дальше. Люди были разочарованы и очень недовольны, ведь им это свойственно, когда они, наконец, осознали, что спасения им придется ждать весьма и весьма долго. Ждать они, правда, уже научились, но ведь это страшно надоедает, когда ждешь и ждешь, а спасение все не приходит. А ведь в это время уплывают возможности, другими делаются важные дела, потому что ты сам не мог ими заняться. Итак, если Бог не принял предупреждающих мер на будущее, то что же остается кроме того, как сделать это самим, сказали себе люди. И лучше ничего не могли придумать. Ведь из того, что остается незамеченным, можно сделать только один вывод, а именно, что этого не существует, так что Бог, возможно, и принял какие-то меры, только не сообщает об этом людям. Это вполне возможно, и я не собираюсь подвергать это сомнению, да и как мог бы я дойти до этой мысли, коль скоро я часто испытывал на себе тайную стратегию Бога. Но что стали делать люди, почувствовав себя оставленными Богом?

Они начали сначала осторожно, но затем с возрастающим интересом заниматься Будущим, своим собственным будущим. И если сначала они из любопытства хотели познать мир, то позже пожелали его изменить, узнав постепенно, что и им дана такая власть, если только они сумеют примирить и правильно использовать волю и представление. Ну, хорошо, скажут некоторые, будущее было всегда, так что же теперь появилось в сущности нового?

Охотно отвечу: будущее действительно было всегда, во всяком случае, оно появилось самое позднее в тот момент, когда я запустил свой алгоритм, который с самого начала был нацелен на то, чтобы работать совместно с моей возлюбленной по имени Время, ибо он еще не был совершенен, поэтому можно было бы сказать, если угодно, что будущее придумал я, Дьявол, и я не стал бы возражать. Поскольку люди были созданы Богом, но затем навсегда изгнаны из Рая, чтобы пребывать в моем мире, то люди, стало быть, всегда имели будущее, во всяком случае, до нынешних времен, но я об этом пока умолчу.

Вот в чем соль всей истории: то, что люди имеют будущее, поскольку я им его обеспечиваю, еще не означает, что люди это осознают, а если даже они это осознают, еще совсем не значит, что они знают, как с ним обойтись. Только по той причине, что люди изначально были созданиями Бога, им не дано от рождения проецировать себя в будущем. Этому они должны сначала научиться в этом, моем мире (за это, конечно, несут ответственность женщины), следовательно, мы говорим здесь не об антропологической константе, а об исторически обусловленном образе мышления, который существует далеко не всегда, а только иногда.

Ну, а теперь я выдам тайну, поскольку никто уже не сможет ею воспользоваться: поскольку о моем мире известно достаточно много, людям следует начинать самим заботиться о своем будущем, поскольку в этом случае можно узнать, что утвердится реально только в будущем, чтобы выжить. Это, собственно говоря, судьба людей. Бог не нуждается в будущем, ибо Он изначально совершенен, звери ничего не ведают о будущем и счастливы, начиная заново каждый день. С полным основанием можно было бы утверждать, что лучше быть глупым, если не обладаешь знанием, как быть совершенным, чего людям не дано ни Богом, ни мной, иначе они были бы нам подобны[263].

Когда-то человек жил подобно животному, ибо перед его глазами постоянно свершалось одно и то же: каждое утро на горизонте появлялось Солнце, а ночью по небу проходила Луна, зима уступала место весне, а вслед за летом наступала осень, прилетали и улетали птицы, вода прибывала и убывала, и тот, кто доживал до старости, видел все это неоднократно, и ничем нельзя его было удивить, кроме как чем-то новым. Но такое случалось редко, так как мой алгоритм медленно осваивал науку изменения мира без того, чтобы разрушить его, что само по себе является сложной задачей, могу сам это подтвердить.

Так зачем же задаваться мыслями о будущем, если оно будет таким же, как было прошлое, а о прошлом достаточно побеседовать со стариками, что доставит им большую радость. Иисус, во всяком случае, навсегда изменил мир, обещав людям спасение после возвращения Вечно равного, но тем самым Он взял на себя великую ответственность, ибо нельзя людям давать обещания, которые не выполняются, ибо люди от этого становятся еще более недовольными и ворчат и негодуют целый день. Но Иисусу это стало безразлично, после того как Он вернулся на свое уютное и благополучное Седьмое небо, где Ему было хорошо, и Он не испытывал больше желания спасать людей на Земле.

Я же знаю, что на небе был великий спор, и Бог высказал Сыну суровые упреки, и после этого они долгое время друг с другом не разговаривали, и даже ангелы должны были молчать, что им очень не нравилось. Однако я полагаю, что надо с пониманием отнестись к Иисусу, потому как нелегко быть Сыном и преемником бессмертного Бога, не имея ни малейшего шанса когда-нибудь занять этот пост.

Как бы то ни было, людям было однажды провозвещено, что в один прекрасный день изменится ход этого мира, но затем так никто и не явился, чтобы претворить это обещание в жизнь либо полностью его опровергнуть, поэтому в людях пробудился интерес к собственному будущему, и они не захотели больше терпеть скуку. Они стали похотливы и жадны ко всему новому, и муж оставлял жену, а жена оставляла мужа, чтобы испытать все на новый лад, но и это не спасало от скуки. Вот что получил Бог, когда Он обрек людей на надежду, ведь когда-то отживают и лучшие надежды, даже если они ниспосланы Богом, ибо ничто не вечно в этом мире.

Сначала люди еще верили, что Бог просто устал после Сотворения мира, который Он создал, привел в движение и поддерживал его ход, и люди открылись с радостью в предвкушении тех событий, которые приготовил для них Господь[264], но когда люди отправились в путь к своему собственному будущему, они довольно скоро заметили, что они попали практически в пустоту, где их ожидали некоторые события, которыми необходимо было управлять самим, если они хотели привести их в движение и получить наслаждение от них. Дверь была распахнута настежь, но, переступив порог, нужно было решать самим, как двигаться дальше.

Сегодня я могу признаться, что на долгом пути людей в лучший потусторонний мир я тогда вывесил небольшую табличку, на которой можно было прочитать: «Здесь поворот!». Таким способом я увлек их в неисследованные пространства этого, моего мира. О, как я завидовал в ту пору людям, в какой-то момент они стояли на побережье Океана возможностей и видели отблеск Солнца в его водах, но они были в ослеплении и не замечали, что Океан не имеет горизонта. Они поверили, что им нужно всего-навсего построить корабль, чтобы попасть на другой берег, где, как они надеялись, обретут вновь свою райскую родину.

Эту веру мне тогда не хотелось разрушать, поэтому я ничего не сказал им, когда они отчалили от берега и отправились в это долгое путешествие, цели которого они никогда не достигнут. Но не в этом дело, так как людям не дано достигать цели, даже если они упорно и долго к ней стремятся. То есть я хочу определить, что является задачей и целью людей в этом мире: веслами своего корабля они должны старательно перелопачивать возможности, чтобы на поверхность всплывали все новые и новые из них и сочетались друг с другом в новых комбинациях, чтобы в результате рождались такие возможности, о которых до той поры еще никто даже я не слышал, так я усмиряю свою скуку.

В конце концов люди выполнили эту задачу и, наконец, сообразили, что им делать со свободой, которую я давным-давно подарил им, чтобы они могли свободно ею пользоваться, но на что они употребляли ее до сих пор. Разве я предписывал им, как они должны представлять себе свое будущее? Нет, это сделали другие, бродя по земле, словно им не хватало дел на своем Седьмом небе, где все давно уже не так, как думают здесь. Нет и еще раз нет! Мне было достаточно, что люди вообще могут себе представить будущее в моем мире, что им, наконец, захотелось довериться собственным впечатлениям и творческим силам, что они наконец поняли, каким может быть Прогресс, если только выбрать правильное направление.

Я клятвенно обещал себе, что никогда не открою людям, какое направление правильное, ибо они должны будут самостоятельно выйти на него, если внимательно прочли бы книгу своей собственной истории, написанную их собственной кровью, и которой они так гордятся. Я скажу так: все, что необходимо для обретения правильного направления прогресса в бесконечное пространство будущего, все это людям давно известно. Им нужно всего лишь найти бриллиант под пеплом, а ведь они сами зажгли огонь, в котором все сгорело.

Моя земля вся покрыта пеплом, так что мне приходится время от времени устраивать чистку, и разум людской не может больше дышать; забиты глотка и легкие, но я не Спаситель и делать ничего не буду. Хочу назвать только одну ошибку людей: с прогрессом в области техники и экономики должен идти рука об руку нравственный прогресс, чего, однако, не происходит, ибо идол Мамон не любит морали, хотя и нуждается в ней, но он об этом и знать не хочет, поскольку желает властвовать без ограничений.

Откуда же черпают люди непоколебимый оптимизм и том смысле, что немного золота в кармане делает человека лучше, или люди уже забыли, какой человек и при каких обстоятельствах бывает хорошим или плохим и когда он становится лучше, а когда хуже? Да, Мамон научил людей тому, что рациональность лучше всего выражается в цифрах, цифры — в том, что поддается взвешиванию и измерению, а результат — в деньгах, чтобы можно было сравнить одного с другим. Ведь, если Страшный Суд, который отделит одно го от другого, заставляет себя долго ждать, то следует уже здесь и сейчас провести предварительные расследования, чтобы потом сократить время до того, как Бог и Сын примут решение, а что может быть проще, чем сосчитать золото в карманах, чтобы раз и навсегда установить, кто был хорошим человеком, а кто — плохим[265].

Как смеялся Мамона, и смех его потряс мой мир до мозга костей, когда люди назначили шлюху по имени Рассудок председательствующим судьей в Высоком Суде. Как она расселась в судейском кресле, широко расставив ноги, и как люди вожделенно теснились вокруг, стремясь попасть к ней и в заседатели, и в палачи одновременно! Они все тащили в этот суд и тут же выносили приговор, ибо никто и ничто не могло удовлетворить претензии ненасытной нимфоманки — ни искусство, ни мораль, ни право, ни политика. Рассудок не признает ни милости, ни любви, все одинаково, так как все в равной степени не имеет ценности и может без колебаний быть отправлено на гильотину, триумф современной техники, которым почему-то никто не гордится[266], хотя свою работу гильотина выполняет значительно эффективней, чем в свое время бритва бедного Оккама. Разве эта греховодница по имени Рассудок не высмеяла Совесть, ту последнюю и единственную, способную воспламенить дух и разум человека, чтобы усовершенствовать мой мир? Разве эта развратница не выдавала себя за более высокую форму морали, с которой уладятся все людские противоречия и воцарится среди людей вечный мир? Какое кощунство! Да и что может тут быть моральным, даже и в более высокой форме, если эта развратница не может расстаться с идолом Мамоной, так как давно уже подчиняется только ему?

Однако люди были в ослеплении от сияющих одежд идола и следовали за ним по первому его слову: «Кто этого не понимает, того все презирают!» — вопили толпы народа дружным хором вместе с философами. И сегодня еще эхо этих воплей отдается на просторах моего мира, но я знаю средство, которое навсегда заставит их всех умолкнуть, и никто и ничто не отважится мне воспрепятствовать. Даже если Мамон и его шлюха спрячутся в глубочайших пещерах, я найду их и уничтожу, пусть не молят о пощаде и не обещают никогда больше не подымать свою наглую голову против меня и моего плана, ибо я никогда ничего не забываю.

Я допустил очень большую ошибку, я был недостаточно внимательным, когда идол и его шлюха заискивали перед людьми, подбираясь к ним поближе, и совращали их, нашептывая тихие слова. Я долгое время недооценивал их. Не хочу сетовать, хотя должен присовокупить объяснение, что меня в то время сильно отвлекли мои собственные планы и предположения о том, что опять может приготовить мне Бог. Но это не извиняет меня в моей неправильной оценке Мамона и его шлюхи, ибо я не должен был судить по себе о людях, ведь я узнал их к тому времени довольно хорошо, чтобы понять, как они падки душой и сердцем на всякие дешевые побрякушки, если им предлагают их достаточно дешево.

Мне следовало бы это знать, когда почти сразу же после основания Новой империи на Западе вновь всплыли смутные личности, которые давно уже выводили из себя своим вечным попрошайничеством, поисками золотишка, которое они выменивали, если были слабы, и отбирали силой, если умели владеть мечом. Я всегда презирал этих торгашей и лавочников (чаще всего это были пираты и бандиты) за узость их ума, простирающегося не дальше их носа, даже если этот нос велик, как клюв орла в небесах.

Во всем Творении нет другого такого жестокосердого типа, как торгаш, и где он царит, там все вращается только вокруг денег, словно Луна вокруг Земли, там царит только бог злата, там вокруг лавочников и торгашей собирается всякая шваль, и жизнь ради наживы превращается в жизнь подневольную, недостойную истинно свободного человека. К этому следует добавить, что тот, кто выбирает узкий, но короткий путь, быстрее оказывается у цели, чем тот, кто преодолевает просторы мира, чтобы открыть что-то новое. Вот почему торгаш превосходит философа, во всяком случае, когда дело касается успеха в повседневной жизни. Это я тоже умею ценить, но замечу, что таким способом жизнь не улучшить.

Поэтому хочу еще раз подчеркнуть, что когда я насаждал среди людей дух соревнования, я не предполагал, что они будут стараться превзойти друг друга количеством приобретенных имений, денег и вещей. Мне было важно, чтобы силами мерялись друг с другом душа и разум, что честь и сила пристали только славе, которая внесет свою долю в постепенное усовершенствование моего мира. Мне возразят, что такова натура человека, что он хватает и накапливает все, что под руки попадет, что он до смерти любит блеск и мишуру и что прилежно он старается исполнять только Божий наказ: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле»[267].

Не могу точно угадать, какую цель преследовал тогда Бог своим заветом (может быть, Он хотел успокоить людей, которые трепетали пред Его ликом), что это было на самом деле, какие мотивы Им руководили, уж точно не желание предать их идолу Мамоне, ибо такого недомыслия или даже равнодушия мы никак не можем предположить у Бога. Возможно, сказалась усталость, ибо шесть дней Творения унесли немало сил, и Бог уже радовался седьмому дню, когда хотел предаться отдохновению и отключился в мыслях от своего Творения. Поэтому я не исключаю, что Бог в этой ситуации произнес этот завет лишь ради желанного умиротворения людей.

Как бы то ни было, исследование мотивов Бога не поможет нам продвинуться дальше, поэтому оставим это (хотя я много еще мог бы рассказать того, о чем вынужден молчать). Здесь и сейчас могу только. сказать, что при помощи Великого плана я вновь вывел людей на правильный путь, чтобы они наблюдали мир, восхищались его красотой и хвалили Творца, но смиренно и мудро проверяли и испытывали, как можно своими действиями сделать его лучше, чем он уже есть, чтобы не слишком долго ждать наступления совершенства.

За это я никогда не обещал людям платы, ибо за что оплачивать деятельность тех, кто исполняет свой долг так, как ему было это поручено?[268] Скорее я наказывал бы человека, когда он свой разум и душу отвращает от поставленной задачи и стремится не туда, куда следовало бы. Но люди жаждут награды, поскольку она была им однажды обещана Отцом Небесным[269], если они будут истово верить и вести себя, как им было завещано. Вполне может быть так, но каждый человек получит плату за проделанную работу, ибо люди — мои сотрудники; они суть моя нива и мое здание[270]. Но я всегда говорил, что сначала работа, а потом, значительно позже, они получат свою оплату, только если мне так понравится.

Когда люди разочаровались в ожиданиях, поскольку Сын Божий больше не показывался, они потребовали, чтобы им выдали плату уже здесь, в этом мире, но не было никого, кто мог бы это сделать, поэтому люди занялись выяснением этого вопроса, и тут Мамон вовремя подсуетился. «Можешь дать нам то, что мы требуем?» — такой вопрос задали люди, а идол Мамон ухмыльнулся и продемонстрировал, к удивлению людей, свою кожу из золота и серебра, которая сверкала и переливалась, и идол вырезал из нее кусок и дал его людям. Кожа на этом месте тут же выросла вновь и засияла еще ярче, а люди еще пуще удивлялись этому, и не перестают удивляться до нынешнего дня. Вот так они возжаждали богатств и никак не могут насытиться. Даже когда они не знают, что делать с ними дальше, так как богатств люди давно уже скопили предостаточно, но они все равно стараются накопить как можно больше.

Но поскольку в моем мире людей больше, чем золота и денег, то они отнимали богатства друг у друга, сражаясь не на жизнь, а на смерть. Об истиной задаче, стоящей перед людьми, никто больше не думает, никто не желает совершенствовать мой мир, ведь, используя деньги, можно получить власть над другими людьми или удовольствия, но никак не Совершенство, ибо там, где деньги становятся мерилом всех вещей, там процветают пустяшные и никому не нужные искусства, служащие лишь пресыщенной и развращенной элите[271], и совсем не остается времени, чтобы сделать мир таким, каким он должен быть.

Приведу пример. Итак, было время, когда люди снова начали разведывать мир; они построили большие корабли, сели на них и отправились в плавание по морям. Некоторые корабли добрались до цели, но не все. Люди не испугались, равно как не испугались они и неизвестных страшилищ, и варваров, а меньше всего — язычников. Наконец-то, как мне показалось, люди осознали, что мир нужно познать, чтобы понять, ибо для людей не существует того, что нельзя пощупать руками. Так в свое время они не соблюли Божий завет не трогать плодов райских деревьев, а что случилось потом, так это всем известно. Раз люди уже из-за одной-единственной ошибки были выброшены в мой мир, и Создатель посоветовал им ждать спасения, то я полагаю, что это была отличная идея — заняться в «перерыве» исследованием их нового отечества, даже если оно казалось нелюбимым убежищем.

Итак, я радовался по поводу того, что они заново обнаружили в себе любопытство и стали размышлять о новом, независимо от того, находилось ли это новое на расстоянии одного десятилетия или одного континента[272]. Скажу больше, это был тот самый момент, когда люди находились ближе всего к своему истинному предназначению, ибо они приблизились к тому, что делает человека человеком и отличает его как от Бога, так и от животного, так как Бог ничего не ищет, ибо давно уже все нашел, а животное ничего не потеряло из того, что ему следовало бы искать. Но что могли бы люди обрести или познать в ходе их поисков в мире? Все! Сначала они бы удивились многообразию мира, затем смиренно любовались им и, наконец, поняли бы, что они сами являются частью этих безграничных возможностей, что они брошены не в пустынный и тусклый мир, где царят страдания и смерть, а в цельный Космос, полный красоты и возможностей, который положен им под нос.

Ах, если бы люди раскрыли глаза и распахнули разум, но они оставались тупыми и закрытыми и искали только денег в этом мире, что само по себе не имеет ценности, так как ими не утолишь ни голода, ни жажды. Однако идол Мамон установил цену на золото, и люди взалкали его и не желали от него отступиться, даже если при этом они в одно мгновение могли разрушить то, что другие создавали в течение всей жизни. Мне было бы трудно найти мерило моей печали и разочарования в людях, когда я заметил, что они в своей наглости и заносчивости натворили в моем мире. Только я и мой старый добрый друг Смерть имеем право исполнять вечный Закон необходимого Небытия, никто другой, тем более человек, в своем безумстве, такого права не имеет, ибо что он может знать, какую роль играет растение или животное в моем алгоритме, или камень, или речной поток, коль скоро я уже передвинул целые континенты, чтобы стало лучше в этом мире.

А разве человек никогда не задумывался, сколько труда и усилий нужно вложить, чтобы создать культуру, которая существует дольше, чем длится человеческая жизнь? Разве можно быть окончательно уверенным, что не эта культура, разрушенная мечом и словом, принесла ключ к воротам мудрости, который позднее будут искать несколько поколений, предаваясь отчаянию, но который утерян навечно? Уж не идол ли Мамон возместит этот ущерб? Нет, он давно уже оглох от собственного смеха.

Я за это время уже освободился от иллюзий, я ничего уже не жду от людей, которые с потрохами отдались Мамону, и людям я об этом говорил достаточно часто, но сколько ни звони во все колокола о своей мудрости, лавочники на рынке заглушат все звоном пфеннигов[273]. Сейчас я заявляю в последний раз, а если никто не хочет слушать, пусть так и будет: безудержная суета торговли, ненасытная жажда наживы и, как следствие, расслабленность и любовь к уюту ведут к тому, что любая личная услуга в деле благополучия моего мира будет заменена деньгами. Люди жертвуют частью своих заслуг, чтобы беспрепятственно служить идолу Мамону.

Я говорил людям, давайте деньги, и вам заплатят цепями, ведь слово «Geld» (нем. — «деньги») — рабское слово[274] и непригодно к тому, чтобы сделать из человека Человека. Я лично никогда не мог понять, чем гордится род людской, ведь люди так мало сделали, чтобы действительно способствовать усовершенствованию этого мира. Даже если я приму этот всплеск эмоций, поскольку люди так горды своей гордостью, то вот тут человек и становится человеку волком, и даже если я скажу, да пусть гордятся, только не деньгами и золотом, ибо ничто так не унижает человека, как такая гордость[275]. Там, где правят деньги и приносятся жертвы идолу Мамону, оттуда бегут в страхе любые проявления красоты и культуры, и только шлюха Рассудок издевательски хохочет им вслед. Я же хочу ночью подстеречь этого торгаша и смело разорвать узы бедной красоты, которую они, как рабыню, ведут на рынок[276].

Я не знаю, что произошло. Когда-то на людей, торгующих деньгами, смотрели свысока, но с изысканным почтением, если только требовались их услуги, поскольку было ясно, что любое общество должно иметь свои внутренности[277]. Но теперь эти люди занимают главенствующее место в душе современного человечества, как самая желанная, а потому и удачливая его часть. Они устанавливают свои масштабы, и только они в своем произволе решают, каким будут вознаграждение и наказание[278]. Должен признать, хотя мне это дается с трудом, что идол Мамон довольно умно придумал соблазнять людей, ведь подобно любому настоящему богу он утверждает, что он вездесущ, всемогущественен и непредсказуем, поскольку никто не может сказать, будет ли завтра цена товара выше или ниже, чем сегодня, и какой она была вчера, это уже не играет роли, ибо зачем сегодня о чем-то помнить?

Так что же люди сделали из своего будущего, моего великого и милостивого подарка человечеству? Ничего не осталось, кроме голой надежды на обретение денег и золота, и никто не задается вопросом, чему это может послужить. Люди забыли, что деньги являются всего лишь средством, мерилом и стоимостью чего-то другого, и уже поиски этого другого могут стать истинной платой за жизнь человека, которому ничего иного в этом мире не дозволено. Но люди не хотят ничего слышать и видеть, однако не желающий слышать да почувствует, и люди еще поймут, куда приведет их этот путь.

Все приходит к своему концу, времени не остается на сожаления и раскаяние, и я больше не поддаюсь этим чувствам, поскольку занят совершенно другими делами. Посему процесс будет коротким, и обжалования я не потерплю, да и в какую инстанцию могут обратиться люди, раз Бог предается отдохновению и не потерпит, чтобы Ему в этом мешали. Если бы люди сами захотели, они могли бы стать великими, но им обязательно потребовалось оставить тропу культуры и последовать за соблазнами идола Мамона и его шлюхи. К этому их никто и никогда не вынуждал, это было, есть и будет их собственным решением и, тем самым, их собственной ответственностью, от которой их никто не может освободить, к каким бы придиркам и изощрениям они ни прибегали, когда предстанут перед моим Судом, ибо ответственность есть цена свободы, а я предъявлю счет, который должен быть погашен полностью и без отсрочек.

И пусть никто не приходит и не говорит, что он ничего не знал, никто его не проинформировал, и все было бы по-другому, если бы… Во всяком случае, я всегда громко и отчетливо говорил об этом, добавлю даже, что всегда среди людей находилось достаточно тех, кто говорил то же самое и ничего другого. Я в какой-то момент надеялся, что люди прислушаются, по меньшей мере, к представителям своего рода, если уж они не хотели ничего принимать от меня и предпочли ожидать спасения, а не довериться мне, Князю мира.

Когда я обманул это доверие? Пусть назовут мне хотя бы один-единственный момент в истории, когда людям пришлось пострадать от этого, если они искали совершенства в моем мире. Но у меня уже нет времени, да и пропало желание перечислять те случаи, когда люди сами усугубили свое положение, оставив под дешевыми предлогами выполнение своей Великой задачи, так как она показалась им настолько большой и изнурительной, что они предпочли броситься в объятья идола Мамона, чтобы искать там спасения.

Теперь я не принимаю никаких извинений, не потерплю никаких отговорок, так как с раскаянием они давно опоздали. Настало время уничтожить это отродье, которое называет себя Венцом Творения, а на самом деле состоит из дерьма и глины и представляет собой случайную прихоть Демиурга, который в тот момент был слишком усталым, чтобы разглядеть все последствия своих действий. Когда же голова Его просветлела, то первым делом Он удалил людей за пределы своего Творения, изгнал их из Рая и передал в этот мир, где я принял их со всей благосклонностью, хотя они никак не вписывались в мой план. А сколько труда я положил на них, спасая от всех опасностей и выводя вновь на стезю культуры, когда они теряли надежду и были преисполнены отчаяния. Они никогда не благодарили меня, никогда не прославляли меня, никогда не признавали моих достижений, а только унижали и проклинали, а сами ничего не создали, кроме нетерпения и недовольства.

Я — существо метафизическое, и это хорошо, ибо что бы делал мир без нас. Но мы не чужды чувствам, и без стеснения признаемся в этом. Я хочу сказать, что было время, когда я был страшно опечален тем, во что люди превратили этот мир. Как и Бог, я бежал из этого мира, чтобы не видеть ежедневно собственными глазами нищету человечества, но это ничего не дало. Не знаю, как обходится с этим Бог, ибо я не мог спросить Его об этом, ибо был слишком занят своими проблемами, но неважно, какими были мои попытки, я, в конце концов, так и не нашел пути, чтобы усмирить мои гнев и ярость.

Чувства вспыхивали во мне постоянно и разгорались все сильнее и сильнее, и я готов был немедленно обрушиться огнем, молнией, бурей и потопом на этот мир, который уже не казался мне моим миром, и я был в состоянии осуществить эти намерения, так как располагаю необходимыми для того средствами. Но каждый раз, когда я был к этому готов, меня останавливала мысль о том, что меня разочаровал не этот мир, а некая в нем порода, которую Бог запустил словно вирус в мой мир, как сажают блоху в шкуру.

Наконец, я четко распознал, каков был, собственно, план Бога, чтобы разрушить мое творение и выиграть игру, а именно — запустить туда людей и выжидать, когда они завершат свое страшное дело. Все остальное — Потоп, послание Своего Сына, весть пророкам, все это было отвлечением, в любом случае, приложением к Его собственной Великой стратегии. А я к тому же был глуп и довольно самонадеян, разрешив людям заглянуть в тайны моего творения, воспитав их и дав им образование, спасая их от всяческих напастей, я доверял им и надеялся на них, но теперь истина открылась, и я уже знал, что нужно делать.

Я больше чем уверен, что Бог все рассчитал и спланировал заранее, даже мой необузданный гнев, и дал Сам тому пример, изгнав людей в мой мир. Да, это, пожалуй, было бы верхом Его мастерства, если бы я сам разрушил свой мир, если бы я не смог больше контролировать свое недовольство. Потому-то Он и удалился от мира, так как никто не может знать, как подействует крушение целого Космоса на метафизическое существо, поскольку такого еще никто никогда не совершал, и Бог не хотел рисковать, надеясь, возможно, на то, что я и сам погибну вместе с моим миром, а Он выиграет эту игру.

Согласен, это был блестящий план, достойный Бога, и меня сердит только то, что я раньше не разгадал этих замыслов. После некоторого размышления я могу оправдать это тем, что, с одной стороны, план был настолько совершенен, что любого мог бы ввести в заблуждение, а с другой — я сам был слишком невнимателен и задумывался о моем прибавляющемся возрасте, который, должен признаться, и для нас, метафизических существ, не проходит бесследно. Хотя у нас и нет тела, которое доставляло бы нам заботы и неудобства, но ведь и разум может страдать, как это уже поняли люди.

В этот момент я не могу себе позволить одного, а именно жалости к самому себе, этого достаточно у людей, и я не хочу еще больше увеличивать переизбыток этого бесполезного чувства, никто не знает, чем оно может оказаться полезным, а пока только загрязняет мой мир. Да, это — мой мир, и я вновь его так называю, потому что, чем глубже я проникаю в план Бога, тем больше растет во мне гордость, ибо это означает, что мое творение должно быть поистине великим и могучим, если уж Бог так завидовал и разработал такой хитроумный план, чтобы его уничтожить. Охотно признаю, что при этих мыслях меня охватывает теплое чувство, которое помогло мне преодолеть гнев, которому я чуть было не поддался.

Итак, мне стало ясно теперь, что я должен делать, мне не нужно уничтожать целый мир, для этого он слишком удачен. Для моих дальнейших планов будет вполне достаточно, если я удалю из него только людей, эту неверную и бесполезную породу. Люди могут думать, что им угодно, но я всегда говорил и не уставал повторять, что мой мир создан не для того, чтобы люди пользовались им в блаженном бездействии, он существует, развивается и совершенствуется, потому что я так хочу, и ни по какой другой причине. Если люди оказались бы помощниками в осуществлении моих планов и придерживались бы правил, я был бы доволен. Но если они полагают, что по поручению кого-то другого им позволено делать то, что им заблагорассудится, то они глубоко заблуждаются.

Я и мой любимый алгоритм не нуждаемся в людях, ведь они ничего не сотворили, кроме огорчений, которые мне же и пришлось устранять, что состарило меня быстрее, чем мне бы хотелось. В конце концов, я устал и мне надоело сверх всякой меры, что люди во все вмешиваются и не соблюдают установленных мною законов, что они не думают ни о чем другом, кроме как о спасении и обретении счастья в другом мире. Тогда пусть так и будет. Я изгоню людей из этого мира, как Бог в свое время изгнал их из Рая; я доставлю их души туда, откуда они пришли, и пусть Бог решит, как с ними поступить. Я не совсем уверен, что Ему это понравится, ибо Он ничто не ставит так высоко, как собственный покой; вот тогда все и завершится раз и навсегда, когда люди появятся в Его пристанище на Седьмом небе и начнут через некоторое время жаловаться, плакать, ворчать и стенать, так что даже семь хоров ангелов не смогут заглушить их стенанья.

Я уже сейчас с удовольствием представляю себе, как орды людские устремятся на Небеса, чтобы захватить их себе, не уважая ни тишины, ни красоты, которые создал Бог и Его окружение, какой эти орды подымут шум и гам, требуя внимания и разных услуг, ведь сказано им было, что они не будут больше голодать и страдать от жажды, и не падет на них солнце или другой зной, и разве не сказано, что Бог сам будет утирать их глаза от слез[279]? Да, тогда у Бога много прибавится забот, если Он захочет соблюсти все свои обещания, данные им в свое время людям, и не будет Ему покоя, и вряд ли Ему поможет Его вездесущность, ибо люди не только всегда недовольны, но еще и нетерпеливы. Но это будет уже не моя забота, у меня не будет больше дел с людьми, и я уже сейчас предчувствую облегчение, которое наступит. Я разом сброшу это бремя и буду наконец свободен от этого груза, ставшего для меня непосильным, истерзавшего мой разум, сделавшего меня усталым и слабым.

Люди допускают большую ошибку, полагая, что они идентичны с миром, что миру наступит конец, когда они достигнут своего конца. Деяния людей для меня лишь эпизод, взмах ресниц перед моим ликом. Людям не было дано пережить начало, поэтому они ничего не узнают о конце. Я долго раздумывал и пришел, наконец, к выводу, что для моего мира будет гораздо лучше, если люди наконец исчезнут из этого мира навсегда и не оставят по себе ничего, кроме резкого запаха. Я давно уже знаю, кто будет моим ближайшим помощником в осуществлении Великой задачи, и не замедлю сообщить об этом людям, чтобы вызвать в них злость и зависть, так как я решил сделать моими союзниками муравьев.

Эта порода умнее и мудрее, чем люди, ведь муравьи тоже вкусили от плода Древа познания, но переварили его лучше, чем люди, и теперь я могу сказать, почему, ибо теперь это перестало быть тайной. Яд во фрукте действует только на душу, но не на разум, и, таким образом, муравьям пошло на пользу то, что погубило людей. Муравьи взяли от этого лучшее и давно уже завоевали землю, и они станут Венцом Творения, когда придет день, и ничто и никто не сможет их остановить, ни Бог, ни Сын, ни идол, ни шлюха. В виде муравья я стал жителем земли, и с ним я осуществлю свой план, он никогда не отступит от своей задачи, и я уже теперь знаю, что мой мир станет совершенным. Теперь хочу только нарисовать картину, что должно произойти и каковы мои точные планы: сначала техника, этот созданный людьми Голем, восстанет против них, затем…

(Примечание издателя. Здесь записки резко прерываются посредине предложения. На оригинальной дискете остался только небольшой звуковой файл с прерывающимся свистом высокой частоты. При декодировании с помощью дружественного криптолога одного из западногерманских университетов было установлено, что свист отражает некие химические формулы, которые после уточняющих испытаний оказались отображением соединений феромона, которые некоторые биологи считают средствами связи внутри муравьиных поселений. Однако мирмекологам до сих пор не удалось расшифровать содержание записи, при этом некоторые участвовавшие в расшифровке эксперты полагают, что не существует содержание, требующее расшифровки, т. е. не ясно, было ли автором закодировано какое-либо содержание).

КОДА: Da capo al fine

(с начала до конца, повторить)

В общем, с помощью всех доступных мне методов нумерологии я провозился не один день, продираясь сквозь оригинальные тексты Б. Кемпфера, и вопреки вложенным усилиям не получил никакого результата, который удовлетворил бы меня хотя бы в первом приближении. Текстовые выжимки давали либо бессмысленный набор букв, который не имел смысла ни в каком языке мира, хотя не могу полностью исключить такую возможность, ибо мои знания языков этого мира довольно ограничены.

Либо я действительно находил слова, которые казались мне знакомыми, но в сочетании не заключали в себе никакого смысла, поскольку я, например, не мог себе представить, почему и зачем Б. Кемпфер запрятал в тексте послание, которое запрещало ходить по газонам. Правда, и здесь я не могу исключить, что я неправильно его интерпретировал, и что понятие «газон» имеет более глубокое значение, которое я в тот момент не распознал.

Естественно, я пришел к мысли, что послание, если оно действительно существует, вероятно, могло бы содержаться в многочисленных иноязычных текстах, которые я удалил еще в начале своей редакторской деятельности, поскольку я, опять же по причине нехватки языковых знаний, все равно не смог бы их перевести, а Б. Кемпфер не изъявлял готовности предоставить их в соответствующем переводе.

Возможно, думал я, именно эти тексты содержали тайное послание, которое могло быть расшифровано Братством, что в любом случае означало для меня конец моих поисков. Короче говоря, я нисколько не продвинулся вперед, хотя после кратких периодов отчаяния с энтузиазмом возвращался к этой работе. В какой-то момент я решил, что меня никто не сможет упрекнуть, если я прекращу свои поиски раз и навсегда.

По правде говоря, у меня были более важные дела, чем копаться в подозрительных текстах в поисках послания, которого там скорее всего не было. Хотя наша жизнь, как говорят, сплошная суета и тщета, но я постараюсь отыграться на других объектах и, как мне кажется, с явным удовольствием. В конце концов я прекратил свои занятия по обработке одних и тех же текстов одними и теми же приемами, так и не получив никаких результатов. Пусть послания Б. Кемпфера ищет, кто захочет, я не желаю больше этим заниматься, лучше я поразмышляю о том, как мне, располагая такими деньгами, отыскать местечко, где меня не достанут ни Б. Кемпфер, ни Братство.

В этом отношении было действительно необходимо принять решение как можно скорее, так как моя жажда спокойной жизни в минувшие дни стала колоссальной. Согласен, что никто по-настоящему не угрожал моим душе и телу, даже когда мне так казалось, однако трезвый взгляд назад делает чувства относительными. К тому же последние события, не буду этого отрицать, прежде всего неожиданные визиты кого бы то ни было, мне порядком опротивели.

Ревизия полученных мною денег показала, что за ближайшее будущее я могу быть спокоен. У меня оказалось, достаточно средств, чтобы оставить службу, не ущемляя себя в своих привычках и не отказываясь от прежнего уровня жизни. Естественно, я передам моей разведенной жене и детям приличествующую сумму и при этом проявлю себя великодушным, но не потому, что они это заслужили, а чтобы заранее пресечь все дальнейшие претензии с их стороны. Даже после этого я мог бы позволить себе жизнь в соответствии с моими представлениями и вкусами, если не проживу слишком долго.

Но я хорошо знал, какую жизнь я вел все прошедшие годы, и потому не строил иллюзий относительно долголетия. Я вообще считаю такие надежды, ставшие сегодня модными, неправильными. В ближайшем обозримом времени медицине не удастся найти философский камень, к тому же я могу себе представить, как большинство людей проведет отпущенные им дополнительные годы. Они сейчас уже ведут жизнь, полную глупостей и скуки, которую следовало бы завершать как можно быстрее. Но как бы то ни было, в своем собственном случае я исходил из того, что моя жизнь продлится еще двадцать, ну, может быть, тридцать лет, а на этот срок денег мне хватит.

При этом я отлично понимал, что с возрастом потребуется больше денег, не потому что возрастут требования к жизни, а скорее по той причине, что нужно будет больше денег для того, чтобы продолжать жить. Придется больше платить за растущее число и качество разнообразных услуг, ибо в случае развития у меня недержания никто не станет менять мне пеленки добровольно и бесплатно. Но я подумал и об этом, так что теперь для меня оставался один вопрос, какие мне нужны условия там, куда я соберусь перебраться. Решить этот вопрос было непросто. Хотя я всегда ценил благодать жизни в глуши Провинции, необходимую анонимность, скорее всего, можно было обеспечить в большом городе, может быть даже в одном из тех, где я жил раньше. Как-то я прочитал, что китаец надежнее всего спрячется среди китайцев, так что нужно думать проще, если я действительно хочу спрятаться.

Придя к такому заключению, я вдруг вновь ощутил желание и настроение еще раз проанализировать тексты Б. Кемпфера, ибо в глубине своей души я тяжело переношу неудачи в решении таких задач. В нормальных обстоятельствах я бы немедленно принялся за работу, но на этот раз я, правда с большим трудом, обуздал свое любопытство, поскольку работа мне предстояла серьезная. Ведь я собирался сделать последнюю попытку, поэтому я отыскал в своей почте те адреса, откуда Б. Кемпфер посылал мне свои сообщения. Наконец, я их нашел и написал ему, что мне не удалось найти в его текстах скрытое или явное послание, и со всей вежливостью попросил его соответствующим образом просветить меня.

При этом я не возлагал особых надежд на получение ответа, но я хотел использовать все возможности. Затем я приступил к приведению в порядок своих финансовых дел, что, как известно мне по опыту, занимает гораздо больше времени, чем предполагаешь. Но на этот раз подобное занятие меня не раздражало, ведь речь шла о поистине решающем шаге в моей жизни, который следовало хорошо и обстоятельно подготовить. Всегда значительно труднее, чем ты думаешь, замести свои следы, особенно если сам не желаешь быть втянутым в нелегальные махинации. Этого я не желал. После Б. Кемпфера и Братства не хватало еще привлечь к себе внимание государственных органов, хотя их компетенцию я ставлю ниже по сравнению с двумя указанными выше. Однако самонадеянность — первый шаг на пути к гибели, а этого я допустить не имел права.

Не хочу здесь описывать в подробностях, что случилось в последующие дни во время подготовки к новой жизни, скажу только, что наконец у меня появилось ощущение, что я приблизился к моей цели. При этом я совсем не торопился, ибо сказал себе, что нетерпение есть второй шаг на пути к гибели; кроме того, необходимо было тщательно отработать все этапы, а мои партнеры, которые потребовались мне, имели собственный распорядок жизни, в который я не хотел вмешиваться, хотя у меня нашлись бы необходимые для этого средства, правда, я довольно прижимист и не хочу привлекать в себе лишнее внимание.

Вот так все и двигалось — медленно и постепенно, но неуклонно — вперед. Я нашел квартиру, которая удовлетворяла моим запросам и к тому же я мог быстро ее занять, сдал свою мебель на склад в Верхней Баварии, заплатил за это кучу денег, но тем самым, как я надеялся, оставил ложный след, купил в соседнем городе новую мебель на другое имя и заплатил за все это наличными, что для меня не составило особого труда с учетом моего немаленького счета.

Тем временем мне пришлось забрать все необходимые вещи из арендованного мной домика в горах, где я при каждом удобном случае рассказывал, как мне здесь понравилось и что я хочу подыскать в округе жилье, чтобы жить здесь постоянно. Мне предлагали различные дома, которые я тут же осматривал, причем каждый раз проявлял большую заинтересованность, затем давал адрес гостиницы в Мюнхене, по которому можно было связаться со мной в дальнейшем. В гостинице я действительно зарегистрировался, заплатил за две недели вперед и попросил портье пересылать мне поступающую почту на почтовый ящик в Берлине, который я забронировал на короткое время.

Наконец, я изменил немного свою внешность — сбрил бороду, постригся покороче и, главное, приобрел весьма элегантную одежду, так что теперь я мог вполне обоснованно надеяться на то, что на улице меня не так-то просто будет узнать. Я изменил также свои привычки посещать определенные рестораны и пивные, что значительно снизило шансы встретиться с кем-то из знакомых. Естественно, такие изменения дались мне нелегко, да и как может быть иначе, если с годами создается целая система привычек, которую сам не осознаешь. С другой стороны, новая ситуация наполняла меня волнением, ибо не каждому удается начать жизнь еще раз чуть ли не сначала, так что это явилось для меня определенным вызовом.

Единственное, что я не изменил — это адрес электронной почты, для этого не было причин, к тому же я хотел оставаться досягаемым для Б. Кемпфера, от которого я все еще надеялся получить ответ. Однако он заставил меня некоторое время подождать, причем так долго, что я успел уже приноровиться к своей новой жизни. Но в одно прекрасное утро я получил новое сообщение. Как всегда, оно было коротким: «Объявлюсь в ближайшие дни». Без подписи, без даты, без каких–либо других указаний. Все же мне сразу стало ясно, что отправителем мог быть только Б. Кемпфер, хотя не могу объяснить, почему я так решил.

Ну хорошо, подумал я, значит он получил мое сообщение, он хочет объявиться (вероятно, свойственным ему способом), стало быть, мне не нужно дальше ломать над этим голову. Последовавшие за этим дни прошли без каких-либо происшествий, мои попытки наладить в эти дни прочные романтические отношения потерпели неудачу, однако они не имели ничего общего с описываемыми здесь событиями, поскольку не все страдания в этом мире имеют причиной происки внеземных злых сил.

Не хочу скрывать, что я и сам иногда склонялся к мысли возложить ответственность за свою собственную жизнь на судьбу или другие сверхъестественные системы, особенно когда не видел спасения от надвигающихся катастроф, но, в конце концов, я понял, что от этого я ровным счетом ничего не выигрываю. Если такие силы действительно существуют и могут оказать воздействие на мою жизнь (но мне трудно понять, почему эти силы именно мной ограничились), тогда все равно остается слишком мало шансов оказать им сопротивление, так они все-таки сверхъестественные, и остается только приноровиться к ним наиболее выгодным способом, подобно тому, как человек, не желающий промокнуть под дождем, должен либо взять зонтик, либо остаться дома.

Я уже почти забыл об обещании Б. Кемпфера вскоре объявиться у меня, когда однажды утром я обнаружил в компьютере еще одно сообщение от него. Он предполагал посетить меня в течение дня и готов Ответить на все вопросы, которые придут мне в голову. Это, кончено, было серьезное обещание, но у меня, исходя из опыта общения с ним, не было основания верить ни одному его слову. Но тут он известил о своем личном визите, а в таких случаях Б. Кемпфер до сих пор всегда держал слово. Я полагал, что он нанесет мне визит после обеда, поэтому я не менял своих планов на день. Лишь позже, уже в послеобеденные часы, я вспомнил, что до сих пор не дал ему своего нового адреса, и поэтому послал соответствующее сообщение. Я не ошибся: как только стемнело, в мою дверь позвонили.

Моя новая квартира была обставлена с большой роскошью и потому снабжена видеокамерой для наблюдения за входной дверью, так что я уже привык бросать взгляд на монитор, прежде чем открыть дверь. Однако там ничего нельзя было распознать, кроме маленькой темной тени, похожей на кошку. Это и неудивительно, ибо в округе было достаточно этих тварей, которые обычно вершили свои дела поздним вечером или ночью. Часто мне приходилось чистить свой балкон от останков голубей и мышей, так как однажды я совершил ошибку, налив им немного молока, и с тех пор кошки стараются изо всех сил меня отблагодарить.

Как бы то ни было, кроме тени на мониторе ничего не было видно, и, стало быть, повода открывать дверь я не видел. Я немного разозлился на такую помеху и хотел уже вернуться к своим занятиям, когда звонок раздался во второй раз, еще более энергичный, сопровождаемый стуком в дверь.

Я открыл дверь и даже не очень удивился, увидев на пороге господина Б. Кемпфера, как всегда безупречно одетого, с иронической улыбкой на устах. Почему так долго не открывали, был задан мне вопрос, но я не дал никакого ответа, а пригласил его войти. Б. Кемпфер благодарно кивнул, зашел в квартиру, где он вел себя так, словно только в ней и бывал. Каким-то странным, свойственным ему способом он опять вызвал во мне чувство, что в своей собственной квартире именно я нахожусь с визитом. Но у меня не было возможности разобраться с этим чувством, ибо Б. Кемпфер ринулся в жилые комнаты, бросив мне на руки свой плащ, опустился в самое комфортабельное кресло, с интересом огляделся вокруг и затем произнес с благородным оттенком в голосе, что меня следует поздравить с новым положением.

Ему нелегко было разыскать меня, так как он первоначально не думал, что я просто перееду из одного квартала в другой, он предполагал обнаружить меня скорее на островах Карибского моря или в Южной Азии. Я понятия не имел, что он хотел этим сказать, а потому ответил, что в принципе не так уж трудно найти кого-то, если имеешь его адрес. Ну да, ответил он, и по его тону было понятно, что мое последнее сообщение опоздало, так как к тому моменту ему давно было известно мое новое местонахождение, во что я мог бы поверить или нет, что в целом никакой роли не играло.

Б. Кемпфер производил, во всяком случае, впечатление довольной кошки, которая после долгой забавы со своей измученной жертвой наконец решилась ее съесть. Он по-прежнему улыбался и смотрел на меня с выжиданием, словно на этот раз я должен был направить разговор в нужное русло. Мне не пристало жаловаться, потому что именно я просил об этой встрече, поскольку непременно хотел знать, что за таинственное послание крылось в его тексте. Во всяком случае, за это время — tempera mutantur — в моей жизни приоритеты немного изменились, и в тот момент я не знал, как мне вести разговор, чтобы получить искомый результат.

Итак, перво-наперво я спросил его, какой напиток я могу ему предложить, оговорившись, что, в связи со временем, мы должны вскоре отправиться обедать. Б. Кемпфер решился на простой, как он сказал, аперитив, составление которого доставило немало хлопот, поскольку некоторые ингредиенты этого «простого» аперетива мне пришлось усиленно разыскивать. Однако Б. Кемпфер остался доволен результатом моих изысканий, во всяком случае, он ничего не изрек, а попросил повторить тот же напиток.

Я спросил его, как шли у него дела, чем он занимался в последние недели, поскольку еще не знал, как построить свои вопросы, но, по меньшей мере, постарался использовать время, чтобы ментально вернуться в тему. Б. Кемпфер махнул рукой и сказал только, что он делал и то и это, побывал и там и сям, в общем, обычная скука и повседневная рутина. Было более чем ясно, что у него не было ни малейшего намерения дать мне более точную информацию, поскольку он справедливо полагал, что меня это нисколько не волнует.

Наверное, мне не стоило бы на это жаловаться, но в моей ситуации, когда в последнее время никто не интересовался моей интимной сферой жизни, это меня разозлило, и я дал почувствовать это Б. Кемпферу, но это ему отнюдь не помешало, так кошка реагирует на чувства мыши, если вообще реагирует как-нибудь.

Охотно соглашусь, что глядя с другой стороны, ситуация с кошкой и мышкой равным образом не лучше, ибо обе выполняют в структурах нашего мира четко определенные функции, которые нельзя отменить без того, чтобы это не сказалось на выживании всей системы. По меньшей мере, это вполне возможно, ибо кто может с уверенностью сказать, что изменится в комплексных и сложных структурах нашего мира, если кошка перестанет ловить мышей. (Ср. Рэй Бредбери, «И грянул гром». — Прим. пер.).

Во всяком случае, мир был бы другим, но нельзя сказать, что он стал бы лучше, однако стоит сделать такую попытку, ведь говорят же, что мир должен стать другим, чтобы он сделался лучше. Однако Б. Кемпфер явно был в тот вечер не в настроении переделывать мир, да я и не стремился к переделу мира, ибо шансы очень невелики, если попытаться сделать это в одиночку. Итак, Б. Кемпфер болтал какие-то пустяки, а я заботился о напитках, пока не предложил ему отправиться трапезничать.

Я сразу предложил восточный ресторан, расположенный поблизости, так как там были уютные кабинеты, которые, конечно, предназначались для интимных целей, но это давало нам возможность побеседовать без помех. Кстати, упомяну, что великолепие восточной кухни, изобилующей редкими деликатесами, компенсировало присущие таким ресторанам шум и суету. Б. Кемпфер не возражал, сказав, что полностью полагается на мой вкус, и мы вскоре поднялись, чтобы отправиться в ресторан.

Было ветрено, с деревьев сыпалась листва, а дождь был такой сильный, что я, несмотря на зонтик, промок насквозь, пока мы дошли до ресторана. После всего того, что мне довелось повидать, общаясь с Б. Кемпфером, меня почти не удивило, что внешне он выглядел так, словно не было никакой непогоды: пряди волос блестели как обычно, а на его безупречной одежде не было заметно ни единой капли дождя. Он заметил мой взгляд, отклонил голову немного в сторону и только улыбнулся.

К счастью, для таких ресторанов время еще было раннее, поэтому мы проследовали в один из кабинетов, не привлекая ничьего внимания. Меня совсем не удивило то, что Б. Кемпфер оказался в состоянии беседовать сначала с официантом, а позднее и с хозяином ресторана на их родном языке, что сильно поспособствовало повышению качества поданных нам блюд. Я много лет назад посетил эти страны и хорошо знал разницу между исходными продуктами и способами их приготовления, но в тот вечер меня посетило чувство, словно я каким-то чудом вновь оказался в тех краях.

Вмешательство Б. Кемпфера, не знаю уж, как он этого добился, оказало определенное воздействие на последовательность смены блюд и их качество, ибо нам подавали те блюда, которые я видел только во время моих поездок в те страны. Кроме того, мы пили арак, который нам подавали каждый раз в охлажденных бокалах. И каждый раз, когда открывалась новая бутылка, Б. Кемпфер сам указывал дозы воды и арака, поскольку, говорил он, никогда нельзя перепоручать это персоналу. То, что я был вынужден положиться на выбранную им драматургию, естественно, сюда не относилось.

В конце концов, мне это было безразлично, ведь от арака получаешь приятное, легкое и ласковое, но надежное опьянение, которое поначалу не воспринимаешь сам и которое не вызывает в дальнейшем нежелательных последствий. Считаться следует только с тем, что на следующий день голова болит больше, чем обычно, но фармакологическая промышленность имела достаточно времени, чтобы разработать высокоэффективные лекарства на сей случай.

Кстати, легенда о том, что арак обладает продленным действием, т. е. стоит наутро выпить любую жидкость, как вернется бывший прошлым вечером уровень опьянения, часто и охотно рекламируется, однако не имеет научного подтверждения. Скорее это может относиться к различным вариациям китайской водки, будь это мао-тай или классическая ву-лянь, после которых несколько дней подряд при каждой отрыжке не можешь избавиться от воспоминания о ее отвратительном вкусе, но никто ничего не может с этим поделать.

Вот такой бывает жизнь, нужно принимать ее такой, какой она приходит, и нет смысла именно за это возлагать ответственность на какие-то злые силы. Точно так же не обязательно благодарить добрые силы за то, что подаваемые нам в яства были отменного качества и вкуса, что не в последнюю очередь было обусловлено тем, что корица хорошо подходит к мясу ягненка, хотя многие так не считают. Как бы то ни было, все обстоятельства указывали на то, что это мог бы быть приятный вечер, если бы не обещание и решимость Б. Кемпфера рассказать мне, наконец, всю правду.

После того как мы потратили время на заказы и дебаты с персоналом, управляющим и поваром, Б. Кемпфер вновь обратил на меня внимание. Я тем временем был занят чтением меню, хотя в этом не было необходимости, но я просто хотел продемонстрировать спокойствие и расслабленность. Б. Кемпфер сказал, что прежде всего я должен более подробно изложить свои вопросы, что я и сделал, сообщив ему свои соображения и рассказав о попытках дешифровки текстов и закончив тем, что я не пришел ни к каким результатам. В итоге у меня возник один-единственный вопрос, зачем вообще Б. Кемпферу потребовалось прятать тайные послания в своем тексте.

Он спокойно выслушал мой доклад, что обычно было ему несвойственно, затем наполнил бокалы араком, в несколько глотков опорожнил свой бокал и немного помолчал, прежде чем начать говорить. Б. Кемпфер повторил, что, это поистине нелегкие вопросы, чтобы просто так на них ответить. А потом добавил, что наверняка потребуется не один вечер, чтобы дать ответ на все вопросы, поэтому я должен выбрать один, особенно важный для меня; он же в свою очередь обещает ответить на него откровенно, честно и подробно.

Должен сказать, что он, таким образом, удачно вышел из затруднения, так как теперь я должен был думать, какой из моих вопросов был для меня особенно важен и ответ на который содержал бы информацию, относящуюся к другим вопросам. Итак, я хотел, как говорится, «одним махом семерых убивахом», хотя отлично понимал, что такие фокусы удаются только храброму портняжке из сказок, и то если повезет. Поскольку мне необходимо было подумать, я сначала выпил бокал арака, который мне в тот вечер особенно пришелся по душе, о чем я немедленно сообщил Б. Кемпферу. В ответ он показал мне с гордостью бутылку, на которой был указан производитель, о котором я раньше ничего не слыхал.

Я смог выиграть немного времени, заведя разговор о различных сортах арака; и провоцируя его на изложение подробностей, в которые была включена заодно и история Леванта, имевшая отношение к производству арака. Я слушал его вполуха, хотя при других обстоятельствах это было бы чрезвычайно интересно, и старался привести в порядок собственные мысли. Это было настоятельно необходимо, ибо я еще ничего не ел, поэтому арак оказать свое первое воздействие без особого сопротивления со стороны моей плоти.

Нет, пьян я не был, но мне трудно было противостоять постепенно растущей легкости мыслей и чувств. Не хочу думать, что Б. Кемпфер при выборе напитков добивался именно этого, однако события прошедших недель заставляли меня видеть везде скрытый смысл. Я, однако, доблестно противостоял искушению поддаться угрозе паранойи, хотя бы уже потому, что ничего хорошего из этого не вышло бы, поэтому, положившись на непосредственность, я использовал краткую паузу, когда Б. Кемпфер, полный энтузиазма рассказывать об араке и дальше, вдохнул, и поставил перед ним мой вопрос.

Почему, спросил я, зачем он в текстах запрятал свое подлинное имя, хотя каждый знает, что может случиться, если это имя будет произнесено при соблюдении определенных условий и ритуалов. Неужели, быстро продолжил я, его депрессия стала за это время такой, что он не видит никакого выхода, кроме такого своеобразного суицида. Я был рад, что мне удалось быстро произнести эти вопросы, ведь в этом щекотливом деле мне неясна была его истинная реакция на них. Такую реакцию нельзя предугадать и у нормального человека, а Б. Кемпфер, насколько я его знал, никак не мог считаться нормальным человеком. Поэтому Неуверенность моя все возрастала по мере того, как он молча предавался с большой отдачей новым блюдам, подаваемым на наш стол.

Б. Кемпфер рекомендовал мне отведать того или иного, накладывал себе очередную порцию, явно смаковал ее и вроде как пока не собирался отвечать на мои вопросы. Длилось это довольно долго, пока он не начал говорить. Да, сказал он, в своем анализе я оказался не совсем неправ; действительно, Дьявола нужно понять, встав на его место.

Ага, подумал я, наконец-то мы у цели, наконец виден конец игры, теперь падут все маски, the secret finally unveiled. Ну что ж, сказал Б. Кемпфер, словно разгадав мои мысли, ради успеха нашего разговора придется ему на остаток вечера влезть, так сказать, в шкуру Дьявола, стать advocatus diaboli, к посмотрим, что из этого получится. При этом он заулыбался, словно выдал отличную шутку. Я на это ничего не сказал, но был по-прежнему озадачен, причем это было по мне заметно, так как Б. Кемпфер улыбнулся ободряюще и приветствовал меня новым бокалом арака.

Итак, сказал он, нам следует постараться понять Дьявола. Нужно исходить из того, что он создал этот мир, о другом нам ничего не известно, равно как и о Рае, существовавшем до или после этого, а о том, о чем нечего говорить, лучше промолчать. Если теперь представить себе, сколь огромны размеры этого мира, просторы которого человек не преодолеет и за тысячи лет, поскольку всегда будет возникать что-то новое, которым человек может только дивиться и перед которыми должен преклоняться, то следует одновременно признать, что творец этого мира, в данном случае Дьявол, не только может им гордиться, он должен им гордиться. Ведь тот, кто смог создать нечто более величественное, ни больше ни меньше Бог, хотя и это точно неизвестно, во всяком случае, не только каждому отдельному человеку, но и всему человечеству в целом подобное не под силу.

Если теперь эту гордость творца принять как вполне естественное чувство, продолжал Б. Кемпфер, не переставая жевать, то следует понять, что этот демиург должен время от времени оценивать развитие своего творения, при этом он судит по самым строгим критериям, ибо и к себе самому он всегда применяет наивысшие требования. Во всяком случае, он должен проверить, так ли развивается его гордое творение, как это пристало творцу, ибо, как говорится, дело прославляет создателя, а не наоборот. Ему, то есть творцу, полагается дать миру оценку по его состоянию на определенный момент, сделать прогноз его дальнейшего развития и решить, что необходимо сделать с учетом того, каким, собственно говоря, мог бы быть мир применительно к его имманентным возможностям, не говоря уж о трансцендентных.

Итак, сказал Б. Кемпфер после того, как на стол была водружена очередная смена деликатесов, необходимо самому (с позиции Дьявола) проанализировать положение дел в этом мире и не забыть при этом о роли и ответственности людей. Все-таки человек, насколько это известно, является единственным в этом мире, кто впадает в раздумья о себе самом, рефлектирует, так сказать, проектирует результаты этих раздумий на мир и, в конце концов, пытается приноровить мир к своему мышлению. Против этого вообще нечего возразить, добавил Б. Кемпфер. То, что в этом мыслительном процессе ничего особенного нет, кроме как, пусть сложных, но все-таки поддающихся объяснению, физических или химических процессов, в данный момент к делу не относится, ибо здесь имеет значение то, что эти процессы в значительной степени влияют на другие (физические или химические) процессы в этом мире и могут их изменить. Тут я испытал соблазн задать вопрос, какие можно вывести последствия из такого умаления, которое я бы даже назвал редукцией, мышления и деятельности людей, для их моральных качеств, разве непосредственно отсюда не могло следовать, что разрушение людьми озонового слоя в результате вредных выбросов можно точно так же расценивать с точки зрения морали, как обязательный результат воздействия определенных физически и химических процессов.

Из этого вытекает, что человек был бы свободен от всякого греха, ибо если человек представляет себя только как результат взаимодействия физики и химии, то и его так часто превозносимая свобода есть не что иное, как постоянное проявление случая и неопределенности в рамках тех самых процессов. Как можно взваливать на человека вину за нечто, на что он, принимая во внимание всемогущество законов природы, не может оказать воздействия? И вообще, не лучше ли заменить мораль фармакологией, чтобы изменить восприятие и мышление человека? Но я ничего подобного не сказал, так как не хотел отвлекать Б. Кемпфера от его аргументации, ибо только она и ничто иное важна была для меня в тот вечер.

Неизвестно, прочувствовал Б. Кемпфер мои мысли или нет, во всяком случае, он продолжил свою речь, как ни в чем не бывало. Он сказал, что невозможно провести анализ актуального состояние мира и, конечно, дать прогноз его дальнейшего развития без того, чтобы одновременно не подвергнуть тщательной проверке отношение и поведение людей. В конце концов, люди громогласно и ничтоже сумняшеся утверждали, что они, благодаря своим силам и величию, сами могут вмешиваться в ход вещей. Потому да будет позволено судить о них, по меньшей мере, по их собственным претензиям, продолжал он с улыбкой.

Б. Кемпфер откинулся в своем кресле, велел официанту убрать пустую посуду и принести новые лакомства Востока, после чего продолжил свою речь. Он хочет сделать еще один шаг вперед, возложив на людей ответственность не только за их актуальные действия, но и за то, во что они выльются в один прекрасный день. Даже если человек не сам пожнет то, что он посеял, то, во всяком случае, он должен принимать решение, какое семя он бросит в землю.

То, что человек в своей ярко выраженной генетической ограниченности способен охватить лишь малую часть пространства и времени и в результате не может в целом и в деталях оценить последствия своей деятельности, достойно глубочайшего сожаления, но это не может ни в коем случае служить оправданием, ибо осознание этой ограниченности сделалось доступным всем людям, так что вполне можно это учитывать и действовать в соответствии с этим. Он, Б. Кемпфер, полностью согласен с тем, что прогнозы всегда делать тяжело, особенно на будущее, но и это не должно помешать людям нести ответственность, тем более, что знаменитое положение «learning by doing» содержит прежде всего требование учиться, о чем человек слишком часто забывает, наивно руководствуясь принципом «навались всем миром».

Дойдя до этого места в своей аргументации, Б. Кемпфер немного помолчал, словно хотел поразмыслить о значении своих слов. Он полез в нагрудный карман пиджака, достал кожаный портсигар, вынул дорогую сигару, которую старательно размял и прикурил, и, совершив все эти действия, продолжил. Он, Б. Кемпфер в своей роли Дьявола, во всяком случае, не желает снимать о людей их ответственность за современное состояние этого мира.

Я и здесь промолчал, хотя мог бы вполне указать ему на то, что не адвокат, а только судья может вынести приговор, но я не мог и не хотел исключить того, что Дьявол обычно выступает в иных ритуалах процесса судопроизводства, чем привыкли думать на Западе. Правда, мне ужасно хотелось узнать немного больше о культурной дифференциации между Дьяволом и людьми, но в тот вечер не было для этого ни повода, ни времени.

Тем временем Б. Кемпфер вновь взял слово и сильно продвинулся в изображении Дьявола. В своем анализе мира он подошел к тому моменту, когда стал подробно, на хорошо подобранных примерах, перечислять грехи людей. То, что человек все еще злейший враг человека, не подлежит сомнению, сказал он, и следует убийство отнести к самым распространенным, следовательно, естественным видам смерти.

Хорошо, продолжил он, соревнование между людьми не всегда проходит без потерь, но он при этом до сих не может понять, почему всегда делают разграничение между гражданскими и военными потерями и вводят к тому же критерий вины, употребляя невнятную комбинацию этих понятий, как то: «невинные гражданские жертвы», словно при вступлении в ряды армии солдат получает неизбежный груз вины, от которой освобождается в момент демобилизации.

В свою очередь, в странах со всеобщей воинской обязанностью это означает, что каждый мужчина на определенный срок своей жизни возлагает на себя неминуемую вину, и остается только спросить себя, почему женщинам позволено оставаться в этом смысле невинными. Может быть, добавил Б. Кемпфер, женщины могли бы покрыть свои долги каким-то другим способом. Собственно говоря, остается только ждать, что кто-то изобретет, разумное оружие, которое будет в состоянии выбирать цели и жертвы, руководствуясь наличием вины, т. е. моральными критериями.

Однако, сказал Б. Кемпфер, он не хочет впадать в сарказм (я вздрогнул, оторвал взгляд от тарелки, но не увидел на его лице никакой улыбки и вернулся к лакомым homus и tabouleh), но должен обратить внимание на то, что человек убивает человека не только из выгоды, но и ради удовольствия, это явно свидетельствует о том, что общество развлечений проникло во все сферы жизни и общий гедонизм современного общества собирается проявить себя в различных формах насилия.

Совершенно откровенно многие люди (и их становится все больше) пришли к мнению, что вечера можно проводить не только в уютном семейном кругу и наблюдать насилие на экране телевизора. Наконец, открыли категорический раздражитель, сиречь максимально зрелищное убийство других людей, можно даже сказать, эстетическое убийство. Поскольку существование такого раздражителя остается непревзойденным, то можно, а вернее, нужно при этом брать в расчет и собственную жизнь, ведь после такого чудовищного поступка ничто не оправдывает дальнейшее существование человека, да и стоит ли оно того. Только поступок оправдывает социальное существование, а коль поступок уже совершен, то в существовании нет больше необходимости.

Точно известно, что разочарование художника проявляется сильнее всего тогда, когда он после долгих лет творческих мучений и работы, завершает, наконец, свое произведение, и кто способен упрекнуть его в том, что он не видит перед собой новых целей. Тут я опять поднял глаза и вновь не увидел никакого волнения на лице Б. Кемпфера. Нет, продолжил он как ни в чем не бывало, если признавать Закон Небытия и при этом принимать неизбежность смерти и страданий, то вовсе нет необходимости испытывать при исполнении удовольствие и проявлять рвение. В конце концов, это всего лишь голое утверждение, ничем и никем не доказанное, что позже за это сладостное рвение последует награда и можно оказаться среди первых, когда с шумом откроются двенадцать ворот Святого Иерусалима.

Б. Кемпфер в своей речи явно вошел в раж, и ничто не могло его отвлечь. Я озаботился едой, которая во все большем разнообразии и количестве подавалась к нам на стол, пробовал различные блюда и помалкивал, так как побаивался, что любое промежуточное восклицание, будь это просьба что-либо уточнить, будет воспринято Б. Кемпфером как недопустимая помеха. Мне довелось в последние недели и месяцы несколько раз пережить его выступления, и у меня сложилось к ним определенное отношение, но я вряд ли смог бы что-нибудь сказать теперь, когда кончились позерство и ирония, уступив место почти пугающей серьезности.

Со временем мне показалось, что он полностью сроднился с ролью Дьявола, и я бы не удивился, если бы его слова сопровождались клубами дыма и серы. Но до этого в тот вечер еще не дошло, ибо это нарушило бы атмосферу, а такое святотатство Б. Кемпфер никогда бы не допустил. Как бы то ни было, он говорил дальше о грехах людей, об их ограниченном кругозоре, об их наглой заносчивости, об их необузданной страсти к игре.

Порядка в том, что он говорил, было мало, он неожиданно перескакивал с одной темы на другую, обрывал мысль только для того, чтобы опять начать сначала, он был сложен и полемичен одновременно, он повторялся, и несмотря на все это я не мог устоять перед обольстительной силой его слов. На одном дыхании он говорил о катастрофах и эпидемиях и о том, что природа и техника заключили союз против людей, что человек никогда не умел провести различия между использованием и эксплуатацией и что не стоит удивляться, когда понемногу иссякнут ресурсы этого мира.

Потом он задал вопрос, скорее риторический, почему, собственно, ни одному человеку не бросается в глаза, что именно в последние годы происходили с нарастающей частотой неслыханные вещи, каких до сих пор не доводилось пережить, словно неумолимая судьба не пожелала больше ждать. Склад возможностей, как выразился Б. Кемпфер, к этому времени почти полностью опустошен, чуть ли не все, что мог придумать ум человеческий, было фактически сделано. Совершеннее или, по меньшей мере, лучше мир от этого не стал, ибо какой толк в том, что можно делать и применять атомную бомбу, или разрушить озоновый слой, или врезаться на самолете в дома, или выращивать бактерии для неизлечимых эпидемий? И никого не удивит, если даже животные в довершение всего впадут в настоящее бешенство.

О прогрессе человеческого разума говорить нельзя, скорее о постоянстве, с которым люди отдают все свои силы на решение второстепенных задач, ничего не значащих для жизни в этом мире. Он, Б. Кемпфер, не видит разницы между длительными эзотерическими дебатами о природе Иисуса Христа, и отчаянными поисками мельчайших из мелких частиц, из которых, возможно, состоит материя, притом что второе обходится значительно дороже.

Дело не только в том, что человек лучше себя чувствует духовно или телесно, а в том, что человек стал частью гигантской системы, причем, благодаря своим способности, важной ее частью. Отсюда прямо и непосредственно следует и высокий уровень ответственности, которым нельзя об лечь какую-нибудь длиннохвостую синицу или лактобактерию, причем Б. Кемпфер не стал здесь вдаваться в тонкости моральной и фактической ответственности двух последних.

Никто, добавил он, не свободен от вины, и вполне можно ожидать от хомяка или летучей мыши, что они приноровятся к новым условиям, в противном случае их ждет Закон о необходимом Небытии. Но это, продолжал он, совсем другая тема, которую нет возможности рассмотреть сейчас во всех деталях. Ему хотелось бы еще раз обратить внимание на то, что неизбежным последствием любого творения является привнесение в Хаос некоего порядка, а коль скоро человек заявляет о своем участии в творении (особенно сейчас, когда Бог удалился так далеко от этого мира, что Его давно уже можно было бы считать умершим), коль скоро человек сам себя считает творцом, то он должен создавать и устанавливать порядок, а не разрушать его.

Однако единственный порядок, который признает сегодня человек, это порядок идола Мамона, а он обещает человеку много всего, пока длится день, но дает мало, а люди давно уже отказались от какого-либо сопротивления и целиком доверились этому идолу. Раньше они еще задавались вопросом, удовлетворяет ли их результат, продвинулись ли они вперед по пути к истинному, прекрасному или просто к лучшему, сегодня это никого не волнует, ибо незримая рука идола Мамона не терпит помех на своем пути, особенно в виде множества вопросов.

Люди, говорил Б. Кемпфер, и голос его становился громче, в своем безрассудстве давно привыкли к тому, что любое решение передается на усмотрение идола и его услужливых прихвостней. Страной управляют не лучшие и мудрейшие умы, как это должно быть, а самые жадные и богатые. Объявили Бога мертвым, а с Ним и мораль, о Дьяволе лучше помолчать, это приказал людям сделать идол Мамон, ибо он страшно ревнив и никого не терпит рядом с собой. Но, продолжал Б. Кемпфер, достаточно рано станет ясно, что ни за какие деньги нельзя купить мир, который будет лучше.

Потом он откинулся в кресле, глубоко вздохнул и заговорил вновь теперь уже тихим голосом. Люди могут отказаться от всего, только не от морали, ибо она есть единственное, что отличает человека от животного, а именно это отличие, в целом и в частности, так высоко ценит человека. Но если люди раз и навсегда променяют мораль на деньги, что закроет им путь назад в Рай, тогда для человека завершается его особая функция в этом мире, которая дает ему возможность надеяться на особые привилегии, тогда можно будет (тут Б. Кемпфер явно говорил от лица Дьявола) отказаться и от человека и продолжить эксперименты с животными, которые, правда, не имеют ни души, ни морали, но, согласно опыту всех предыдущих лет, не проявляют недовольства и не столь нетерпеливы, как люди.

Будь он, Б. Кемпфер, на месте властелина мира, он бы обстоятельно и детально продумал бы вопрос, не получит ли мир без людей больше шансов рано или поздно достичь совершенства. А будь он на месте людей, он бы обстоятельно и детально обратил внимание на необычные знамения, знаки, открывающиеся в любой части света внимательному наблюдателю и знаменующие решение, которое давно принято властелином мира.

В этом месте Б. Кемпфер еще раз подробно перечислил то, что по его мнению относится к таким знакам: природа мобилизовала все стихии, земля трясется там, где этого не ожидают, огонь полыхает как никогда, и не щадит никакого города, вода нагревается, и кипящие волны переплескиваются через все дамбы и стены, построенные человеком, наконец, воздух мощными потоками уносит все, что сделал человек.

Неужели нельзя обратить внимание, продолжал Б. Кемпфер, на то, что вода поднимается все выше и лишает с каждым часом людей их благосостояния, так что стоят они, жалкие и голые, словно их только что изгнали из Рая, но Бог не сделал для них из шкур одежду, и ничего нельзя поделать, кроме как пожалеть их, что особого труда не составляет.

Неужели люди не желают замечать, что даже техника, верная рабыня человека, обратилась с ненавистью против своего создателя? Не нужно быть большим пророком, чтобы знать, что в один прекрасный день техника и природа объединятся и не потерпят рядом с собой людей, ибо ни техника, ни, тем более, природа не нуждаются в людях(чтобы обрести свое счастье. Здесь я подавил желание задать вопрос, что следует понимать под счастьем техники или природы. Но в тот момент это было уже неважно, так как Б. Кемпфер погрузился в молчание после своей длинной речи и сидел в своем кресле, закрыв глаза. Однако я не заметил на нем признаков усталости, скорее ему нечего было больше сказать, и я тоже предпочел помолчать. Но я ошибся, так как через несколько мгновений он заговорил снова.

Что же касается Братства, которое столько трудов положило, чтобы проанализировать и декодировать его тексты, то у него нет сомнений в том, что им удастся не только действительно найти послание, но и использовать его должным образом. В этом и заключается потрясающая ирония, сказал Б. Кемпфер, потому что если можно изгнать Зло, назвав его истинным именем и правильно выговорив его при этом, то одновременно с этим наступит конец человечества, ибо люди состоят из неразделимой смеси Добра и Зла, и одно нельзя убрать, не убрав другого, нельзя разделить то, что слито в единое целое.

Он не может себе даже представить, как будет смеяться Дьявол, когда люди в момент своего величайшего триумфе сами себя уничтожат. Если бы он был на месте людей, то он сделал бы выводы из всех знамений, указывающие на то, что нужно ценить дни и наслаждаться ими, пока это возможно, пока не произнесено имя Зла, пока союз техники с природой не решился еще на последний удар, который вышвырнет отсюда людей.

У него, во всяком случае, не осталось слишком больших надежд на решение, не говоря уже о Спасении от этой напасти, ибо никакой Бог и никакой Дьявол не станут вмешиваться, чтобы помочь людям, поскольку они отнюдь к тому не расположены, да и зачем, если посмотреть, во что люди превратили этот мир, независимо от того, кто его создал и для какой цели. Нет, мы не танцуем на вулкане, сказал Б. Кемпфер, мы занимаемся серфингом на лаве, и никто не может сказать, когда мы погрузимся в нее с головой. Тут он улыбнулся, заказал еще бутылку арака, смешал его в бокале с небольшим количеством воды и осушил бокал одним глотком. Я последовал его примеру, и он повторял эту процедуру до тех пор, пока не опустела бутылка. На последнем глотке он заглянул мне в глаза, и мне до сих пор кажется, что я увидел в нем некое сожаление, правда, я в этом до конца не уверен.

Затем он поднялся, прямой походкой прошел к выходу, а не попрощавшись ни с кем, и, как всегда, оставил меня с огромным счетом. С тех пор я не видел больше Б. Кемцфера и к не слышал о нем ничего, а все мои попытки установить с ним связь обычным путем заканчивались неудачей. Чем больше проходит времени с момента нашей встречи, тем больше становится сомнение в ее реальности, но на моих счетах лежит немало денег, которые облегчают мне повседневное существование. Кроме того, у меня все еще хранятся дискеты, на которых записаны тексты Б. Кемпфера в их оригинальной версии.

Примечания

1

Семь самураев — герои фильма Акира Куросава снятого в 1954 г., римейк которого создал в 1960 г. Джон Стерджес под названием «Великолепная семерка». В фильме Куросава действие заключается в том, что группа из семи самураев защищает деревню от разграбления бандитами. Этим фильмом Куросава оживил не только интерес к традиционному жанру «дзидай гэки» в Японии, но и повлиял на стиль вестернов в США и Европе (Серджио Леоне). В японских самурайских фильмах часто идет речь о конфликте между требованиями общественных норм и индивидуальным взглядом на справедливость, т. е. речь не идет о борьбе Добра и Зла по абсолютным критериям, а о различном восприятии и определении. Герой может потерпеть поражение, в конце концов, поскольку ему в противном случае придется нарушить моральные правила, что после свершения поступка часто наказывается смертью.

2

Представление о том, что седьмой сын становится оборотнем, происходит от традиций европейских народных поверий. В блюзе «Hoochie‑Coochie Man» волшебная сила протагониста (актера-солиста, зачинщика, предводителя. — Прим. пер.) и, прежде всего, его успех у женщин, объясняется тем, что он родился седьмого числа седьмого месяца и что тогда уже семь ведьм предсказали его предназначение.

3

В гностицизме, религиозном течении в Восточном Средиземноморье около Рождества Христова, архонты выступают творцами и властителями мира, которые, в отличие от первоначального, к сожалению, потаенного Доброго Бога, имеют нечестные намерения, что объясняется, как записано, их нечистым происхождением. Поскольку реальный мир по представлению гностиков, изначально скверен и полон страданий, они причисляют к архонтам и иудейского бога-творца Яхве, так что некоторые употребляемые в Ветхом Завете имена, в частности Саваоф, используются для обозначения архонтов.

4

Описание значения числа семь восходит в значительной степени к тексту иудейско-эллинистического философа Филона Александрийского («De opificio mundi»), он жил во времена Рождения Христа и занимался главным образом толкованием «Пятикнижия» Моисея. Согласно его концепции, Бог есть и остается недостижимым для человека, приблизиться к Нему можно через логос («слово», т. е. через знание). Кроме того, следует распознавать послания Бога в мир, например путем исследования значения чисел (квантификации). Представление о том, что в числах кроется определенная информация о высшем, Божественном порядке, является очень древним. Их находят уже у шумеров и вавилонян, что объясняет большой интерес к математике у этих цивилизаций. Почти каждое число представляет не только себя, как таковое, но и является одновременно символом, указывающим на трансцендентные взаимосвязи. Соответствующие значения чисел зависят от культуры, в которой они рассматриваются: число пять в представлениях древних греков означало несчастье, в Китае, наоборот, оно являлось символом гармонии (поскольку оно символизирует совокупность четырех сторон света и Священной середины). В восточноазиатских культурах число четыре означало несчастье, так как по звучанию этот слово совпадало со словом «смерть», в то время как в иудейско-христианской культуре оно символизирует тетраграмматон, священное значение четырех букв имени Яхве, четырех стихий, четырех основных понятий геометрии, четырех нот гаммы, четырех рек Рая, четырех символических фигур на колеснице Иезекиля, позднее сюда относили четырех евангелистов и т. д. Особое значение придает мистике чисел «Каббала», при этом большую роль играет то обстоятельство, что в иудейской культуре числа выражаются буквами, так как на этой основе можно математически интерпретировать тексты и изучать таким образом тайные послания. Остатки числовой мистики сохранились в повседневной жизни до сих пор: в японских отелях часто не обозначают четвертый этаж, в Европе стараются избегать числа 13 (оно означает несчастье, так как среди тринадцати участников Тайной Вечери находился предатель — Иуда). Число одиннадцать опять же символизирует дураков, поскольку оно первым переходит через 10 (которое, в свою очередь, говорит о Десяти заповедях) и потому указывает или на грешника, или же на дурака.

5

Об этом катастрофическом событии с далеко идущими последствиями для истории человечества рассказывает Мел Брукс в созданном в 1981 г. фильме «История мира».

6

В Библии упоминается Никодим как спутник Иосифа Аримафейского (Иоан. 19:38 и далее), когда оба они похоронили Иисуса после Его смерти на Кресте в гробе Иосифа. Однако здесь ссылка делается на возникшее, очевидно, в 425 г. так называемое Евангелие от Никодима — текст, который, как — было принято в те времена, делается более достоверным путем отнесения к персонажу, упоминающемуся в Библии. Рассказ о том, как Иисус выводит мертвых из ада, имеет место во второй части текста, в то время как первая подробно рассказывает о суде над Иисусом (Акты Пилата) и показывает Пилата в положительном свете, в противовес иудейским священникам. Вообще личность Пилата различно трактуется отдельными христианскими церквами, хотя в западных церквах он предается проклятию, Коптская церковь, по традиции, почитает его как мученика и святого.

7

Песчинки значительно интересней, чем можно себе это представить. Если их исследовать в деталях, например через электронный микроскоп, то можно по одному внешнему виду проследить миллионы лет истории мира, в частности их происхождение, места, где они побывали, и пути, которые они прошли за это время.

8

Небесный Иерусалим подробно описан в Откровении Иоанна (Откр. 21:10 и далее), там речь идет о городе, «который нисходил с неба от Бога: он имеет славу Божию; светило его подобно драгоценнейшему камню, как бы камню яспису кристалловидному». Далее написано: «Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями: основание первое — яспис, второе — сапфир, третье — халкидон, четвертое — смарагд, пятое — сардоникс, шестое — сердолик, седьмое — хризолиф, восьмое — вирилл, девятое — топаз, десятое — хризопрас, одиннадцатое — гиацинт, двенадцатое — аметист. А двенадцать ворот — двенадцать жемчужин: каждые ворота были из одной жемчужины. Улицы города — чистое золото, как прозрачное стекло». Помимо того, что это описание скорее напоминает облик современного торгового центра, в этом отрывке явственно ощущается влияние числовой мистики, судя по тому, что число Двенадцать (как произведение Божественной Троицы на земную Четверку) упоминается в таком значимом тексте.

9

В Ветхом Завете на самом деле дается более двух историй Сотворения мира, но они излагаются в завуалированном виде и не толкуются у некоторых пророков, прежде всего у Исайи. В Книге Иова (главы 38 и 39) Бог сам описывает свои деяния в патетических тонах и объявляет себя ответственным за все, что уже свершилось в этом мире и еще должно. произойти, например, о страусе и его способах выращивания потомства: «Он оставляет яйца свои на земле, и на песке согревает их, и забывает, что нога может раздавить их и полевой зверь может растоптать их. Он жесток к детям своим, как бы не своим, и не опасается, что труд его будет напрасен; потому что Бог не дал ему мудрости и не уделил ему смысла». Бог не допускает критики своего Творения, особенно от Иова, судьба которого — в результате известного спора между Богом и Сатаной — складывается довольно плачевно: «Будет ли состязующийся со Вседержителем еще учить? Обличающий Бога пусть отвечает Ему» (Иов. 39:32).

10

Приятные на вид деревья упоминаются в Книге Бытия (2:9).

11

О землях Хавила, Стране мавров и реке Тихон речь идет в Книге Бытия (2:11–14). Страна мавров является переводом Мартина Лютера названия страны Куш, которое упоминается в оригинальном тексте Ветхого Завета. Название этой страны встречается в Библии в различных местах, например, в Псалме (68:32), а также в Книге Исайи (18:1) и Книге Иеремии (13:23). В Деяниях Апостолов (8:27 и далее) фигурирует житель этой земли, который крестился у Филиппа.

12

Вопрос о том, обладают ли вообще ангелы полом в биологическом смысле (и если да, то каким), как правило, не ставится, во всяком случае, пока ангелы находятся на небе в распоряжении Бога, поскольку они в собственном смысле слова асексуальны. Так, во всяком случае, интерпретируется соответствующее высказывание Христа (Марк. 12:25): «Ибо, когда из мертвых воскреснут, тогда не будут ни жениться, ни замуж выходить, но будут, как Ангелы на небесах». Исламские представления о Рае, напротив, связаны с плотскими радостями: «Праведные лежат, опираясь на ложа, подкладка которых из парчи, а сорвать плоды в обоих садах — близко. Какое же из благодеяний Господа нашего вы сочтете ложным? Там скромноокие, которых не коснулся до них ни человек, ни джинн» (Суры № 54, 55 и далее). Верующие могут претендовать на «чернооких, большеглазых, подобных жемчугу хранимому, в воздаяние за то, что они сделали» (Сура № 56:23 и далее; эта сура носит характерное название «Падающее»). Однако и те, кто имеет другие пожелания, не будут обойдены: лежат они «на ложах расшитых, облокотившись на них, друг против друга. Обходят их мальчики вечно юные» (Сура № 56:15 и далее). О падших ангелах, т. е. тех, кто участвовал в бунте Сатаны и, как следствие, был низвергнут с неба, сообщается, однако, в апокрифической Книге Еноха, что они на Земле совращали женщин и брюхатили их. Но поскольку ангелы (падшие или нет) в любом случае не имеют плоти, то вопрос об их сексуальных приключениях может быть разъяснен в рабочем порядке, т. е. они принимали гигантский человеческий облик и возбуждали женщин, что потом приводило к рождению великанов (Ср.: Быт. 6:1–4).

13

О том, что Добро и Зло являются предрассудками Бога, знал уже немецкий философ Фридрих Ницше и написал об этом в своей вышедшей в 1882 г. работе «Веселая наука». Вопрос, который поднимает здесь Дьявол, а именно, каким образом человек вообще мог понять запреты Бога, если он еще не обладал настоящим познанием, занимал английского философа Томаса Гоббса еще в XVII в. В работе «Основы философии» (1642–1658) он ставил вопрос: «Как мог Адам понять запрет Бога, если он еще не знал, что означает «вкушать», «фрукт», «древо», «познание» и что, в конце концов, означает «Добро» и «Зло»?» Гоббс находит на этот вопрос следующий ответ: собственно, язык возник в результате произвольного решения человека, следовательно, дефиниция, т. е. определение, а тем самым и различия между Добром и Злом покоятся на произвольном решении человека. По крайней мере, в другом месте Гоббс пишет: «Демонстративное познание a priori для нас возможно только тех вещей, производство которых зависит от самого человека».

14

Этот «правовой вопрос» Гоббс также затрагивает в «Основах философии». Перво-наперво он обращает внимание на то, что Бог основывает свое господство не только на разуме, но и на определенном договоре с человеком, т. е. «на послушании, основанном на согласии». Этот договор, однако, сразу же потерял свою действенность, и Гоббс задается вопросом, что, собственно, могло заключаться в запрете вкушать плоды с дерева, «ибо в самой природе фруктов — если исключить запрет — не заложено ничего такого, что после вкушения их могло бы повлечь за собой моральное зло, т. е. привести к греху». Следовательно, для юридических дебатов есть еще много места.

15

Обязанности человека, точнее сказать, мужчины, — возделывать и сохранять Рай — упоминаются в Книге Бытия (2:15). Бог хочет для мужчины «сделать помощницу, соответственную ему» (Быт. 2:18), скорее всего, чтобы помочь ему в работе в саду, что, в свою очередь, объясняет особые способности женщин в обращении с растениями и уходе за ними, а может быть, и присущую мужчинам лень.

16

Книга Бытия (2:17).

17

В Книге Бытия (3:14) Бог проклинает Змея: «За то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, ты будешь есть прах во все дни жизни твоей». Из этого мы можем заключить, что Змей ранее обладал ногами, которых теперь в наказание он был лишен. Описание ног Змея и их красоты упоминается в Песне Песней Соломона (5:15), которая, однако, посвящена любимому мужчине и не имеет ничего общего со Змеем, но кто может знать.

18

Действительно, в каббалистической «Книге Творения» (Сефер Йецира) говорится о небесном Змее, который изначально обретался вне священного округа, т. е. Рая, и имел задачу способствовать оттуда произрастанию и размножению. Согласно такой концепции, Зло до тех пор не представляет проблемы, пока оно находится в отведенном ему месте, а именно снаружи. Грех состоит в том, что Змей по неизвестным причинам проникает в Рай и, тем самым, попадает в место, где его не должно быть, ибо он не создан для этого. Поэтому Зло лишь тогда становится истинным Злом, когда оно попадает туда, где быть не должно. Таким образом, Адам (или Ева) не вызвали Зло, а только обеспечили ему вход в Рай, что уже достаточно скверно, но все-таки требует другой оценки. Иначе говоря, ничто не может быть Злом, пока оно остается в отведенном ему месте. Зло представляет собой, стало быть, то, что (или кто) нарушает порядок вещей, это Дьявол, смутьян и возмутитель. Однако о том, каков правильный порядок вещей, можно иметь различные представления.

19

Не во всех культурах, и в том числе не в иудейско-христианской культуре, Змей является символом Зла. Например, посох Моисея, который он несет как символ своей власти, имеет форму змея, что определено самим Богом (Исх. 4:1–5).

20

Здесь Дьявол эксплицитно ссылается на высказывание Гегеля, который в 1807 г. написал об этом работу «Кто мыслит абстрактно?». В ней говорится: «Мыслить? Абстрактно? — Sauve qui peut. […] Кто мыслит абстрактно? Необразованный человек, а не человек с образованием». В другом месте Гегель пишет: «То, что называют здравым человеческим рассудком, довольно часто является очень «не здравым». Здравый человеческий рассудок содержит максимы своего времени».

21

Марципан и нуга представляют собой на самом деле высочайшие изобретения человеческого гения, эти лакомства изготовляют из миндаля, сахара и орехов сложным и трудоемким способом. Марципан впервые пришел с Ближнего Востока, скорее всего, из Персии. Название этимологически не связано с понятием «marci panis» («хлеб Марка», святого покровителя Венеции), а происходит от «maulhaba» или «mauthaban», что с арабского языка переводится как «сидящий король». В Средневековье марципан ценился очень высоко и подавался к столу как особое блюдо во время заседаний рейхстага или на княжеских свадьбах. Вплоть до Нового времени он считался средством, возбуждающим половое влечение, а о его непосредственном воздействии на свинью написал Якоб фон Гриммельсгаузен. В этом смысле легенда о том, что марципан был изобретен в 1214 г. монахинями в Толедо, кажется не слишком убедительной. Нуга имеет еще более древнюю историю, чем марципан, и была известна еще древним грекам: Название происходит от латинского «nux», что значит «орех», и указывает на важнейшую составную часть этого лакомства, а именно — на грецкий орех или лещину. Для белой нуги, распространенной на Востоке, вместо какао берут взбитые сливки, что делает ее более мягкой.

22

Бытие 3:22.

23

Введением понятия «хор» (от греч. «choros», что означает «танец» или «место для танцев») подчеркивается то, что существование ангелов в Космосе должно восприниматься как гармоническая согласованность. Теперь если гармонию Космоса выразить в звуковых тонах (поскольку сферы Неба находятся между собой в таких же соотношениях, как звуки гаммы), то можно исходить из того, что обращение светил вокруг своей оси и вокруг Солнца должно сопровождаться благозвучными тонами, даже если они не воспринимаются человеческим слухом, именно музыкой сфер, в данном случае ангельской музыкой. Ангелы, в свою очередь, объединены в отдельные группы, или хоры, причем первая попытка систематизации ангелов в христианском учении была сделана Дионисием Ареопагитом, который идентифицировал «трижды три хора», во всяком случае, в другой иерархической последовательности, чем это предложил ок. 600 г. папа Римский Григорий Великий. Ставшее тем временем общепринятым разделение ангелов восходит к классификации Фомы Аквинского (1225–1274), который выделил три различные триады, каждая из которых состоит из трех рангов: первая, или верхняя, к ней относятся серафимы, херувимы и престолы, которые, непрестанно танцуя, кружатся вокруг Бога и поют Ему славу; вторая, или средняя, куда входят господства (kyriotetes), власти (dynameis) и силы (exusiai), которые регулируют порядок во Вселенной и способствуют осуществлению Божественных планов; и также нижняя триада с князьями (archai), архангелами (archangeloi) и ангелами (angeloi), которые наблюдают за земным миром и людьми. Такой порядок вполне совместим с подразделением духов в Ветхом Завете, где различаются подручные, помощники и посланцы Бога.

24

Имена ангелов, которые даются далее, а также осуществляемые ими функции взяты, по крайней мере, частично из списка «Opus Angelorum» религиозного сообщества, которое опирается на произведения домохозяйки из Инсбрука, Габриели Биттерлих и, прежде всего, на ее откровения. Там содержится также список из 400 имен ангелов, которые в основном не являются библейскими. Католическая церковь в 1988 г. отказалась обращаться в молитвах к одному из этих ангелов.

25

О том, как все это точно могло выглядеть в Раю, как в иудейской, так и христианской религии возник ряд различных представлений; с одной стороны, это может объясняться тем, что библейские описания в первых двух главах Книги Бытия носят неясный и неоднозначный характер, а с другой, — до сих пор, несмотря на интенсивные поиски, не было обнаружено никаких остатков земного Рая, с помощью которых археологи смогли бы реконструировать его первоначальное состояние. Как бы то ни было, многие верования исходят из того, что когда-то, отделенное во времени или пространстве от актуального мира, существовало райское, счастливое состояние мира, где царили мир, гармония и изобилие, и оттуда человек был изгнан по его собственной вине. Точные обстоятельства этого также различны, в зависимости от представлений о них в различных культурах: иудейско-христианский Рай можно себе представить как своего рода идеал кочевой цивилизации, нечто вроде оазиса в пустыне или же, в более позднее время, в городском варианте ухоженного парка (Иезек. 31:3 и далее) говорит об особенно высоком и ухоженном Кедре, расположенном в центре Рая. Еще менее определенны социальные структуры, господствовавшие в Раю, так что о них тоже развились совершенно различные представления в разных культурах. Возможно, именно эти неясные представления способствовали тому, что миф о Рае привлекает к себе на протяжении всех времен повышенный интерес, поскольку неопределенность позволяет любому реципиенту воплотить в картине Рая свои сокровенные надежды и представления. Здесь уместно будет указать на то, что, по христианским представлениям, Рай в конце всех времен сильно отличается от изначального: теперь не только нет Древа познания, но и сам сад превратился в город — Небесный Иерусалим. В этом смысле не будет больше возвращения в Рай, праведным и верующим будет предложен совершенно новый мир, который, впрочем, должен существовать уже сейчас, ибо иначе его не могли бы узреть авторы Апокалипсисов, пророки и визионеры. Должны ли эти изменения позволить заключить, что Бог пошел навстречу пожеланиям и надеждам людей или же Он сделал из этого вывод, что первоначальный Рай явно не подходит для населения его людьми?

26

Ссылку на то, что «Свобода есть осознанная необходимость», мы также находим у Гегеля, который открывает человеку в рамках действия мирового духа только возможность познать эту деятельность и следовать ей в собственных делах.

27

Представление о том, что окончательному Творению — тому, которое мы знаем, в котором мы вращаемся и о котором нам сообщает Бытие — предшествовали и другие проекты, наброски и первые опыты, которыми Бог явно остался недовольным, исходят из раввинистской традиции. От этих опытов сохранились лишь остатки, и до сегодняшнего дня представляют Творение как совокупность этих остатков.

28

На вопрос, что случилось с Раем после изгнания людей, нет однозначного ответа: с одной стороны, его можно себе представить как параллельную Вселенную, которая продолжает существовать, и люди, по меньшей мере, теоретически могут посетить его (о чем свидетельствуют довольно многочисленные сообщения о путешествиях на Небеса различных святых и пророков). В этом смысле Рай, как отстоящий в пространстве, мог бы находиться над познаваемым миром, где-нибудь на Седьмом небе или в Лоне Авраама. С другой стороны, можно себе также представить, что в конце всех дней возникнет новый Рай (Небесный Иерусалим), следовательно, отстоящий от нас во времени. Различия в описаниях в Книге Бытия и Откровениях Иоанна допускают возможность такой конструкции. Однако в любом случае Рай, скорее всего, лежит вне досягаемости (нормального) человека где-нибудь по ту сторону, в месте с иной пространственной или временной характеристикой, это, однако, еще острее ставит вопрос, что происходит с человеком после его смерти и когда именно решается потустороннее будущее человека? В момент смерти или в конце всех дней пред Страшным Судом? Однако если, как утверждают письменные источники, оно решится в конце всех дней, возникает вопрос, а что произойдет с бессмертными душами в промежуточный период. Очевидно, на какое-то время они будут помещены в своего рода «промежуточный лагерь», где они будут очищены (огнем) или даже уже подвергнуты первым адским наказаниям, в таком случае, сохранят шанс в результате быть принятыми в Рай.

29

Бытие 2:16.

30

«Любовь к трем апельсинам» — название впервые поставленной в 1921 г. в Чикаго оперы русского композитора Сергея Прокофьева, где действие, полное приключений, происходит при дворе воображаемого королевства, но там, к сожалению, речь не идет об утках.

31

Адоиль (он или оно) возникает в апокрифической Книге Еноха, где этим названием была обозначена вечность перед собственно Творением: прежде чем были созданы все видимые вещи, Бог восседал на троне в сиянии первозданного света. Чтобы затем начать творить, Ему потребовалась надежная опора, и Он призвал к себе из бездны Адоиля, из живота (или яйца) которого и выходит вечность Творения. Этимологически происхождение понятия «Адоиль» спорно; иудаистский философ и исследователь Каббалы Гершон Шолем выводит его из языковой передержки еврейского имени «[Z]ado[k]il, праведник Божий, из чего можно заключить, что праведность является фундаментом Божественного Творения.

32

«Анацентризм» — видение мира, в котором утка (лат. ana) помещена в центр мироздания, так сказать, в противоположность антропоцентрическим представлениям.

33

Нахождение в центре Космоса не обязательно должно рассматриваться как положительное обстоятельство, особенно в том случае, если обитель богов (Бога) лежит на окраине, периферии, в верхних, внешних регионах мира. И условия тем более ухудшаются, чем больше отдаленность от этой окраины и чем больше близость к центру, поскольку Зло весит больше, чем Добро и концентрируется, таким образом, в центре (на нашей Земле и, прежде всего, в ее сердцевине). Поэтому предполагается, что резиденция абсолютного Зла находится под землей, ад находится в том месте, которое географически лежит дальше всего от небес.

34

Черт имеет массу имен. Только люди дали ему множество самых разнообразных названий. Наряду с «чертом» и «Сатаной» его называют, например в Сирийской церкви «Акелькарса», это тот самый демон, который «пожирает испражнения, питается клеветой и стоит на левой стороне». В греческой и католической церквах говорится о «враге рода человеческого» («misanthropos») или о том, кто «ненавидит благотворное» («misokados»). Используются также такие понятия, как «черный» или «черный ребенок».

35

Имя Люцифер применительно к Дьяволу не встречается в Новом Завете, для него используются другие имена (Сатана, Вельзевул, Велиар, Аваддон). И напротив: выражение «Несущий свет» предназначается исключительно для Христа. Самый ранний текст, где это имя отождествляется с Сатаной или чертом, — «Апологетика» Тертуллиана, написанная в конце II в. н. э. На этом месте можно действительно задуматься, нет ли связи между Прометеем, принесшим людям огонь, и Люцифером, носителем света. Подобно Прометею, который украл огонь у богов и передал его людям, Люцифер тоже был низвергнут с небес: «Как упал ты с неба, денница, сын зари!» (Ис. 14:12). И далее: «А говорил в сердце своем: «взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой, и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему». Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней». (Ис. 14:13–15). Ср. у Луки (10:18): «Он же сказал им: Я видел сатану, спадшего с неба, как молния». Утренняя звезда называется в греческом языке «heospheros» — «Приносящая утро» или «phospheros» — «Свет приносящая», на латыни это «Luzifer». Огонь (свет) считается неотъемлемым владением богов; и не случайно свет был первым, что сотворил Бог в новом мире (Быт. 1:3). В вопросе, как расценивать свет, великие умы Просвещения расходятся с романтиками: в самом слове «просвещение» уже заложено понятие «свет», и именно на этом основывали свою (полемическую) критику романтики. Новалис следующим образом формулирует это в своей работе 1799 г. «Христиане или Европа»: «Свет стал их любимцем из-за математической покорности и наглости». Соответственно, романтики признавали свет Откровения, но не свет разума. Ну и ради курьеза следует упомянуть, что в 350 г. в Кальяри был епископ по имени Люцифер, который активно вмешивался во все современные ему дискуссии о природе Христа, а за это должен был принимать покаяние. Влияли ли на судьбу епископа с таким именем эндемические криминальные наклонности в Сардинии, сказать трудно.

36

Утверждение Дьявола, что он и есть создатель времени, справедливо в той степени, что время в нашем представлении мыслимо лишь во взаимосвязи движений в пространстве. Если же воспринимать созданный Богом Рай как совершенный, то это значит, что там ничего не движется (и не изменяется), поскольку в таких изменениях нет больше нужды, ибо Богом самим сказано, что Он в высшем совершенстве своем почил от всех дел своих. В этом смысле только несовершенное творение Дьявола нуждается в движении и изменениях и, тем самым, во времени в качестве континуума, в котором совершаются процессы.

37

«Heimarmene» — «неотвратимая судьба» в гераклитовой философии — в смысле железных закономерностей Вселенной, на которую ссылаются и гностики.

38

В этом Дьявол полностью совпадает с Фридрихом Ницше, который соответствующим образом высказался в написанной им в 1873 г. работе «Об истине и лжи во внеморальном смысле».

39

В древнеегипетской религии Океан Нуна представлял собой изначальный океан Хаоса, первозданное состояние мира, из которого возникли земля и воды, а позднее и боги.

40

Вопрос о том, насколько завершенное произведение соответствует представлениям Творца, ставился довольно часто, тем более, что вполне можно себе представить, что уже на самом акте изготовления лежит вина, а именно вина перед более величественной задумкой. Не в одном только и вполне определенном смысле составление и изготовление сопряжены со страшным предательством истины намерений, гармонии или совершенства. Римский поэт Вергилий, например, ощущал настойчивое желание уничтожить «Энеиду» из-за ее несовершенства; другие художники осуществили такое желание. Многие из произведений Кафки были бы потеряны для нас, если бы Макс Брод выполнил его завещание. Конечно, это было бы вызовом — написать: «Историю уничтоженных произведений», прежде всего тех, которые никогда не были достоянием общественности.

41

В астрономии уже некоторое время спекулируют на том, что якобы по ту сторону орбиты самой до сих пор удаленной от Земли планеты, Плутона, открытой лишь в 1930 г., существует еще одна, десятая планета нашей Солнечной системы, так называемая планета X. Тем временем (в 2002 г.) было действительно открыто еще одно небесное тело, названное квазаром, причем эта планета, вероятно, является одним из 650 небесных тел, которые принадлежат к Поясу Койпера и вращаются вне орбиты Плутона, по эллиптическим орбитам вокруг Солнца. По меньшей мере 10 из этих тел столь же велики, как Плутон, так что сегодня мы не можем причислять к планетам ни его самого, ни его спутник Харона.

42

Даже если подавляющее большинство живых существ на Земле в той или иной форме нуждаются в кислороде для продолжения жизни, имеется целый ряд анаэробных живых существ, которые неплохо чувствуют себя и без кислорода, в основном это низшие организмы, некоторые из них живут не только вблизи вулканов и гейзеров, но и в довольно банальных местах, например, в теле человека (в кишечнике или деснах), где они своему невольному хозяину могут доставить немало неприятностей.

43

Вопрос, как творил Господь, каков был Его modus operandi дискутируется давно и широко, но никогда не был разрешен до конца, так как вступил в этот процесс на относительно позднем этапе и не мог узнать, что происходило ранее. Таким образом, остается неясным, совершил ли Бог сознательно Творение как акт Своей воли или же акты Творения как эманации проистекали из Него бессознательно и неуправляемо. Иудейская каббалистика, придерживаясь представления о совокупности 10 сефирот, склоняется ко второму предположению. Это не сделало бы процесс и его продукты менее впечатляющими, но тогда с еще большей остротой ставится вопрос о том, существовал ли Божественный план и какую роль играет в нем человек.

44

Сад в Киото, о котором идет речь, это сад Рёандзи, наверное, самый знаменитый дзен-сад в Японии. За последнее время исследовательская группа Киотского университета, после многолетних исследований, в 2002 г. выяснила, что смысл камней и их расположения в саду изображает дерево, созерцание которого способствует обретению наблюдателем покоя и расслабленности.

45

В японской культуре сильно развиты тенденции судить поступки человека не по их результату (и потому в сомнительных случаях пренебрегать методами, которыми они были достигнуты), а соизмерять их с преследуемыми целями, намерениями и мотивами. Ценится чистота мотивов, искренность — макото, так что неудача не ставится в вину, если мотивы оставались достойными. При этом само понятие «искренность» далеко выходит за грани западного понимания и включает в себя поиск существенного и особенного, скрытых за внешними обстоятельствами мира. В этом смысле японист Эйвен Моррис говорит о «достоинстве неудачи».

46

Представление о том, что было точно 26 неудачных попыток Творения (не меньше и не больше), исходит из раввинистской традиции иудаизма.

47

«И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт. 1:31). В этом месте следует обратить внимание на наречие «весьма». Конечно, можно быть другого мнения, как, например, английский философ Дейвид Хьюм, который в своей вышедшей в 1761 г. работе «Dialogues concerning Natural Religion» сначала ставит под сомнение качество Творения: «Этот мир может […] быть с изъянами и несовершенным, если применить больший масштаб». Обоснование этого положения звучит у него следующим образом: «Он был просто первым сырым опытом ребячливого божества, которое потом бросило его, стыдясь своего жалкого творения; он — создание подвластного и низшего божества и предмет насмешки высоких богов; он продукт впавшего в детство божества в возрасте старика». Дьявол, в качестве истинного создателя мира, конечно, никогда и ни при каких обстоятельствах не согласился бы с такой оценкой. А вот заполучил ли он философа Хьюма, остается неизвестным.

48

«Diabolos» этимологически происходит от греческого слова «diabolein» — «сваливать в кучу».

49

Под «pneuma» — «дыхание жизни» — в мире представлений греческой философии понималась природная и жизненная сила, слабо ощущаемая в организме, словно дуновение ветра или дыхания, а также циркуляции газа и управляющая всем развитием человека. Стоицизм объясняет с помощью дыхания жизни весь Космос в его консистенции и когерентности, так как именно дыхание жизни пронизывает все вещи и постепенно вовлекает в участие в божественном. Гностицизм рассматривает дыхание жизни как последний остаток божественного в человеке, который стремится к уходу из этого мира и возвращению на божественную родину. В христианской традиции дыхание жизни рассматривается в двух аспектах, а именно, когда Бог создал мир своим Словом, т. е. воспользовался дыханием, и когда Он вдохнул жизнь в ком глины, сделав его человеком.

50

Употребив понятие «улучшенное человечество», Дьявол ссылается на немецкого философа Освальда Шпенглера, который многократно употреблял это выражение в своей книге «Закат Европы».

51

Идею о том, что созидание и разрушение близко связаны, четко выразил Фридрих Ницше. В книге «Так говорил Заратустра» сказано: «И тот, кто должен быть созидающим в добром и злом, тот воистину должен стать сначала разрушителем и уничтожить ценности». И далее: «Странствие ценностей — это странствие создающего. Всегда разрушает тот, кто должен стать созидающим». Такие же представления можно найти и в теории народного хозяйства, например, когда Алоиз Шумпетер говорит о творческом разрушении, которое необходимо для достижения технического и экономического прогресса. Здесь можно отметить, что круговорот деструкции и обновления рассматривается некоторыми критиками и обозревателями как собственно движущая сила современного искусства: например, архитектор Ле Корбюзье хотел снести и разрушить VI округ Парижа, чтобы осуществить свои урбанистические идеи. Барон Осман сделал это за несколько десятилетий до него, и в его честь был назван один из бульваров. На этом же фоне можно рассматривать события 11 сентября 2001 г., когда были разрушены башни-близнецы в Нью-Йорке; исполнители не преследовали цель создать что-то новое на месте разрушенного. Тут можно задаться вопросом, какую альтернативную модель общества или даже мира считали бы исламские террористы приемлемой или достойной усилий. После всего того, что о них известно, речь идет в традициях гностицизма вовсе не об альтернативе этому миру (который можно себе представить крайне злым), а о его окончательном разрушении в пользу Рая, который, как уповают, будет совершенным и должен располагаться исключительно по ту сторону.

52

«Философ на утесе» — метафора, которую использовал римский философ Лукреций, чтобы показать отношение философа к действительности. Философ в таком положении является сторонним наблюдателем мировых событий, и это становится для него возможным, так как он не является ни их инициатором, ни управляющим ими. Изюминкой метафоры Лукреция является то, что философ воспринимает наблюдаемое, т. е. мореплавание, как противоестественное явление и поэтому может воспринимать кораблекрушение без каких-либо переживаний.

53

Согласно Каббале, Добро и Зло не разграничиваются резко друг от друга, а взаимодействуют как части Божественного Творения. В этом смысле и во Зле светится искра Божественного света.

54

Представление о том, что возможно существование совершенного Дьявола, наверное, может показаться весьма привлекательным самому Дьяволу, но оно противоречит основополагающим принципам как иудейской, так и христианской и исламской религий. Правда, только в том случае, если под этим подозревают, что принцип Зла мог бы обладать равной силой, как и принцип Добра, однако такое просто невозможно в монотеистической религии, поскольку тем самым должен быть узаконен второй, негативный бог. Хотя Дьявол в вышеуказанных религиях достаточно силен, чтобы совращать людей или подвергать опасности их душу и тело, но все-таки слишком слаб, чтобы успешно соперничать с Богом. Во всяком случае, Дьявол всего лишь создание Бога, которое восстало против Него, и за это было низвергнуто с небес. Если же допустить существование Дьявола, который обладает той же силой, что и добрый Бог, тогда возникает дуалистическая религия типа зороастризма, где Ахура-Мазда и Ахриман в равной силе противостоят друг другу, и для исхода этой борьбы необходим человек.

55

Вопрос о том, существует ли т. н. запасник, например, технических идей, обладает высочайшей политической и социальной релевантностью. Если принять наличие именно такого запаса, то человек в любом случае свободен в поиске вопросов, которые он хотел бы поставить перед техникой, но не в поиске ответов, поскольку они все равно являются не чем иным, как составными частями этого запаса. Таким образом, изобретатель становится обретающим техническое решение, что приводит к выводу о том, что бессмысленно пытаться воздействовать на техническое развитие с помощью политических, культурных или общественных мер. Техническое развитие перестает быть свободным и становится ограниченным и фиксированным благодаря тому запасу, заранее заданному порядку технических идей. Техническому развитию присущ тем самым высокий уровень собственной динамики, и человек не может от нее освободиться, и вынужден приноравливаться к ней, ускоряя или задерживая степень своей научной активности. Для формирования техники принятие существования мира технических идей имело (и имеет) определенные последствия: это дало толчок к возникновению инженерно-научного понимания, которое опирается не на категории Добра и Зла в качестве выражения возможностей выбора решения и моральной ответственности, а мыслит в категориях «правильно» и «фальшиво». Тем самым делаются попытки выразить, что техника и инженерные науки не могут быть оценены с точки зрения морали и на базе «ценностей» и «интересов». Такой взгляд на технику подразумевает, что ее ценность, по словам немецкого философа Фридриха Дессауэра (середина XX столетия), «вытекает из существа самой техники и заключена в идеальном «бытии» технических предметов».

56

Действительно, предположения и результаты теории относительности, которая занимается движениями в макросфере, с одной стороны, и квантовой механики, которая касается микросферы субатомного пространства, с другой, все еще не приведены в соответствие друг с другом. Общая единая теория до сих пор отсутствует, несмотря на многочисленные попытки создать ее формулировку, успеха в этом пока не достиг и Стивен Хоукинс.

57

Здесь Дьявол ссылается на т. н. теорию хаоса, согласно которой небольшие маргинальные изменения в микромире не всегда подчиняются или уравновешиваются законом больших чисел, а в некоторых случаях вызывают изменения в макросфере и тем самым изменяют системные структуры в целом. В качестве примера для подтверждения этой теории высказывается мысль, что один только взмах крыла бабочки в Пекине может изменить погоду в Нью-Йорке, причем ударение ставится на слове «может», поскольку переход из микросферы в макросферу ни в коем случае не является неизбежным. Вполне возможно, взмах крыла бабочки вообще останется без последствий, причем никогда нельзя быть в этом уверенным, ибо теория хаоса, раз уж так угодно, доказывает регулярность случайности.

58

Согласно некоторым положениям еврейской Каббалы, совокупность сефирот (мн. число от «сефира»; понятие происходит от слова «safar», «считать») является эманацией Божественного духа, вписанными в ладонь Его правой руки. В этих сефиротах разворачивается творческая сила Бога, раскрывается сам Бог. Существует десять сефирот, в которых охвачены бесконечно многие аспекты Божественного и имена, которые может принять Бог; вместе они формируют единый универсум Бога, мир единого целого - alma de-yihuda. В одной из книг Каббалы, Сохаре, существует множество спекуляций на тему: десять сефирот являются наиболее часто встречающимися именами Бога. Одновременно они суть десять обличий Бога, различные Его ипостаси, и, таким образом, обозначают их как внутренний, сокровенный, мистический лик Бога. Они являются десятью ступенями, по которым Бог из своего внутреннего мира спускается, чтобы явить Откровение в своем Творении, а также облачением божественности и лучами, которые она испускает. Сефироты соединены специфическим образом, при этом на долю сефиры Тифирет (Красота) выпадает особая задача — выступать посредницей между силой (din) и любовью (hesed) Бога.

59

«И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих» (Апок. 9:4).

60

Отметив, что предпосылкой для развития культуры, техники и искусства является наличие необходимого времени и досуга, Дьявол ссылается на марксистскую экономическую теорию, согласно которой сначала должен возникнуть общественный прибавочный продукт, другими словами, определенный избыток продовольствия, прежде чем общество охотников и собирателей сможет приступить к развитию науки, техники или искусства.

61

«Dyskalkulie» — неумение считать.

62

Страна с молочными реками и кисельными берегами в немецком языке называется Страной Лентяев (по-немецки Schlaraffenland, т. е. Страна slûraffen), что представляет собой нечто вроде секуляризированной и материализованной формы веры в Рай как страну изобилия. Такое представление, начиная со Средневековья, было широко распространено в Европе: во Франции эта страна упоминалась под именем Coquaigne, в Италии — Cuccagna. Хотя точное происхождение этого названия неизвестно, можно исходить их того, что под ним подразумевается Страна пирогов и сладостей. В английском языке укоренилось название Lubberland, в голландском — Luilekkerland, этимология этих слов также указывает на присутствие сладостей. Это можно сравнить с библейским «страна, где течет молоко и мед» (Исх. 3:8).

63

Здесь Дьявол ссылается на социолога Норберта Элиаса и его размышления о процессе цивилизации. Этот процесс, как пишет Элиас, характеризуется растущим саморегулированием индивидуума, т. е. путем развития «психического аппарата самопринуждения», с помощью которого инстинкты и аффекты подавляются уже внутри человека. Элиас иллюстрирует такое развитие на примере привычек, связанных с принятием пищи в западном обществе, меняющихся в сторону цивилизованности. В этом Элиас недалеко отошел от концепции Зигмунда Фрейда, который выдвинул постулат, что «Я» — часть личности, вынужденная к действию, часто вопреки инстинкту, и это «Я» лишь тогда исчерпает потенциал своих возможностей к действию, когда оно победит и подавит инстинкт.

64

В этом месте Дьявол насмехается над развитием генетики, которая утверждает, что с помощью всего лишь четырех букв (и их различных комбинаций) можно раскрыть человеческий ген и даже реконструировать его. В еврейской Каббале существует представление, что в результате пристального рассматривания человеческого тела можно обнаружить Тетраграмматон — четыре буквы имени Бога — «IHVH»: голова в букве Jod, обе руки, висящие вдоль тела — в букве Нк, грудь в букве Waw и, наконец, еще раз Нк, связанное с тазом и ногами.

65

Здесь высказывания Дьявола совпадают с некоторыми мыслями Иммануила Канта, изложенными им в аналогичной форме в работе «Религия в пределах одного только разума», вышедшей в 1793 г.

66

Дьявол говорит об оптимизме и пессимизме и при этом следует в некотором роде подразделению философа Людвига Маркузе в работах «Философия счастья» (1949) и «Философия не-счастья» (1953). Согласно Маркузе, можно делать различия между теми, кто смысл и задачи жизни человека обосновывают поисками счастья, которое можно обрести, как в себе самом, так и в любой конструкции реального (внешнего) мира, и теми, кто в несчастье хочет видеть решающий результат человеческого бытия. Сам Маркузе не делает выбора в пользу какого-либо из этих вариантов, так как во введении к «Философии счастья» он пишет: «История культуры является вполне определенно также историей всегда более дифференцированного и безмерного существования в несчастье. Но наряду с этим она же и история постоянно увеличивающегося счастливого бытия. И эта история имеет еще будущее». Так что мы можем еще надеяться. (Л. Маркузе, псевд. Хайнц Рабе, 1894–1971, эмигрировал в США, преподавал философию в Университете Южной Каролины с 1940, в 1963 вернулся в Германию; работы о Бюхнере, Гейне, Стриндберге, Фрейде; а также «Мой двадцатый век», 1940, и др. — Прим. пер.).

67

Довольно существенная часть представлений об эффективности магии основана на том, будто физические процессы можно вызвать одним только словом, истинным именем предмета или явления (волшебное слово, волшебная формула). Такое убеждение связано с тем, что в иудаизме и христианстве Бог совершил Творение словом (logos), и что такой практике можно следовать, если проникнуть в тайну Божественного слова, скрытого в соответствующих священных текстах. С другой стороны, за этим кроется представление о том, что все в этом мире теснейшим образом взаимосвязано, и, таким образом, слово согласия между людьми означает не просто конвенцию (номинализм), но к тому же идентично с реальностью единичной вещи (реализм). Это вызвало в Средние века бурные споры ученых, завершившиеся победой номинализма.

68

Следующее определение того, что следует понимать под понятием «Зло», вытекает в основном из соответствующего текста «Католической энциклопедии», которая была опубликована в 1909 г. по разрешению тогдашнего архиепископа Нью-Йорка и ныне доступна в полной версии в Интернете по адресу www.newadvent/cathen. Здесь все неурядицы повседневной жизни действительно сводятся к существованию «принципа Зла», причем ссылка Дьявола на существование чувств в неживой природе выводится все-таки из иронического гротеска. К аналогичной оценке пришел также не особенно почитаемый католической церковью философ Бенедикт Спиноза. В своей вышедшей в 1677 г. «Этике» он приводит следующий постулат: «Осознание хорошего или плохого является ничем иным, как аффектом удовольствия или неудовольствия». И продолжает: «Хорошим или плохим мы называем то, что или способствует, или вредит поддержанию нашего бытия, т. е. то, что приумножает нашу способность действовать или уменьшает, поощряет ее или тормозит». Если же конкретный индивидуум вынужден принять за основу такое решение, то не следует удивляться тому, что в этом мире так много Зла. Представление о том, что человека необходимо принять под защиту от неблагоприятных капризов судьбы (на языке философии: от контингенции) находит широкое распространение и в светском (секуляризованном) мире. Если цель и задачу социального государства видеть не в том, чтобы генетические и социальные случайности определяли долю человека в плодах и тяготах общественной жизни, а чтобы такие неравенства уравновешивались бы справедливостью распределения, то это означает, что социальное государство имеет программу борьбы с контингенцией, можно сказать, программу борьбы со Злом в мире. И любая критика или попытка изменить социальную систему государства стали бы, таким образом, актом Зла, не политической, а метафизической акцией. В соответствии с этим протекает и большинство политических дебатов.

69

«Мир как воля и представление» — название главного труда Артура Шопенгауэра, написанного в 1818 г., опубликованного в 1819 г., окончательная версия — 1859 г. При этом Воля(или Воление. — Прим. пер.) есть не просто психологический процесс, в котором выявляются и преобразуются намерения индивида, но психологический фактор: «Воля — познание a priori тела, а тело — познание a posteriori воли». По Шопенгауэру, воля представляет собой повсеместно обнаруживаемая в природе сила, «которая движет и питает растение, даже сила, образующая кристалл, та, которая направляет магнит к Северному полюсу, та, удар которой встречает ее при соприкосновении разнородных металлов, которая являет себя в сродстве материальных веществ как отталкивание и притяжение, разделение и соединение и, наконец, как тяготение, столь могучее во всей материи, влекущее камень к земле, а Землю к Солнцу». В этом смысле, и Представление является не только произведением человеческого духа, но точно так же — феноменом природы, а именно: «Все, что существует для познания, то есть весь мир, является только объектом по отношению к субъекту, наблюдение наблюдающего, одним словом, Представлением».

70

«…даже день не будет отступать перед ночью…». Ср.: Апок. 21:25 и 22:5.

71

Представление о том, что мир — это просто Ничто, не в последнюю очередь, исходит из христианской мистики и имеет место в философии Мейстера Экхардта (1260–1328). В иудаистской мистике речь идет о tehom, пучине Небытия, которая в то же время является местом обитания Бога, куда Он удаляется от дел; в этой же связи употребляется понятие hoshek, мрачная бездна, откуда пришел Бог, чтобы сотворить мир. У Жан Жака Руссо в «Новой Элоизе» мы находим чрезвычайно странное выражение: «hors IʹEtre existent par lui-même, il nʹy à rien de beau que ce qui nʹest pas».

72

Дионисий Ареопагит. Согласно церковной традиции, Дионисий, обращенный в христианство Павлом, становится первым епископом Афин (Деяния Апостолов 17:34). В этой связи больший интерес представляет собрание текстов, изданных позднее с использованием его имени неизвестным автором — Псевдо-Ареопагит — и которые в результате религиозного спора в Константинополе в 533 г. сыграли большую роль в становлении католической научной системы. На эти тексты, а не на историческую личность, дается здесь ссылка.

73

Следующие затем размышления о природе Бога со ссылкой на понятия «sof» и «ayin» происходят из еврейской каббалистики.

74

В этой связи Дьявол ссылается на Гёте, который, в свою очередь, осовременил фигуру Дьявола и внес существенный вклад в развитие его популярности. Сюда относится и использование необычного для Дьявола имени — Мефистофель, которое встречается только в позднесредневековой мистической литературе и происходит, скорее всего, от еврейского mephir (разрушитель) и tophel (лжец).

75

Вопрос о предсуществовании (praeexistentia) возник еще во времена Отцов Церкви и вызвал широкие споры, в результате которых Ориген, защищавший тезис предсуществования, был зачислен в еретики. То же самое случилось и с итальянским философом Пико дела Мирандола, соответствующие сочинения которого попали в 1486 г. в Индекс запрещенных книг, а сам он был отлучен от Церкви, когда в 1487 г. еще раз изложил свои взгляды в работе «Апология». Для определенного круга английских теологов конца XVII — начала XVIII вв. принятие предсуществования души было необходимо, так как, по их концепции, платонический тезис о недвусмысленной доброте Бога верен, если объяснять актуальное явное страдание в жизни человека тем, что душа перед тем, в предыдущем существовании, уже согрешила. То, что такие представления имели мало общего с библейским повествованием о Сотворении мира, не играло особой роли, поскольку тексты подвергались мистической интерпретации, которая, естественно, далеко выходила за исторические рамки и была доступна исключительно посвященным.

76

Дьявол ссылается здесь на 4‑ю и 6‑ю главы апокрифического текста «Апокалипсис Петра», написанного на греческом языке, возникшего, очевидно, в середине II в. н. э., который стал известен и доступен в виде коптской рукописи с 1910 г. «Апокалипсис Петра» был сравнительно поздно (с V в.) исключен из числа канонических текстов.

77

Тексты, которые здесь приводит Смерть, являются отчасти апокрифами в христианстве (как, например, упоминаемые Евангелия) или текстами гностиков (как «Поимандра»). «Кефалайя» — священные тексты манихеев, долгое время считались утерянными и были вновь открыты в 1930 г. в Египте. К настоящему времени имеется два издания (1940 и 1966).

78

Здесь ссылка на «пещеру» из «Государства» Платона, историческое влияние которого вплоть до середины XX в. обстоятельно описал философ Ганс Блюменберг в своей вышедшей в 1989 г. книге «Выходы из пещеры».

79

Исаия (45:6–7).

80

Амос (3:6).

81

Около 150 г. в Риме существовала, по некоторым данным, большая община гностиков, которая ссылалась на некоего Карпократа. Историческая идентичность такой личности неясна, равно как и его сына Эпифана, который, предположительно, явился основателем этого учения. Среди постулатов этой секты был следующий: «Каждый должен пренебрегать любыми законами и преступать их, иначе он окажется под властью сил, сотворивших мир». Такую возможность, роднящую Бога и человека по праву общности происхождения — противопоставлять себя всем силам мира — прежде всего использовал только Иисус; в принципе в этом с Ним един каждый гностик.

82

Представление о хранилище возможностей идет от античных и ранних христианских мыслителей. По Августину, уже все события существуют, т. е. находятся в предсуществовании, но они сокрыты от человеческого глаза и сложены в тайник или хранилище, из которого они выходят, когда совершаются, и куда они вновь исчезают. В этом смысле прошедшее и будущее равны.

83

Древо жизни, которое дает плоды двенадцать раз в год, описано в Апокалипсисе (22:2). Эта метафора настолько однозначна, что можно только удивляться, что она не нашла широкого применения.

84

Вопрос о том, угодны или нет Богу (а также Дьяволу) жертвоприношения вообще и всесожжение в частности, оспаривается в Священном Писании. В Библии во многих местах указывается, что Бога (а следовательно, Дьявола) легко можно привлечь сладостным запахом, что позволяет сделать заключение о подверженности метафизических существ рефлексам Павлова [Ср. (Книга Чисел 7:15 и далее), где постоянно повторяются предписания по жертвоприношениям]. В Книге Исход (30:9), напротив, содержится указание: «Не приносите на нем никакого иного курения, ни всесожжения, ни приношения хлебного; и возлияния не возливайте на него». Аналогично в 1‑й Книге Царств (15:22) [в Библии Лютера — 1‑я Книга Самуэля]: «Неужели всесожжения и жертвы столько же приятны Господу, как послушание гласу Господа? Послушание лучше жертвы и повиновение лучше тука овнов». То же находим в Книге Исаии (1:11): «К чему мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота; и крови тельцов, и агнцев, и козлов не хочу». И в Книге Амоса (5:22): «Если вознесете Мне всесожжение и хлебное приношение, Я не приму их и не призрю на благодарственную жертву из тучных тельцов ваших». Там же (Амос 5:23) находим резкое отрицание музыкальных жертвоприношений: «Удали от Меня шум песней твоих, ибо звуков гуслей твоих Я не буду слушать». Это позволяет нам сделать заключение о тогдашнем уровне музыкального исполнительства или, по меньшей мере, о музыкальном вкусе Бога, который привык только к музыке сфер.

85

Описание Бога в виде старца находим у пророка Даниила (7:9): «Видел я, наконец, что поставлены были престолы, и воссел Ветхий днями; одеяние на Нем было бело как снег, и волосы главы Его — как чистая волна; престол Его — как пламя огня, колеса Его — пылающий огонь».

86

Молот в качестве Божественного атрибута всплывает относительно часто в некоторых мифологиях, так, в германской культуре у бога Тора (Донара) имеется молот Мьёлнир, в китайской мифологии первопредок великан Пань-гу с помощью молота и кресала формирует Землю. Связь молота с философией исходит от Фридриха Ницше, который в своей манере просветил нас в подзаголовке к «Сумеркам богов», как можно философствовать с помощью молота. Циркуль отправляет нас к наследию масонов, где он представляет собой один из главных символов и имеет значение «божественный», так и человеческий разум, тем самым он привязывается и к христианской символике, где циркуль в руках Бога символизирует Его как Творца мироздания. При этом опять же затрагивается представление о том, что мир создан и организован сферами (круги, глобусы). В смысле символа космического порядка и гармонии циркуль фигурирует также в китайской культуре. Но вот можно ли считать включение циркуля в государственный герб бывшей ГДР доказательством того, что ее основатели поддерживали тесные связи с вольными каменщиками, оставим это на рассмотрение ученых, исследующих теории мировых заговоров.

87

Здесь Дьявол солидарен с Никколо Макиавелли, который высказался на эту тему в своем трактате «Государь», написанном в 1513 г.

88

Левиафан описан в Книге Иова (41:11–13): «Из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры. Из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя». Он появляется вновь уже в Новом Завете, где речь идет о «большом красном драконе с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадем; хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю» (Апок. 12:3–4). В Новое время Левиафан получил позитивную оценку, прежде всего в вышедшем в 1651 г. сочинении английского философа Томаса Гоббса под названием «Левиафан», где была изложена теория сильного, возвышающегося над религиозными и социальными противоречиями общества государства, основной задачей которого явилось бы подавление частного и коллективного насилия в пользу монополии государства.

89

Собственно в истории мироздания она не встречается. Однако в Библии упомянуто ночное привидение (Ис.34:14), которому в народном поверье дано имя Лилит. В талмудистской традиции отсюда позднее возникла первая жена Адама, которую Господь создал из грязи и отбросов, а не из глины и которая в дальнейшем соблазняет Адама в качестве дьявольского создания. В этом смысле речь идет о той женщине, которую Бог создал согласно Книге Бытия (1:27); Ева создана, по Книге Бытия (2:20–25), из ребра Адама. В некоторых иудаистских традициях указано, что Лилит потребовала у Бога равных с предоставленными Адаму прав и вступила по этому поводу с Богом в спор и, в конце концов, оставила Рай, когда увидела, что Бог не пожелал удовлетворить ее требования. Как особый грех Лилит называется то, что она отказывалась принимать Адама лежа на спине. Представление о демоне по имени Лилит происходит, скорее всего, от вавилонян и ассирийцев, где слово «lilitu» означает демона-женщину или духа ветра. Если проследить еврейскую этимологию, то имя Лилит возникло из слова «layil» («ночь»); Лилит чаще всего появляется в обличье волосатого ночного монстра. Поэтому царица Савская была сначала принята царем Соломоном за Лилит, так как у нее были волосатые ноги. Вообще Лилит остается не единственной женой Адама до Евы, во всяком случае, есть утверждение, что он с некой Наамахой произвел на свет демона Асмодея, который появляется как в христианской, так и еврейской демонологии и является ответственным, прежде всего, за сеяние розни между супругами, при этом он склонен к шуткам и пьянству. Есть также некое объяснение злоупотребления алкоголем: Асмодей, в свою очередь, упоминается в Книге Товита (Товит 3:8), неканонической книге Ветхого Завета, где он убивает восьмерых женихов девицы Сарры, прежде чем они смогли вступить с ней в брак, однако не из ревности, а по поручению Бога, ибо женихи эти хотели жениться на Сарре из низменных побуждений. В благодарность ангел Рафаил прогнал Асмодея, что отнюдь не улучшило отношений между демонами и ангелами и, по одной из версий, ввергло Асмодея в алкоголизм.

90

Некоторые виды улиток, точнее говоря, гермафродитов среди них, обозначают свою готовность к спариванию тем, что толкают друг друга известковым отростком в нижнюю часть тела.

91

Здесь ссылка на японский миф о Сотворении мира, согласно которому боги Идзанами и Идзанаки создали восемь японских островов тем, что после свершения полового акта в воду упали восемь капель семени.

92

Описание добродетелей и их атрибутов следует принятой в Средние века традиции.

93

Развитие систем в современных естественных науках, прежде всего в биологии, а также в физике и химии, объясняют взаимодействием необходимости (возникающей на макроплоскости закономерности на основе закона больших чисел) и случая (отклонений на микроплоскости). При такой трактовке представления о детерминирующих или механических воздействиях, в отличие от категорий неопределенности и относительности, остаются скорее исключениями. Что касается социальных систем, то здесь на необходимость и случай накладывается свобода, т. е. способность человека распознавать законы и отсутствие их и использовать это для собственного блага. При таком понимании процессов в социальных системах речь вполне может идти о триединстве.

94

В классической теории науки действует жесткое правило: любое высказывание может быть отнесено только к одной из двух категорий, т. е. оно или истинно, или ложно, tertium non datur (третьего не дано). С развитием современных наук стало ясно, что вполне возможно еще и третье, например потенциальность, т. е. высказывание еще не истинно, но и не ложно. То обстоятельство, что в недетерминированных и немеханических системах необходимо также считаться с такими категориями, как вероятность, стохастика или контингенция (т. е. ненадежность), привело к тому, что о двойственной логике не может быть и речи. В повседневном быту мы давно уже привыкли к состоянию stand-by, позволяющему переключать систему из одного состояния в другое. С другой стороны, представление о том, что можно четко и однозначно различать Добро и Зло, ни в коем случае не должно быть отброшено.

95

Дьявол смог сравнить Зло с глистом, опираясь на аналогичное замечание Иммануила Канта в его работе «Религия в пределах одного только разума».

96

15 июля 1099 г., после непродолжительной осады, крестоносцы взяли Иерусалим, защищаемый войском сарацин, после того как предпринятый месяц назад первый штурм города закончился неудачей. Завоевание Иерусалима 15 июля началось в середине дня и быстро завершилось взятием города. Осажденному войску был разрешен свободный выход из города. После ухода защитников Иерусалима все мусульманское и еврейское население стало жертвой кровавой расправы. Интересно, что предварительно христианские рыцари не строили планы, как и кем будет управляться Иерусалим после его завоевания, вопрос о том, будет ли город подчиняться церковной или светской власти, и какой церкви будет отдано предпочтение, византийской или римской, также не рассматривался. Ответ на этот вопрос был дан, когда католический патриарх Арнульф Шокесский сразу после своего избрания 1 августа 1099 г. велел предать пыткам греческих священников, чтобы завладеть Святым Крестом, главной реликвией Святой Земли. Сначала был избран не король, а фогт (блюститель) Святого Гроба (advocatus sancti sepulcri). Только спустя год с небольшим после смерти Готфрида Бульонского, в декабре 1100 г., королем Иерусалима был избран Балдуин Эдесский. Католическое Королевство Иерусалим прекратило свое существование спустя почти двести лет, при короле Генрихе II, в 1291 г.

97

Дьявол ссылается сначала на Готфрида Вильгельма Лейбница и его «Теодицею», затем на Иоганна Фихте и его замечания к работе «О назначении человека» и, наконец, на Людвига Фейербаха и его указаниям «Сущности христианства».

98

Философ и обществовед Карл Шмитт видит собственно политический аспект в том, что проводятся различия между понятиями «друг» и «враг», при этом такое разделение производится не на основе моральных или этнических различий, а по принципу: враг — это чужой, который «в сосуществовании представляет собой несовместимый и чуждый элемент, который в экстремальном случае может вызвать конфликт» («К понятию о политическом», 1932), В задачу политики входит разрешение таких конфликтов, а не уничтожение врага. Такая дефиниция Шмитта часто 'подвергалась критике, при этом сам он постоянно подчеркивал, что политический аспект ни в коем случае нельзя смешивать с религиозным или моральным аспектами, ибо это придаст конфликтам особо интенсивный античеловеческий характер, «поскольку они, выходя за рамки политики, одновременно низводят врага в моральных и других категориях на низшую ступень и превращают его в нечеловеческое страшилище, от которого не только нужно защищаться, но которое следует однозначно уничтожить, т. е. это уже не враг, которого следует всего лишь водворить в его границы». Такого рода враги ставятся не просто hors la loi (вне закона), a hors de l′humanité (вне человечности). В этой связи Шмитт обращает внимание на высказывания Кромвеля, который называет испанцев «the natural enemy, the providential enemy», а не просто «the accidental enemy». Дьявол использует понятия именно в этом смысле.

99

Теологические изыскания показали, что зороастризм, который первым установил четкое различие между добрым (Ахурамазда) и злым (Ахриман) богами, имеет своим истоком постоянные и повторяющиеся в зависимости от времени года конфликты между земледельцами и номадами в Северном Иране.

100

Здесь Дьявол ссылается на чтимого им Платона и его высказывания в диалоге «Теэтет» («Учение о познании»).

101

Само понятие имеет название «historia magistra vitae» (история — учительница жизни), которое подразумевает, что, изучая историю, можно извлечь уроки для частной и общественной жизни.

102

Во многих культурах, равно как и в других сферах, были разработаны особые правила и искусство убийства, которые с годами совершенствовались. В Японии такая техника возникла в рамках дзен-буддизма (бусидо — путь воина) и была соответствующим образом обогащена философией. В 1824 г. английский поэт Томас Куинси (1785–1859) сочинил эссе «On murder, considered as one of the Fine Arts», в котором он рассматривает убийство как феномен искусства,«оценивать который следует при помощи разнообразных критериев формы и хорошего вкуса.

103

В 1915–1918 гг. во время османского господства погибли свыше миллиона армян, часть их была жестоко уничтожена армией, часть изгнана в Сирийскую и Иракскую пустыни, где большинство скончались от голода и лишений.

104

То, что боги трансцендентны, т. е. обитают за пределами человеческого понимания, изначально относится к их важнейшим свойствам. Только в более современных религиях боги, а также Бог становятся имманентными, т. е. находятся в этом мире и, главное, имеют свое продолжение в самóм человеке. То же самое относится и к противникам Бога, в том числе к Дьяволу, который, однако, должен проникнуть (так, во всяком случае, трактует христианская религия) в человека извне, т. е. он не присущ человеку от рождения (как Божественная душа), поэтому его можно изгнать из человека, не нанеся последнему вреда. Социолог Никлас Люманн («Религия общества», 2000) применяет это самое различие между имманентностью (т. е. тем, что происходит внутри мира) и трансцендентностью (которую он обозначает как «имеющий большую значимость потаённый мир»), чтобы идентифицировать частную систему — Религию — из общей системы — Общество. При этом для религиозного мышления важно то, что для трансцендентных процессов признается возможность re-entry в процессы, совершающиеся внутри мира; пограничная линия может быть перейдена, по крайней мере, в одностороннем порядке, причем это приобретает особое значение, если принять, что для трансцендентности отнюдь не безразлично, что совершается в имманентности. Другими словами, религия в таком случае приобретала бы функцию отвлечения человека от ответственности за происходящие внутри мира процессы, при этом потенциал опасности общества выносился бы вовне. В своей критике этого Дьявол опирается на Люманна.

105

Здесь Дьявол применяет термин «психонавт» по аналогии с аргонавтами из греческой мифологии, которые под предводительством Ясона отправились на поиски Золотого руна.

106

Когда в этой связи речь идет о пропасти, или Бездне, то это может быть увязано исключительно с мыслительными категориями Фридриха Ницше, согласно которому поведение человека мотивируется скверными или животными инстинктами. Добро, по Ницше, придумано для того, чтобы уберечь человека от этого запретного знания и нейтрализовать, по меньшей мере, эти инстинкты. В философии, К. Г. Юнга, постулировавшего свойственное всему человечеству коллективное бессознательное, часто применяется образ зондирования океанских глубин, ибо ядро человеческой души следует искать далеко от поверхности, в глубинах, откуда вулканический жар выносит анаэробные жизненные формы и протоорганические существа. Зигмунд Фрейд, напротив, предпочитал понятие «археология», с помощью которой можно высвободить скрытые слои сознания. Метафора Бездны как предначального места, источника Бытия, используется довольно часто; во второй книге Джона Мильтона «Потерянный Рай» написано: «Внезапно открылся пред их взором Бездны таинственный вид; мрачный океан простерся бесконечно без края и конца <…> где древняя Ночь господством делится своим с Хаосом».

107

Предполагается, что каждую секунду нашими органами чувств принимается минимум 10 млн. бит информации (80% - визуально, через зрительное восприятие цвета и форм). Из этого гигантского бессознательного раздражителя только 20–40 бит воспринимаются сознательно(0,00003). Другими словами, в результате редукции и уплотнения (читай: через восприятие) это количество информации уменьшается и тем самым приготавливается для обработки. Это, в свою очередь, становится возможным благодаря тому, что в ходе процесса предварительного восприятия образуются инвариации восприятия, т. е. происходит научение. В ходе научения происходит образование структур (в так наз. лимбовой системе мозга), и тем самым осуществляется упорядочивание в обработке информации. Говоря языком кибернетики, мы ограничиваем вариантность, т. е. многообразие информации, путем создания повторов и инвариантов и должны считаться при этом с неопределенностями.

108

На самом деле во многих культурах богов изображают в виде зооморфного существа — получеловека-полузверя; иногда это зверь с лицом человека, а иногда — человек с головой или мордой зверя. Возможно, это вызвано желанием подчеркнуть особый характер богов. Во всяком случае, у греческих и римских богов, хотя они обычно антропоморфны, всегда была возможность принять образ животного, чтобы беспрепятственно совершать свои дела, например Зевс принял образ лебедя, чтобы соблазнить Леду, дочь царя Фестия из Этолии, которая в результате забеременела.

109

Требование совершенствоваться, выдвинутое Дьяволом к людям, отвечает концепции, или, лучше сказать, — надежде эпохи Просвещения, заключающейся в том, что человек представляет собой существо, которое может совершенствоваться и которое получило дар и свойство perfectibilité (Готхольд Эфраим Лессинг в 1780. г. говорил об Эпохе совершенства). Подходящим инструментом для этого было, по мнению просветителей, в первую очередь образование, с помощью которого, — как они полагали, можно раскрыть присущие человеку задатки и способствовать их развитию. Сегодня нет такой уверенности, и все больше надежд возлагается на генные технологии. В повести «Франкенштейн, или Новый Прометей» английская писательница Мэри Шелли описывает еще в начале XIX в., к каким последствиям может привести слепая вера в биологическое совершенство человека. Вообще, представление о том, что с помощью естественных наук можно создать нового человека, вызывает у писателей скорее отвращение, примерами могут быть произведения: Э.Т.А. Гофмана «Песочный человек», Вилье де Лиль-Адана «Ева будущего», Теи фон Харбоу «Метрополис» (Тея фон Харбоу, жена немецкого кинорежиссера Фрица Ланга, автор сценариев к фильмам «Индийская гробница», «Нибелунги», «Метрополис» и др. — Прим. пер.), М. А. Булгакова «Собачье сердце» или Олдоса Хаксли «Прекрасный новый мир».

110

Развитие современной астрономии, связанное с именами Николая Коперника и Иоганна Кеплера, явилось на самом деле не столько результатом спонтанных открытий исследователей, сколько недовольством астрологов низкой точностью астрономических данных, на основе которых они рассчитывали гороскопы. Новые положения гелиоцентрического мира базировались, в частности, на таких же точных данных (преимущественно на чрезвычайно точных наблюдениях датского астронома Тихо Браге), как и теория геоцентрического мира, только эти данные были подставлены в другую систему мышления, а именно — гелиоцентрическую. В этом смысле они явились примером смены парадигмы (можно сказать: смены восприятия), как это часто бывает в истории науки.

111

Согласно Книге Бытия (4:21–22), профессия скрипача и флейтиста происходит от Иувала, рудознатца и металлурга — от Тувалкаина. Оба были сыновьями Ламеха, правда, от разных матерей. Ответственным за распространение способностей к обработке металлов, однако, считают в апокрифической Книге Еноха демона Азазелло, это был падший ангел, а позднее демон, Гадриель, который научил людей изготавливать и применять боевое оружие, что они до сих пор осуществляют с неизменным успехом.

112

Греки, среди них прежде всего Архит, живший около 370 г. до н. э. в Таренте (Архит Тарентский), установили, что во многих областях природы встречались определенные и, прежде всего, всегда одинаковые арифметические соотношения, поэтому они полагали наличие взаимосвязей между ними. Например, расстояния между орбитами планет и соотношением тонов, что позволяло воспринимать музыку в движении планет, но не как чувственное восприятие, а как математическое соответствие. Такое представление, о музыкальной конструкции Космоса должно в принципе относиться не только к миру звезд, но и к микрокосмосу человека. Он точно так же (и, прежде всего, его Божественная душа) должен быть восприимчив к этой гармонии. Понятие «персона» происходит от латинского «personare», что означает «звучать, раздаваться». Еще Иоганн Кеплер набросал нечто вроде теории резонанса, согласно которой между душами звезд и душами людей царит унисон, не в последнюю очередь по той причине, что у них общий творец, который устроил так, что они могут впадать в унисон (что, в конце концов, должно или может быть доказано с помощью астрологии). Композитор Арнольд Шенберг назвал музыку пророчеством, в котором скрывается та самая более высокая форма жизни, к которой стремится человечество. Если взять за образец его музыку, то будущее человечества является рациональным и математическим. В конце концов, в современных естественных науках существует так называемая теория стрингов, согласно которой даже такие элементарные частицы, как электрон, имеют внутреннюю жизнь, а именно — в форме стрингов, которые можно себе представить в виде струн инструмента. Во всяком случае, эти стринги должны обладать несколькими (не менее десяти) сложенными в пакет измерениями, что даже представителям этой теории кажется невозможным для человеческого восприятия. Но это говорит нам только о том, что Дьявол вложил чрезвычайно много труда в свое творение.

113

В исламских народных поверьях Израфиль является ангелом музыки, который на Страшном Суде будет играть на трубе или тромбоне (в традиции это не уточняется, причем в Коране во многих местах, например, Суры 23:102 или 27:88, однозначно и неоднократно говорится о тромбоне, звуками которого начнется Страшный Суд). Эдгар Алан По посвятил этому ангелу, которого он называет Израфелем, странное стихотворение, в котором говорится: «Никто не поет так дико и прекрасно, как Израфель», что в его пение «вливаются бьющие через край небесные экстазы». В самом Коране или в хадисах имя Израфиля не приводится. (В русском тексте Корана говорится только о трубе и трубных звуках. — Прим. пер.).

114

Во многих мировых культурах, например греческой, музыка возникла изначально на основе пяти тонов, т. е. пентатоника. В Европе пентатоника сохранялась вплоть до развития средневековой церковной музыки. Переход на гаммы с восемью тонами (пять основных и два полутона) является чисто европейским изобретением, на основе которого создавался с конца Средневековья специфически европейский тип классической музыки. Сравнительно молодой является двенадцатитоновая музыка, додекафония, которая возникла в начале XX в. путем разделения пяти целых тонов традиционной гаммы на полутона, и таким образом внутри октавы возникли двенадцать полутоновых шагов, т. е. хроматическая тоновая гамма. Одним из инициаторов был австрийский композитор Арнольд Шенберг, музыкальную теорию которого подхватывает Адриан Леверкюн в романе Томаса Манна «Доктор Фаустус».

115

Руми Джалаледдин (1207–1273) создал орден дервишей, основу которого составлял суфизм, мистическое течение в исламе. В танце дервишей (сама) танцоры должны с помощью постоянно убыстряющегося кружения слиться с музыкой вращающихся сфер мира ангелов. Танец кружения означает также различные стадии состояния души мистика на ее пути к растворению в Боге и символизирует в то же время круговую форму структуры Космоса. В целом суфизм строится на строгом аскетическом принципе (само понятие является производным от арабского слова sûf, которым называют грубошерстный материал) и тесно связан с гностическими представлениями, согласно которым можно получить прямой доступ к Богу и, тем самым, прямое озарение, если использовать определенные приемы, которыми можно постепенно овладеть. К таким приемам относятся постоянно повторяющееся произнесение имени бога — dikr, музыка, танец, а также дыхательные упражнения, которые, как считают некоторые, были взяты суфизмом от буддизма. Кстати, нет уверенности, что известны уже все имена Бога и что Аллах — это настоящее имя Бога. Некоторые исходят из того, что девяносто девять из ста его имен являются лишь названием Бога и только сотое представляет Его истинное имя, известное лишь немногим посвященным, и это подтверждается, собственно говоря, тем, что «al-ilah» означает не что иное, как «бог», и является всего лишь названием, а не именем. Как бы то ни было, внутри суфизма имеется множество течений, каждая школа и каждое орденское сообщество разработали свой собственный путь — tarika, — который соотносится не только с Кораном, но и с тайными откровениями (так называемые Ali-Hadithe), которые даны были Али зятю и двоюродному брату Мухаммеда (Ali Ibn Abi Talib), ставшему позднее четвертым халифом. Вопрос о халифах, наследующих Али, привел к расколу в исламе и возникновению шиизма, противопоставлявшего себя традиционному суннизму, сначала в сфере политики, а затем в религиозном плане.

116

В Книге Бытия (6:2 и далее) говорится о сынах Божиих, которые пришли на землю и «увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал» и «с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им. Это сильные, издревле славные люди». Велось много споров о том, кто мог быть под понятием сыны Божии: в традиционной теологии считается, что тут подразумеваются скорее сами люди, и, таким образом, последующие наказания Господни для людей и мира вызваны виной самих людей, но это с трудом поддается объяснению, коль скоро люди стали детьми Божьими только в тот момент, когда они были спасены в результате подвига Христа, однако здесь мы еще находимся в большом отдалении от того времени. Другие представления, изложенные, например, в апокрифической Книге Еноха, исходят из того, что речь здесь должна идти об отверженных ангелах, среди которых особого упоминания заслуживает Касдейя, поскольку он не только совращал земных женщин, но одновременно обучил еще и искусству аборта. Вопрос о том, действительно ли они сыновья Бога, представляет собой серьезный вызов христианской теологии, ибо тем самым ставится под вопрос своеобразная связь между Иисусом и Богом.

117

Быт. 6:5.

118

Быт. 6:6–7.

119

Вопрос о том, когда начался и когда закончился Потоп, является спорным даже в самом библейском тексте. Так, в одном месте (Быт. 7:11) речь идет о том, что Потоп начался в семнадцатый день второго месяца, завершается спустя сорок дней (29 марта), и после этого вода стоит над землей еще сто пятьдесят дней, т. е, до 26 августа. На этом Дьявол базирует свои подсчеты. В другом месте (Быт. 8:5) указывается, что лишь в первый день десятого месяца проглянули гор вершины. Такие расхождения подводят к мысли, что и эта часть Бытия (как и история Сотворения мира) написана двумя разными авторами (J и Р), версии которых были позднее скомпилированы, при этом не были устранены эти явные противоречия.

120

Действительно, была проделана работа по математическим расчетам воздействия Потопа, хотя содержащиеся в библейском тексте данные дают недостаточные сведения. Аргументация выглядит следующим образом: поверхность Земли составляет приблизительно 510 млн кв. км; поскольку самая высокая гора имеет высоту около 9000 м, потребовалось бы приблизительно 4,6 млрд кубометров воды, чтобы покрыть всю Землю. Даже если допустить, что в — каждый из сорока дней на Землю выпадало в десять раз больше осадков, чем во время самого сильного известного дождя, то выпавшего количества воды хватило бы на то, чтобы повысить уровень моря где-то на 800 м, что оставит незатопленными по высоте более 8000 м. Предположение о том, что описанный, как полагают, двумя независимыми авторами Потоп был всего лишь региональным феноменом, не имеет оснований в самом тексте, ибо там, с одной стороны, идет речь о том, что вода еще была на всей поверхности, когда голубь вернулся из своего первого полета (Быт. 8:9), а с другой — гора Арарат, к которой пристал в конце концов ковчег (Быт. 8:4), ненамного превышает 5000 м, т. е. она значительно выше, чем математически рассчитанный уровень моря в 800 м.

121

Условиями, царившими в ковчеге, в том числе зоологическими, занимается целое исследовательское направление, известное под названием «дилювиология». В частности, этим занимается Institute for Creation Research (ICR) в Санте, Калифорния. Как явствует из самого названия института, здесь ведутся скорее религиозные, чем естественно-научные изыскания.

122

Форма и конструкция ковчега описаны в Библии довольно смутно; согласно тексту, можно исходить из того, что речь должна идти о четырехугольном транспортном средстве — 135 м в длину, 22,5 м в ширину и 13,5 м в высоту. В еврейском оригинальном тексте для его обозначения используется слово «tebah», что означает «ящик», которое вновь всплывает в связи с корзинкой из тростника, куда был помещен Моисей (Исход 2:3). Такая форма понтона не приспособлена к тому, чтобы выполнять маневры в море, но вполне подходит для транспортировки тяжелых грузов и может держаться на волнах, не испытывая бортовой или килевой качки. Действительно ли Бог замкнул двери ковчега снаружи, как это указано в Писании (Быт. 7:16), или их закрыл изнутри Дьявол, как это указано здесь, трудно установить, так как отсутствуют надежные свидетели и невозможно спросить упомянутых авторов J и Р, в этом вопросе читатель предоставлен самому себе.

123

Бытие 7:2.

124

У гностической секты барбелов имеется особая Книга Нории, в которой рассказывается об этой истории. В ней Нория является супругой Ноя (в библейских текстах ее имя не упоминается), которая, однако, не последовала за ним в ковчег, поскольку Бог хотел погубить ее вместе с другими людьми, так как она служила не Ему, а Его врагу Барбеле. И поскольку она была своего рода вражеским агентом, она трижды пыталась поджечь ковчег, что ей не удалось. В другой гностической секте, офитов, Нория фигурирует как дочь Адама, но не играет в этой связи никакой роли.

125

О дальнейших приключениях древогрыза и его семьи подробно повествует английский писатель Джулиан Барнс в своей вышедшей в 1989 г. книге «История мира в десяти с половиной главах». Там же рассказывается, как в конце XV в. древогрыз был обвинен в преступлении, которое он совершил против епископа Гуго из Безансона, — он прогрыз его престол настолько, что стул не выдержал и рухнул под епископом, когда тот уселся на него. Епископ упал, ударился головой о ступень алтаря и с тех пор пребывал в состоянии умственного помешательства. Судебная процедура описана Барнсом во всех деталях, включая вмешательство procureyr pour les insectes, т. е. защитника, которые все-таки не воспрепятствовали вынесению приговора, обязывающего древогрыза покинуть упомянутую церковь в течение семи дней и никогда туда не возвращаться. Документы процесса находятся, однако, в таком плачевном и подгрызенном состоянии, что становится ясно, что древогрыз проигнорировал решение высокого суда. Для Дьявола, после его общения с этим червяком, это не стало неожиданностью.

126

Быт. 9:16 и далее.

127

Быт. 6:16; в отличие от рассказа Дьявола, там речь идет только об одном окне.

128

Рыба во многих отношениях является символом: акростих «Ichthys», что по-гречески означает «рыба», читается как «Иисус Христос, Сын Божий Спаситель» («Jesus Christus…» и т. д.), так что еще в римских катакомбах рыба была священным знаком. Но прежде всего в качестве аллегории Крещения использовалось понятие рыбной ловли, которая, опираясь на Евангелие от Матфея (4:19), трактовалась как спасение верующих из мирского моря. С такой точки зрения Христос для Августина также являлся рыбой, которая в пучине смертности живет жизнью в глубоких водах. В других культурах всё это рассматривается, конечно, по-другому: рыбы могут быть символом плодородия, иногда в фаллической трактовке, они приносят счастье, их знак защищает от дурного глаза, существо в облике рыбы (Oannes) обучает вавилонян наукам. В Китае омонимическое звучание слов, означающих «рыбы» и «изобилие», приводит к идентичности символов, что для рыб имеет даже неприятные последствия, ибо на Новый год необходимо обязательно съесть рыбу, чтобы обрести достаток и изобилие. Для рыб неблагоприятно также то, что ислам разрешает паломникам во время хаджа ловить и вкушать только рыб, но никаких других животных (Сура 5:97).

129

Вода также несет огромное символическое значение, не в последнюю очередь, по той причине, что она является неотъемлемой для человеческой жизни; поэтому в ранних философских дискуссиях, например у Фалеса из Милета, было выведено заключение, что вода — первопричина всей жизни. Дьявол в своих высказываниях ссылается на античную натурфилософию. Другие культуры пришли к аналогичному выводу, в Древнем Египте первоосновой считался Океан Нуна, из которого возникло все живое, а также боги. В еврейской космогонии вода считалась предначальной, и Дух Божий сначала носился над водой (Быт. 1:2). Примечательно то, что вода во многих культурах воспринимается как стихия женского рода, так, в Китае она отнесена к женскому началу Инь. В форме дождя она может иметь мужской род, а именно semen virile, который оплодотворяет землю. В качестве дарящей жизнь вода выступает в христианском обряде крещения: согласно Иоанну (3:5), только те увидят Царство Божие, кто родился из воды и Духа. Наконец, в Коране (Сура 21:31) нам объяснено, что Бог создал человека из воды.

130

Откровение (22:1).

131

Дьявол ссылается здесь на события начала XVI в., вылившиеся в форменную истерию в 1524 г., когда на звездном небе возникло так называемое Большое Соединение (Королевский, или Золотой аспект) — планеты Сатурн и Юпитер показались под одним углом в зодиакальном созвездии Рыб в тригоне воды. В частности, это вызвало самую настоящую панику перед грядущим потопом, охватившую многих людей. Возможно, под впечатлением от этих событий Альбрехт Дюрер создал довольно странную акварель, на которой изображены огромные водяные столбы, грозящие обрушиться на идиллический пейзаж.

132

Здесь имеется в виду битва при Франкенгаузене 15 мая 1525 г. Когда после подбадривающей проповеди Томаса Мюнцера на небе появилась радуга, это явление было воспринято как знак победы, в частности потому, что радуга была выбрана восставшими своим символом, который был изображен и на их боевых знаменах. Княжеские войска, однако, окружили Вагенбург еще во время проповеди и потому смогли внезапно напасть на восставших крестьян и перебить их без особых потерь для себя. Соотносится ли радуга, как современный символ движения за мир, с символикой Крестьянской войны в Германии, требует тщательной проверки.

133

Под народом, который так хозяйственно относится к своим богам, Дьявол подразумевает японцев, к способности которых к культурной адаптации он испытывает своего рода уважение.

134

Дьявол ссылается здесь на судьбу Прометея, который не только создал человеку, но и дал ему огонь, чтобы способствовать стабильному культурному и техническому развитию людей, что, как известно, не понравилось богам, и они приковали его цепями к скале на Кавказе и насылали на него орлов, которые клевали его печень. Если бы у орлов была собственная мифология (а кто знает?), то наказанием для них стало бы ежедневное пожирание одной и той же пищи, а именно печени Прометея. У греков судьба Прометея, укравшего у богов огонь, была трагической и символизировала их пессимизм бытия; восстание людей против богов, против естественного порядка вещей и иерархии окончилось неудачей. Огонь, залог универсального владычества в Космосе, остался и далее в руках богов, а они наказал бунт Прометея вечным проклятием. В период индустриализации в начале XIX в отношение изменилось: Прометей прикованный богами к скале, освобожден, как это называет английский поэт Перси Шелли в 1820 г. в своем стихотворении «Prometheus unbound» (лирическая Драма «Освобожденный Прометей». — Прим. пер.). Наконец, человек взял на себя управление природой, победил богов, стал сам решать свою судьбу, освободил от страданий Прометея и вместе с ним все человечество. Вся гордость нового общественного слоя нашла выражение в этой новой трактовке древнего мифа. Огонь — и с ним ключ к владычеству в Космосе — находился окончательно в руках человека. В целом огонь содержит важный символический смысл и соответственно многозначно интерпретируется, будь это энергия Божественной власти, как в случае с Прометеем, или очищающий огонь (purgarium), который отделяет шлаки от чистой руды (латинское слово «purus», «чистый», этимологически тесно связано с греческим «pyr» — «огонь»), а также разрушительная сила, как тот вечный огонь, которым наказаны будут грешники в день Страшного Суда. Божественное происхождение огня должно быть ясным из того физического факта, что огонь при горении устремляется ввысь, к небу, месту обитания богов, что Солнце являет собой изначальный огонь и что время от времени с неба падают на Землю молнии.

135

Хокусай, собственно Накадзима Тецудзиро (1760–1849), выдающийся японский художник, крупнейший представитель направлений укиё-э и манга. Оставил богатейшее творческое наследие, охватывающее всю шкалу мотивов японского искусства, от исторических и жанровых сцен до изображений животных и растений, Хокусай был к тому же тем японским художником, который с середины XIX в. больше всех привлекал к себе интерес со стороны Запада. Наиболее известным его произведением является обладающая высокой символичностью и выразительностью картина «Волна» из цикла «36 видов горы Фудзи» (1823–1833). Сам жанр укиё-э возник в конце XVI в.; его мотивы — отражение быстротекущего преходящего мира — взяты по большей части из полной удовольствий городской жизни, а также из идеализированной повседневной жизни народа, часто с легким (как в упоминаемой бийдзин-га, или шунга) эротическим оттенком. Позднее, с конца XVIII в., в стиле укиё-э появились ландшафты. Определенный отзвук этой живописи имеет сегодня место в манга, форме японских комиксов, пользующихся популярностью на Западе и являющихся в Японии не только средством развлечения, но и способом передачи информации.

136

Быт. 8:21.

137

О семи печатях говорится в Откровении (5:8). Со снятием первых четырех печатей появились четыре всадника, за ними следовали смерть и разрушение. Снятие пятой печати освобождает мучеников, которые просят Бога о немедленном отмщении за свою печальную судьбу: «И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка святый и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» (Откровение 6:10). Эта просьба немедленно исполняется, а после шестой печати произошло великое землетрясение, «И солнце стало мрачно как власяница, И луна сделалась как кровь; И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет неспелые смоквы свои; И небо скрылось, свившись как свиток; И всякая гора и остров двинулись с мест своих; И цари земные и вельможи, и богатые и тысяченачальники и сильные, и всякий раб и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор» (Откровение 6:12–15). Со снятием седьмой печати миру окончательно приходит конец (Откровение 8); семь ангелов трубят поочередно, и с каждым разом на мир обрушиваются новые беды, описанные во всех подробностях, а когда «возгласит седьмой ангел, когда он вострубит, совершится тайна Божия» (Откровение 10:7) и с ней окончится существование этого мира.

138

Трагическая история Онана, который семя свое излил на землю, описана в Бытие 38; о реакции Бога лаконично сказано: «Зло было пред очами Господа то, что он делал; и Он умертвил его» (Быт. 38:10).

139

Отношения между Богом и людьми, прежде всего с отдельными индивидуумами, даются в библейских текстах неоднозначно: с одной стороны, Бог — господин, всемогущий и вездесущий Создатель, непостижимый и неизъяснимый, в конечном счете — недостижимый для людей. С другой стороны, в нужде своей человек может обратиться к Богу за помощью, причем в Библии неоднократно и подробно излагается, что просьбы такие в большинстве своем будут услышаны, особенно если просящий подаст их правильно и надлежащим образом. Стало быть, Библия показывает Бога владычествующего и Бога служащего, который в этом случае, словно атрибут владения, придается отдельному человеку — Бог Авраама. Возможно, такие представления о Боге происходят из Месопотамии, где существовала категория богов, переговоры с которыми были обычным явлением и находились в прямой зависимости «жертва — воздаяние». В этом случае это был личный бог, который наделялся именем клиента и наследовался поколениями. Такой бог управлял повседневными делами, так у него других дел не было. Когда в Библии говорится о Боге Авраама, то, в таком случае, власть Его распространяется на эту персону и его отпрысков, т. е. Он лишается категории всемогущества. В этом смысле Дьявол прав, заставляя задуматься над такой постановкой, когда в притяжательной категории (мой, наш Бог) говорят о существе, которое представляют себе как нечто трансцендентное и выходящее за рамки человеческих масштабов.

140

Можно было бы, да, пожалуй, и нужно заняться подземной историей человечества — от Гадеса до метрополитена. Сквозь эпохи и культуры развивались многочисленные и чрезвычайно различные представления о том, что происходит под землей, несмотря на то, что пещеры на земле предоставляли первые природные убежища в распоряжение человека времен палеолита, и неудивительно, что пещеры уже в ранние времена рассматривались в качестве символов как рождения, так и смерти. Там — в hieros gamos — были рождены боги (Юпитер, Зевс, Митра), но там же одновременно находился вход в Царство мертвых, ведь Гадес и Гель — это подземные пустоты. В соответствии с этим пещеры (или конструктивные элементы в виде пещер) вновь возникают в сакральной архитектуре, как в христианских апсидах, так и в исламских молельных нишах. В XIX в. получила развитие теория о том, что мы в этом мире живем не на внешней поверхности, а на поверхности внутри шара, которая получила название «Hohlwelttheorie» («Теория полой Земли, или Учение о полом мире»), нашедшая своих приверженцев и в Германий. Сама теория была предложена в 1818 г. американским капитаном в отставке по имени Клив Симмс, а затем, спустя несколько десятилетий, развита другим американцем по имени Сайрус Рид Тид. Из нее даже родилась особая религия — корейшизм (корехизм). В Германии эту теорию развивал и популяризировал в 1920‑х гг. Ганс Бендер. Фюрер СС Генрих Гиммлер даже снарядил в 1942 г. соответствующую экспедицию на Балтийское море, которая, однако, не принесла подтверждения этой теории. Сегодня нужно упомянуть, что современные антихристы (Усама бен Ладен, Саддам Хусейн) выбрали себе в качестве главной квартиры разветвленную сеть пещер, чтобы оттуда планировать свой злодеяния и управлять ими. Возможно, на такой выбор оказали влияние не только прагматические, но и физиологические и культурные факторы, на которых можно строить различные спекуляции. (В русской литературе теория полого мира затронута в романах академика В.А. Обручева «Плутония. Необычайное путешествие в недра земли» и «Земля Санникова, или Последние онкилоны». — Прим. пер.).

141

Что такое Святое место, подробно описано у Рудольфа Отто («Святое») и Мирчи Элиаде («Святое и Нечестивое»). В святом месте проявляется трансцендентная сила, присущая миру, тем самым такому месту придается сила и значимость, и в этом смысле оно становится единственно подлинным местом, в то время как прочее пространство без структуры и опоры воспринимается как аморфное. С установлением местоположения святых мест вообще возникает география хаотичного в остальном мира в результате того, что это сакральное место становится точкой отсчета или вообще центром мира, откуда производится измерение остального пространства. В определении такого места повторяется акт творения, в хаос вносится порядок. В мирском плане такое освящение становится более наглядным, если при захвате страны первое знамя водружается на этом месте, так, например, при первой высадке американцев на Луне в 1969 г..

142

Идол Мамон упоминается у Луки (16) и у Матфея (6). Его имя происходит из арамейского языка, где «mammon» означает «владение», «состояние» или «богатство». Отношение Христа к этому однозначно: «Не можете служить Богу и мамоне» (От Луки 16:13, аналогично: От Матфея 6:24). Позднее Мамон всплывает в греческом варианте — «Mamonas» — в византийских магических книгах, а в средневековой схоластике определяется в разряд дьяволов. В «Потерянном рае» Джона Мильтона он даже выступает в роли предводителя группы в войске Сатаны, которая повсюду рыщет за золотом. Идол Мамон олицетворяет не общую ориентацию на действительный мир, а скорее, исключительную направленность на материальные и прежде всего денежные ценности.

143

Здесь имеется в виду землетрясение 25 января 1348 г., эпицентр которого находился вблизи Виллаха в Каринтии, а магнитуда составляла, по оценкам, 7 баллов. Оно унесло около 10 000 человеческих жизней. Землетрясение ощущалось во всей Центральной Европе от Любека до Флоренции. Для некоторых современников оно приобрело особое значение, так как, вопреки пророчествам священных писаний, Град Господень не остался нетронутым и даже обрушилось несколько церквей. В Псалме 45:3–5 сказано: «Посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля, и горы двинулись в сердце морей. Пусть шумят, воздымаются воды их, трясутся горы от волнения их. Речные потоки веселят Град Божий, святое жилище Всевышнего». Однако это землетрясение дало шокирующий опыт, так как наглядна показало, что и для верующих нет на земле надежного места. Доброго христианина должен был повергнуть в неуверенность тот факт, что верующие умирают или впадают в нищету, в то время как сытые негодяи продолжают жить и благоденствовать. Некоторые негоцианты исполнились далеко идущих опасений, ибо в Откровении было пророчество, что о конце всех дней возвестит мощное землетрясение, и потому они в последующие за катастрофой дни вернули всем должникам проценты, чтобы убавить свои грехи перед грядущим днем всех дней. Это диктовалось и актуальным состоянием общества, ибо в поисках причин и виновников катастрофы взоры всех обратились к ростовщикам и евреям, которых за их бесчестную торговлю можно было объявить виновниками всех бед. Опасения того, что это не ограничится региональным событием, подогревались тем, что без особого труда можно было отыскать целый ряд знамений, которые незадолго до этого возвещали о большом несчастии: нападение саранчи в 1338 г., солнечное затмение годом позже, пожар 1342 г., ураганы и наводнения, а в 1343 г. случилось самое большое несчастье — повышение налогов (как таковое, оно не было предсказано в Откровении среди прочих напастей, но, по человеческим меркам, вполне могло быть включено в их число). Затем 1348 г. приготовил и без того обнищавшим европейцам Великую чуму, которая унесла сотни тысяч жизней. Некоторое послабление дал чрезвычайно богатый урожай винограда в 1349 г. То, что землетрясения разрушают не только дома и города, но и мировоззрения, показало Лиссабонское землетрясение 1755 г., которое показало, как один природный катаклизм разочаровывает людей в их современных надеждах на то, что они могут овладеть природой или, по крайней мере, укротить ее силы. Сегодня, несмотря на все успехи техники, люди еще не дошли до того, чтобы искусственно вызывать землетрясения, правда, успешно создают его опустошающие последствия: бомбардировки Герники, Ковентри, Дрездена или Токио, не говоря уже об атомных взрывах в Хиросиме и Нагасаки, дали вполне сравнимые с землетрясением разрушения. В этом смысле атака на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г. дает высоко символический эффект — и Град экономического божества не защищен от нападения злых сил.

144

Город может вызвать страх и ненависть уже одним фактом своего существования, особенно у тех, кто в силу своего религиозного мировоззрения мечтает вернуться назад в пасторальный рай, в естественное состояние. Отвержение города наблюдается постоянно, в разные времена и при различных обстоятельствах; английский поэт Перси Шелли пишет в начале XIX в.: «Город — это ад, как Лондон», и, принимая во внимание царившие в то время нравы, не совсем неправ. В дебатах о событиях 11 сентября 2001 г. указывалось на то, что, с точки зрения покушавшихся, не только башни-близнецы, но, по меньшей мере, сам город Нью-Йорк был вполне уместным символом ненавистного им мирового порядка. При этом речь шла не только об этом городе как центре капитализма, но, скорее, о многообразии и разнузданности, другими словами, хаосе огромной метрополии, которая тем самым далеко отошла от первоначального, ясного и четкого порядка, который лежал в основе плана ее создания (как бы ни выглядел этот план и какой бы информацией мы о нем ни располагали). По логике террористов, уже достаточно скверно, что люди были изгнаны из Рая, но не следует усугублять это несчастье созданием такого города, как Нью-Йорк.

145

Земля Сеннаар, где находились города Вавилон, Эрех, Аккад и Халне, упоминается в книге Бытие 10:10.

146

Иаков был одним из первых, кто путешествовал на небо, о чем сообщается в книге Бытие 28:12 и далее: «Вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней». Использование лестницы, чтобы подняться на небо, относится к ранним религиозным идеям во многих культурах, как, например, символические ступени пирамид. В метафорическом смысле они означают различные ступени, по которым должен взобраться человеческий дух (душа), чтобы обрести близость к Богу. О вознесении на небо в общем смысле, с помощью ли лестницы, или вместе с ангелом, или другим божественным существом, говорится во многих культурах, однако требуемый уже сейчас доступ к небу относится к великим надеждам почти всех религий. Так, о Мухаммеде говорится, что он из Иерусалима поднялся по лестнице до седьмого неба (или проскакал туда на своем верном коне, что, однако, вызывает вопрос, почему такая милость была оказана лошади). В этом смысле небо является утопией, причем не только во временнóм аспекте (в конце всех дней), но и в пространственном (за пределами этого мира, собственно на небе, хотя избранный может туда добраться). Современная утопия деконструировала эту взаимосвязь, перенеся цель всех надежд, альтернативу существующему миру, в категорию времени, измеряемого, однако, человеческими масштабами, так что, по крайней мере, существует шанс увидеть лучший мир при собственной жизни. Сюда следует добавить, что такой лучший мир может быть создан в результате активной деятельности человека, не ожидая решения далекого и отсутствующего Бога, прежде чем реализуется мечта о Рае. Сюда же могут быть отнесены представления о естественной эволюции, если допустить, что природа развивается, согласно «scala naturae», от низших к более высоким, или, по крайней мере, от простых к комплексным формам жизни (временно возглавляемым человеком). В этом случае становится ясно, что даже естественно-научные теории во многом обязаны специфическому культурному фону и не могут отрицать наличие такого наследства.

147

В Книге Бытие говорится, что было время, когда у людей был общий язык: «На всей земле был один язык и одно наречие» (Бытие 11:1). С тех пор как в Вавилоне были перемешаны языки и наречия, людей не оставляла тоска по тому единому и, наверное, совершенному языку. Умберто Эко в своей вышедшей в 1993 г. книге «В поисках совершенного языка» описал эту мечту. Многие выдающиеся мыслители, начиная со Средних веков, были просто одержимы этим и возлагали огромнейшие надежды на то, что однажды они смогут найти или сконструировать подобный язык. Если исходить из того, что все люди равны, поскольку равно были созданы Богом, то различия между религиями, культурами и народами вызваны лишь в незначительной степени расхождением интересов, но главным образом являются результатом семантических конфликтов, т. е. непосредственно последствием Вавилона. И наоборот, если можно было бы найти изначальный единый язык, то это решило бы большинство проблем. Философ Лейбниц полагал, что с помощью такого языка мы получим в наше распоряжение «арбитра в спорах, толкователь понятий, весы для взвешивания вероятностей, реестр всех вещей», и язык этот, «куда бы он не пришел, он, естественно, принесет с собой истинную религию». На самом деле, во многих культурах владение (правильным) языком понималось как признак цивилизации, и, соответственно, греки называли чуждые им народы варварами, которые могли говорить только «варвар» и, следовательно, не имели никакой культуры.

148

Уныние («acedia») или «печаль» («tristitia») сердца считается одним из семи смертных грехов и, возможно, является тягчайшим из них, ибо оно означает отсутствие надежды на спасение и, тем самым, недоверие Богу в Его намерениях или, по крайней мере, в Его способностях. Вилем Флюссер, написавший в 1993 г. «Историю Сатаны», считает этот грех особенно провокационным и соблазнительным, ибо он скрывается за «холодной, развязной, благовоспитанной, дружески улыбающейся, мягко вспыхивающей, всезнающей и ничего не знающей» позой, которая не производит впечатления грубой или пошлой, а ее истоки таятся не в хаотических глубинах человеческой души, а, скорее, в плодах знаний, познания и интеллекта. В древнегреческой медицине меланхолия относится к четырем темпераментам, характеризуется тяжелой кровью, т. е. замедленным движением крови в кровотоке, что ведет к печали, связанной с бедноетью инициативы, и, стало быть, перемежает уныние с грустью. Представление о печали и унынии сердца как о грехе встречается в Новое время у Артура Шопенгауэра, который развитие мира видит как взаимодействие воли и представления, так что отказ от воли, неготовность применить ее, угрожает самому существованию мира. Для Шопенгауэра воля не является объективным суждением, это «слепая воля, как влечение к жизни, жизнерадостность, стойкость, — то же, что заставляет расти растение. Эту жизнерадостность можно сравнить с веревкой, протянутой над сценой человеческого мира, на которой марионетки висят на незаметных нитях». Не будет этого каната, тогда ослабнет жизнерадостность, что «выражается в ипохондрии, сплине, меланхолии; ее полное исчезновение — в склонности к самоубийству, которое и совершается по ничтожному, даже просто воображаемому поводу, поскольку человек как бы ищет ссоры с самим собой, чтобы убить себя, как иногда ищут с подобной же целью ссоры с другими». Вот что можно прочитать в третьей книге его главного сочинения «Мир как воля и представление». В четвертой книге Шопенгауэр связывает грусть с познанием. Там можно прочесть следующее: «В общем и целом данная гению меланхолия покоится на том, что воля к жизни тем явственней воспринимает нищету своего состояния, чем более светлым интеллектом она озарена» (Москва. Наука, 1993, перевод М. И. Левиной). Если с этим видом познания увязывается и, скорее, пессимистическая оценка собственных возможностей действия, т. е. способностей к изменению нищеты, то отсюда непосредственно вытекает уныние, причем не как чистая леность, а как высшая форма познания необходимости. Таким способом лучше было бы описать, скорее, позицию интеллектуалов, которые, как писал в начале 1980‑х гг. немецкий автор Петер Слотердейк, все критикуют, но не могут собраться и действовать, поскольку «раз все стало проблематичным, значит, где-то безразличным» («Критика циничного разума», 1981). Дьяволу, который создал свой мир как алгоритм постоянного становления, действительно должна показаться грехом такая позиция,.а именно — умиротворенное удовлетворение состоянием мира, который все-таки ожидает своего усовершенствования в будущем.

149

Конечно, данное утке имя — Людвиг — явный намек на австрийского философа Людвига Витгенштейна, который специально занимался лингвистической философией. Дьяволу особенно пришелся по душе его «Логико-философский трактат» (русский перевод 1958 г.).

150

Каббала — особая форма еврейской мистики, развившаяся в раннем Средневековье, вероятно, в Испании. Само название («Kabbala» — значит «традиция») указывает на то, что ее приверженцы считали себя истинными толкователями священных текстов и, тем самым, веры. Для каббалистов было важно прежде всего расшифровать сокрытые в тексте Торы послания, т. е. расшифровать истинный смысл писаний и на этой основе, с одной стороны, найти тесный и прямой контакт с Богом, а с другой — творить чудеса, произнося сакральные имена и высказывания. Одним из главных произведений, оказавших весьма широкое воздействие, далеко выходящее за рамки Каббалы, была созданная в конце XIII в., вероятно, Моисеем Леонским (Моше де Леон), книга «Зогар» («Книга сияния», с намеком на Книгу Даниила 12:3, где сказано: «И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде — как звезды, во веки, навсегда»). Влияние Каббалы, вплоть до развития современной науки в конце Средневековья, очень многообразно и до сегодняшнего дня прослеживается еще в определенных эзотерических кругах.

151

В вавилонском Талмуде рассказано о раввинах Ханина и Оссайя, которые каждую пятницу занимались «Книгой Творения» и с ее помощью сотворили трехгодовалого теленка, которого в субботу употребили в пищу.

152

Представление, будто мир читаем, может быть прочитан или поддается прочтению, имеет старую традицию в европейской истории духовного развития (философ Ганс Блюменберг посвятил этой метафоре целую книгу «Читаемость мира», 1981). Сюда же входит допущение, что мир познаваем не только через чувственные впечатления, но и интеллектуально, т. е. может быть осознан с помощью разума, духа. Блюменберг обращает внимание на то, что когда говорят о развитии в связи с процессами, происходящими в мире, то это понятие связано с латинским смыслом слова «evolution», которым обозначается развертывание свитка. Представление о том, что вполне может существовать нечто вроде «Книги природы», которую способен прочитать человек, приближает ожидание того, что страницы такой книги простираются не только до сегодняшнего дня, но и дальше, так что в ней можно будет узнать переформированное будущее. Вопрос о том, как может выглядеть такая книга и, прежде всего, каким языком она написана, вызвал в Европе самые разнообразные дискуссии: в Каббале под ней понималась (практически в физическом виде) Тора, тексты которой необходимо анализировать и интерпретировать, для современных естественных наук она должна быть записана языком математических уравнений, а для орфистов, секты VI в. до н. э., язык, которым была написана эта книга, составляли музыка и математика.

153

Вопрос о том, доступна ли человеку истина мира (независимо от того, каким способом) или же человек может воспринимать только определенные знаки, которые он, в зависимости от эпохи и культуры, каждый раз вынужден интерпретировать заново, относится к важным, существенрым и, к сожалению, до сих пор безуспешным дискуссиям в духовной истории человечества. В этой истории различимы флуктуирующие фазы, что, собственно говоря, пробуждало в некоторые периоды надежду обрести часть действительной истины больше, чем в другие периоды. Например, для Августина не могло вообще существовать аутентичное познание природы человеком, поскольку ревнивый Бог не хотел передать человеку знаний о своем Творении больше, чем это было необходимо. В противоположность этому наука долгое время пребывала в уверенности, что можно раскрыть законы природы, вплоть до мельчайших деталей, путем постоянного наблюдения. С того момента, как Вернер Гейзенберг открыл в начале XX столетия, что некоторые из наблюдаемых нами процессов протекают именно потому, что мы их наблюдаем, такая уверенность исчезла. Сегодня исходят, скорее, из того, что мир в том виде, как он представляется наблюдателю (но и участнику), конституируется восприятием, причем под этим понятием объединяются не только чувственные, но, прежде всего, психические и культурные процессы; сенсорные раздражители оцениваются, классифицируются и обрабатываются по определенным правилам. Еще неоплатоник Плотин писал в своих «Эннеадах»: «Если, например, некоторые люди спали всю свою жизнь, то за вероятностное и убедительное они принимали бы только свои видения во сне; разбуди их кто-нибудь, и увиденное открытыми глазами они не сочтут достоверным и уснут опять». Эти правила обработки восприятий вырабатываются на базе индивидуальной предрасположенности, а также культурной, т. е. социальной формы. Вопрос о том, достоверны ли наши знания о мире, заменяется вопросом, окажутся ли они соответственными данной ситуации, т. е. способствуют ли выживанию. Таков тезис Фрэнсиса Бэкона, согласно которому истина (verum) соответствует пользе (utile).

154

Не все религии легитимизируют себя при помощи священных писаний, поскольку есть вопрос, какие книги и тексты могут быть признаны таковыми. Как в иудаизме, так и в христианстве имеется множество апокрифических текстов, которые по каким-то причинам никогда не включались в канонические священные писания или в определенный момент были исключены из их числа. Дискуссии по этим вопросам зачастую вели к схизме, когда определенные группы именно такой апокрифический текст чтили особо и потому не были признаны официальной традицией. Список канонических новозаветных писаний в том виде, как он и был утвержден на соборах в IV в., составлялся, исходя не столько из критерия подлинности, сколько из критерия полезности; включалось то, что способствовало укреплению Церкви и веры. Так, до того времени Деяния Апостолов, написанные разными авторами, рассматривались, скорее, как литературное произведение, ни к чему не обязывающее Церковь. То же касается и некоторых Посланий апостола Павла, возникших довольно поздно, на рубеже II в. В исламе ситуация представляется иной, ведь текст, переданный людям Богом, был зафиксирован и записан в довольно раннее время, однако после смерти Пророка он не мог легитимировать текст Корана. Такая неуверенность относится к хадисам, устным преданиям о словах и действиях Пророка, которые, несмотря на раннюю письменную фиксацию текстов, вызывают споры среди ученых и различных религиозных и философских школ.

155

Заметив, что в книге истории еще имеются чистые и незаполненные страницы, Дьявол затрагивает еще один немаловажный спорный вопрос, каким образом может быть выстроена история человечества, или она уже зафиксирована, хотя бы в рамках движущих ею законов, и потому ее можно предсказывать, зная эти законы. Над этим ломали голову многие великие люди, и можно найти свидетельства в пользу обоих высказываний: Цицерон вывел формулу — «historia magistra vitae», исходя, не в последнюю очередь, из понимания того, что история циклична. Циклический характер истории соединяет будущее напрямую с прошлым, словно кошка, кусающая себя за хвост, поэтому из истории можно вынести уроки на будущее. Аристотель, напротив, считал будущее неясным и отказывал исторической науке в прогностическом содержании. Даже если принять, что в истории человечества существуют определенные закономерности, это все равно оставляет без ответа вопрос, связаны ли эти закономерности с целями и задачами, ибо необходимо выяснить, кто — Бог или люди — ставит цели и какими мотивами этот кто-то руководствуется. То, что такие соображения отнюдь не носят эзотерический характер, показывает все возраставшая до недавнего прошлого популярность марксизма, который постулировал четко описанные законы общественного развития, избежать которые человек ни как личность, ни как часть группы (класса) не может.

156

Китайский шрифт развился в течение нескольких тысячелетий на основе рисованного письма и стал сложным, комплексным, образным (иероглифическим) письмом. Сколько появилось за это время иероглифов, вопрос спорный, во всяком случае — несколько десятков тысяч. Благодаря возможности комбинирования относительно простых основных знаков (радикалов) для получения новых знаков, китайский язык способен гибко отражать новые понятия. Понятие «астронавт», например, передается с помощью комбинации следующих знаков: «человек, который летит сквозь воздух». Поскольку в китайском языке существует больше знаков, чем слогов, для фонетического выражения могут стоять различные знаки, так что в звуковом воспроизведении смысл определяет контекст, в то время как написание остается одинаковым. В этом смысле шрифт и язык независимы, и китайское письмо действительно пригодно для универсального употребления. Это письмо используется не только в Китае и Японии (кандзю), но и в Корее, и во Вьетнаме, где оно имеет другую фонетическую основу.

157

В VII в. нашей эры буддийские монахи под руководством некого Цзин Ваня все известное им знание поместили в пятнадцать тысяч стел, которые до сих пор сохранились близ Храма Неба под Пекином.

158

Почти во всех мировых религиях неприятные стороны жизни связывают со сверхъестественными силами (демонами и богами), и таким образом Зло также приобретает нуминозное (божественное) качество, пользуется уважением и почетом. В политеистических религиях часто один из богов несет ответственность за то, что он изменяет и нарушает в целом добротный план творения другого (других), так что он не соответствует более интенциям Творца и оказывается вредным для человечества. Часто эта фигура подается как злодей, проходимец и обманщик — трикстер (trickster), который портит творения Создателя в результате своего неумения или злых намерений. Среди скандинавских богов таковым является Локи, коварство которого приводит к гибели молодого бога Бальдура и, в конце концов, вызывает Рагнарёк, последнюю битву. В то время как политеистические религии трактуют Зло как один из многих аспектов в семействе богов, выделяя для этого соответствующего бога, монотеистические религии должны как-то объяснить возникновение и продолжительное существование Зла, коль скоро в основе такой религии существует добрый творец (theos philanthropos). Они и делают это, возлагая чаще всего ответственность за это на самих людей и их поступки (грехопадение, первородный грех). Во всяком случае, в этих религиях наблюдается тенденция, по крайней мере в народных вариантах толкования, признавать, кроме того, демонов и злых духов, которые появились после восстания против Доброго бога (тем самым поступки людей и их ответственность, естественно, ставятся под сомнение, поскольку грехи люди совершали не по собственной инициативе, а были совращены этими самыми бесами).

159

Заявление Дьявола о том, что он не должен печься о законах, которые сам и издает, звучит цинично и является таковым. Сослаться, кстати, можно на то, что Карл Шмит («Политическая теология», 1922) определяет суверенитет правителя именно этим пунктом: суверенен тот, кто решает вопрос о введении чрезвычайного положения, причем решает, назрело ли такое положение, а также о том, что в этом случае должно быть осуществлено. Далее, во время чрезвычайного положения перестает действовать обычная правовая система, правитель не придерживается ее и выходит из-под контроля (народа, парламента и пр.).

160

Во времена относительно простых средств передвижения и слабо развитой инфраструктуры путешествия превращались в нелегкие испытания, связанные с различными опасностями для жизни и здоровья. Многие путевые заметки, в том числе и современных путешественников, наглядно показывают, в какие приключения приходится пускаться путешествующим. Поэтому семимильные сапоги, которые получил Петер Шлемиль в обмен на собственную тень, были очень хорошим предложением, ведь благодаря им можно было развить скорость до 600 км/ч, что стало возможным только в середине XX в. с появлением самолетов.

161

Мастер Кʹунг стал известен на Западе под именем Конфуция. Он жил между 551 и 479 гг. до н. э. в Шаньдуне, одной из восточных провинций Китая. Хотя на протяжении многих лет он занимал при различных дворах пост советника, при жизни ему не удалось оказать существенное влияние на политическое развитие страны. Только после смерти его учение стало пробивать себе дорогу в жизнь в Китае, сохранив свое значение до нашего времени. Конфуций не был основателем религии традиционного типа, хотя религиозные элементы играли важную роль в его политико-философской системе. Небо, которое Конфуций считал мыслящим существом, ставит перед людьми абсолютные нравственные требования, охватывающие обязанности и добродетели как правителей, так и их подданных. Познать эту волю Неба и выполнять ее на Земле является в равной степени задачей философии и политики. Правитель (император) является третьим в союзе с Небом и Землей. Он — хранитель заветов Неба и должен достойно и по совести выполнять его указания. Народ, должен учиться добродетелям, без которых невозможно существование общества. Расцвет и падение империи зависят от нравственного поведения властителя и его министров. Подданный может сделать свою жизнь счастливой, следуя Небесной воле. Вопросы, какова внутренняя структура Неба, какие мотивы побуждают его волю, какие планы существуют у Неба относительно мира и людей, мало интересовали Конфуция. Для него было важнее, как следует вести себя по отношению к заданным константам. Например, «можно почитать духов и демонов, но следует держаться от них подальше». Разработанные им философская система и теория государства до сих пор играют важную роль в восточноазиатском культурном регионе. Некоторые китайские политики, как, например, бывший премьер-министр Сингапура Ли Куань Ю, объясняли успех южноазиатских стран в 1990‑е гг. превосходством конфуцианства по сравнению с западными религиозными системами. Действительно, конфуцианство ставит на первое место определенные добродетели — долг, труд, дисциплину, которые аналогичны аскетическому протестантизму, существенно способствовавшему развитию капиталистической экономики. С другой стороны, в конфуцианстве огромное значение имеет семья, что в немалой степени способствует развитию предпринимательства, однако препятствует возникновению крупных капиталистических концернов, основывающихся не на семейной кооперации.

162

Относительно понятия «пневма» (pneuma) и его значения для греческой философии и представлений гностики см. прим. 49 к главе «Книга Бытия».

163

Понятие «периферия» тоже имеет важное значение, ибо только с края можно вообще определить, где находится центр. Куда бы подевалось урбанистское высокомерие, не будь села? И иногда, к огромному удивлению горожан, великие преобразования начинаются именно в провинции, в отдалении от тех мест, где они в один прекрасный день начнут действовать во всю силу, словно поначалу без помех и излишнего внимания они копили силы для штурма городских бастионов. Иногда провинция становится анклавом возможностей, пристанищем, откуда дух времени черпает новые импульсы. Действительно, многие разработки, приведшие в конце концов к Промышленной революции, возникли там, где структура сословного общества не была выражена ярко, т. е. в сельских областях, где не было цеховой иерархии и которые были отсталыми в экономическом и социальном плане по сравнению с центрами торговли и ремесел. Вопрос о значении периферии вновь встал в настоящее время со всей остротой, особенно после событий 11 сентября 2001 г.: с одной стороны, на Западе безрассудно привыкли к значению собственной силы и могущества центров, дескать, это мы диктуем в подобающей случаю форме остальному миру моду и мораль, ибо в чрезвычайной ситуации решают не этические принципы, а экономическая мощь и близость к нашей (западной) культуре. С другой стороны, за это время стало более чем очевидно, что периферия не собирается дольше мириться со своей незначительностью и вполне располагает необходимыми средствами, чтобы доставить центрам неприятности. Во всяком случае, непредвзятый взгляд на историю показывает, что социальное и региональное распределение ролей между центром и периферией носит временный характер и может измениться. По меньшей мере, следовало бы усвоить, что центры каждый раз заново должны напрягаться, чтобы сохранить свои роль и могущество.

164

Понятие «Спасение» относится к важнейшим и самым красочным почти во всех религиях, это, без сомнения, вызвано тем, что Оно является одной из самых существенных функций религии, объясняет наличие в этом мире очевидного страдания и предлагает правила поведения по отношению к нему. В этом вопросе религии отличаются прежде всего в том, каким образом человек приобщается к наслаждению Спасением. Большинство религий исходит из того, что для этого требуется власть богов в смысле акта милосердия или осуществления заключенного однажды договора, который определяет обязанности человека и конституирует право на Спасение. Интересно, что в еврейском языке понятие, используемое для обозначения Спасения, происходит из правовой системы, где оно означает «выкуп» или «избавление» от ущербной правовой ситуации; точно так же понятие «вина» имеет сегодня особенно ярко выраженную имущественно-правовую коннотацию. Theos sôtêr — Бог-Спаситель. К Нему взывают, чтобы Он избавил как от конкретного, так и от абсолютного Зла, т. е. как от личных временных страданий, так и для того, чтобы положить конец этому миру, воспринимаемому как скверный и злой, а на его месте восстановить добрый порядок, который не утрачен навсегда. В некотором роде противопоставлением этому является буддизм, который, правда, точно так же открывает возможность спасения, однако без вмешательства богов, а путем правильного поведения самогó индивидуума, т. е. через аутосотеризм.

165

Бабушка — единственная родственница, которую в немецкой традиции приписывают Дьяволу (черту); считается, что она в состоянии обуздать черта, как это имеет место в сказке о черте и трех золотых волосках (сказка братьев Гримм. В ней король обещает выдать свою дочь замуж за героя, если он спустится в ад и добудет у черта три золотых волоска. — Прим. пер.). В англосаксонской традиции Дьяволу придают иногда мать (как у Шекспира), а иногда — жену (dam), и в этом случае это, конечно, Лилит, которая после ухода из Рая искала пристанища у демонов. Иногда речь идет о дочерях Дьявола, деятельность которых предполагается, прежде всего, в портовых городах, что, принимая во внимание царивший там во все времена разврат, не может вызывать удивления. Примечательно, однако, что в любом случае с чертом обычно не связывают никаких родственников мужского рода, что, конечно, многое говорит о позиции религии по отношению к женщинам. (В русской народной традиции также фигурирует чертова бабушка, но чаще упоминают чертову мать. — Прим. пер.).

166

Единственной женщиной, играющей в христианской традиции особую роль, является Мария, благословенная среди дев родить Сына Божия. Соответственно в некоторых сектах гностиков для Триединства употребляется формула — Отец, Мать и Сын.

167

Словом «magoi» («маг», «волхв») в Античности обозначали первоначально священнослужителей в персидских религиях, занимавших важные позиции в государстве и обществе. Источники дают противоречивые сведения об их задачах и обязанностях в исполнении соответствующих религиозных ритуалов, во всяком случае, укоренилось мнение, что они пользовались определенными магическими ритуалами, использовали астрологию и толкование снов. В Новом Завете маги появляются как трое мудрецов с Востока (Матф. 2:1), пришедших почтить новорожденного Иисуса и принесших Ему подарки. В этой связи представляет интерес, что царь Ирод убеждается в том, что в Израиле свершается великое событие, не только через мудрецов, которые пришли к этому выводу на основе научных наблюдений и исследований («Мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему» [Матф. 2:2]), но и через вынесших свое суждение книжников («И собрав всех первосвященников и книжников народных, спрашивал у них: где должно родиться Христу? Они же сказали ему: в Вифлееме Иудейском, ибо так написано чрез пророка» [Матф. 2:4–5]). Этот небольшой рассказ свидетельствует о том, что в науке постоянно имеет место некое противостояние традиции (писаний) и эмпирии (наблюдений). В магии главным образом делаются попытки с помощью определенных ритуалов повлиять на волю и действия метафизического существа. Если между действиями богов и событиями на земле существует взаимосвязь подобно причине и следствию, то в этом случае есть смысл оказывать влияние на богов, чтобы получить определенные желаемые результаты. Если при этом исходить из того, что воздух в качестве коммуникативного медиума имеет важное значение и что Бог одним лишь Словом создал все вещи, то тогда и человек может влиять на реальность, произнося слова и называя имена (при условии, что он знает правильные слова и имена). В определенном смысле к волшебным (магическим) словам может быть отнесено и благословение, которое дается в рамках церковных ритуалов.

168

Рассказ Дьявола о юных годах мальчика Иисуса и о Его часто довольно странных поступках основан на апокрифическом «Евангелии детства от Фомы», заключающем в себе сказания о детстве Иисуса. Этот текст, в основном его главные части, возник во II в., возможно в среде гностиков, маркозийцев, на греческом языке. В библейских Евангелиях содержится относительно мало сведений, за исключением рассказа о двенадцатилетнем Иисусе в храме (Л. 2:41–52), о детстве и юности Иисуса. Наряду с упомянутым Евангелием эту брешь заполнили «Первоевангелие Якова» (возникло также во II в.) и «Подложное Евангелие Матвея» (VIII или IX вв.).

169

Вопрос, почему именно еврейский народ, а не какой-либо другой был избран Богом, остается неясным, и в тексте Библии об этом ничего не говорится. Там особая связь между Богом и Его избранным народом объясняется скорее генеалогически, при этом более или менее прямое происхождении еврейского народа от Адама и Евы объясняется с помощью пространных генеалогических таблиц (см., напр.: Быт. 5). Такое соотнесение происхождения собственного народа с началом мира не столь редко, в частности японцы убеждены, что, по меньшей мере, их владыки, а, возможно, и весь народ произошли от богини Солнца Аматерасу. Тот факт, что даже при жизни Адама и Евы существовали уже другие народы, становится ясным из Книги Бытия (4:16): «И пошел Каин от лица Господня; и поселился в земле Нод, на восток от Едема». Впоследствии не было такого народа, принявшего христианство, который не был бы твердо уверен в том, что он избран Богом (god's own people, god's own country) и не искал бы, как следствие, определенных для себя привилегий. Но быть избранным Богом народом имеет не только хорошие стороны, что отражено в еврейской мифологии, ибо одновременно Бог много требует от избранного народа.

170

Рассказ о посещении Иисусом Гадеса изложен согласно второй части апокрифического «Евангелия Никодима» (главы 17–27). В этом описании интересно то, что речь и нем идет не об абстрактом Аде, а о пещере, подземном мире, поданном согласно греческим представлениям, где правит опять же греческий бог Гадес, в то время как Дьявол находится там в качестве гостя и не обладает никакой властью над этим местом.

171

Итальянской святой Катарине Сиенской во сне однажды явился Иисус и взял ее себе в невесты; в знак обручения, как она сообщила, Иисус надел ей на палец кольцо, и это кольцо было не чем иным, как крайней плотью, которую удаляют при обрезании.

172

Представление о пургаториуме, или Чистилище, возникло только в Средневековье, когда потребовалось разъяснить, что происходит с людьми, которые были недостаточно хорошими, чтобы сразу быть взятыми на Небо, или не совсем плохими, чтобы получить вечное проклятие и очутиться в Аду, т. е. с большинством людей. Им должна быть предоставлена возможность очищения и после завершения жизненного пути, чтобы судьба их душ была решена не в момент смерти, а в день Страшного Суда. Чистилище, таким образом, является очищением, равно как и наказанием, в конце которого ожидается освобождение от всех грехов. Продолжительность пребывания в Чистилище, естественно, связано с образом жизни на земле, поэтому имеет смысл не только доверяться воздействию Чистилища, но уже в этом мире вести по возможности праведную жизнь. Поскольку души во время пребывания в Чистилище продолжают существовать, позднее пришли к идее, что человек сам или его потомки могут оказывать влияние на ситуацию в Чистилище, читая по этим бедным душам службы и молитвы или принося другие жертвы, чтобы таким образом смягчить наказание и сократить время пребывания души в Чистилище. Проведение этой идеи в жизнь хотя и ускорило раскол Церкви, когда особенно возросло недовольство по поводу индульгенций, но зато вызвало приток денег в церковные кассы (и дало возможность осуществить возведение блестящего нового собора Святого Петра в Риме).

173

Беседа между Иисусом и Дьяволом подробно описана у Матфея (4:1–11) и у Луки (4:1–13). В обоих рассказах Дьявол быстро прекращает свои попытки, но не потому, вероятно, что ему не приходили в голову новые искушения (не следует недооценивать творческие способности Зла), а, очевидно, по той причине, что он заранее был убежден в бесплодности своих усилий, причем ему должно быть изначально ясно, что он мог бы своими предложениями совратить человеческую часть Иисуса, но отнюдь не Божественную, ибо что может предложить Дьявол Всемогущему Богу?

174

Симон Киринеянин упоминается в Новом Завете («И заставили проходящего, некоего Киринеянина Симона, отца Александрова и Руфова, идущего с поля, нести крест Его» [Марк 15:21]: «И когда повели Его, то, захвативши некоего Симона Киринеянина, шедшего с поля, возложили на него крест, чтобы нес за Иисусом» [Лука 23:26]). Симон, вероятно, происходил из Киренеики, что расположена в современной Ливии, о чем свидетельствуют и нееврейские имена его сыновей. Тезис о том, что он был вместо Иисуса распят и умер, выдвигается в некоторых гностических текстах, в основном у Василида. Этот тезис должен показать, что Сын Божий даже в такой критической ситуации оставался хозяином положения и был способен без проблем избежать козней плохо настроенных по отношению к Нему властителей мира архонтов, более того, Он смог при этом подвергнуть их осмеянию. В «Апокалипсисе» Петра, одном из гностических текстов, найденных в Наг-Хаммади, сказано по этому поводу следующее: «Спаситель сказал мне: "Тот, кого ты видишь, радостного и смеющегося, там наверху, у креста, есть живой Иисус. Но тот, кому во длани и стопы вбивают гвозди, есть Его плотское воплощение, которое подменено"». И в Коране (Сура 4 и 155 и далее) мы находим аналогичные указания: «А они не убили его и не распяли, но это только представилось им». Вопрос о том, что произошло с Иисусом дальше, вознесся ли Он тотчас, как Сын Божий, на небо или еще бродил по земле, как человек, остается спорным. Существуют теории, что Он отправился в Индию и/или Японию, чтобы проповедовать там, но есть сообщения, как это имеет место в ранних сочинениях Тацита, что Он еще в течение сорока лет после своей смерти якобы устраивал восстания в Риме.

175

Здесь в своей аргументации Дьявол повторяет философа Эрнста Блоха («Атеизм в христианстве», 1968), который задается вопросом: «Обязательно ли быть Сыном Божьим, чтобы бродить после своей смерти, или это было доказательством мессианства?». Блох указывает на то, что еще в Ветхом Завете было сказано, что проклят пред Богом всякий повешенный (Второзаконие 21:23), теперь же, в случае Иисуса, именно то обстоятельство, что Он был распят, вообще делает Его владыкой и Христом (Ап. 2:36). Воскресение из мертвых во многих религиях не представляет собой ничего необычного, именно так объясняется смена времени (день, месяц, год). Бог, отвечающий за плодородие, умирает осенью и возрождается весной. Однако в христианской традиции такая способность сохраняется только у Иисуса; те же, кому позднее удавалось преодолеть смерть (вампиры, призраки и т. п.), достигали этого благодаря пакту с Дьяволом или своим дурным поступкам.

176

Вопрос о том, в каком соотношении воплощены у Иисуса божественное и человеческое начала — как бы эзотерически ни прозвучал бы он сегодня — долгое время приводил на заре христианства к серьезным, частично даже военным конфликтам, при этом не всегда было ясно, вызван ли такой конфликт действительно серьезным теологическим спором или являлся узаконенным религией поводом для устранения противника.

177

Предложение идола Мамона продавать еще и мочу Иисуса не столь уж странно, как это может показаться на первый взгляд. В Средние века французским королям приписывалась исцеляющая сила, приобщиться к которой можно было простым прикосновением или через их мочу, которой торговали весьма успешно. На самом деле среди многочисленных реликвий, относящихся к личности Иисуса, находятся Его пеленки (в которых вообще-то не было нужды, поскольку Его тело не давало выделений), а также крайняя плоть, которую удаляют у мужчин при обрезании. Существуют также платки, пропитанные Его кровью или потом. В Вифлееме находится кусочек белого известняка, который считается засохшим молоком Марии. Реликвии, относящиеся не только к Иисусу, но к другим мученикам и святым, играли в христианстве, как и во многих других религиях, всегда очень важную роль, например зубы Будды в Канди, на Шри-Ланке. Иногда кости святых рассекали и дробили, чтобы дать возможность как можно большему числу людей приобщиться к целительной силе мощей. За этим кроется, в частности, современное соображение, что даже небольшая часть святых мощей сохраняет всю полноту целительной силы. Сегодня такую систему назвали бы фрактальной, в которой каждый ее элемент сохраняет в равной степени структуры и свойства всей системы. За овладение реликвиями тоже велись войны, совершались грабительские набеги, и идол Мамон был прав, подчеркивая, какие огромные суммы денег вращаются в этом бизнесе.

178

Имеется в виду философ Эрнст Блох.

179

Указание Дьявола на то, что «философу следует учиться у муравьев», было позднее использовано Сёреном Кьеркегором во второй части его вышедшего в свет в 1843 г. сочинения «Или — или». Современному читателю контекст, в котором Кьеркегор дает такой совет, может показаться скорее невежественным: «Ты часто издеваешься над противоположным полом, я тебя много раз предупреждал, чтобы ты прекратил это; смотри на юную девочку как на пока еще несовершенное существо, и хочу тебе сказать, учись у девочки пользоваться временем, ибо тут она прирожденный виртуоз». В третьей книге своих басен Готхольд Эфраим Лессинг говорит нам, чему мы (как будучи философами, так и не являясь таковыми) можем действительно научиться у муравьев, а именно: в молодые годы быть прилежными и прилежно накапливать добро, а на склоне лет наслаждаться собранным. В этом смысле муравья можно было бы поместить на герб организации пенсионного обеспечения. В Библии также есть ссылки на муравья как пример для подражания: «Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым. Нет у него ни начальника, ни приставника, ни повелителя; но он заготовляет летом хлеб свой, собирает во время жатвы пищу свою» (Притчи Соломона 6:6–8). Они принадлежат к тем, кто «мудрее мудрых: муравьи — народ не сильный, но летом заготовляют пищу свою» (Притчи Соломона 30:24–25). Может заинтересовать еще одно свидетельство: Сура 27 Корана озаглавлена «Муравей», причем в стихе 18 действительно появляется муравей, который предостерегает своих сородичей перед прибытием Соломона и его войска, чтобы им не оказаться раздавленными. Из этого можно извлечь урок, что муравьи (слабый народ на земле) обладают достаточной мудростью, чтобы не становиться на пути сильных, которые могут уничтожить слабых без всякого намерения. Об утках вообще ничего не говорится ни в Библии, ни в Коране, ни еще в каком-либо Священном Писании значимых религий.

180

Имеется в виду племя амазонок (у них не было грудей, их называли «одногрудыми, поскольку они отрезали себе правую грудь, чтобы лучше пользоваться стрелой и луком»), которые, согласно греческим сказаниям, проживали в Малой Азии. Представление о том, что может существовать воинственное общество, где главенствуют женщины, а мужчины служат только для размножения, довольно чуждо греческой античной культуре, ибо там гомосексуализм являлся общепризнанной сексуальной практикой. Можно вполне исходить из того, что миф об амазонках возник в разногласиях с племенами, где царил матриархат. Поэтому не вызывает удивления, что их поочередно побеждали Геракл, Тезей и Ахилл, пока их не разгромили окончательно после смерти их предводительницы Пенфесилеи. В этой связи, для полноты изложения, упомянем, что существуют муравьи-амазонки, которые, напротив, держат в рабстве других насекомых, чтобы кормить свое потомство.

181

Герон Александрийский творил на рубеже новой эры в Александрии, занимался математикой, инженерной и измерительной техникой; оставил описания подъемных механизмов и кранов, прессов, зубчатых шестеренок, пушек, пневматических машин или нагревательных печей, которые довольно близки возникшим почти две тысячи лет спустя паровым машинам.

182

Филон Византийский, именуемый также механиком, жил около 250 г. до н. э. в Александрии; он оставил после себя сочинение в девяти томах под названием «Mechanike syntaxe», где обобщил знания своего времени по механике. Филон одновременно искал не только техническое решение, но и эстетическое одновременно.

183

Архит жил около 400 г. до н. э. и был одним из самых значительных исследователей своего времени; он занимался не только механикой, но и математикой, вывел постулат, что число представляет собой суть всех вещей и поэтому с помощью математики можно определить природу не только Космоса, но и отдельных вещей. Ему принадлежит наблюдение, что высота тона зависима от скорости движения тела, издающего звук.

184

Архимед жил в III в. до н. э. и был одним из выдающихся математиков и физиков Античности; с ним связано открытие нескольких важнейших законов математики.

185

Здесь Дьявол описывает более или менее подробно состояние античной техники, о которой с полным правом можно сказать, что она была очень близка открытиям и изобретениям, которые в XVII и XVIII вв. положили начало современному научно-техническому развитию. Например, в 1900 г. близ греческого острова Антикифера нашли в затонувшем корабле странный артефакт размером с коробку из-под обуви, на внешней стороне его находились диски, а внутри — целая система бронзовых зубчатых шестерен. Ныне полагают, что это тщательнейшим образом разработанный технический узел, скорее всего, для механических часов, изобретение которых не может быть точно датировано, но для Европы может быть отнесено не раньше, чем к Средним векам. Во всяком случае, еще Цицерон в I в. упоминает инструмент, который «недавно был сконструирован нашим другом Посейдоном и который при каждом обороте показывает движение Солнца, Луны и пяти планет». Если добавить к тому же те технические достижения, полученные к этому времени (до рубежа эпох) в других культурах, в Китае (книгопечатание, компас, фарфор, порох) или Индии (металлообработка, математика), то становится ясным, что европейская современность имеет особое значение не в области познания и использования природы и ее законов, а скорее в тесном соединении с экономикой, т. е. с хозяйственным освоением соответствующих, продуктов. Неоднократно указывалось на то, что широкое применение рабского труда как в Греции, так и в Риме препятствовало развитию техники, сокращающей затраты труда, что в такой безапелляционной форме не соответствует истине, ибо техника должна стать дешевой и надежной, чтобы конкурировать с рабским трудом. Но это объясняет, почему европейская современность является в первую очередь культурным феноменом, где мышление и действия в рамках экономических (капиталистических) категорий играют все более важную роль среди постоянно растущих групп населения. Этим можно также объяснить, почему в исламских странах, несмотря на изначально равный доступ к науке и технике и сравнимое обеспечение капиталом, не состоялось такое же развитие, как в Европе. Получение денег ограничивалось в рамках торговли и не распространялось на технику и промышленность.

186

Парменид — греческий философ, жил около 500 г. до н. э., он был одним из первых философов, которые делали четкое различие между восприятием (чувствами) и мышлением (разумом), при этом доступ к вечному и неизменному бытию возможен только через разум, а на чувствах основываются только недостоверные и противоречивые мнения людей, не имеющие никакого отношения к истинному бытию.

187

Зенон жил около 450 г. до н. э. и погиб, очевидно, во время неудавшегося восстания против местного тирана. Будучи учеником Парменида, отрицал движение и множественность вещей; ему принадлежит знаменитый парадокс о соревновании в беге между Ахиллом и черепахой, которую Ахилл не может догнать, если она имела предварительно фору.

188

Демокрит жил около 400 г. до н. э., одним из первых постулировал учение об атомах и пустотах между ними. Чисто количественные (квантитативные) состояния, условия и движения атомов становятся, таким образом, причиной и основанием качественного (квалитативного) многообразия и движения мира явлений. В противоположность Пармениду и Зенону, он был убежден в том, что истинная природа вещей постигается только с помощью мышления. В этом смысле он является материалистом, так как, согласно его учению, биологические явления и само мышление материальны и могут быть объяснены на основе определенных атомов, атомных соединений и их движения.

189

Левкипп жил около 450 г. до н. э. и был учителем Демокрита. Будучи сам учеником Зенона, он тем не менее в споре с его тезисом о невозможности существования бесконечно малых частиц материи основал атомистику, хотя атомы и чрезвычайно малы, они обладают поддающейся определению величиной, внутри которой существует только пустота. Такое представление просуществовало, как бы то ни было, до середины XX в., пока наконец не были обнаружены в субатомном пространстве материя и энергия или, как в ином случае физики могли бы представить себе, жизнь в этой части мира.

190

У Гесиода, жившего в Греции около 700 г. до н. э. и являющегося, наверное, первым известным по имени поэтом Европы, говорится относительно воздействия конкуренции на людей: «…она подталкивает даже ленивых к работе […] Так, сосед соревнуется с соседом за лучший урожай […] Горшечник состязается с горшечником, плотник с плотником, нищий завидует нищему, рапсод — рапсоду».

191

Такое описание счастья на земле принадлежит римскому поэту Марциалу, жившему в конце I в. С современной точки зрения вряд ли захочется что-либо возразить этому образованному и, по всей вероятности, зажиточному господину Марциалу.

192

Школы философов собирались чаще всего в садах гимназий или домов богатых покровителей, где можно было вдали от суеты и дневной жары посудачить в тени оливы о боге и мире. Понятие школа, в свою очередь, происходит от латинского schola, берущего начало от греческого schole, что означает, ни много ни мало, досуг.

193

Мессия — помазанник — представляет собой специфический еврейско-христианский вариант спасителя, он — Спаситель, Несущий Благодать. Представление о такой персоне божественной или человеческой натуры проецируется во многих культурах на правящего властителя, который несет своему народу благо в широком смысле слова, до тех пор, пока он правит в соответствии с законами Неба. У германцев с этим была связана идея «королевской благодати», а во Франции в Средние века считалось, что от одного только прикосновения к королю можно получить исцеление от всех болезней. В еврейской традиции царь изначально идентифицировался с Мессией, например цари Саул и Давид. Однако ожидание того, что Мессия принесет не только земную благодать, встречается в еврейской мифологии с древних времен, например у Исаии: «Ибо младенец родился нам; Сын дан нам; владычество на раменах Его, и нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира» (Исаия 9:6). Таким образом, Мессия первоначально являлся сакральным царем, призванный обеспечивать Божественный порядок в этом мире. Впоследствии у евреев появились такие понятия, как «Мессия» и «мессианство». Эрнст Блох назвал как-то еврейский народ мессианской совестью мира. И действительно, ожидание Мессии является конститутивным для иудейской веры. Так, Маймонид пишет в XII в., что следует верить и считать истинным то, что «Мессия грядет и Он не опоздает и срок Ему устанавливать не надо». В течение 800 лет после Маймонида насчитывалось около 80 еврейских лже-мессий, провозглашавших свое божественное происхождение и возвещавших о конце мира и одновременно спасении всех верующих. Согласно иудаистской и христианской традициям, Спаситель явится не тогда, когда беда особенно велика, а в тот момент, когда верующие окажутся достойными его возвращения, стало быть, украшенным словно невеста перед свадьбой, «и как жених радуется о невесте, так будет радоваться о тебе Бог твой» (Исаия 62:5); «и я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный, как невеста, украшенная для мужа своего» (Откр. 21:2). Воздействие таких мессианских фигур, появлявшихся чаще всего во времена экономических, политических или социальных кризисов, зиждилось в довольно значительной степени на том, что Макс Вебер называл харизматическим поведением, сущность которого состоит в том, что носителю харизмы приписываются «специфические, понимаемые как сверхъестественные способности тела и духа» (Макс Вебер. «Экономика и общество», 1921). Вебер указывает на то, что, ожидая Спасителя, Божественное послание должно показать себя в том, что отдавшиеся ему живут в благополучии. В христианстве Мессия — символ другой надежды, а именно — надежды на избавление от страданий в этом мире, что достигается не действиями отдельного человека, а только Божественным существом, и не в этом мире, ибо «царство мое не от мира сего» (Иоанн 18:36).

194

Утверждения Дьявола, что он делал попытки сначала убедить апостолов, а затем соблазнить их, не находят подтверждения в Деяниях Апостолов, точно так же, как и его рассказы о преследованиях апостолов. Они, хотя и были мучениками в подлинном смысле греческого слова «martyrer» («martys» означает по-гречески «свидетель», поскольку они действительно были свидетелями и Воскресения Иисуса и Благой Вести), но их не преследовали в узком смысле слова, то есть не предавали пыткам и казням со стороны религиозных или государственных институтов. Исключение составляет апостол Иаков, который в 44 г. был приговорен к смерти во время правления Ирода Агриппы. (Стефан, о чьих мучениях говорится в Деяниях Апостолов [7:57–58], был одним из семи диаконов, отобранных Апостолами, чтобы нести Слово Божье и возвестить о Воскресении Иисуса). Мучениям и казням верующие подвергались позднее, когда споры о религии приобрели политическую окраску в связи с вопросом о религиозной акцептации императора. В это время те, кто открыто заявлял о своей вере и держался ее при любых обстоятельствах, а именно confessors, стали мучениками. С точки зрения Церкви особым человеком является тот, кто готов страдать за свою веру и умереть за нее, не в последнюю очередь потому, что так поступил Иисус. Ранние святые были почти все без исключения мучениками, которых лишили жизни самым жестоким образом, и иногда представляется так, что их чудесная целительная сила была пропорциональна тем мучениям, которым их подвергали. Шансы верующего европейца последовать примеру Иисуса и стать мучеником заметно снизились, когда христианство здесь стало признанной государственной религией, а обращение язычников в христианскую веру в целом завершилось. В этом смысле возникновение аскетического образа жизни, например монаха, эремита и пр., стали рассматривать как своего рода мученичество, но, естественно, не такое строгое и опасное.

195

Согласно конфуцианским взглядам правитель (император) переставал быть легитимным монархом в том случае, если вступал в разлад с силами Неба и лишался их поддержки. Это становилось ясно после таких знамений, как неурожай, наводнения, засуха или землетрясение. Тогда народ не только имел право, но и был уже должен найти нового повелителя, который успешной борьбой за престол мог доказать, что он угоден Небесам. Такие представления бытуют и сегодня; в частности сообщалось, что коммунистические власти опасались социальных и политических волнений каждый раз, когда учащались неурожаи или землетрясения.

196

Плотин жил с 204 по 270 гг. и основал школу неоплатоников. Он углубил идеи Платона о разграничении духовного идеалистического и материального чувственного миров. Реальный мир, в котором мы живем, является результатом существования духовного мира, выплеснутым вовне. Материальный мир, более грубая, примитивная и низкокачественная субстанция по сравнению с духовным, чуть ли не в смысле изначального Зла. Поэтому, по мнению Плотина, который в этом очень близок гностикам, перед человеком ставится задача отказаться от всего материального и плотского и очиститься — катарсис.

197

Боэций жил с 480 по 524 гг. и был также неоплатоником. В течение ряда лет был чиновником при дворе короля Теодориха, однако по подозрению в участии в заговоре в пользу Восточной Римской империи был казнен.

198

Порфирий жил с 233 по 300 гг. в Риме, неоплатоник, распространял труды Плотина. Создал целый ряд сочинений против христианства, которые были утрачены. Именно эти труды подтолкнули императора Юлиана, названного Отступником, к довольно сдержанному отношению к христианству.

199

Амвросий Медиоланский родился около 335 г. в Трире и умер в 397 г. в Милане, где долгие годы был консуляром Верхней Италии и епископом, хотя в момент начала своей служебной деятельности он еще не был крещен. Благодаря его влиянию в западную литургию были включены гимны. В этой связи Дьявол делает намек на пищу греческих богов — ambrosia (бессмертие), хотя это понятие употреблялось вообще только для благоухающих мазей и елея.

200

Амвросий представил четкие суждения об экономической жизни, в частности ссуду денег под проценты он считал действием против природы. Например, коровы, говорил он, очень чувствительны и плодовиты, т. е. могут рожать других коров и тем самым однозначно принадлежат природе. Деньги же бесчувственны и бесплодны, они не могут порождать другие деньги, кроме как путем подделки и обмана. Но одно исключение он допускал: где есть право войны, там существует и право ростовщичества — «Ubi jus belli, ibi etiam jus usurae», — следовательно, можно брать ростовщические проценты с тех, убийство которых также не является преступлением. Под банком подразумевается к тому времени неплатежеспособный, закрытый «Banco Ambrosiano», который находился в тесной связи с Ватиканом и одновременно был замешан в уголовные махинации, в частности в сфере деятельности пресловутой ложи «П2»(«Propaganda Due»). Президент банка Роберто Кальви вместе с Микеле Синдоной и архиепископом Паулем Марчинкусом, президентом Банка Ватикана, были ведущими членами ложи, которая, в свою очередь, была частью «Великой восточной ложи египетских вольных каменщиков». Кальви погиб в 1982 г. в Лондоне при невыясненных до сих пор обстоятельствах, кстати, в тот же день погибла в Милане и его секретарша. Основателем ложи «П2» был некий Личио Джелли, о котором полагали, что он связан с ЦРУ и КГБ. Поскольку каждый новый член ложи должен был исповедаться во время инициации, Джелли получил в свое распоряжение достаточно компрометирующего материала, который при необходимости мог быть использован для шантажа. По некоторым сведениям, Ложа «П2» участвовала в так называемом «проекте Гладио»: был проведем ряд террористических актов, ответственность за которые перекладывалась на леворадикальные группы, чтобы сделать привлекательными в глазах итальянцев различные правые и даже неофашистские партии и группировки.

201

Когда Дьявол говорит о взаимосвязи между политикой и религией, то очевидно, что в данном случае он имеет в виду не только такие определенные формы правления, как теократию. Подразумевается со всей определенностью не только то, что во многих культурах власть легитимируется особым трансцендентным образом (происхождение, благословение Божье, помазание на царство, исцеляющий монарх). Скорее здесь имеется в виду другая взаимосвязь, которую в 1930‑х гг. описали Эрик Фёгелин и Карл Шмит, хотя и с разных точек зрения, указывая на то, что существует структурная схожесть в политических и религиозных действиях, прежде всего в том случае, когда политические группировки объединяются на основе идеи обустройства мира в широком смысле слова, как, например, в национал-социализме и коммунизме. В идеологии обоих режимов, как и в религии, подчеркивается влияние трансцендентных сил, находящихся в кажущемся конфликте, который после вмешательства на тот момент определенной политической группировки может быть разрешен раз и навсегда. Сегодня, когда много говорят об упадке государства и религии, этот вопрос приобретает новое значение, поскольку политическая деятельность все больше ориентируется на символы, а не на реальные результаты.

202

В Первом послании Петра (2:18) говорится: «Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам, не только добрым и кротким, но и суровым». В Послании к Римлянам (13:1) сказано еще четче: «Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены».

203

Эти четыре столетия на рубеже эпох являются самыми креативными в истории человечества, по меньшей мере, в сферах философии и религии. В этот период, по крайней мере в Средиземноморье, возникали новые религии, создавались секты или ереси, которые затем приходили в упадок. Этому во многом способствовало гностическое мышление, ведь к основным его постулатам относился тот, что индивидуум может сам обрести истину при соответствующем образовании, практике созерцания и озарении. Но поскольку люди не только различны по природе своей, а значит идут разными путями, достигая при этом, кстати, разных целей, но и человеческий язык несовершенен для индивидуального выражения в словах результатов познания Бога и истины, то результаты эти трудно поддаются коммутированию. Потому большинство текстов смутны, сложны и непонятны, так как при создании они не имели цели дать исчерпывающее, рациональное и поддающееся взаимной проверке сообщение. При желании поработать с таким текстом следует предаться медитации, при этом вряд ли можно прийти к пониманию и познанию того, что хотел сказать автор. Создается впечатление, что в те времена люди пытались исследовать все наличествующие в системе религии, и, действительно, с тех пор было обнаружено мало основополагающих, новых религиозных взглядов. Нынешние новые религии обслуживаются заложенным в те времена фондом.

204

Различные секты перечислены в основном согласно «Панариону» («Аптечке против ересей») Епифания, жившего с 315 по 403 гг. и являвшегося в последние годы жизни епископом на Кипре. Судя по тому, что нам о нем известно, Епифаний был не очень образованным человеком, но ревностным преследователем еретиков. Во всяком случае, благодаря этому рвению нам стали известны определенные секты, оригинальные тексты которых, по большей части, не сохранились.

205

Гностицизм является чрезвычайно важным религиозным течением, развивавшимся вплоть до конца Римской империи. Несмотря на ряд спорных проблем внутри гностицизма, долгое время он был самым важным и самым успешным конкурентом нарождающемуся христианству. Корни гностицизма прослеживаются в некоторых формах восточных народных религий, равно как и история его влияния продолжается вплоть до нашего времени (гностические элементы обнаруживаются и в национал-социализме; см.: Харальд Штром, «Гностика и национал-социализм», 1997). Притом что различные направления в гностицизме отличаются друг от друга, они едины в том, что этот мир был сотворен не добрым, а злым и неспособным богом. Человеческая душа томится здесь словно в тюрьме, а потому задачей человека является освобождение души путем неустанных усилий, чтобы перенести ее в единственно подобающее ей место — царство доброго Бога. Причем речь в данном случае идет об индивидуальной задаче. Добрый Бог не вмешивается в дела этого мира, тем более, что ему препятствуют в этом злые архонты, поэтому человек должен сам добиваться своего спасения, а не ждать милости от Бога. Если христианство характеризуется такими понятиями, как «Вера» и «Ожидание», то в гностицизме ключевыми понятиями являются «Знание» и «Действие», даже если они нацелены на метафизический, а не реальный мир.

206

Злых архонтов, которые, согласно концепции гностиков, сотворили этот мир и владеют им, также можно называть дьяволом или дьяволами. В Новом Завете понятие «Князь (архонт)» действительно часто используется для обозначения Дьявола: «Ныне суд миру сему; ныне Князь мира сего изгнан будет вон» (Иоанн 12:31) или «Уже немного мне говорить с вами, ибо идет князь мира сего, и во Мне не имеет ничего» (Иоанн 14:30), также упоминается князь, «господствующий в воздухе, дух, действующий ныне в сынах противления» (Послание к Ефесянам 2:2). В этом отношении тезис о том, что не добрый Бог, а кто–то другой ответственен за сотворение мира, не дает никакой пользы, поскольку это не сделало чести Дьяволу, а, принимая во внимание реальные обстоятельства этого мира, принесло только насмешки и презрение.

207

Если принять, что Иисус Христос был Сыном Бога, пришедшим в этот мир с конкретной задачей спасения и если при этом учитывать, что между Богом и Дьяволом идет спор о господстве над миром, то не будет ошибкой предположить, что Дьявол тоже послал в мир своего отпрыска в человечьем обличии. Этот отпрыск есть Антихрист, появление которого возвещает грядущее возвращение Христа. Во многих произведениях Антихрист описывается как богомерзкое чудовище, которое обманом и лжечудесами хочет произвести впечатление на людей, многие из которых в ослеплении следуют за ним, но Христос убивает Антихриста одним дыханием: […] «ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога […] и тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего» (Второе послание к фессалоникийцам 2:3 и далее). В общем, Антихрист изображается как пугало: ужасное отродье, похожее на большого красного дракона с семью головами и десятью рогами, хвост которого увлек с неба скопление звезд и из пасти которого извергаются водопады» (Откр.12:14). Однако остается вопрос, почему существо, скорее отталкивающее, чем привлекательное, способно привлечь на свою сторону стольких людей, поэтому позднее Антихриста часто представляли как прекрасную, привлекательную и соблазнительную особу, чей злобный характер способны познать лишь посвященные. Антихристом считали различных исторических личностей, так, например, Антиоха IV Епифана, правителя династии Селевкидов (II в. до н. э.), Нерона и Домициана (Nero redivivus) или императора Фридриха II. Антихристом считали даже римского папу Иоанна XXII (XIV в.).

208

Никея (греч. Nikaia) — город близ Константинополя, где в 325 г. состоялся первый, а в 787 г. седьмой Никейский собор. Позднее город стал известен тем, что после захвата Византии крестоносцами, в 1204–1261 гг., он был столицей Византийской империи. Первый Никейский собор имел важные последствия. Правило 17‑е гласило, что те священнослужители, кто «из жадности гонится за прибылью» и берет проценты, будут исключены из службы. Точно так же кастраты изгоняются из духовного сословия, даже если они, согласно Матфею (19:12), сделали сами себя скопцами, чтобы войти в Царствие Небесное. Наконец, было установлено, какая женщина может сожительствовать с духовным лицом, а именно — мать, сестра или тетка, но ни приемная сестра (soror adoptive), ни подосланная женщина (subintroducta mulier). Ницца, город на юге Франции, как греческое поселение носил также название Никея. Рассказ Дьявола о банкете императора имеет историческую основу, как и то обстоятельство, что он сделал все возможное, чтобы облегчить участникам заезд; так, он распорядился предоставить участникам лошадей бесплатно.

209

Тезис о том, что Бог не только может проявляться во всех формах жизни и природы, но и действительно делает это, входит в представления пантеизма. Здесь исходной точкой считается то, что Бог и мир едины; из этого должно следовать, что в результате не только все вещи в мире божественны, но и то, что вещи не различаются по своим основным качествам. Другими словами, если мир является унитарным бытием, то индивидуальные вещи не имеют независимости, так как они все они соединены между собой Богом. Среди немецких философов XIX столетия (Фихте, Шеллинг, Гегель) пантеизм был довольно популярен. Фихте указывает на то, что Бог проявляется в моральном порядке мира, Шеллинг предпочитает видеть в Боге идентичность всех противоречий, а Гегель, наконец, видит общий мировой процесс как развитие идеи (абсолютная идея, объективный или всемирный дух). Со стороны католической Церкви представление о пантеизме было осуждено при папе Пие IX в середине XIX в. как ложное учение.

210

Зеферин занимал папский престол очевидно в 199–217 гг., что по тем временам считалось довольно большим сроком. Христианский мыслитель Ипполит, живший в то же время, называет его в своей работе «Philosophymena» недоучкой, не имеющим образования, и сомневается в его пригодности быть епископом. Не совсем ясно, на чем зиждется такая характеристика, возможно, на том, что Зеферин в своем первом римском епископском эдикте объявил о возможности отпущения греха разврата. Не ясна и его позиция в разгоревшемся в те времена споре об истиной природе Христа, причем его аргументы весьма далеки от сегодняшнего понимания этого вопроса. Зеферин, во всяком случае, был близок, как и его предшественник Виктор I и его преемник Калликст I, монархианам, которые видели в Боге и Его Сыне одно Лицо и, тем самым, хотели избежать превращения Христа в своего рода второго бога. Важнейшим представителем этой школы был некий Савелий (отсюда название секты — савеллиане), против которого энергично боролся тот же Ипполит, пока папа Калликст I не отлучил обоих от Церкви.

211

Название патрипассиане группы секты монархиан происходит из их представления о том, что Бог и Сын — одно существо, так что Отец (pater), т. е. сам Бог, должен был перенести страдания (passion).

212

Дебаты вокруг двух мечей относятся к важнейшим спорам раннего Средневековья. Подразумевается под этим вопрос, какая из двух сил — духовная или светская — должна главенствовать в государстве. Исходным пунктом этого спора послужило место в Евангелии от Луки, где описывается событие, предшествующее аресту Иисуса: «Они сказали: Господи! вот, здесь два меча. Он сказал им: довольно» (Лук. 22:38). На первый взгляд это место представляется ясным, Иисус не видит смысла в силовом противостоянии и обрывает заранее все возникающие дискуссии коротким замечанием: «Довольно». Но это же место можно интерпретировать иначе, как это и было сделано в раннем христианском истолковании, а именно — достаточно двух мечей. Но поскольку в другом месте Иисус говорит: «Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечем погибнут» (Мат. 26:52), а также в Послании к Ефесянам речь идет о «мече духовном, который есть слово Божие» (Еф. 6:17), то становилось ясно, какой из двух мечей должен возобладать — меч духовный. С другой стороны, в Послании к Римлянам говорится о светской власти: «Ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему зло» (Рим. 13:4). Так что же делать? Лучше всего было бы соединить мирскую и божественную власть в одном лице или институции, как это сделал Карл Великий, который одновременно владел двумя мечами. Однако такое допущение просуществовало недолго, поскольку представители обеих властей — папа и император — требовали главенствующего положения для себя, чем больше они освобождались от власти соперника, тем интенсивней преследовали собственные интересы.

213

Люди довольно рано занялись созданием идеи идеального государства. Почти все великие философы во все времена интенсивно разрабатывали эту тему и пришли при этом, как того и следовало ожидать, к совершенно разным результатам. Это завело бы слишком далеко и поломало все рамки, если перечислить здесь хотя бы ключевыми словами различные представления об идеальном государстве. Достаточно указать, что философы очень редко имели возможность претворить свои идеи в жизнь, а это, возможно, послужило причиной того, что нам до сих пор приходится ждать воплощения идеального государства. Дьяволу, во всяком случае, особенно понравились философские положения о государстве Платона и Аристотеля, ведь у них речь шла не только о том, чтобы создать человеческое сообщество, где царили бы мир и безопасность, а о том, что государство, помимо прочего и прежде всего, имело своей задачей воспитать из каждого гражданина совершенного и добродетельного человека. То, что государство при этом интенсивно вмешивается и должно вмешиваться в частную жизнь, находило в те времена полное одобрение. О демократии в нашем сегодняшнем понимании ее отцы речь не вели, скорее опасались классового господства неимущих, нищего отребья, над порядочными зажиточными гражданами, так что тогдашние представления об идеальном государстве сегодня можно было бы охарактеризовать как плутократию (господство богатых) или меритократию (господство тружеников).

214

Представление о том, что общество (а с ним и государство) можно было бы организовать в виде дома умалишенных, было развито в 1930‑х гг. американцем по имени Термен Арнольд. С гуманитарной точки зрения лучшим правительством явилось бы то, которое может существовать в доме умалишенных, где главный врач обеспечивает пациентам по возможности уютную и приятную жизнь, независимо от их моральных и прочих представлений о жизни. Врачи в таких заведениях понимали бы, что дебатировать с больными об осмысленности таких представлений было бы напрасной тратой времени. Прообразы такой теории Арнольд увидел в различных стратегиях колониализма, прежде всего в американской оккупации Филиппин, так что в результате он предложил обходиться с гражданами страны, как с малыми коричневыми братьями. Демократия, как говорил Арнольд, состоит в том, чтобы дать людям то, чего они хотят, а не в том, чтобы выслушивать их советы, тем более, что большинство людей больше ценит красивые жесты, а не внимание. Не удивительно, что идеал политического администратора Арнольд видит в комбинации способностей психиатра и вербовщика.

215

Доктор Смоль и профессор Перо из рассказа Эдгара Алана По. (В оригинале рассказа Э. А. По, откуда взяты эти имена, они звучат как доктор Тарр и профессор Фезер, The System of dr. Tarr and prof. Fether, 1845. В русских переводах они звучат иногда как доктор Деготь и профессор Перо. — Прим. пер.). В этом рассказе один путешественник посещает сумасшедший дом в Южной Франции. Там с помощью специальных методов лечения добились хороших успехов, позволяя больным беспрепятственно следовать своим наклонностям. К этому добавлялся широкий выбор развлечений — музыка, танцы, гимнастические упражнения, карточные игры или чтение некоторых книг. Больным, наконец, предложили контролировать действия других: «Показать безумному, что доверяют его умственным способностям и соблюдению секретности, равнозначно тому, что ему вернули плоть и душу». В ходе развития рассказа выясняется, что этот метод больше не применяется, так как ему присуще множество недостатков, ибо даже смирный сумасшедший по-прежнему остается сумасшедшим и тем самым представляет собой опасность: «Если псих кажется совсем нормальным, значит самое время надеть на него смирительную рубашку». На самом деле в клинике произошло восстание пациентов, закончившееся тем, что они захватили власть. Рассказ заканчивается тем, что рассказчик с ужасом убеждается в том, что психи владеют заведением. В то время, когда разыгрывается действие в рассказе По, такие заведения (независимо от существующей системы) были новшеством и инновацией в системе здравоохранения. Вплоть до XIX в. было принято, что психически больными занимается и содержит их семья, а не общество, что для больных несло страдания и муки, так как их часто били и содержали в хлевах, закованными в цепи. С распространением Просвещения общество перестало мириться с такими варварскими методами, так что уже в XVIII в. стали создавать прибежища для больных. И только в XIX в. было установлено, что таких больных следует не только содержать, но и лечить. Сначала в Германии возникли соответствующие клиники, где применялись весьма гуманные методы по улучшению судьбы психически нездоровых людей.

216

Иовиан родился в 331 г. в Паннонии (Венгрия), римский император с июня 363 по февраль 364 гг., преемник Юлиана Отступника. Иовиан пытался смягчить напряженное внутреннее положение в стране путем предоставления каждому гражданину свободы вероисповедания. Он стал последним римским императором, который после смерти был похоронен как divus (бог) в Церкви святых апостолов в Константинополе.

217

Майориан — император Западной Римской империи с 457 по 461 гг.; Олибрий — император Западной Римской империи с апреля по ноябрь 472 г.; Глицерий — император Западной Римской империи с 473 по 474 гг., наследник Олибрия, затем следовали императоры Юлий Непот и Ромул Августул. Их уничижительные прозвища: «Непот» — «племянник», «Августул» — «маленький император», наглядно свидетельствуют, какой ничтожной властью они обладали и насколько незначительны были их компетенция и другие качества. Все они были марионетками в спорах между соперничающими кликами офицеров, в основном германского происхождения, в данном конкретном случае — в споре между Эгидием и Гейзерихом, в который вмешался еще и некий Рицимер. При этом дело шло о господстве в Западной империи, находившейся под постоянной угрозой нашествия германских племен.

218

Юлиан, по прозвищу Отступник, жил в 331–363 гг. и был с 361 по 363 гг. римским императором. Он был племянником императора Константина, который в начале IV столетия сделал христианство государственной религией. Во всяком случае, новые привилегии, предоставленные христианству, не обязательно приводили к преследованию и подавлению других религий. При Константе и Констанции II были, правда, изданы законы против язычества, но исполнялись они исключительно редко. Как бы то ни было, христианство в те годы еще не окрепло и распыляло собственные силы в бесконечных теологических диспутах; кроме того, оно еще не стало популярным у большинства населения Римской империи. Таким образом, годы, предшествующие вступлению Юлиана на престол, были отмечены высокой степенью религиозного либерализма. Сам Юлиан в юности воспитывался в духе христианства, но затем в результате глубокого изучения христианской философской литературы отвернулся от христианства (отсюда его прозвище — Отступник). Способствовали тому не только религиозные размышления, но и неприятие сильно разросшегося религиозного аппарата, претендовавшего на политическую власть. Когда Юлиан стал в 361 г. императором всей Римской империи, он начал непосредственно с реформирования управления двором и империей и, прежде всего, сократил число и снизил влияние управляющих чиновников и полицейских агентов (agentes in rebus), а также, как говорилось в источнике того времени, «холощеных виночерпиев, которые кружились вокруг Констанция [предыдущий император], словно мухи, которые при первом зное кружатся вокруг пастуха». Важной составной частью реформ Юлиана была новая организация традиционной религии; он попытался и материально вернуть ее в состояние, при котором она могла бы противостоять христианству. Юлиан скончался летом 363 г. в сражении во время войны с персами, при этом не совсем ясно, кто — перс или римлянин — нанес ему смертельный удар. Трагедия Юлиана заключается не в последнюю очередь в том, что его попытки языческого Ренессанса не нашли никакой поддержки среди нехристианского населения, и потому он остался одиночкой со своими специфическими воззрениями, не имевшими воздействия на ход истории.

219

Под степными народами с Востока Дьявол имеет в виду прежде всего гуннов, которые в начале V столетия пришли из Сибири и все глубже проникали на Запад. Исследованиями до сих пор не установлено, имеются ли в виду разбитые китайцами где-то в III в. до н. э. сюнну или вторгшиеся позднее в Северную Индию хунну, равно как и вопрос, в каких отношениях находятся они с поселившимися в Афганистане и Персии белыми гуннами или эфталитам. Во всяком случае, сюнну своими постоянными набегами на границы Китайской империи побудили к строительству Великой Китайской стены. Однако это оборонительное сооружение оказывалось действенным только тогда, когда сама империя была достаточно сильной, чтобы разбить кочующие племена в их собственных землях. К концу III в. китайцы добились в этом таких успехов, что сюнну (испытывавшие к тому же давление со стороны монгольских и татарских племен) были вынуждены двинуться на Запад, и примерно за сто лет они пришли на земли германских племен, которые, в свою очередь, бежали в Римскую империю. Представление о гуннах как о народе, лишенном культуры, было полностью опровергнуто современными археологическими находками. Аттила содержал роскошный двор в Паннонии и начал создавать в своей империи государственные структуры. Можно ли говорить о гуннах, как о народе в генетическом или историческом смысле; то, что гунны состояли из сильно отличавшихся друг от друга племен, племенных союзов, кланов и народностей, которые в процессе переселения на Запад объединялись в периоды военных успехов и постепенно ассимилировались.

220

Кладбища устаивались во времена Римской империи, очевидно по гигиеническим соображениям, вне территории городов, что сохранилось и во время раннего христианства. Папу Калликста перевел в Рим его предшественник Зеферин, чтобы тот скупил участки земли перед римскими воротами, предполагалось, что там будут хоронить членов христианской общины. Лишь позднее начали создавать кладбища вблизи церквей или часовен, где были захоронены святые и мученики, ибо считалось, что такая близость даст преимущества в Судный день, а кроме того, она будет способствовать передаче святости другим покойным.

221

Аттар является доисламским божеством Южной Аравии, которому подчинялась Утренняя звезда, планета Венера, он почитался как бог войны и защитник. Его символическим знаком было острие копья. То, что один из главных террористов 11 сентября 2001 г. также носил имя Аттар, является скорее всего случайным совпадением.

222

Здесь Дьявол, как это уже ранее часто имело место, придерживается того же мнения, что и Фридрих Ницше, который в почти аналогичной форме высказался в своей вышедшей в 1887 г. работе «К генеалогии морали», вызвавшей ожесточенный спор. Придерживался ли Дьявол апологии «великолепной белокурой бестии, жаждущей добычи и победы», которую в этом месте Ницше противопоставляет презренной морали рабов, подлежит сомнению, если принять во внимание индифферентное отношение Дьявола к различным типам человека. Даже когда Ницше со свойственной ему полемичностью определяет мораль слабости как «смышленость самого низшего ранга, присущая даже насекомым (которые в случае большой опасности прикидываются дохлыми, чтобы избежать «слишком многих» действий)» и продолжает, что такая мораль «вырядилась, благодаря указанной фабрикации фальшивых монет и самоодурачиванию бессилия, в роскошь самоотверженной, умолкшей, выжидающей добродетели» («К генеалогии морали», Рассмотрение первое, глава 13, перевод К. А. Свасьяна), даже если Ницше недостаточно взвешенно и не всегда справедливо судит об этом и остается далеко от того, что нынче обозначается как политкорректность, то следует все-таки признать, что он обращает внимание на использование слабости в качестве инструмента шантажа, на роль жертвенности в стратегических расчетах для того, чтобы убавить социальные, экономические или политические преимущества. Вполне можно указать на то, что наше общество живет в противоречии между морально-идеологическими требованиями солидарности со слабыми, с одной стороны, и социально-экономическим презрением к проигравшим в процессе экономической конкуренции, с другой.

223

Ио. 1:1–3.

224

Здесь делается намек на теорию элит в социологии и экономике Вильфредо Парето (1848–1923), согласно которой только те элиты могут удержать свою власть, которым удастся завербовать новых членов из среды оппозиционных движений (т. е. из массы).

225

Нарцисс (греч.: Наркиссос) — согласно мифу, сын речного бога Кефисса и нимфы Лирионы. Он отверг любовь нимфы Эхо и был за это наказан: влюбился в собственное отражение в воде. В конце концов он, измученный неутоленной (и неисполнимой) любовью, превратился в цветок, названный его именем.

226

В Китае государственные чиновники (мандарины) отбираются в ходе сложного и продолжительного испытательного процесса, где проверяются не только деловые качества, но уровень культурного образования будущего чиновника. Сюда входят не только знания в области искусства, но и способности к живописи и поэзии. Во всяком случае, такая система сделала невозможным, в отличие от Европы, образование наследственной аристократии, поскольку сыновья тех же самых чиновников не имели никаких привилегий на экзаменах. О дочерях в этом отношении речь вообще никогда не шла.

227

Этот тип людей, от которых Дьявол не мог добиться никакого толку, явно вновь сильно приумножился за последние годы, во всяком случае, сейчас вновь аргументируется обладание — коллективное или индивидуальное — божественной истиной, а также существование якобы заказа дать ей восторжествовать, несмотря ни на какие преграды. То, что в этой связи можно назвать фундаментализмом, не остается присущим только одной религии (например, исламу), а, по всей видимости, приобретает все больше сторонников среди всех религий, даже в таких религиях, как христианство или иудаизм. Индуизм также переживает в настоящее время отчетливую радикализацию, которая, в частности, направлена против индийских мусульман.

228

Положение о том, что принимающие причастие не только символически, но и фактически вкушают и — в прямом смысле слова — инкорпорируют Кровь и Тело Христа, ставят христианство в особое положение среди других религий. При этом вера в пищу, обладающую божественной силой и передающую ее, укоренилась первоначально в гностицизме и уже оттуда проникла в церковное христианство. Вопрос о том, является ли процесс Евхаристии чисто символическим или реальным, стал с самого начала предметом ожесточенных споров в христианской теологии. В конце концов, победило реалистическое представление, при этом необходимо было отвергнуть физиологическое мнение, согласно которому введенные в организм Кровь и Тело Христа усваиваются и затем выводятся из организма. Считается, во всяком случае, что они становятся нашей сущностью и поддерживают душу и тело. Неудивительно, что учение об инкорпорации вызывало серьезные проблемы при обращении в христианство людей, исповедовавших другие религии, ибо приходилось долго и обстоятельно объяснять, что речь идет не о каком-то каннибальском ритуале в том случае, когда принимают тело и кровь ставшего человеком Бога.

229

Философ Ганс Блуменберг (1920–1996) в своей вышедшей а 1986 г. книге «Время жизни и время мира» обращает внимание на соотношение напряжения, как это можно видеть и на примере Дьявола, который «знает, что не много ему остается времени!» (Ио. 12:12), поскольку он не сможет завершить свое дело за время жизни. Блуменберг приводит в этой связи пример Гитлера, о котором он пишет, что «стремление вынудить конвергенцию времени жизни с мировым временем было последним из его чудовищных злодеяний», когда тот попытался синхронизировать свой крах с крахом всего того, что было им создано.

230

Современная биология открывает все новые связи между функциями жизни и космическими влияниями; сюда относятся, например, суточные (zirkadiane) ритмы, т. е. определенные временные закономерности в зависимости от Солнца и Луны. Было установлено, что Земля в своем развитии неоднократно подвергалась воздействию дозы радиоактивных излучений из Космоса, достаточно мощной, чтобы если и не уничтожить, то повредить все существовавшие в тот момент формы жизни. В таком же смысле на нашу судьбу повлияли звезды и будут и дальше оказывать свое воздействие.

231

Экономические и культурные контакты между богачами Запада и Востока носили довольно долго спорадический характер, оставались случайными и ограничивались краткими фазами истории: проникновение Александре Великого до западных областей Индии или прорыв гуннов в Центральную Европу. Хотя во многих местностях Восточной Азии были найдены римские монеты, с VII в. после экспансии исламистской гемисферы контакты, стали более редкими, если даже они и существовали ранее. С другой стороны, в Китае было решено перед лицом угрозы со стороны варваров прекратить начавшуюся между 1405 и 1433 гг. в период династии Мин морскую экспансию в Юго-Восточную Азию, Индию и даже Восточную Африку, а затем не возобновлять ее. В смысле контрафактной истории было бы интересно поиграть мыслями о том, как бы развивалась в дальнейшем история, если бы португальцы в своих походах на Индию столкнулись с соединениями китайского флота.

232

В своем рассуждении о том, что вызов следует сначала воспринять, прежде чем принять его, Дьявол ссылается на английского историка Арнольда Тойнби (1889–1975), который не только определяет ход истории как постоянное чередование вызова (challenge) и ответа (response), но и подчеркивает особое значение психологического состояния. Тойнби пишет в своей вышедшей в 1946 г. книге «Исследование истории»: «Неизвестной величиной является реакция «творческого меньшинства» на испытание, если таковое действительно наступает. Эти психологические моменты, которые по своей сущности не поддаются взвешиванию и измерению, а потому должны быть заранее научно оценены, суть истинные силы, которые действительно решают исход, когда происходит столкновение».

233

Для высоких религий представляется типичным то, что они предлагают своим верующим надежду на спасение, т. е. требуют от них тем самым не только послушания и почтения к трансцендентным существам, усиливая страх людей в этом мире. Этот страх распространяется, в свою очередь, на две области: с одной стороны, это страх перед контингенцией, т. е. страх перед непредвиденным и случайным, что сводит к нулю самые изощренные планы людей, а с другой — страх перед условиями, в которых окажется человек после пребывания в этом мире, т. е. страх перед ответственностью за поступки, которая останется и после смерти, в сочетании с возможностью не слишком сурового и длительного наказания. Ранние успехи христианства вполне можно отнести к тому, что оно дало бесправным и бессильным массам чувство собственной силы и, тем самым, шанс конструктивно относиться к страху перед власть имущими в этом мире. По отношению к варварам этот метод уменьшения страха или, по крайней мере, его сублимации срабатывал, рисуя особо яркими красками отношения между поступками в этом мире и наградой либо наказанием в потустороннем, что также способствовало регулированию силы правителей. Даже в таких случаях наглядно видно, что восприятие определяет поведение людей в большей степени, чем реальность, тем более, что религия (христианство) больше полагается на веру, чем на знания.

234

Мани жил в 216–276 гг., преимущественно на территории Парфянской империи, и создал из зороастризма, христианства и гностики самостоятельную религию, которая, несмотря на некоторые успехи в Западной Европе, нашла себе сторонников главным образом в Персии и Центральной Азии (вплоть до Китая). Сам Мани умер мученической смертью, труп его подвергся осквернению, что сознательно преподносится как аналогия с распятием Христа.

235

Имя Мохаммед означает «прославляемый». Такое имя давалось и ранее арабскому основателю религии Абу Касыму Абд Алла (570–632).

236

Война за насаждение и распространение религии ценится в исламе чрезвычайно высоко и повсеместно подчеркивается в Коране как особый долг верующих. Так, например, в Суре 9:5 значится: «А когда кончатся месяцы запретные, то избивайте многобожников, где их найдете, захватывайте их, осаждайте, устраивайте засаду против них во всяком скрытом месте!» Милость и прощение даются, если они обратились и выполняли молитву и давали очищение, т. е. перешли в ислам. Тем же, кто берет меч и отправляется на войну, тем воздастся за их усилия: «Пусть же сражаются на пути Аллаха те, которые покупают за ближайшую жизнь будущую! И если кто сражается на пути Аллаха и будет убит или победит, Мы дадим ему великую награду» (Сура 4:75; в принятом в России переводе — 4:76. — Прим. пер.). В высказываниях пророка, в хадисах, приводится аналогичная аргументация: «Бог помогает тому, кто сражается на пути Аллаха […] Если будет он убит, то попадет в рай» или «Убитому в битве за путь Аллаха прощаются все грехи».

237

Хотя любая пропаганда предпочитает утверждать обратное, религии (или мировоззрения) чаще всего являются не только результатом божественного вдохновения, но возникают в историческом окружении весьма конкретных рамочных условий. Для описания таких процессов наиболее удобным представляется понятие «силовое поле», заимствованное у физики, так как эффективные взаимосвязи между отдельными частями общей системы не всегда видны непосредственно и, прежде всего, не являются простыми и определенными. Было бы слишком просто соотнести возникновение ислама с ухудшением климатических условий в Южной Аравии в конце VI в., хотя это повысило в обществе готовность (awarenes) заняться новой религией, если таковая будет предложена.

238

Город Александрия (Александрейа) был основан в 332 г. до н. э. в северной части дельты Нила и стал, благодаря выгодному расположению, столицей царства Птолемеев. Там находился Мусейон со знаменитой библиотекой, где не только обучали, но и предпринимались попытки закупать все книги того времени, хранить их и кодифицировать. Наибольшим это собрание было во времена Цезаря и насчитывало около 700 000 папирусов. Мусейон в качестве учебного заведения был в 391 г. закрыт в результате бурных споров между язычниками и христианами. Фонды библиотеки сильно поредели еще в дохристианские времена, остатки погибли в результате пожара после завоевания исламским войском в 642 г. Еще до этого христианские фанатики причинили немалый ущерб. В этом отношении высказывания Дьявола можно отнести к его принципиальному неприятию ислама.

239

Дьявол, конечно, преувеличивает, говоря в пренебрежительном тоне всего только о некотором уровне культуры, которого ислам достиг уже на раннем этапе своей истории. Фактически Дамаск и Багдад относились, самое позднее с IX в., к важнейшим и крупнейшим культурным центрам своего времени, и их вклад в мировую культуру в любом случае больше, чем Рима или другого европейского городя в те дни. На вновь завоеванных исламом пространствах были сосредоточены самые разные духовные течения греческой античности, христианства, а также индийских и китайских традиций, и новая исламская элита впитывала их, переносила в собственную систему и развивала. Результаты этой работы стали существенным вкладом в развитие нового духа и новой культуры в средневековой Европе. Но как бы высоко ни расценивались культурные достижения ислама и его ученых, оставался вопрос, почему там вдруг так рано остановилось его духовное и научное развитие. В исламском мире возлагают ответственность за это на начавшиеся в XI в. Крестовые походы христианского Запада, причем, выдвигая такие обвинения, полностью игнорируется тот факт, что к этому моменту исламская культура погрязла в мелких спорах и начался процесс т. н. культурного догматизма. Точно так же принижается значение нападения монголов в начале XIII столетия, жертвой которого пали культурные и экономические центры восточного ислама вплоть до Багдада и Дамаска.

240

Под чуждым народом здесь имеются в виду монголы, которые под предводительством Чингисхана, а позднее Тамерлана, распространили свое владычество сначала на внутренние азиатские степи, затем на Китайскую империю и, наконец, дошли до Центральной Европы. В этом смысле они были самыми что ни на есть типичными варварами, впитывая довольно быстро элементы китайской культуры и используя ее в своих целях.

241

Римская империя была разделена с конца III в., по меньшей мере, на две половины, вероятно, по той причине, что средства связи и транспорт того времени были недостаточны, чтобы охватить эту огромную территорию и управлять ею. Официально разделение произошло лишь в 395 г. после смерти императора Евгения, когда такие германские военачальники, как Стилихо, Аэций или Одоакр фактически взяли власть в западной части Империй в свои руки. Долгое время восточная половина (так называемая Византийская империя) превосходила западную, по крайней мере, экономически, но лишь до тех пор, пока Египет как часть империи оставался главным поставщиком продовольствия (стало быть, до 642 г., когда Египет был завоеван арабами). Во внутренней политике Империя теряла силу из-за религиозных конфликтов, с помощью которых при дворе императора решались вопросы власти. Несмотря на внешнее великолепие, царившее в Константинополе, Византийская империя теряла территории в результате нападения арабов, а затем и турок-османов (в промежутках, в начале ХIII в., из-за вмешательства западных властей), пока, наконец, султан Мехмед II не завоевал Константинополь 29 мая 1453 г.

242

Здесь речь идет о Карле Мартелле (скончался в 741), который в 732 г. разбил арабское войско, которое под предводительством Тарика пришло в 711 г. из Северной Африки, завоевало Вестготскую империю в Испании и совершало набеги на Южную Францию (Нарбонна, Тулуза, Каркассон, Бордо). Имя Мартелл, «молот», Карл получил после той битвы с арабами. Сын Карла Мартелла, Пипин III, завершил практически формальное владычество Меровингов во Франции, сверг в ноябре 751 г. с благословения папы Захария Хильдериха III и сам короновался del gratia (милостью Божией) Королем франков.

243

Здесь, конечно, имеется в виду Карл Великий (747–814), племянник Карла Мартелла и сын Пипина III. После коронации римским императором 25 декабря, 800 г. он заложил культурные и, в определенном смысле, политические основы того, что и сегодня понимается под названием Европа. Стоит упомянуть, что Римские соглашения 1957 г. охватывали территорию, которая приблизительно соответствует территории Империи франков в 800 г. Прозвание Великий возникло из высокой оценки его политических достижений, по крайней мере, он был по настоянию Фридриха Барбароссы, правда, в ходе спорной процедуры, причислен к лику святых, пусть даже эти достижения оцениваются по-разному. Немецкая национальная историография видела в нем скорее губителя саксов и врожденной германской культуры, которая с тех пор в избытке насыщалась римскими и христианскими элементами и формировалась ими. Конечно, можно возразить, что после поражения Вара в 9 г. прошло почти восемь столетий, пока, без сомнения, более высокая римская культура получила доступ к восточным и северным землям Германии. Кстати, Карл превосходил многих своих современником ростом (его рост 1,90 м), так что последующие поколения могли бы с полным правом дать ему такое имя хотя бы по этой причине.

244

Здесь имеются в виду монголы, которые в XIII столетии пришли из Центральной Азии и завоевали исламскую империю вплоть до Нила, разрушив при этом значительную часть исламской культуры.

245

В этом смысле человек в любом случае был бы «недоношенным», то есть нуждающимся после появления на свет в защите и воспитании. Эта фаза, по сравнению с большинством животных, длится у человека довольно долго (хотя в историческом аспекте не всегда столь долго, сколько сегодня). Эту фазу человек может пережить не только с помощью своих родителей, но и более широкого сообщества (родственники, клан, племя), которое ему необходимо. Никколо Макиавелли выразил это в своем стихотворении «LʹAsino» (очевидно, имеется в виду «Золотой осел». — Прим. пер.) такими словами: «Только человек рождается беззащитным, нет у него ни кожи, ни иголок, перьев или пуха, ни щетины, ни чешуи. Плачем начинает он свою жизнь, резким и исполненным боли, и вид его вызывает жалость».

246

То, что человек биологически является неполноценным существом (Mängelwesen), поскольку он, в отличие от животных, не приспособлен полностью к окружающему его миру и не обладает инстинктом, который вел бы его по миру с первых минут, установил также Арнольд Гелен (Arnold Gehlen [1904–1976] — немецкий философ и социолог, профессор в Лейпциге, Вене, Ахене и др.; его философская антропология, представляющая человека как биологически лишенного инстинкта и потому нуждающегося в «поводыре» по жизни, оказала большое влияние на культурологические науки. — Прим. пер.). Хотя в результате своей неприспособленности существование человека постоянно находится под угрозой, этот недостаток уравнивается и восполняется открытостью миру и способностью к обучению. Гелен утверждал, что культуру человек создал в целях образования искусственного окружения, где ему легче выжить, чем в реальном окружающем его мире.

247

В философии Платона Зло понималось как недостаток Бытия, так как Добро является совершенством, т. е. наличием всех (релевантных) качеств. Платону принадлежит пример с коровой, которая не дает молока и потому дисквалифицирует себя в качестве коровы.

248

В греческой античности существовало твердое убеждение, что способности и качества человека определяет прежде всего теплота тела. Если зародыш на первой стадии беременности получает достаточно тепла, то родится мальчик, если нет, то это существо будет мягче, холоднее и станет бесформенным, т. е. женщиной. Теплота — условие для движения, и таким образом мужчина обладал предпосылкой для движения и продвижения, т. е. обладал активной силой, с другой стороны, женщина несла в себе принцип материи, т. е. пассивной силы (аналогично в китайской культуре, где Ян означает мужской, активный, сильный, красный, нечетный принцип, а Инь означает женственность, пассивность, слабость, черный цвет и четность). Теплота в теле определяет, согласно классической теории, и другие свойства — зрение, слух и язык. По такой причине во время сексуального акта между мужчиной и женщиной необходимо, чтобы температура тела женщины повысилась, что даст ей силу произвести необходимые для зачатия соки.

249

В греческой античности вообще царили другие сексуальные привычки, предпочтения и практики, чем те, что представляли себе немецкие бюргеры («благородная простота и скромное величие» — Винкельманн). Например, было принято, что в гимназиях мальчиков обучали практическим действиям в сексе их старшие товарищи или кто-нибудь из взрослых. На таком примере наглядно видно, насколько и как наше отношение зависит от уровня культуры.

250

Здесь Дьявол ссылается на анекдот из жизни Тиля Уленшпигеля.

251

Один из самых известных псалмов Мартина Лютера (1528) начинается словами: «Наш Бог — оплот незыблемый» и продолжается — «Надежная защита и оружие». Исполняется, прежде всего, в честь Дня Реформации.

252

Сомнение в качестве неопределенности при выборе одного из двух противоречивых вариантов и неспособность принять решение в пользу какого-то из них является непреложной составной частью любого способа интеллектуального исследования. Еще для Аристотеля философия была не чем иным, как «искусством правильно сомневаться», при этом перед философией ставится вопрос, как ликвидировать, конце концов, это сомнение. Поскольку человеческие чувства в принципе ненадежны, Гераклит полагал, что тем самым возникает еще один вопрос: можно ли доверять хотя бы сомнению, что в свою очередь приведет к новым сомнениям, стоит только задаться этим вопросом. Уже на довольно раннем этапе истории философии была высказана мысль, что для человека невозможен доступ к истине и потому лучше оперировать вероятностями (eulogon). Во всяком случае, самое позднее при Рене Декарте сомнение (критика) стало существенным методическим инструментом, и прежде всего, в связи с доверием и принятием наследия прошлого, ибо нужно сильно недооценивать людей и их способности, если превратить разум всего лишь в простой орган для считывания данностей природы или простого извлечения из резервуара идей понятий. В этом смысле сомнение и критика стали инструментами воли к (социальным, политическим, культурным) изменениям существующего порядка и тем самым инициаторами Просвещения и Революции. В то время как сомнение обладало в те времена могучим творческим потенциалом, сегодня, когда существует сложное и комплексное, а главное, быстро меняющееся общество, о нем говорят скорее в негативной коннотации, в смысле недоверия и ненадежности. Вызвано ли это тем, что забыт завет Аристотеля: правильно сомневаться, или реальный опыт ослабил доверие, ибо кажется, что со временем исчезла и последняя надежность. Для английского политолога Антонии Гидденса в последствия модерна (1990) входит то, что только знаниями или жаждой знаний нельзя вернуть надежность и безопасность, напротив: «Знания в этом мире способствуют его дестабилизации или неустойчивости».

253

Уже в античности, но главным образом в эпоху раннего христианства любопытство - curiositas — считалось пусть не грехом, но чрезвычайно предосудительной склонностью, ибо оно совращает и толкает на увлечение второстепенными объектами — curiosa — и тем самым отвлекает ум от поисков истины. Для Филона Александрийского любопытство заслуживало критического отношения уже потому, что в нем чувства обретали независимость от разума. Собственно говоря, следовало бы признать человеческое неведение относительно величия и великолепия Божественного творения и встать на путь познания Бога и духовной мудрости. Богу принадлежит исключительное право на тайну Творения, а потому стремление людей к знанию может оказаться либо преждевременным, либо греховным. Эта критика прежде всего направлена против гностицизма, который знания, в том числе и мистические, провозглашает непременным условием допуска к Богу. Филон ссылается при этом на талмудистскую традицию, которая содержит предупреждение: «Кто хочет знать следующие четыре вещи, тому лучше было бы не рождаться на свет — что находится вверху и внизу, что было до нас и что будет потом». Тем самым космология и демонология, космогония и эсхатология объявляются Экстремальными полюсами любопытства.

254

Вплоть до Нового времени события в мире подразделялись на три категории: естественного происхождения, Неестественного и сверхъестественного. К первой категории относились известные и объяснимые явления, а к последней те, что бесспорно можно отнести к Божьему промыслу, как знамение, открывающее волю Бога и Возвещающее о грядущих событиях. При распределении в среднюю категорию не было полной уверенности, возможно, такие явления были простыми, но новыми, или же вызваны демонами, чтобы обмануть людей и ввести их в заблуждение. Чем больше люди путем наблюдения знакомились с миром, тем больше пустела категория неестественных явлений. При этом интересно отметить, что помещение в одну из неестественных категорий в высокой степени зависело от исторического контекста: когда наступали и без того тяжелые времена, то придавалось большое значение явлениям, которые в другое время остались бы без внимания. Библия, с одной стороны, говорит о знамениях и чудесах «При Засвидетельствовании от Бога знамениями и чудесами, и различными силами, и раздаянием Духа Святого по Его воле» (Евр. 2:4), а с другой — еще Павел предостерегает от обманчивых знамениях сатаны: […] «Того, которого пришествие по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения. И за сие пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи» (2 Фесс. 2:9–11).

255

«Зыбкая тень, промелькнувшая мимо души», здесь Дьявол цитирует работу Кьеркегора «Или — или».

256

То, что сомнение есть не что иное, как бдительность, Дьявол почерпнул из книг Георга Лихтенберга.

257

Собственно говоря, то, что именно сомнение может превратить Добро во Зло, писал уже Гете в своей драме «Ифигения в Тавриде».

258

О сомнении (скепсисе) как о первом шаге на пути к истине, писал французский философ Дени Дидро в XVIII в.: «Le sceptisisme est done le premier pas vers la vérité».

259

Дунс Скот родился в 1270 г. в Шотландии и умер в относительно молодом возрасте в 1308 г. в Кельне. Он был хорошо знаком с уровнем эмпирических естественных наук своего времени, поэтому он критически относился к мыслям своих предшественников, не в последнюю очередь к Петрусу Ломбардусу, который в своих «Сентенциях» составил компиляцию известных теологических работ Средневековья.

260

Уильям Оккам (Вильгельм фон Оккам) родился в 1285 г. я Англии, скончался в 1349 г. в Мюнхене. По его имени была названа бритва, так как он мог доказать положение, использовав всего несколько предложений, так что в философии и науке царила строжайшая экономия. В споре об универсалиях он занимал сторону номиналистов, считал, что действительность этого мира может быть охвачена только путем (эмпирического) исследования отдельных вещей, отклоняя тем самым представление о реальности в общих понятиях.

261

Пьер Абеляр (1079–1142) жил преимущественно во Франции. Абеляр был одним из выдающихся мыслителей Средневековья, обладал критическими и аналитическими способностями. Постоянно сомневаясь, переписывал до пяти раз свои произведения, при этом отличался неуравновешенностью. Абеляр своими зачастую не доведенными до конца тезисами оказал, как никто другой, плодотворное воздействие на классическую схоластику, теорию всемирного разума и религиозное движение XII в. Его известность связана также с продолжительными любовными отношениями с Элоизой, завершившимися трагически.

262

Тезис о том, что Божественное провидение играет с людьми свою игру, помещен в «Dictionaire Universel» в 1734 г.

263

Можно вспомнить, что Бог изгнал людей из Рая следующими словами: «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от Дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. И выслал его Господь Бог из сада Едемского» (Быт. 3:22–23).

264

Этимологическое происхождение понятие адвент (лат.: пришествие) указывает на представление о том, что в движении находится будущее, т. е. Вещи и события в нем, а не наблюдатель. Будущее приходит само по себе, так как Бог (не только первый, а постоянный движитель) приводит его в движение и поддерживает в нем. Человек, согласно таким представлениям, не может ускорять события, не говоря уж о вмешательстве в них. Еще в Новое время, у Гегеля и Маркса, находим убеждение в том, что историю движут законы, находящиеся вне досягаемости человека, и человек не может уклонится от них, но может приспособиться к направлению и скорости.

265

Здесь затрагивается теория предопределения, которая разъясняет человеку, что из блага или страдания в этом мире уже может складываться его дальнейшая судьба в мире потустороннем: Бог дарит благо верующим и наказывает грешников уже здесь на земле, давая одним богатство и благосостояние, а другим - бедность и страдания.

266

Гильотина как падающий топор для исполнения смертной казни была известна и в древности, и в Средние века, однако французский врач Жосеф-Игнас Гильотен (1738-1814) усовершенствовал ее технически и ввел в употребление во время Великой французской революции. Побудительным мотивом ее применения были не только эффективность и быстрота выполнения смертных приговоров, что тоже очень важно во время революций, но и гуманитарные соображения, поскольку такая машина с высокой точностью убивала человека одним ударом, что могут исполнить только хорошо обученные палачи.

267

Быт. 1:28.

268

Так звучит это в Послании к Римлянам: «Воздаяние делающему вменяется не по милости, но по долгу» (Рим. 4:4).

269

От Матфея 6:1. Ср. главу 10:41: «Кто принимает пророка, во имя пророка, получает награду пророка». Аналогичное высказывание в Евангелии от Луки: «… и благотворите, и взаймы давайте, не ожидая ничего, и будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего» (6:35). В Откровении Иоанна описан момент, когда Бог должен «дать награду рабам Твоим, пророкам и святым и боящимся имени Твоего, малым и великим, и погубить губивших землю» (Апок. 11:18).

270

1 Кор. 3:8–9

271

Аналогично Дьяволу высказался английский философ Томас Мор в вышедшей в 1516 г. «Утопии», где он описывает идеальное государство и идеальное общество, однако его сограждане так и не послушались его.

272

Люди искали лучшего мира сначала в другом времени, как греки, так и евреи, причем помещали они этот лучший мир к началу Космоса. Считалось, что идеальное, предначально райское состояние — «золотой век» — стало, неизвестно по каким причинам, ухудшаться. Христианство, которое также исходит из этой предпосылки, обещает, во всяком случае, что в конце времен это состояние будет восстановлено на вечные времена. Первые утопии Нового времени («Утопия» Мора, «Город Солнца» Кампанеллы), напротив, искали лучший мир в рамках этого мира, но в каком-то другом месте, который сильно отдален в пространстве, но вполне достижим. В этом смысле экспедиции и путешествия явились поисками такого совершенного места — El Dorado, — которое, несмотря на все усилия, так и не было найдено. Более поздние утопии вновь переносились во время (Морсье, «Год 2440»).

273

В такой оценке с Дьяволом был солидарен Жан Жак Руссо в своем вышедшем в 1762 г. трактате «Общественный договор».

274

В своем стремлении узаконить свое собственное мнение Дьявол вновь обращается к Кьеркегору, который очень похоже высказался на эту тему в своей книге «Или-или».

275

Дьявол здесь вновь совершает заимствование у Фридриха Ницше, на этот раз из «Несвоевременных наблюдений».

276

Здесь Дьявол цитирует Иосифа фон Эйхендорфа, стихотворение которого начинается словами: «Это — страна, где филистеры на троне, где разъезжают лавочники и покрывают пылью зелень, любовь мудра и сама торгует чепчиками — Господи, как долго будешь сохранять это отродье!»

277

И под конец Дьявол воспользовался работой Ницше «Так говорил Заратустра».

278

Ср.: Апок. 7:16–17.

Content

Трактат Сатаны.
История Дьявола, рассказанная им самим

ПРЕЛЮДИЯ: Вступление на Земле

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: Книга Бытия(Генезис) Allegro vivace

ПЕРВОЕ ИНТЕРМЕЦЦО: Братство

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: Философия Andante maestoso

ВТОРОЕ ИНТЕРМЕЦЦО: Тайна

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: Потоп Largo

ТРЕТЬЕ ИНТЕРМЕЦЦО: Тайная Вечеря

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: На рубеже Новой эры Allegro con brio

ЧЕТВЕРТОЕ ИНТЕРМЕЦЦО: Игра

ЧАСТЬ ПЯТАЯ: Finale fiascoso Adagio

КОДА: Da capo al fine (с начала до конца, повторить)

Примечания