Поляков Юрий

За боем бой

(Повесть)

Дом Ипатьева

– Послушайте, Калманов, мы не можем торчать у этого дурацкого забора целый час. Вы любопытны, как институтка. Здесь же постоянно шатаются патрули. Идемте скорее! – Высокий человек, в длинной офицерской шинели, с темными полосами от споротых погон, озирался по сторонам, поблескивая стеклами пенсне.

– Погодите, Алексей Кириллович, погодите. Он стоит спиной, но сейчас, я чувствую, должен обернуться. А кто эта черненькая девица, кокетничающая с караульным? Горничная?

– Сами вы, поручик, горничная! Это великая княжна Мария.

– Великая княжна?.. – изумился Калманов, на мгновение отрываясь от щели между досками.

– А что вы удивляетесь! Беспомощность портит царей не хуже власти.

– Алексей Кириллович, – снова припав к щели, спросил поручик. – На дереве около забора вырезан какой-то странный крест с загнутыми концами.

– Это свастика. Любимый знак императрицы.

– Императрицы?

– А вы хотите, чтобы Александра Федоровна плуг и молот на деревьях вырезала? Пойдемте скорей, кажется, сюда идут!..

– Погодите, Романов оборачивается…

– Да пойдемте же! Вы, право, как мальчишка… – Высокий грубо дернул поручика за рукав и потащил на другую сторону улицы. И вовремя, потому что к особняку подруливал автомобиль с вооруженными людьми, одетыми в кожанки.

– Не бегите! Делайте вид, что мы прогуливаемся! – зло шептал высокий на ухо поручику, который тщетно старался изобразить беспечность человека, вышедшего подышать свежим майским воздухом.

Они прошли мимо автомобиля и свернули на проспект. Вечерело. Угасал купол возвышавшейся над Екатеринбургом колокольни Вознесенской церкви.

Приехавшие люди вышли из автомобиля и скрылись за забором.

– Кто это? – уже громче спросил Калманов.

– Комиссар Голощекин.

– А-а…

– Вы его знаете?

– Нет. Но слышал, что он разагитировал нескольких наших офицеров, они заключили договор и теперь служат у красных в Уральском полку.

– Вы помните их фамилии?

– Помню.

– Напишете вечером список, он скоро пригодится… Так вы видели лицо Романова?

– Видел. Он постарел, поседел.

– Если вы сравниваете с портретами из "Нивы", то постарел он гораздо раньше: пьет, как мастеровой.

– И еще: у него глаза конченого человека.

– Не говорите вздора, его вытащат отсюда, он еще может понадобиться, хотя нужно быть полным идиотом, чтобы думать о реставрации. – Высокий сделал паузу и добавил почти мечтательно: – А какое совпадение, поручик! В Ипатьевском монастыре, в Костроме, три столетия назад началась династия Романовых и в доме купца Ипатьева, но уже на Урале, заканчивается!

Они помолчали, думая каждый о своем, шагая по городу, до краев наполненному революцией. На тумбах, заборах и стенах домов ветер трепал клочья вчерашних декретов и воззваний. Мимо шли отряды вооруженных людей.

– Вы обратили внимание, сколько в апреле было большевистских декретов об армии? – заметил высокий. – Они зашевелились…

– Я думаю, РККА никогда не станет настоящей армией…

– Оставьте эти непотребные сокращения большевикам. А о том, будет у комиссаров настоящая армия или нет, судите по тому, как они дали под зад коленом Дутову!

– Да-а, Александра Ильича…

– Давайте прекратим разговоры на улице!

– Но вы же сами…

– Оставьте!..

Так они молча, недовольно поглядывая друг на друга, шли минут десять и наконец добрались до одноэтажного, выкрашенного в голубоватый цвет купеческого домика. Высокий повернул кольцо калитки, и в этот момент их окликнули:

– Калманов!

Метрах в сорока от них стояли несколько человек, одетых в такие же длиннополые шинели и фуражки без кокард. Но одно отличие имелось: на груди были приколоты красные ленточки.

– Кто это? – тихо, почти не разжимая губ, спросил высокий.

– Прапорщик Владимирцев. Мы вместе сидели под арестом. Сейчас он служит в Уральском полку. Я вам рассказывал…

– Хорошо. Представьте меня и скажите, что на днях мы собираемся к Голощекину, чтобы заключить договор. Расспросите о вакансиях в полку… Только спокойно.

Тем временем Владимирцев торопливым шагом приблизился к ним и, улыбаясь, подал руку. У него было подвижное округлое лицо и радостно удивленные голубые глаза.

– Калманов, ей-богу, это – вы! Я так рад вас видеть! – начал прапорщик, слегка нечетко выговаривая "р". – А мы с Иваном Степановичем, уж извините, думали, вы вместе с Юсовым удрали к Дутову…

– Почему к Дутову? – побледнел поручик, забыв обо всех наставлениях.

– Мы не следопыты, чтобы искать атамана в Тургайских степях, засмеялся, спасая положение, высокий. – Викентий Семенович, познакомьте нас!

– Да-да, – спохватился Калманов. – Знакомьтесь: есаул Енборисов Алексей Кириллович… Прапорщик Владимирцев Андрей Сергеевич.

– Бывший есаул, как вы догадываетесь! – снова улыбнулся Енборисов, протягивая руку. – Кому теперь нужны казачьи офицеры, если любой унтер может назвать себя хоть фельдмаршалом.

– Я не согласен с вами, Алексей Кириллович, – возразил Владимирцев. Конечно, с большевиками можно не соглашаться, но если офицер старой армии честно идет к ним на службу, они относятся с уважением. И жалованье, знаете ли, неплохое…

– Дело не в деньгах… Просто тяжко смотреть, как гибнет без армии Россия… Мы вот с Викентием Семеновичем собираемся на днях к Голощекину. Говорят, он человек разумный. А у вас в полку, в случае чего, найдутся вакансии?

– На это я ответить не могу, так сказать, не по чину. А впрочем, давайте я познакомлю вас с Иваном Степановичем Павлищевым, нашим полковым командиром!

– С удовольствием! – радостно отозвался Енборисов, и они все вместе направились к группе военных, от которой несколько минут назад отделился улыбчивый Владимирцев.

Подошедшие представились. Павлищев, слушая складный рассказ Енборисова, приглаживал маленькие черные усики и рассматривал есаула темными внимательными глазами. На худощавом волевом лице Енборисова пенсне выглядело как-то нелепо.

– А вы почему молчите, Калманов? – неожиданно спросил поручика Павлищев. – Раньше вы были разговорчивее… По крайней мере с Юсовым.

– Не напоминайте мне это имя, господин подполковник!

– Странно, кажется, вы вместе с ним собирались к Дутову? Или я ошибаюсь? – нахмурился Павлищев.

– Иван Степанович, – вступился Владимирцев. – Что вы, право!.. Я же ведь тоже не сразу решился идти с вами. Слава богу, Калманов понял свою ошибку и не поехал вместе с Юсовым.

– Да-да, – смягчился командир полка. – Вы правильно сделали, Викентий Семенович. Я, вы знаете, не большевик, но то, что они делают сейчас, мне представляется наиболее нужным для России. Хорошо, если вы это тоже поняли.

– Пришлось объяснить! – закивал головой Енборисов, и в стеклах пенсне запрыгали огоньки. – А то ведь молодой человек не за понюх табаку, извините, жизнь погубил бы!

Офицеры еще некоторое время стояли, разговаривая, а потом, условясь встретиться в казармах Уральского полка, простились.

Енборисов и Калманов через калитку вошли в палисад и очутились в доме. Есаул зажег лампу, закурил и принялся ходить по комнате. Поручик молчал, словно провинившийся гимназист.

– Подите вы к черту, мальчишка! – взорвался наконец Енборисов. Ничего нельзя поручить, мычите как теленок. Какой вы, к дьяволу, социалист-революционер.

– Алексей Кириллович, вы же видели, Павлищев не поверил!

– Бросьте, сейчас все не без греха. И подполковник, наверное, тоже не сразу к большевикам побежал. Слушайте меня внимательно: завтра вы идете к Голощекину и проситесь в полк Павлищева, говорите, что за вас могут поручиться… Хотя бы тот же Владимирцев. Служите большевикам на совесть и ждете сигнала от меня. Никакого ребячества. До моего сигнала вы – честный военспец…

– А сколько ждать?

– Не волнуйтесь, недолго. Скоро начнется. Через четыре дня откроется в Петрограде совет партии социалистов-революционеров. Он подтвердит курс на восстание. Левые эсеры тоже долго с большевиками не уживутся: Спиридонова власть делить не захочет. Наконец, большевики сделали очень большую ошибку, что пустили чехов через Урал и Сибирь. Все складывается в нашу пользу. Я уезжаю завтра утром, Павлищеву скажите, что перед вступлением в полк решил проведать родителей, скоро вернусь. Намекните, что я всегда сочувствовал большевикам, чуть ли не член эр-ка-пэ. Кстати, где служит ваш Юсов у Дутова?

– В контрразведке.

– Очень хорошо, черкните ему несколько слов, какой-нибудь родственный лепет – если он контрразведчик, все остальное поймет сам.

Калманов сел за стол, взял бумагу, карандаш и написал: "Дорогой Юрий Николаевич! Я жив, здоров. Посылаю вам весточку с моим старшим другом Алексеем Кирилловичем Енборисовым, думаю, вы сойдетесь. Ваш Викентий Калманов. Екатеринбург. 4 мая 1918 г.".

– Прекрасно, – похвалил Енборисов. – А теперь пишите имена всех этих большевистских прихвостней. Начинайте с Павлищева…

"Уральский рабочий", 9 мая 1918 года:

"Согласно решению Совета Народных Комиссаров, бывший царь Николай Романов и его семья переведены на жительство из Тобольска в Екатеринбург и помещены в отдельном изолированном от внешнего мира помещении".

Дневник прапорщика

Андрея Владимирцева

11 февраля 1918 г., Екатеринбург

…Итак, новая жизнь – новый дневник! Боже мой, мне двадцать один год, а я уже третий раз начинаю новую жизнь! И дневник этот – третий. Нет, впрочем, четвертый, если считать тот, который я начал вести, когда тринадцати лет от роду влюбился в бледную и худющую курсистку – одну из немногих тогдашних пациенток отца. Кажется, у нее была чахотка, но я считал, что нездоровый вид – это от преданности идее, и даже находил в ней сходство с Софьей Перовской. Но, право, тот дневник не в счет, потому что через неделю-другую мне стало лень описывать, что я чувствую в ее присутствии. Попытка же сочинить стихи о моей страсти закончилась на первых двух строчках:

Она вошла печально

И стала у окна…

Дальше нужно было искать рифмы, а в голове моей – все, что угодно, кроме них. Но теперь, вспоминая ту странную девушку, я ловлю себя на мысли, что, в самом деле, войдя в нашу тесную квартиру, она первым делом подходила к окну и долгим взглядом смотрела на улицу. Что это было? Тяга больного человека к чистому воздуху и солнечному свету или необходимость проверить, не прячется ли за углом "опекающий" ее шпик? Впрочем, отец, наверное, об этом не знал.

Вообще, мой отец – странный человек, добрый, умный, честный, но странный. Какой-то на всю жизнь испуганный. Хотя, конечно, многое я могу понять: он, как говорится, из кухаркиных детей, учился на медные деньги. Иногда отец начинал развивать теорию о том, что несправедливость и неудача суть движущие начала человеческой судьбы:

– А счастье – это, милостивый государь, тупик, летальный исход! Да-с!

Мать, когда начинались такие разговоры, обычно вздыхала и отворачивалась: она не могла простить отцу, что он не удержался на "доходном месте" врача Мытищинского вагоностроительного завода и превратился в лекаря без практики. Точнее, почти без практики.

Когда я сейчас вспоминаю родительские разговоры и объяснения, то слышу только фамилию Лабунский. Он был управляющим и, как теперь понимаю, требовал, чтобы отец рабочим, получившим увечья в цехах, писал, будто они во всем виноваты сами, а это значит, покалеченным можно не платить пособия. Отец делал по-своему, и вскоре, по-моему, в 1910 году, его уволили. И мы из большой казенной квартиры переехали в Москву, в Рыкунов переулок. Квартира тесная, а дом прямо около железной дороги. По словам матери, это была уже неприличная бедность.

Понятно, что и гимназия, куда я поступил после переезда в Москву, была далеко не лучшая, не Поливановская. Но, может быть, именно поэтому все разговоры моих одноклассников начинались и кончались политикой. Стоило собраться хотя бы двоим, оглядеться, нет ли рядом кого из преподавателей или наушников, и начиналось: "Учредительное собрание, свободное народное правление, личные свободы". Именно тогда я завел первый настоящий дневник, куда заносил краткое содержание наших споров и свои мысли, в основном почерпнутые из нелегальных листков, которые ходили по рукам.

Отец никогда не рылся в моих бумагах, а дневник я сам по забывчивости оставил на столе, да еще открытым. Когда вечером я вернулся после очередной сходки, отец метался по комнате, словно искал и никак не мог найти дверь.

– Так, значит, ты, мой милый, эсер? – спросил он.

– Формально нет! – гордо ответил я. – Но мое сердце, мой… ум…

– Что? Ум?! У тебя нет его, если ты пишешь в тетради эту ересь, да еще бросаешь на столе. Ты знаешь, кто занимается такими вот дневниками и куда отправляют авторов за казенный счет?! И потом: ты убежден в верности их идей?

– За убеждения… – начал я.

– Какие убеждения! Это ересь, детский лепет, а не убеждения!

– А ты прочти их программу! Эта партия… – Но в тот вечер отец так и не дал мне ничего сказать.

– Нет никаких партий! – закричал он. – Есть только одна единственная партия – русский народ, а других нет! Молчать! Мальчишка!..

Дневник был сожжен, и я, вспомнив, что мне еще предстоит выдержать экзамен в университет, уселся за книги. Это было в 1914 году.

А в 1916 году, после окончания школы прапорщиков, перед самой отправкой на фронт, я снова завел дневник. Боже, сколько же я исписал страниц, пока шел наш эшелон! На передовой я не написал ни строчки. Хотя, впрочем, несколько страниц я заполнил фамилиями моих солдат. Убитых солдат.

Потом был февраль – та самая революция, о которой мы столько говорили в гимназии. Но оттуда, с фронта, она казалась какой-то ненастоящей, что ли? Начиная с френча "главноуговаривающего" Александра Федоровича Керенского и заканчивая вымученным, театральным равенством "граждан солдат" и "граждан офицеров". Я снова вернулся к дневнику, и вся моя растерянность отразилась на его страницах. Но однажды меня вызвал к себе мой командир, подполковник Иван Степанович Павлищев, и спросил раздраженно:

– Дневник изволите вести, прапорщик… Журнал Печорина?!

– Ну что вы, – зарделся я.

– Сжечь немедленно! – перебил он. – Времена, сами видите, какие. Не ровен час, нижние чины заглянут в ваш исповедальник, а я представляю, чего у вас там понамешано.

Дневник я сжег, а через два дня меня ранило. Санитары несколько раз проходили мимо, пока заметили, что я жив. Я сменил несколько госпиталей и осел долечиваться в Екатеринбурге. Когда сестра милосердия делала перевязки, я, превозмогая страх, смотрел на страшный, сочащийся шрам и не верил, что эту отметину буду носить всю жизнь, до самой смерти. Иногда, просыпаясь утром, я думал: вдруг то был просто дурной сон? Но бок ныл, а весь мир пах карболкой.

В октябре меня выписали и дали отпуск по ранению. Я собрался было ехать в Москву, к родителям, но 25-го большевики взяли власть. Меня арестовали на улице и привели в казарму, где уже собралось несколько десятков офицеров, были среди них и знакомые по фронту или госпиталю Боровский, Юсов, Калманов…

В томительные дни ареста было много разговоров, очень откровенных, потому что, возможно, нам представлялся последний шанс высказать свои убеждения.

– Проболтали, промитинговали! – возмущался поручик Юсов, глядя дикими, воспаленными глазами. – Большевики нас перережут как кур, а Россию немцам продадут!

– Ну, вы уж скажете! – пытался урезонить его капитан Боровский. Просто пришло время и для России. Вспомните Францию!

– Какое время? Какая Франция? – бушевал Юсов. – Вас да вашего тестя-миллионщика первыми на гильотину большевики и пошлют. Вспомните Францию!

– Поручик, вы забываетесь! – крикнул Боровский.

– Господа! – раздался из темноты испуганный голос Калманова. – Вы бы хоть на французский перешли, ведь это хамье за дверью все слышит и ржет…

– Вы правы! – согласился Юсов, продолжая по-французски и почему-то шепотом. – Полковник Дутов уже борется с большевиками, он поднял казачество и взял Оренбург, Челябинск, Троицк… С казачьей Вандеей Советам не справиться! Если нам удастся отсюда выбраться, нужно подаваться к Александру Ильичу: будущее за ним!

– Сомневаюсь! – возразил Боровский.

– Так вы к большевикам собираетесь на службу?

– Никуда я не собираюсь. Я хочу спокойно дожить: у меня в Перми особняк, прекрасная жена и дочь. Я просто хочу жить, господа, а крови я видел с 1914 года досыта.

– Ах, у вас особняк? Великолепно. Его обобществят, вместе с женой и дочерью. А может быть, уже обобществили.

Если бы я не бросился между ними, была бы драка. Не дуэль, а самая обыкновенная потасовка с выбитыми зубами, с руганью и хрипом. Впрочем, дело не во мне – меня тут же отшвырнули в сторону, но неожиданно заскрипели запоры, и в казарму спокойно, словно не замечая упиравшегося в спину штыка, вошел Иван Степанович Павлищев. Позже он рассказал, что был контужен и лечился в Челябинске.

– Здравствуйте, господа! – отчеканил подполковник. – Хорошее пополнение генералу Духонину! Прекрасное пополнение…

Оказалось, Павлищев повторил шутку, которая ходила среди большевиков с тех пор, как Духонина убила толпа разъяренных солдат. Другими словами, нужно было готовиться к худшему. Но каково же было наше изумление, когда нас начал по одному вызывать к себе кряжистый комиссар и предлагать свободу под честное слово. Мы должны были пообещать, что не будем воевать с Советами. Все согласились и на следующий день очутились на свободе.

Обросший, в помятой шинели со споротыми погонами, я стоял и щурился на солнечный зимний день. Мимо невоенным шагом шли какие-то рабочие с винтовками, проходили неизвестно откуда взявшиеся на Урале моряки. На перекрестках было расклеено обращение большевиков к трудящимся всех стран. Из газет я выяснил, что в Брест-Литовске начались переговоры с немцами и что ждать от них ничего, кроме позорного мира, не приходится. Узнал я и об отмене воинской повинности – армия рушилась, войска демобилизовались. Поговаривали, что большевики собираются открыть границу немцам и кое-где уже действуют немецкие офицеры. Например, потомок знаменитого фельдмаршала – Блюхер.

Я был в полной растерянности. Когда-то, в гимназии, читая античные тексты, я очень удивлялся, как это знатные граждане, да и царские дети, попав в плен к пиратам и проданные в неволю, очень быстро забывали о прошлом и очень быстро привыкали к своему новому, рабскому, положению. Теперь я все понял. Как быстро раздражение по поводу солдата, при встрече неумело, нерасторопно отдающего честь, сменилось у меня страхом перед тем же солдатом и каким-то подспудным, слезливым чувством благодарности, если этот одетый в серую шинель человек проходил мимо, скользнув по мне равнодушным взглядом!

В Екатеринбурге единственным человеком, которого я знал еще по фронту, был Павлищев. Под арестом мы сошлись еще ближе, а по освобождении сняли номер в гостинице и жили в одной комнате. Не потому, что не было денег – тогда они еще водились, а потому, что в те дни, имея при себе револьвер, ни в коем случае нельзя было оставаться одному ни днем, ни тем более ночью. Многие офицеры подались в Оренбург, к полковнику Дутову, но Павлищев ответил, что войсковой атаман никогда ему не нравился и что вообще нужно крепко подумать, прежде чем выбрать свой путь.

Мы старались меньше показываться на улицах, сидели в гостинице, человек приносил нам ворох газет, мы читали, внимательно сравнивая, как по одному и тому же поводу пишут большевики, эсеры, анархисты, меньшевики. Старались понять: что же происходит на самом деле? Радовались открытию Учредительного собрания в Петрограде, надеялись – теперь уже все прояснится. Мы возмущались, когда большевики разогнали собрание. По слухам, какой-то матрос-анархист (или рабочий-металлист?) вошел в зал заседаний и под предлогом, что караул устал, выгнал из зала делегатов.

Прошел слух, что императору удалось бежать из дома тобольского губернатора, где он содержался под стражей, но потом выяснилось, что слухи недостоверны. В конце января большевистская газета сообщила о разгроме Дутова. Надо честно сказать, что "Уральский рабочий" по сравнению с другими газетами писал о событиях, может быть, чересчур прямолинейно, но зато без тумана и охов.

Потом с яростью мы читали о немецком наступлении – об унизительных переговорах большевистской делегации в Брест-Литовске. Однажды к нам ввалился Боровский и стал кричать о том, что такого позорного мира Россия не знала со времен татарщины, что после такого мира каждый честный офицер должен пустить себе пулю в лоб!

– Предлагаете массовое самоубийство? Весь российский офицерский корпус стреляется в один день? Красиво! Начинайте…

Эти слова сказал Павлищев и протянул Боровскому револьвер. Тот посмотрел на нас, схватил оружие и, если бы я не повис у него на руке, непременно выстрелил бы себе в висок.

– Проспитесь, капитан! – морщась, сказал Павлищев, но, по-моему, решительность Боровского его смутила.

Капитан уснул на моей постели. И просто не верилось, что этот всхлипывающий во сне молодой человек мог час назад разворотить себе выстрелом череп.

А Иван Степанович раздраженно ходил по номеру и объяснял:

– Брест – это, конечно, позор! Но, помилуйте, Андрей, другого выхода не было: старая армия разваливалась, боеприпасов нет… Для того чтобы выгнать немцев, нужна армия. Армия, а не наспех слепленные отряды! Но вот что меня утешает: в том, как большевики говорят о Брестском мире, я чувствую сожаление! Им стыдно за такой мир, вынужденный, позорный… Это значит, без армии они никуда не денутся, а если нужна армия – нужны офицеры. Без нас большевикам не обойтись!

– Значит, Иван Степанович, если большевики вас примут, вы к ним пойдете?

– Если пригласят – пойду!

– Обязательно пригласят – тридцать тысяч курьеров пришлют! – оторвал голову от подушки проснувшийся Боровский.

– Юмор самоубийцы! – холодно отозвался Павлищев и вышел из номера.

– Обиделся! – вздохнул капитан. – Зря! Я тоже пойду к ним.

Через несколько дней Иван Степанович вернулся из города, молча протянул мне холодный с мороза лист газеты и присел рядом. В газете было сообщение большевиков о привлечении военных специалистов к сотрудничеству.

– Я был у Голощекина, – объяснил Павлищев. – Большевики хотят печатать в газетах списки офицеров, подавших заявление. И если не будет возражений со стороны рабочих и нижних чинов – заключать с ними договоры.

– Позвольте, нельзя начинать службу с недоверия! Мало ли кто может обо мне наплести всякой чепухи?

– Вы чувствуете за собой какую-нибудь вину?

– Нет. Но… А Вы решили твердо?

– Да, пока мне с большевиками по пути. А там будет видно.

– Я могу немного подумать?

– Да – сутки…

Сутки я лежал на кровати, смотрел на лепной потолок и размышлял: "Что у меня отняли большевики? Ничего. Это у Боровского – тесть фабрикант, и то капитан не очень нервничает. Павлищев всю жизнь положил на то, чтобы он, сын коллежского регистратора, какого-то там Акакия Акакиевича, стал подполковником. А теперь Иван Степанович плюет на свое прошлое и готов идти к большевикам. Ведь их лозунг "Социалистическое отечество в опасности!" означает и "Россия в опасности!"

Наконец, еще в гимназии мы спорили о "грядущих гуннах". Как мне тогда нравился Брюсов!

Где вы, грядущие гунны,

Что тучей нависли над миром!

Слышу ваш топот чугунный

По еще не открытым Памирам,

На нас толпой озверелой*

Рухните с темных становий

Оживить одряхлевшее тело

Волной пылающей крови…

_______________

* Так у А. Владимирцева. У В. Брюсова – "ордой опьянелой".

И вот они, одетые в рабочие блузы, в серые солдатские шинели, пришли, пришли с винтовками! Пришли отворить жилы и выпустить черную застоявшуюся кровь… А мы испугались! Кстати, в газетах пишут, что Брюсов предложил свои услуги Советам…

Так я думал и постепенно понимал, что вся моя нерешительность, все метания – сродни самолюбованию. Я как бы говорю себе и окружающим: посмотрите – совсем молодой прапорщик, но он уже воевал, он знает цену жизни, сейчас он принимает важное для него и для Родины решение, не мешайте ему! И по тому, как иронически поглядывал на меня Павлищев, я понимал: он-то уж хорошо знает причину моего томления. Но вместо того, чтобы честно сказать о том, что уже решился идти вместе с ним, я из мальчишеской настырности продолжал строить многозначительную физиономию.

Я проснулся утром следующего дня и первое, что увидел, – черный глянцевый таракан, медленно, как броневик, ползущий по полу. Я поднял глаза и встретился взглядом с Павлищевым.

– Реликтовое насекомое, – сказал он. – Царства встают, рушатся, а он ползет себе и ползет. Таракан – ровесник динозавров, а знаете, прапорщик, почему выжил? В щелях умеет отсиживаться… Ваше решение? – без всякого перехода закончил подполковник.

– Иду с вами! – ответил я дрогнувшим голосом.

– Только не рыдайте слезами счастья и не бросайтесь мне на шею. Собирайтесь. Как вы думаете, Андрей Сергеевич, георгиевские кресты комиссара не смутят?

– Н-не знаю… – признался я, натягивая сапоги.

Мы побывали у комиссара Голощекина. Через несколько дней нас снова пригласили в Совет и предложили заключить договор сроком на полгода. Нас брали в качестве инструкторов. Оклад – 600 рублей. Наша основная задача на ближайшее время – формирование 1-го Уральского полка. Иван Степанович заместитель командира полка. Мне обещали роту. А когда мы пришли в казарму, то встретили там Боровского. Капитан картинно поклонился и сказал:

– Привет наемникам пролетариата!

P. S. Перечитал написанное. Больше похоже на воспоминания старца, чем на дневник. Павлищев интересовался, что это я так старательно пишу, а узнав, начал иронизировать. Я промолчал.

P. P. S. Вечером зашел Юсов. Сказал, что уезжает. Не подавая руки, попрощался, а возле двери обернулся и сказал:

– Павлищев, обещаю, что, когда мы разгоним большевистскую сволочь, вас за былые заслуги не повесят, а расстреляют.

На меня он вообще не взглянул, словно я какой-нибудь денщик.

– Благодарю за гуманность, господин поручик! – иронично ответил Иван Степанович.

Первая политбеседа с читателем

Перечитывая написанные страницы и испытывая при этом свойственное авторам чувство неудовлетворения, я понял и другое: кому-то из читателей может показаться неясным, почему бывший император Николай Романов оказался за дощатым забором дома Ипатьева, почему есаул Енборисов пробирается к атаману Дутову и кто такой, наконец, сам Дутов, поднявший казаков против Советской власти. Все эти вопросы, безусловно, требуют ответов.

Конечно, можно пойти простым путем – поставить после малознакомого имени или понятия звездочку и сделать сноску. Например: "ДУТОВ Александр Ильич (1879 – 1921) – один из главных руководителей казачьей контрреволюции на Урале, генерал-лейтенант (1919). Участник первой мировой войны. После Февральской революции избран председателем реакционного Совета "Союза казачьих войск", в июне возглавил контрреволюционный Всероссийский казачий съезд, поддерживал тесную связь с Корниловым, с сентября – атаман Оренбургского казачества…"

И тут я вспомнил о том, что у красных именно в описываемый период получили большое распространение политбеседы. И это понятно: зачастую слабо обученные и плохо вооруженные, красноармейцы были сильны прежде всего классовой сознательностью, верой в идею, за которую шли на смерть.

Политбеседы проводили комиссары, командиры или же наиболее грамотные, обладающие агитационным даром бойцы. Их еще называли "политбойцами". Не имеющие соответствующего образования, порой плохо осведомленные, не знающие даже, как там держатся Питер или Москва, политбойцы не всегда сообщали своим товарищам свежие новости, но в их словах было главное убежденность.

Итак, что же происходило в революционной России тогда, в начале боевого восемнадцатого года? Жизнь стремительно обновлялась, каждый день, каждый час приносили все новые и новые события – радостные, обнадеживающие и трагические. Раскроем краткую хронику гражданской войны, пробежим хотя бы несколько строк:

1918 год.

1 января – В Петрограде совершена попытка покушения на

В. И. Ленина.

Атаман Дутов перерезал железную дорогу на Оренбург.

2 января – Разрыв дипломатических отношений с боярской

Румынией.

3 января – Объявление России Федеративной Советской

Социалистической Республикой.

4 января – I Сибирский съезд Советов высказался за вооруженную

поддержку Советской власти.

5 января – В Петрограде открылось Учредительное собрание,

большинство в котором представляли крайне правые партии. Собрание

отказалось утвердить декреты Совнаркома.

6 января – Правоэсеровская демонстрация в поддержку

Учредительного собрания.

6 января – Декрет о роспуске Учредительного собрания, который

был выполнен с помощью красногвардейцев и балтийских моряков…

Такая же насыщенность отличает почти все последующие дни. Советская власть принимает один декрет за другим, словно кладет камень за камнем в прочное здание нового мира.

15 января – Декрет об организации Рабоче-Крестьянской Красной

Армии.

29 января – Декрет об организации Рабоче-Крестьянского Красного

флота.

1(14) февраля – Введение западно-европейского календаря…

Новая власть, возвестившая начало новой эры, постановила исчисление времени вести по-новому. Тут, конечно, своя революционная символика.

Но многим тогда все эти новшества казались блажью "кучки большевиков", случайно и ненадолго пришедших к руководству. Натиск немцев удалось сдержать ценой тяжкого Брестского мира. То там, то здесь вспыхивали мятежи, плелись заговоры. Но это было пока лишь нервное подергивание мускулов огромного зверя контрреволюции, приготовившегося к решающему прыжку. Многие, наверное, видели известный плакат Н. Кочергина "Очередь за Врангелем!": огромный красный богатырь нанизал на длинную пику десяток смешных человечков с надписями – Корнилов, Каледин, Колчак, Юденич, Шкуро, Деникин… Теперь он готов пронзить размахивающего окровавленным клинком Врангеля. У плаката свой язык – шершавый, уничтожающий, зло высмеивающий. Но это были страшные враги, не раз, скажем прямо, ставившие Советскую власть на край пропасти. Много, очень много крови было пролито, чтобы изобразить их вот так – нанизанными на красную пику, как шашлык на шампур.

На плакате Н. Кочергина нет атамана Дутова – человека, долго, упорно и последовательно боровшегося против революции. Именно он возглавил еще в ноябре 1917 года казачью контрреволюцию на Урале. А казаки были огромной силой: всего их в России насчитывалось тогда четыре с половиной миллиона, объединенных в 13 казачьих войск. Казак был и землепашцем и воином одновременно. Если обычного крестьянина военной науке нужно учить, казаку достаточно сменить плуг на шашку. Во время первой мировой войны в армии насчитывалось 300 тысяч казаков. Этим и воспользовались идеологи "белого дела". Так, в Оренбуржье к августу 1918 года в белогвардейских частях воевало 28 тысяч казаков, а в советских – 2 тысячи. А ведь тогда белые части еще формировались на добровольческих началах!.. Потом, когда белогвардейцы перешли к мобилизации, соотношение изменилось еще круче. Не случайно поэтому казачество занимает такое заметное место во всех акциях и декретах народного правительства. А сама история дутовского мятежа – это история метания оренбургского казачества, его поисков исторического места в новом мире.

Но перед тем как перейти к вехам борьбы с дутовщиной, коснемся одного термина, который постоянно встречается в любой литературе о гражданской войне, – "Белая гвардия", "белогвардеец" и в противовес – "Красная гвардия", "красногвардеец". Мы настолько привыкли к этим противопоставляемым сочетаниям, что не задумываемся, откуда они.

В военных учениях, играх противоборствующие стороны отличаются условными цветами. Но ведь гражданская война, кровопролитная схватка классов за власть – не игра. В чем же дело? Вот что по этому поводу говорит нам специальный справочник: "Белая гвардия – неофициальное название военных формирований, боровшихся за восстановление буржуазно-помещичьего строя в России. Происхождение термина связано с символикой белого цвета как цвета сторонников "законного" правопорядка в противопоставление красному цвету – цвету восставшего народа, цвету революции". Действительно русского царя именовали еще "белым царем". С другой стороны, красногвардейские отряды были "основной формой организации вооруженных сил пролетариата во время подготовки и осуществления Октябрьской революции, а также для защиты ее завоеваний". Впоследствии Красная гвардия стала основой для создания Красной Армии. Были еще и "зеленые", получившие такое название, потому что укрывались от мобилизации в лесах. Многие из них выступали за Советскую власть – "красно-зеленые", но были и такие, которые пополняли ряды врагов революции – "бело-зеленые".

Но вернемся к атаману Дутову. Его мятеж не был выступлением озлобленного одиночки, а являлся "…частью общего плана борьбы российской буржуазии и международного империализма против Советской Республики". Сам Дутов писал: "Французы, американцы и англичане имеют со мной непосредственное сношение и оказывают нам помощь".

В ноябре 1917 года Дутов призвал казачество к свержению Советской власти и распространил слухи, будто "Керенский снова в Петрограде, будто большевистское правительство свергнуто". В Оренбурге возникает контрреволюционный комитет "Спасение Родины и революции", в который вошли эсеры, меньшевики, кадеты и представители националистических организаций. Теперь становится понятным, почему социалист-революционер Енборисов впоследствии имел задание пробраться к атаману, скрывшемуся в Тургайских степях. Но я забегаю вперед. Оренбургские большевики под руководством С. Цвиллинга пытались утвердить Советскую власть, образовали военно-революционный комитет, но были арестованы. Несмотря на упорное сопротивление рабочих и крестьянской бедноты, в Оренбуржье установилась дутовская диктатура. Постепенно при поддержке башкирских и казахских националистов атаман захватил Челябинск, Троицк, Верхнеуральск, отрезав Советскую Республику от Южной Сибири и Средней Азии, усугубив и без того сложное продовольственное положение.

Партия большевиков и Советское правительство приняли неотложные меры: в Оренбуржье, объявленном на осадном положении, был направлен чрезвычайный комиссар СНК П. Кобозев, державший постоянную связь с Лениным, по указанию которого на борьбу с Дутовым бросили сводный летучий отряд мичмана С. Павлова и другие части. На местах формировались отряды Красной гвардии, один из них – самарский – возглавил В. К. Блюхер.

Шли бои. И в то время, когда Советская власть наращивала силы, армия Дутова разлагалась: от большевистских агитаторов казаки узнавали, что "разрешение земельного вопроса в казачьих областях" будет проводиться "в интересах трудового казачества и всех трудящихся". Казаки расходились по домам, в ответ на это атаман ввел военное положение и военно-полевые суды. В Оренбурге кончилось продовольствие, бастовали рабочие.

Освобождение Урала от Дутова началось с Челябинска. И тут большую роль сыграл отряд Блюхера. Затем красные отряды взяли Троицк. Наконец был занят охваченный восстанием рабочих Оренбург. Атаман с отрядом в триста сабель бежал к Верхнеуральску. Он захватил город, арестовал членов Верхнеуральского Совета и начал собирать новую армию. Именно тогда столкнулись мятежный атаман и старый хорунжий Дмитрий Каширин, потребовавший освободить арестованных. Запомним этот факт.

Тем временем Дутов вновь начал наступать и занял Троицк. Бои продолжались с переменным успехом, но красный Урал при поддержке центра сжимал кольцо вокруг атамана. И вот 17 апреля в соответствии с планом, разработанным Блюхером, дутовцы были окружены, но из-за неслаженности действий недавно сформированных красногвардейских отрядов Дутову удалось прорваться, остатки белоказачьих банд скрылись в Тургайских степях.

В мае 1918 года войска атамана, отсиживающегося в Тургае, снова подступили к Оренбургу. Разбитая в одном месте, армия Дутова быстро возрождалась в другом, зажиточные казаки пополняли поредевшие ряды. Тогда, в мае, несмотря на героические усилия, окончательно уничтожить белоказачью контрреволюцию не удалось. Почему? В. К. Блюхер говорил по этому поводу: "Мы в то время не сумели для себя использовать социальные явления и процессы, которые происходили у местного населения. Мы плохо использовали казачью бедноту – казаков-фронтовиков, которые были настроены революционно, шли за Лениным".

Мятеж белочехов дал возможность Дутову снова поднять голову. 3 июля он опять захватил Оренбург, опять установил свою диктатуру. Важной вехой в борьбе с дутовщиной стал поход Сводного Уральского отряда по тылам белогвардейцев.

Дальнейшая судьба атамана выходит за хронологические рамки нашей повести, но все же обозначим ее. В июле Комитет Учредительного собрания назначил Дутова "главноуполномоченным" и присвоил ему звание генерал-майора. Но с Комучем, "игравшим" в демократию, у атамана отношения не сложились: он хотел твердой власти и поэтому сразу принял диктатуру адмирала Колчака, провозгласившего себя "верховным правителем России". Дутов писал: "Оренбургское войсковое правительство твердо заявляет, что оно подчиняется всем распоряжениям всероссийского правительства, находящегося в Омске".

Колчак оценил рвение атамана, дал ему звание генерал-лейтенанта и назначил главным начальником Южноуральского края. "Главный начальник" правда, смешно звучит? Но это сейчас, а тогда, пользуясь безграничной властью, Дутов установил кровавый режим, вернул старые порядки и в конце концов полностью развалил хозяйство губернии. Вместе с разгромом армий Колчака осенью 1919 года закончилась и карьера атамана. 31 октября 1919 года он жаловался в письме Колчаку: "…сижу впотьмах, не имею связи с другими войсками, так как партизаны непрерывно совершают налеты, выводят из строя телефон и телеграф".

В марте 1920 года, сопровождаемый группкой офицеров, Дутов бежал в Китай. В разгроме дутовщины сыграла большую роль не только возросшая мощь Красной Армии, по словам М. В. Фрунзе "не уступавшей порой вековому искусству казаков владеть шашкой и ружьем", но и тот факт, что от атамана окончательно отошло трудовое казачество.

В 1921 году генерал-лейтенант Дутов, готовивший новое нападение на Советскую Россию, был застрелен в собственном штабе.

Дневник адъютанта 1-го Уральского полка

Андрея Владимирцева

27 мая 1918 г., Оренбург

…Сегодня выдалось несколько свободных часов. Решил проверить свое хозяйство, перетряхнул вещевой мешок и обнаружил дневник. Сначала удивился, потому что совершенно забыл о его существовании, но затем решил продолжать записи не для истории, конечно, а для себя. Хотя чем черт не шутит, ведь дела у нас тут исторические!

Иван Степанович теперь – командир полка, а я адъютант при его особе. Боровский – начальник штаба. Но все по порядку…

В начале мая к нам явился в сопровождении матросов и вооруженных рабочих широкоплечий бритоголовый человек. Спину он держал чрезвычайно прямо, а двигался медленно, как-то осторожно, что совсем не вязалось с его властным, решительным тоном. Он молча протянул мандат: "Предъявитель сего товарищ Василий Блюхер Уральским военным областным комиссариатом назначается главнокомандующим всеми отрядами, оперирующими под Оренбургом. Всем начальникам отрядов на означенном фронте предписывается точное и беспрекословное подчинение всем распоряжениям товарища Блюхера".

"Тот самый!" – переглянулся я с Павлищевым. Это его считают немецким офицером на службе у большевиков. Это он своими отрядами гонял Дутова, как зайца, и разбил под Троицком.

Блюхеру, видно, наше переглядывание не понравилось – и это естественно: опыт военспецов он использует, но не очень-то нам доверяет. Главком нахмурился и приказал готовить полк к переброске в район Оренбурга.

– Наша задача, – объяснил он, – прорваться к городу и помочь осажденным оренбуржцам. С Дутовым нужно кончать – это требование Советского правительства. Поедем эшелоном через Челябинск и Самару, по пути усилим сводный отряд людьми и оружием. Голощекин мне обещал!

Оставшись одни, мы снова переглянулись и рассмеялись.

– Хорош немец! – покачал головой Павлищев. – Верь после этого свободной печати. Потомок фельдмаршала! Да я в нем за версту русского унтера узнаю…

– Ну, потомок не потомок, – не удержался я, – а осанка у него маршальская! Не заметили?

– Заметил. По моему опыту, так ходят люди с серьезными ранениями спины. Возможно, я ошибаюсь.

…Через несколько дней мы катили в Челябинск.

– Ну вот, – говорил Боровский, выдыхая табачный дым. – Возвращение к междоусобице. Каин, где брат твой Авель?!

В Челябинск к эшелону, в который уже входили наш, 1-й Уральский, полк и екатеринбургский эскадрон, присоединились Челябинская батарея и отряд "Народные копи" под командованием Соломона Елькина. В Самаре войск нам не дали, но после разговора с местным большевистским руководителем Куйбышевым Блюхер прибыл сияющий. А вечером я слышал, как Елькин разъяснял, что, оказывается, сам Ленин просил передать бойцам: надо разбить Дутова.

Кстати, Блюхер (все-таки он, видимо, человек скромный) всячески отнекивался от пышного титула "главнокомандующий". Но потом его убедили, что главком – это просто главный командир. Успокоился. По-моему, он вообще человек выдержанный, хотя, когда нужно, может нерасторопному путейцу вместо мандата и маузер показать.

Правда, Иван Степанович недавно имел с Блюхером резкий разговор. Дело было так: доложили, что впереди – засада, и главком, собрав командиров, начал совещаться. Тогда Павлищев в сердцах, очень резко сказал: "Хватит митинговать! Давайте боевой приказ, если вы главком…" Мне показалось, Блюхер обиделся.

В конце концов решили двигаться на Бузулук и прорываться к Оренбургу. На станции Котлубанской снова попали в засаду. Белые дали составу остановиться и вдарили по нашим теплушкам из пулеметов, люди начали выпрыгивать из вагонов, возникла паника. Я выскочил вслед за Иваном Степановичем, но меня тут же сбил с ног какой-то одуревший от страха парень. Павлищев же схватил парня за шиворот, отбросил в сторону и громовым, командным голосом крикнул:

– Батальон, становись! Смирно!

Наверное, этой громовой определенности и не хватало людям, метавшимся по станции, и когда комполка скомандовал: "Винтовки на руку. Вперед, за мной!" – они кинулись к кирпичному дому, где засели дутовцы. Мы захватили пулемет и двенадцать винтовок.

– Ну что? – спросил я, когда после доклада Блюхеру Иван Степанович вернулся в наш вагон.

– Поблагодарил. Приказал дальше идти головными. И вообще, он не злопамятный, а главное – хочет научиться тому, чего не знает. И не стесняется в этом сознаваться, хотя и главнокомандующий.

– Быстро вы меняете мнение! – из какого-то ехидства поддел я.

– Мнения, Андрей Сергеевич, для того и существуют, чтобы их менять. И в этом их отличие от убеждений. Вам понятно?

– Понятно! – ответил я и встал.

…В Бузулуке к нам присоединился отряд главкома Зиновьева. А 18 мая мы хорошо тряхнули противника на станции Татищевской. Но если говорить честно, эта "железнодорожная" война всем порядком надоела. События обычно разворачиваются так: мы едем – и вдруг засада, белые начинают поливать нас из пулеметов. Эшелон останавливается, бойцы выпрыгивают из вагонов и разворачиваются в цепь. Отогнали. Снова залезай в теплушку…

23 мая мы заняли станцию Сырт и соединились с гарнизоном Оренбурга. Пришло время распроститься с рельсами и пересесть на коней, без чего окончательно очистить окрестности города от дутовцев невозможно. Но наши главкомы все обозное имущество оставили в Екатеринбурге. А Голощекин в ответ на просьбу срочно прислать повозки, котлы и так далее ответил такой телеграммой: "Вы находитесь на войне и просите кухню, повозки, котлы и ложки. Вы забываете, что на войне – по-военному".

Блюхер дал прочитать телеграмму и Зиновьеву, и Ивану Степановичу. Зиновьев успокоил, что, мол, действительно, все необходимое можно достать в Оренбурге.

– Население озлоблять нельзя. Казаки и так не с нами. Вот ведь Дутов – он, как Ванька-встанька. А почему? Потому что в станицах Советская власть – до нашего ухода. Только мы за околицу – казаки Дутова зовут, возразил Блюхер.

– Озлоблять население мы, Василий Константинович, не будем! вмешался вошедший во время разговора Елькин. – У нас есть деньги – все, что нужно отрядам, купим. А спросить с белой сволочи за пролитую рабочую кровь, за порубанных товарищей, я считаю, нужно. Казачью Вандею нужно выжигать каленым железом. Нет у нас права на жалость, потому что за нашу революцию мы перед мировым пролетариатом в ответе!

– Все не так просто! – возразил главком. – В станицах и бедные казаки есть, и переселенцы. Им с Дутовым не по дороге, им с нами по пути. Только объяснить это нужно людям!

– Казакам-фронтовикам тоже с вами… с нами по пути, – добавил Павлищев.

– Но это не так просто! – покачал головой Зиновьев.

– Что вы предлагаете? – тяжело спросил Блюхер.

– Сначала очистить Оренбуржье от дутовцев и сочувствующих, а потом уже заниматься воспитанием казачества. Лучше бы, конечно, это делать одновременно, но едва ли у нас получится… – ответил Зиновьев.

После того разговора собрали совещание командиров, вместе с оренбургскими комиссарами обсудили план действий. Так что завтра начнется. Думаю, что в скором времени Александр Ильич Дутов займет тепленькое место в штабе Николая Николаевича Духонина. Время предстоит горячее – так что к дневнику, наверное, вернусь не скоро!

Перечитываю написанное и чувствую: теперь мой исповедальник больше похож на отчет с театра военных действий. Никакой лирики! А лирика-то есть!

Прогуливаюсь я однажды вдоль состава (опять белые рельсы разобрали), и вдруг мне навстречу – девица лет двадцати. Худенькая, русоволосая, глаза серые, огромные, грустные и с достоевщинкой. Одета в кожаную тужурку. Идет, одной рукой придерживает кобуру, а другой цветы собирает – ромашки. Когда мы поравнялись, я поклонился, сорвал цветок и протянул ей, она улыбнулась, взяла и вставила его в свой букетик. А я, как всегда, сморозил глупость, потому что спросил:

– Это букет на могилу мировой буржуазии, мадмуазель?

– Нет, товарищ, – резко ответила она, – это цветы в вагон раненых…

– Ах, вы сестра милосердия?! – повело меня.

– Да, – еще холоднее ответила она.

– Но ведь здесь стреляют! Или вы надеетесь на свой револьвер?

– Я надеюсь на то, что в нашем отряде таких старорежимных хлыщей, как вы, больше нет! – медленно и зло ответила она, повернулась и пошла прочь.

– Отбрила! И ведь как отбрила! Умница! – со смехом хлопнул меня по плечу проходивший мимо Боровский. – Кто же так знакомится с дамами, глупенький! Ведь Печорина женщины любили не за то, что он остроумный, а за то, что – несчастный!

– А ты ее раньше видел?

– Второй раз. А что? Нет, не надейся – карта твоя бита.

– А откуда она? – не принимая его тона, спросил я.

– Спроси Елькина – он всех знает.

Вечером, как бы невзначай, я поинтересовался у Елькина, откуда в отряде женщины.

– Это сестры милосердия, – объяснил он. И рассказал, что для борьбы с Дутовым в Екатеринбурге из членов комитета социалистической молодежи была организована молодежная сотня. В сотне – несколько девушек-санитарок. Одна из них, Александра Гончарова, теперь в нашем отряде. Сашенька – дочь екатеринбургского учителя Василия Епифановича Гончарова, моего давнего товарища по партии…

Сегодня я опять встретил Сашу, она посмотрела на меня как на пустое место!

Жаль, что так получилось.

P. S. Пришел Иван Степанович Павлищев и сообщил: поступили сведения о каких-то волнениях в чехословацком корпусе.

– А чехам-то что нужно? – удивился я. – Ехали бы спокойно домой!

– Наверное, какие-нибудь пустяки! – отозвался Павлищев, стягивая сапог. – Повздорили с комиссаром из-за графика движения. А может, и того проще: выпили и набузили где-то на станции. Ты лучше о другом подумай: Дутова добиваем, скоро снова без работы останемся.

– Ничего! – ответил я, принимая его шутливый тон. – Договор у нас до 10 июля, а там видно будет… Кстати, Калманов спрашивал меня, куда я подамся после окончания "контракта", а Боровский всем рассказывает, что в Перми его заждалась жена, он ее так и называет "пермская Пенелопа".

Но Павлищев даже не улыбнулся, а, напротив, посмотрел на меня недовольным взглядом.

28 июня 1918 г., Оренбург

Только что закончилось совещание в штабе. Главком Зиновьев получил приказ и уходит в Туркестан, мы, кажется, идем в Верхнеуральск…

Впрочем, все по порядку.

Столкновение с чехами оказалось не случайным эпизодом на станции. Это – мятеж, охвативший полРоссии. Сданы многие города. Да и мы сами здесь, под Оренбургом, чувствуем себя не очень-то спокойно. Нет, все-таки нужно по порядку, хотя попробуй разобраться во всей этой мешанине.

Значит, так: в конце мая к нам присоединился отряд Николая Каширина, бывшего подъесаула. Каширин с братом Иваном вздули дутовцев под Верхнеуральском. Они, между прочим, сыновья станичного атамана Дмитрия Каширина, который зимой заставил Дутова отпустить из-под ареста верхнеуральский Совет. С тех пор Каширин-старший и Дутов – враги. Иван Каширин с нами соединяться не хочет, так как не желает отдавать свои отряды под чужое командование.

Тогда же, в конце мая, к нам присоединился отряд Калмыкова, сформированный в Богоявленске. Михаил Васильевич – бывший рабочий-стекольщик, унтер-офицер, георгиевский кавалер. Мне он, честно говоря, нравится. Особенно усы.

Было совещание. Николай Дмитриевич Каширин предлагал командование сводным отрядом передать Блюхеру, уже доказавшему свое умение руководить войсками. "Он – унтер, – горячился Каширин. – А командует лучше меня бывшего офицера…" Чаша весов явно склонялась в сторону Блюхера, но он, к нашему удивлению, отказался от командования. С 28 мая Зиновьев стал командующим Оренбургским фронтом. Иван Степанович еще несколько дней ворчал, что только адвокатов в качестве командующих нам не хватало, один уже был адвокат – Керенский. Хватит! Но потом успокоился, видимо, как и Блюхер, поняв: нынче не до амбиций.

Погиб Елькин. Случилось это так. Кажется, 18 июня Блюхер разговаривал по телефону с наркомвоеном Подвойским… Вот черт, тоже стал пользоваться этими новомодными сокращениями, а ведь зарекался. Видимо, большевики правы: некогда теперь выговаривать – Народный комиссар по военным делам… Так вот: Подвойский приказал поддержать осажденный белыми Троицк. Отправили Екатеринбургский эскадрон и "Народные копи" во главе с Елькиным. Отряд выбил чехов из Бузулука, но те подтянули резервы и окружили город. Елькина дважды ранили, он продолжал отстреливаться до последнего патрона. Последнюю пулю выпустил в висок. Когда я узнал об этом, то почему-то вспомнил дурацкую попытку Боровского застрелиться. К большевикам можно относиться по-разному, но запредельной веры в идею у них не отнимешь. Кстати, Боровский исправно служит в должности начальника штаба Уральского полка, но представляется с иронией: "Военспец Боровский".

Сегодня снова было совещание в штабе фронта с присутствием оренбургских большевиков. Зиновьев предложил отходить к Ташкенту. Блюхер разволновался и стал доказывать, что в Туркестан отходить не следует, а, наоборот, нужно двигаться на север, по пути собирая разобщенные рабочие отряды. Таким образом, мы усилимся сами и поможем Красной Армии. Идти нужно на Челябинск и Екатеринбург!

Блюхера поддержал Каширин, он обнажил клинок и, водя острием по карте, доказывал, что ни в коем случае мы не должны уходить на юг, бросая верхнеуральцев, тем более что в станицах отряды пополнятся свежими силами. "И в конце концов, это дело нашей воинской чести!" – закончил Каширин.

Калмыков тоже отказался двигаться на юг. Его бойцы требовали возвращения в Богоявленск, чтобы защитить от белых свои семьи. Одним словом, лебедь, рак и щука.

После совещания Василий Константинович собрал бойцов нашего Уральского отряда и рассказал о своем плане, не скрывая: кто хочет двигаться на юг, могут выйти из строя и отправиться вместе с Зиновьевым в Ташкент. Никто не вышел.

– Растет Блюхер! – задумчиво сказал Иван Степанович после митинга. Конечно, еще не фельдмаршал, но на хорошего полковника тянет.

– А по-моему, можно было просто дать приказ и обойтись без митингов! – не согласился я. – Вы же сами…

– Нет, не скажи! В психологии Блюхер разбирается: теперь, выходит, люди сами себе приказали и уже пенять не на кого! Понимаешь, теперь каждый последний обозник чувствует себя отдавшим приказ, а это в таком деле, какое мы затеваем, может быть, самое главное! И нам с тобой, Андрей Сергеевич, тоже надеяться не на кого, разве что на господина Юсова. Он нас всего-навсего расстрелять обещал!

Потом мы стали прикидывать по карте, как лучше двигаться.

В это время в комнату заглянул часовой и сообщил, что комполка спрашивают.

– Зови!

Вошла (кто бы вы думали?) Саша Гончарова. Равнодушно скользнула глазами по мне и заговорила с Павлищевым.

– Вы идете на Екатеринбург?

– Да.

– Я пойду с вами. В тягость не буду.

– Да-да, я знаю, вы сестра милосердия. Но, видите ли…

– Знаю. Ваш адъютант предупреждал меня, что на войне стреляют, но в Екатеринбурге мои товарищи, мои родители. Я вас прошу!

– В Туркестане тоже нужны люди! – пытался возразить Павлищев.

– Если вы откажете, я обращусь к Блюхеру.

– Ну, как угодно… Фамилия?

– Гончарова.

– Андрей Сергеевич, внесите товарища в списки полка и отведите к раненым.

– Слушаюсь! – отозвался я и направился к двери.

– Спасибо, я уже знаю, где ваши раненые! – холодно ответила она и, попрощавшись, вышла из штаба.

– Упрямая девица! – покачал головой Павлищев.

– И злопамятная! – с досадой добавил я.

3 июля

…Вчера мы оставили Оренбург, идем к Верхнеуральску. Сегодня у Блюхера был интересный разговор по телеграфу с главкомом. Привожу дословно:

"Зиновьев: Скажи, как мне быть?.. Я изнемогаю, в городе на почве продовольствия начинаются беспорядки. Все, что можно, выгрузили, мост через Сакмару взорвали. Настроение паническое. Скажу правду: молодцы уральцы!

Блюхер: По-моему, необходимо собрать все боевые отряды и двинуться в нашем направлении…"

Значит, правы оказались все-таки мы, пошедшие на север. Но от этого не легче…

Вторая политбеседа с читателем

Из хроники гражданской войны.

Май 1918 года.

17 мая – Мятеж максималистов и левых эсеров в Самаре.

24 мая – Образовано Управление рабоче-крестьянского

военно-воздушного флота.

25 мая – Начался мятеж чехословацкого корпуса.

27 мая – Белочехи захватили Челябинск, начали наступление на

Троицк и в направлении Уфы и Екатеринбурга.

29 мая – ВЦИК вынес постановление о переходе к всеобщей

воинской повинности рабочих и беднейших крестьян…

Как же так получилось, что в самое тяжелое время тело революционной России рассек от Пензы до Владивостока кровоточащий шрам длиной в семь тысяч верст?! Трудно было тогда, в мае 1918 года, объяснить бойцам, почему чешский и словацкий пролетарий или крестьянин, одетый в солдатскую шинель, направил оружие против своих братьев по классу. Но в одном красногвардейцы были совершенно уверены: тут дело не обошлось без заморских капиталистов. И совершенно справедливо.

Когда был подписан тяжкий Брестский мир, страны Антанты поняли: им не удается втянуть Советскую Россию в войну с Германией, что привело бы, как они считали, к скорому поражению и свержению большевистского правительства. И тогда Антанта пошла на интервенцию, чтобы поскорей ликвидировать прорыв в цепи империализма. Но поскольку страны Антанты сами были втянуты в военные действия против Германии и сколько-нибудь значительных сил пока выделить не могли, они решили воспользоваться чехословацким корпусом в России.

История этого корпуса вкратце такова. Чехи и словаки входили в "лоскутную" Австро-Венгрию и воевали против России. Но среди чехов и словаков, особенно попавших в плен, крепли антигерманские настроения. Формирование чехословацких частей, призванных вместе со своими славянскими братьями обрушиться на "кичливого германца", началось еще до свержения самодержавия. Временное правительство ускорило этот процесс. Осенью 1917 года корпус насчитывал более 30 тысяч человек. Возглавили его русские генералы.

Пока корпус только собирался воевать с немцами, его чуть было не использовали для поддержания контрреволюционного мятежа на Дону. Советские руководители, чувствуя возможную опасность, предложили эвакуировать корпус на родину через Сибирь и Владивосток. Почти через всю Россию растянулись 63 эшелона – 40 тысяч человек.

17 мая 1918 года в Челябинске произошло первое столкновение: за драку с венгерскими военнопленными несколько легионеров были арестованы. Тогда белочехи заняли вокзал и потребовали освобождения арестованных. Недоразумение уладили, но по эшелону поползли хорошо организованные слухи о плохом отношении Советов к легионерам.

К началу мятежа корпус подразделился на четыре группы: Пензенскую, Челябинскую, Сибирскую, Владивостокскую. С Пензенской группой поручика Чечека и Челябинской группой полковника Войцеховского и пришлось сражаться южноуральским партизанам, идя на соединение с Красной Армией.

Р. Гайда, впоследствии один из руководителей чешских фашистов, осужденный в 1945 году народным судом, говорил о начале мятежа: "Это было решено, главным образом, в Париже". 25 мая части Гайды захватили Мариинск, а потом были взяты при поддержке местных контрреволюционеров Новониколаевск, Челябинск, Пенза, Томск, Сызрань, Петропавловск… Пензу, правда, вскоре отбили, но в июне один за другим пали Курган, Омск, Самара. Организовав красные отряды, рабочие Самары под руководством Куйбышева упорно обороняли город, но в конце концов были окружены. К началу июля 1918 года мятежный корпус занял практически все крупные центры Волги, Урала, Сибири, Дальнего Востока.

Вышедшая из подполья контрреволюция, поддерживаемая мятежниками, создавала свои правительства в Самаре – Комитет Учредительного собрания (Комуч), в Сибири – Временное сибирское правительство. 4 июня страны Антанты заявили Наркоминделу, что чехословацкие отряды рассматриваются ими "как союзные войска и находятся под их покровительством". Мятеж чехословацкого корпуса дал толчок к расширению иностранной интервенции.

Почему же случилось так, что не очень уж большое воинское формирование привело к таким тяжким последствиям? В. И. Ленин писал по этому поводу: "Преступно забывать, что колчаковщина началась с маленькой неосторожности по отношению к чехословакам, с маленького неповиновения отдельных полков…"

Да, не были соблюдены необходимые меры предосторожности при движении корпуса через страну. Кроме того, многие города, отправив своих красногвардейцев на борьбу с внутренней контрреволюцией, остались без защиты. Молодые красные отряды, в отличие от вымуштрованных легионеров, были слабо обучены, многие не умели стрелять лежа, а лишь стоя и с колена, в атаке двигались кучками – привычка, оставшаяся от уличных боев. Кроме того, устаревала и так называемая "эшелонная" война – движение на сближение с противником вдоль железнодорожных линий, что сковывало маневренность и делало красные отряды более уязвимыми.

Но, конечно, даже при таких условиях мятежники не добились бы успеха, не имей они поддержки внутренней и внешней контрреволюции.

В то время пока южноуральцы искали путь к соединению с Красной Армией, белочехи продолжали брать важнейшие города – Симбирск, Екатеринбург, Казань, где захватили золотой запас республики, составлявший, по подсчетам казначеев Колчака, 651 532 117 рублей 86 копеек.

После ряда поражений среди белочехов усилилось брожение, раздавались требования возвратить их на родину. Кстати, к тому времени в Красной Армии воевало около 10 тысяч чехов и словаков, среди которых было немало большевиков. В январе 1919 года белое командование вынуждено снять терявший боеспособность корпус с фронта и перебросить в тыл, доверив ему лишь охрану Сибирской железной дороги. Осенью Р. Гайда, к тому времени ставший уже генералом, возглавил неудавшийся путч, направленный против диктатуры Колчака.

В конце 1919 – начале 1920 года, когда Красная Армия окончательно разгромила Колчака, началась эвакуация Чехословацкого корпуса на родину. Чтобы обеспечить свободный проезд эшелонов, белочешское руководство вынуждено было возвратить золотой запас республики, который первоначально планировалось вывезти в Чехословакию, а также выдать красным арестованного адмирала Колчака.

2 сентября 1920 года последний пароход с солдатами мятежного корпуса отвалил от причала Владивостока.

Перед тем как продолжить наш рассказ, я хочу познакомить читателей с некоторыми обстоятельствами, имеющими не всероссийское, а местное значение. Тем не менее эти обстоятельства сыграли немалую роль в истории похода южноуральских партизан, которые, пока мы проводим эту политбеседу, движутся к Белорецку…

Белорецк – уральский город-завод. Завода здесь два: старинный металлургический, на котором лили пушки еще для Пугачева, и недавно построенный краснокирпичный сталепроволочный завод. Из Белорецка дорога ведет в станицу Магнитная. А с внешним миром город-завод соединяется новенькой узкоколейкой. По ней ходят паровозики, но такие маленькие, что когда они сходят с рельсов, то машинисты с помощниками спокойно водружают их на место.

У местного пролетариата есть одна примечательная черта: большинство рабочих имеют свои хозяйства – огороды, покосы, скотину, птицу. Как говорил руководитель Белорецкой организации большевиков Павел Варфоломеевич Точисский, "держась за коровьи хвосты, белорецкие пролетарии делают непростительную уступку мелкобуржуазной психологии".

Точисский – знаменитый революционер, по рождению екатеринбуржец. Он был организатором одной из первых социал-демократических групп России "Товарищества Санкт-Петербургских мастеровых", позже вошел в РСДРП(б), а перед Февральской революцией вернулся на Урал и возглавил большевиков в Белорецке. Дело это было непростое: после февраля в городе-заводе подняли головы меньшевики и эсеры, они имели большое влияние в Советах. Но постепенно большевистская организация, усиливаясь как за счет местных рабочих, так и за счет демобилизовавшихся солдат, начала вытеснять меньшевиков и эсеров из Советов, а в январе 1918 года на районном земельном съезде коммунисты под руководством Точисского устроили меньшевикам и эсерам обструкцию, переизбрали земельный комитет и приняли резолюцию о немедленном "приведении в исполнение Декрета Совета Народных Комиссаров о взятии крестьянами в свои руки помещичьих земель", организовали Красную милицию, которую возглавил Алексей Пирожников.

Верхнеуральску наконец надоело "самоволие" Белорецка, и для усмирения были посланы войска. На защиту города выступил рабочий отряд, а к этому времени подоспел с оружием из Уфы и Точисский.

Первый удар вооруженных врагов был отбит, но перед большевистским комитетом и Ревкомом, который тоже возглавил Точисский, встала другая задача – достать хлеб для рабочих. Ревком постановил: отобрать по твердым ценам излишки у купцов. Когда решение стали проводить через Совет, против него грудью встали меньшевики и эсеры, они предлагали послать за хлебом в Оренбург, в степь. Замысел был ясен: дать купцам несколько дней, чтобы схоронить излишки. Но общим голосованием постановили: хлеб изъять немедленно. Как только не называли экспроприированные купцы Точисского – и анархистом, и немецким шпионом, и бандитом с большой дороги, но главное было сделано: рабочих и их семьи накормили.

15 марта на состоявшемся в Белорецке окружном съезде Советов большевики нанесли врагам революции сокрушительный удар: съезд объявил на Южном Урале Советскую власть!

Весной снова появился Дутов, но снова был разбит, а в мае восстали белочехи. Эсеры действовали изнутри и, разагитировав неустойчивые части, поднимали один мятеж за другим.

В июне, оставив Троицк под ударами белочехов, Николай Томин с отрядом отошел в Верхнеуральск, где после освобождения города от дутовцев находился отряд Ивана Каширина. Соединившись, отряды попытались отбить Троицк, но потерпели неудачу и вынуждены были отступить из Верхнеуральска в Белорецк.

Казалось бы, сосредоточение в городе-заводе стольких красных отрядов только укрепило положение и позволило успешно противостоять наседавшим дутовцам и белочешским мятежникам, но в действительности произошло другое: между Белорецким ревкомом и командованием Верхнеуральского и Троицкого отрядов начались конфликты. Но тогда еще мало кто догадывался, чем все может закончиться и куда ведут эти разногласия.

Дневник адъютанта 1-го Уральского полка

Андрея Владимирцева

12 июля 1918 г., Узянский завод

Произошло событие, о котором не могу не написать. Наши пути с Блюхером чуть не разошлись. Вот как это случилось.

В нашем полку бывших офицеров много, больше тридцати – все они служат по договору с большевиками. И вот позавчера в штаб входят несколько человек во главе с Боровским, и он, немного пошатываясь, спрашивает Ивана Степановича:

– Господин подполковник, почему вы не надели награды – сегодня же праздник.

– Какой? – интересуется Павлищев, отрываясь от карты.

– Ровно шесть месяцев с того дня, как мы подписали с большевиками контракт.

Иван Степанович молчал. Действительно, за всей круговертью последних недель совершенно забылось, что подрядились мы в военспецы всего на полгода и завтра никаких обязательств перед большевиками, дела которых, кстати, в последнее время идут не блестяще, мы иметь не будем.

– Вы в самом деле собираетесь уходить? – Павлищев посмотрел в глаза капитану.

– И не только я! Вот эти господа, – Боровский сделал театральный жест, – тоже собираются покинуть тонущий корабль.

– А если бы корабль был не тонущий?

– Бросьте, Иван Степанович, вы же знаете – дело не в этом.

– А в чем?

– А в том, что у Боровского в Перми очаровательная жена-блондинка! пошутил кто-то в задних рядах.

– Молчать! – от благодушия капитана ничего не осталось. – Вы уверены, что служить мы должны именно большевикам? Вы уверены, что, даже если они выиграют это безнадежное дело, они заплатят нам благодарностью? А если большевики проиграют, к чему, собственно, и идет дело, вы надеетесь, что вам забудут шашни с комиссарами?

– Дутов ничего не забывает! – тихо вставил Калманов.

– Что вы предлагаете? – сухо спросил Павлищев.

– Собрать всех военспецов, вызвать Блюхера и объясниться! – ответил Боровский.

– Хорошо. Но Блюхера пригласите лично вы, капитан. Мне стыдно.

Через полчаса в тесной избе, где расположился штаб, набились офицеры. Потом в сопровождении Боровского пришел Блюхер. Он уже понял, что предстоит неприятный разговор, и молча ждал. Ни слова не говорил и Павлищев. Всем было как-то неловко.

– Василий Константинович, – начал Боровский, – вы знаете о нашем договоре с Голощекиным?

– Знаю.

– Сегодня истекает срок. Мы честно служили вам полгода. Или вы можете в чем-то нас упрекнуть?

– Нет.

– Прекрасно. Но мы всего лишь честные военспецы, а наши политические взгляды не совпадают. Мы выполнили то, что обещали Голощекину, а теперь хотим уйти.

– Куда?

– Это, простите великодушно, уже наше дело.

– Вы хотите уйти к Дутову? К чехам?

– Я этого не говорил. Просто наш договор закончился, и мы считаем себя свободными.

– Я могу от имени Советской власти продлить договор. Деньги у нас есть. Могу и отпустить на все четыре стороны, но вы же командуете рабочими, и как они посмотрят на ваше бегство в самую трудную минуту, я предсказать не могу. Может быть, выругаются вдогонку, а может быть, расстреляют. И ни я, ни Каширин ничем тогда помочь не сможем.

– А как же договор? Он не предусматривал… – начал кто-то из военспецов.

– Да разве дело в договоре? Мы без вас проживем, а вот вы, господа, не проживете! Поэтому я предлагаю другой выход: давайте дойдем до Красной Армии, а там вы свободны. Гарантирую, что в условиях регулярной армии ваша отставка будет совершенно безопасна. Подумайте!

Блюхер встал и пошел к двери, на пороге остановился, обернулся и добавил:

– Одного я не понимаю – вы все бредите славой русского оружия. Неужели русский офицер, наследник Суворова и Кутузова, может в минуту опасности бросить своих солдат – пусть они и вчерашние рабочие? Не понимаю, господа!

Тут я почувствовал, как от ярости у меня закружилась голова. Едва только закрылась дверь, я вскочил и закричал срывающимся голосом:

– Боровский, как вы могли? Это же позор!

Собравшиеся зашумели. После ухода Блюхера настроение явно менялось. Большинство уже не собиралось бросать полк.

– Господа, – растерялся капитан. – Вы же сами… Я же говорил от вашего имени…

– Идите вы… от нашего имени…

– Господа, в таком случае я тоже остаюсь! – оправдывался Боровский.

– Прошу тишины! – заговорил наконец Павлищев. – То, что сейчас произошло, – фарс, жалкий, недостойный русского офицера спектакль. Надеюсь, ничего подобного больше не повторится. Есть ли желающие покинуть полк до соединения с регулярной армией большевиков? Нет. Хорошо. Я иду к Блюхеру и говорю, что мы остаемся и нам полностью можно доверять. Согласны?

– Согласны!

Все разошлись. Боровский и я остались ждать возвращения Павлищева.

– Не пошли за мной офицерские массы, – покачал головой капитан. – Не трибун-с!

– Боровский, – ответил я вопросом на вопрос, – никак не могу понять вы всерьез живете или валяете дурака?!

– Ах, Владимирцев, душа моя, – Боровский закатил глаза, – если бы в конце концов не ждала нас впереди смерть – жизнь была бы очень забавной штукой. Смерть, к сожалению, все портит, но, может быть, и она какая-нибудь уморительная шутка, суть которой понимаешь только за секунду до того, как перестаешь дышать.

– Вы не пробовали сочинять стихи?

– Пробовал, пробовал, прапорщик. Могу даже прочитать. Вот послушайте плод тайных мук творчества:

Мои погоны золотые,

Как два октябрьские листа.

Ты все перенесешь, Россия,

Такие муки неспроста!

Сдержи, моя Отчизна, стоны,

Когда пытают на огне.

Еще погибнут миллионы

В братоубийственной войне.

Когда же варевом кипящим

Кровь схлынет, унося века,

Что мы на голом дне обрящем,

Никто не ведает пока…

До возвращения Павлищева мы больше не проронили ни слова.

Заговор

– Знаете, Енборисов, – раздраженно сказал Иван Каширин, – вы начальник штаба, вот и занимайтесь оперативной работой. Что вы долдоните: "Точисский, Точисский…" Я сам как-нибудь разберусь…

– Иван Дмитриевич! – обиженно возразил Енборисов и, сняв пенсне, как бы в сильном волнении принялся протирать платком стекла. – Если б я был военспец, зарабатывающий у большевиков на жизнь, я бы действительно занимался оперативной работой и не лез во всю эту мерзость…

– Вот и не лезьте…

– Нет, простите, товарищ главком, я не могу спокойно смотреть, как этот белорецкий наполеончик Точисский судорожно держится за свою мифическую власть, вносит раздор в единство. Сейчас такое время, что вся полнота исполнительной власти должна быть сосредоточена в одних руках – в ваших! Пусть Точисский и его люди занимаются снабжением, ремонтом оружия у них это неплохо получается, но пусть они не лезут в дела отряда.

– А в чем дело?

– А в том, что Точисскому не нравится та атмосфера товарищества и братства, которая воцарилась в нашем отряде после того, как вы стали главкомом. Господину Точисскому, видите ли, хочется вернуть старорежимные порядки, которые этот демагог называет "партийной дисциплиной".

– Все равно, Алексей Кириллович, надо было уладить миром: если мы сейчас сцепимся между собой – добра не будет.

– Товарищ главком! Вы меня неверно поняли: разве я говорю о каких-то междоусобицах? Нет, пусть Точисский сдаст нам оружие, деньги и укатывает к белякам, куда он, по-моему, давно уже собрался…

– Ну, это вы хватили…

– А вы послушайте, что люди говорят!

– И много у него денег?

– Сущие пустяки – пять миллионов!

– Хорошо. Давайте завтра соберем совместное совещание и решим все вопросы. А пока никаких действий, вы меня поняли?

Енборисов с пониманием кивнул головой и вышел из комнаты. Он шагал по городу, запруженному подводами, переполненному вооруженными людьми, приветливо кивая знакомым. Возле одного из палисадников начальник штаба застал двух подвыпивших казаков, которые, пошатываясь, загораживали дорогу испуганной работнице… Она пыталась пройти, но казаки хватали ее за руки и не пускали.

– Товарищ! – крикнула женщина, увидев незнакомого командира. Скажите им… Они…

– Я им могу приказать пролить кровь за мировую революцию! останавливаясь, насмешливо произнес Енборисов. – А приказать им пройти мимо такой очаровательной барышни – увольте! – и начальник штаба, подмигнув казакам, пошел прочь.

– Алексей Кириллович – наш человек!.. П-п-понимает он казацкую душу! – помахал в воздухе пальцем один из пьяных. – А ты, дрянь дутовская, не понимаешь… Несознательная ты баба…

Енборисов направлялся к штабу верхнеуральцев, который расположился в большом бревенчатом доме. Возле двери стоял пьяный часовой: если бы не винтовка, на которую он опирался, то непременно упал бы. В прокуренной комнате командир верхнеуральцев Пичугин бражничал с Зобовым и Каюковым, тоже занимавшими в отряде командирские должности.

Енборисов для приличия кивнул, а когда все замолчали, внятно проговорил:

– Завтра будет совещание в ревкоме. Точисский требует снятия многих командиров за разложение отрядов. Вашего снятия он тоже потребует.

– Что-о?! Да мы эту гниду…

– Попрошу не орать… Вы офицеры или пьяная матросня? Ты, Пичугин, завтра потребуешь ареста Точисского. Вы, – Енборисов повернулся к командирам Зобову и Каюкову, – будете кричать об измене и о пяти миллионах рублей. Больше ничего говорить не будете, понятно?

– Понятно.

– Дальше: приказ на арест Точисского – мое дело. Когда я передам вам ордер, то несколько раз повторю о том, что не должно быть пролито ни единой капли крови. Ни единой!

– Понятно! – вдумчиво ответил Пичугин.

– Что тебе понятно?

– Ни единой капли крови…

– Ничего тебе не понятно! Точисский должен быть убит при попытке к бегству, а попутно чем больше вы перестреляете большевиков, тем лучше.

– Но, Алексей Кириллович… – трезвея, проговорил Пичугин. – Блюхер придет – и тогда нам голов не сносить…

– Какой Блюхер? Вы знаете, что в Москве восстание левых эсеров? Совнарком арестован! С минуты на минуту выступит Муравьев… Командующий фронтом! А вы – Блюхер… Забудьте это имя!

…Точисский встал со стула, нервно одернул пиджак, разгладил бороду и усы, окинул глазами собравшихся. Подперев щеку рукой, на предревкома холодно смотрел бритоголовый Иван Каширин; откинувшись на стуле, откровенно враждебно щурился, поблескивая стеклами пенсне, Енборисов, а вся его свора – Пичугин, Каюков, Зобов – кажется, только ждала сигнала, чтобы броситься и начать рвать зубами. Что-либо говорить этим замаскировавшимся белогвардейцам бессмысленно, но говорить нужно, хотя бы для главкома Каширина, который не догадывается, что стал невольным орудием в руках этих тайных дутовцев.

– Товарищи! – ровным голосом начал Павел Варфоломеевич. – Сегодня нам нужно решить один важный, я бы сказал, жизненно важный вопрос. Так дальше продолжаться не может: политическая работа в отрядах ослаблена донельзя, казаки пьянствуют, бесчинствуют. Ко мне вчера приходила работница, которую избили ваши, товарищ Пичугин, верхнеуральцы, а проходивший мимо командир она, к сожалению, не смогла назвать его фамилию – поощрил пьяных негодяев. И главное: у меня сложилось впечатление, что кому-то очень нужно, чтобы между ревкомом и командованием отрядов возникла откровенная вражда. И я назову фамилии людей, которым нужна эта вражда…

– А чего ж не назвать! – крикнул Пичугин. – Тебе, сволочь, и нужна. Пока мы здесь будем доказывать, что в военное время власть должна быть у главнокомандующего, пока будем митинговать, ты прихватишь народные пять миллиончиков и дернешь к Дутову…

– Да как вы смеете?..

– Не перебивать… Правда глаза колет…

– Так это же вы перебиваете! Дайте Павлу Варфоломеевичу сказать! возмутился кто-то из ревкомовцев.

– Он верно говорит – никакой дисциплины у верхнеуральцев. Мои ребята возмущаются! – Это вступил в спор начальник штаба белоречан Горшенин.

– Дисциплина? – не давал продолжить Точисскому Пичугин. – Хватит с нас старорежимных порядков. Может, еще погоны заставите нацепить? Мы армия свободных борцов за революцию, а не серошинельная скотина…

– Вы, кажется, в прошлом офицер? – с иронией поинтересовался Точисский.

– А ты меня прошлым не коли! Иван Дмитриевич – тоже в прошлом фронтовой командир, но он бьется за мировую революцию, а ты, сволочь, только и думаешь, как предать ее и народные деньги в свою нору затолкать!

– Что-то не дают вам покоя эти пять миллионов, Пичугин. Не вы ли на них и прицелились! – усмехнулся Точисский…

– Да я тебя…

– Сядь на место! – резко крикнул молчавший до этого момента Иван Каширин. – Прекратить балаган. На сегодняшний день, товарищ Точисский, власть – это мы, потому что за нами сила. Двоевластие в нынешней обстановке подобно смерти, поэтому я приказываю сдать все ценности и оружие; все отряды, которые находятся в вашем распоряжении, переходят в мое оперативное подчинение, вся власть в городе и округе переходит в руки главного командования. Вам ясно?

– Нет, неясно! Я отказываюсь подчиниться такому чудовищному приказу. Думаю, члены ревкома меня поддержат…

– Павел Варфоломеевич прав!.. Нельзя же так!.. В конце концов вы пришли к нам в город, а не мы к вам! – поддержали ревкомовцы.

– Не подчинитесь – примем меры! – ленивым голосом отозвался Енборисов.

– Расстреляем к чертовой матери! – подхватил Пичугин.

– Кого расстреляете, большевиков! – вдруг сорвался державший себя в руках Точисский. – Иван Дмитриевич, как вы терпите вокруг себя этих перекрасившихся контрреволюционеров!

– Кто контрреволюционер – нам теперь ясно! – вмешался Каюков. – Ты и есть контра…

Заседание закончилось поздно вечером. Перед тем как уйти, сгорбившийся, осунувшийся Точисский подошел к Каширину и усталым голосом проговорил:

– Не думал я, Иван Дмитриевич, что такой решительный и умелый командир может быть таким безграмотным в политическом отношении. Я уверен: Николай Дмитриевич никогда бы так не поступил…

– Я своему брату не пастырь… – недовольно ответил Каширин и отвернулся.

Точисский отправился домой, а проводить его вызвался рабочий-большевик Березин. Когда они вышли, Енборисов подсел к задумавшемуся Каширину и сокрушенно сказал:

– Не вовремя, очень не вовремя весь этот раздор. Мне казалось, что Павел Варфоломеевич – человек более здравомыслящий.

– Ничего, – отозвался главком, – у него целая ночь впереди: подумает и согласится с приказом.

– Едва ли, Иван Дмитриевич! Перед заседанием он звонил на фронт своим людям Сызранкину и Пирожникову, просил вернуться с отрядами в Белорецк. Боюсь, вместо того чтобы бить белых, завтра друг друга резать начнем… И вот я еще чего боюсь: казаки открыто говорят, что Точисский продался Дутову и хочет бежать с деньгами! Как бы самосуд не устроили…

– Никакого самоуправства! – побагровел Каширин. – С головы Точисского и членов ревкома не должно упасть ни волоска! Отвечаете за это вы!

– За себя я, Иван Дмитриевич, отвечаю, а за возмущенных вооруженных людей, простите, не могу!

– Что же вы предлагаете?

– Изолировать.

– Арестовать, что ли?

– Называйте, как хотите…

– Хорошо, берите взвод кавалерии. Но повторяю: только мирным порядком. Вы меня поняли?

– Понял. Сейчас я заготовлю приказ. А выполнение я думаю поручить Пичугину.

– Хорошо. Действуйте.

…Дальше события разворачивались так. Ночью казаки во главе с Пичугиным окружили дом Точисского и стали ломиться в дверь. Проснувшийся Павел Варфоломеевич бросился звонить в Белорецкий штаб Красной Гвардии, чтобы вызвать подмогу, но на другом конце провода никто не отвечал. Тогда Точисский подошел к окну и увидел десятки темных силуэтов, ему показалось, что он слышит взвинченный голос Пичугина:

– Здесь он, гнида! Никуда не денется – выкурим!

– Подлецы! – прошептал Точисский. – Если Пирожников не успеет – все погибло…

И вдруг зажегся свет: кто-то из домашних, услышав, что Павел Варфоломеевич проснулся и ходит по дому, решил, что у него после бурного заседания плохо с сердцем.

– Тушите свет! – закричал Точисский и отпрянул от окна. И одновременно с криком бухнул выстрел. Предревкома схватился за грудь и повалился на пол. А в дом уже врывались подгоняемые Пичугиным казаки. Они было удивились, что дом Точисского совсем не похож на дом человека, собравшегося сегодня ночью перебежать к белым, денег тоже нигде не было. Единственное, что они увидели, это плачущих над убитым жену и дочерей Точисского. Но Пичугин, не давая опомниться, торопил:

– Скорее, скорее, значит, деньги у кого-то из членов ревкома. Арестовывать всех подозрительных, при сопротивлении расстреливать на месте!

Белорецкий штаб, почуяв неладное, заводским гудком поднял рабочих, но по пути к штабу их перехватывали казаки. Люди Пичугина метались по городу и, предъявляя выданные Енборисовым ордера, арестовывали большевистских руководителей. Вернувшийся ночью Пирожников, как и многие другие большевики, скрылся в окрестностях Белорецка.

Арестованных коммунистов вызывали на "комиссию" Енборисов и Пичугин и требовали денег, обещая в случае отказа отправить "в гости к Точисскому". Деньги были сданы, но из-под ареста никого не выпустили. В соседние поселки и деревни направили нарочных с сообщением о "ликвидации банды Точисского". В окрестностях Белорецка началось избиение большевиков…

Утром к Ивану Каширину ворвался верхнеуральский большевик Константинов.

– Иван Дмитриевич! – кричал он срывающимся голосом. – Что же делается! Точисский убит, Овсянников, Ульянов и Феоктистов расстреляны. Буржуи вышли на улицы, качают Пичугина. Большевиков травят, как бешеных собак…

– Мне доложили, что они оказывали вооруженное сопротивление и не подчинялись моему приказу! Даже готовили мятеж!

– Вранье! Это Пичугин готовит переворот! Иван Дмитриевич, революция никогда не простит вам, если вы сейчас же не примете мер!

– Хорошо, Константинов, я поручаю вам провести расследование. Сегодня соберем митинг, я буду выступать. Енборисов!

Начальник штаба появился в дверях, но в этот момент, оттолкнув его в сторону, в комнату вбежал Сызранкин. Он тяжело дышал и держался за большую деревянную кобуру маузера.

– Каширин… – только и смог выговорить он.

– Иван Дмитриевич ни в чем не виноват: Точисский готовил побег, хотел увезти казну, – принялся объяснять Енборисов.

– Какой побег?.. Какая казна?.. – задыхался Сызранкин. – Это чудовищная ложь эсеров… Я требую немедленного освобождения арестованных и наказания виновных… Я требую, Каширин… В противном случае…

– Не надо меня пугать, Сызранкин, – повысил голос главком. – Я сам вижу, что происходит какая-то неразбериха…

– Неразбериха! Это – заговор, но мы в нем разберемся! Кто отдал приказ об арестах?

Воцарилось молчание. Было слышно, как за окном кричат взбудораженные люди, хрипит тревожный гудок. Константинов и Сызранкин с ненавистью смотрели на Енборисова, а начальник штаба выжидательно глядел на главкома.

– Я… Я отдал приказ! – медленно ответил Каширин, – но ни о каком кровопролитии речи не было! Ведь так, Алексей Кириллович?

– Совершенно верно! – отозвался Енборисов. – Речь шла лишь о том, чтобы оградить Точисского от возможных неприятностей. Кто же знал, что… Всех организаторов арестов мы строго накажем…

– Расстреляете?

– Расстреляем! – подтвердил Енборисов.

– И еще более накалите обстановку! – почти крикнул Константинов. Сейчас главное – успокоить людей, загнать в норы распоясавшихся буржуев. Иван Дмитриевич, прикажите немедленно освободить всех арестованных.

– Всех до одного! – потребовал и Сызранкин.

Каширин смотрел в пол, на гладко выбритой голове блестели капли пота. Он еще несколько мгновений простоял неподвижно, потом сел за стол и стал писать приказ об освобождении заключенных под стражу. Закончив писать, главком не глядя протянул листок Енборисову и попросил оставить его одного, чтобы сосредоточиться перед митингом…

…В штабе верхнеуральцев сидели Енборисов и Пичугин, последний был на редкость трезв и взволнован. Начальник штаба, напротив, был спокоен и говорил размеренным голосом:

– Муравьева шлепнули… Восстание в Москве подавлено… Ничего не поделаешь, нужно уметь сносить неудачи. С сегодняшнего дня мы с тобой встречаться не будем. Скоро должны подойти Николай Каширин и Блюхер, значит, снова начнутся дознания. Ответ один: был приказ главкома, хотели уберечь Павла Варфоломеевича от гнева народных масс. Глубоко переживаем случившееся, готовы кровью искупить трагическое недоразумение… Понял?

– Понял.

– Они, разумеется, тебе не поверят и будут копаться дальше, поэтому нужно готовиться к уходу. Денег у тебя много?

– 175 тысяч…

Из материалов 8 совета партии социалистов-революционеров:

"Основной задачей всей русской демократии является борьба за решение социально-политических задач, выдвинутых Февральской революцией. Главным препятствием для осуществления этих задач является большевистская власть. Поэтому ликвидация ее составляет очередную и неотложную задачу всей демократии".

Из постановления ВЦИК от 14 июня 1918 года.

Принимая во внимание:

1) что Советская власть переживает исключительно трудный момент, выдерживая одновременно натиск как международного империализма, так и его союзников внутри Российской Республики, не стесняющихся в борьбе против рабоче-крестьянского правительства никакими средствами, от самой бесстыдной клеветы до заговора и вооруженного восстания;

2) что присутствие в советских организациях представителей партий, явно стремящихся дискредитировать и низвергнуть власть Советов, является совершенно недопустимым;

3) что… представители партий – социалистов-революционеров (правых и центра) и российской социал-демократической рабочей партии (меньшевиков), вплоть до самых ответственных, изобличены в организации вооруженных выступлений против рабочих и крестьян в союзе с явными контрреволюционерами – на Дону с Калединым и Корниловым, на Урале с Дутовым, в Сибири с Семеновым, Хорватом и Колчаком и, наконец, в последние дни с чехословаками и примкнувшими к последним черносотенцами, Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет Советов постановляет:

исключить из своего состава представителей партий социалистов-революционеров (правых и центра) и российской социал-демократической рабочей партии (меньшевиков), а также предложить всем Советам рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов удалить представителей этих фракций из своей среды…

Из рапорта поручика Юсова начальнику контрразведки:

…Арестованные большевистские руководители, не успевшие уйти с отрядом Калугина из Стерлитамака, показали, что накануне отступления красные захватили заложников, рассчитывая обезопасить этой акцией оставшихся в городе активистов и их семьи. В числе заложников: сын лесопромышленника Штамберг, поручик Панов, представители земства и купечества. К сожалению, в числе заложников оказался член губернского комитета эсеров Попов.

Несмотря на обещание большевиков расстрелять заложников в случае насилия над оставшимися в городе их сторонниками, удержать солдат и жителей Стерлитамака от расправ не удалось…

Дневник адъютанта 1-го Уральского полка

Андрея Владимирцева

17 июля 1918 г., Белорецк

Завтра выступаем на Верхнеуральск. А пока стоим в Белорецке, куда наш отряд прибыл 16-го. По пути к станице Еманжелинской, мы встретили транспорт из Уфы и получили в свое распоряжение 90 тыс. патронов, 80 снарядов и 5 миллионов рублей. Лучше бы вместо денег было побольше боеприпасов – их приходится беречь.

Блюхер продолжает прежнюю тактику: рассылает впереди отряда агитаторов, и те возвращаются с пополнением – в основном рабочими, но есть и революционно настроенные казаки. По дороге выяснилось, что Верхнеуральск оставлен, и, изменив направление, через Кагинский и Узянский заводы мы двинулись в Белорецк – старый металлургический завод, похожий теперь на осажденную крепость. Улицы поселка запружены подводами – войска, беженцы. В заводской больнице – госпиталь. Продовольствия и боеприпасов у них тоже не хватает.

Здесь – ушедший из Троицка отряд Николая Томина и верхнеуральцы Ивана Каширина. Иван Дмитриевич не похож на старшего брата. Он ходит в хромовых сапогах, синих офицерских брюках и косоворотке, подпоясанной серебряным пояском, на котором висит кривая шашка, отделанная также серебром. Голову бреет. Его речи слушают, раскрыв рты. Его тут в наше отсутствие выбрали "главнокомандующим", и он выступил с интересным "манифестом": "Мощные духом, с верой в победу, с железной товарищеской дисциплиной мы выступаем против врагов и предателей трудового народа. Пощады никакой, борьба не на живот, а на смерть. Смело вперед!"

Здесь, в Белорецке, без нас происходили странные события. Командир Верхнеуральского отряда Пичугин и начальник Главного (никак не меньше!) военного штаба Енборисов не поладили с местным большевистским лидером Точисским, застрелили его, а большевиков посадили под арест. По их словам, большевики собирались бежать из Белорецка, прихватив деньги. Честно говоря, на комиссаров это не похоже. В конце концов арестованных освободили, но чувство у всех осталось тяжелое. Енборисова я помню еще по Екатеринбургу, нас познакомил Калманов, который, кстати, уверяет, что бывший есаул – сочувствующий, чуть ли не большевик. Сомневаюсь.

В отряде у них полный разброд. Енборисов называет дисциплину "возвращением старорежимных порядков". Я рассказал Павлищеву, Иван Степанович сам все видит и очень не доволен дурным примером верхнеуральцев, хочет поговорить с Блюхером и Николаем Кашириным.

Между прочим, здесь, в Белорецке, и отец Кашириных – такой молчаливый старичок в синей фуражке с огромным козырьком. Он хочет проделать с сыновьями весь поход.

А еще мне рассказали один забавный случай. Когда наши уходили из Верхнеуральска (оставаться не было смысла – белые стянули большие силы), комиссар финансов Сандырев вывозил ценности и, чтобы избежать погони, оставил у сейфа записку: "Знаю, что меня Каширин предаст суду, а может быть и расстреляет, но золото оставляю, потому что народ остается, а уходит небольшая кучка искателей приключений. Сам же остаться не решился, зная отношение ко мне Дутова".

Белые не стали возиться с чугунными дверьми, а выставили часовых и объявили Сандырева чуть не героем. Представляю, какие у них были физиономии, когда сейф все же открыли. В отместку насмерть забили жену комиссара.

Еще нужно сказать о Томине – он командир Троицкого отряда, казак-фронтовик. После октябрьского переворота вернулся на родину и организовал Красный казачий полк имени Степана Разина. Сам Томин ходит в кумачовой рубахе, с раненой рукой на перевязи. В отряде у него порядка гораздо больше, чем у Пичугина.

Теперь главное. Вчера в доме заводоуправляющего был совет командиров. Первым выступил Николай Каширин и предложил идти через Верхнеуральск к Екатеринбургу, он доказывал, что при приближении красных партизан насильно мобилизованные белыми казаки разбегутся по домам.

Енборисов и Пичугин вообще предложили распустить всех по домам, чтобы сохранить силы "для будущих решающих схваток с мировым капиталом", но после того как на них зашикали, присоединились к плану Николая Каширина. Блюхер же утверждал, что население станиц в большинстве настроено к Советской власти враждебно, поэтому идти нужно через рабочие районы, в направлении Красноуфимска, и там соединиться с Красной Армией. Блюхера поддержал Томин. Иван Каширин вступился за брата. Среди командиров начались споры. Тогда Блюхер нехотя согласился с предложением Кашириных, но сделал это не потому, по-моему, что его переубедили, а чтобы не вносить в отряд раскол. Томин тоже согласился идти на Верхнеуральск.

На совещании постановили разбить отряд на три подотряда: Верхнеуральский – командир Пичугин, Троицкий – командир Томин, Уральский командир Блюхер, но сначала тайным голосованием избрали главкома. Предложили Блюхера, Томина и Кашириных. Василий Константинович снял свою кандидатуру, так как его план не был принят. Иван Дмитриевич тоже снял свою кандидатуру. Выбрали Николая Каширина. Начальником главного штаба оставили Енборисова, но, по-моему, новому главкому это не понравилось.

На совещании окончательно сосчитали число бойцов вместе со вновь примкнувшими. И получается, мы сила: 4700 штыков, 1400 сабель, 46 пулеметов, 13 орудий!

Пожалуй, все… А вот еще интересный случай! Рассказал мне его Михаил Голубых – новый начальник оперотдела главного штаба. Вчера к штабу уральцев подъезжает на коне седой старичище и спрашивает у Блюхера, стоявшего на крыльце:

– Где тут штаб командующего?

– А зачем тебе штаб, дедушка?

– Молокосос! – орет старикан. – Я спрашиваю, где штаб командующего? Где командующий?

– Я и есть командующий! – пожал плечами Блюхер.

Старик сначала не поверил и даже было понес Василия Константиновича за вранье, но собравшиеся на разговор бойцы со смехом подтвердили. Тогда дед расстроился, что теперь его не возьмут в отряд. Взяли.

Еще – виделся с Гончаровой, заходил проведать наших раненых. Любопытно они выглядят: вместо бинтов, которых не хватает, используют разорванный на узкие полосы ситец (его в обозе много), поэтому люди в разноцветных повязках похожи на неких цирковых артистов. Но все это, как сказал поэт, было бы смешно, когда бы не было так грустно!

По-моему, Саша уже на меня не злится и очень смеялась, когда я рассказал про случай с дедом-добровольцем. Но глаза у нее грустные, наверное, все время думает о родителях, оставшихся в Екатеринбурге. Я ее уверяю, что город ни за что не сдадут. Кажется, она верит.

Павлищев сказал, что мы еще пожалеем, что не приняли план Блюхера. Я с ним не согласился: Каширины лучше знают Урал – они местные…

Новые обстоятельства

Когда участники совета командиров разошлись и в прокуренной до синевы комнате остались Каширины и Блюхер, Василий Константинович недовольно сказал:

– Не нравится мне этот ваш начальник штаба Енборисов, нужно быть совершенно болваном, чтобы предлагать распустить людей по домам до прихода Красной Армии! И потом, его роль в истории с Точисским мне тоже не по душе…

– В истории с Точисским, – глядя в сторону, отозвался Иван Каширин, мы крепко виноваты. А распустить отряд Енборисов предлагает не первый раз: до вашего с Николаем прихода он уже заводил разговор на эту тему, объясняет, что заботится о жизнях людей…

– А мы позаботимся о том, чтобы у нас в Главном штабе сидели люди понадежнее, – твердо проговорил Николай Каширин. – Енборисова от должности я отстраняю и направляю в распоряжение Пичугина. Но и к Пичугину тоже нужно присмотреться. Сейчас, когда Советская власть в беде, нельзя быть доверчивым, но и людьми разбрасываться нельзя. Начальником Главного штаба, я думаю, назначим Леонтьева. Не возражаете?

– Надежный человек! – оживленно подтвердил Иван Каширин.

Главком недовольно взглянул на брата и сел писать приказ.

…Енборисов, улыбаясь, вошел в штаб верхнеуральцев, протянул Пичугину листок бумаги и, спокойно закуривая, сообщил:

– Прибыл в твое распоряжение, скотина!

– Алексей Кириллович…

– Что – Алексей Кириллович? Ладно, выпутаемся: главком с Блюхером все равно пока ничего предпринимать не станут, потому что в любом случае тень на Ивана Каширина упадет. Время у нас есть. Сейчас мне нужен надежный человек. Есть у тебя такой, чтобы к Дутову в гости сходил и привет передал?

– Есть. Немцов. У него там отец и два брата служат, он уже давно к ним рвется, но я не пускаю – надежный казак!

– Звание?

– Урядник.

– Пообещаешь ему офицерские погоны!

– Понял!

– Хорошо. Иди подготовь его, ночью пойдем. Точно узнай пароль, чтоб его на обратном пути красные не сцапали… Да, и вот еще что: я у тебя пока начальником штаба побуду, а там станет видно. Кстати, в Главном штабе о тебе сегодня очень скверно говорили, думаю, тебе нужно уходить как можно быстрее. Готовься и постарайся с собой побольше людей увести: на той стороне зачтется!

– Понял, Алексей Кириллович…

Пичугин ушел, Енборисов встал и принялся ходить по комнате. Спокойная ирония исчезла с его лица: все складывалось совсем не так, как он предполагал еще в апреле. На есаула были возложены функции эсеровского эмиссара при Дутове, но до атамана он не добрался, вынужденно задержавшись в Верхнеуральске. Все надежды, связанные с восстанием в Москве и выступлением Муравьева, рухнули, но хуже всего то, что оборвалась связь с Самарой. И теперь, после убийства Точисского, попав в сложное положение, Енборисов не знал, как действовать, дабы оправдать доверие молчавшего центра. "Видимо, нужно выходить на контакт с Юсовым, а для этого придется пользоваться услугами этой тряпки Калманова!" – с раздражением рассуждал Енборисов, вспоминая, как побледнел поручик, увидев своего давнего знакомого в штабе Ивана Каширина.

В дверь тихо постучались, и вошел легкий на помине Калманов. За эти недели он сильно изменился: волосы выгорели, щеку рассекал неглубокий шрам, китель поистрепался.

– Ну, здравствуй, ротный командир! – пошел ему навстречу Енборисов.

– Алексей Кириллович, – хмурясь, ответил Калманов, – я слышал, вас…

– Не придавай значения пустякам, наша карьера начнется в другом месте. Садись, рассказывай, как там дела у Павлищева?

– А что рассказывать? Неделю назад Боровский предлагал уйти от большевиков, так как договор закончился, но на офицерском собрании приняли резолюцию остаться…

– Резолюцию приняли! А "Интернационал" не пели? Значит, положиться не на кого?

– Не на кого…

– Тогда займешься Боровским, но очень осторожно. Очень! Теперь второе: нужно найти подход к заложникам, там есть такой Попов, высокий, хмурый… Видел?

– Видел.

– Так вот, ему нужно помочь бежать; если большевики дознаются, кто он такой на самом деле, его шлепнут на месте. Боровский и Попов – твое главное задание. Вопросы есть?

– Есть. Павлищев расспрашивал, откуда я вас знаю, после Точисского вам не доверяют.

– Говори, что знаешь меня давно как надежного человека, всегда поддерживавшего большевиков. А как у тебя отношения с Владимирцевым?

– Никак, он хвостом таскается за Павлищевым. Алексей Кириллович, а почему вы здесь?

– Идиотская случайность: не доехал я до Дутова. Добрался до Верхнеуральска, здесь меня и сцапали. Спрашивают, кто, мол, и куда? Разумеется, отвечаю – еду к Ивану Каширину, хочу пролить как можно больше крови за мировую революцию. А Каширин, человек доверчивый, сразу меня в начальники штаба, благо у него профессионалов тогда немного было. Теперь сложнее: братец его посерьезнее, а с Блюхером вообще не договоришься… Нужно что-то решать. Кстати, я ведь твою записку Юсову так и не передал, сам понимаешь. Сегодня к нему надежный человек поедет, будь добр – черкни то же самое еще раз.

Калманов безропотно выполнил приказ, протянул исписанный листок и попросил:

– Идти надо, Алексей Кириллович, хватятся меня!

– Иди. Но скажи мне вот еще что: у Боровского есть какие-нибудь слабости?

– Выпить любит.

– Очень хорошо. Вот и пображничай с ним, поговори по душам…

…Через час в штабе верхнеуральцев собрался совет командиров. После того как обговорили намеченные на центральном совете боевые действия, слово взял новый начальник штаба Енборисов. С гневом и горечью он говорил о том, как низко упала дисциплина в отряде, что многие позволяют себе пьянствовать, когда в опасности все дело восставшего народа.

– Мы каленым железом будем выжигать скверну из наших рядов! закончил он, разрубая рукой воздух. – Не так ли, товарищ командир?

– Да-да! – закивал Пичугин.

Из постановления ЦК РКП(б) о мероприятиях по укреплению Восточного фронта. 29 июля 1918 г. IV…

а) Военные комиссары не умеют бдительно следить за командным составом. Такие случаи, как побег Махина, как самостоятельный переезд Муравьева из Казани в Симбирск, как побег Богословского и проч., ложатся всей своей тяжестью на соответственных комиссаров. Над недостаточно надежными лицами командного состава должен быть установлен непрерывный и самый бдительный контроль. За побег или измену командующего комиссары должны подвергаться самой суровой каре, вплоть до расстрела.

Дневник адъютанта 1-го Уральского полка

Андрея Владимирцева

2 августа, Белорецк

18 июля началось наше наступление на Верхнеуральск. Отряд, как гигантская пестрая змея, извивался между утесов. Обозы с беженцами оставили в Белорецке. Там же остались раненые и заложники. Да-да, у нас есть заложники – несколько человек, захваченных при отступлении. Если белые тронут семьи партизан, заложники будут расстреляны. Пустят их в расход и в том случае, если кто-то из них бежит. Ловко придумали. Я видел этих заложников – сын лесопромышленника Штамберг, поручик Панов, какой-то толстый меньшевик-учитель, эсер по фамилии Попов. В общем, политическая жизнь в России в миниатюре.

Когда двинулись, я замешкался в штабе и, догоняя полк, проехал вдоль растянувшейся на много верст походной колонны. Да, обмундирование у нас скверное: от гимнастерок до пиджаков и ситцевых рубах, от фуражек до тюбетеек, от сапог до… Одним словом, и босые есть. Зато оружием увешаны с избытком, вот только с патронами у нас неважно.

У первых же пленных, захваченных после перестрелки, выяснили: против нас действует корпус генерал-лейтенанта Ханжина; частями, обороняющими Верхнеуральск, командует генерал-майор Шишкин. Общей численности пленные назвать не смогли, но рассказали, что здесь сосредоточены чехи, дутовские отряды, атаман Анненков, несколько казачьих полков, офицерская сотня… В общем, силы примерно равны. Но мы наступали, а любой мало-мальски грамотный офицер скажет, что для наступательных действий необходимо преимущество в численности. Правда, по словам пленных, у них меньше артиллерии и пулеметов. Есть и еще одно доказательство: мы удивлялись, почему от их пулеметного огня шума много, а толку мало, но все стало ясно, когда захватили несколько деревянных трещоток.

Главком очень правильно рассчитал, отправив Белорецкий отряд под Тирлян, чтобы обеспечить нам тыл. С помощью бронепоезда это удалось. Но "бронепоезд", конечно, уморительный: обыкновенный паровоз, пассажирский вагон, выложенный мешками с песком, и несколько угольных платформ, на которых установлены голенастые пулеметы-кольты. Под Тирляном действует Гарбуз, тот самый, который в свое время приказал расстрелять тещу и брата за участие в кулацком восстании.

Я только сейчас почувствовал по-настоящему, что такое гражданская война, когда брат встает на брата. В нескольких местах перестрелка прекращалась, и сражающиеся узнавали по ту сторону своих родственников, друзей, соседей. И начиналось:

– Ванька, бросай своих краснопузых – иди к нам, не тронут!

– Нет уж, ты к нам переходи! Смотри, а то скоро выпотрошим ваше офицерье и вам пощады не будет!

А один случай меня просто потряс. Во время кавалерийской атаки наш Воронин столкнулся с собственным отцом, служившим у белых. Отец, еще вчера звавший сына на свою сторону, на этот раз уговаривать не стал, а просто приготовился проткнуть неслуха пикой. Но Воронин успел накинуть отцу на шею ременную нагайку. Старик с хрипом упал на землю, а сын застыл над ним, наверное, только сейчас сообразив, что он сделал. Потом совершенно безумными глазами поглядел на своих и бросился, наверное, ища смерти, прямо на пики подскакавших казаков.

Боже мой, сыноубийца Бульба всегда казался мне плодом болезненной фантазии Гоголя! Если б мне кто-нибудь недавно сказал, что увижу такое собственными глазами, я не поверил.

Весь отряд охватил какой-то азарт, сплошь и рядом люди совершают то, что на германской называлось подвигом, и за что давались георгиевские кресты. Особенно это чувствовалось у горы Извоз, которая заслоняла нам Верхнеуральск и за которую белые дрались с остервенением. Устроились они с комфортом: нарыли окопов, принесли одеяла, подушки. Кроме добровольческих частей, гору защищали мобилизованные студенты, гимназисты. Перед окопами натянули колючую проволоку.

Извоз штурмовали несколько раз. Когда залегли после первой атаки и нужно было разузнать огневые гнезда, в разведку стал проситься тот самый дед, который обругал Блюхера. Василий Константинович не хотел его пускать, но старик заупрямился и, получив разрешение, галопом поскакал на гору. Его буквально изрешетили пулями – 29 ран! Но огневые точки он выявил, и Извоз решили брать обходным маневром.

Во время боев под Извозом чуть не погиб весь штаб во главе с Блюхером. Случилось это так: обсуждали план атаки, стоя возле березы, и Суворов, начальник строевой части, заметив, что белые пристреливаются к березе, предложил отойти. Только отошли, как прямо там, где стояли командиры, разорвался снаряд.

Пока бились за Извоз, произошли очень неприятные события. Пичугин и еще несколько подлецов, прихватив с собой 175 тыс. рублей, удрали к белым. Командующий Верхнеуральским отрядом теперь – Енборисов. Не пойму я Каширина: то он смещает этого есаула с должности начальника Главного штаба, то назначает командующим верхнеуральцев. Тем более что теперь опять путаница с главкомами: 26 июля ранили в ногу Николая Дмитриевича, и перед отъездом в Белорецк, в госпиталь, он предложил главнокомандование передать Блюхеру, но Василий Константинович отказался, потому что в корне не согласен с нашей нынешней тактикой. Я лишний раз убедился, что для Блюхера власть и почет не главное! Если у большевиков таких людей много – их не перешибут.

Временный главком теперь Иван Каширин.

В ночь на первое августа начался последний штурм Извоза. Мы бесшумно подошли к караулам и ударили в штыки, основные силы белых очухались только тогда, когда мы приблизились на 60 – 70 шагов. Они схватились за пулеметы, но в спешке били выше голов. Наши же, не тратя патронов, кололи штыками. Павлищев и другие командиры шли в первых рядах и показывали пример…

Белые бросили нам наперерез свою кавалерию, но, не доскакав нескольких километров до каширинской лавы, повернули назад. И все же этот маневр не дал возможности окончательно добить пехоту.

Позже мы узнали, что еще ночью из Верхнеуральска бежала рота мобилизованных башкир, а на рассвете ушли и казаки. Город был свободен. Но занимать его, как оказалось, не только не имело смысла, было даже опасно, потому что белые сосредоточились на высотах восточнее Верхнеуральска. И, спустившись в низину, мы оказались бы в невыгодном положении. Впрочем, положение наше и так неважное.

Трудно с боеприпасами. Люди играют на патроны в "орлянку", хотя азартные игры в отрядах запрещены, покупают их друг у друга (полтинник штука!), выменивают на хлеб… А Верхнеуральск близко, прямо перед нами, как на ладони.

Еще двадцать пятого мы узнали, что Екатеринбург пал. Значит, у белых освободились силы, которые в любое время могут перебросить сюда. Во-вторых, что делать с нашим прежним планом, от которого предостерегали Блюхер и Томин. В-третьих, приехали люди из Богоявленска и сообщили, что две тысячи красных держат оборону там.

Вчера было совещание, решили не брать Верхнеуральск и отойти к Белорецку. Енборисов опять сказал, что мы не имеем права рисковать тысячами людей и нужно распустить их по домам до лучших времен. Ночью, когда мы начали скрытно отходить к Белорецку, Енборисов пытался увести Верхнеуральский отряд к белым. Бойцы, правда, сообразили, что ведут их не в том направлении, и повернули к своим. С Енборисовым ускакало около полусотни. Эту сволочь нужно было расстрелять еще тогда, когда его люди убили Точисского. Теперь белые знают о наших планах.

Черт возьми, бились, бились за этот Верхнеуральск, положили полтораста убитыми и три сотни ранеными, а теперь уходим восвояси. Вот уж пиррова победа!

Мало того. Чтобы белые не догадались о нашем отступлении, пришлось устраивать "маскарадные" атаки. Мы делали вид, что хотим ворваться в город, и ложились, скошенные огнем противника. Это страшно: атака ненастоящая, а кровь лилась всамделишная. Хоронить убитых некогда.

Прикрывала наш отход рота Иванчикова, которому Иван Каширин приказал держаться до последнего. Пулеметчик Бачурин долго сдерживал наступавших казаков, а когда кончились патроны, разобрал замок, лег на пулемет и, подпустив белых почти вплотную, подорвался гранатой. Иванчиков рассказывал, что даже белые были потрясены.

Когда мы вернулись в Белорецк, то узнали, что рано утром противник пробрался в город. Тревогу поднял водитель грузовика, которого они заставили завести мотор, чтобы угнать машину. Поднялась стрельба. Казаки начали без разбору рубить обозников. Николай Дмитриевич на костылях выскочил на улицу и стал наводить порядок. Постепенно оборона организовалась, быстро навалили несколько баррикад и отрезали белым путь к отступлению. Стерлитамакцы бросились вдогонку за обозом и отбили, хотя десятка два подвод беляки угнали. Интересно, что заложники, оказавшиеся между двух огней и с перепугу разбежавшиеся, к концу боя аккуратно прибыли к месту заключения.

Когда вечером мы входили в город, то встретили несколько мокрых с ног до головы и смущенных бойцов. Оказывается, они приняли своих всадников за казачью атаку и спрятались в углублении плотины за каскадами воды, где и просидели целый день.

Все возмущены тем, что казаки порубили обозников – раненых, женщин, детей. Услышав об этом, я поспешил к раненым и сразу увидел Сашу, она меняла повязку стонущему бойцу. Я помог ей перенести парня в дом. Потом мы долго стояли на улице и молчали. Уже темнело.

– Я рада, что вы живы! – неожиданно сказала она и продолжила: Андрей Сергеевич, я вам задам один вопрос – вы только не удивляйтесь.

– Слушаю вас! – я невольно насторожился.

– Что вы чувствовали, когда в первый раз убили человека?

– Что? – опешил я. – Не знаю… Вернее, я не знаю, когда убил первого немца, потому что в перестрелке не поймешь, где чья пуля. По-настоящему первого врага я убил в рукопашной. Знаете, неожиданно я почувствовал спиной какой-то холод, обернулся и увидел, что красномордый австрияк уже размахнулся, чтобы всадить мне в спину штык. Я успел несколько раз выстрелить ему в лицо… А почему вы меня спросили?

– Потому что сегодня я застрелила казака, он хотел зарубить раненого… Я знала, что иду на войну, что здесь не до дамской чувствительности… Но я не знала, что это так тяжело – убивать людей… Знаете, он оглянулся на выстрел, совсем мальчишка с реденькими усами, и сморщился, как будто хотел заплакать…

– Вы знаете, что Екатеринбург взят? – перебил я.

– Знаю…

– Вот и думайте лучше об этом. Извините за жестокость, но, представьте себе, что сделал бы этот "почти мальчик" с вами, если б вы были там, в Екатеринбурге.

– У меня там родители.

– Я знаю, вы говорили.

– Да… Да, конечно, вы правы. А знаете, Андрей, вы изменились за эти недели.

– В какую сторону – в хорошую или плохую?

– В нашу сторону…

Измена

…Измена Пичугина не только не внесла растерянности в ряды верхнеуральцев, а заставила их драться еще ожесточеннее, словно смывая с себя пятно измены. Новый командующий Верхнеуральским отрядом Енборисов вел себя так, что никакой, даже самый верный глаз не мог найти в его действиях ничего подозрительного: он отдавал точные и верные в оперативном отношении приказы, следил за дисциплиной и старался, чтобы вверенные ему верхнеуральцы воевали не хуже других отрядов. Но это была лицевая сторона медали, имелась и обратная. Немцов постоянно пробирался в расположение белых и передавал планы и приказы красного командования.

2 августа состоялось решающее заседание совета командиров, на котором твердо решили отходить на северо-запад. Еще в приказе от 17 июля главком писал:

"Получена живая связь от Богоявленского отряда, который в настоящее время группируется в районе Богоявленского и Архангельского заводов при достаточном количестве артиллерии и огнестрельных припасов и готовится действовать в направлении на Уфу и Бирск… Наша задача – пробиться на соединение со своими частями, действующими со стороны центров, с которыми и установить связь. Ближайшей нашей задачей ставлю переход всего отряда через железнодорожную линию Челябинск – Уфа…"

Все эти сведения становились известны белым.

В ночь с 1-го на 2 августа Енборисов отослал с различными поручениями всех своих помощников и нервно ждал: как сообщил связной, к нему должен был приехать человек из контрразведки. В полночь, как и договаривались, к штабу осторожно подошел Калманов. В час ночи дверь тихо отворилась, и в нее заглянул Немцов.

– Можно? – спросил он полушепотом.

– Можно, – ответил Енборисов и встал. Калманов тоже поднялся. В комнату вошел высокий человек, одетый в кожаную тужурку, на которой висел красный бант, сложенный именно так, как и требовал приказ главкома.

– Юсов? – тихонько воскликнул Калманов.

– Ну вот, Викентий, и встретились! – ответил поручик и с чувством пожал руку своему екатеринбургскому знакомому. – А теперь познакомь нас!

Калманов представил их друг другу. Все это выглядело немного картинно, потому что уже две недели эти люди – правда, заочно – тесно сотрудничали.

– Садитесь, господа! – пригласил Юсов, словно принимал их у себя дома, уселся сам и закурил. – Сегодняшняя ночь – решающая. Вам поручено прикрывать отход красных, не так ли, Алексей Кириллович?

– Так точно.

– У вас много своих людей в отряде?

– Мало, но за командиров Зобова, Каюкова, Борцова я ручаюсь.

– Хорошо. А если предложить солдатам перейти на нашу сторону и обещать всем жизнь?

– Думаю, ничего не получится.

– Тогда сделаем по-другому: отход начнете прямо сейчас…

– Но у меня приказ главкома… – начал было Енборисов.

– Оставьте! С этой минуты вы выполняете мои приказы. Итак, вы и ваши люди, ничего не объясняя, ссылаясь на обожаемого вами главкома, уводите солдат в нашу сторону. Я буду с вами. Когда дам команду "Пошел!", мы вырываемся вперед, а весь ваш отряд оказывается под пулеметными прицелами. Или они сложат оружие, или свои дурацкие головы. Но, полагаю, до кровопролития не дойдет. Мы с вами направимся в штаб, и вы в деталях расскажете план отхода большевиков. У меня все.

– Господин Юсов, – непривычно просительным голосом поинтересовался Енборисов, – могу я рассчитывать, что моя помощь учтется…

– Алексей Кириллович, когда речь идет о судьбах Родины, торговаться не нужно! Каждому воздастся по делам его! Ясно?

– Да-да…

– А я? – вдруг каким-то обиженным тонким голосом спросил Калманов.

– А вы, дорогой мой, останетесь здесь на тот случай, если Каширину все-таки удастся вырваться из клещей. Вас не подозревают?

– Так, чтобы впрямую, нет, но у меня такое чувство…

– Чувства оставьте барышням. Следят или нет?

– Следят скорее за Боровским.

– За этим слабонервным стихоплетом? Вот и сделайте, чтобы подозрения большевиков стали более основательными. Поняли?

– Понял.

– Сведения о планах Каширина будете передавать через того же Немцова, под каким-нибудь предлогом заберите его к себе в роту. Пароль "Екатеринбургская казарма". И еще нам нужен ваш заложник Попов: о нем почему-то очень хлопочет Омск.

– Но тогда всех заложников расстреляют!

– Попробуйте организовать побег всем заложникам, а если не получится, черт с ними. Чуть крови больше или меньше – не так важно!

Юсов обвел собеседников внимательным взглядом и поднялся. Они вышли из дома: стояла прохладная августовская ночь. Вскоре подскакали вызванные Енборисовым Зобов, Каюков, Борцов, несколько других бывших офицеров. Они пошептались в темноте и разъехались каждый к своему отряду. Юсов и Енборисов рысью двинулись в другую сторону. В одном месте их окликнул часовой, но, узнав голос Енборисова, успокоился.

…Несмотря на темноту, стало понятно, что Верхнеуральский отряд пришел в движение.

– Что за дьявольщина! – обернулся к помощнику командир четвертой сотни второго Верхнеуральского полка Акулин. – Уходить еще рано!..

– Передали приказ Каюкова – отходить! – ответил тот.

– Куда отходить?

– Туда! – махнул он рукой в темноту.

– Куда – туда?! Куриные мозги! Там же белые!

В это время из темноты выскользнули два всадника: Енборисов и незнакомый командир в кожанке.

– Товарищ Енборисов! – бросился к нему Акулин. – Почему отходим?

– Приказ главкома. Вот только что из штаба привезли! – кивнул есаул на Юсова. Тот сделал значительное лицо.

– А почему туда отходим – там же белые?! – не унимался Акулин.

– Это – маневр! Выполняйте приказ! – выкрикнул Енборисов и добавил: Выбили белых. Выбили…

– Ничего не понимаю, – пробормотал, отойдя в сторону, Акулин и спросил нахмуренного помощника: – Слушай, что-то я не помню у Каширина в штабе такого человека?

– А кто их разберет – каждый день новые присоединяются…

И вдруг из темноты выскочил какой-то всадник – размахивая шашкой, он истошно кричал:

– Братцы, нас предали, окружили, идти некуда – надо сдаваться! Кто к женам и детям – за мной!

– Ах, вот оно что! – крикнул Акулин и, выхватив маузер, несколько раз выстрелил в предателей, потом вскочил на коня, обнажил шашку и закричал ничего не понимавшим бойцам: – Не слушайте гадов, они Дутову продались! Все назад! За мной…

Люди, услышав хорошо знакомый голос Акулина, метнулись назад.

– Командуй, олух! – заорал в ухо Енборисову взбешенный Юсов. Командуй, тебе говорят!.. Застрелю!

Тем временем опамятовавшиеся люди открыли огонь по тем, кто собирался увести их к белым. Енборисов первым повернул коня и помчался в сторону поселка Спасский, где стояли дутовцы. "Не простят, не простят, не простят!" – колотилось у него в висках.

Примерно такие же события происходили в это время на позициях первого полка: красных, с недоумением последовавших было за командиром Борцовым, остановил Галунов. В Спасский ускакало всего несколько десятков человек в основном бывших офицеров и урядников.

Днем, 2 августа, приняв командование Сводным отрядом, Блюхер издал приказ: "…Ввиду того, что вверенная мне Красная Армия не имела связи с базой, которая питала бы ее как огнестрельными припасами, так и всем необходимым для армии, на совещании делегатов от всех отрядов решено было пробиться и соединиться с базой…

Но изменнический поступок Енборисова вынудил нас отказаться от дальнейших операций на Верхнеуральск, так как Енборисов, безусловно, раскроет все наши планы и средства к дальнейшей борьбе с противником, который, учтя это, будет оказывать упорное сопротивление, с тем чтобы заставить нас израсходоваться, а тогда взять нас голыми руками…

Отказавшись в силу приведенных причин от первого направления, мы должны выбрать новое направление на присоединение к нашим силам, опирающимся на базу. Оставаться здесь, в Белорецке, мы не можем, так как противник наш отказ сочтет за нашу слабость и поведет против нас активные боевые действия, с тем чтобы нас взять в кольцо, и тогда нам трудно будет прорвать это кольцо.

Может быть, у многих красноармейцев возникнет сомнение в том, стоит ли идти в новом направлении, не лучше ли остаться здесь и где-нибудь укрыться. Товарищи, такое решение будет весьма гибельным, так как легче всего переловить и передушить нас поодиночке, а когда же мы будем двигаться кулаком, справиться с нами трудно, потому что мы можем бороться и пробивать себе путь сплоченной силой. Итак, вперед! Кто малодушен, оставайся, но помни, что одиночки – не сила и легко могут быть переломлены противником.

Главнокомандующий Б л ю х е р".

Из донесения штабу Уральского корпуса белых:

"Сдавшиеся главари красных показывают, что большевики решили прорваться на Уфу, двигаясь по дороге Белорецкий – Богоявленский заводы и Стерлитамак. Состав отрядов они определяют в 1300 кавалерии, около 4500 пехоты при 13 орудиях, пулеметах, 2 легковых и 1 грузовом автомобилях. Командуют красными Иван Каширин, Блюхер, Томин. Недостаточно патронов, снарядов, питания…"

– Поручик, – отчитывал Юсова начальник контрразведки, – как же вы умудрились не довезти этого Енборисова? Объяснитесь!

– Господин полковник! – твердо отвечал провинившийся. – Операция сорвалась… Началась перестрелка… Случайная пуля…

– Ну и бог с ним. Каюкова отправьте в Омск, может быть, там из него еще что-нибудь вытрясут. Надеюсь, свой человек у вас остался?

– Конечно.

– Мне нужны сведения о дальнейших планах большевиков. Не исключено, что в сложившейся ситуации они придумают что-то новенькое.

– Слушаюсь, господин полковник.

– И тоньше нужно работать, поручик, тоньше…

…Из инструкции генерала Ханжина начальнику 3-й дивизии Уральского корпуса генералу Ончокову:

"Преследовать большевиков приказываю самым энергичным образом, стараясь не только догнать хвост колонны, но и перерезать ей путь, дабы скорей их ликвидировать и очистить от них край".

Из телеграммы генерала Ончокова генералу Ханжину:

"Вследствие измученности конского состава перехватить дорогу противнику не удается. Хотя известны его передвижения и стоянки, обойти не удается вследствие бездорожья по горам…"

Дневник военспеца Главного штаба

Сводного Уральского отряда

Андрея Владимирцева

3 августа, Белорецк

Вчера утром был совет командиров. Закрытый. После того как белые спокойно въехали в Белорецк, после измены Пичугина и Енборисова мы стали осторожнее. Теперь каждый день нагрудные красные ленты складываются и прикалываются по-особому. Так что даже если накануне разведка противника выяснит наши знаки отличия, утром следующего дня они уже будут другими.

На совет, который собрали в доме управляющего Белорецким заводом, командиров пропускали по документам, рядовых вообще не допускали.

Во главе стола сидели Блюхер, Каширины, Томин.

Первым, опираясь на костыль, поднялся Николай Дмитриевич. Медленно и каким-то нарочито уверенным голосом он сказал о том, что отряд, несмотря на победу под Верхнеуральском, попал в сложную ситуацию, что первоначальный план движения, предложенный им, как показали события, был неправильным. Верным был план Блюхера, поэтому и командование Сводным отрядом нужно передать Блюхеру.

– Да и с раненой ногой какой я главком! – закончил он тихо.

Слова Каширина не были неожиданностью, накануне вопрос о новом главкоме обсуждался на собраниях в отрядах. И все-таки мне жаль Николая Дмитриевича. Кто же знал, что так все сложится, что Екатеринбург сдадут!

Кандидатуру Блюхера поддержал Томин, многие другие командиры. Некоторые при этом виновато поглядывали в сторону Кашириных.

По поводу дальнейшего направления движения были разные предложения, в том числе – идти в Туркестан, к Зиновьеву, или отсидеться в районе Белорецка, дождаться наступления красных. Но это были уже отголоски прежних заблуждений, и большинством приняли решение двигаться на северо-запад для соединения с Красной Армией, которая, судя, по данным разведки и сведениям белых газет, действовала именно там.

Когда стали голосовать, видно было, с каким трудом поднимают руки белоречане, ведь уйти – значит, оставить здесь свои семьи, а как обращаются с ними белые, уже известно.

Блюхер выступал на совете несколько раз, иногда резко обрывая кого-нибудь, но чаще твердо и размеренно бросая слова, оглядывая при этом собравшихся спокойными серыми глазами. Садясь на место после окончания речи, Василий Константинович обычно морщился – наверное, Павлищев прав: у главкома что-то со спиной.

Принимая план Блюхера, красные решили из тактических соображений объяснить новое направление изменой Енборисова, знавшего о всех наших планах, но при этом не скрывать и всех трудностей. Мне нравится манера большевиков не юлить, а говорить прямо, как все есть на самом деле.

Последним выступил Василий Константинович. Он снова говорил о том, что не только мы, а вся республика сейчас переживает трудности. У нас мало боеприпасов – по 80 снарядов на орудие и менее сотни патронов на бойца, у нас почти нет медикаментов, один-единственный врач и несколько сестер милосердия. Если мы не пробьемся к Красной Армии, то погибнем! Но задача не только в том, чтобы прорваться, а в том, чтобы, идя к своим, бить белых, разворошить их тыл, как муравьиную кучу.

– Вы все знаете, – продолжал Блюхер. – У нас мало продовольствия, одежды. Кое-что, думаю, мы возьмем у неприятеля и заплатим за это своей кровью. А вот за то, что мы будем брать у населения, придется платить деньгами. За мародерство – ревтрибунал и расстрел! Поэтому все имеющиеся деньги, мануфактуру, продовольствие, обмундирование – сдать в общий фонд. Кроме того, нужно…

– Это почему сдавать? – вдруг вскочил один из стерлитамакских командиров. – Нам рабочие из центра прислали последнее, чтобы мы им хлеб выменяли! Не можем мы сдавать! Не имеем права сдавать!

– Заставим! – взвился Томин.

– Заставите? Нас, красных бойцов, силой заставите?! Уйдем от вас…

– Снарядами проводим! – побагровел Томин.

Блюхер не обрывал спорящих, но все почему-то вдруг замолкли и поглядели в его сторону. Главком стоял с неподвижно угрожающим лицом. Когда установилась тишина, он продолжил:

– Кроме того, нужно сдать медикаменты и простыни для нашего лазарета. Затем штаб предлагает некоторые изменения в формировании. Мы формируем три отряда: Белорецкий – командующий Томин, Верхнеуральский – командующий Иван Каширин, Уральский – пока исполняющим остаюсь я. Это наши предложения. Сегодня же нужно обсудить кандидатуры, сначала на партийном активе, а потом на собрании бойцов. Николай Дмитриевич согласился выполнять обязанности заместителя главкома. И последнее: приказ об изготовлении патронов на заводе выполнен?

– Да! – радостно отозвался помощник главкома Баранов. – Матрицы готовы!

– Все уничтожить, а то нашими же пулями беляки нас и проводят. Совещание закрыто. Давайте, товарищи, споем наш пролетарский гимн.

Когда пение замолкло и командиры стали выходить из комнаты, Блюхер окликнул Павлищева и меня. Мы остановились. Опустевшие стулья еще сохраняли особенности характера сидевших на них людей: одни стояли ровно, другие были нервно развернуты… В доме так накурили, что, казалось, поднимается странно удушливый утренний туман.

– Иван Степанович, – начал главком. – Мне трудно будет командовать уральцами. Вы понимаете: общее командование требует человека целиком. Мы советовались и решили доверить вам командование Уральским отрядом.

– Никак не могу, товарищ командующий! – неожиданно ответил Павлищев.

– Почему? Уральским полком командовали, а отрядом не сможете? Иван Степанович, мы с вами не первый день воюем!

– Не могу, Василий Константинович! Я – честный военспец (последнее слово, мне показалось, он произнес с какой-то обидой). Я командую полком, желающих расторгнуть договор, как я обещал, нет и не будет, я выполняю ваши указания и не несу политической ответственности за деятельность отряда. А если я приму ваше предложение, то буду таковую ответственность нести. А я не большевик. Во всяком случае, пока таковым себя считать не могу! Простите великодушно!

– Я могу вас утешить! – возразил Блюхер. – Всю полноту политической ответственности, как главком, буду нести я. Если вас это устраивает вернемся к нашему разговору позже. Командование Уральским полком за вами сохраняется. А вас, Владимирцев, приказом мы переводим в Главный штаб, помощником начальника оперативной части…

Мы вышли на улицу. Павлищев был молчалив – он принимал решение. Воздух пах свежевыпеченным хлебом. Я уже знал о том, что есть приказ подготовить к походу как можно больше продовольствия. Местные хлебопекарни не справлялись, и в дело включились матери, жены, сестры боевиков. Каждая хочет испечь получше и побольше. Говорят, хозяйки даже ревниво подглядывают друг за другом, чтобы соседка не опередила. Войска уже пришли в движение. Оказывается, сегодня вечером мы должны начать скрытный, так, чтобы белые не догадались, отход из Белорецка.

Я прошел туда, где, в соответствии с приказом главкома, формировался общеотрядный лазарет. Наш вновь назначенный начальник санотдела Федосеев с забавной строгостью командовал сестрами милосердия. На одной из подвод уже лежала груда медикаментов, которые приносили из отрядов. Сашу я нашел за работой: она разрывала простыни на длинные узкие куски – бинты. Кажется, Саша мне обрадовалась.

– Я много думала о нашем вчерашнем разговоре. Вы абсолютно правы. Извините за мою слабость. Из Екатеринбурга что-нибудь новое есть?

– Нет… Но если что-то узнаю, сразу дам знать… Ну, не буду вам мешать! – закончил я, вставая, потому что мне вдруг показалось, что Саша тяготится нашим разговором.

– Андрей Сергеевич! – остановила она меня, когда я уже собрался уходить. – Знаете… Если будет свободное время – я всегда вас рада видеть… Поверьте…

– Конечно же… Только я теперь в Главном штабе, а во время похода отряд растянется… Но я тем не менее…

Но вся околесица, которую я понес от радости, уже не имела ровно никакого значения.

Когда я впорхнул в штаб, то по выражению лица Ивана Степановича понял: предложение Блюхера он принял.

– Ты что такой сияющий, в любви объяснился? – не отрывая глаз от карты, спросил Павлищев.

– Я… Нет… А откуда вы знаете?

– У влюбленных походка особенная. Влюбленный вообще человек особенный: он забывает, что смертен. А нам об этом нужно помнить, потому что… Вот посмотрите сюда! – и Иван Степанович показал карандашом на Стерлитамак…

P. S. Сегодня утром уходим. Все торопятся, но я с трудом выкроил несколько минут, чтобы переписать листовку, которая ходит по рукам и расклеена по всем заборам. Есть она и у меня, но боюсь, потом в суматохе потеряю, поэтому переписываю в дневник. Кажется, листовка – дело рук командиров Вандышева и Голубых: они всю ночь просидели в типографии. Хороший подарочек останется белякам!

ГОРЕ-БОГАТЫРИ

Букин, Дутов да Смирнов,

подхорунжий Иванов,

надоело им скучать

и ну оружием стучать.

Сговорили казачишек,

деревенских мужичишек.

Дутов звал: "Иди за мной

на Каширина войной".

А Каширин, как услышал,

в Верхнеуральске бой не принял,

всю ценность захватил,

в Белорецкий укатил.

Дутов гневом закипел

и зубами заскрипел;

ружья дробью зарядил

да вдогонку покатил.

В Белорецком, из опушки

боясь высунуть верхушки,

стоит дутовская рать

да купеческая знать.

И, набрав казаков сотню,

словно шавка в подворотню,

офицер повел их в бой

на брата, свата, на разбой.

Вот околица виднеет,

белы казаки бледнеют.

Сотня гаркнула "ура"…

А теперь и красным ведь пора…

Из озимой ржи высокой

выходил комроты черноокий,

шапкой брюхо отряхнул

и рукой своим махнул.

Поднялись из жита роты,

затрещали пулеметы.

Что тут было – не сказать,

сам читатель должен знать.

На горах же две старушки

это Дутова две пушки

редко кашляли: бух, бух!

И снаряды в речку – ух!

В завод Дутов не попал,

а обратно утекал

и на отдых укрепился.

А тут Блюхер заявился

Силы прибыли у красных

для них нет врагов опасных,

бойцы тут же не стерпели,

к Верхнеуральску полетели.

И, сплотившись в одну кучу,

белым задали там бучу

и просили не серчать,

обещав прийти опять…

Вот так!

Следственная комиссия

7 августа в Верхнем Авзяне приказом главкома была создана следственная комиссия при Главном штабе. Председателем Блюхер назначил большевика Попова, а члены комиссии – по одному от каждого отряда – были определены на общих собраниях. После целой цепи предательств нужно было утроить, удесятерить бдительность, тем более что многих командиров не оставляло чувство: в отряде ведется подспудная вражеская работа. Но подозрения требовали фактического подтверждения.

В полутемной комнате сидели два человека – председатель следственной комиссии и командир конвоя, охраняющего заложников, Жильцов – один из членов комиссии. Попов хмурился, и его без того резкие черты лица становились еще жестче. Жильцов рассказывал:

– Значит, так: из бывших офицеров заложников навещали только Боровский и Калманов. Калманов дал вашему однофамильцу закурить и спросил, нормально ли их содержат. А вот Боровский битый час трепался со Штамбергом, кажется, даже стихи читал. Штамберг просил для папаши письмецо передать. Начальник штаба обещал помочь…

– Письма? Не нравится мне этот Боровский. Не нравится еще с тех пор, когда хотел военспецов увести. Надо за ним приглядеть…

– А за Калмановым?

– Калманова мы пока ни в чем не заметили, воюет нормально. Одно только подозрительно: Владимирцев рассказывал, что еще в Екатеринбурге встречал ротного в компании Енборисова и в Белорецке Калманов этого предателя навещал, разговаривали они…

– Ну, с Енборисовым тогда многие разговаривали: он ведь не в "слабосильной команде" у Федосеева служил, а как-никак Главным штабом заправлял!

– Тоже верно, товарищ Жильцов. Блюхер рассказывал, что в госпитале подарок из рук императрицы принимал! Что же нам теперь и главкома подозревать?

Они засмеялись.

– Спасибо тебе, товарищ Жильцов, за революционную бдительность! поблагодарил Попов, поднимаясь со стула. – За Боровским я прикажу понаблюдать. А главное, чтобы о наших соображениях ни одна живая душа не знала…

Из доклада Ф. Э. Дзержинского Советскому правительству:

"Наша революция в явной опасности. Мы слишком благодушно смотрим на то, что творится вокруг нас. Силы противника организуются. Контрреволюционеры действуют в стране, в разных местах вербуя свои отряды… Мы имеем об этом самые неопровержимые данные, и мы должны послать на этот фронт – самый опасный и самый жестокий, – решительных, твердых, преданных, на все готовых для защиты завоеваний революции товарищей".

Третья политбеседа с читателем

Из краткой хроники гражданской войны.

Июль 1918 года.

6 июля – Начался контрреволюционный мятеж в Ярославле.

6 – 7 июля – Мятеж левых эсеров в Москве.

8 июля – Красные войска оставили Илецк, Уральск, Златоуст.

Противник занял участок Мурманской железной дороги от Мурманска до

ст. Сорока.

10 июля – V Всероссийский съезд Советов принял первую

Конституцию Советского государства и постановление об организации

Красной Армии, а также о привлечении на командные должности военных специалистов.

11 июля – Мятеж командующего Восточным фронтом эсера

М. А. Муравьева в Симбирске…

Обратите внимание: всего несколько июльских дней, а Советская Россия получила сразу несколько ударов и от белогвардейского подполья, и от интервентов, и от вчерашних союзников левых эсеров… Эсеры… Кто они?

Это была самая крупная мелкобуржуазная партия в России. На страницах повести ее название появляется неоднократно. В описываемое время партия социалистов-революционеров представляла собой серьезную силу. Эсеры оформились в партию еще в 1901 году и считали себя продолжателями дела народников. Ленин оценивал их программу как "политический авантюризм".

Эсеры верили, что за ними должны пойти все без исключения трудящиеся, однако видели в себе прежде всего партию крестьян, делая упор на общинные традиции российских земледельцев и не замечая, что сельская община давно расслоилась. По аграрному вопросу эсеры были сторонниками "социализации земли", считая необходимым передать ее в руки общин, а не государства. Идея "уравнительного землепользования" дала эсерам много сторонников среди крестьян.

После свержения самодержавия эсеры предполагали установить буржуазную парламентскую республику. Они верили, что выдающиеся, прогрессивно настроенные личности, "герои" могут ускорить ход истории и направить его в любезное народу русло. Например, при помощи убийства реакционного политического деятеля. Исходя из этого, социалисты-революционеры видели главный метод борьбы в терроре. В 1904 году Егор Сазонов убивает министра внутренних дел Плеве, в 1905 году Иван Каляев в Кремле взрывает великого князя Сергея Александровича, в 1906 году Мария Спиридонова убивает тамбовского вице-губернатора Лужневского… Эти акции, список которых можно продолжать, дали эсерам большую популярность.

Но постепенно среди социалистов-революционеров углубляется раскол: в 1906 году из их партии выходит группа, создавшая свою, легальную, партию народных социалистов. Тогда же из партии вышли эсеры-максималисты, постепенно превратившиеся в оторванную от революционного движения группу террористов.

Авторитет эсеров резко поколебал скандал, вошедший в историю под названием "Дело Азефа". Выяснилось, что один из главарей эсеров, руководитель боевой организации, планировавший и проводивший террористические акции, Евно Азеф оказался агентом Департамента полиции… Вскоре после этого партия эсеров пережила серьезный кризис. Но Февральская революция способствовала ее возрождению. Численность партии резко возросла. Она стала самой многочисленной партией в России – полмиллиона членов. Для сравнения: большевистская партия насчитывала 350 тысяч. После Февральской революции, войдя в коалицию с кадетами, эсеры стали правящей партией. Достаточно сказать, что премьер Временного правительства, кандидат в российские бонопарты Александр Керенский был эсером. Разумеется, Октябрьскую революцию эсеры встретили враждебно и, имея большинство в Учредительном собрании, пытались вернуть себе утраченную власть. Отсюда решение большевиков – распустить Учредительное собрание.

В ноябре 1917 года из партии социалистов-революционеров вышла новая группа – левые эсеры. Они заключили временный союз с большевиками.

А правые эсеры тем временем развернули активную борьбу с Советской властью, поднимали в деревне мятежи, входили в правительства на территориях, занятых белыми войсками, саботировали действия органов новой власти, организовывали в соответствии с партийными традициями террористические акты. Эсеры были одними из организаторов мятежа белочехов.

Кстати, перерезав железную дорогу в районе Иглино, южноуральцы остановили торопившуюся в Уфу на "государственное совещание" старейшую эсерку Е. Брешко-Брешковскую, имевшую прозвище "бабушка русской революции".

30 августа, когда южноуральцы с боем переправлялись через Сим, правые эсеры совершили покушение на В. И. Ленина.

ЦК социалистов-революционеров заявил, что непричастен к совершенному покушению. А на самом деле сразу же после 8 совета партии в мае 1918 года, принявшего решение о вооруженной борьбе с Советской властью, представители правых эсеров разъехались во все места, где готовились или начались выступления против большевиков.

И время для выступления в Белорецке Енборисов и его единомышленники выбрали обдуманно. Чтобы понять это, нужно обратиться к деятельности левых эсеров.

Первые месяцы революции они выступали в союзе с большевиками, хотя и не скрывали своего несогласия со многими положениями большевистской программы. Левые эсеры входили в Президиум ВЦИК и СНК, занимали крупные посты. Летом 1918 года, после организации по решению большевистской партии комитетов деревенской бедноты левые эсеры, видя, что идет наступление на их влияние в деревне, пошли на открытый конфликт с большевиками.

28 июня, когда Зиновьев собрал совещание в Оренбурге и объявил, что назначен командующим в Туркестан, в Москве открылся III съезд левых эсеров. Лидер эсеров Мария Спиридонова (массы хорошо ее знали, называли "эсеровской богородицей") выступила с резкой критикой политики Советской власти, против комбедов, объединявших, по ее мнению, "деревенских лодырей", призвав к насильственному разрыву Брестского мира, считая, что германская оккупация лишь подстегнет революционный пыл масс. Наконец, она прямо заявляла: "Только через восстание мы в состоянии будем одолеть то, что идет на нас". А в принятой съездом резолюции прямо шла речь о том, что долг левых эсеров – "выпрямить линию советской политики".

"Выпрямления" долго ждать не пришлось. 6 июля 1918 года, во время работы V Всероссийского съезда Советов, где левые эсеры имели менее одной трети голосов, начался мятеж. 5 июля левоэсеровская газета "Знамя труда" вышла с передовой под названием "Канун развязки". 6 июля заведующий секретным отделом ВЧК Яков Блюмкин и фотограф ВЧК Николай Андреев проникли в германское посольство. Блюмкин бросил в посла графа Мирбаха бомбу. После террористического акта левые эсеры выпрыгнули из окна, вскочили в автомобиль и укрылись в штабе отряда, располагавшегося около Покровских ворот. Ф. Э. Дзержинский срочно прибыл в штаб для ареста убийц, но сам был арестован. "У вас были октябрьские дни, у нас июльские!" – насмешливо успокаивал председателя ВЧК один из левоэсеровских руководителей. В ответ на это в Большом театре, где проходил съезд, была арестована вся левоэсеровская фракция – 350 человек во главе с М. Спиридоновой.

Большевики приступили к ликвидации мятежа, коммунисты, делегаты съезда, помогали Московским Советам организовывать отряды. И уже 7 июля мятеж был подавлен. 13 активных участников путча во главе с бывшим заместителем председателя ВЧК Александровичем были расстреляны. Спиридонова, Блюмкин, Андреев и другие были приговорены к заключению, но амнистированы ВЦИК.

Однако выступления левых эсеров продолжались. Речь идет о так называемой "муравьевской авантюре". У командующего Восточным фронтом М. Муравьева еще до мятежа замечались бонапартские замашки.

После провала левоэсеровского мятежа в Москве М. Муравьев заявил, что порывает с обанкротившейся партией. Ему поверили и оставили на посту. В этом нет ничего удивительного: тогда, в июльские дни, многие вышли из левоэсеровской партии и вступили в ряды РКП(б). Достаточно назвать героя гражданской войны Г. Гая.

И вдруг 10 июля Муравьев тайно прибыл в Симбирск и объявил себя "главнокомандующим армии, действующей против германцев". Он приказал чехословацкому корпусу прекратить движение на восток и перейти в наступление против немцев. Обращаясь к народу, Муравьев призывал "под свои знамена для кровавой и последней борьбы с авангардом мирового империализма – Германией".

Советское правительство объявило Муравьева "безумным провокатором". И в самом деле: его мятеж был безумием и предательством по отношению к революционному народу. 11 июля во время переговоров Муравьева пытались арестовать, но он открыл стрельбу и был убит.

И конечно, не случайно именно в эти трудные для всей Республики дни находившиеся в южноуральских отрядах эсеры предприняли свои акции. Оторванный от центральной власти Сводный отряд как бы переживал в миниатюре те же проблемы, те же "болезни роста", что и вся Советская Республика, на последнем пределе боровшаяся за жизнь.

Дневник военспеца Главного штаба

Сводного Уральского отряда

Андрея Владимирцева

8 августа, Кагинский завод

В горах небо кажется ближе. Особенно ночью. Если долго смотреть вверх, может показаться, что все звезды сливаются в серебристый туман. Словно там, вверху, начинается утро, и от темной травы поднимается синеватая дымка.

Наша армия спит. Только слышно, как перекликаются часовые, всхрапывают кони или какой-нибудь боец во сне кроет вшей, которые не хуже белых вот уже несколько недель преследуют наши отряды. Скоро наступит утро, и все случится, как обычно: над Уральским хребтом подымется многометровое облако пыли и растянется двадцативерстная колонна. Скрип немазаных телег (не хватает дегтя), ржание коней, крики командиров сольются в протяжный гул. Сверху мы покажемся просто клубящейся от пыли дорогой. А если спуститься и вглядеться в этих людей, то увидишь вооруженных винтовками рабочих, крестьян и бедных казаков, вчерашних солдат да и просто необстрелянных подростков. Кого только не найдешь в отряде – венгры, немцы, словаки, чехи, австрийцы, китайцы… В Троицком отряде есть даже интернациональный батальон (300 штыков), им командует венгр Сокач. Я не говорю уже о наших – украинцах, татарах, марийцах, чувашах, киргизах. Но кого особенно много, так это башкир. И, несмотря на такое вавилонское столпотворение, – полное взаимопонимание и единство. Мы не скопище спасающих свою жизнь людей – мы армия! Настоящая армия!

Вообще я все больше убеждаюсь, что завтрашний день за большевиками. Война есть война, но ведь даже в таких условиях они ни на йоту стараются не отступать от своих лозунгов. Белые на словах тоже за народ, а в Белорецке после нашего ухода учинили настоящую резню.

Большевики же относятся к населению совершенно иначе. Понятно, что такую махину накормить нелегко, но за все – продовольствие, фураж, лошадей – мы расплачиваемся деньгами или мануфактурой, а если удается захватить у белых много трофеев, сами делимся с населением мукой, материями, керосином.

Без крайней необходимости наша кавалерия никогда не заедет на засеянное поле, а если нужно покормить лошадей, то командиры советуются с крестьянами.

Естественно, что и местные относятся к нам по-товарищески, снабжают продуктами, сообщают сведения о противнике, проводят к деревням, занятым врагом, малоизвестными, скрытыми дорогами. Благодаря этому мы нанесли не один неожиданный удар.

Понятно, что речь идет о бедняках – кулаки и богатеи разбегаются при одном приближении отряда. Хотя… Белые распространяют слухи о нас как о сборище бандитов, и местное население иногда верит…

С нами идет огромный обоз беженцев – больше двух тысяч человек. Это люди, спасающиеся от белых. Конечно, с военной точки зрения неудобно: мешают маневрировать, у многих в обозе жены, дети, на поддержание беженцев уходит много продовольствия и фуража, но эти люди доверились нам. Командиры уже давно ломают голову над тем, как свести до минимума неудобства, связанные с обозом, и кажется, нашли верное решение: беженцы теперь должны двигаться не в боевых порядках, а параллельным курсом. На случай нападения белых в обозах достаточно оружия.

Да, мы действительно настоящая армия. В ее организации и укреплении наши командиры – вчерашние унтеры, рабочие, казаки – проявляют неожиданную умелость. Особенно – Блюхер. Сейчас я служу в Главном штабе и невольно ближе познакомился с этим человеком. А началось все с того, что однажды, по приказу моего непосредственного начальника Голубых, я пошел с донесением к главкому. Дверь в доме, где он остановился на ночь, была не заперта. Я вошел, и в нос мне сразу ударил запах рыбьего жира. Посреди комнаты стоял обнаженный по пояс главком, а ординарец осторожно смазывал ему спину тряпочкой, пропитанной этим самым рыбьим жиром. Ординарец, словно от сильной боли, морщился и приговаривал:

– Еще чуть-чуть, Василий Константинович! Еще чуть-чуть! – и снова осторожно касался спины главкома. Вернее, не спины, а багрового месива, обтянутого молодой, тонкой, готовой лопнуть кожицей.

Так вот почему Блюхер всегда так прямо, даже осторожно держал спину!

Главком повернул ко мне недовольное лицо и глазами показал, куда положить пакет. Уже в дверях он меня остановил словами:

– Товарищ Владимирцев, о моей ране в отряде знать не должны! Ясно?

– Ясно, товарищ Блюхер.

Но настоящее наше знакомство, вернее, сближение, началось однажды вечером, когда я сидел и перебеливал черновики приказов, которые нужно было ночью разослать по отрядам. Работа чисто механическая. Я писал, скрипя пером, а Василий Константинович водил карандашом по карте и хмурился. Вдруг он бросил карандаш, встал и решительно заходил по комнате. Я вскинул глаза – лицо главкома посветлело, видимо, он наконец нашел решение задачи, мучившей его целый вечер. Он весело посмотрел на меня и спросил:

– А что, товарищ Владимирцев, не жалеете, что сверх договора служите?

– Нет, не жалею.

– А скажите: нет ли у вас в роду врачей?

– Есть. Мой отец – врач, – озадаченно ответил я. – У него практика в Москве… Была…

– А-а, – немного разочарованно протянул Блюхер.

– До этого отец служил при управлении Мытищинским заводом, но его уволили за сочувствие рабочим, – добавил я.

– Вот ведь как мир тесен! – оживился главком. – А то-то я смотрю, и фамилия у вас такая же, и лицом похож. Значит, вы – сын Сергея Ивановича Владимирцева…

– А вы…

– Да, я работал на Мытищинском. Оттуда меня в Бутырку и упекли…

– А нам с Иваном Степановичем в Екатеринбурге внушали, что вы немецкий генерал, нанятый на службу большевиками…

– Ничего, вот Дутова к стенке поставлю – увидит он, какой я немец!

В тот и другие дни Василий Константинович, отвечая на расспросы, рассказывал мне о себе понемногу, даже с каким-то недовольным видом. То, о чем он не говорил, я узнавал от других. И вот что теперь мне известно доподлинно.

Никакой, конечно, Василий Константинович не немец. Фамилия Блюхер произошла от прозвища, которое получил прадед главкома за сообразительность, многочисленные кресты и внешнее сходство со знаменитым прусским фельдмаршалом Блюхером. Оказывается, военная доблесть у главкома в роду, недаром Павлищев говорит, что Василий Константинович прирожденный военный.

Родился наш главком в 1890 году, но его отец, крестьянин, отправляя паренька четырнадцати лет в люди, попросил писаря набросить годок. Поэтому по бумагам Василий Константинович на год постарше. Родина его – село Барщинка недалеко от Рыбинска.

В людях служил мальчиком в лавке купца Клочкова в Питере. Именно тогда пристрастился к чтению. Своими глазами видел, как, рубя шашками, казаки разгоняли рабочих 9 января 1905 года.

В том же году, не выдержав издевательств хозяина, он ушел из лавки и устроился на так называемый Франко-прусский завод. Работа была, что и в лавке – мальчик на побегушках, а жалованье – 30 копеек в день. На заводе Блюхер впервые принял участие в стачках, познакомился с большевиками. А в 1907 году его уволили за ненадобностью. Искал работу, служил полтора года приказчиком в мануфактурном магазине, снова искал работу, перебрался в Москву и в 1909 году поступил на Мытищинский вагоностроительный завод, где в то время служил и мой отец. Мне даже стало казаться, что я вспоминаю лицо Василия Константиновича среди десятков рабочих, приходивших за помощью к моему отцу. Но, скорее всего, это уже мои фантазии! За призыв к стачке Блюхера арестовали.

Я вспомнил, как однажды отец пришел усталый и сказал каким-то бесцветным голосом:

– Сегодня опять митинг был – какой-то мальчишка влез на забор и стал кричать про забастовку. Арестовали его. М-мда…

Так, значит, тем молодым рабочим был Василий Константинович! А может, и кто другой…

В тюрьме Блюхер провел два года и восемь месяцев. Потом поступил приказчиком в мануфактурно-галантерейный магазин, что на углу Большой Никитской и Леонтьевского переулка.

После начала германской войны нашего главкома призвали в армию. За бои под городом Величко его наградили Георгиевской медалью и Георгиевским крестом 4-й степени, дали первую лычку на погоны, а немного позже за рукопашный бой на реке Стародомке вручили Георгиевский крест 3-й степени.

В 1915 году Блюхер был уже унтер-офицером 19-го Костромского полка. Долго его не брала немецкая пуля, некоторые даже считали его заговоренным, но в январе 15-го года, когда Блюхер делал проходы в проволочных заграждениях, отряд накрыла вражеская артиллерия. Осколками разворотило всю спину, никто не верил, что молоденький унтер выживет. В госпитале его несколько раз принимали за умершего и относили в покойницкую.

Когда после года, проведенного на серых госпитальных койках, Блюхер разделся перед врачебной комиссией, видавшие виды военные медики переглянулись, дружно покачали головами и вчистую уволили его "в первобытное состояние с пенсией первого разряда".

А "первобытное" состояние сводилось к тому, что двадцатишестилетний парень еле передвигал ноги и ходил, держась за стены. Раны на спине никак не хотели заживать. И он поехал в Барщинку, решив: или вылечусь, или умру на родине, а в апреле 16-го смог уже вернуться на прежнее место службы – в магазин. Одновременно Блюхер занялся самообразованием, ходил на лекции в Народный университет имени Шанявского. Я тоже туда заглядывал и, может быть, даже встречал худющего, болезненного георгиевского кавалера. А университет – место лихое, доучивались там в основном те, кого за политическую неблагонадежность выставили из императорских учебных заведений. И разговоры там были соответствующие, по сравнению с которыми наши гимназические витийства – детский лепет на лужайке! Я не удивляюсь, что в один прекрасный день хозяин заявил Блюхеру: или магазин, или это гнездо врагов царя и Отечества. Еще несколько лет провести в Бутырках не улыбалось, и Василий Константинович переехал в Казань, поступил в гранатную мастерскую завода Алафузо, потом перешел на завод Остермана, где в июне 16-го вступил в большевистскую партию.

После февраля Василий Константинович перебрался в Самару и попросил в губкоме партии, чтобы его устроили рабочим на завод. Но большевики уже тогда понимали, что, не разагитировав, не разложив армию, нельзя захватить власть, – и Блюхера отправили в 102-й запасной стрелковый полк.

Тогда начались первые выступления Блюхера перед солдатами, сначала неумелые, но постепенно все более точные, зажигающие. Рассказывая об этом времени, Василий Константинович несколько раз называл фамилию Куйбышева, который помог Блюхеру на первых порах. Он же назначил Василия Константиновича помощником комиссара Самарского гарнизона, а потом направил комиссаром Сводного отряда против Дутова под Челябинск. Оказывается, то было задание Ленина. Даже нас, людей достаточно далеких от большевизма, это имя завораживает. Представляю себе, что испытывал тогда наш будущий главком!

Приехав в Челябинск, Блюхер распустил городскую думу, а также Комитет спасения Родины и революции, в котором засели меньшевики. Были избраны исполком Челябинского Совета и ревком, куда вошел Василий Константинович, он же комиссар Самарского отряда. Прямо, без утайки рассказывал он мне, как тяжело ему приходилось без специальной военной подготовки и как он брал в городской публичке книги по военному делу.

А потом Блюхер бил Дутова под Оренбургом, под Троицком и до сих пор не может себе простить, что в ночь на 19 апреля атаман с отборной сотней прорвался из кольца возле станицы Наваринской и ушел, сначала в сторону Орска, а потом в Тургайские степи.

– Упустили, а теперь расхлебываем!

Из Троицка Василия Константиновича вызвали для доклада о борьбе с дутовщиной в Екатеринбург, где и пересеклись наши пути.

Зачем я так подробно записал биографию Блюхера? Я, конечно, не Плутарх, а он не Александр Македонский… Хотя, кто знает! То, что сейчас происходит в России, поважнее, может быть, и великого переселения народов!

К слову, в нашем Сводном отряде партизанами никто себя не называет. Называют – боевиками. Мы – армия с четкой системой управления. Имеем отдел снабжения, обеспечивающий нас питанием и обмундированием, есть транспортный, подотдел, наблюдающий за распределением грузов на подводах и регулирующий движение. Только что созданы следственная комиссия и военно-революционный суд. Разработали инструкцию, предусматривающую наказания за "самовольную замену лошадей", "быструю езду без особой надобности", "грубое обращение с жителями", "стрельбу на стоянках", "самовольный уход из части и укрывательство в обозе". Говорят, что в новом мире не будет телесных наказаний, но пока приходится учить виноватых разуму плетью (от 10 до 100 ударов), но люди больше всего боятся другого наказания – изгнания из отряда. Помню, как один казак со слезами умолял товарищей:

– Хлопцы, не гоните вы меня! Куда же я пойду! Ведь белые же кругом!..

Был случай, когда двое из Верхнеуральского отряда стащили у мужика мед. На общем собрании постановили: расстрелять мародеров. Крестьяне перепугались и сами стали просить за провинившихся: видано ли, из-за горшка меда такой грех на душу брать! А другого мародера, который хотел ограбить зажиточного башкира и ненароком придавил старика, решением трибунала расстреляли.

Надо бы еще сказать, что с тех пор, как Блюхер стал главкомом, больше внимания уделяют политграмоте. Сам Василий Константинович, другие командиры, просто рядовые большевики объясняют положение, говорят о мировой революции. Кстати, когда речь заходит об этом, глаза их горят, словно в них отражаются красные флаги вышедших на улицы рабочих Берлина, Парижа, Нью-Йорка… Черт побери, и мне хочется в это верить!

Об этом мы вчера говорили с Сашей. Она теперь в перевязочном пункте, недалеко от Главного штаба. Кстати, она рассказывала: с приходом Блюхера и санитарная часть стала работать четче. Хотя, впрочем, все улучшения связаны и с тем, что отряд уже идет много недель и мужает. И мы мужаем. Мне, например, уже странно, что семь месяцев назад я лежал на койке и по потолку гадал, идти мне к красным или нет. О договоре с Голощекиным просто никто уже не вспоминает. А Иван Степанович, я заметил, почти перестал говорить о большевиках "они", а все больше – "мы". Когда я ему об этом сказал, он смутился и пробормотал что-то вроде: "Все течет, все изменяется…"

15 августа, Богоявленск

Мы в Богоявленске. Закончился переход через горы. Надо сказать, люди измотаны до крайности, но, несмотря на это, мы хорошо тряхнули белых под Петровским.

По пути в Богоявленск произошел забавный случай: наши кавалеристы решили искупаться. Но, только они разделись и залезли в воду, откуда ни возьмись появились казаки. Одеваться было некогда, и, наскоро похватав оружие, наши вскочили в седла и бросились на белых. Те настолько опешили от такой "голой" атаки, что отступили. Смеялся весь отряд.

Но в общем-то ситуация не смешная. 12 августа был совет командиров, на котором решали опять, куда идти: на Бугуруслан и Бугульму или вдоль реки Белой на Богоявленск. Блюхер настаивал на последнем направлении. Стерлитамакцы – на первом, чтобы с ходу взять свой город. На совет приехал Калмыков. Он присылал своих людей к нам еще в июле, а в начале августа с ним говорили по телефону. Мы знали, что в районе Богоявленского и Архангельского заводов сосредоточены большие силы, отбивающие постоянные атаки белых. И не только отбивающие: под Русским Саскулем они разбили врага. Калмыков, улыбаясь, рассказывал о том, как под видом белых они близко и незаметно подошли к противнику. Рассказывал командир богоявленцев, решительно жестикулируя, распушив свои кавалерийские усы. На подводах доехали до Табынска. Табынский паром был в их руках. Здесь Калмыков снова выстроил свой небольшой отряд и объяснил задачу… Дальше постараюсь передать рассказ Калмыкова дословно: "Приказал я всем бойцам снять с себя красные банты и выдавать себя за белых. Предупредил, что будем проезжать две башкирские деревни; с их населением буду говорить только я. Сам сел на первую подводу. Как только въехали в ближайшую деревню, жители ее высыпали на улицу и стали расспрашивать, кто мы такие… Я кричу им:

– Вы, черти, видать, большевики!..

Они отнекиваются.

– А где большевики?

Башкиры показывают на запад:

– В Усолке…*

_______________

* Имеется в виду местное название Богоявленска.

– И много их там? – спрашиваю.

– А вон видишь, сколько лесу? Столько там и большевиков.

Поехали дальше, прибыли в Новый Саскуль. Здесь почти полностью повторилось то же самое. Только рассказали нам, что два дня назад был человек из Уфы и говорил, что скоро будут взяты Москва и Петроград, а потом и Усолка – наш Богоявленск, иначе говоря.

Нам, конечно, смешно стало и польстило, что нашу Усолку ставят чуть ли не выше Москвы и Петрограда. Тут я спросил:

– А сколько в Усолке большевиков?

В ответ опять показывают на лес и спрашивают, кто мы.

– Мы идем из Уфы, будем помогать нашим бороться с красными в Усолке, – говорю я. – А где наш брат, белый?..

– Вон в Саскуле…

– А много их там?

– Да всего человек двести будет!..

– А еще где есть?

– А вот около переправы, у реки Белой…

– А здесь сколько?

– Да человек сто!..

– Кто нас поведет к переправе?

Вызвалось сразу несколько человек. Одного мы посадили на повозку и поехали дальше. Когда до переправы осталось около километра, остановились, и я отпустил проводника обратно в деревню… И вот со своими пятьюдесятью храбрецами я ударил по врагу из-за леса, с тыла. Противник в панике бросился бежать к деревне Саскуль, находившейся в четырех километрах от переправы. При преследовании мы перестреляли и перекололи несколько десятков белых. Наши пулеметчики, захватив белогвардейский пулемет, сразу же открыли из него огонь. Мы быстро заняли Саскуль и захватили 50 винтовок и 5 тысяч патронов, пулемет "максим", много овса, пшеницы, печеного хлеба и другого имущества. Белогвардейцы, неся потери, в панике бежали в Стерлитамак, а мы, не потеряв ни одного убитым или раненым, вернулись на завод…"*

_______________

* См.: М. В. Калмыков "Рождение полка" в сборнике воспоминаний "Легендарный рейд". М., 1959 г.

Но я опять отвлекся… Итак, на совете решили идти к Богоявленску островку Советской власти в огромном море белых, затопившем Урал. Чтобы запутать противника, Василий Константинович распорядился оставить в районе Петровского несколько наших сотен – будто бы мы готовим наступление.

13 августа мы вошли в Богоявленск. Блюхер немного разочарован: рассчитывал получить здесь гораздо больше боеприпасов, а вышло 850 трехдюймовых снарядов и 100 тыс. патронов. Для тех боев, которые нам предстоят, этого, конечно, мало!

14 августа снова был совет командиров. Объединяться или не объединяться – такого вопроса не было. Но вот о направлении дальнейшего движения опять спорили до хрипоты. Калмыков и Иван Каширин доказывали, что обязательно, прорываясь к своим, нужно взять Уфу. Гарнизон там слабый, многие солдаты распропагандированы большевиками. Не воспользоваться таким случаем – преступление перед революцией.

– Сил у нас много. Бойцы обстреляны. Надо ударить на Уфу! – горячился командир богоявленцев.

– Правильно! – поддерживал Иван Каширин. – Прошу меня отправить с конницей в авангарде, красные казаки рвутся в бой. Мы устроим белякам баню и Уфу возьмем!

Встал Блюхер. Сколько уже было таких советов, и на каждом приходилось спорить, объяснять то, что через несколько дней становилось очевидным для всех. Но такова уж доля людей, которые видят дальше и глубже, – объяснять, доказывать, убеждать, разбивать чужие доводы. Перейди он на крик, вызови раздражение совета, и могло быть принято совершенно неправильное, даже гибельное решение. Василий Константинович медленно и спокойно возражает:

– Взятие Уфы – дело возможное. Я не спорю.

– Вот и Блюхер за нас! – Калмыков повернул возбужденное лицо к Ивану Каширину.

– Погодите, – главком стукнул костяшками по столу. – Возможное, но нужное ли? Хорошо, Уфу мы взяли, а что дальше? Красная Армия далеко, боеприпасов в Уфе по данным разведки мало. Ханжин тут же подтянет войска и мы увязнем, а если потом и вырвемся, то потеряем людей и растратим последние боеприпасы, а до своих еще далеко. Вот так я думаю, товарищи!

– Правильно! – согласился Николай Каширин и, обернувшись к брату, добавил: – Нельзя так, Иван, с налету. Трезво нужно к делу подходить, взвешивать!

В конце концов решили так: чтобы ввести белых в заблуждение, инсценировать атаку на Уфу, а самим тем временем двинуться к Иглино, пересечь Самаро-Златоустовскую железную дорогу и форсировать реку Уфимку.

Вечером собрали митинг в бывшем директорском саду, выкатили здоровенную бочку, на которую, морщась от боли в спине, взобрался Блюхер. Мы с Сашей стояли в толпе, совсем недалеко. Перед главкомом уже выступил Калмыков и призвал богоявленцев влиться в Сводный отряд и идти на соединение с Красной Армией. Василий Константинович напомнил рабочим, как тяжело они жили при царе и что освободила их от гнета Советская власть. Сейчас эта власть ждет от них помощи, поэтому не время думать о себе, а должно радеть об общем деле. Только в единстве и согласованности – сила рабочих, только общими усилиями можно сделать Урал Советским навсегда!

Вслед за Блюхером на бочку вскочил рабочий Калашников. Он яростно подхватил слова главкома и говорил о том, что настал час выбора, а выбор может быть только один – уйти с Блюхером и Кашириным, хотя и горько оставлять тут на милость белогвардейских бандитов детей, родителей, жен… Выступали и другие рабочие.

Потом слово снова взял Калмыков:

– Поход будет трудный, а самое горькое – оставлять здесь родных. Но можно схорониться – нам не впервой. Мы торопить не будем. Давайте сейчас разойдемся и посоветуемся, а потом уже проголосуем…

Был теплый летний вечер. Мы с Сашей шли по городу. Возле домов или просто на улице под деревьями бойцы прощались с семьями. Голосили женщины, вслед за ними ревели ничего не понимающие дети. А рабочие не знали, как успокоить их, и в волнении перекидывали винтовки с одного плеча на другое… Доносились обрывки разговоров:

– Маманя, ну ты не плачь… Все будет хорошо – разобьем белых и скоро вернемся…

– А мы-то как?

– Да не тронут они вас, не звери же…

– Звери! – это сказала Саша. – Ты слышал про Петю Калмыкова? (Мы как-то неожиданно и совершенно легко перешли на ты.)

– Это его сын?

– Нет, племянник. Пятнадцать лет… Они его захватили, хотели узнать о наших, издевались, пытали, а потом повесили. Когда его хоронили… Саша несколько мгновений шла молча, сдерживая слезы. – Ты знаешь, ему выкололи глаза, отрезали язык, а на теле было сто штыковых ран… Звери… Пойдем я покажу тебе могилу, это здесь, в саду…

На свежем холмике лежали чуть увядшие цветы.

– После нашей победы, – очень тихо говорила Саша, – мы должны жить необыкновенно чистой и справедливой жизнью, иначе зачем все эти жертвы!

– Наверное, так и будет…

В это время над Богоявленском прокатился протяжный гул: сторож бил колотушкой по чугунной доске, снова собирая людей на митинг. Когда мы вернулись, на бочке стоял Калмыков и громким голосом кричал:

– Кто за то, чтобы идти с Блюхером и Кашириным?

И сам первый поднял руку. Вслед за ним тянули вверх ладони и те, кто уходил, и те, кто оставался.

– Кто за то, чтобы семьи остались здесь?

И снова первый поднял руку. И снова вслед за ним, но уже не так уверенно, тянулись вверх руки.

Калмыков оглядел земляков, медленно низко поклонился и спрыгнул с бочки.

С нами уходили только женщины-большевички – им оставаться нельзя.

Сегодня с утра готовились к выступлению. В отряд записалось много добровольцев. Командиром богоявленцев выбран Калмыков.

Завтра выступаем…

(Без даты)

16 августа мы вышли из Богоявленска. Бойцов пришли провожать семьи. Женщины и дети плакали. Одного пожилого рабочего хватали за полы пятеро ребятишек: "Папа, папа, не уходи…"

Белым не терпелось занять Богоявленск, сотня казаков влетела на окраину города и помчалась к штабу, началась беспорядочная стрельба. Калмыков и его брат Федор с отрядами бросились в обход белых. Женщины и дети влезли на крыши и оттуда подсказывали, где враги. Атаку отбили.

Мы двинулись к Архангельскому меднолитейному заводу, семьи провожали нас верст десять. 17 августа к нам присоединился Архангельский отряд, командир – латыш Данберг. Скоро нас догнали бежавшие из Богоявленска. Сразу после нашего ухода белые заняли город. Саша оказалась права, а директор завода Пунг, меньшевик, оказался сволочью. Он обещал не трогать семьи бойцов. Многих отправили в Стерлитамак, в тюрьму, а нескольких рабочих сразу же расстреляли в школе. Под звук духового оркестра. Рассказывают, что специально для расправ из Стерлитамака приехали офицеры контрразведки – Шнейдерман, Пылаев и мой знакомец Юсов. Ну, с ним я еще встречусь.

До нас добрался Шамсутдинов, бывший стерлитамакский комиссар промышленности. Во время наступления белочехов он не успел уйти с отрядом и был посажен в тюрьму. Потом ночью целую толпу арестованных отвели за город на коровье кладбище и расстреляли. В темноте Шамсутдинова ранили то ли стреляли плохо, то ли напились накануне. Он уполз и, переправившись через Белую, схоронился в башкирской деревне. А командовали казнями те же: аптекарский сынок Шнейдерман, Пылаев, Юсов.

Трибунал постановил расстрелять всех заложников. Следственная комиссия выяснила, что заложники – а мы с ними еще цацкались! – имели связи с белыми, даже передавали им сведения, а помогал им кто-то из военспецов, но кто, выяснить не смогли, потому что Штамберг, узнав, что их приговорили к расстрелу, бежал. Остальных расстреляли.

Вечером виделся с Сашей. В первую же ночь после выхода из Богоявленска на обоз с ранеными напали казаки и зарубили сестру милосердия большевичку Настю Калугину. Саша в это время была у богоявленцев, помогала перевязывать раненых и из своего браунинга застрелила одного из белых. Об этом она рассказывала совершенно спокойно.

Дела у нас неважные: кажется, мы попали в мешок, нас зажали со всех сторон. Блюхер решил форсировать реку Сим и прорываться в сторону Уфы. Заходил озабоченный Иван Степанович и говорил, что судьба армии, судьба десяти тысяч людей решается сейчас.

– Кому будем молиться, Андрей Сергеевич, господу или Марксу?

– Не знаю, по таким сложным вопросам нужно справляться у Боровского.

– Боровский арестован. Его подозревают в организации побега и связях с дутовцами.

– Не может быть!

– Мне что-то тоже не верится, хотя… – не договорив, Иван Степанович досадливо махнул рукой.

Коробка папирос

– Самое страшное в этой войне то, что русские убивают русских. Представьте себе сиамских близнецов и вообразите, что они начали душить друг друга. Кто бы ни победил, в конце концов погибнут оба. Это и есть междоусобица. Я уважаю большевиков и честно служу им, но когда-нибудь, в самую трудную минуту истории, России может не хватить именно тех тысяч душ, которые погибли в братоубийственной войне…

Калманов, сидевший рядом, старался не глядеть на Боровского, чтобы не выдать раздражение и брезгливость.

– И вообще, – продолжал Боровский, – чем дальше я иду с большевиками, тем все тверже и глубже, знаете ли, убеждаюсь: они единственные, кто может вернуть России ее былое величие. Вот только эта кровь…

– Тут ничего не поделаешь. Но вы уверены, что Блюхер вам доверяет? По-моему, они очень хорошо помнят ту историю с договором! поинтересовался Калманов.

– Н-не думаю… Во всяком случае, я этого не замечаю…

– А вы присмотритесь! Но даже если мы дойдем вместе с Блюхером, что называется, до победного конца, нужны ли мы будем им потом, не превратимся ли в тот самый прах старого мира, который они просто-напросто отряхнут со своих ног…

– Все возможно. И Робеспьера обезглавила та же самая гильотина, на которую "неподкупный" отправлял врагов Революции! Хотите, я прочитаю стихи?

– Пожалуйста. Владимирцев рассказывал, что у вас хорошие вирши получаются!

– Калманов, если вы не знаете значения слова "вирши", никогда не употребляйте его. В противном случае настоящий поэт – не я, разумеется, может от обиды поколотить вас…

– Ну, извините…

– Я вас прощаю! – Боровский откинулся на стуле, глубоко вздохнул, несколько раз провел ладонями по лицу, словно стирая мутное оцепенение, и продолжил: – Я совершенно случайно стал свидетелем спора одного стерлитамакского комиссара с ясновидящим – знаете, эдаким нестеровским пустынником. Старик, по-моему, – обычный проходимец, но занятный… И спор у них вышел занятный, я бы даже сказал: диспут. Раньше ведь как соберутся двое русских, так о боге спорят… А эти, представьте себе, о мировой революции рассуждали… Впрочем, объяснений требуют только плохие стихи… Слушайте:

Был прорицатель сморщен, стар,

В пещеру втиснут.

Был молод, дерзок комиссар,

И вышел диспут…

– Мы революции врагов

Разгоним стаю.

Не будет больше бедняков…

– Я это знаю.

– Мы всех накормим,

Наш набат весь мир разбудит.

Жизнь станет краше во сто крат!

– Все так и будет…

Поднимет чудо-города,

Всех звонниц выше,

Страна свободного труда…

– Я это вижу.

– Да ты, старик, и впрямь пророк!

Тогда скажи мне:

Как я умру, какой мне срок

Отпущен жизнью?

Ты не молчи – я устою:

За дело наше

Я смерть готов принять в бою,

Под пыткой вражьей.

Пусть страшен будет мой конец,

А все же – светел.

Не бойся, говори, отец.

Он не ответил…

Закончив чтение, Боровский обхватил голову руками и тихонько засмеялся. Калманов выдержал вежливую, вдумчивую паузу, какую обычно делают люди, не разбирающиеся в стихах, но не желающие обидеть поэта, и заговорил с усмешкой:

– Чем закончит ваш комиссар и мы сами, я, конечно, не знаю. Не пророк-с, но вот что завтра ночью шлепнут заложников – это точно. Имеется приговор трибунала.

– Жаль. Штамберга я знал еще с гимназии. Схожу попрощаюсь…

Калманов вздрогнул, с трудом выдержал паузу и совершенно равнодушным голосом бросил:

– Если пойдете, передайте от меня коробку папирос. Пусть хоть покурят перед смертью. – И он выложил золоченую пачку с витиеватой надписью "Зефир".

– Трофеи! – покачал головой Боровский.

– На войне как на войне, – тонко улыбаясь, ответил Калманов.

Он вышел из комнаты и, не попадаясь на глаза часовым, по темным улочкам поселка пробрался к складу, где содержались заложники. На дверях висел здоровенный замок, а перед входом топтался караульный. Лунный свет поблескивал на кончике штыка.

Калманов незаметно обошел склад, приблизился к маленькому зарешеченному окошечку и, выждав несколько минут, тихо позвал:

– Попов… Попов…

Внутри завозились, раздались приглушенные голоса, и в темном оконце забелело чье-то лицо.

– Попов, это вы? – спросил Калманов.

– Я… А кто вы?

– Ваш друг… Вам привет из Самары… Возьмите вот это! – Он вынул из кармана наган и, прижимаясь спиной к стене так, чтобы изнутри его не было видно, просунул оружие между прутьями. – Завтра ночью вас поведут расстреливать… Постарайтесь бежать… Главное – уйти, кругом части Дутова. Прощайте.

Калманов незаметно вернулся к себе, полежал несколько минут на койке, вышел с шумом на крыльцо и раздраженно крикнул:

– Часовой! Часовой!

– Я здесь, товарищ Калманов, – отозвался голос из темноты.

– Ничего подозрительного не заметил?

– Нет, товарищ командир.

– А мне показалось, кто-то ходит… Может, приснилось?

– Бывает…

– Ну ладно, разбуди меня, когда рассветет…

Следующей ночью заложников повели за околицу – расстреливать. Когда отошли на такое расстояние, что деревня стала казаться просто россыпью степных огней, вдруг раздался выстрел – один из конвойных схватился за голову и упал.

– Белые! – крикнул кто-то. – Братцы, отступаем!..

– Стой! – закричал командир конвоя Жильцов и схватился за маузер.

Отстреливаясь, Попов бросился бежать. В темноте он столкнулся с растерявшимся от неожиданности Штамбергом.

– Бегите… Только в другую сторону… Убьют, как собаку! задыхаясь, крикнул Попов и, отпихнув его, бросился дальше.

– По врагам революции – огонь! – срывая голос, скомандовал Жильцов, и темнота взорвалась залпом.

Раненный в бок, Штамберг затравленно оглядывался на темные силуэты и бежал, бежал, с ужасом чувствуя, как намокает кровью одежда. Над головой свистели пули, и каждая из них в любую секунду могла догнать его и положить лицом вниз на влажную траву…

Из донесения начальника штаба 3-й дивизии Уральского корпуса белых:

"Сегодня утром нашим разъездом подобран в степи возле Ахмерово неизвестный, назвавшийся сыном видного лесопромышленника Штамберга. После очной ставки показания подтвердились. Штамберг-младший находился в плену у красных в качестве заложника. Во время конвоирования к месту расстрела заложники пытались совершить побег. О судьбе остальных, в том числе интересующего вас члена губернского комитета эсеров Попова, Штамберг ничего конкретного сообщить не может. По его утверждению, Попов был вооружен и бежал в противоположную сторону. В темноте Попов мог заблудиться, поэтому его появления можно ожидать в самое ближайшее время. Штамберг также дал ценные сведения о количестве, вооружении и моральном состоянии отряда Кашириных – Блюхера.

В соответствии с полученным запросом Штамберг направлен в Омск".

– Значит, одного все-таки упустили? – сурово спросил председатель следственной комиссии.

– Упустили, товарищ Попов! – сокрушенно ответил Жильцов.

– Хорошо хоть, моего однофамильца достали. Значит, он стрелял?

– Он, сволочь. Двух человек положил!

– Наган нашли?

– Нашли, все патроны расстрелял и бросил…

– Покажите… – Попов, внимательно разглядывая, повертел в пальцах оружие. – Значит, наган ему кто-то передал, и, наверное, тот же человек предупредил о предстоящем расстреле… Кто разговаривал с заложниками накануне?

– Я спрашивал… Говорят, только Боровский.

– Боровский? Он передавал что-нибудь?

– Да, папиросы…

– Сначала – письмо, потом – папиросы, а в результате – побег. Вот что, Жильцов, возьмите ребят и арестуйте Боровского. Но доставить живым. Понятно?

– Понятно, товарищ Попов…

Через четверть часа боевики втолкнули в комнату следственной комиссии, где, кроме Попова, сидел еще Павлищев, недоумевающего Боровского.

– В чем дело, товарищи?! – возмущался он. – Я не позволю…

– Это я не позволю вам, господин Боровский, продавать Дутову доверившихся вам бойцов революции! – оборвал Попов.

– Вы забываетесь!.. Иван Степанович, скажите же… – повернулся арестованный к Павлищеву.

– Я ничем не могу вам помочь, Петр Петрович, – покачал головой командир уральцев. – Если виноваты, лучше расскажите всю правду!

– Да-да! А главное, расскажите про вашего дружка Енборисова! подхватил Попов.

– При чем здесь Енборисов! – закричал Боровский.

– Хорошо. Допустим, предатель Енборисов тут ни при чем! – насмешливо согласился председатель следственной комиссии. – Но вы-то разговаривали вчера вечером с заложниками?

– Да. А в чем, собственно…

– Отвечать. С кем разговаривали?

– Со Штамбергом.

– Вы ему что-нибудь передавали?

– Да, коробку папирос.

– Зачем?

– Видите ли… Я узнал, что его расстреляют… Мы вместе учились в гимназии… Я пожалел…

– А наган вы ему тоже дали, потому что пожалели?

– Наган? Какой наган? Спросите у товарища Жильцова: мое оружие при мне…

– Конечно, вы не идиот, чтобы собственный наган отдать!

– Но что же, наконец, случилось?!

– А то, что Штамберг бежал, а Попов, тоже пытаясь бежать, уложил из подаренного вами наганчика двух человек. Вот что случилось!

Боровский замотал головой, словно отгоняя известие о происшедшем, и тихо, но твердо произнес:

– Никакого нагана я не передавал, я отдал только папиросы.

– Вы говорили Штамбергу о приговоре трибунала?

– Нет. Я только выразил сожаление, что жизнь сложилась так нелепо… Я никакого нагана не передавал. Верьте мне – мы воюем вместе не первый месяц…

– Не первый… И однажды вы уже пытались подбить на мятеж военспецов! Так или нет?

– Не совсем так…

– Ну, достаточно. Я слышал, Боровский, вы пописываете стишки, очень советую заготовить на себя эпитафию.

– Благодарю за совет! – сквозь зубы ответил капитан и повернулся к двери.

– Постойте! – вдогонку крикнул Попов. – А кто вам сказал, что заложники будут расстреляны? Откуда вы узнали?

– Откуда? От Калманова…

– Странно… Уведите арестованного! – Дождавшись, когда за ушедшими закроется дверь, председатель следственной комиссии отправил дежурного за Калма новым.

Тот пришел очень скоро, спокойно ответил на косвенные вопросы, и тогда Попов спросил в лоб:

– Послушайте, Боровский уверяет, будто о приговоре трибунала ему рассказали вы.

– Я, – согласился допрашиваемый.

– Откуда вы узнали?

– Простите, решение о расстреле принималось на закрытом заседании или на общем собрании?

– На общем собрании.

– И после этого вы у меня спрашиваете, откуда я узнал!

– В самом деле… – смутился Попов. – Вы свободны… Извините…

Из инструкции "Руководство для следственных комиссий при отрядах":

"…производить следствия по всем проступкам и преступлениям, после чего следственный материал передавать в военно-полевой суд, который определяет наказание… Утверждение приговора военно-полевых судов принадлежит власти командующих отрядов. В случае несогласия командующего с постановлением суда весь следственный материал передается в следственную комиссию при Главном штабе на заключение, каковое окончательно утверждается главкомом".

Боровский был приговорен к расстрелу. По просьбе командущего Уральским отрядом Павлищева приведение приговора в исполнение было отложено с целью проведения доследования.

Главком не возражал.

Дневник военспеца Главного штаба

Сводного Уральского отряда

Андрея Владимирцева

29 августа, Михайловское

Мы все-таки вышли к Самаро-Златоустовской железной дороге и находимся в десяти верстах от Уфы. Но чего это стоило!

С самого нашего отхода от Богоявленска белые шли по пятам. Мы двигались на север, а с юга нас прикрывал Богоявленский полк и две кавалерийские сотни верхнеуральцев. Белые хорошо использовали нашу передышку и, пока мы митинговали в Богоявленске, перегруппировались и обложили нас со всех сторон.

Но теперь мы уже точно знали, куда прорываемся. Кто-то принес в штаб найденную на убитом офицере газету "Народное дело". Белогвардейцы писали о том, что линия фронта проходит по линии Бирск – Кунгур. Значит, расчет Блюхера оказался правильным. Но до Кунгура нужно еще дойти!

Тяжелый бой был возле Зилима. Белые накрыли поселок артиллерийским огнем, сожгли дотла и пошли в атаку. Я читал донесение Калмыкова, написанное прыгающими буквами: "Кругом идет бой. Деревня Зилим вся сгорела. Противник пытается переправиться через реку, но безуспешно. Он все время обстреливает нас из четырех орудий… Ввиду того, что деревня сожжена, оттягиваю полк к опушке леса, находящегося в двух верстах от Зилима".

Потом Калмыков запросил помощи и боеприпасов. Я сам под диктовку главкома написал приказ: "Богоявленскому отряду с приданными сотнями, оставаясь на занятой позиции, упорно задерживать дальнейшее продвижение противника". И богоявленцы стояли.

Одновременно шел бой под селом Ирныкши. Во время рекогносцировки командиры во главе с Блюхером попали под пулеметный огонь, и под главкомом была убита лошадь. Белые отчаянно ломились вперед, но отряды Томина и Павлищева сдерживали, а вечером интернационалисты Сокача перешли в наступление и отбросили белых. Отличился китаец Ли Хунчан. Раньше он был стрелком, но очень завидовал пулеметчикам. Однажды ночью китаец исчез, а утром вернулся в казачьей фуражке с пулеметом "кольт".

Постепенно наши силы стягивались к реке Сим. Павлищеву было приказано готовиться к переправе, и вскоре он прислал донесение: "Броды через реку Сим имеются в районе деревни Бердина Поляна. Почва здесь – песок и галька. Брод удобен, но довольно глубок. Считаю, что весь отряд этим бродом перейдет через Сим…" Мы уже было собрались форсировать реку, но противник подтянул силы, и все броды оказались под огнем, белые бросили к Бердиной Поляне основные силы, и все наши атаки, все попытки переправиться захлебывались в крови.

Кто знает, как бы сложилась наша судьба, если бы не отряд Данберга: у хутора Александровского он стремительным броском форсировал Сим и ударил вдоль реки, белые оттянули силы от Бердиной Поляны, а тут уже рота Михайлюка перешла реку и закрепилась на другом берегу. Теперь можно было переправляться всему отряду. И если б не госпиталь, артиллерия, обоз, люди бы перешли по речным перекатам. Нужно строить мост!

Незадолго до этого была создана маленькая саперная команда. До настоящего момента бойцы валили телеграфные столбы, нарушали связь белых, разбирали чугунку. Василий Константинович вызвал Голубых:

– Миша, нужен мост. Чем тебе надо помочь?

– Василий Константинович, – развел руками Голубых. – Мост?! А гвозди, топоры, проволока?

– Нет у нас ничего.

– Тогда хоть роту дай!

– Хорошо, даю роту пехоты. И вот – Владимирцева помощником. Действуй.

– "Действуй", – ворчал Голубых. – А как? Я же не военный инженер, я четырехмесячную школу прапорщиков закончил. Нам только про окопы и капониры рассказывали. Мост… Я и забора-то никогда не ставил. Ну где я хотя бы топоры возьму?!

– А в обозе, у беженцев! – вдруг подсказал кто-то из саперов, но в это время раздался свист снаряда, и мы бросились на землю.

– Точно! – обрадовался Голубых, он поднялся и отряхивал землю с френча. – Слушай, Владимирцев, бери людей и давай в обоз. Веревок тоже попросите, а если не будет, берите вожжи, обещайте, что вернем!

В обозе мы разжились девятнадцатью топорами и четырнадцатью вожжами. К нашему возвращению саперы уже начали валить деревья. Нужно было в соответствии с намеченным планом измерить глубину реки, но лодок не было и в помине. Сделали так: два бревна стянули вожжами, на них верхом сели боевики и, отталкиваясь жердями, одновременно измеряли глубину. Чтобы бревна не унесло, мы вожжами же привязали их к дереву, росшему возле воды.

Постепенно на берегу росли штабеля разделанных бревен и жердей, но прибивать настил было нечем, и жерди привязывали к бревнам вожжами. Вместо досок тоже настилали бревна. Через сутки падавшие от усталости саперы закончили мост, и Голубых отправил главкому донесение: "Постройка моста закончена. Остаюсь с командой на мосту до конца переправы".

Началась переправа. Труднее всего оказалось переправить на правый берег раненых. Начальник санитарной части Федосеев метался от повозки к повозке и причитал:

– Это же не мост, а чистое смертоубийство. Осторожнее… Легкораненые пусть сойдут с повозок. А того товарища переложите на носилки – он тряски не выдержит. Да осторожнее!

Мы боялись, что наше шаткое сооружение не выдержит тяжести пушек, которые переправляли на руках.

Понятно, что переправа десятитысячной армии – это дело не одного часа, тем более что белые наседали со всех сторон и постоянно приходилось бросать отряды то туда, то сюда, чтобы отбить очередную атаку. Василий Константинович, Томин, Павлищев и другие командиры перешли на правый берег и командовали боем прямо в цепях.

К 23 августа весь наш Сводный отряд умещался на маленьком пятачке по обеим сторонам Сима. Для белых сложилась очень удобная ситуация: одним ударом они могли уничтожить всю нашу армию, которая в течение вот уже нескольких месяцев не давала им покоя. Как показал захваченный белый офицер: полковник Колесников, командующий силами против нас, получил приказ любыми средствами уничтожить красных на берегах Сима и сбросить остатки в реку.

А из тыла тянулась длинная лента обозов, двигалась очень медленно, потому что накануне прошел дождь и проселки превратились в настоящую трясину.

25 августа, когда основные силы перешли на правый берег, Василий Константинович лично повел в атаку наши отряды. Все понимали: если не удастся прорваться, здесь, у Сима, и закончится наш поход. Накануне главком издал приказ: "…Командному составу следить за экономным расходованием патронов и снарядов, обстреливать лишь ясно видимые цели, представляющие группы или цепи противника, отнюдь не допуская стрельбу по одиночным людям".

А 25-го мы практически шли в рукопашный бой. Наши цепи редели, но, почти не отвечая на выстрелы, красные шли вперед, а когда приблизились к последним увалам перед позициями белых, по ложбинам покатилось гулкое "ура". Из ложбины под команду "Пики к бою! Шашки вон! В лаву марш-марш!" вырвалась конница. Грохот копыт накрыл все остальные звуки. Крики, свист, скрежет стали, выстрелы, стук пулемета. За конницей пошла, ощетинившись штыками, пехота.

Атака длилась какие-то четверть часа, но белые были разбиты наголову!

Дальше наш путь лежал к Самаро-Златоустовской железной дороге, о которой уже давно говорили на всех митингах и собраниях большевистских ячеек. За железной дорогой открывалась реальная возможность соединиться с Красной Армией.

А построенный с таким трудом мост разобрали и сожгли в течение какого-то часа.

Чтобы ввести белых в заблуждение, главком приказал Троицкому отряду произвести ложное наступление в сторону Уфы, а основные части шли дальше к станции Иглино.

Главком в канун сражения у железной дороги продиктовал мне обращение к бойцам и командирам. Вот оно: "Подходя к линии железной дороги, нам предстоит весьма серьезная задача прорыва… Задача усложняется наличием крупного пункта Уфы, где можно предполагать сосредоточение резервов противника, которые при помощи железной дороги могут быть быстро переброшены к угрожающим пунктам, а поэтому всем боевикам и командному составу необходимо приложить все усилия для выполнения поставленной задачи по прорыву, помня, что наша неудача поставит нас в безвыходное положение, успех же сулит нам выход и соединение со своими войсками, обеспеченный тыл, налаженное довольствие и базу снабжения огнестрельными припасами. Командному составу разъяснить боевикам важность предстоящей операции".

Во всех отрядах проводились собрания большевиков и политические беседы – это было особенно важно: уже несколько дней мы шли через села, где второй месяц хозяйничали белые. Из белогвардейских сводок люди узнавали, что красные войска постепенно вытесняются с Урала. В такой обстановке самое главное – вселить надежду.

29-го утром, перед штурмом железной дороги, командиры постарались, чтобы и завтрак был не такой, как обычно. Горячая еда, душистый хлеб, чай, липовый мед, а после еды вместо махорки, которая шла раненым, закурили кто вишневый лист, кто мох, кто – другие травы, заменявшие табак.

Наступление на Иглино началось неудачно. Выехавшие на рекогносцировку командиры попали под огонь замаскированных пулеметов и с трудом вышли из зоны обстрела. Дальше случилось еще худшее: первый батальон Белорецкого полка с криками: "Даешь железную дорогу!", несмотря на запреты командиров, поднялся в атаку раньше времени. Белые подпустили белоречан почти вплотную и стали косить из полудюжины пулеметов, а потом бросили в контратаку чехов. Рабочие, из которых в основном состоял батальон, растерялись и залегли, открыв беспорядочную стрельбу, а потом без боя кинулись назад. Командир роты Творогов был убит, другой ротный, Уткин, пытался задержать отступавших, но был ранен и, чтобы не попасть в плен, застрелился. Противник оседлал высоту и начал обстрел района Алаторки, где скопились беженцы и повозки с ранеными.

Наверное, бой мог закончиться нашим разгромом, если бы Иван Каширин и Пирожников не бросили навстречу отступавшим резервный батальон.

– Назад! – кричал бежавший в цепи Пирожников. – Назад, стойте! Кого испугались, белую сволочь! Вперед, на Иглино!

Издалека казалось, будто два потока, мчащиеся навстречу друг другу, столкнулись, образовали водоворот, но вдруг этот поток с удвоенной мощью помчался назад, к станции.

Только что отступавшие рабочие, охваченные злобой на себя и ненавистью к врагу, с новой силой ударили по Иглино. К бою подключились резервные отряды и даже нестроевики.

Если бы не наступила ночь, мы добили бы белых окончательно. Люди с нетерпением ждали утра, но, когда рассвело, стало ясно, что враг боя не принимает: спешно грузясь в эшелоны, он отступал. Верхнеуральцы вошли в Иглино без единого выстрела.

Но нужно было еще занять станцию Шакша, а главное – отбить у белогвардейцев железнодорожный мост: противник держался за переправу, отражая одну атаку за другой. А тем временем наши отряды уже вышли к железнодорожной насыпи и начали разрушать полотно, валить телеграфные столбы. Такая важная для белых линия Казань – Симбирск – Самара была перерезана!

Бой все продолжался и приносил новые неожиданности, радостные и трагические. Внезапно к занятой нами деревне Колтыманово подъехала сотня подвод с людьми. Собрались было открыть огонь, но кто-то вдруг крикнул:

– Погодь, ребята! Это ж никак богоявленцы!

Но это были белые. Пока судили да рядили, "богоявленцы" атаковали, наша застава стала отходить, оставив прикрывать пулеметчика Ефима Кручинина и бойца Шестакова. Потом мне рассказали, что Ефим был старым солдатом, сибиряком, проведшим в окопах германской три года. Понимая, что прорвавшиеся белые могут ударить на Михайловское, где находился штаб главкома, госпиталь, обозы беженцев, он решил отстреливаться до последнего патрона, а своему помощнику приказал:

– Ежели боишься – беги к своим!

Но Шестаков остался и подавал Кручинину патроны. Ефим несколько раз делал вид, что патроны у него кончились, и белые поднимались во весь рост, но тут же падали, скошенные свинцовым лезвием, правленным еще на германской. Когда Шестаков подал ему последнюю коробку патронов, Ефим приказал:

– Беги, паря! Теперь я один управлюсь…

Шестаков уговаривал Ефима вместе, хоронясь за стогами сена, добежать до леса, а там – к своим, но Кручинин молча короткими очередями бил по белым. Шестаков не дождался ответа и, плача, побежал к лесу.

И вдруг пулемет захлебнулся – перекосило патрон.

– Бей его! – это кричали подбегавшие со всех сторон белые.

Кручинин понял: первое, что они сделают – захватят пулемет, и поэтому метнулся в сторону. Так и случилось: сразу несколько беляков бросились к "максиму", и тогда Ефим швырнул в копошащуюся свору гранату.

Он давно уже был мертв, а враги продолжали колоть его штыками, бить прикладами, топтать сапогами.

Путь на Михайловское оказался открытым. Правда, воспользовавшись заминкой врага, наши обозы начали расползаться по многочисленным лесным дорогам, но под ударом оказался штаб главкома. А вокруг шли бои, отовсюду скакали вестовые с просьбой помочь людьми и боеприпасами, скакали в Главный штаб, который с минуты на минуту мог быть уничтожен белыми.

А в штабе тем временем находилось всего пять человек. Сначала никто не придал случившемуся значения, но потом, когда стало известно, что наши заставы сбиты, что с другой стороны подходит еще один отряд белых, стало ясно: мы попали в кольцо.

– Проверьте оружие, – сказал Блюхер, доставая из кобуры наган. – Если белые прорвутся к штабу, занимаем оборону в доме. Последний патрон оставляем для себя.

Все закивали головами, словно речь шла не о последнем бое и открывшейся перед нами бездне небытия, а о какой-то тренировочной стрельбе.

В ожидании прошло почти полчаса. Мы прислушивались к стуку пулеметов, винтовочным выстрелам, уханью орудий, стараясь определить картину боя. И определяли: враг подкатывался к штабу.

– Жгите документы! – приказал Василий Константинович и еще раз прокрутил барабан нагана.

Голубых принялся засовывать в печку бумагу, то и дело выглядывая в окно, чтобы в случае появления беляков дать сигнал. А я… Честное слово, я не помню, что делал я. Глядел на Блюхера, сосредоточенно смотревшего на карту, словно старавшегося угадать, как сложится судьба отряда после его смерти. Еще я представлял себе, как узнают о моей смерти мама и отец, как Саша, услышав от кого-то, что штаб разгромлен, спросит растерянно:

– А Владимирцев?

– Владимирцев? – переспросит он, удивившись, что, узнав о гибели главкома, сестра милосердия интересуется каким-то бывшим прапорщиком…

Потом я вообразил, что попаду в руки именно Юсова, этого подлеца с холодными, жестокими глазами… "Ну, уж нет! Никогда!" – повторял я про себя, сдерживая подступавший откуда-то изнутри ледяной ужас смерти.

Опять потянулись минуты ожидания. И вдруг пальба на какое-то время усилилась и начала отдаляться. Блюхер еще несколько минут напряженно вслушивался, а потом с облегчением вытер пот. Я почувствовал, как страх, заполнивший все тело и, казалось, распиравший меня изнутри, исчез. Мы оставались жить.

А происходило вот что: действительно почти безнадежное положение выправил наш дорогой Николай Дмитриевич Томин. Узнав об опасности, он бросился в сторону хутора Зубовка, где находились наши сотни и батальон стерлитамакцев. Ворвавшись на взмыленном коне на хутор, Томин закричал страшным голосом:

– Ребята, за мной!

И вскоре лава всадников, вращающих шашками, неслась на белых, которые считали, что Михайловское уже у них в кармане. Противник, бросая оружие, бежал в сторону Уфы.

К концу 29 августа сорок верст железной дороги находилось в наших руках, мы захватили много продовольствия, которого так не хватало последнее время.

В Главный штаб Иван Каширин прислал донесение: "В Уфе полная паника. Штаб белых выехал по направлению к Самаре, буржуазия разбежалась…"

Следом за донесением в штаб ворвался сам Иван Дмитриевич:

– Константиныч! – буквально взмолился он. – Разреши ударить по Уфе. Десять верст всего! Я же их там…

Мне показалось, что Блюхер сейчас хлопнет кулаком по столу и весело скажет: "Давай, Иван, действуй!" Но главком вздохнул и ответил:

– Главное – перейти через Уфу. Переправу будете обеспечивать ты и Павлищев. У меня – все.

…А еще из белогвардейских газет мы узнали, что из-за нашего удара сорвалось Уфимское государственное совещание, на котором они собирались решать судьбы России. Дураки! Судьбы России решаются сейчас на поле боя, в крови, в пороховом дыму. Конечно, бывает, когда время кроится и обычными канцелярскими ножницами, но сегодня время кроят острые, как бритвы, клинки. И завтрашний день за теми, чья сталь тверже и острее!

4 сентября 1918 г., Казанка

Записываю по порядку события последних дней. Отбросив белых и разворотив на много километров железнодорожное полотно, мы двинулись дальше на север.

Лето кончалось. Днем солнце еще грело, а вечером и ночью сковывал холод. Шли дожди, и кругом было классическое русское бездорожье.

В Иглино Русяев, заместитель начштаба Троицкого отряда, нашел документы, из которых доподлинно стало известно, что линия фронта проходит возле Кунгура, чуть южнее. Иван Степанович получил приказ главкома идти к реке Уфе, захватить плацдарм и готовить переправу. За Уральским отрядом стремительно двигались все остальные, привалы и передышки были практически отменены. Обозы беженцев и госпиталь шли по боковым дорогам, чтобы не сковывать наше движение. Тыл прикрывали верхнеуральцы и богоявленцы под командованием И. Каширина.

Белые преследовали по пятам тремя колоннами, стараясь схватить нас. Под деревней Немислярово они настигли троичан, но после боя были отброшены на несколько верст.

1 сентября, утром, Павлищев вышел к Уфе. Да-а, это тебе не Сим: никаких бродов и перекатов, саженей 100 в ширину и 3 сажени в глубину. Иван Степанович сразу же при помощи парома переправил на правый берег отряд, многие боевики перебрались вплавь. Белые пытались помешать переправе, но после короткого боя откатились, а узнав, что в районе Красной Горки готовится переправа, стали снова стягивать силы, чтобы сделать то, что не удалось им у Сима – сбросить нашу армию в реку.

В районе переправы скапливалось все больше и больше людей, но вплавь и на пароме всех не переправишь, пришлось снова строить мост. И Блюхер снова вызвал Голубых и меня.

– Ну вот что, Миша! – спокойно и твердо сказал главком. – Ты у нас опытный мостостроитель. Людей тебе не дам – нанимай башкир, покупай лес. Сандыреву я прикажу, чтобы по твоим запискам проводил оплату. Действуй!

Василий Константинович достал из кармана кожанки часы, посмотрел на циферблат и добавил:

– Сутки тебе даю.

Место вокруг Красной Горки безлесое, но мы решили покупать у местных жителей, в основном башкир, постройки, срубы, амбары. Кстати, башкиры очень удивлялись на нашу "ездящую пехоту". Мы-то давно привыкли, а если посмотреть свежим взглядом, действительно смешно: увешанные оружием люди гордо сидят на лошадях, а вместо седел – домашние коврики, вместо стремян – веревочные петли.

Башкиры охотно помогали нам, но после одного случая включились с таким энтузиазмом, словно прошли вместе с нами от самого Верхнеуральска. Дело было так.

Начальник отдела снабжения Пономарь и комиссар финансов Сандырев обходили дома кулаков, удравших при нашем приближении, конфисковывали продукты, упряжь, фураж. В лавке одного из бежавших неожиданно нашли целый ворох долговых расписок. Тогда они собрали сход и попросили башкира, говорившего по-русски, перевести: вот, мол, нашли ваши расписки!

Башкиры испугались: а вдруг сейчас эти грозные, вооруженные длинными маузерами люди взыщут с них все задолженное? Где же взять?

Но Сандырев молча зажег у них на глазах лучину и спалил все до одной бумажки. Когда последняя расписка превратилась в мелкие черные хлопья пепла, подхваченные ветром, как рой мух, Сандырев сказал:

– Большевики рассчитались с богатеями за вас. Идите домой!

С этого момента до конца постройки моста недостатка в помощниках у нас не было. Работа шла непросто: каждые новые козлы устанавливались труднее и труднее.

Один раз был момент, когда очередные закрепленные козлы повалились и накренился весь построенный мост, работавшие на нем попадали в воду. И если б один из саперов не догадался перерубить канат, связывавший все звенья моста, наш двенадцатичасовой труд пошел бы насмарку. Был и еще случай: вдруг ночью кто-то крикнул: "Смотрите!" – и показал на огромный плот, несшийся прямо на почти законченный мост. Откуда он взялся, не знаю, но если б не успели подплыть к нему на лодках и, перерубив канаты, рассыпать на бревна, за судьбу нашей армии я бы не поручился.

А белые продолжали наседать. Даже Томин, который никогда не жаловался, прислал донесение: "Прошу прислать две тысячи патронов, так как бойцы израсходовали весь запас. В противном случае не ручаюсь за исход боя".

– Откуда я возьму две тысячи патронов! – вспылил Блюхер. Нервы у всех были напряжены. – Пусть штыками колет! Так и передай!

Но посыльный не уходил.

– Что стоишь?

– Товарищ главком! – просительно, но твердо ответил нарочный. – Томин первый раз просит, он зря не попросит.

– Черт с вами! – Василий Константинович шагнул к столу, черкнул что-то на бумаге и протянул присланному. – Вот, полторы тысячи. Больше не дам!

Потом примчался ординарец Ивана Каширина: у них тоже дела шли плохо, просили подбросить пехоты.

– Хорошо! – ответил Блюхер, мрачнея. – Дам пехоты, но передай Ивану Дмитриевичу, чтобы держался до последнего. Не удержится – все здесь ляжем. Все до одного!

Через несколько часов прискакал человек от Ивана Степановича, он писал: "Противник беспрерывно ведет атаки, бьет во фланги, пытается прижать к Уфе. С большим трудом сдерживаем напор. Опасаюсь за исход боя!"

Дочитав рапорт, Блюхер резко выпрямился и сморщился от боли в спине.

– Да-а, если уж Павлищев "опасается" – дрянь дело. Вот что, Владимирцев, давай к Голубых, передай: строительство моста ускорить, сделать все возможное и невозможное, а саперам пусть скажет, что мост этот – наша жизнь или смерть. Действуй.

Я поскакал к саперам. Мост медленно, но верно тянулся к правому берегу. Голубых, взмокший, бледный, метался, давал приказы и торопил, торопил, торопил, но подгонять необходимости не было: все понимали и так.

3 августа к полудню мост, неказистый, горбатый, но прочный был готов, но Блюхер все не давал приказа о переправе, хотя у моста скопились тысячи людей и сотни подвод.

– Почему не переправляемся?! – возмущались они. – Мост готов!

А когда несколько снарядов разорвалось в гуще обозников, они без команды бросились к мосту, который через мгновение должен был развалиться от этой неорганизованной обезумевшей толпы.

– Стой! Назад! Назад, я приказываю! – Это сам главком со сжатыми кулаками встал перед ними. И люди остановились.

К вечеру прискакал человек от Ивана Каширина и протянул донесение.

– Что?! Еще людей просит?! – взорвался Блюхер, разворачивая рапорт, прочитал: "Главкому товарищу Блюхеру. Доношу, что, несмотря на упорное сопротивление, белые разбиты. Двести человек взято в плен. Остальные изрублены и утонули в реке. Наши трофеи – три орудия и шесть пулеметов. Потери выясняются. Командующий Верхнеуральским отрядом Иван Каширин".

А дело было так. Большой отряд белых стремился прорваться к переправе и уничтожить мост. Иван Каширин атаковал их, а полторы сотни под командованием командира Вандышева отправил для удара в тыл неприятелю. Лобовую атаку беляки отбили, но, когда сзади с криками и свистом появилась казачья лава Вандышева – его теперь прозвали "обходной генерал", – не выдержали, пытались построиться в каре, но были смяты и изрублены.

После допроса пленных выяснили, что большинство мобилизовано насильно и отправлено на фронт под угрозой расстрела. Тогда им предложили выбор: идти по домам или вступать в наши отряды. Большинство попросилось идти дальше с нами.

Таким образом, обстановка на правом берегу менялась. Тогда Блюхер, еще не давая приказа о переправе, сам поскакал к Павлищеву и выяснил, что Иван Степанович от обороны перешел к наступлению и даже захватил у противника 50 тысяч патронов. Иван Степанович потом рассказал, что, наверное, не выдержал бы натиска, но помогла случайность. В минуту, когда, казалось, потеряно все, незнакомый казак подлетает к нашему боевику и спрашивает:

– Земляк, где господина батальонного найти?

Тот оказался сметливый и понял, что беляк по ошибке въехал в наше расположение: каша такая, что не разберешь, где свой, а где чужой.

– Пошли, – говорит, – браток, провожу, – и повел к своему ротному.

Связной, увидев начальство, отдал честь и протянул пакет. Ротный взял и говорит: Да ты с лошади-то слезь, отдохни! Тот спешился, а наш командир приказывает:

– Товарищ Шевчук, отведите гостя в тыл.

– Товарищ?! – опешил связной и все понял.

А в пакете был оперативный план, предусматривавший сосредоточение главных сил белых на нашем левом фланге с тем, чтобы ударить и опрокинуть нас в Уфу. "Ага, голубчики, значит, на левом-то фланге у вас пока пусто. Хорошо же, господин генерал, приказ ваш выполним!" – И Иван Степанович ударил белякам в тыл в самое слабое место.

Тогда главком отдал приказ о начале переправы:

– Слушай мою команду! Сначала переправляем лазаретные повозки и раненых, потом беженцев, интендантские склады и боеприпасы. Никакой давки, обгона. Интервал между подводами две сажени. Ехать только шагом! В случае задержки движение прекращается! Начинай!

Пошли первые подводы. Мост заскрипел, шатнулся, просел, но выдержал. Некоторое время колонна двигалась нормально, но вдруг стала.

– Что там такое? – спросил Блюхер и сам пошел по мосту. Оказалось, у какого-то мужичка сломалась ось, он тужился, стараясь поднять накренившийся воз.

– Ничего не выйдет, дед, распрягай. Лошадь под уздцы, а повозку в реку!

– Батюшки! – запричитал старик. – Телега новая. Господи!

– Даже если б золотой была – в воду! Всю переправу задерживаешь. Я заплачу за телегу.

Но упрямый дед не хотел подчиняться. Тогда главком кивнул саперам, и подвода, освобожденная от груза, полетела в воду…

– Вот что, дед, – уже совсем мягко, даже ласково сказал Василий Константинович, – после переправы придешь в штаб, получишь на новую телегу!

Главком не отходил от переправы целый день.

А тем временем троичане Томина сдерживали белых на левом берегу. Почти без боеприпасов, боевики одалживали друг у друга по два-три патрона, божась отдать, как только добудут у врага. Поэтому, когда патроны, захваченные Павлищевым, были направлены к ним, Томин сразу стал теснить врага, а потом стремительным ударом отбросил и уничтожил их передовые части. Он знал, что недалеко стоят несколько свежих белоказачьих полков и, если они пойдут вперед, наши отряды могут быть уничтожены. Поэтому и решился на такой отчаянный шаг: из последних сил пошел в атаку, словно возле Старо-Кулево у нас сосредоточены большие силы, а не измотанные, падающие от усталости люди. И белые попались на эту хитрость, откатились и замолчали, выжидая.

…Потом, когда реку перешли последние части разинцев, мост облили керосином и подожгли. Башкиры очень горевали – мол, большевики построили такой хороший мост, а теперь зачем-то сжигают.

– Ничего, – успокаивали их, – вот вернемся и построим вам новый мост. На века.

Зарево от горящей переправы я видел. И мне показалось, что это сжигают мост, связывающий меня с прошлым, с тем временем, когда все эти люди, ставшие теперь родными, казались чужой, враждебной массой, а сам я, словно средневековый наемник, подрядился служить им. Теперь все не так. Без этих людей, без моих боевых, кровных братьев я не мыслю своей дальнейшей жизни.

А Саша, глядя на это зарево, сказала:

– Вот так и нужно сжигать мосты в прошлое, подлое, жестокое, несправедливое!

Наверное, это хорошо, когда у близких людей такие похожие мысли. Я рассказал ей о своих соображениях, и она улыбнулась. А когда к нам подошел Иван Степанович и, задумчиво глядя на отблески пламени, вспыхивавшие на темном горизонте, сказал: "Это мост в прошлое горит, Андрей!" – мы с Сашей захохотали. Павлищев недоуменно посмотрел на нас и пожал плечами.

Четвертая политбеседа с читателем

Итак, южноуральцы вырвались из белогвардейского кольца и движутся на соединение с Красной Армией, с частями ее Чехословацкого, или Восточного, фронта.

Какой же она была в те дни, Красная Армия, влиться в которую всей душой жаждал каждый боевик и командир Сводного Уральского отряда?

29 мая 1918 года, когда уже полыхал белочешский мятеж и когда южноуральцы, недавние победители Дутова, сами оказались во вражьем кольце, было объявлено постановление ВЦИК об обязательном наборе в армию рабочих и беднейших крестьян: добровольческий принцип комплектования РККА сменился обязательной воинской повинностью. Но заметь, читатель, красноармейцами становились лишь выходцы из эксплуатируемых классов. К этому времени РККА насчитывала 300 тысяч добровольцев, из которых вооружены были менее 200 тысяч. А выступило к тому же времени против республики около 700 тысяч интервентов и контрреволюционеров. Зато к 5 сентября 1918 года Красная Армия превысила по численности полмиллиона.

Но это случилось позже, а в июле 1918 года V Всероссийский съезд Советов, работа которого, как помнит читатель, была прервана мятежом левых эсеров, принял несколько постановлений, направленных на укрепление Вооруженных Сил Республики. "Период случайных формирований, произвольных отрядов, кустарного строительства" закончился.

"Гражданин, который получил оружие от Советской власти для защиты интересов трудящихся масс, – провозглашал съезд, – обязан беспрекословно подчиняться требованиям и приказам поставленных Советской властью командиров". V съезд Советов отменил выборность командиров.

Как помнит читатель, у южноуральцев командиры до конца рейда оставались выборными, даже главкомы за месяцы похода менялись несколько раз. Не было, как вы заметили, в Сводном Уральском отряде и комиссаров. Помните: офицеры 1-го Уральского полка попросили не назначать им военкомов. И еще одна, может быть, второстепенная деталь: южноуральцы называли себя "боевиками", а – не "бойцами" или "красноармейцами", как в регулярной армии.

Конечно, какие-то особенности были продиктованы своеобразием похода по тылам врага, какие-то – оторванностью и слабой информированностью, но в целом, думаю, читатель не станет возражать, что в отрезанном от центра Сводном Уральском отряде происходили те же процессы, как и в регулярной Красной Армии. Вспомним хотя бы строки приказа главкома Николая Каширина, отданного 16 июля, вскоре после съезда Советов: "Дисциплина в отрядах должна быть доведена до крайности: все боевые приказы со стороны командного состава, выдвинутого на свои должности народом, должны выполняться беспрекословно…" Правда, не только по смыслу, но и по словам похоже на постановление съезда. А ведь южноуральцы даже понятия не имели о V съезде Советов!

Кстати, высший законодательный орган республики подчеркнул значение использования знаний и опыта бывших офицеров и генералов, необходимость широкого привлечения их на службу революционному народу. На этом вопросе я хочу остановиться подробнее, потому что, как заметил читатель, выходцы из офицерского корпуса старой армии занимают в нашем повествовании немалое место. Среди них – братья Каширины, Томин, Павлищев… Среди них же – и откровенные враги: Енборисов, Юсов, Пичугин…

Еще 18 марта 1918 года СНК принял решение о широком привлечении офицеров царской армии в РККА. Но вот краткая мирная передышка закончилась, республика обороняется от лезущих со всех сторон врагов, и V съезд Советов принимает решение о мобилизации бывших офицеров. Сейчас эта цифра может показаться странной, но в 1918 году более трех четвертей командного состава РККА были укомплектованы бывшими офицерами и генералами старой армии. И понятно поэтому, какую важнейшую роль стал играть в красных частях военный комиссар – проводник идей и политики партии, контролировавший каждый шаг мобилизованного военспеца.

Но не должно, читатель, забывать и другое: многие, очень многие военспецы верой и правдой служили республике, многие, очень многие сложили за нее головы, порой так и не разобравшись до конца в классовом смысле той войны, в которую они вступили на стороне народа. И я могу понять храбрейшего Ивана Степановича Павлищева, недолюбливавшего это слово "военспец".

"Если бы мы не взяли их на службу и не заставили служить нам, откровенно указывал В. И. Ленин, – мы не могли бы создать армии".

Обращу внимание еще и на такой момент: двигаясь к своим, Сводный Уральский отряд не только увеличивался численно, наращивал боевой опыт, укреплял дисциплину и политическую стойкость, но и совершенствовался организационно. Вспомните, как постепенно выкристаллизовывалась структура отряда: от разрозненных, плохо управляемых, охваченных местническими настроениями отрядиков до четко организованного, хорошо управляемого партизанского соединения, даже объединения… Вспомните, как возникали различные, необходимые во время военных действий службы: от медчасти и отдела снабжения до саперной и "слабосильной" команд. В последней оказывались легко раненные и выздоравливающие.

Сводный Уральский отряд отражал как бы в миниатюре процессы, происходившие тогда во всей Красной Армии. А почему, собственно, в миниатюре? Но для того, чтобы понять значительность сил, собранных и спасенных для революции Блюхером, Кашириными, Калмыковым, Павлищевым и другими командирами, обратимся к истории Восточного фронта, созданного 13 июля и объединившего все силы, действовавшие против мятежного корпуса.

В июне – июле 1918 года войска фронта с трудом сдерживали натиск белочехов и эсеро-белогвардейских частей. Здесь в те дни решалась судьба Октября – и это не преувеличение! Сошлюсь опять-таки на высший авторитет, на слова В. И. Ленина: "Сейчас вся судьба революции стоит на одной карте: быстрая победа над чехословаками на фронте Казань – Урал – Самара". Можно поэтому себе представить, каким ударом для республики была измена командующего фронтом Муравьева, о чем читатель знает из предыдущей политбеседы.

О пристальном внимании к положению на Восточном фронте говорит и тот факт, что его возглавил И. И. Вацетис (1873 – 1938) – бывший полковник, ставший позже главнокомандующим Вооруженными Силами Республики. Под его руководством войска начали переходить в наступление, правда, поначалу неудачное. Это было в августе, а в сентябре, когда, вырвавшись из кольца, южноуральцы искали непосредственных контактов с регулярной армией, войска Восточного фронта провели блестящие операции, в ходе которых освободили Казань и родной город Ильича – Симбирск.

Сводный Уральский отряд непосредственное участие в этих операциях не принимал, но южноуральцы отвлекали силы противника, нарушали работу белого тыла, попросту сотнями уничтожали врагов. А вот в последующих операциях южноуральцы примут непосредственное участие.

И еще раз опережу события: усиление войск Восточного фронта Сводным Уральским отрядом было отмечено даже противниками, и не какими-нибудь белогвардейскими "главными начальниками", а – подымай выше представителями Антанты.

Можно, конечно, пространно и эмоционально объяснять такой факт, но в данном случае цифры надежней.

Итак, в исторических источниках численность Сводного Уральского отряда в момент соединения с Красной Армией колеблется от 16 до 9 тысяч. Это – не считая беженцев (2 тысячи) и сотен погибших во время похода. Если мы согласимся с И. Плотниковым, определившим численность отряда примерно в 10 тысяч штыков и сабель, то окажется, что южноуральцы составили седьмую часть всех войск Восточного фронта, усиленного в канун сентябрьского наступления и насчитывавшего 68,3 тысяч бойцов…

Дневник военспеца Андрея Владимирцева,

выбывшего из строя по ранению

5 сентября 1918 г., Казанка

Меня ранило в ногу, но совершенно по-дурацки, даже не в бою. 4 сентября мы позволили себе отдохнуть после тяжелых боев: со стороны реки белых ждать не приходилось – попробуй переправиться через Уфу, если мост сожжен. Противник не преследовал нас, дутовцы даже боялись отойти от Бирска – вот как их напугали наши боевики!

Вечером я зашел к Саше в санчасть и предложил немного погулять. За последние недели представлялась первая возможность побыть вдвоем и высказать все, что накопилось в душе. Мы вышли за околицу, ответили паролем на оклик заставы и пошли в ночную мглу. Было холодно, и, заметив, что Саша дрожит, я прижал ее к себе, и она даже не сделала попытки отстраниться. Мы говорили о многом: о том, что революция скоро победит и настанет новая жизнь, о том, что, хотя у победившего народа будет много работы, всегда останется место и для любви…

– А ее не отменят как пережиток буржуазного индивидуализма в связи с всеобщей национализацией? – спросил я.

– Если так, то, я думаю, это будет единственный декрет, который не выполнят! – засмеялась Саша и обняла меня. В темноте ее глаза словно светились…

Когда мы, обнявшись, возвращались в деревню, раздался глухой стук копыт – кто-то скакал в степь. Вспомнив внезапное нападение на Белорецк да и другие вылазки белых, я сделал Саше сигнал замереть и стал вглядываться в темноту. Силуэт всадника приблизился, и я крикнул, расстегивая кобуру:

– Стой! Кто такой?

И вдруг из темноты раздался выстрел. Я бросился на землю, увлекая за собой Сашу, и открыл огонь. Мне показалось, что, падая, я повредил ногу. Не успела Саша достать свой браунинг, как все было кончено: испуганная лошадь без седока ускакала в степь.

Мы подбежали к убитому, я узнал его и прикусил губу: это был ординарец Калманова. Викентий мне не раз жаловался, что Немцов по ночам ездит в обоз, где у него, кажется, и жена и дети. "Угодит он когда-нибудь к белым!" – искренне сокрушался Калманов.

– Зачем же он, дурья башка, стрелял? Ведь кругом наши?! – растерянно спросил я, оборачиваясь к Саше.

– Н-не знаю! – ответила она, склонилась над телом и вдруг вскрикнула: – Смотри!

На Немцове была шапка с белой матерчатой полосой.

– Ничего не понимаю! – пробормотал я и хотел присесть на корточки рядом с убитым, но вдруг почувствовал сильнейшую боль в ноге и вскрикнул.

Как меня ранило, я даже не заметил…

Развязка

Павлищев взял в руки протянутый листок бумаги и прочитал:

ПРИКАЗ

No 42

4 сентября 1918 года

Сведения о противнике. Противник 3 сего сентября значительными силами при одном трехдюймовом орудии и пулеметах вел энергичное наступление со стороны дер. Ново-Кулево на дер. Старо-Кулево, занятую частями Троицкого отряда…

Разведкой Верхнеуральского отряда противник обнаружен в хут. Архангельском численностью до двух сотен кавалерии… Кроме того, по словам пленного, противник при 3 орудиях…

…Иван Степанович с недоумением посмотрел на председателя следственной комиссии, но тот кивнул – мол, читайте-читайте… Павлищев пожал плечами и снова побежал глазами по тексту:

…Сведения о наших войсках. Троицкий отряд в течение дня 3 сего сентября отбивал настойчивые атаки противника со стороны дер. Ново-Кулево на дер. Старо-Кулево… С 24 часов отряд…

Павлищев поискал сведения о своем отряде.

…4 Уральский отряд, занимая дер. Казанки, отбивал наступление противника, наступавшего со стороны с. Покровское (Рыбье озеро), и под вечер, перейдя в контрнаступление, обратил противника в бегство… Имея задачей соединение с нашими отрядами, оперирующими в районе Бирского и Сараупольского уездов, приказываю:

I. Уральскому отряду в 10 часов сняться и с мерами походного охранения через хут. Никольский – Ивановский – Ильинский – Покровский, далее Нолинский перейти и занять дер. Емашевку и Уржумовку, ведя разведку на дер. Лежебоково, Сухоязово и хут. Кайбышев…

Не понимая, чего от него хотят, Павлищев поглядел в самый конец приказа.

…II. Вменяю в обязанность командующим отрядами по прибытии отряда в указанный район доносить мне. Кроме сего, донесения присылать по проходе отрядом населенных пунктов.

Главнокомандующий В. Б л ю х е р.

– Ну, и что вы от меня хотите? – пожал плечами Иван Степанович, отрываясь от листка. – Копия приказа. Точно такой же приказ лежит у меня в штабе. И ради этого вы так срочно и тайно просили меня приехать?!

– Да, ради этого, Иван Степанович! – резко ответил Попов.

– Не понимаю.

– Сейчас поймете. Вы слышали о том, что ваш бывший подчиненный Владимирцев ранен?

– Да, я как раз хотел его проведать. А кстати, кто его ранил, белые-то ведь отошли?!

– В том-то и дело. И знаете, кто его подстрелил? Ординарец вашего ротного Немцов.

– Интересно-о! – протянул Павлищев. – Сегодня утром Калманов мне доложил, что в роте имеется случай дезертирства, и назвал именно Немцова. Кстати, его к нам передали на перевоспитание из Верхнеуральского отряда, там он при штабе Пичугина служил.

– Та-ак, проясняется!

– Но у нас он вел себя тихо, правда, иногда отлучался по ночам, но говорили, у него в обозе жена и дети. Сами понимаете, тут людей удержать трудно, хоть и нужно.

– Понимаю. Никаких жен и детей в обозе у него нет. Я проверял.

– Интересно-о, – еще раз повторил Павлищев. – Значит, удрал?

– Нет, не удрал – Владимирцев его успел шлепнуть, а когда мои люди труп обыскивали, нашли бумажку с приказом и вот это, – Попов положил на стол красную ленточку. – Бант-то лежал в кармане, зато к шапке был приколот белый лоскут, Вот этот…

– Значит, связной!

– И не просто связной, а опытный связной. Видите, как все продумано и отрепетировано. Теперь я не удивляюсь, что в свое время белые ударили именно по Михайловскому, где был штаб, напали на Белорецк, пока мы штурмовали Верхнеуральск, теперь я понимаю, откуда взялся тот злополучный плот!

– Да-а, теперь многое становится яснее. Но Немцов не имел доступа к штабным документам… И потом, я не уверен, грамотен ли он был…

– А давайте спросим Калманова, ротного командира? Ну-ка, Жильцов, пригласи его к нам! Но повежливее, чтобы не насторожился… – Попов переложил наган из кобуры в карман кожанки. – Сейчас мы всех на чистую воду выведем!

– Значит, Боровский все-таки не виноват… А вы не боитесь повторить ошибку? Боровского-то чуть не расстреляли!

– Да, кажется, мы чуть не отправили в "Могилевскую губернию" честного человека. И что еще хуже, две недели шли по ложному следу…

– Думаю, и то и другое плохо одинаково, – холодно заметил Павлищев.

Некоторое время они молчали. Наконец Павлищев решил спросить, освобожден ли Боровский, но как раз в это время вошел Калманов, а за ним Жильцов и еще несколько человек.

– Товарищ командующий, мне некогда заниматься своими прямыми обязанностями! – обиженным голосом заговорил Калманов прямо с порога. Если вызов касается Немцова, то я вам уже докладывал.

– Викентий Семенович… Мы хотели узнать… – начал было Павлищев, но Попов бесцеремонно перебил:

– К сожалению, товарищ Калманов, слова в следственное дело не подошьешь. Изложите, пожалуйста, письменно.

Ротный вопросительно взглянул на командующего, после разрешающего кивка сел за стол и попросил бумагу. Попов с какой-то несвойственной ему услужливостью подал требуемое.

Калманов быстро в нескольких строках изложил происшествие, расписался, поставил дату и протянул листок Попову, тот положил его на стол, притиснул ладонью, а потом, подавшись всем телом вперед, спросил:

– А теперь ответьте мне всего на один вопрос: Немцов был грамотным или нет?

– Неграмотным! – решительно ответил Калманов, потом замолчал, и стало видно, как медленно у него на лбу выступает пот.

– А теперь сравните, Иван Степанович! – Попов положил рядом с рапортом копию приказа. – Не кажется ли вам, что это писала одна и та же рука?

– Никаких сомнений! – отозвался Павлищев, переводя тяжелый взгляд с записок на Калманова.

Бывший поручик молчал, не поднимая глаз от пола. Когда по кивку Попова к нему подошел Жильцов и обезоружил, он даже не пошевелился.

– Сколько раз Немцов ездил к белым? – продолжал допрос Попов.

– Вы меня все равно убьете… Я не буду отвечать! – пробормотал Калманов.

– Я очень советую вам отвечать: умереть тоже можно по-разному. И потом, Боровский, как видите, жив, хотя вы его подвели под верную пулю!

– Четыре раза!

– О том, что штаб расположен в Михайловском, вы сообщили белым?

– Да.

– Плот на мост вы пустили?

– Немцов.

– Ладно, теперь уже не проверишь. С кем вы связаны на той стороне? Пароль?

– Донесения принимал поручик Юсов. Один раз он приезжал в расположение отряда.

– Когда приезжал?

– В ночь с первого на второе августа…

– Понятно, как раз той ночью Енборисов хотел верхнеуральцев к Дутову увезти. Все сходится. Юсов… Это – та самая сволочь, которая измывалась над рабочими в Стерлитамаке и Белорецке…

– Не только! – покачал головой Павлищев. – Этот поручик еще в Екатеринбурге обещал, что расстреляет меня, если встретит. Но вы, Калманов, не назвали пароль.

– "Екатеринбургская казарма".

– Понятно! – задумчиво вымолвил председатель следственной комиссии. А теперь, Калманов, подробно расскажи все и не забудь о своем друге Енборисове.

Пока поручик монотонным голосом, иногда прерываясь, чтобы одолеть нервный спазм, рассказывал, начиная со случайного знакомства с бывшим есаулом на екатеринбургской толкучке, Попов мерял шагами комнату и явно что-то прикидывал. Неожиданно он прервал поручика, когда тот рассказывал о бегстве заложников, о том, как получил инструкции от Енборисова и передал оружие эсеру Попову, предупредив о готовящемся расстреле:

– Вы доложили Юсову, что эсер Попов застрелен?

– Нет… я не решился. Просто передал, что была попытка побега, кому-то удалось скрыться, но кому именно – не выяснено…

– Хорошо. Рассказывайте дальше…

Когда Калманов закончил рассказ, председатель следственной комиссии снова спросил:

– А если бы мы на вас не вышли, кого вы послали бы с донесением к Юсову?

– Не знаю… У меня больше никого не было… Сам бы поехал…

– Юсов знает, что у вас людей больше нет?

– Не знает… Он все время требовал, чтобы я расширял сеть…

– Отлично. Тогда возьмите бумагу и карандаш – Жильцов, подай! – и пишите примерно следующее: "Направляю копию очередного приказа с новым человеком, прежний убит. Нашелся бежавший Попов, но без предварительной встречи с вами переходить линию фронта отказывается. Надеюсь уйти с ним. Ждем сегодня в 24.00. Место встречи связному известно". Написали? Покажите! – Попов пристально перечитал записку. – Если поставили какой-нибудь условный знак и с нашим человеком что-нибудь случится – лучше бы, Калманов, вам не появляться на свет!

– Я не обманываю! – глухо ответил поручик.

– Поверю.

– Вы думаете, он приедет? – покачал головой Павлищев.

– Прибежит! Они, видимо, очень ценят моего покойного однофамильца. Так вот, Жильцов, к белым пойдешь ты! Можешь отказаться!

– А чего отказываться? Прогуляюсь!

– Повезешь записку. Пароль – "Екатеринбургские казармы". А как Юсова найти, тебе поручик подробно объяснит. Проводи его на место Боровского, потом ко мне! Понял?

– Понял.

– И все-таки рискованное вы дело затеяли! – заметил Павлищев, когда арестованного увели.

– Ничего, воевать научились, теперь нужно разведку осваивать! серьезно ответил Попов.

Боровский лежал в темном амбаре на охапке соломы и размышлял, что в жизни ему по большому счету не повезло. В полку на гвардейского офицера, сочиняющего стишки, поглядывали косо, а в журналах редакторы смотрели на рукописи бравого военного как на что-то неприличное, куда и заглядывать не следует. Женитьба на дочери миллионера, влюбившейся в поэта-гвардейца, вызывала насмешки и зависть. А потом началась война, и семью Боровский видел только два раза за три года. Тесть, правда, предлагал ему место в неком ведомстве, где можно носить погоны и жить не в офицерской землянке, а дома, но Боровский гордо отказался. И хотя пуля его миновала, наградами он считал себя обойденным. Сейчас, с минуты на минуту ожидая расстрела, Боровский не мог себе простить, что, поддавшись примеру Павлищева и других офицеров, пошел служить красным, оказавшимися такими неблагодарными. Честно говоря, от комиссаров он сбежал бы довольно скоро, когда бы не стыдился Павлищева. По ночам Боровскому снились его белоколонный дом в Перми, нежная, правда, немного капризная жена, маленькая дочь очаровательная девчушка с черными как смоль волосами и ярко-голубыми глазами. Когда он вспоминал о них, забывались другие страшные мысли о том, что прав Достоевский и единственное, чем можно доказать свое презрение к гнусностям жизни, – это добровольно уйти в небытие. Кстати, такие соображения и раньше частенько посещали поэта, особенно с похмелья.

Снаружи загрохотали замком, дверь распахнулась, вошел Жильцов. Он помялся и попросил:

– Собирайтесь, товарищ Боровский…

Бывший начальник штаба вздрогнул: сказанное содержало в себе два взаимоисключающих слова: "собирайтесь" – значит, конец и "товарищ" значит, разобрались и больше не подозревают. Он медленно встал, пошел к выходу и по тому, что никто не упер в спину штык, понял: разобрались…

– Петр Петрович, вы должны нас извинить! – поднялся навстречу Боровскому председатель следственной комиссии. – Вы свободны…

– Слава богу! – поклонился начальник штаба.

– Петр Петрович, – в разговор вступил Павлищев, – вы не должны обижаться: все было подстроено Калмановым…

– Калмановым? Так вот зачем он всучил мне эти папиросы!

– Значит, и папиросы его! – покачал головой Попов. – Что же вы молчали?

– Я не молчал, просто вы слышали не то, что я говорил!

– Не будем сводить счеты сейчас! – вмешался Павлищев. – В конце концов мы почти вышли к своим, и вы, Петр Петрович, в любой момент в соответствии с разрешением главкома можете покинуть отряд. После случившегося никто вас не осудит…

– Хорошо. Я подумаю. Мне можно идти?

– Да, конечно.

Боровский собрался было выйти, но потом, вспомнив что-то, повернулся к председателю следственной комиссии:

– Товарищ Попов, а ведь эпитафию я написал!

– Какую эпитафию?

– На собственную смерть, как вы и советовали. Хочу вам прочесть, как вдохновителю, так сказать:

Вот и стал я телом,

Мертвым и несчастным,

Не пошедший к белым,

А служивший красным,

Вдосталь пострадавший

На пиру кровавом,

От ворон отставший,

Не приставший к павам…

Честь имею, товарищи!

Боровский быстро вышел, Попов посмотрел ему вслед и сказал:

– Я, конечно, виноват перед ним… Все-таки, Иван Степанович, он странный человек: зять миллионера, а служит нам… Тяжело ему придется…

Оставшаяся часть вечера прошла в тягостном ожидании. У каждого в душе шевелилось предчувствие, что Юсов не поверит записке и это будет стоить жизни Жильцову. Стрелка часов двигалась к цифре XII, постепенно уверенность стал терять и сам Попов: ему начало казаться, что он не предусмотрел множество мелочей, из-за которых операция сорвется.

Около полуночи привели Калманова: глаза поручика совершенно ввалились, щеки почернели, а на висках появились белые, словно обметанные инеем, нити. Он с каким-то тусклым ужасом смотрел на свои ладони, наверное, представляя, во что они превратятся, став добычей червей.

В комнате оставалось двое: Калманов и Попов. Несколько человек спрятались за дощатой перегородкой, оттуда доносилось сопение. Отделение оцепило дом, имея приказ пропустить только Жильцова со спутником.

Стрелки, как концы ножниц, сомкнулись на цифре XII, потом большая поползла дальше, но никто не появлялся. Попов специально старался не глядеть на циферблат, а когда все-таки решался, видел: прошло пять минут, и еще пять, десять… Вот так и вся жизнь: как идет – не видишь, а потом взглянешь и замечаешь – пять лет прошло, еще пять, десять…

За окном раздался цокот копыт, потом шаги, и в комнату, пропуская впереди себя высокого человека в бурке, вошел Жильцов. У обоих на груди красовались красные ленты, уложенные и приколотые в соответствии с последним приказом.

Калманов поднял на вошедших бессмысленно равнодушные глаза и перевел взгляд на перегородку. Юсов тревожно посмотрел на обмякшего, белого как мел, поручика, потом взглянул на перегородку, уловил там какой-то шум и обернулся как бы за разъяснением к Жильцову, а сам тем временем прикинул, сможет ли выскочить через дверь, если возникшие подозрения подтвердятся. Сначала, когда приехал новый связной, сказал пароль и передал записку Калманова, у Юсова не зародилось и тени сомнения. Просьба приехать, капризы Попова, желание Калманова поскорее убраться – все это вписывалось в ту схему, которая уже сложилась у поручика. Юсов даже не стал докладывать по начальству о своем кратковременном отъезде, не впервой. Подозрение возникло лишь тогда, когда он заметил: чем ближе они подъезжали к расположению красных, тем увереннее и осанистее держится новый связной. А надо бы наоборот! Но когда тот у околицы стал аккуратно прикалывать поручику красную ленту, опасения снова рассеялись. И вот теперь опять появились…

Жильцов, почувствовав, что от него ждут объяснений, широко улыбнулся и, показав рукой на спокойно сидевшего в кресле Попова, громко сказал:

– Вот, господин поручик, человек, которого вы хотели видеть!

– Разрешите представиться: Попов… Председатель следственной комиссии при Главном штабе…

В следующую секунду Жильцов и выскочившие из-за перегородки боевики уже заламывали контрразведчику руки.

– Предатель! Слизняк! – с ненавистью глядя на Калманова, хрипел Юсов, но тот продолжал разглядывать свои почти прозрачные пальцы.

– Прекратить! – крикнул Попов. – Успокойтесь, поручик, и постарайтесь ответить на мои вопросы. Что собираются предпринять в связи с нашим выходом из окружения?

– Идите вы к чертовой матери! – выругался Юсов. – Жаль только, что веревку на твоей, сволочь, шее уже не я затягивать буду! Но ничего…

– Раньше вы, Юсов, были великодушнее – вместо веревки пулю обещали! это произнес вошедший в комнату Павлищев.

– И ты здесь, лакей большевистский! – повернулся поручик к вошедшему. – А с такими, как ты, у нас разговор особый будет…

– Ладно, хватит! – крикнул Попов. – Иван Степанович, у вас есть возражения против приговора революционного трибунала расстрелять обоих.

– Нет.

– Расстрелять? – переспросил Жильцов, выдвигая из ножен шашку. – В отряде и так патронов нет, а я на них буду тратиться. Обойдемся…

– Выполняйте… – приказал Попов.

Из донесения начальника штаба 3-й дивизии Уральского корпуса:

"…В ночь с 4 на 5 сентября исчез офицер контрразведки поручик Юсов. Опрос свидетелей и поиски результата не дали. В связи с его исчезновением оборвана связь с нашим агентом в отряде Кашириных – Блюхера. Обстоятельства выясняются…"

…Из телеграммы командующего Поволжским фронтом полковника Чечека:

"Группа красных… видимо, уходит из-под наших ударов. Последнее противнику значительно облегчено бездействием полковника Колесникова… По имеющимся сведениям, один из казачьих добровольческих полков этого отряда самовольно ушел в Верхнеуральск. Башкирская рота взбунтовалась и приведена под конвоем в Уфу. Под влиянием утомления среди частей отряда существует стремление прекратить боевые действия".

Из телеграммы генерального консула США в Иркутске Гарисса государственному секретарю:

"…положение на Волжском фронте критическое. Новые трудности возникают из-за каширинских большевистских войск, состоящих приблизительно из 6000 пехоты и 3000 кавалерии с 30 пулеметами. Войска эти хорошо организованы и способны прекрасно маневрировать. У нас нет надежных войск против этих сил".

Дневник военспеца Андрея Владимирцева,

выбывшего из строя по ранению

10 сентября. Аскино

Очень болит нога, хотя доктор повторяет, что пулю вынули и рана неопасная. Мы прошли двести верст. Боев почти нет, иногда небольшие перестрелки. В одной из таких стычек застрелили старика Каширина. Так и не дошел он вместе с сыновьями до Красной Армии.

Главные силы белых остались позади. В деревнях нас встречают приветливо, многие крестьяне записываются в наш отряд. Выясняется, что в некоторых селах действовали подполья большевиков. Правда, в деревне Аскино оказался только восьмидесятилетний старик. Остальные, от мала до велика, попрятались в лесу. Старик посмотрел на нас, посмотрел, ушел в лес и рассказал своим, что красные, выходит, не грабят. Жители вернулись. Мы собрали митинг, рассказали о Советской власти, о целях большевиков. Саша разговаривала с крестьянами: белые плели им о нас черт знает что, грозили, что мы придем и всех перережем. А наши боевики помогают мужикам молотить, убирать обмолоченное зерно, вспахивать землю под озимые. Крови никто не хочет, руки устали от винтовок и шашек, руки соскучились по работе.

P. S. Саша рассказала, что Калманова и Юсова приговорили к смерти. Приговор приведен в исполнение.

13 сентября 1918 г., Аскино

Сегодня мне лучше, только в теле ощущается какая-то томящая легкость. Ничего, скоро поправлюсь, потому что впереди еще много дел. Мы подходим к Красной Армии.

В санчасть проведать меня заходил Боровский. Он какой-то растерянный, наверное, мучительно решает, идти дальше с нами или попросту отсидеться в Перми. После ареста и ожидания незаслуженного расстрела он стал очень нервным и вспыльчивым, всех избегает. Я очень удивился его приходу. Прощаясь, он грустно сказал:

– Самое трудное – выбирать самому, даже ошибку потом свалить не на кого…

Мой выбор сделан!

Про несчастного раненого, про меня значит, инспектируя санчасть, вспомнил даже главком. Василий Константинович подошел к моей подводе, спросил о здоровье и рассказал интересный случай про Ивана Степановича, который, как смеясь заметил Блюхер, все-таки решился взять политическую ответственность на себя. Оказывается, Иван Степанович повел отряд на вражеские пулеметы со словами: "Вперед, за мной, за власть рабочих против белогвардейской сволочи!"

– Одним словом, противника отбросили, – продолжал рассказ главком. Подъезжаю я к селу и не понимаю, что происходит. Вижу: стоят два ряда рабочих, а в середине качают Павлищева и кричат "ура"…

Потом забегал Русяев и рассказал, как ездил на встречу с Красной Армией.

Вечером 11 августа его вызвал главком и приказал установить связь с Красной Армией.

– Ты имей в виду, – объяснял Блюхер, – все не так просто, как может показаться! Они не знают о нашем прибытии, поэтому могут принять за белых. Необходимо, чтобы в вас сразу узнали своих!

По приказу Василия Константиновича Русяеву выделили сотню, в которой четверть боевиков была большевиками. Всю ночь мастерили алые банты, привязывали к пикам кумачовые полотнища. Для такого дела даже почистились и починили одежду. Русяев говорил, что утром, когда выступили, лица людей сияли, как начищенные самовары, а сама колонна больше напоминала праздничный парад.

Когда отъехали от Аскино верст двадцать, выяснили, что близлежащая деревня занята какими-то войсками. Пока гадали, белые или красные, пока посылали парламентеров, раздались выстрелы. Одного ранили в ногу.

– Вот так встреча! – удивился Русяев. – Если по красным знаменам стреляют, значит – белые. В атаку, ребята! Но до выяснения оружия не применять. Поняли? Вперед!

Сначала противник отстреливался, но, подскакав ближе, наши увидели, как они скоренько грузятся на подводы.

– Кто в деревне, белые или красные? – спросил Русяев, подскакав к крестьянину.

– Какие белые – красноармейцы тута!

Русяев послал дюжину всадников на лучших конях в погоню.

Отступавшие мчались на подводах, в страхе оглядываясь на догонявших их. Вот уж действительно – комедия. Столько недель пробиваться к своим, чтобы вот так догонять их, будучи принятыми за белых!

Отступавшие пытались залечь и даже стащить с подводы пулемет, начали было отстреливаться, но догонявшие захватили их в "плен".

Красноармейцы, увидев, что нагрянувшие неизвестно откуда "белые" их не рубят и не колют, удивленно опустили винтовки.

– Кто командир? – спросил Русяев.

– Я командир, – выступил вперед низенький красноармеец. – А вы кто такие?

– Мы красные из отряда Блюхера. А вы из какой части?

Командир молчал. В это время подскакали остальные. Увидев казаков, он решил, что попал в руки белых, и понес совершенную околесицу.

– Да ты, браток, не смотри, что они казаки, – успокоил Русяев. – Ну да, казаки из Оренбургского войска. Но красные, наши! Если ты их боишься, я ребят отошлю, а меня отвезите в ваш штаб. Идет?

– Идет! – обрадовался командир, уже приготовившийся к смерти.

Русяев в сопровождении своих недавних "пленных" добрался до штаба батальона, показал мандат, подписанный Блюхером, рассказал о нашем отряде.

Потом Русяев вернулся в Аскино и обо всем доложил Василию Константиновичу, который очень обрадовался. Завтра они едут к Красному командованию. У Русяева сложилось впечатление, что Красная Армия все-таки знала о нашем существовании, хотя и не догадывалась, что нас так много и мы так близко.

…Рука быстро устает… Трудно писать. Ну ничего, скоро поправлюсь…

На этом дневник Андрея Владимирцева обрывается. Далее следует запись, сделанная другим почерком…

Пятая политбеседа с читателем

И снова заглянем в хронологическую таблицу гражданской войны.

Сентябрь 1918 года.

10 сентября – Советские войска освободили Казань.

11 сентября – Реввоенсовет республики определил структуру

действующей армии, введя фронтовую организацию. Издан приказ об

образовании Северного, Восточного и Южного фронтов, Западного района

обороны.

12 сентября – Советские войска освободили Симбирск (Ульяновск).

16 сентября – Учрежден первый советский орден – орден Красного

Знамени…

"Советская Республика – в кольце фронтов" – эта привычная фраза из учебника истории не преувеличение. Взгляните – образованные фронты носят наименование всех сторон света. И все-таки Красная Армия не только успешно обороняется, но и переходит в наступление: отбит у врага родной город вождя мировой революции – Симбирск, взятие которого Ленин назвал целебной повязкой на свои раны.

Крепнет и совершенствуется Красная Армия, возникает и новая воинская символика, отражающая идеалы, за которые бьются красные отряды.

В августе, когда Сводный Уральский отряд сражался в окружении белогвардейских дивизий, наркомвоендел Н. И. Подвойский с фронта направил телеграмму председателю ВЦИК Я. М. Свердлову: "Лучшие революционные солдаты и все связавшие свою судьбу с Советской Республикой командиры жаждут республиканских отличий. Настоятельно высказываюсь за установление знака героя и знака героизма".

2 сентября, когда южноуральцы, отбиваясь от наседавших белогвардейцев, форсировали реку Уфу, на заседании ВЦИК Я. М. Свердлов выступил по вопросу о знаках отличия для храбрейших. Обсуждение предложения было продолжено на Президиуме ВЦИК и образована комиссия, в которую вошли Енукидзе, Веселовский, Ногин. В те дни все делалось стремительно, и через две недели, 16 сентября, в повестке дня ВЦИК, заседавшего во втором Доме Советов (гостиница "Метрополь"), значилось под цифрой "2": О знаках отличия.

Статут ордена Красного Знамени зачитал заведующий крестьянским отделом ВЦИК Митрофанов.

Сейчас это может показаться странным, но раздались недоуменные возгласы: "Орден? Зачем нам орден? Ведь обходились же и без него, награждая героев почетным оружием, а в крайнем случае – просто новым обмундированием!" Но, конечно, статут ордена был принят и утвержден Декретом, потому что это был не просто красивый символ, но знак беззаветного, кровного служения делу Революции. Не случайно он получил имя Красного Знамени, еще 8 апреля 1918 года утвержденного Декретом ВЦИК в качестве Государственного флага Советской Республики и боевого знамени ее Вооруженных Сил.

И очень характерно, что 14 сентября, в канун принятия Декрета о первом ордене, главком Блюхер направил телеграмму такого содержания: "Москва, Совнарком. Пермь, Областком, командующим армиями и всем, всем. Приветствую вас от имени южноуральских войск в составе Верхнеуральского, Белорецкого, 1-го Уральского, Архангельского, Богоявленского, 17-го Уральского стрелковых полков, 1-го Оренбургского казачьего имени Степана Разина, Верхнеуральского казачьего и кавалерийских полков, отдельных кавалерийских сотен и артиллерийского дивизиона. В вашем лице приветствуем Рабоче-Крестьянскую Советскую Республику и ее славные красные войска. Проделав беспримерный полуторатысячный переход по Уральским горам и области, охваченной восстанием казачества и белогвардейцев, формируясь и разбивая противника, мы вышли сюда, чтобы вести дальнейшую борьбу с контрреволюцией в тесном единении с нашими родными уральскими войсками, и твердо верим, что недалек тот день, когда Красное Знамя социализма снова взовьется над Уралом".

Дневник А. Владимирцева обрывается как раз на том месте, когда южноуральцы соединяются с Красной Армией. О трагической причине, оборвавшей записи, я еще расскажу. Но дальнейшие эпизоды, случившиеся после выхода к своим, нет смысла пересказывать: выстроенные в хронологическом порядке сохранившиеся в архивах документы дают полную ярчайшую картину событий.

…15 сентября командующий 3-й армией Р. Берзин направил телеграмму в центр: "Москва, Кремль. Казачий комитет ВЦИК. Сообщаю вам, что в районе Красноуфимск – Бирск наконец нашим частям удалось соединиться с отрядами, в мае отрезанными под Троицком – Верхнеуральском. Во главе отрядов стоят Блюхер, Каширин, казак Томин, есть казачьи части во главе с казачьим офицерством. Первая сотня расположилась в Аскино, в 70 верстах севернее Бирска. Новиков ликует и выехал встречать и снабжать героев, работавших три месяца в тылу противника без всякой связи…"

Одновременно командарм Берзин направил телеграмму Блюхеру: "Военный Совет приветствует Вас и Ваши доблестные части с прибытием в район наших войск. Мы твердо верим, что дружным совместным ударом мы сокрушим дрогнувшего уже врага. Передайте вашим храбрецам наше восхищение и товарищескую благодарность за исторический переход, за славные бои. Военный Совет 3-й армии. Берзин".

Тогда же по телеграфу состоялся разговор главкома Блюхера с его давним знакомым – секретарем Уральского обкома партии Ф. И. Голощекиным.

Голощекин: "Приветствую вас, родной. Весь пролетарский Урал сердечно радуется вашему появлению…"

Блюхер: "…Мы явились к вам, сильные духом и боевым опытом…"

Вы обратили внимание, что в приветствиях слышится не только радость, но и удивление, ведь многие уже считали отряды южноуральцев погибшими. Впоследствии на заседании ВЦИК будет сказано: "Переход войск тов. Блюхера в невозможных условиях может быть приравнен разве только к переходам Суворова в Швейцарии".

20 сентября Уральский областной комитет РКП(б) направил Ленину, Свердлову и Вацетису телеграмму, в которой сообщал: "…Вот краткая история похода этой легендарной армии. Проделав 1500 верст по хребтам Южного Урала, собирая на своем пути небольшие отрядики, отчаявшиеся в торжестве русской революции, они явились, сильные духом и боевым опытом. Окруженные со всех сторон восставшим оренбургским казачеством и присоединившимися к ним паразитами, отрезанные от нашей дорогой рабоче-крестьянской России, без боевых припасов, они отказались от легкого ухода в Ташкент и, несмотря на все трудности предстоящего похода, решили идти к родному старому Уралу… В боях за обладание Верхнеуральском, расстреляв последние патроны, они вынуждены были отказаться от намеченного пути соединения с нами и избрали другой путь – через Уфимскую губернию – и через полтора месяца невероятно трудного похода, выдержав 20 жарких боев, прокладывая себе дорогу почти одними штыками и саблями, разбив противника под Уфой, …наголову разбив польские легионы, части стерлитамакского гарнизона, 6-й чехословацкий полк, 6-й казачий полк, 1-й башкирский полк, 13-й и 14-й уфимские полки, разбив, уничтожив, утопив их в Уфе, отняв у них имеющуюся артиллерию, они пришли к нам, бодрые духом, чтобы совместно с нами вести борьбу за потерянные права трудового народа. Эта сухая передача фактов уже красноречиво говорит, что в лице товарища Блюхера, его полков мы имеем подлинных героев, совершивших неслыханный в истории нашей революции подвиг… Командир товарищ Блюхер – один из самых отважных солдат революции, вождь-стратег. Его биография: московский рабочий, раненный на немецком фронте солдат, большевик, председатель Челябинского революционного комитета и Совета, трижды участвовал в дутовском фронте…"

Пример южноуральцев произвел большое впечатление на бойцов регулярных красных частей. 21 сентября 1918 года Кунгурский городской совет объявил днем чествования прорвавшихся партизан. Газета 3-й Уральской стрелковой дивизии "Часовой революции" вышла с броскими шапками: "Привет героям Рабоче-Крестьянской Красной Армии, товарищу Блюхеру, его рабочим и казацким войскам!"

А 24 сентября газета "Уральский рабочий" писала: "В Кунгур 19 сентября прибыл первый отряд т. Блюхера. Настроение среди прибывших войск бодрое. Под влиянием прихода войск Блюхера произошел перелом в настроении некоторых частей, под влиянием легендарных рассказов о подвигах блюхеровских отрядов наблюдается большой подъем духа и на позиции. Резкое уменьшение количества сказывающихся больными. Н-ый Красноуфимский революционный полк, лучший из полков дивизии, узнав, что части т. Блюхера без сапог, постановил поделиться обувью с героями. Части Блюхера состоят исключительно из добровольцев, проникнуты сознанием необходимости победы и уверенностью в ней и этим сильно влияют на соприкасающиеся с ними части дивизии".

В. И. Ленин, еще не оправившийся от ран, вновь и вновь интересовался подвигом южноуральцев, и член обкома партии А. П. Спунде пишет ему записку: "Дорогой Владимир Ильич! Посылаю вам сведения о Блюхере, о котором мы с вами сегодня говорили. Участвовал почти все время в ликвидации дутовщины. Последний раз ушел из Челябинска против Дутова в начале мая при следующих условиях. В это время он лежал в лазарете, так как вскрылась рана, полученная на войне против немцев… В 8 часов были получены сведения о Дутове, к 10 часам Блюхер был уже в штабе для организации выступления. Был отрезан где-то в районе Оренбурга чехами. Сейчас, пробывши около 4 месяцев в тылу у чехов, вышел к нам где-то около Бирска, увеличив значительно свои войска. При этом он не воспользовался ближайшей дорогой на Ташкент, а выбрал гораздо более трудную – через Урал, идя наперерез Самаро-Златоустовской железной дороге. "Питался" все время чешскими патронами и снарядами.

Товарищи, проведшие с ним предпоследнюю дутовскую кампанию, утверждают, что буквально во всех случаях его стратегические планы на поверке оказывались абсолютно удачными… Поэтому Уральский областной комитет РКП и, конечно, Советов тоже… настаивает на том, чтобы Блюхер с его отрядами был отмечен высшей наградой, какая у нас существует, ибо это небывалый у нас случай…"

Одновременно Военный Совет 3-й армии обратился во ВЦИК с ходатайством, заканчивавшимся словами: "…Мы считаем, что русская революция должна выразить вождю этой горсточки героев, вписавшему новую славную страницу в историю нашей молодой армии, благодарность и восхищение. А поэтому Военный Совет ходатайствует о награждении Блюхера революционным орденом Красного Знамени".

А пока шел этот, как бы сегодня сказали, обмен информацией, наскоро переформированные партизаны почти без передышки вступили в новые бои. 20 сентября 1918 года все отряды южноуральцев (кроме Архангельского, им усилили 5-ю Уральскую стрелковую дивизию) влились в состав 4-й Уральской стрелковой дивизии и составили три из ее четырех бригад. Комдивом стал Блюхер, его помощником – Н. Каширин; И. Каширин, Томин и Павлищев возглавили бригады. 24 сентября они ударили по врагу и погнали его, освобождая населенные пункты. 27 сентября они уже заняли Молебский завод.

Белочешский генерал Гайда в панике телеграфировал: "Красные, усилившись отрядом Блюхера – Каширина, теснят Иркутскую дивизию на Красноуфимском направлении. Срочно необходима ей помощь".

А между тем 28 сентября 1918 года Президиум ВЦИК единодушно решил вручить орден Красного Знамени Василию Константиновичу Блюхеру. 30 сентября, после доклада В. Л. Сосновского о походе южноуральских партизан, Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет принял постановление о награждении В. К. Блюхера орденом Красного Знамени. В октябре 1919 года той же награды был удостоен Н. Каширин, а позже – многие другие бойцы и командиры Сводного Уральского отряда.

У читателя может возникнуть законный вопрос: а не много ли документов приводит автор? Нет, потому что, по моему убеждению, документ порой говорит об эпохе гораздо больше, чем любое, даже очень искусное, изложение. Вчитайтесь, как написаны эти, казалось бы, специфические, чисто военные донесения, телеграммы, представления. Время диктовало вместо сухих слов военного рапорта строки, исполненные высокой поэзии. В самом деле, проведем как бы эксперимент. Вот два фрагмента, относящихся к подвигу южноуральцев:

1. "Смело взглянув в глаза смерти, вы несокрушимой стеной двинулись на врага, имея в сердце своем лишь одно решение: победить или умереть… Воодушевленные горячей любовью к своей свободе и сознанием своего священного долга перед Родиной, медленно, но безостановочно двигались вы среди бушующего моря вражеских войск, двигаясь туда, где ваши братья смыкали свои ряды в борьбе с врагом, где ярко сияла звезда свободы и манила к себе вас, своих верных сынов…"

2. "…изумительный поход переполнен легендарными фактами. Можно представить, сколько за это время вынесли отряды испытаний, как дорого обошелся им этот крестный путь. Только исключительная выносливость, героическое напряжение воли, сознательность помогли им выбраться, и благополучно, из враждебного, кругом бушевавшего омута".

Первый отрывок – из приветствия Реввоенсовета Республики, направленного главкомом Вацетисом и членом РВС Данишевским южноуральским партизанам. Второй принадлежит знаменитому писателю, автору романа "Чапаев" Дмитрию Фурманову…

Из записной книжки автора

(Вместо заключения)

В знаменитой революционной песне есть такие слова:

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут…

Сейчас, когда речь заходит об участниках великих событий, мы говорим: "героические судьбы", "яркие судьбы". А тогда, в пору "невиданных мятежей", для каждого, вступившего в бой, его будущность была прежде всего безвестна, несмотря на горячую веру в победу. Наверное, герой – это такой человек, который, не ведая своей судьбы, борется за будущее так, словно он ясновидящий…

* * *

Дневник А н д р е я В л а д и м и р ц е в а обрывается на записи, сделанной аккуратным, округлым, видимо, женским почерком: "Андрей Сергеевич Владимирцев умер 22 сентября 1918 года от тифа. Похоронен в Кунгуре в братской могиле. Вечная слава герою, отдавшему жизнь за дело Мировой Революции…" Мне думается, слова эти написала Александра Гончарова. Все мои попытки узнать о ее дальнейшей судьбе оказались безуспешными. По воспоминаниям очевидцев, женщина с такой же фамилией погибла в белогвардейском "поезде смерти". Но мне очень хочется, чтобы это оказалось случайным совпадением. Очень хочется…

* * *

И в а н С т е п а н о в и ч П а в л и щ е в. Погиб в марте 1919 года в бою на реке Каме, командуя бригадой 30-й стрелковой дивизии. Вот как пишет об этом В. К. Блюхер: "Полк вел тяжелый оборонительный бой и под напором превосходящих сил противника начал отходить, резервов не было. Воодушевляя бойцов своим личным примером, Павлищев сумел восстановить положение. Когда все атаки противника были отбиты, он спокойно встал и пошел по окопам. В это время его смертельно ранило осколком снаряда".

* * *

П е т р П е т р о в и ч Б о р о в с к и й. Застрелился в Перми в 1919 году. Дореволюционные приятели смотрели на него как на врага, новые товарищи-большевики – как на дезертира, жена видела в нем совершенно чужого человека и воспитывала такие же чувства у дочери. Рассказывают: Боровский надел свой парадный мундир, заперся в кабинете, подобно герою одного бунинского рассказа, выстрелил в виски из двух наганов. Незадолго до смерти он написал стихотворение, которое заканчивалось так:

Конечно, можно жить украдкой

Под звон набатный, вечевой,

Конечно, можно жить над схваткой.

Конечно – да. Но для чего?

* * *

Многие командиры Сводного отряда впоследствии стали крупными военачальниками молодой Советской Республики.

Н и к о л а й Д м и т р и е в и ч Т о м и н (1886 – 1924). Во время гражданской войны командовал сначала бригадой, потом дивизией. Погиб в бою с басмачами. Награжден тремя орденами Красного Знамени.

Н и к о л а й Д м и т р и е в и ч К а ш и р и н (1888 – 1938). В 1920 году он командовал 3-м конным корпусом, за прорыв в районе Мелитополя награжден вторым орденом Красного Знамени, за бои в Северной Таврии и взятие Керчи награжден Почетным революционным оружием. В дальнейшем был на командных должностях, избирался членом ВЦИК и ЦИК СССР. Командарм 2 ранга.

И в а н Д м и т р и е в и ч К а ш и р и н (1890 – 1937). В 1918 1919 гг. командовал сначала бригадой 30-й стрелковой дивизии, а потом Особой казачьей бригадой. Награжден орденом Красного Знамени, был председателем Верхнеуральского горсовета, работал в органах ВЧК – ОГПУ, позже – на руководящих постах в народном хозяйстве. Избирался членом ВЦИК и ЦИК СССР.

М и х а и л В а с и л ь е в и ч К а л м ы к о в (1888 – 1939). Сражаясь против Врангеля, командовал сначала бригадой, а потом дивизией. Награжден двумя орденами Красного Знамени, позже – орденом Ленина. После войны командовал стрелковым корпусом, был начальником командного управления РККА, затем командиром Приморского корпуса и помощником командующего ОКДВА.

* * *

В а с и л и й К о н с т а н т и н о в и ч Б л ю х е р (1890 1938). После окончания похода южноуральских партизан командовал дивизиями, был помощником командующего 3-й армией. В 1921 – 1922 гг. являлся главнокомандующим, военным министром и председателем военного совета Дальневосточной республики. С его именем связаны такие важнейшие военные операции, как штурм Перекопа (1920) и взятие Волочаевки (1922). После гражданской войны командовал 1-м корпусом, Ленинградским укрепленным районом. С 1924 по 1927 год являлся главным военным советником революционного правительства Китая в Гуаньчжоу, затем – помощником командующего войсками Украинского военного округа. С 1929 года Блюхер командующий войсками Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА). В 1935 году в числе первых советских военачальников получил звание Маршала Советского Союза. Награжден пятью орденами Красного Знамени, двумя орденами Ленина и орденом Красной Звезды. Кандидат в члены ЦК ВКП(б), член ВЦИК и ЦИК СССР, депутат Верховного Совета СССР.

Встречаясь с писателями 22 ноября 1935 года и рассказывая об истории 30-й стрелковой дивизии, продолжавшей путь Сводного отряда южноуральских партизан, В. К. Блюхер заметил, что это соединение "имеет славную героическую историю".

Блюхер сравнивал рейд южноуральцев с рейдом таманцев, описанных Серафимовичем в "Железном потоке". Отрезанные от Красной Армии, таманцы прошли по тылам врага 500 километров, южноуральцы – 1500, в ходе боев и те и другие оказали серьезную помощь регулярным частям, уничтожая противника, взламывая его тылы, сея панику, нарушая планы белого командования. Есть и еще одно удивительное совпадение: начавшись в разное время (Таманская армия выступила в поход 27 августа 1918 г.), эти два народных, поистине "железных потока" соединились с Красной Армией почти в одно и то же время – таманцы 17 сентября, южноуральцы – 14 сентября.

* * *

Читатель, конечно, обратил внимание, что почти все эти замечательные люди ушли из жизни в одни и те же годы. Уцелев в боях за Советскую власть, они пали жертвами репрессий. Вспоминали они, ожидая расстрела, свой героический рейд, свое легендарное начало? Наверное, вспоминали, наверное.

Все это мы должны знать и помнить.

* * *

О рейде Блюхера – Кашириных сразу же, по свежим следам, были написаны книги. Владимирцев недаром чувствовал в Михаиле Голубых будущего писателя. В 1924 году одновременно с "Железным потоком" он опубликовал документальную книгу "Южноуральские партизаны", а в 1927 году выпустил историческую повесть "Лава", посвященную рейду. Стал литератором, журналистом и ротный командир стерлитамакцев Иван Маркелов (Недолин). Его перу принадлежат книги "Рейд Блюхера" и "Перевал", вышедшие вскоре после событий и переизданные в наше время.

Начиная со второй половины пятидесятых годов, как бы стараясь восполнить два десятилетия молчания, выходят одна за другой книги, повествующие об "огненном прорыве" южноуральцев. Это – сборники воспоминаний "Партизанской дорогой" (1957) и "Легендарный рейд" (1959), книги-исследования И. Плотникова "Десять тысяч героев" (1967) и В. Душенькина "Уральский рейд" (1973). В этих изданиях я нашел много важных фактов, эпизодов, обобщений, на которые опирался, работая над повестью. Страницы, посвященные знаменитому походу, с которого началась слава Блюхера, есть во всех книгах о жизни замечательного военачальника, в книгах Ф. Гарина, Н. Кондратьева, А. Владимирова, в журнальных и газетных публикациях.

Все эти работы, но особенно книги очевидцев М. Голубых и И. Недолина, помогли мне воссоздать (во всяком случае, попытаться воссоздать) события, происходившие задолго до моего рождения.

В 1984 году в Свердловске вышла книга Василия Васильевича Блюхера, сына прославленного маршала, называется она "Военными дорогами отца". Из книги узнаешь о том, что на месте многих боев от Верхнеуральска до Кунгура теперь установлены памятники и мемориальные доски, что уральская молодежь собирает по крупицам материалы по истории рейда, что дорогами Сводного отряда прошла не одна экспедиция, возглавляемая участниками тех событий.

* * *

И последнее. Как вы, наверное, догадались, Андрей Владимирцев – лицо вымышленное, а его дневник – более или менее удачная стилизация. Но людей, подобных ему, в стране, охваченной огнем гражданской войны, были сотни, тысячи.

Неслучайно М. А. Булгаков назвал свою знаменитую пьесу "Дни Турбиных". Это были и их дни, дни их выбора, от которого зависело многое.

Сделав свой выбор, Владимирцев, Павлищев и другие герои нашей книги не получали никаких выгод, кроме права умереть за молодую Советскую власть. За боем бой! В ту пору жизнь меряли боями, а не годами. Если считать бои, мои герои прожили долгую, насыщенную, полную опасностей, многотрудную жизнь, а если считать по годам…

За боем бой…

Content

Поляков Юрий
За боем бой
(Повесть)

Дом Ипатьева

Дневник прапорщика Андрея Владимирцева

Первая политбеседа с читателем

Дневник адъютанта 1-го Уральского полка Андрея Владимирцева

Вторая политбеседа с читателем

Дневник адъютанта 1-го Уральского полка Андрея Владимирцева

Заговор

Дневник адъютанта 1-го Уральского полка Андрея Владимирцева

Новые обстоятельства

Дневник адъютанта 1-го Уральского полка Андрея Владимирцева

Измена

Дневник военспеца Главного штаба Сводного Уральского отряда Андрея Владимирцева

Следственная комиссия

Третья политбеседа с читателем

Дневник военспеца Главного штаба Сводного Уральского отряда Андрея Владимирцева

Коробка папирос

Дневник военспеца Главного штаба Сводного Уральского отряда Андрея Владимирцева

Четвертая политбеседа с читателем

Дневник военспеца Андрея Владимирцева, выбывшего из строя по ранению

Развязка

Дневник военспеца Андрея Владимирцева, выбывшего из строя по ранению

Пятая политбеседа с читателем

Из записной книжки автора (Вместо заключения)