Пригород

ПРИГОРОД

Роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Посреди парка, извиваясь, текла река… Она то прыгала по крутолобым камням, то величаво ширилась и плавно несла свои воды к большому круглому озеру, в зеркале которого отражались розовые стены дворцов.

К четырем часам, когда начинало рассветать, от реки поднимался туман, и казалось, что это вода выплескивается из берегов. Карабкаясь по береговым кручам, туман растекался меж черных стволов деревьев по всему парку, и статуи словно бы парили в воздухе, не касаясь земли.

Прямо к парку подступали кварталы кооперативных домов. Частные деревянные дома, что стояли здесь раньше, снесли лет десять назад, и уцелел лишь маленький островок, обманчиво кажущийся издали еще одним парком. Густо, соприкасаясь кронами друг с другом, росли тут деревья…

Туман не успевал доползти до этого островка, истаивал под лучами встающего солнца посреди кооперативных кварталов.

А лучи солнца, ярко осветив крайний дом, радужными бликами вспыхнули во всех его окнах, разбудили жильца с верхнего этажа — Якова Абакумовича Кукушкина…

Кашляя и безжалостно скрипя ступенями лестницы, Яков Авдеевич спустился во дворик, чтобы покурить на скамеечке под старой липой, — его жена страдала аллергией к табачному дыму.

Щурясь, Яков Авенирович рассматривал улочку с нависшими над нею тополями и тихо и светло улыбался, а тень его, схваченная косыми лучами солнца, тянулась по земле, падала на стены старого дома… Дом был старым. Нижние бревна его прогнили, и дом осел, в стенах появились трещины. На этот старый дом и смотрел Яков Аверкиевич. О чем думал, о чем упрямо вспоминал он, щуря свои добрые старческие глаза?

Может быть, о том далеком предвоенном времени, когда в белой рубашке с комсомольским значком на груди, счастливый и беззаботный, кружился Яков Агафонович под звуки пожарного оркестра с длинноногой девушкой из областной партшколы? Или, может быть, вспоминал Яков Акимович годы студенчества? Или… Впрочем, мало ли о чем может думать человек в тихие минуты зарождающегося дня. Едва заметная улыбка дрожала на его губах…

Яков Алексеевич не успел докурить свою папироску, когда во дворе появился гнилозубый Пузочес, волоча за собою гитару.

На ночь дом запирался, и, опаздывая к урочному часу, Пузочес ночевал в лопухах под забором.

— А! — улыбаясь, приветствовал его Яков Ананьевич. — Вот и ангел родины затейливой моей!

И, как всегда, Пузочес был хмур и зол от ушедшего хмеля. Кроме того, ночью у него начинали болеть зубы.

— Сам ты больно затейливый, дед! — огрызнулся он, поднимаясь на крыльцо и задевая за ступеньки дребезжащей гитарой. — Сколько раз уже говорил, что надо говорить: незлобливой. Нез-лоб-ли-вой, дед.

— Незлобливой так незлобливой… — легко согласился Яков Анатольевич. — Я ведь, глубокоуважаемый ангел, со слуха… А со слуха и перепутать можно, а?

— Ага… — хмуро отозвался Пузочес. — Только ты, дед, чего-то всегда одинаково путаешь…

Он сердито пнул ногой тяжелую темно-коричневую дверь, и она, заскрипев, распахнула перед ним лабиринт коммунального коридора.

Стараясь не шуметь, Пузочес поднялся на второй этаж и — на цыпочках! — вошел в свою комнату. Здесь ему не повезло. Пробираясь к своей раскладушке, он задел гитарой за стул, и гитара тревожно загудела.

— У-у! Дура… — зашипел на нее Пузочес, но было уже поздно. На диване, где спал брат, заскрипели пружины.

— Ты? — поднимая над подушкой тяжелую голову, спросил Васька. — Котуешь?

— Котую! — зло ответил Пузочес и, уже не таясь, швырнул в угол гитару. Не снимая туфель, повалился на раскладушку.

— Да мне-то что… — опершись на локоть, Васька потянулся к пиджаку, в кармане которого лежали сигареты. — Ты там, на столе, посмотри… Повестка тебе пришла.

Словно пружинка из сломанной заводной игрушки, вылетел из раскладушки Пузочес.

— Какая повестка?!

— В военкомат… — Васька уже раскурил сигарету и сейчас пальцами счищал с кончика языка табачные крошки. — Откотовался, елки зеленые…

— Так ведь осенью же набор… — разглядывая казенный военкоматовский бланк, пробормотал Пузочес. — Я же думал, что еще успею куда-нибудь сунуться.

— Досовался! — Васька скомкал пальцами сигарету и швырнул ее в угол.

Разбуженная голосами сыновей, поднялась мать, которую все соседи звали тетей Ниной.

Она раздернула цветастую занавеску и тяжело вздохнула. Сыновья опять ругались. Медленно прошла тетя Нина по комнате, взяла с подоконника коробку со шприцем и вышла. Спускаясь по лестнице на кухню, она тяжело дышала. Опять — от расстройства — у нее начинался приступ астмы.

Робко и незаметно жила на этой земле тетя Нина. Незаметно выросла, незаметно родила сыновей, незаметно вырастила их и теперь, так же незаметно, как незаметно делала все, заболела…

Ей не исполнилось еще и пятидесяти лет, а выглядела она уже дряхлой старухой. Хватаясь за перила лестницы, она не могла выдохнуть из себя воздух, и глаза ее пучились. Она натужно хрипела, но сквозь боль и удушье неотрывно думала о сыновьях. С тех пор как Васька вернулся из заключения, сыновья ругались чуть ли не каждый день.

Задыхаясь злым кашлем, тетя Нина разожгла газ и поставила на огонь коробку со шприцем. Надо было прокипятить его. Астма мучила ее уже пятый год, и за это время тетя Нина привыкла справляться с приступами болезни собственными силами. Может быть, поэтому никто в доме — даже сыновья — не верили в ее болезнь.

Разбуженная сухим кашлем тети Нины, проснулась Матрена Филипповна, директор текстильной фабрики, проживающая в двухкомнатной квартире с отдельным входом на первом этаже. В квартире Матрены Филипповны были и свой туалет и своя кухня и даже некое подобие ванной комнаты, но Матрена Филипповна предпочитала пользоваться общей кухней.

Запахнувшись в яркий заграничный халат, она возникла в проеме кухонной двери. На пороге Матрена Филипповна остановилась и удивленно подняла тонкую подщипанную бровь — ее конфорка была занята. И осмелилась на это Нина Могилина, которую Матрена Филипповна искренне считала — в холодную погоду Нина топила печи в ее квартире — своим истопником.

— Это что такое, а? — не повышая голоса, медленно проговорила Матрена Филипповна.

— Ой! — вскрикнула тетя Нина. — Ради бога, извините, Матрена Филипповна!

И забыв, а вернее страхом переборов приступ, она голыми руками схватила металлическую коробку и переставила ее на свою конфорку.

Руку она, конечно, обожгла, но, прежде чем почувствовать боль, обмахнула уголком шерстяного платка конфорку и лишь после осмелилась кашлянуть, прижимая платок к губам.

— Ну что ты, Нина… — Матрена Филипповна величественно вступила в кухню. — Зачем же так? Мы ведь соседи все-таки… Я только амбулатории твоей не люблю.

Задыхаясь от застрявшего в легких воздуха, тетя Нина докипятила шприц и вышла в коридор, чтобы там, на приступочке, возле туалета, сделать себе укол. Матрена Филипповна слегка пожала полноватыми плечами…

В городе, а особенно на фабрике, где директорствовала Матрена Филипповна, ее считали образцом подлинного бескорыстия.

Трудно, почти невозможно в наш ироничный, себялюбивый век добиться простому человеку такой репутации, а Матрене Филипповне она далась без труда.

Уже несколько раз завком выделял ей благоустроенную квартиру, но каждый раз Матрена Филипповна отказывалась от нее в пользу более нуждающихся в жилье. Вначале она пожертвовала свою квартиру молодому, но уже обремененному большой семьей специалисту. Потом уже обдумала, как расставит в новой квартире мебель, но накануне переселения увидела в своем рабочем кабинете мать-одиночку из общежития. С двумя близнецами и множеством разноцветных пеленок мать-одиночка прочно расположилась на столе Матрены Филипповны и уходить не собиралась. Ушла она в квартиру, куда Матрена Филипповна еще не успела перевезти мебель.

И постепенно это превратилось в традицию. Матрена Филипповна знала, что и на этот раз, когда получит ордер, что-нибудь да случится, что помешает ей переехать, переселиться из этого прогнившего насквозь дома.

И все-таки никто из многочисленных почитателей Матрены Филипповны, превозносивших на разные лады ее бескорыстие — а что в наше время может быть бескорыстнее, чем пожертвованная другому человеку квартира, в которую ты уже собираешься перевозить вещи, — не догадывался, что помимо бескорыстия была в Матрене Филипповне столь не вяжущаяся с ее суровым и властным обликом сентиментальность, которая так же, как и бескорыстие, многое определяла в ее поступках.

Семнадцатилетней студенткой въехала Матрена Филипповна в свои смежные комнаты… Часто тогда, по вечерам, медленно втеснялся во двор тяжелый черный «ЗИС-110», и соседи торопливо пятились от окон… Они знали, что любовник их семнадцатилетней соседки работает… говоривший неестественно понижал на этих словах голос и боязливо оглядывался по сторонам: «Там… Понимаете?»

Любимый и первый мужчина Матрены Филипповны был тогда большим человеком, и, завидев номер его машины, милиционеры останавливали движение, чтобы пропустить властно мчащийся «ЗИС».

Потом этот человек в генеральском мундире исчез, но и сейчас, словно они расстались только вчера, помнила Матрена Филипповна его железные руки и немигающе голубые глаза. И когда она слышала окутанное кровавой дымкой легенды его имя, вспыхивала вся, и сердце билось так же часто, как тридцать лет назад.

Никто не мог сравниться с ним — первым! — да Матрена Филипповна и не пыталась сравнивать, хотя внешне все у нее складывалось благополучно, все совершалось своим чередом. Она благополучно закончила институт; когда подошло время, так же благополучно вышла замуж, но и тогда ее жизнь почти не изменилась. Мягкая и уступчивая по натуре, Матрена Филипповна самовластно — должно быть, от имени того, чей образ берегла в своем сердце, — командовала и соседями, и мужем. Когда же муж надоел, Матрена Филипповна подыскала ему место директора школы в далеком онежском поселке, и муж — невзрачный человечек, по имени Коммунар, — безропотно уехал в ссылку и теперь появлялся только летом, да и то ненадолго. Матрена Филипповна заранее покупала ему путевку в санаторий.

Многое, слишком многое связывало Матрену Филипповну с этим старым, прогнившим насквозь домом… Здесь прошла молодость, здесь, во дворе, под старыми липами, стоял когда-то черный «ЗИС» и тревожно, словно угольки, тлели в сумерках его подфарники.

Так стоит ли удивляться, что, как только приближался день распределения квартир, Матрена Филипповна сразу теряла всю свою обычную решительность и целыми вечерами сидела в комнатах, где все вещи стояли, как стояли тогда, и тосковала, не умея расстаться с неудобным, но дорогим памятью жилищем…

Матрена Филипповна неторопливо помешивала серебряной ложечкой овсянку и думала, что скоро опять нужно будет решать вопрос с переездом, и неизвестно, сможет ли она решиться теперь…

Как раз в эту минуту впорхнула на кухню сухонькая жена Якова Андреевича — пенсионерка тетя Рита. Она всю жизнь проработала пионервожатой и сейчас по-прежнему заплетала волосы в тощенькие косички.

— Как отдохнули, Матрена Филипповна? — заметив печаль на державном лице соседки, поинтересовалась она. — Сердце не мучило?

— Плохо я спала, Рита… — не отрывая глаз от кастрюльки, ответила Матрена Филипповна. — А сердце что ж? За день так нарасстраиваешься, что железным нужно ему быть, чтобы не болело.

— Не жалеете вы себя, Матрена Филипповна, — скорбно вздохнула тетя Рита и бочком придвинулась к своим конфоркам.

— Что ж? — убавляя огонь, отозвалась Матрена Филипповна. — Ведь кому-нибудь, Рита, надо и себя не жалеть…

Голоса женщин разбудили жильца из бывшей столовой — соседней с кухней комнаты — сотрудника местной газеты Марусина.

Марусин посмотрел на часы, но они стояли. Пытаясь определить время, Марусин прислушивался к голосам на кухне, а сам рассматривал мохнатый от пыли электрический провод, свисающий с потолка из рук шаловливого Амура.

По замыслу скульптора, сделавшего когда-то этот плафон, Амур улыбался, но сейчас пыли на плафоне накопилось столько, что в уголках рта шаловливого мальчика обозначились горькие складки — и улыбка сделалась вымученной. Не по-детски мудрыми стали и глаза Амура. С болью и состраданием смотрел на нового — Марусин всего три месяца как поселился в этой комнате — жильца крылатый мальчик.

Зевнув, Марусин накинул халат и вышел на кухню, чтобы сварить кофе.

Отдышавшись после укола, вернулась туда и тетя Нина, и на кухне сразу стало тесно. К тому же в эту веселящую его сердце тесноту не замедлил ввернуться и Яков Андронович, уже успевший докурить свою папироску.

Яков Анисимович по отдельности поздоровался со всеми, а Матрене Филипповне — он работал на фабрике завпроизводством — даже поцеловал руку.

— Какой же вы, право, невозможный! — шутливо сказала та, отбирая руку. — А что вы вчера так долго спать не ложились? Я вставала капель выпить — у вас свет горел…

— О! — готовно откликнулся Яков Антонович. — Да! Да! Свет, действительно, горел, уважаемая Матрена Филипповна… Видите ли, я… Я не могу спать без света! Рита ругается, а я говорю: во всех приличных домах, Рита, спят со светом.

— Да где ты видел, мошенник, приличные дома?! — изумилась тетя Рита. — Ты же ведь, разбойник, всю жизнь просидел в тюрьме, пока я тебя не взяла оттуда!

— Вот-вот! — Яков Аполлинариевич залился мелким смехом, и глаза его повлажнели. — Вы видите? Вот так она всегда и говорит мне! А что я могу сказать ей в ответ? Да. Я восемь лет сидел в тюрьме во времена культа личности. Уй, как это много — восемь лет для живого человека! А там все спят со светом, и вот я не могу заснуть без электричества.

И он смеялся, а следом за ним смеялась Матрена Филипповна. Тетя Рита и та улыбалась, хотя ничего смешного не находил Марусин в словах Якова Аполлоновича. И тогда тетя Нина прижимала к груди руки и умоляюще просила: «Тише, пожалуйста… Дети спят».

Детьми она называла своих великовозрастных сыновей: Ваську-каторжника и Пузочеса. Вот это, действительно, было смешно, но все сразу смолкли, а Марусин, опустив глаза, спешил скорее уйти из кухни — благо кофе был уже готов.

Дымок от кофе стлался над раскрытой книгой Батюшкова, и сквозь него особенно печальными и задумчивыми читались строки элегии: «В священном сумраке дубравы задумчиво брожу и вижу пред собой следы протекших лет и славы…»

Марусин сморщил нос и рассеянно поднял глаза к скорбному Амуру, своему ангелу-хранителю с потолка.

Вот уже три месяца жил Марусин в этой комнате, но так и не сумел пока привыкнуть к своему жилью. Всё: и отношения между соседями, и этот мальчик на потолке — казалось ему странным. Впрочем, что ж? Пыль прежней, не известной Марусину жизни лежала здесь повсюду…

Проползла по плафону муха, и сразу лицо каменного мальчика изменило выражение. Теперь улыбка его стала откровенно ироничной. Впрочем, и этому не удивлялся Марусин. Он уже давно установил, что существует некая таинственная связь между человеком, проживающим в этой комнате, и ангелом, летающим под потолком.

«В конце концов, не может не быть связи… — размышлял Марусин. — Пыль — продукт моей жизнедеятельности. Пыль оседает на лице божества, и, следовательно, в изменении выражения его и заключается предсказание судьбы».

И снова морщил нос Марусин, но по-прежнему неясен был ему смысл пророчества. Горькие складки, залегшие в уголках рта крылатого мальчика, никак не вязались с успешным ходом Марусинских дел.

«Следы протекших лет и славы…» — задумчиво повторил Марусин прочитанную строку и вздохнул…

Конечно же, могло быть и так, что Амурчик просто устал. Ведь, когда его вылепили, этот дом был дачей, и здесь, в столовой, собиралась за столом большая веселая семья, и он летал над ними, счастливыми. И сам был счастливым… Но с тех пор столько людей, столько судеб прошло перед ним, что и он устал, превратился в циника. Так думал Марусин.

А за окном совершалась утренняя жизнь. Многие жители городка работали в Ленинграде и спешили сейчас на электрички. На автобусной остановке уже собрался народ, когда из-за куста сирени появился дворник.

Коротенький и потому кажущийся неестественно толстым, с окладистой черной бородой, еще более подчеркивающей несуразность роста, шаркая метлою по асфальту, он двинулся к желтому флажку, не обращая внимания на людей. И было непонятно, то ли мусор хочет он размести, то ли людей — те только шарахались от его метлы.

Допивая уже остывший кофе, Марусин видел, как подошла к автобусной остановке Матрена Филипповна, затянутая в фирменное платье. Остановившись, она окликнула дворника. Тот перестал махать метлой и обернулся. Пальчиком Матрена Филипповна указала на обертку от мороженого, и, чертыхнувшись, карлик вернулся, подобрал бумажку и только после этого снова взялся за метлу. Как раз в это время из желтых ворот автопарка выехал автобус, и остановка сразу опустела.

Матрена Филипповна медленно двинулась по переулку.

И сразу же на опустевшей улочке появился Васька-каторжник. Возле остановки он задержался. Ковыряя спичкой в зубах, о чем-то поговорил с карликом, потом отбросил спичку, засунул руки в карманы и, чуть сутулясь, вразвалочку зашагал по улице вслед за Матреной Филипповной — он работал на фабрике наладчиком.

Размышления о мальчике с потолка, наблюдение за уличными сценками отвлекали Марусина от чтения, и за утро он осиливал всего две-три страницы Батюшкова. Сегодня тоже было так. Марусин взглянул на часы и увидел, что уже пора идти в редакцию. Вздохнул и с сожалением отложил книгу.

Из бывшей столовой было два выхода. Один — через лабиринт коммунального коридора и другой — через веранду на улицу.

Марусин возился с заржавевшим замком, прилаживая его на дверь веранды, когда на остановке появился Прохоров, врач городской больницы.

Марусин знал Прохорова еще по Заберегам, небольшому поселку на Онежском озере, где Марусин родился и вырос, а Прохоров отрабатывал распределение после окончания мединститута. Теперь, сделавшись снова соседом — Прохоров жил в этом же доме, только квартира его имела отдельный выход, — Марусин долго удивлялся тому, как чудесно свела его судьба с товарищем по студенческим каникулам. Но стоило ли удивляться? Почти вся молодежь уезжала из Заберег и устраивалась где могла, наводняя пригороды Ленинграда. И это коренные заберегцы… А что ж говорить о приезжих, таких, как Прохоров…

И все же, понимая все это, Марусин тогда не сумел скрыть удивления, когда в посолидневшем, довольно-таки респектабельном человеке узнал заберегского Прохорова.

— Ты же Забереги переделывать собирался… — сказал он, вспоминая страстные монологи, которые слышал от Прохорова, приезжая на студенческие каникулы в Забереги.

Прохоров важно надул щеки.

— У меня теперь другая задача… — торжественно возвестил он.

Он ожидал, что Марусин будет расспрашивать его, но тот даже и не поинтересовался: какая же это задача стоит теперь перед Прохоровым? И тогда вся важность схлынула с Прохорова, и он, как и прежде в Заберегах, волнуясь и перескакивая с одного на другое, рассказал все. Он переехал в этот город из Заберег потому, что старшему брату дали новую квартиру, и ему нужно было вернуться, чтобы не потерять старую, но это, в сущности, ничего не значит, он по-прежнему много думает и — Прохоров со значением облизнул губы и таинственно понизил голос — у него теперь много  н о в ы х  з н а к о м ы х.

— Новых?

— Да… — лицо Прохорова стало совсем таинственным. — Тех, что о жизни думают…

— А! — Марусин зевнул. — Ну да, конечно… А что же ты не женишься, если квартира есть?

Вышло довольно бестактно, и Прохоров сразу замолчал, обиженно надув щеки. С тех пор он больше никогда не рассказывал Марусину о своих  н о в ы х  з н а к о м ы х… Только здоровался при встречах.

Но сегодня Прохоров был чем-то расстроен.

— Здравствуй… — сказал Марусин, пытаясь замкнуть забастовавший замок. — Как дела?

— Так… — ответил Прохоров и хотел пройти мимо, но вдруг вспомнил подходящую, услышанную еще в Заберегах пословицу и чуть задержал шаг. — Дела, как сажа бела… — невесело пошутил он.

— А что так? — удивился Марусин.

— Мобилизовали меня, Марусин! — коротко ответил Прохоров. — Все планы к черту летят. Призывников буду две недели осматривать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Текстильная фабрика, где директорствовала Матрена Филипповна, размещалась в трехэтажном, еще до революции построенном здании, выходящем окнами прямо на привокзальную площадь. Работали на фабрике в основном женщины, и по утрам, отрываясь от работы, они могли видеть своих мужей, выглядывая в окна. Хмурые и неопохмелившиеся, бродили мужики по площади, ожидая, пока завезут пиво в станционный буфет. Работая, женщины говорили о своих мужьях, о том, как много теперь стали пить, — время за этими разговорами шло быстрее.

Фабрика была очень старой… Уже давно надо было ремонтировать здание, расширять площади цехов, но фабрика числилась в неперспективных, денег на ремонт не удавалось выбить. Тем не менее какими-то никому не ведомыми путями Матрена Филипповна выбила импортное оборудование, и два года назад его завезли в цеха. С тех пор все окончательно перепуталось на фабрике, потому что старое оборудование изъяли лишь частично.

Матрена Филипповна пыталась навести порядок, но заведующий производством Яков Аркадьевич каждый раз отговаривал ее заниматься этим делом сейчас, потому что то не было монтажников, то близился конец квартала, и, чтобы справиться с планом, нужно было вводить сверхурочные часы, а сверхурочницам — им платили по десять рублей сразу после дополнительной смены — на чем-то ведь надо работать… И всегда демонтаж старого оборудования обставлялся такими сложностями, что Матрена Филипповна в конце концов махнула рукой. Она уже отчаялась разобраться в новых, чрезвычайно запутанных порядках, что установились на фабрике, и всецело полагалась на мудрого Якова Арсеньевича — тем более, что план-то фабрика всегда выполняла и даже время от времени завоевывала Переходящее Знамя.

Старое оборудование постоянно ломалось, и возиться с настройкой его приходилось Ваське-каторжнику. Всегда по количеству заявок на ремонт Васька узнавал, работали вчера сверхурочницы или нет.

Вчера работали…

Едва Васька появился в цеху, его сразу же окружили работницы. Но сегодня Васька-каторжник был не в духе. Утренний разговор с братом все еще жил в нем каким-то непонятным ему самому беспокойством.

— После! После! — расталкивая стайку девушек, проговорил он, пробираясь в свой закуток, отгороженный от цеха стальными стеллажами.

Ваське нужно было подумать.

В последнее время он полюбил это занятие.

Усевшись в закутке на металлическую табуретку, он вытащил из ящика стола промасленную, видавшую виды кепку, напялил ее на голову и принялся думать… Медленные и неповоротливые, словно обутые в кирзовые сапоги, мысли, шаркая, возникли в его голове.

Мысли были тоскливые. Васька видел то Ванинский порт с вмерзшими в лед судами, то огромную, заснеженную тайгу и человека, бредущего куда-то по пояс в снегу.

«Я помню тот Ванинский порт…» — чуть прикрыв глаза, тихонько засвистел Васька, и лицо его с правильными крупными чертами, с тяжелыми губами и широким лбом, не закрытым завитушками жестких кудрей, словно бы посветлело. И так красиво было, что Наташа Самогубова, заглянувшая в закуток, чтобы попросить Ваську посмотреть ее станок, остановилась. Долго, затаив дыхание, смотрела на Ваську и не могла оторваться. И может быть, от этого запершило в горле, и она робко кашлянула.

Васька с неудовольствием обернулся, нахмурил брови.

— Василий Степанович, — краснея, проговорила Наташа. — Посмотрите там у меня… Опять линия встанет.

— Опять… — Васька поморщился. — Опять на старье работаете?

— Кукушкин велел… — Наташа опустила голову, словно она сама была виновата в этом.

— Ку-куш-кин… — презрительно проговорил Васька. — Шибко большой начальник Кукушкин, как я посмотрю. Вот пойду сейчас к директору, и пускай сама ремонтирует эти станки, раз Кукушкин велел!

Наташа кротко взглянула на него и ничего не сказала.

— Да что ты смотришь так?! — рассердился Васька. Сорвал с головы кепочку и швырнул ее в ящик стола. — Вот сейчас сразу и пойду к директору!

Возле кабинета Матрены Филипповны Васька-каторжник столкнулся с Леночкой Кандаковой. Леночку звали на фабрике подснежником, потому что работала она комсоргом, а оформлена была на ставку наладчицы. Сейчас Леночка выпорхнула из двери кабинета Матрены Филипповны, и Васька, расставив руки, схапал ее и сильно прижал к себе.

— Пусти! — закричала Леночка. — Ты что это, Магадан Степанович, сдурел, да?

Изловчившись, она вывернулась из Васькиных рук и сразу же — легкий она была человек — весело захохотала и убежала прочь.

Васька посмотрел ей вслед и толкнул дверь с табличкой «Директор».

Матрена Филипповна сидела за массивным столом и подписывала какие-то бумаги. Услышав шаги, подняла голову.

Матрена Филипповна относилась к тем людям, которые, однажды установив определенные отношения с каким-либо человеком, очень неохотно изменяют их. Ваську Матрена Филипповна знала. Васька был ее соседом, Ваську она устроила на свою фабрику наладчиком после того, как вернулся он из заключения. Она иногда видела его, но почти никогда не замечала — слишком далеко отстоял этот человек от интересов Матрены Филипповны, он сливался с серой, безликой массой, которая существовала только для того, чтобы Матрена Филипповна могла руководить ею. И так Васька и должен был существовать, но вот он внезапно вошел в кабинет и, переступив запретную черту, стал конкретным человеком, отношения с которым могли измениться теперь…

— Могилин?! — удивилась Матрена Филипповна.

— Я… — нагло ухмыльнувшись, ответил Васька. Молча подошел к столу и опустился в черное кожаное кресло.

— В чем дело, Могилин?! — в голосе Матрены Филипповны возникла металлическая нотка, заставлявшая трепетать соседок и сослуживцев.

На Ваську, однако, это не произвело впечатления. Он увидел графин с водой и потянулся к нему. Налил стакан и принялся пить. Он не пил, а заглатывал в себя воду, и тяжелый кадык его медленно поднимался к подбородку.

Матрена Филипповна даже растерялась от такой наглости. И тут… Ей показалось… Нет! Этого, конечно, не могло быть… Матрена Филипповна зажмурила от неожиданности глаза, нет! Она мотнула головой, прогоняя навязчивое видение.

Васька допил воду и поставил на стол стакан.

— Долго еще? — устремив на Матрену Филипповну тяжелый взгляд, спросил он.

— Что? — растерялась та.

— Долго еще мне с этим старьем возиться?

— А! — Матрена Филипповна машинально провела рукой, поправляя прическу. — Вот вы о чем… — она улыбнулась. — Но вы знаете, Василий Степанович, я уже давно приказала демонтировать старое оборудование. Однако Яков Артамонович считает, что это несвоевременно: нет людей.

— Ага! — Васька, не мигая, смотрел на Матрену Филипповну, словно бы пронзая ее взглядом. — Нет людей?! А зачем тогда вчера весь цех работал на старье? А?!

И снова Матрене Филипповне что-то знакомое промелькнуло в Васькином лице. Напряженно пытаясь понять, кого же напоминает ей Васька, она пожала плечами.

— Я не знаю… Приказ подписан давно, но я выясню…

Она пометила в перекидном календаре, что надо обсудить вопрос, а какой вопрос — этого написать она не успела. Тяжелые Васькины губы дернулись, выдавливая косую усмешку, и тут ясно увидела Матрена Филипповна, что все это: и то, как, заглатывая, пил Васька воду; и то, как выдавливал тяжелыми губами усмешку, — все это принадлежало тому, п е р в о м у…

— Мы разберемся… — пробормотала Матрена Филипповна, обдумывая, как удержать Ваську, чтобы как следует понять, разглядеть: ошиблась она или нет…

— А как у вас вообще дела? — спросила она и покраснела.

— Какие еще дела?! — Васька набыченно взглянул на Матрену Филипповну. — Дела у прокурора. А у нас делишки.

— Да? — Матрена Филипповна смущенно хихикнула. — А я сегодня утром с Ниной Петровной разговаривала. Мне показалось, что она очень больна.

— А! — Васька нахмурился. — Притворяется…

— Притворяется?! Ну что вы… По-моему, она серьезно больна.

— Может быть, и больна… — Васька провел огромной ладонью по лицу и вздохнул. — Все может быть. Неважные у нас вообще-то дела. И мать больна, и братана в армию забирают. А ему самое время к делу пристраиваться.

— А может быть, я могу чем помочь? — искренне посочувствовала Матрена Филипповна. — Лекарство достать или брату вашему чем-нибудь помочь?

Васька быстро взглянул на директрису. Раскрасневшись, она сидела напротив, и глаза ее блестели.

«Ой-ей-ей! — подумал он. — Да что это с нашей кобылкой-то робится?»

Он не мог поверить своим глазам, но факт был налицо, как говорил знакомый следователь: Матрена Филипповна краснела и волновалась, словно семнадцатилетка.

Но тут же понял Васька, что то, о чем он догадался сейчас, Матрена Филипповна еще не знает…

— Как ему поможешь? — Васька встал. — Так, значит, старые станки ломать можно?

— Да… — Матрена Филипповна опустила к бумагам горящее краской лицо.

В своем закутке достал Васька промасленную кепочку, натянул на голову и снова принялся думать.

Снова медленные и неповоротливые, не мысли, а видения, возникли в его голове. Но не было теперь заснеженной тайги и вмерзших в лед судов… Промелькнула раскрасневшаяся, затянутая в джинсовое платьице Матрена Филипповна, проскользнула легкая Леночка, медленный, возник Яков Архипович. Сузился глаз у Васьки.

Легкому человеку всегда легко. Леночка Кандакова, сколько помнила себя, всегда была легкой. Ей говорили, что надо сделать, и ей не скучно было делать это. Самое трудное — казалось ей — добыть указание, а сделать? Сделать нетрудно. Она — легкая.

И так было всегда. Дома руководили Леночкой родители, в школе — учителя, а здесь, на фабрике, — Матрена Филипповна.

Привлекательная внешне, Леночка рано догадалась, что секрет ее обаяния заключается не только во внешности, а в первую очередь в легкости, с которой готова она выполнять руководящие указания.

И как только она догадалась об этом, она, сама того не осознавая еще, превратила легкость в свою основную профессию.

Вчера после ссоры с женихом она не спала всю ночь. Утром насилу выпила полчашки кофе, а потом, еле переставляя ноги, поплелась на фабрику. Но едва миновала проходную, как сразу преобразилась: походка стала упругой, голова горделиво поднялась, глаза заблестели — снова сделалась Леночка легкой.

За это и любили ее… Не боль свою, не неурядицы несла она людям, а легкость.

Матрена Филипповна, измученная узким джинсовым платьем, улыбалась, объясняя Леночке, что сегодня нужно провести в конце дня собрание, посвященное наставничеству.

— Очень важно… — сказала Матрена Филипповна, улыбаясь. — Есть указание, понимаешь?

— Конечно! — блестя глазами, ответила Леночка. И правда, как же ей было не понять, если среди таких разговоров прошла вся Леночкина жизнь: ее отец, Кандаков, был первым секретарем райкома партии.

Профессия обязывает, но профессия и помогает. Легкость была Леночкиной профессией, и если в проходной она обязывала ее подтянуться, то теперь, когда указание было получено и нужно было только выполнить его, Леночке стало по-настоящему легко. Все ее существо наполнилось смыслом.

Весело отмахнувшись от схапавшего ее в объятия Васьки-каторжника, бежала Леночка по цеху.

— Верочка! — кричала она на ходу. — Ты взносы платить думаешь?

— Нюра! — она разговаривала уже с другой девушкой. — Не получается пока с общежитием… Говорят, подождать надо. Потерпишь, милая?

И с кем бы она ни разговаривала, всем сообщалась ее легкость: и Вере, с которой она требовала взносы; и Нюре, которой она так и не выхлопотала общежитие.

Улыбаясь, смотрели вслед Леночке девушки.

А она уже скрылась за обитой кожей дверью, на которой висела табличка: «Товарищ Кукушкин».

Яков Афиногенович сидел у себя в кабинете один. Он хмурился, листая какие-то бумаги, но как только увидел Леночку, расплылся в улыбке.

— Как у вас с Броней дела? — поинтересовался он, усаживая Леночку на черный кожаный диван.

— Все хорошо, Яков Африканович, — опуская глаза, ответила Леночка. — Он очень занят, а так все хорошо…

Яков Богданович заметил ее смущение.

— Ну-ну… — усаживаясь рядом, проговорил он. — Все будет отлично. Не надо из-за пустяков ссориться. Мужчина, если он настоящий мужчина, а не так просто чешет пузо, он и должен быть занят. Ведь не зря русская пословица говорит: делу время, а потехе час…

— Если бы час… — тяжело вздохнула Леночка. — Мы иногда целыми неделями не видимся…

Яков Борисович понимающе покивал.

— Ничего… Вот распишетесь и насмотритесь друг на друга. А я, между прочим, вам и подарок уже приготовил.

— Да? — Леночка подняла голову. — А какой?

— Секрет! На свадьбе увидите.

— Ладно! — Леночка встала и двинулась уже к двери, но тут же остановилась, хлопнула себя ладошкой по лбу.

— Ой, какая же я глупая! — сказала она. — Чуть не позабыла о главном. Ведь мне сегодня надо совещание проводить по наставничеству. Я посоветоваться хотела. Понимаете, мы с Матреной Филипповной решили, чтобы все, так сказать, неформально было. Вначале я скажу несколько слов, потом наставник выступит, ну, например, Антонина Ильинична… Она у нас самый старый работник. А потом хорошо, если бы кто-нибудь из молодых девчат выступил и поблагодарил своего наставника за науку. А потом цветы подарим, и все… Вот только я не знаю, кого из девчат взять…

Она не договорила; дверь кабинета распахнулась — и в комнату вошел Васька-каторжник.

— Начальник! — с порога сказал он. — Велено ломать старые станки!

— Давно пора! — обрадовалась Леночка. — Не повернуться от них.

Но Яков Будимирович, как видно, не разделял общего восторга. Озабоченно потер он пальцами лоб.

— Как это ломать? П-п-п… Первый раз слышу об этом.

— Не знаю, — Васька-каторжник подмигнул Леночке. — Не знаю, слышал ты или нет, а мне дунули, что давно приказ такой вышел.

— А! Да-да, — морща лоб еще сильнее, вспомнил, наконец, Яков Вавилович. — Ну да. Было, кажется, что-то… Только, п-п-п, как это вы реально себе представляете? Некому ж этим заниматься. Людей нет!

— А комсомольцы-уголовнички на что? — Васька снова подмигнул Леночке. — Пускай субботник организуют.

— Отличная идея! — обрадовалась та. — Правда! У нас давно никаких субботников не было. Мне и в райкоме комсомола уже указывали на это.

— Субботник… — проворчал Яков Вадимович. — Больно вы скорые. Это дело, п-п-п, обдумать надо. Я думаю, рано еще заниматься этим. Подождем.

— Ждите, — пожал плечами Васька. — А я уже приказ получил, пойду ломать. Ломать не строить…

Он хохотнул и, хлопнув Леночку по спине, вышел.

Яков Валентинович задумчиво посмотрел ему вслед.

— А вот… — сказал он наконец, оборачиваясь к Леночке. — Вот хоть Могилин, например… Чем не подходящая кандидатура? Он Самогубовой операцию объяснял, когда она на фабрику устроилась. Вот о нем и говорить надо. Видишь, какой он самостоятельный.

— Точно! — обрадовалась Леночка. — Ой, как это вы здорово придумали!

Приподнявшись на цыпочки, она быстро поцеловала Якова Валериановича в щеку и через минуту уже разговаривала с Наташей Самогубовой.

— Какая ты красивая сегодня! — похвалила ее и тут же без перехода спросила: — У тебя ведь Могилин наставником был?

— Кем? — переспросила раскрасневшаяся от похвалы Наташа.

— Ну, операцию тебе Могилин объяснял?

— Могилин…

— Вот и замечательно. Надо будет тебе, Наташенька, выступить сегодня. — Оценивающим взглядом Леночка оглянула ее. — Ты и одета как раз хорошо. Понимаешь, надо о наставнике рассказать. Только, чтобы неказенно получилось. Понимаешь?

— Не… — Наташа отрицательно помотала головой. — Не… Я не умею.

— Ой, Наташка! — рассмеялась Леночка. — Да чего ж тут уметь надо? Я тебе все напишу на бумажке, а ты только прочитаешь, и все. Так, значит, договорились? Я занесу тебе в конце смены выступление!

И, не дожидаясь ответа, побежала дальше. Начинался рабочий день, и нужно было работать: собирать, организовывать, подготавливать, договариваться — это и было ее делом, и в этом деле забывались обиды и огорчения.

Перед обедом Леночка снова вспомнила о вчерашней ссоре с женихом, и лицо ее чуть омрачилось, но она тут же догадалась, что надо позвонить редактору газеты и попросить, чтобы прислали корреспондента. Корреспондент напишет, как хорошо прошло собрание, и ее жених, милый Броня — Бонапарт Яковлевич работал ответственным секретарем в газете — узнает, как хорошо работает его невеста, и… все будет замечательно.

Улыбаясь, Леночка набрала номер редактора. Все можно было организовать. Все. В том числе и любовь.

А Яков Валерианович долго неподвижно сидел на кожаном диване в своем кабинете и щурил, щурил добрые глаза, должно быть, обдумывая, как сложится дальше Леночкина жизнь, сохранит ли она и в замужестве свою легкость, от которой так радостно делается людям…

Кто знает, о чем думал Яков Валерьевич, пощипывая поседевшую бровь. Никогда и никому — ни жене, ни сыну — не рассказывал о своих мыслях старый человек — Яков Васильевич Кукушкин.

Наконец очнулся он от своего забытья. Вышел в цех и сразу направился к Ваське, который, отбиваясь от наседавших на него работниц, уже раскурочивал старый станок.

Женщины хватали Ваську за руки, кричали, что на этом станке они зарабатывают в два раза больше, чем на новых. Действительно, на фабрике за сверхурочную работу по порядку, заведенному Яковом Василисковичем, рассчитывались наличными, и на старых станках работницы получали очень неплохо.

— Могилин! — окликнул Ваську Яков Венедиктович.

— Чего? — тот недовольно поднял голову.

— Пойдем-пойдем… — Яков Вениаминович подхватил Ваську под локоть. — Тут вот какое дело, Василий Степанович, получается…

И, отведя Ваську в сторону, долго и путано принялся объяснять, что нужно, не вполне официально, конечно, отвезти в ремонтные мастерские старые моторы — они совсем легкие! — ну, а оттуда обещают прислать кое-что крайне необходимое для фабрики… Только вот беда: послать с моторами некого!

— Так, может быть, вы, Василий Степанович?

— А платить кто будет? — поинтересовался Васька.

Глаза Якова Викентьевича забегали.

— Ага! — сказал Васька. — Все понятно. Иди, дорого́й, своей доро́гой. Ищи другого дурака!

И он уже двинулся было назад к станку, но тут почувствовал у себя в руке какую-то бумажку. Быстро взглянул на нее. На раскрытой ладони лежала пятидесятирублевка.

Думая, что Яков Викторович ошибся, Васька быстро засунул бумажку в карман.

— Ну, ладно уж… — как бы нехотя проговорил он. — Чего надо-то?

Неплохой, удачливый день получался сегодня у Васьки. Он еще не решил, что ему делать с Матреной Филипповной, как обернуть на пользу себе ее симпатию, но что он сделает с нежданной пятидесятирублевкой, он точно знал.

— Ну, рассказывай! — подбодрил он съежившегося Якова Викториновича. — Рассказывай, чего там: куда, где? Кого зарезать надо?

И он оглушительно захохотал, разглядывая совсем смутившегося Кукушкина.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Редакция городской газеты «Луч» располагалась в двухэтажном здании, стоящем возле линии электричек. С равными интервалами проносились мимо поезда, и тогда стекла во всех кабинетах мелко дребезжали.

Вокруг редакции был разбит небольшой скверик, в котором росли деревья с побуревшими от поездной пыли листьями. Вход в скверик украшали гипсовые статуи пионеров. Один из пионеров пытался загнать в кусты гипсовый мяч, другой мчался на гипсовом самокате прямо под электричку, гремевшую за деревьями.

Весной, во время субботника, пионеров по указанию Бориса Константиновича — редактора газеты — покрасили желтой краской, а глаза и трусики — голубой, и теперь даже равнодушному к искусству человеку трудно было не заметить скульптурные группы, украшавшие сквер.

На первом этаже здания размещалась типография, а сама редакция «Луча» занимала, как острили сотрудники, бельэтаж. Примерно треть его площади была отведена под кабинет Бориса Константиновича. Никто из сотрудников не сомневался в разумности подобной планировки: слишком много забот было у их любимого шефа, с ними даже и на этой площади ему было тесновато. А забот у редактора, действительно, было много, так много, что порою не оставалось времени для работы.

Часами сидел редактор в своем кабинете и, надувая щеки, горестно думал о своей непомерной загруженности. Это было даже не думание, а какое-то погружение в состояние озабоченности, где единственным мерилом времени служил грохот проносящихся за окном электричек.

То и дело звонил телефон, но редактор никогда не спешил поднимать трубку. Скосив грустные глаза на аппарат, он долго размышлял: кто это может звонить? Чаще всего телефон смолкал раньше, нежели редактор успевал принять какое-либо решение.

Но всегда в двенадцать часов редактор выходил из своего кабинета. Впереди, обтянутый серым жилетом, важно колыхаясь, двигался живот, а чуть сзади, почтительно отстав, следовала голова. Процессионность была заметна и в лице — щеки заметно обгоняли маленькие, заплывшие жиром глазки.

Первым делом редактор заглядывал в комнатушку, где сидел ответственный секретарь.

— Бонапарт Яковлевич! — остановившись на пороге, поинтересовался редактор. — Будем мы сегодня газету выпускать или нет?

У ответственного секретаря была привычка — улыбкой американского миллионера мгновенно растягивать губы, открывая ослепительно ровные зубы, и тут же так же мгновенно гасить улыбку.

На собеседников это действовало безотказно.

— Непременно! — одарив и своего шефа улыбкой миллионера, ответил Бонапарт Яковлевич. И тут же снял улыбку с лица. — А вы уже подписали макет?

Редактор обиженно запыхтел.

— Еще не смотрел, — разворачиваясь, ответил он. — Времени не было, Бонапарт Яковлевич.

Бонапарту Яковлевичу — человеку с безукоризненной репутацией, одетому в безукоризненный костюм — оставалось только недоуменно поднять бровь… Так было всегда. Вместо того чтобы начать работу над газетой с утра, редактор только после обеда садился смотреть макет, и почти никогда верстка не укладывалась в рабочие часы, а чистые, вычитанные полосы приходили к десяти вечера.

Но у редактора тоже были причины для досады. Действительно, Бонапарт Яковлевич был единственным сотрудником, кроме замредактора Угрюмова, в котором Борис Константинович еще не разочаровался. И конечно, уж от Кукушкина редактор не ждал подобного равнодушия. Уж Кукушкин-то мог бы вникнуть в его, редакторские, многотрудные заботы, а не досаждать ему своей многозначительно — редактор умел видеть, что делается за его спиной — поднятой бровью.

Обидевшись на Бонапарта Яковлевича и приняв решение не смотреть макета до конца дня, редактор продолжал обход своих владений.

Завидев серый жилет, сотрудники успевали за короткие мгновения напустить на себя озабоченный вид. Когда редактор входил в отдел, все уже работали и, должно быть, в душе посмеивались тому, как ловко они обманывают шефа. Глупые… Очень немногие знали в редакции, что Борис Константинович умеет видеть, что было в комнате несколько минут назад, и сейчас его, конечно же, не обманул склонившийся над бумагами Марусин. Редактор ясно представил себе, как всего несколько мгновений назад он заговаривал зубы раскрасневшейся и набирающей сейчас несуществующий телефонный номер Зориной. И Угрюмов тоже напрасно уткнулся в подшивку газет, так что только лысина сверкает на солнце. Совершенно точно знал редактор, что всего минуту назад он тоже точил лясы, развлекая молодых сотрудников бородатыми журналистскими анекдотами.

И все это в то время, когда так немыслимо много забот навалилось на их редактора!

Нет! Не нужно ему ничьей помощи! Но хоть сочувствие-то должно быть… Должно же ощущаться понимание его, редакторской, загруженности. В чем? Ну, хотя бы в честном отношении к своему труду! В максимальном использовании для газеты каждой секунды рабочего времени!

Грустными глазами обвел редактор всю комнату. Никто не замечал его, делая вид, что так увлекла их работа. Только Зорина испуганно косится на него, набирая уже десятую цифру на диске телефона.

Одной из самых трудных забот редактора был прием на работу. Борис Константинович перепробовал, кажется, все. Он пробовал брать по рекомендации, принимал по направлениям, брал по собственной интуиции — и все равно получалось плохо. Каждый год состав редакции обновлялся почти наполовину.

А Марусина редактор взял на работу только потому, что фамилия предыдущего, просидевшего на этом месте три года сотрудника была Ольгин. Ольгин ушел в райком комсомола, и редактор, по-своему, уважал его за это.

Но очевидно, что и этот метод отбора несовершенен. Марусин явно разочаровывал редактора.

— Здравствуйте, товарищи! — наконец проговорил редактор, и сразу все преобразилось. На месте круглой, как репа, лысины возникло сияющее лицо Угрюмова. Зорина торопливо повесила трубку и, одергивая юбку, встала, как встает школьница, когда в класс заходит директор. Только один Марусин буркнул что-то неразборчивое и продолжал писать.

Легкая тень озабоченности пробежала по лицу Бориса Константиновича.

— Вы, Марусин, сегодня что в секретариат сдали? — поинтересовался он.

— Что? — переспросил Марусин, поднимая голову. — А… Что в секретариат сдал? Статью директора Дворца культуры, две заметки… Это сегодня… А что с моей статьей о юбилее парка? Вы прочитали?

Печально посмотрел на него редактор.

Ну разве можно у него, загруженного человека, спрашивать такое? Ну ведь нужно совсем ни капельки не сочувствовать ему, чтобы спрашивать так!

— Прочитаю, когда будет время, — редактор недовольно повернулся к Угрюмову. — Как дела, Александр Степанович?

— Работаем, Борис Константинович! — вставая навстречу шефу, отозвался тот. — Только что закончили составление плана работы на следующий квартал. Будет рубрика: «Человек и его дело».

Лицо редактора потеплело.

— Это неплохо… — просматривая листки, которые передал ему Угрюмов, похвалил он. — Но надо больше людей, Александр Степанович, живого человека надо!

— Зорина! — Угрюмов чуть повернулся в сторону Люды. — Вы слышали?

— Слышала, Александр Степанович! Будут люди.

— Будут… — заглядывая в глаза редактору, доложил Угрюмов.

— Хорошо бы… — редактор тяжело вздохнул. — Так плохо, когда нет людей. В жизни их мало, а если и на страницах газеты не будет, что тогда? — и он сморщил лоб, думая, сказать ли, что на текстильной фабрике сегодня состоится совещание наставников, или не говорить, а потом обругать сотрудников за то, что они проворонили такое ответственное мероприятие. Подумал и решил, что Угрюмову сказать можно.

— Мне звонили, — все еще хмурясь, проговорил он, — что на текстильной фабрике собрание, посвященное наставничеству. Вы сами понимаете, насколько это важная тема.

И он со значением поднял вверх палец.

— Будет исполнено! — не сказал, а отрапортовал Угрюмов, со всей ясностью понимая, что шеф мог бы и не говорить ему о совещании, но вот снизошел и сказал. — Вы слышали, Зорина?

— Статьей или репортажем давать совещание? — спросила та, бледнея от мысли, что могла бы проворонить столь важное для города мероприятие. — Сколько строчек?

— Я думаю, строк двести… — редактор уже жалел, что сказал. Лучше было бы, если бы он завтра покритиковал отдел на летучке. — Лучше, конечно, репортаж. Но теплее… Человечней, пожалуйста. Возьмите выступления и поправьте их как надо, чтобы чувствовался человек, который говорит.

Скоро редактор завершил обход владений и снова скрылся в своем кабинете. Редакция начала оживать.

На стол Бонапарта Яковлевича к трем часам вернулся испещренный красным карандашом макет. Бонапарт Яковлевич тяжело вздохнул и начал переделывать номер. Конечно же, образовались дырки. Бонапарт Яковлевич прошел по отделам, требуя информации. Забегали уже собирающиеся домой сотрудники. Затрещали телефоны. Рабочий день редактора и ответственного секретаря только начинался.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Прохоров ненавидел дни работы на призывном пункте. Острое раздражение возникало в нем, как только он входил в этот длинный зеленый барак, надломленно расползающийся по земле. На первом этаже здания располагалось похоронное бюро, и запах воска и сосновых стружек пропитал насквозь все коридоры, в которых толпились голые призывники.

Прохоров как-то обостренно чувствовал неприличность подобного соседства и мучился, ощущая себя чрезвычайно скверно.

Сегодня к этому голосу совести — так в компаниях у  н о в ы х  з н а к о м ы х  называл свои ощущения Прохоров — примешивалась досада на то, что вчера, в спешке, он позабыл на работе, в городской поликлинике, русско-английский словарь.

Последние месяцы Прохоров усиленно изучал английский язык. Хотя знание языка и не играло решающей роли в отборе претендентов, желающих поехать на работу в Африку, но Прохоров все-таки указал в анкете, что владеет английским, и сейчас наверстывал упущенное.

Язык он учил по старинке. Днем в перерывах между пациентами выхватывал из словаря первое попавшееся слово, а потом, осматривая больного, повторял его про себя. Вечерами он пытался читать одолженный у  н о в ы х  з н а к о м ы х  роман про Джеймса Бонда и искренне радовался, когда отыскивал в тексте знакомые слова.

Сегодня из-за отсутствия словаря, забытого в поликлинике, должен был сорваться весь график изучения английского языка, и Прохоров нервничал. Морщась, вошел он в темное фойе, где крутили для призывников армейскую хронику. Жужжал старенький проектор, потрескивала в нем бегущая лента, а на экране неслись танки, летели самолеты. С трудом пробрался Прохоров к своему кабинету.

К обеду у него разболелась голова.

Обычно Прохоров обедал у родителей, но сегодня бн не пошел к ним. Забежал за словарем в поликлинику, а потом направился к стеклянному зданию ресторана «Волна». Здесь, внизу, в кафетерии, он проглотил две таблетки анальгина, зажевал их невкусной холодной котлетой, а потом принялся за кофе — кофе здесь варили отличный, и сюда, должно быть поэтому, захаживала вся городская интеллигенция.

Прохоров мелкими глоточками пил кофе и рассеянно кивал знакомым, которые то и дело заходили в кафетерий, когда увидел вдруг Леночку Кандакову. Чашка задрожала в руке Прохорова, и он, чтобы не расплескать кофе, поставил ее на стол. Леночка тоже смутилась, увидев Прохорова.

— Что это? — кивая на словарь, спросила она. — Английский язык учишь?

— Да… — сказал Прохоров. — Я в Африку хочу поехать.

И он так посмотрел на Леночку, что та поняла: еще мгновение, и Прохоров скажет то, что говорить не надо.

— Это хорошо… — быстро проговорила она. — Там, в Африке, говорят, очень тепло.

Она говорила, не задумываясь о смысле, говорила, чтобы говорить, чтобы Прохоров не сказал того, о чем уже поздно говорить.

Она знала Прохорова всю свою жизнь. Их семьи дружили, и с трех лет Прохоров начал ухаживать за Леночкой, нисколько не сомневаясь — Леночка тоже в этом не сомневалась, — что со временем они станут взрослыми и превратятся сразу в мужа и жену.

И кажется, они ни разу не поссорились за все долгие годы дружбы. Поэтому, когда они поссорились первый раз — это случилось уже после окончания Прохоровым института, — им обоим показалось, что случилось непоправимое. Прохоров тогда собрал вещи и уехал работать врачом в Забереги, а Леночка осталась совсем одна, и никто — родители делали вид, что не замечают их ссоры — не объяснял, что же теперь делать.

А потом Леночка познакомилась с Бонапартом Яковлевичем Кукушкиным, и ей стало неинтересно читать письма, в которых Прохоров описывал свою заберегскую жизнь.

Конечно же, Прохоров почувствовал это и, бросив заберегские дела, перебрался назад в город, но лучше бы ему не возвращаться. Увидев его рядом с энергичным и подтянутым Бонапартом Яковлевичем Кукушкиным, Леночка удивилась, как же раньше могла она не замечать расхлябанности своего первого возлюбленного.

Через три месяца после возвращения Прохорова из Заберег, она пошла с Кукушкиным в загс и подала заявление.

— Что? — спросила она, не расслышав последних слов Прохорова.

— Кому как, говорю… — сказал тот. — Кому в Африке тепло, а кому так и не очень.

Он быстро взглянул на часы.

— Пойду… — сказал он, краснея. — Обеденный перерыв уже кончился.

И торопливо вышел из кафетерия.

Голова перестала болеть, но на душе по-прежнему было тягостно.

Морщась, Прохоров протиснулся сквозь голых призывников в свой кабинет и, накинув на плечи белый халат, сел за стол.

— Вызывайте, Танечка! — попросил он дежурную медсестру и наугад раскрыл словарь.

«Mincing-machine…» — прочитал он. — Минцен-мэшин…

И закрыл словарь.

— Минцен-мэшин. Мясорубка. Минцен-мэшин…

Двери скрипнули. Очередной призывник вошел в кабинет.

«Минцен-мэшин, минцен-мэшин…» — повторял про себя Прохоров, ослушивая призывника. — «Минцен-мэшин…» Дышите глубже, — это уже вслух. — Спасибо…

Он сел за стол и придвинул стопку карточек.

— Как фамилия? На что жалуетесь? — привычно спросил он и снова повторил: «Минцен-мэшин»…

Процедура осмотра проходила обычно без проволочек, и Прохоров уже готов был написать «годен» и снова раскрыть словарь, чтобы выудить из него еще одно слово, но призывник почему-то медлил. Прохоров услышал укоризненное покашливание и впервые за время осмотра внимательно взглянул на его лицо.

Перед ним стоял Пузочес.

— Не узнали? — сочувственно спросил он. — Голый, поэтому и не узнали.

— Н-да… — Прохоров растерянно потрогал свои волосы. — Действительно, непривычно как-то… — он запнулся. — Без гитары…

От растерянности он позабыл, как называется по-английски мясорубка, и рассердился. Нельзя официальную процедуру осмотра прерывать неслужебными разговорами.

Торопливо согнал с лица растерянность и попытался было построжеть, но было уже поздно — голый Пузочес уселся на край стола и, наклонившись к нему, доверительно прошептал: «Мне в институт поступать надо…»

Голое бедро Пузочеса, покрытое мелкими прыщиками, находилось как раз перед лицом Прохорова.

— Ну, знаете! — вспылил он, вскакивая из-за стола, и тут: «Минцен-мэшин!» — вспомнил позабытое слово и, сам того не желая, расплылся в улыбке.

— А я книжки могу доставать! — обрадовался Пузочес. — Я на черном рынке всех знаю.

— Минцен-мэшин… — вслух повторил Прохоров и тут же спохватился. — Так на что же вы жалуетесь? — строгим и официальным голосом спросил он.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Центром городка справедливо считалась привокзальная площадь. Больше половины горожан работали в Ленинграде, и два раза в день пробирались они сквозь лабиринты ярко-голубых киосков, загромождавших площадь. Поэтому-то и не было в городке более людного места.

Но особенно многолюдно становилось здесь в шесть часов вечера. Идущие почти впритык друг за другом электрички сгружали на перронах толпы, и трудно было протолкнуться на автобусных остановках. А юркие красные автобусы, дребезжа поломанными дверями, сновали по площади, и странно: такие маленькие, они перебарывали многолюдье… Очереди на остановках худели и наконец исчезали совсем. К восьми часам только случайного пьяного можно было увидеть возле желтого флажка. Покачиваясь, он смотрел на пустой автобус и не мог вспомнить: куда ему ехать?

К этому времени закрывались ларьки, и только запоздавшая продавщица газировки катила по опустевшей площади сатураторную тележку, да еще пожилая уборщица подметала заплеванные, закиданные окурками ступени гранитной лестницы, ведущей к перронам, — больше никого не было.

Уборщица домела лестницу и с трудом распрямила уставшую спину… Вокзал опустел и притих, только со второго этажа — там находился привокзальный ресторан — струился в белесые сумерки ядовито-голубой свет и доносились сливающиеся в неясный шум голоса.

За день ресторан успевал прожить целую жизнь.

В семь утра он был озябшим, продрогшим от утренней свежести буфетом-беспризорником. В эти часы толкались в нем неопохмелившиеся граждане в пиджаках с поднятыми воротниками.

К девяти они пропадали.

Уборщица подметала пол, и в чистый просторный буфет лишь изредка заходили пассажиры, чтобы выпить стакан кофе с молоком да съесть диетическое яйцо.

В двенадцать дня остепенившийся беспризорник вступал в новое качество. В соседнем зале начинали кормить комплексными — по 92 копейки — обедами, и буфет постепенно заполнялся представителями местной интеллигенции. Скромно, но чисто одетые, шурша газетами, они терпеливо выстаивали длинную очередь, а потом старательно ели комплексный обед и, расплачиваясь с официантками, предупредительно доставали мелочь. Буфет и зал ресторана выглядели в эти часы особенно скромно и деловито.

А скромная трудовая жизнь, как известно, ведет к зажиточности, и вот: в пять часов, когда меняли скатерти на столиках и цены в меню, когда появлялся, пока еще степенный и важный, швейцар с орденом Красной Звезды на золотом лацкане ливреи, ресторан превращался в солидное заведение, куда не брезговали заходить самые уважаемые и высокооплачиваемые горожане.

Но текли минуты, проходили часы, и ничего — если не считать постепенно краснеющего носа у швейцара — не менялось в облике ресторана, и он, как самодовольный, успокоившийся человек, прямо на глазах  х у ж е л, блекнул и, сам того не замечая, опускался. Последние часы он доживал, как горький пьяница.

Во всех залах было тесно от людей. Над столиками висели тяжелые клубы табачного дыма. Сквозь звон посуды слышались дребезжащие голоса. Уже давно не было мест, но люди шли, и швейцар с орденом на золотом лацкане ливреи, задыхаясь, кричал: «Стой, сука! Стрелять буду!» — но его не слушали, рвались в зал, залитый ядовито-голубым светом.

Ресторан пользовался успехом. Женщины редко заходили сюда, и мужики раскованно напивались и умно разговаривали о положении на Ближнем Востоке и о работе.

Пузочес появился в ресторане в тот момент, когда ресторан, подобно реке, текущей с холмов, словно бы застыл неподвижно, думая, куда ему свернуть…

Пузочес удачно продал в Ленинграде две книжки, и у него появилась десятка, на которую он и собирался посидеть. Он вошел в притихший в это мгновение зал и оглянулся, высматривая, куда сесть. Заметил брата и направился к его столику, чтобы похвастаться своей десяткой, но Васька даже и не спросил, как обычно спрашивал: есть ли у Пузочеса деньги, что он за столик садится? Сейчас он только взглянул на брата и, ничего не говоря, налил ему в рюмку водки.

Миновало короткое мгновение. Прошло… Река мчалась уже по проторенному руслу, и на невидимых глазу кручах бросало, комкало поток посетителей, уже начали в углу горланить песни, а в проходе между залами кто-то — пятачок за пятачком — кормил ненасытный меломан, и тот благодарно орал в ответ разноязыкими голосами эстрадных певцов. У окна опрокинули столик, кого-то вытаскивали из зала на расправу — никто не обращал на это внимания. Кругом звенела посуда, хрипло кричали за столиками раскрасневшиеся мужики.

Только за столиком братьев царил покой и порядок. Утлый плотик в разбушевавшемся потоке страстей…

Васька-каторжник сидел, вытянув в проход длинные ноги, и полузакрытыми глазами наблюдал за разгулом, охватившим уже весь ресторан. Он успел поужинать до прихода брата и сейчас только пил, зато Пузочес жадно поглощал еду и был похож на собачонку, лакающую из миски, — так неуютно сидел на слишком далеко отставленном стуле.

Васька-каторжник посмотрел на него и неожиданно улыбнулся. Сегодня его не раздражали в брате даже гнилые зубы.

— Браток, — попросил он мужика, сидевшего за соседним столиком, — передай-ка инструкцию…

И, развернув меню, принялся изучать, чем еще можно покормить проголодавшегося брата.

— Чего ты добрый такой? — удивился Пузочес. — Случилось что?

— Кто знает… — загадочно ответил Васька. — Может быть, и случилось.

— Хорошая у тебя работа… — притворно восхитился Пузочес, отодвигая тарелки. — Ходишь в белом халате, целый день баб щупаешь, а они тебе еще и спирт дают. Может, и мне к вам устроиться?

— А что?! Давай устраивайся, елки зеленые! Приходи…

— Куда идти-то… — теперь уже по-простому, без подначки, ответил Пузочес. — В армию я, братец, пойду.

Васька сжал ладонью лицо. Что-то представилось ему, что-то промелькнуло вдруг, и, закрывая ладонью глаза, Васька пытался разглядеть: что?

Он налил в фужер водки и одним глотком выпил ее.

— А ты дерись! — наваливаясь грудью на стол, сказал он. — Ты не сдавайся. Ты кусайся за свое место на свете. Понял? Никто не будет за тебя кусаться. Самому нужно!

— Откусался уже… — невесело ответил Пузочес, и Ваське, кажется, впервые с тех пор, как вернулся он из заключения, стало жалко младшего брата. И сразу словно распахнулась хмельная завеса. Ясно увидел Васька то, о чем думал весь вечер, пропивая пятидесятирублевку, совсем не случайно, как он уже догадался, перепавшую ему.

— Не сикай, брательник! — он хлопнул Пузочеса по плечу. — Есть один шанс. Есть, братуха. Только: во! — он сжал волосатый кулак и поднес его к носу брата. — Тогда уже до конца, понял? Я тебя на фабрику инженером устрою, понял?

— Сто рублей, что ли, получать? — скривился Пузочес. — Да я на книжках рублей триста в месяц имею.

— Не гоношись! — Васька хотел рассказать Пузочесу все, что думал, но побоялся. И получалось, что, начав говорить, он тут же смолк, напуская туману, и захмелевший Пузочес усиленно морщил лоб, пытаясь сообразить, что же такое затеял брат.

Двери были уже закрыты, когда братья, поддерживая друг друга, добрались до своего прогнившего насквозь дома.

— Все! — грустно сказал Пузочес. — Придется опять в лопухах ночевать.

— Не сикай! — самодовольно ухмыльнулся Васька и, обойдя дом, постучал в стекло к Матрене Филипповне.

— Кто там? — раздался через минуту ее недовольный голос.

— Я! — сказал Пузочес.

— Кто?!

— Да не слушай ты его, елки зеленые, — оттеснил Пузочеса Васька. — Это я — Могилин.

Загремел засов, и дверь распахнулась.

— Ах! — улыбаясь, сказала Матрена Филипповна. — А я и не узнала вас сразу, Василий…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Снова постучали. Васька-каторжник судорожно дернулся на диване и вскочил. Хлопая глазами, сел и сразу же вспомнил сон.

Приснился Ваське барак. К ним определили вновь прибывшего хлопца, и тот сразу сцепился с Чифирем — главвором барака. Новичок был тщедушный, жалкий, и «бойцы» Чифиря, шутя, измордовали его. Но, очнувшись, хлопец не стих, не покорился власти Чифиря.

— Зарежу! — вытирая рукавом кровь с разбитого лица, сказал он, и «бойцы» снова бросились на него. Теперь били его ногами, и пот струями катился с побагровевших лиц, а сапоги — хряк-хряк! — размеренно входили в копошащийся на полу клубок — все, что осталось от человека.

Ночью Васька внезапно проснулся. В полутьме барака различил он новичка, на ощупь продвигающегося между нарами. Васька тогда застыл, вцепившись пальцами в одеяло, и все равно страшный, нечеловеческий крик сорвал его с нар. Парень бил железным прутом по голове Чифиря, и сырые комочки мозгов главвора летели на столпившихся вокруг заключенных.

Так было наяву, но во сне привиделось, что хлопец подошел вначале к Ваське и велел встать.

— Ты ведь хочешь убить его, — не спрашивая, а утверждая, сказал он. — А раз хочешь, иди и убей!

— Нет! — хотел было сказать Васька, но не смог. Встал. Трясущимися руками взял железный прут и медленно двинулся к нарам, где спал Чифирь.

Чифиря Васька ненавидел потому, что тот заставил его однажды пронести в зону чай. Васька попался с ним и две недели просидел в карцере, а Чифирь лишь захохотал, когда узнал об этом.

Во сне Васька поднял прут, чтобы ударить Чифиря по голове, но в последний момент рука дернулась — и прут с глухим стуком ударился о нары. Чифирь открыл глаза и увидел Ваську.

— Бей! Бей! — закричал рядом новичок, но Васька не мог пошевелиться.

— Ну, все! — Чифирь ловко выдернул прут из рук Васьки и вскочил на ноги. — Если уж решил бить — бей! — сказал он и принялся лупить прутом по голове Васьки, и тот, хотя и понимал, что его убивают сейчас, только удивлялся, что не чувствует боли.

«Тук-тук…» — как стучат в двери, отдавались в голове удары прута.

Снова постучали. Стучали в дверь. Васька тряхнул головой и встал. Пошатываясь, направился к двери, но еще по дороге сообразил, что стучат в дверь к Кукушкиным.

Можно было бы снова лечь, но Ваське стало любопытно: кто это в такую рань беспокоит его дорогого соседа?

Осторожно, чтобы не скрипнуть, он выглянул в щелку. На площадке стоял длинноволосый молодой человек, чем-то очень сильно смахивающий на иностранца, и стучал в дверь Якова Владимировича.

На стук вышла тетя Рита.

— Мне бы Кукушкина! — сказал молодой человек.

— Его нет… — ответила тетя Рита, разглядывая явно незнакомого ей человека. — Он уже на работе. Может, что-нибудь передать ему?

— Нет! — поспешно ответил молодой человек, и тетя Рита, пожав плечами, закрыла дверь.

Закрыл дверь и Васька.

Он зевнул, почесал затылок и вдруг сообразил, что визит этот весьма загадочен. Действительно, что может быть нужно молодому человеку иностранной наружности, которого не знает даже тетя Рита, от бедного пожилого Якова Власовича?

Васька выглянул в окно. Молодой человек стоял во дворе под липой и о чем-то думал.

Нужно было подумать и Ваське. Прошло уже трое суток с того дня, когда Яков Всеволодович выдал ему пятьдесят рублей и когда Васька кое-что понял. С тех пор многое изменилось. Матрена Филипповна замирала теперь, как семнадцатилетка, когда видела Ваську, и готова была делать все, что он скажет.

Много, очень много думал Васька, и промасленная кепочка редко валялась теперь без дела. Часами, нахлобучив ее на голову, сидел Васька в своем закутке и думал о соседе. Все было так непонятно, что от этого думания начинала болеть голова и казалось, что кто-то в кирзачах бродит внутри и пинает мозги сапожищами. И кто знает, что стало бы с Васькиной головой, если бы не пришла ему мысль устроить инженером на фабрику брата и приставить его к делу, чтобы уже никакая падла… далее Васькина мысль ускользала в дебри нецензурных слов.

Мысль эта была из тех, до которых только Васька и мог додуматься. Никому другому она просто не пришла бы в голову. А Васька думал трудно, но уж если додумывался до чего-либо, его было не переубедить.

Нутром, всеми печенками чувствовал Васька, что какие-то темные делишки крутятся на фабрике, и большая деньга плывет кому-то в руки. Вначале Васька думал, что заправляет этими делами Матрена Филипповна, — водились деньги у бабы, да ей-то сам бог велел греть руки, как-никак самая главная… Но, подумав так, откинул Васька это предположение. Слишком проста была Матрена Филипповна для такого дела. И так и этак намекал ей Васька, что знает о всех делишках на фабрике… Матрена Филипповна только хлопала глазами, не понимая, о чем он говорит.

Оставался Яков Гаврилович… Этот мог… Этот знал, наверняка знал что-то, но кто за ним? Вот чего не мог понять Васька. Механика-то была простой. Завод выдавал продукции больше, нежели писалось в план, а разница реализовывалась в пользу компаньонов. Это было понятно, но что понимать, если по всем статьям — Васька верил Матрене Филипповне — все сходилось на фабрике. Думая, что Васька просто хочет расширить свой умственный кругозор, Матрена Филипповна охотно называла все цифры, которые ловко выспрашивал он, и сейчас Васька знал: и сколько завозится на фабрику ниток, и сколько часов требуется для переработки их, и сколько должно получиться материи того или иного сорта. Все знал Васька, и все сходилось. Так где же найти трещинку в этом монолитном храме, воздвигнутом неведомым гением, чтобы самому просочиться через нее туда, выжить хозяина и самому получить все, что сейчас — Васька физически ощущал это — текло мимо.

Яков Геннадьевич, конечно, участвовал в этом деле, но был и еще кто-то, главный… Ведь не может же человек, загребающий такие деньги, жить, как живет сосед? Когда Васька видел Якова Георгиевича в пиджаке с потертыми рукавами, все в нем восставало против этой мысли.

Да… Много разного нужно было обдумать, и тяжелой делалась к вечеру голова.

И сейчас, рассматривая через окно стоящего во дворике молодого человека, думал Васька. Думал о том, зачем появился этот человек в их доме, что нужно ему от Якова Герасимовича, не он ли, этот парень, и есть — главный?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Прохоров плохо провел нынешнюю ночь. Вчера после работы он с родителями пошел в гости к Кандаковым. После ужина отец сел писать с Кандаковым пульку, и Прохоров присоединился к ним, потому что Леночка еще не пришла домой, а увидеть ее и поговорить с ней Прохорову очень хотелось.

Леночка пришла, когда у Прохорова был явный выигрыш. Улыбаясь навстречу ей, Прохоров заказал мизер и сразу же открыл карты.

— А погодите, погодите! — остановил его Кандаков. — Мизер-то у вас, право же, ловленный…

А Прохоров даже и не посмотрел в карты партнеров. Не отрываясь, смотрел он на Леночку, надеясь, что та улыбнется ему, но нет… Леночка только поздоровалась общим «здрасте» и сразу прошла в свою комнату. Больше в течение всего вечера она так и не вышла к гостям.

Когда закрыли пулю и сосчитали, оказалось, что Прохоров проиграл пятнадцать рублей, почти все наличные деньги.

Было от чего расстроиться. В довершение всех неудач Прохоров проспал сегодня на работу.

Когда он проснулся, было около девяти часов.

Не умываясь — только натянул штаны и рубашку — он выбежал на улицу и сразу же столкнулся с молодым человеком, который так заинтересовал Ваську-каторжника.

С этим человеком Прохоров познакомился в Ленинграде в компании у  н о в ы х  з н а к о м ы х. Фамилия у него была странная — Бельё.

Прохоров не помнил, чтобы он приглашал Бельё, и очень удивился, увидев его.

— Ты ко мне?

— Н-н-да, — не слишком уверенно ответил Бельё.

— А я ухожу… — виновато проговорил Прохоров. — У меня на призывном пункте сегодня работа.

— Жалко… — уводя глаза, сказал Бельё. — Жалко. Хотелось бы поговорить, конечно.

Прохоров взглянул на часы.

— Нет! Нет! — испуганно остановил его Бельё. — Ради бога. Я только пригласить хотел. Мы сегодня семинар один проводим, так я и приехал пригласить.

— Это на Васильевском? — польщенно поинтересовался Прохоров.

— Н-нет… — Сегодня почему-то Бельё все время заикался. — Н-не совсем… Это только вечером определится. Ты мне позвони часиков в семь.

— Непременно. — Прохоров оглянулся. К остановке подходил автобус. — Ну, я поеду тогда…

Пожал протянутую руку и запрыгнул в автобус. Следом за ним втиснулся в дверь Васька-каторжник.

— Привет! — сказал он. — Кто это?

— А… — небрежно ответил Прохоров. — Знакомый один из Ленинграда.

— Понимаю… — Васька многозначительно подмигнул Прохорову. — Из тех?

Как-то, еще в мае, Прохоров, сам не зная зачем, захватил на одно сборище у  н о в ы х  з н а к о м ы х  и Ваську-каторжника, а потом целый вечер краснел за него, потому что Васька канал там за баптиста и, напившись, донимал всех пением молитв.

Прохоров не хотел отвечать, но его так и подмывало похвастаться.

— Из тех… — сказал он, важно надувая щеки. — И даже больше…

Прохоров сам не знал, что он хотел этим сказать, но, сказав, не стал поправляться. Многозначительно умолк. Если бы он посмотрел сейчас на Ваську, он, конечно же, обязательно пожалел бы о сказанном. Лицо Васьки сделалось вдруг некрасивым, даже отталкивающим.

Мучительная мысль, казалось, выворачивала его наизнанку. Лицо побагровело, широкие брови сдвинулись, а над ними морским — не развязать! — узлом сплелись морщинки.

Но Прохоров редко вглядывался в лица. Ему было некогда. Люди вообще существовали для него такими, какими он их придумывал себе. А Васька-каторжник давно был придуман им глупым и безобидным человеком. Так чего же еще узнавать в нем?

— Ну, я пошел! — сказал Прохоров и, махнув рукой, выскочил из автобуса.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

У сотрудников «Луча» с утра было праздничное настроение. В райкоме шло заседание бюро, редактор отсутствовал, и сотрудники напропалую манкировали своими обязанностями.

Улыбаясь подобно американскому миллионеру, Бонапарт Яковлевич заслал в типографию три полосы, на подходе была и четвертая; оставалось вставить материал о наставниках — и газета была бы готова.

Переговорив с Зориной — она должна была сдать материал о наставниках, — Бонапарт Яковлевич решил устроить себе перерыв. Он пошептался о чем-то с Угрюмовым, и вот они исчезли.

Вскоре пронесся слух, что в универмаге продают импортные детские комбинезончики. Редакция опустела. Все замужние женщины ринулись на штурм прилавков.

В отделе остались только Марусин и Зорина — самые молодые сотрудники.

Марусин не прочь был заглянуть в кафетерий, но ему хотелось соблазнить на кофе и Зорину, а она, как назло, уйти не могла. В ее материале, идущем в номере, не хватало выступления Наташи Самогубовой. Текст его должна была принести в редакцию Кандакова.

Зорина уже несколько раз звонила на фабрику. Там отвечали, что Леночка давно ушла в редакцию.

Зорина нравилась Марусину. Не сводя глаз с ее позолоченной солнечными лучами головки, он рассказал про старый, насквозь прогнивший дом, про ироничного ангела, живущего на потолке, про соседей.

Разойдясь, он начал изображать, как указывает Матрена Филипповна дворнику на пропущенную бумажку; горбясь, изображал, как курит в кулак, набыченно оглядываясь по сторонам, Васька-каторжник; после надул, как Прохоров, щеки, представляя важность и многозначительность. Потом на бис изобразил Пузочеса.

— О-о-у, у-о-о! — подвывал он и размахивал возле живота пятерней: то ли играл на гитаре, то ли чесал пузо.

Откидывая назад голову, Зорина хохотала, и глаза ее — обычно испуганные и грустные — радостно блестели.

Неожиданно зазвенел телефон. По-старчески мудро и безобидно щуря глаза, Марусин печально посмотрел на него, представляя, что так, должно быть, смотрит на телефон Яков Давыдович Кукушкин. Потом, мелко семеня, направился к нему и, не в силах выйти из избранной роли, дребезжащим голосом проговорил: «Вас слушают…»

Спрашивали Угрюмова.

— О! — сказал Марусин. — Угрюмова нет… Нет… Нет… Обязательно будет… Да… Да… Всегда рады слышать вас… Что вы! Что вы! Звоните скоро. Он обязательно будет…

И как-то картинно — по дуге! — положил трубку.

От смеха на глазах Зориной выступили слезы.

А Марусин вдруг стал серьезным.

— А вообще-то, — грустно сказал он, — я уже привык и к этому дому, и к людям… К своей комнатке с верандой привык, к мальчику привык, что у меня по потолку летает… Скоро дом будут сносить, а я и не знаю, как буду переезжать. Жалко…

— Ты — кошка… — сказала посерьезневшая Зорина. — Ты к месту привыкаешь. А я — собака. Я привыкаю к людям. Я… — она чуть покраснела. — Я и к тебе привыкла.

Марусин опустил глаза.

Зорина еще на первом курсе университета влюбилась в старшекурсника Кукушкина и сейчас, работая с ним в одной газете, растерянно краснела, когда Бонапарт Яковлевич заходил в отдел.

Так что, зная все это, Марусин мог бы не обольщаться добрыми словами Зориной.

Искоса, незаметно он взглянул на девушку. Она сидела сейчас, подперев ладошкой щеку, и задумчиво грызла карандаш. Мысли ее были где-то очень далеко отсюда, далеко от Марусина.

На мгновение стало досадно, но тут же, заслоняя досаду, возникла мысль, что ведь, в сущности, в нехитрую Людину схемку умещается все огромное человечество со всеми его скорбями и радостями.

Он засмеялся.

— Это правда! — сказал он. — Наверно, и правда, я — кошка. Иногда так и хочется замяукать. Ладно… — он встал. — Пошли лучше кофе пить.

— Ты смеешься… — сказала Зорина и опустила голову. — А я серьезно говорю. Не пойду я с тобой кофе пить. Мне надо статью про наставников сдавать.

И она снова, уже в который раз, набрала номер фабрики.

— Позовите, пожалуйста, Кандакову… — попросила она.

— А вот и я! — раздался из дверей голос.

На пороге, улыбаясь, стояла Леночка.

Все лицо ее, такое милое и симпатичное, как-то очень приятно заострялось, собиралось в хорошенький, чуть вздернутый носик, над которым ясно и светло сияли большие глаза.

— А я задержалась! — улыбаясь, проговорила Леночка. — Ты не сердишься на меня, Люда? Нет? В универмаге детские комбинезончики дают, так меня девочки попросили взять… Я целый час в очереди стояла. А выступление Наташи — вот… Я принесла… Тут все правильно.

Она положила на стол Зориной листочки и оглянулась кругом.

— А что? Больше никого нет?

— Кукушкину какая-то женщина звонила… — не отрываясь от чтения, ответила Зорина. — Они о встрече договаривались в «Волне».

Марусин удивленно посмотрел на Люду. Та даже не покраснела, сказав это Леночке.

А слова ее попали точно.

Задрожали пухлые губы Леночки, захлопали густые ресницы, словно Леночка хотела сморгнуть попавшую в глаз соринку и не могла, что-то растерянное и жалкое появилось в ее лице.

Марусину стало жалко ее.

— Лена! — спросил он. — А вы освобожденным секретарем работаете?

— Нет… — ответила та, пытаясь улыбнуться. — Я — подснежник. Правда, с осени меня в аппарат райкома забрать обещали, а пока… Пока — подснежником работаю.

— Скорее уж васильком, — пошутил Марусин. У Леночки были голубые, как васильки, глаза.

— Не… — покачала головой Леночка. — Васильчикова — секретарь парткома, а я — подснежник.

— Все! — сказала Зорина. — Все в порядке… — она аккуратно собрала листочки. — Завтра будет в номере. — Быстро подклеила к листочкам «собаку» и, заполнив ее, встала. — Готово! — сказала она. — Пошли, Марусин, кофе пить.

Марусин встал.

— А вы не хотите с нами? — спросил он у Леночки.

— Не! — помотала головой та. — У меня еще дел много.

И — легкая — убежала.

Когда Марусин спускался по лестнице, он столкнулся с Бонапартом Яковлевичем Кукушкиным, ослепительно улыбающимся при виде его.

— Видел Кандакову? — спросил Марусин. — Она про тебя спрашивала.

— Нет. Не видел. — Ослепительная улыбка не то чтобы погасла или сникла на лице Бонапарта Яковлевича, а просто, безо всяких переходов, исчезла бесследно, и лицо снова стало равнодушным. — Спасибо, что сказал.

— Я выступление там, на столе, оставила! — вдогонку ему крикнула Зорина.

— Хорошо! — не оборачиваясь, ответил Кукушкин.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

С утра Матрена Филипповна чувствовала себя хорошо, но в перерыв, когда все члены бюро райкома партии вышли в коридор и мужчины закурили, Матрена Филипповна почувствовала, что задыхается.

— Вы нездоровы? — заметив, как побледнело лицо Матрены Филипповны, спросил Кандаков.

— Не знаю… — с трудом проговаривая слова, ответила Матрена Филипповна.

— Конечно, больны, — Кандаков сочувственно покачал головой. — Идите… Идите домой.

— А разве бюро уже кончило работу?

— При чем тут работа? — возмутился Кандаков. — Как вы работать можете в таком состоянии? Вам отдохнуть надо.

Тут же он вызвал своего шофера и велел отвезти Матрену Филипповну домой.

Домой она не поехала, отправилась на фабрику — подписать срочные бумаги.

В машине ей стало легче. Откинувшись на мягкое сиденье, задумалась Матрена Филипповна о том, что же происходит сейчас в ее жизни. Вчера Васька остался у нее ночевать, а сегодня утром, позевывая, в одних трусах ходил по комнатам, где, как в музее, все стояло так, как  т о г д а. Васька то и дело натыкался на углы шкафов, на кресла и ругался, что мебель расставлена бестолково, а на плече его синела татуировка: «С юных лет счастья нет».

Тогда Матрена Филипповна и почувствовала, что задыхается.

— Иди… — попросила она. — Иди, Вася. Уже пора. Соседи скоро проснутся.

Васька ухмыльнулся в ответ, однако быстро оделся и вышел, помахав на прощание рукой.

Когда захлопнулась за ним дверь, Матрена Филипповна не выдержала и заплакала.

Как хорошо и свободно было жить раньше!

Никогда не стремилась Матрена Филипповна командовать, но так складывалась жизнь, что распоряжаться судьбами людей для доброй и мягкой по натуре Матрены Филипповны стало так же привычно, как для обычных людей дышать воздухом.

Ее любимый, ее первый мужчина работал в гранитном доме, и соседи испуганно пятились от окон, когда во двор медленно вползала тяжелая черная машина.

Падение любовника мало отразилось на установившихся с соседями отношениях. У тети Нины от испуга прекращался астматический кашель, тетя Рита начинала заикаться, стоило только Матрене Филипповне нахмурить брови, а Яков Данилович от испуга мог издать неприличный звук.

И это не казалось Матрене Филипповне удивительным. Все шло так, как и должно было идти.

Она преклонялась перед памятью  т о г о, но это преклонение не унижало, а возвышало ее.

А теперь?

Теперь в ее жизнь входило то, чего она совсем не хотела впускать в себя. Сама того не осознавая, Матрена Филипповна понимала, что, если смириться или беспечно махнуть рукой сейчас, то все, что она берегла и хранила в себе, будет безжалостно растоптано, и ее такой, какая она есть, не будет уже, ничего не останется от нее… И нужно замкнуться, задавить в себе зарождающуюся страсть, забыть про Ваську и снова помнить только  т о г о, и жить, по-прежнему, легко и свободно — все это Матрена Филипповна понимала и не могла, не могла исправить себя…

Долго лежала Матрена Филипповна, уткнувшись лицом в подушку, пока подушка не промокла от слез. Потом увидела, что опаздывает на бюро райкома партии, и, не позавтракав, вышла из дома.

— Приехали! — раздался голос шофера, и Матрена Филипповна — как это непривычно было для нее! — испуганно вздрогнула. Ей показалось, что шофер, молодой улыбающийся парень, слышал ее мысли.

— Приехали! — улыбаясь, повторил шофер. Машина стояла возле ворот фабрики.

В проходной стоял Васька и, видимо, ждал Матрену Филипповну, потому что сразу заухмылялся навстречу. Матрене Филипповне улыбка его показалась неприятной, и она, брезгливо поморщившись, прошла мимо.

Эта маленькая победа над собой так обрадовала Матрену Филипповну, что сразу она почувствовала себя здоровой. Стихла головная боль, дышать стало легко, и бесследно исчезла тяжесть.

Быстро просмотрела Матрена Филипповна бумаги, подготовленные секретаршей, подписала их, а потом вызвала Якова Денисовича. Все удавалось, легко устраивались дела, и, разговаривая с Яковом Дормидонтовичем, Матрена Филипповна снова ощущала себя всевластной вершительницей судеб, а не той жалкой и растерянной женщиной, что плакала утром.

Обсудив положение дел по выпуску продукции, тут же вызвала секретаршу и продиктовала приказ о переходе отдельных участков на трехсменную работу.

— Можно бы и сверхурочно попросить выйти… — намекнул Яков Дорофеевич.

— Посмотрим… — сказала Матрена Филипповна. — Там видно будет.

— Боюсь, что дальше уже ничего не будет видать… — позволил себе усмехнуться Яков Евгеньевич. — Рабочие уже начали разворовывать оборудование.

— Как это?

— Есть сигналы… — Яков Евстафьевич вытащил из внутреннего кармана пиджака замусоленный блокнот и перелистнул страницы. — Да. Вот… Семнадцатого июня наладчик Могилин выносил с завода мотор от станка… — Яков Елизарович низко наклонился над блокнотиком, пытаясь разобрать марку станка.

— Этого не может быть! — уверенно сказала Матрена Филипповна.

— Как же не может быть? — удивился Яков Еремеевич. — Охранник видел. Могилин сказал, что несет его в ремонт, а вы, надеюсь, понимаете, какой это может быть ремонт? Я спрашивал у сменного мастера, она ничего не слышала о ремонте.

Матрена Филипповна чуть прикрыла глаза. «Что ж… — подумала она. — Может быть, так и лучше».

— Я выясню! — сказала она.

Отпустив Якова Ефимовича, Матрена Филипповна сразу же позвонила на проходную и выяснила, что Васька, действительно, проносил через проходную мотор. Она набрала номер сменного мастера и поинтересовалась, отправляли ли семнадцатого в ремонт двигатели. Мастер полистала книгу — Матрена Филипповна слышала шелест перевертываемых страниц, — потом было отвечено: «Нет… Ничего не отправляли…»

Матрена Филипповна положила трубку.

Что ж… Этого и нужно было ожидать.

Матрена Филипповна гордилась тем, что никогда не боялась правды. Вот и эта горькая — ох, какая горькая! — правда не испугала ее. Что ж… Этого и следовало ожидать. За воровство сел Могилин в тюрьму и сейчас шел по проторенной тропинке.

Но она-то, она-то сама какова, а? Ведь это же надо увлечься жалким, ничтожным проходимцем! Мелким воришкой! Ну, все…

Матрена Филипповна решительно встала из-за стола. Все. С этим покончено.

И тут сладчайшая радость охватила ее. Нет… Она не будет вызывать милицию. В конце концов, слишком чепуховая кража, и не нужно выносить сор из избы, но Могилину, конечно, придется уйти с фабрики. Но и это потом… А сейчас она пойдет и посмотрит на человека, который осмеливался в одних трусах бродить по комнатам, где все так, как было  т о г д а. Да! Она немедленно пойдет взглянуть на этого жалкого человечишку, судьбой которого она может распорядиться по своему усмотрению.

Васька стоял со своим младшим братом возле станка, на котором работала Наташа Самогубова, и что-то объяснял.

Матрена Филипповна нахмурилась. Что же это? Разве не ее поджидал Васька в проходной? Впрочем, она тут же рассердилась на себя за то, что ощутила не досаду, разумеется, а так, что-то похожее на досаду, и нахмурилась еще сильнее.

Братья замолчали, когда Матрена Филипповна подошла к ним.

— Вот… — сказал Васька. — Вот братан пришел.

— Да? — Матрена Филипповна холодно посмотрела на Пузочеса. — Ну так и что?

— Как что? — растерялся Васька. — Договаривались же, что у нас работать будет!

— У нас? — Матрене Филипповне нравилось, как она начала разговор. Но ирония ее — увы! — недоступна была этому дебилу и его «братану», тоже, как видно, недалеко ушедшему от него, раз не сумел поступить в институт.

— Конечно, у нас! — сказал Васька. — Будет работать. Уж лучше здесь работать, чем в армию идти.

Пора было кончать этот разговор.

Матрена Филипповна — в последний раз! — посмотрела на Ваську и хотела уже строго и холодно поставить его на место, но тут же почувствовала, что сделать этого не сможет, — вязкая слабость снова, как утром, охватила ее. Матрена Филипповна смотрела на Васькино лицо и забывала о том, что ей надо говорить. Пытаясь справиться с собой, перебороть себя, резко — так, наверно, кидаются в омут — повернулась к Пузочесу.

— Стыдно! — распаляя себя, сказала она. — Стыдно, молодой человек! Чего это вы армии боитесь? Люди в войну добровольцами шли! На смерть! А вы! Вы служить ленитесь! Стыдно, молодой человек, позорно!

Она отчитывала Пузочеса, и ей казалось, что с каждым словом все больше сил прибавляется у нее. Она уже не обращала внимания на то, что творилось с лицами братьев, не видела, что Наташа Самогубова давно уже не работает, а вытаращенными глазами смотрит на нее, она даже не услышала, как заговорил Пузочес, пытаясь перебить ее.

Она остановилась, когда, глядя прямо ей в глаза, Пузочес начал крутить пальцем у виска. При этом он издавал звук, изображая, как скрежещет заржавевшая гайка.

— Что-о? — повысила гневно голос Матрена Филипповна.

— А ничего! — не испугался Пузочес. — Чего это ты разошлась? Я вон к Наташке пришел поговорить, а ты тут вылетела, затарахтела!

Матрена Филипповна растерялась — она не знала, как ответить на грубость: так с ней еще не разговаривали. Взгляд ее упал на растерянную Наташу.

— Н-наташа… — строго сказала Матрена Филипповна. — Что же это ты, милая, свидания молодым людям назначаешь на работе? Кажется, недавно только устроилась…

— Да ты что, мамаша! — перебил ее взбесившийся Пузочес. — Ты что, на девчонке отыгрываешься, а?! Или уже всю совесть проначальствовала?!

Он плюнул и, круто повернувшись, зашагал к выходу. Все в нем выражало сейчас оскорбленное достоинство.

— Витя! — закричала вслед ему Наташа. — Постой, Витя!

И побежала следом за Пузочесом.

Матрена Филипповна услышала сзади какие-то странные звуки и обернулась.

Васька сидел на ящике и, обхватив живот руками, хохотал. «Их! Их! Хых!» — вырывались из него безобразно неудержимые звуки.

И хотя смех Васьки был безобразным, но заражал он. Матрена Филипповна не выдержала и улыбнулась.

— Что-то я не то… — сказала она Ваське, словно бы извиняясь. — Раскричалась, а зачем?

Она поправила волосы и подумала, что сказала она сейчас хорошо. Не нужно бояться признать свой явный промах, а с Пузочесом она, конечно, перегнула.

— А кто знает… — перестав смеяться, проговорил Васька. Высокий, он стоял сейчас и смотрел в окно — там по площади шли Пузочес и Наташа. У Матрены Филипповны тревожно забилось сердце. Красив, красив был Васька.

— Хорошая пара… — надеясь загладить свою резкость, проговорила Матрена Филипповна. Она, как и Васька, тоже смотрела в окно.

— А! — Васька пренебрежительно усмехнулся. — Глупость. Ему в армию надо идти, а она пять раз за это время замуж выскочить успеет.

— За кого? — спросила Матрена Филипповна и хотела перевести все в шутку, хотела сказать, что производство у них женское, женихов нет, а в свободное время Наташа в институте будет учиться, она у нее просила характеристику… Но слушать все это было слишком долго, и Васька не стал слушать.

— Да хоть за меня! — жестковато усмехнулся он.

— А я?! — от растерянности Матрена Филипповна позабыла все свои решения и зароки.

— А тебе на пенсию пора! — Васька говорил, словно бил по лицу. — Поняла?!

И ушел.

Матрена Филипповна, хватая ртом воздух, вцепилась пальцами в вентиляционную трубу. Ей казалось, что, разожми она сейчас руку, упадет сразу на грязный, затоптанный пол. Свет померк, и не хватало воздуха. Совсем нечем было дышать в этом забитом пылью помещении.

— Вам плохо? — раздался рядом голос. С трудом Матрена Филипповна открыла глаза и увидела перед собой Леночку Кандакову.

— Сердце… — выдавила она из себя.

Леночка полуобняла ее и, поддерживая, помогла добраться до кабинета. Там уложила Матрену Филипповну на диван и достала валидол из ящика стола.

— Спасибо, — посасывая таблетку, сказала Матрена Филипповна. — Вы славная девушка, Леночка…

И попыталась встать.

— Лежите, лежите! — удержала ее на диване Леночка. — Я звонила папе, он говорил, что вам на бюро плохо стало. Лежите… Я сейчас «скорую» вызову.

Последние силы Матрены Филипповны ушли на то, чтобы отговорить Леночку. А когда Матрена Филипповна осталась одна, она тяжело поднялась, закрыла на ключ дверь и теперь, уже ни от кого не таясь, заревела, как самая обыкновенная баба.

Окна кабинета Матрены Филипповны выходили на здание городского собора, в котором размещалось теперь пожарное депо. Ровно в четыре часа, к концу рабочего дня, солнце полностью скрывалось за маковками собора, и можно было поднимать жалюзи на окне — солнечный свет уже не беспокоил хозяйку кабинета.

Этот час совпадал с пересменкой, когда затихала вся фабрика, и тишиной, ясностью был особенно дорог Матрене Филипповне. И так спокойно всегда думалось в эти минуты, что она берегла их для себя, отменяя или перенося даже самые неотложные совещания.

И сегодня этот час не обманул ее.

Матрена Филипповна вытерла слезы и, подняв жалюзи, долго стояла у окна.

Пронзительно далеко было видно из окна ее кабинета в этот час. Солнце, все еще освещавшее землю, не мешало смотреть, и Матрена Филипповна, поверх крыш двухэтажных домов, видела парк; людей, гуляющих по аллеям; край сверкающего на солнце пруда.

Все было близко и дорого Матрене Филипповне в этом городе, потому что все было связано с  н и м.

Матрена Филипповна села за стол и, закрыв ладонями лицо, попыталась вызвать в своей памяти бесконечно дорогой образ…

Но что ж это? Она вспоминала  е г о  железные руки, но с ужасом понимала, что снова представляет себя в объятиях Васьки-каторжника; пыталась вспомнить  е г о  голубые глаза, но видела нагловатые и бесстыжие глаза Васьки…

Матрена Филипповна глухо застонала и с трудом, словно это была многопудовая тяжесть, выдвинула ящик стола. Достала оттуда небольшое зеркальце, склонилась над ним, пристально вглядываясь в свое отражение.

Но и зеркальце не порадовало Матрену Филипповну. Глаза опухли от слез, но еще страшнее — явственно выступали морщинки.

Ну да… морщины… Что ж… сорок лет…

Матрена Филипповна — в который раз уже за этот день! — невесело усмехнулась: даже самой себе не признавалась она в своих годах. В декабре ей должно было исполниться пятьдесят.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В тот вечер у Кандаковых Прохоров чувствовал себя очень расстроенным. Однако это не помешало ему спросить у Кандакова: не может ли тот похлопотать насчет Африки? Кандаков не любил таких разговоров, и тем не менее, пересчитывая взятки, обронил, что с этим делом могла бы помочь Матрена Филипповна.

— У нее и сейчас еще  т а м  связи остались… — сказал он и заказал игру. — Семь в трефях.

Хотя Прохоров и был расстроен, он прекрасно запомнил слова Кандакова и все эти дни ломал голову, как бы ему сблизиться с величавой соседкой.

И сейчас, пережидая двухчасовой перерыв — линию опять ремонтировали, — Прохоров сидел в полупустом, притихшем перед вечерним нашествием ресторане и думал об этом.

Желтые солнечные лучи снопами падали сквозь стрельчатые окошки на пол, на белоснежные скатерти столиков, вспыхивали разноцветными искрами в граненых фужерах и рюмках.

Хорошо было сейчас в ресторане.

Прохоров неторопливо пил пиво и думал о том, как поговорит с Матреной Филипповной, и — такой уж он был человек! — уже представлял себе, что поговорил и Матрена Филипповна выхлопотала ему Африку, и он уехал и сидит теперь в тихом ресторане, за окнами которого набегают на берег лазурные океанские волны.

И ему хорошо было сидеть одному за столиком, пить пиво и вспоминать оттуда, из Африки, про эту вокзальную забегаловку и грустить.

«Родина хороша только тогда, когда вспоминаешь ее, находясь вдалеке от Родины…» — торжественно-грустно выплыли из памяти слова одного из  н о в ы х  з н а к о м ы х, и Прохоров грустно усмехнулся.

«Родина… — печально подумал он. — Несчастливая, горькая Родина…»

— Платить будете? — ворвался в его африканскую грусть голос официантки. Прохоров похлопал глазами, возвращаясь в реальную жизнь, и увидел, что пиво он уже допил, а возле столика стоит официантка и торопит его уходить.

«Ресторан-то пустой еще…» — вытаскивая деньги, рассердился Прохоров и тут же подумал, что такого, конечно, т а м  не будет. Там, как в романах Хемингуэя, сиди в ресторане сколько тебе хочется и думай или читай газету, а здесь… Прохоров сгреб со стола сдачу и, брезгливо передернув плечами, вышел.

До конца перерыва оставалось еще полчаса, и он решил позвонить Бельё, узнать: куда ехать?

В телефонной будке было душно, и Прохоров ногой оттолкнул дверь.

— Бельё? — удивился в трубке женский голос. — Нет… Его нет… Передавал ли что? Нет, не передавал… Да… До свидания.

В трубке раздались короткие гудки.

Прохоров вытащил из кармана записную книжку и принялся обзванивать  н о в ы х  з н а к о м ы х. О семинаре никто из них ничего не слышал.

Вспотевший и растерянный, Прохоров вышел из телефонной будки. Только что пришла первая после перерыва электричка, и по перрону навстречу Прохорову, безжалостно толкая его, шли пассажиры.

Прохоров протиснулся к скамейкам, и сразу же из людского потока вынырнул Яков Иванович Кукушкин. Дружелюбно схватил Прохорова под локоток.

— Как вы живете, молодой человек? — словно он не видел Прохорова бог знает сколько времени, поинтересовался он. — Как здоровье у родителей?

Прохоров здоровался с Яковом Игнатьевичем сегодня утром, но сейчас, по рассеянности, позабыл об этом и принялся обстоятельно рассказывать о своих делах.

Прохоров отличался редкой занудливостью, но Яков Игоревич, участливо кивая, внимательно слушал пространные объяснения Прохорова. И тогда, тронутый этой участливостью, Прохоров рассказал и про Африку.

— Молодой человек, молодой человек! — в словах Якова Ильича слышалась неподдельная грусть. — Если бы вы знали, как я завидую вам! Вы так молоды, и перед вами открыты все пути. Когда-то я тоже был молод, и передо мною были открыты все пути. Но тогда были трудные годы… Вы знаете, что меня арестовали и я восемь лет просидел в лагере… А вы знаете, что такое сидеть в лагере в годы культа личности? — Яков Иннокентьевич закатил глаза. — О, молодой человек… То, что могу рассказать я, вам никто не расскажет. Вы, молодые люди, не цените свое время. Вы мечтаете о том, чтобы жить еще свободнее… Да, да… Не отпирайтесь, я это знаю… — он понимающе подмигнул Прохорову. — Да, да… Я знаю, что вы ездите в Ленинград и встречаетесь с людьми, которые думают… Не надо таиться от меня… Я, старый, пожилой человек, не осуждаю вас. Такова всякая молодость… Ей всегда хочется жить еще лучше, еще свободнее… Я понимаю вас. Ведь когда-то я тоже был таким, как вы, но тогда было другое время — и меня сразу арестовали.

Очень словоохотлив был сегодня Яков Калинович, и любой другой человек обратил бы на это внимание и удивился, но Прохорову было некогда замечать подобные пустяки.

— Что ж… — пыжась от гордости, сказал он. — Я понимаю вас, но ведь кому-нибудь надо и о стране думать…

— Молодой человек… — грустно проговорил Яков Капитонович. — Когда вы думаете о себе, тогда вы и о стране думаете… Да, да, молодой человек. К сожалению, когда я был молодым, я не знал этой истины… — Яков Касьянович непритворно вздохнул. — Я узнал это значительно позднее… Но вы знаете, — он снова взял Прохорова под локоток, — тогда в лагерях сидели лучшие люди, и я не жалею, что провел свою молодость там… Как много я узнал там… Увы… Память ненадежная штука, и каждый день мне кажется, что я забываю самое главное.

И так горестно он проговорил это, что Прохорову захотелось как-то утешить этого незаметного, но замечательного человека.

— Ну что вы… — сказал он. — Уж вам-то грех на свою память жаловаться. Тетя Рита рассказывала мне, что вы знаете наизусть очень много стихов Пушкина…

Яков Кириллович грустно улыбнулся.

— О! — сказал он, зажмуривая от удовольствия глаза. — Пушкин… Вы, конечно, знаете, как было сказано: именем Пушкина мы будем узнавать друг друга… Мы свои люди… Я знаю великого русского поэта, как, наверное, никто не знает его. Я помню наизусть все шеститомное издание великого поэта, выпущенное в Гослитиздате в одна тысяча девятьсот тридцать пятом году…

— Неужели?! — удивился Прохоров.

— Да, да… Я помню, молодой человек, каждую строчку в этом великолепном шеститомнике. Вы верите мне?

— Н-нда… — недоверчиво проговорил Прохоров.

— Вы не верите… — Яков Кондратьевич пожал плечами. — Что ж? Давайте спорить, молодой человек, что я прочитаю весь роман «Евгений Онегин» от последней строчки до первой и не ошибусь ни разу.

— Как? — переспросил Прохоров. — Как вы его прочитаете?!

— Наизусть. От последней до первой строки. И ошибусь не больше трех раз.

— От последней до первой?!

Яков Корнеевич лукаво усмехнулся и, отступив на шаг, протянул Прохорову руку.

Мебель в квартирке Прохорова странно не соответствовала легкомысленному характеру хозяина. Посреди комнаты стоял тяжелый, на львиных лапах стол. Диван в углу более напоминал архитектурное сооружение, нежели место для сна. По периметру высокой дубовой спинки шел резной орнамент, составленный из гербов союзных республик. Когда-то гербы были раскрашены, но сейчас краска уже облупилась, и трудно было отличить их друг от друга. Платяной шкаф, безусловно, можно было бы использовать в качестве оборонительного сооружения.

Интерьер комнаты существенно дополнялся огромной — во всю стену — картой СССР с еще довоенной границей.

Мебель Прохорову подарил отец — когда Прохоров въезжал в квартирку, у отца отобрали служебную дачу, и мебель эту все равно бы пришлось выбрасывать. Но поглощенный своими заботами Прохоров, казалось, и не замечал, как невыносимо прочно обставлены его комнаты.

Здесь, в этом помещении, более похожем на прокурорский кабинет, нежели на квартиру холостяка, и состоялось, может быть, единственное в мире исполнение романа «Евгений Онегин».

Как я с Онегиным моим…

И вдруг умел расстаться с ним.

Кто не дочел ее романа?

Бокала полного вина

Оставил, не допив до дна..? —

читал, полуприкрыв глаза, Яков Макарович, и Прохоров изумленно водил пальцем по строчкам раскрытой книги.

Незаметно сгустились в углах комнаты сумерки. Прохоров, чтобы удобнее было следить, зажег свет, и углы комнаты потонули в сумраке. Оттуда, из полутьмы, и звучал чуть дребезжащий голос Якова Максимовича Кукушкина:

Ничем заняться не умел

Без службы, без жены. Без дел

Томясь в бездействии досуга.

До двадцати шести годов,

Дожив без цели, без трудов.

Убив на поединке друга…

Онегин /вновь займуся им/

Иль даже демоном моим.

Чтение было прервано появлением Пузочеса. Устраивая свою жизнь сам, он решил подкупить Прохорова дефицитными книгами. Сейчас, возвращаясь с чернокнижного рынка, он заскочил к Прохорову, чтобы подробно объяснить ему это.

— Потом, потом! — прервал его объяснения Прохоров. Он схватил открытую книгу и, вцепившись глазами в строку, попросил: — Читайте дальше, Яков Миронович!

Озираясь, Пузочес вступил в освещенный настольной лампой круг. И только услышав из полутьмы хрипловатый голос соседа, Пузочес разглядел его, затерявшегося в бесконечном пространстве дивана, и удивленно захлопал глазами: Яков Митрофанович читал что-то совершенно непонятное.

Благословить бы небо мог

Там друг невинных наслаждений…

Была прелестный уголок

Деревня, где скучал… Могилин…

— Ошибка! — закричал Прохоров, но тут же покраснел, сообразив, что ошибку Яков Михайлович сделал специально.

— Еще две в запасе… — скромно сказал Яков Назарович и, откашлявшись в кулак, произнес: «Кривые толки, шум и брань и заслужи мне славы дань, новорожденное творенье!»

Пузочес через плечо Прохорова заглянул в книгу и только тогда понял, что́ читает Яков Наумович. От изумления брови его полезли вверх да так и остались там, пока не прозвучали финальные строки:

Он уважать себя заставил,

Когда не в шутку занемог —

Мой Женя самых честных правил…

Яков Никитич встал. Ласково потрепал по плечу Прохорова. В последней строке он сделал вторую, оговоренную условием ошибку и выиграл спор.

— Ну ты даешь, дед! — только и смог сказать Пузочес. — А на фига это тебе надо?

— О! — светло улыбнулся в ответ Яков Нилович. — О, плохозубый ангел родины моей! А вы всегда знаете, зачем вы делаете то или иное дело? Вот, вот… Вы не знаете. Вы еще очень молоды, молодой человек. И это хорошо. Делайте то, что всем кажется бессмысленным, и вы будете счастливы. Не пытайтесь, как ваш брат, отгадывать чужие дела, и вы будете иметь спокойную и счастливую жизнь. Занимайтесь своими делами. У старых людей, молодой человек, много причуд… А я — просто старый человек.

«Ага! — подумал про себя Пузочес. — Уж такой простой, что дальше и некуда».

Он и ушел с этой мыслью, сообразив, что поговорить сегодня с Прохоровым ему не удастся.

А Яков Олегович долго еще сидел у Прохорова, рассказывая ему про свою молодость, про тех людей, у которых учился он. Прохоров слушал его и вдруг загрустил. Ему стало жалко лет, бесцельно потраченных в Заберегах.

«Дурак… — думал он про себя. — Какой же я был дурак. Ехал в какую-то пьяную глухомань, у убогих пытался найти эту мудрость, которая, оказывается, была совсем рядом… И нужно было жить здесь… Тогда бы и не потерял Леночки… Дурак… Какой же я дурак…»

Так он загрустил, загоревал, закручинился, а Якову Осиповичу показалось, что клонит хозяина ко сну, и хотя и желал он еще посидеть и поговорить о своей жизни (редко себе позволял Яков Павлович такое), все-таки превозмог себя. Встал.

— Может быть, еще посидите? — спросил Прохоров.

— Нет, нет, молодой человек! — запротестовал Яков Панкратович. — Делу время, как говорят русские люди, а потехе час. Наш час с вами уже истек…

И он протянул Прохорову руку.

— Я проиграл! — пожимая руку, сказал тот. — Что с меня?

Яков Панфилович улыбчиво зажмурил глаза.

— Будьте счастливым, молодой человек! — попросил он. — Этим вы и заплатите мне свой проигрыш.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Странным образом возникали в городе репутации. Марусин работал в редакции газеты уже пятый месяц и, хотя каждый день так или иначе общался с Бонапартом Яковлевичем Кукушкиным, ничего выдающегося не замечал он за ответственным секретарем. Тем не менее почти каждый день слышал об удивительной порядочности этого человека.

Говорившие тоже сами точно не знали, в чем заключается, как проявляется эта  у д и в и т е л ь н а я  порядочность, но они слышали об этом от каких-то своих, очень порядочных знакомых.

Когда же не в меру любопытный Марусин попытался выяснить подробности, на него странно стали смотреть. С большим трудом ему удалось выпытать, что несколько лет назад Бонапарт Яковлевич защищал какого-то человека. И хотя никто не знал точно, перед кем и зачем защищал его Бонапарт Яковлевич, факт этот принимался всеми как безусловное свидетельство высочайшей порядочности.

Вообще-то Бонапарт Яковлевич очень мало интересовал Марусина, но его любила Зорина, и значит, тут он был соперником Марусину, и не поэтому ли так настойчиво и внимательно приглядывался молодой сотрудник к ответственному секретарю.

Но что он мог изменить в общественном мнении? Что было Бонапарту Яковлевичу до Марусина, сомневающегося в его высокой порядочности? Что ему было до всех его иронических усмешек? Он не боялся даже защищать одного человека! Так неужели он будет обращать внимание на мелкое злопыхательство? Никогда!

Марусин чувствовал это, и это злило его. А когда человек злится, он все время попадает в глупейшие положения. Так было и с Марусиным.

Кроме того, что все считали Бонапарта Яковлевича удивительно порядочным человеком, за ним закрепилась в газете репутация замечательно тонкого стилиста.

И хотя опять-таки никто не мог привести доказательства этому, мнение о стилисте Кукушкине укрепилось в редакции так прочно, что на сомневающегося Марусина все смотрели с сожалением.

— Да отчего же он стилист замечательный?! — изумленно допытывался Марусин. — Что он написал такого?

Но снисходительно улыбались в ответ Марусину старейшие сотрудники.

— Не надо, молодой человек! — говорили они. — Не надо… Вы лучше учитесь! И тогда вы сами все поймете…

И далее следовал монолог о человеке, который, не овладев еще толком профессией, начинает ниспровергать авторитеты.

— Жалко… — сочувствовали Марусину эти люди. — Жалко, молодой человек, если и вас постигнет судьба этих ниспровергателей. Вникайте.

Хотя Марусин и посмеивался над общественным мнением о Кукушкине — тонком стилисте, сам того не сознавая, и он поддавался ему и, сдавая материалы в секретариат, особенно тщательно вычитывал их, ломая голову, чтобы не встретилось в тексте двух одинаковых слов.

Но старания его пропадали даром. Бонапарт Яковлевич, казалось, просто не замечает, что регулярно на страницах газеты появляются очерки нового сотрудника. Когда на летучках кто-нибудь начинал говорить о Марусинских материалах, Бонапарт Яковлевич только снисходительно улыбался, и незадачливый оратор сразу неловко смолкал.

В результате Марусин ощущал себя человеком, которому плюют в лицо, а он вынужден улыбаться, делая вид, что ничего не произошло.

Разумеется, было во всем этом много придуманного, и не так уж страшно было жить, как чудилось Марусину, и никто не плевал ему в лицо, но с тех пор, как Марусин точно узнал, что Зорина любит Бонапарта Яковлевича, жизнь его в редакции сделалась невыносимой.

Сегодня с утра шло заседание редколлегии. Редактор, Бонапарт Яковлевич и Угрюмов сидели в кабинете и совещались, обсуждая ближайшие номера, а сотрудники, пользуясь минутами свободы, занимались своими делами.

К Марусину пришел начинающий поэт. Он сидел на диванчике под фикусом и читал вслух стихи. Отсюда, с диванчика, хорошо просматривались все кабинеты, и Марусин видел, как прошла в комнату машинисток Зорина и уселась там. Она захватила с собой пилочку для ногтей и сейчас, разговаривая, занималась маникюром. Марусин знал, о чем разговаривает она с машинистками. Последние дни вся редакция говорила о приготовлениях к свадьбе Кукушкина и Кандаковой.

С одной стороны, Марусин понимал, что это хорошо, но понимал умом, даже не умом, а расчетом, против которого восставали и ум, и чувства… Было досадно, что Люда мучается, но главное — все эти разговоры о свадьбе Бонапарта Яковлевича унижали ее. Люда словно бы забывала, что эта свадьба не ее, и собеседники, конечно же, замечали это и старались перевести разговор на другое или, подобно машинисткам, посмеивались над Людой.

— Извините… — сказал Марусин начинающему поэту. — Вы оставьте стихи. Тут что-то есть, но надо посмотреть в спокойной обстановке. Может быть, мы и выберем что-нибудь для печати.

Поэт покраснел, потом побелел. Лоб его покрылся капельками пота, пока он тряс Марусину руку. Наконец поэт простился и, споткнувшись на лестнице, скатился с нее.

Марусин свободно вздохнул и сразу направился в комнату машинисток. Говорили там, конечно же, о свадьбе.

Марусин притворился, что ищет свой материал о подготовке театрализованного представления в парке, которое — он только сейчас сообразил — должно было состояться в один день со свадьбой.

— Обидно… — задумчиво сказал он.

— Что обидно? В чем дело? — испугалась пожилая машинистка. — Что-нибудь не так?

— Да уж, конечно, не так… — постным голосом ответил Марусин. — Откуда же быть так, если представление в парке сорвется…

Он ждал, что у него спросят, почему сорвется представление, и тогда бы он выдал только что придуманную остроту, но пожилая машинистка, выяснив, что недовольство Марусина вызвано не ее ошибкой, а чем-то другим, уже успокоилась и не поинтересовалась, какая же опасность грозит театрализованному представлению, и Марусин сконфузился. Но, однако, он все же произнес заготовленную остроту, сказав, что, вероятно, весь город будет наблюдать за свадьбой столь блестящей пары, как Кукушкин и Кандакова, и никто не придет в парк.

Шутка не удалась, и Марусин, поняв это, скомкал конец ее. В результате никто не понял даже, что он сострил.

— Они очень мало людей приглашают… — сказала Люда, расправляя складки на юбке. — Хватит народу и для представления.

Марусин торопливо вышел из комнаты.

Все сегодня валилось у него из рук. Спасаясь от тоски, Марусин решил сходить на склад макулатуры, о котором уже давно собирался написать. Добраться туда можно было на автобусе, но Марусин пошел напрямик, через парк.

Широкие аллеи, прямые и строгие, уводили в тайную глубину парка. Местами кроны деревьев смыкались, и тогда в аллее становилось хмуро, казалось, что парк сейчас кончится и начнется глухой необжитый лес, но как раз в это мгновение неожиданно расступились деревья — и в просторном, ликующем от солнца воздухе возникли дворцы… Белые с золотом стены, повторенные отражениями в чистой спокойной воде парковых прудов, замыкали на себе разноликие пространства воздуха, воды и деревьев, и казалось, что не они встроены в парк, а парк такой, как он есть, разросся от них.

И — странно! — хотя немало собралось сегодня людей в парке — вся открывшаяся внизу «долина тунеядцев» была заполнена загорающими, а по большому пруду, расплескивая отражения дворцов и статуй, плавали женщины и дети — парк казался пустым. Он бы мог принять в себя еще много тысяч людей, и все равно осталось бы место и для других, все равно эти тысячи не нарушили бы просторности его.

Иногда в разрывах деревьев открывалось синее поле залива, и тогда казалось, что весь парк прохвачен этой чудной синевой и в ней-то заключается секрет его прелести, но Марусин знал, что парк прекрасен и в дождливую погоду.

Марусин уже миновал открывшийся внизу стройный парадный дворец. Здесь широкая дорога шла вниз, чтобы, петляя по живописному склону, вывести человека к центральным воротам в город. Марусин свернул в другую сторону.

Еще долгое время ничего не менялось в парке. По-прежнему прекрасным было пространство, но вот — больно! — возникли впереди, чужие здесь, трансформаторные будки, окруженные мелким нездоровым кустарником, и все… Парк, чудо, людьми совершенное для людей, кончился. За кустарниками открывалось внизу все хозяйство товарной станции: серые и низкие, столпились здания складов; из-за глухих, мрачноватых заборов выглядывали груды старых протекторов, бурого от ржавчины металлолома. Серая полоса шоссейной дороги тянулась мимо складов, вела к городскому кладбищу. По этой унылой, с чахленькими березками по обочинам дороге медленно, поднимая пыль, двигался впереди Марусина убогий похоронный автобусик.

Раньше здесь было болото, его осушили, но, в сущности, характер местности не изменился… Марусин подумал, что эти склады вторсырья и это кладбище — тоже болото. И расположилось оно за границей человеческой жизни.

На складе макулатуры прессовали бумагу, свезенную сюда со всех концов района. Спрессованные тюки копились под навесами, пока не подавали вагон. Тогда грузчики, безжалостно матерясь, закатывали их в вагон.

Постоянных рабочих на складе почти не было. На прессовке бумаги и на загрузке работали случайные люди, которым нужно было подработать пятерку, — заработанные деньги они получали в конце смены.

Приходили на склад самые отчаянные и спившиеся мужики.

Они сидели в полутьме склада у дальних ворот и переругивались с рябой учетчицей.

— А куда еще сорок три тюка исчезло?! — тыкая в наряд пальцем, наседал на нее заросший щетиной мужичок. — Пропила, сучка, да?

— А! — презрительно скорчила лицо нормировщица. — Буду я еще всяким уркам объяснения давать.

Разговор шел крутой, и на Марусина никто не обратил внимания. Прислушиваясь к разговору, он медленно двинулся вдоль завала. Видимо, только что сгрузили несколько машин со списанными книгами — их еще не успели запрессовать.

Прямо под ногами — на обложке остался рубчатый след подошвы — валялся роман Ремизова «Часы». Марусин поднял книгу и покачал головой — книга была слишком тонкой. Перелистнул ее… Ну да… Часть страниц вывалилась из нее. Наугад Марусин вытащил несколько страниц из завала, но — где тут найдешь! — это были другие страницы.

Разговор между тем накалялся.

— Что-о?! — изумился заросший щетиной мужик. — Да я сейчас!..

Рябая учетчица пронзительно взвизгнула и выбежала из склада.

Марусин так и не понял, что произошло.

— Будет теперь делов… — сказал кто-то. — Жалиться побежала.

— А! — щетинистый мужичок достал из кармана папироску и дрожащими руками зажег спичку. — Что же? — сказал он, затянувшись. — Если в тюрьме сидел, так и не человек, выходит?

— Это у нас только… — ответил ему другой рабочий и вытащил из кармана газетку.

Марусин даже издали узнал сегодняшний номер «Луча».

— На других-то предприятиях, — развертывая газету, сказал рабочий, — это дело по-путевому поставлено. Видите? — он ткнул пальцем в статью о наставниках. — Васька Могилин пять лет тянул, а его сейчас в газете хвалят.

— Дак чего же… — согласились с ним и другие. — Исправился человек, стал на твердый путь, можно и похвалить. Чего же, всю жизнь, что ли, травить человека тюрьмой? Ленин и тот в тюрьме сидел.

Разговор смолк. В дверном проеме возникла фигура заведующего складом. Следом за ним, притоптывая от нетерпения, двигалась рябая учетчица.

— Вот он! Он! — закричала она, указывая на обросшего щетиной рабочего.

Завскладом, однако, не торопился вступать в разговор. Он спокойно оглянулся кругом и тут-то заметил Марусина, отбирающего в стопку книги.

— А это кто? — спросил он.

Рябая учетчица пожала плечами.

— Я откуда знаю кто?! — огрызнулась она. — Зашел с улицы и ходит!

— Возмутительно! — багровея от гнева, закричал на нее завскладом. — Это что такое, я у вас спрашиваю?! — и он ткнул несколько раз пальцем в сторону Марусина. — Вы работаете или только руганью занимаетесь?!

Так при молчаливом одобрении рабочих он отчитывал несколько минут нормировщицу, а потом направился к Марусину, позабыв, что нужно разобраться, куда же исчезли сорок три тюка.

— Вы что здесь, молодой человек, делаете?

— Ничего… — ответил Марусин. — Просто зашел посмотреть.

— Что?! — взвизгнул заведующий, уже не сдерживая себя, как в разговоре с рабочими. — Убирайтесь вон! Я вас знаю! Ходите, а потом у нас бумага пропадает! Вон!

— Да уйду я… — сказал Марусин и хотел взять стопку отобранных книг, но завскладом схватил его за рукав и потащил к выходу.

— А это что? — кивая на книжку Ремизова, спросил он. — Тоже у нас украли?

— Как же… — обретая уверенность, ответил Марусин. — Я ее в библиотеке взял. Вон штамп, видите?

И он показал штамп библиотеки, из которой привезли на склад книги. Штамп этот успокоил подозрения заведующего.

— Идите! — сказал он. — Идите, и чтобы я вас больше не видел.

Расставшись с заведующим, Марусин задумался. Странно, но он не ощущал сейчас даже обиды на хамство. Утешало, что нашел книгу, которую давно хотел достать, и — главное! — увидел все, что нужно было увидеть. Теперь надо съездить в эту библиотеку, из которой привезли книги, познакомиться с библиотекарями — и материал готов.

Марусин зажмурил глаза, пытаясь вспомнить что-то нужное, что мелькнуло в глазах, когда заведующий выводил его со склада. Ну, да… Тюк у входа. Из него выглядывал почти новенький переплет книги.

«Запрессованный Пушкин» — возникло название для статьи, и Марусин счастливо улыбнулся.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Тот день, когда Матрена Филипповна не досидела на бюро райкома партии и уехала, на свою беду, на фабрику, многое изменил в ее жизни. Сейчас Матрена Филипповна чувствовала себя не только униженной, но просто-напросто раздавленной.

Да… Дорого обошлось возвращение Васьки, хотя Матрена Филипповна и не думала об этом. Словно в пропасть, забыв о том, что было, забыв о себе, бросилась она в унизительное и позорное рабство, и — странно! — сладким оказалось оно.

— Я все сделаю! Все будет так, как ты хочешь! — шептала она, покрывая поцелуями волосатую Васькину грудь. — Все сделаю, милый, все!

И она нежно гладила Васькино плечо, словно стремилась стереть печальную татуировку: «С юных лет счастья нет». Да, стереть! Ее любимый должен быть счастлив. Она все сделает для этого. Все.

И, окончательно забывая о себе, задыхаясь словами, шептала Матрена Филипповна, что никогда не верила в худые разговоры о Ваське, не поверила и Якову Родионовичу, когда тот пытался убедить ее, что Васька украл мотор.

— Ведь не было этого? Не было? — заглядывая в лицо Васьки, спросила она.

Ничего не изменилось в лице Могилина.

Он лежал, закинув одну руку за голову, а другой небрежно ласкал свою начальницу и рабу. Неподвижно смотрел в потолок над собой, словно что-то там видел.

— Я знала, что не было… — прижимаясь к Васькиной груди, сказала Матрена Филипповна.

От притихшей Матрены Филипповны Васька ушел в пять часов утра и сразу отправился на фабрику. Миновав спящего вахтера, прошел в цех. Там никого не было, и пустое — без людей — помещение цеха казалось огромным.

Васька накинул спецовку и принялся за работу.

К началу смены, когда появился на фабрике Яков Савельевич, все было закончено. Все старые станки Васька отключил от электропитания.

Он забрался в свой закуток и, надев на голову промасленную кепку, принялся ждать.

Вышло так, как он и рассчитывал.

— Что это такое?! Что это такое?! — с криком ворвался в его закуток Яков Севастьянович. Но словно и не слышал его крика Васька-каторжник. Сосредоточенно и ясно смотрел он прямо перед собой, словно не видел Кукушкина.

И тогда Яков Сергеевич даже оробел, вроде бы и сник под этим ясным и бесхитростным взглядом.

— Да… — вздохнул Васька, прислушиваясь к тем мыслям, что совершались в нем. — Да… Такие дела. Давить до конца надо. Выдавливать начисто.

— Что-о?! — испуганно вскрикнул Яков Сидорович.

— Так… — задумчиво разглядывая его, ответил Васька. — Это я про тебя, сосед, говорю. Не обращай внимания.

— А! — успокаиваясь, понятливо кивнул Яков Сафронович. — Понимаю. А ты все обдумал, молодой человек? Ведь если что, так я много знаю про тебя…

— Обо мне все знают… — недобро усмехнулся Васька. — Но есть люди, к которым нужно присмотреться, чтобы узнать о них все…

И, вспомнив вдруг следователя, который вел пять лет назад его дело, Васька в упор заглянул в глаза Якова Спиридоновича.

— И выяснить, какие люди к ним приезжают…

Легко стало Якову Степановичу.

Горестно вздохнул он и мудрыми, до грусти мудрыми глазами посмотрел на Ваську. Все правильно. Все шло своим чередом. Сколько таких, как Васька, видел он за свою жизнь? И где они? Нет никого…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Город распадался на куски. Был парк, где по ночам смутно белели уводящие в тайную глубину тропинки, а в сонной воде прудов дрожали отражения дворцов и статуй; был район вокзала, отсюда, с платформ, открывалось голубое поле залива; желтая осока и разноцветные лодки в бухте; были после войны возведенные кварталы с тяжелыми сановными домами и гипсовыми статуями; были районы новостроек, насквозь продутые ветром, где в сырую погоду вспоминалось все тягостное, что только случилось в жизни… А самым большим в городе был район «Шанхая». Извилистыми, запутанными переулками тянулся он до Петергофского шоссе. Весь он был обречен на снос, и дома здесь давно не ремонтировали. Прогнившие насквозь, они разваливались прямо на глазах.

Прохоров вздохнул.

Ему казалось, что все вокруг похоронного бюро пропахло воском и венками. Все: и эти скособоченные дома, и тихая улочка с островками зеленой незатоптанной посреди проезжей части травы.

День нынче выдался у Прохорова странный. Утром он сидел и пил чай, когда в дверь постучала Матрена Филипповна.

— У меня к вам дело, Евгений Александрович, — сказала она, усаживаясь напротив. — Такое дело… — Матрена Филипповна мило улыбнулась. — Не официальное…

И дальше уже, опустив глаза, она сказала, что одного из работников фабрики призывают сейчас на действительную службу, а без него работать нельзя, лучше уж совсем остановить производство. Так вот она и хочет попросить… Как зовут этого ответственного работника? Виктор Могилин. Да. Пузочес. У него, кстати, и мать инвалидка. Астмой болеет.

— Ну да… — кивнул Прохоров. — Понимаю.

Конечно, Прохоров не понимал ничего. Не понимал, какое отношение Пузочес имеет к фабрике, не понимал, почему Матрена Филипповна так заинтересовалась здоровьем тети Нины, — не замечал в ней раньше Прохоров особой любви к Могилиной; не понимал он и того, какое все это имеет отношение к военной службе… Но он понимал другое: раз Матрена Филипповна просит его о таком, — значит, и он может попросить ее похлопотать о своей командировке  т а м, где, как говорил Кандаков, у нее остались еще связи. Это он и имел в виду, когда сказал «понимаю».

— Очень бы хотелось, Евгений Александрович… — Матрена Филипповна замолчала, не договорив до конца фразы.

— Разумеется, Матрена Филипповна… — кивнул Прохоров и задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Все это так, но, понимаете, как назло, у меня сейчас нет ни минуты свободного времени. У меня… — голос его стал доверительным, — решается вопрос о заграничной командировке. Дело, все бумаги уже  т а м… Надо похлопотать, а как — и сам не знаю. А так бы, конечно… Можно было бы повнимательнее проверить парня. Вообще-то я считаю, что здоровых людей нет. Все чем-нибудь да больны. Но… Сами понимаете. Времени нет…

— Ну, в этом я, наверное, смогу вам помочь… — сказала Матрена Филипповна. — Вы доверьте мне это дело, Евгений Александрович. Я думаю, что все уладится… Так, значит, мы договорились? — она встала.

— Если так, то, конечно, договорились. — Прохоров тоже встал. — Я сам уже думал, что что-то неладно у Могилина. Но… — он развел руками. — Знаете, какая у нас нагрузка? Нет, совсем нет возможности всесторонне обследовать человека. А есть, всегда есть разные нюансы…

— Я понимаю, Евгений Александрович… — Матрена Филипповна протянула руку Прохорову, и тот элегантно — так казалось ему самому — склонился и поцеловал наманикюренные пальчики соседки.

Прохоров был очень легкомысленным человеком, но легкомыслие в нем существовало и определяло его поступки и решения только до определенного предела. В том, что Прохоров считал для себя главным, он был предельно осторожен. Вот и сейчас, пообещав Матрене Филипповне комиссовать Пузочеса, Прохоров по сути дела уже знал статью, по которой можно было сделать это. Еще тогда, когда Пузочес попросил помочь ему, у него мелькнула эта мысль.

У младшего Могилина были исключительно плохие зубы. Ка́к он умудрился испортить их — Прохоров не понимал, но факт оставался фактом. Десяти зубов вообще не было у Могилина, а часть сгнила, и можно было сделать рентген и доказать, что это — мертвые зубы.

Первым делом, придя на работу, Прохоров разыскал карточку Пузочеса и внимательнейшим образом изучил ее. Он ничем не рисковал. По статье Пузочес был годен к нестроевой в военное время.

Такие дела нужно делать сразу. Но Пузочес не явился к Прохорову, и к концу дня Прохоров начал ломать себе голову, обдумывая, отчего это Матрена Филипповна вздумала просить за разгильдяя, целыми днями бренчащего на гитаре. Очень это все было непонятно.

Прохоров задумался и о том, почему он, честный и принципиальный человек, не отверг сразу предложения Матрены Филипповны, почему он вопреки своим правилам вступил в сделку, но слишком сложно было все это…

Поэтому-то и вздыхал он, пробираясь к своему дому сквозь кривые переулки Шанхая.

Вздохнув, свернул он в Монастырский переулок.

До революции здесь была известная всей стране обитель, в которой жили святые. Теперь от нее сохранилась только обшарпанная колокольня да остаток кирпичной стены, тонущий в разросшемся кустарнике.

Нужно было идти направо, но Прохоров свернул на узенькую тропинку, сдавленную зарослями крапивы, что вела к монастырским воротам, на которых еще и сейчас, приглядевшись, можно было разобрать надпись: «Детский дом имени Коминтерна». Да… Когда-то здесь был детский дом, но и от него сейчас осталась только эта полустершаяся надпись.

В глубине двора, возле колокольни, стоял Марусин и заглядывал в зияющий темнотой провал, не решаясь зайти внутрь.

— Марусин! — удивился Прохоров. — А что ты тут делаешь?

— Ш-ш! — Марусин прижал палец к губам.

Прохоров подошел ближе и тоже заглянул внутрь. После яркого солнца он ничего не увидел и только минуту спустя, приглядевшись, различил внутри церкви человека. Это была тетя Нина Могилина. Не замечая, что на нее смотрят, она стояла на коленях на грязном полу и крестилась, уставившись на стену, на которой за слоем копоти и плесени еще можно было различить блеклые изображения святых.

Жутковато стало Прохорову. В церкви царила полутьма. Солнечный свет проникал только через выломанную дверь да узкие окошки высоко вверху. Там, в снопах солнечного света, гулко хлопая крыльями, вились голуби, и огромные страшные тени их метались по заплесневевшим ликам святых…

Прохоров внимательно посмотрел на тетю Нину, и вначале ему показалось, что огромная крыса ходит возле нее. Он пригляделся внимательней и понял, что ошибся. Не крыса, а голубь, волоча разбитые крылья, ползал вокруг не замечающей ничего тети Нины.

Прохоров вздрогнул и, торопливо отвернувшись к ослепившему его свету дня, зашагал прочь. Марусин двинулся следом за ним.

— Я, когда сюда приехал первый раз, сразу и набрел на эти развалины… — задумчиво проговорил он. — И знаешь, что я тогда вспомнил? Шимозеро… Помнишь, мы вместе туда ездили? А потом вдруг тебя увидел. Странно… А здесь очень похоже на Шимозеро, только еще страшнее. Там мерзость, пустота, запустение, потому что там не живут, а здесь и живут, да все равно пустота и мерзость.

Он помолчал, ожидая, что Прохоров скажет что-нибудь, но тот молчал. Плотно сжав губы, он шагал рядом и совсем не похож был на того человека, которого привык видеть Марусин.

— Это пригород… — вздохнул Марусин. — Здесь все перемешано и ничего нет, чтобы было само по себе… Все живет по какой-то причине, ради чего-то, за счет чего-то и ничего, что само по себе…

— Как это? — удивился Прохоров.

— Ну так… Рядом большой город, и вся здешняя жизнь ориентирована на него. Не сама по себе, а ради него.

— А! — сказал Прохоров. — Так везде же так. Вся страна так.

— Везде… — грустно согласился Марусин. — Это общее — униженность сознания. И никто не живет. Все случайно. И люди, и их жизнь. Все ждут чего-то…

Прохоров искоса взглянул на него, но ничего не сказал. Они шли сейчас по улочке, вдоль которой сгрудились двухэтажные деревянные домики. Люди жили в этих домах слишком тесно, и вещи не вмещались в жилища, вываливались на улицу и сиротливо доживали свой век отдельно от людей, как эта вот лейка, подвешенная на гвоздь под окном второго этажа.

— Тебе отдохнуть надо… — невпопад сказал Прохоров. — Ты зашел бы, я тебе больничный выпишу.

— Это чем же я болен? — криво усмехнулся Марусин. — Умственным отупением?

— Все больны чем-нибудь… — ответил Прохоров. — Нет здоровых людей.

— Да… — согласился Марусин. — В пригороде — нет…

Они свернули в свой переулок и сразу увидели дом. Дальше тянулся пустырь с иссохшей землей, с дальней стороны которого белели легкие кварталы новостроек.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Стояло невыносимо жаркое лето. С утра, безжалостное, всходило солнце и обрушивало на городок весь свой жар. От него сохли деревья в городских скверах, мягким становился асфальт, задыхались и умирали люди…

В городе доживало свой век немало пенсионеров, заслуженных когда-то людей, и сейчас эта жара, особенно опасная для сердечников, собирала среди них свой смертный урожай. Нижний угол на последней полосе «Луча» почернел от траурных рамок.

Но по вечерам, когда солнце, утишив свой гнев, насквозь прохватывало густые купы лип, наполняя тяжелую зелень золотистым и мягким светом, светло и тихо становилось на земле.

Лучи солнца сверкали в стеклах деревянных домов, золотили резные столбики, по-доброму ясно освещали убогие дворы, щедро заливая их красотой.

Грех в такую погоду сидеть дома, и Яков Тихонович Кукушкин, докурив свою папироску, не ушел с улицы, а развернул вчерашний номер «Луча» и внимательно начал изучать его с первой полосы.

Вышла во двор и тетя Рита. Остановилась, наблюдая, как развешивает белье Нина Могилина.

— А не украдут, если на ночь оставить? — спросила она.

— До ночи далеко еще… — отвечала ей тетя Нина. — Может, высохнет до ночи.

— Может быть… — согласилась тетя Рита. — А на ночь страшно оставлять.

— Может, и не украдут… — машинально отвечала тетя Нина. Весь день сегодня она ходила под впечатлением сна, который приснился ей минувшей ночью.

Сон приснился после молитвы в заброшенной церкви, и тетя Нина считала его пророческим. Тем более, что приснился сон как раз, когда снятся такие сны, под утро…

Сон же был такой.

Кого-то хоронили. Впереди под звуки духового оркестра плыл тяжелый дубовый гроб, а сзади бесконечною вереницей двигались люди. И она тоже шла за гробом, хотя и не знала, кого хоронят. Она спрашивала у соседей, но те лишь пожимали плечами, они тоже ничего не знали, и тетя Нина начала проталкиваться вперед, поближе к гробу. И добралась. Привстала на цыпочки и заглянула в гроб…

Дверь внизу в это время хлопнула — это Яков Трифонович Кукушкин вышел выкурить свою утреннюю папироску, — тетя Нина открыла глаза и не могла сообразить, где: или в гробу увидела она свое лицо, или, уже когда открыла глаза, — в зеркале, висевшем над ее кроватью.

Весь день сегодня думала тетя Нина о своем сне, думала и сейчас, рассеянно отвечая на вопросы соседки. Тетя Рита, обиженно поджав губы, отвернулась от нее.

Вышла из дома Матрена Филипповна. Задумавшись, остановилась на крыльце.

В последнее время она изменилась. Что-то робкое и застенчивое появилось в ее облике, и тетя Рита сразу же осведомилась о ее самочувствии.

— Спасибо… — рассеянно ответила Матрена Филипповна. — Я хорошо себя чувствую, Рита…

И голос, которым она произнесла эти слова, тоже был новым. Мягко выговаривала слова Матрена Филипповна, совсем не так, как прежде. Тетя Рита недоуменно покосилась на мужа, но тот внимательно изучал статью, посвященную наставничеству, и никак не отреагировал на недоуменный взгляд жены.

Тетя Нина кончила развешивать белье, но тоже не ушла в дом, присела на лавочку, рассматривая свои некрасивые с выпучившимися жилками руки.

— Не складывается жизнь… — вдруг сказала она. — На кого ни посмотрю, у всех не складывается. Время, должно быть, сейчас такое. Страха божьего не знают, вот и дикует каждый, как может. Пьют, сквернословят, дерутся… А любви нет. Откуль ей взяться, если в бога люди не верят.

— Ну, что вы говорите, Нина… — Матрена Филипповна запнулась, не зная, как ей теперь называть Могилину. — Нина Петровна… При чем тут бог, если в головах порядка нет. И при боге тоже пили и сквернословили. Тут другое… Вот у вас сын правильно говорит: каждый сам за себя отвечает. В этом вопросе Вася прав…

Увлекшись, Матрена Филипповна не заметила, что назвала Ваську-каторжника по имени, и назвала так, что тете Рите стало как-то неловко. Она снова оглянулась на мужа, но тот по-прежнему изучал статью о наставниках.

— Нет! — тихо, но убежденно проговорила тетя Нина. — Нет! При боге такого не было. Боялись люди, и за страх награду получали. Вот хоть наш монастырь взять. Приходили туда калеки. Излечивались.

И было непонятно, то ли не заметила она промашки Матрены Филипповны, то ли решила сделать вид, что не заметила.

— Необразованные люди были, темные, потому и излечивались, — сказал Яков Устинович. Он аккуратно свернул газетку и засунул ее в карман пиджака. — А сейчас обязательное среднее образование.

— Монастырь был… — тетя Нина словно и не слышала слов Кукушкина. — А в монастыре мощи. Я девочкой еще была, когда их выбрасывали. Помню: бегала, радовалась… Глупая была. Сейчас-то вот пойти бы, может, и помогло бы от болезни.

— Вряд ли вам помогло бы это, Нина Петровна… — сказал Яков Федорович. — Мощи, как я читал, воздействуют психологически. И только на те болезни, которые связаны с нервным потрясением. А вы ведь вроде бы астмой больны? Астмой… Это совсем другого рода заболевание. Тут никакие мощи не помогут.

— Не знаю… — вздохнула тетя Нина. — Может, и не помогут. Это бог меня наказал за ту радость. Болею, и не верит никто, что болею.

Она прижала к глазам передник и тихонько всхлипнула.

— А жизнь какая была? — пожаловалась она. — Первый мужик в войну погиб, оставил с дитем на руках. А другой бросил. Сделал Витьку и бросил. Сколько с им натерпелась, пока вырастила. Не жизнь это… Наказание.

— У вас муж, кажется, добровольцем на войну пошел? — участливо спросила Матрена Филипповна.

И странно: сколько всего терпела тетя Нина, все переносила, и ругань, и насмешки, а тут — обиделась.

— Добровольцем? — тетя Нина отняла от лица передник и обиженно посмотрела на Матрену Филипповну. — Вы нас, я смотрю, совсем уж за людей не считаете. По повестке он пошел, как все.

Встала и, обиженная, ушла в дом.

Матрена Филипповна пожала плечами. Право же, меньше всего хотелось ей обижать тетю Нину.

— Странная женщина… — сказал Яков Феликсович, перехватывая ее взгляд.

— Не странная, а притворяется… — сердито фыркнула тетя Рита. — С богом притворяется, с болезнью своей тоже. Всю жизнь, сколько ее знаю, ходит плачется.

— Ну что ты, Рита… — укоризненно сказала Матрена Филипповна. — Как же это она с болезнью притворяется? Я сама видела, как она уколы себе делает.

Но мягким, мягким был сегодня у Матрены Филипповны голос, потому и не испугал он тетю Риту.

— И с уколами тоже притворяется, — заупрямилась она. — Так и живет на одном притворстве.

Матрена Филипповна вздохнула.

— Кто знает, кто знает… — загадочно проговорил Яков Ферапонтович и, погладив газетку, торчащую из кармана, пошел домой.

— Сыновья у нее хорошие… — сказал уже с крыльца.

— Оба уголовники! — коротко ответила на это осмелевшая тетя Рита. — Обоих в тюрьму посадят.

— Кто знает… — повторил Яков Филаретович и тихонько прикрыл за собой дверь.

У себя в комнате он достал из серванта чистую бумагу и сел к столу.

«Уважаемые партийные руководители!» — аккуратно вывел он на листе и задумался.

Конечно же, его, как рядового советского служащего, не мог не возмутить факт пропаганды на страницах газеты матерого преступника и рецидивиста Могилина.

«Наставник… У него учится молодежь…» — переписал Яков Филимонович из газеты особенно возмутившие его слова и, поправив круглые очки, дописал: «Чему он может научить молодежь? Пить водку? Убивать? Ботать по фене?»

Откинувшись на спинку стула, он прочитал всю фразу целиком и, поморщившись, вычеркнул «ботать», заменил словом «разговаривать».

Долго не гас в этот вечер свет в окне Якова Фомича. И Марусин, дописывающий статью «Запрессованный Пушкин», слышал, как ругалась наверху тетя Рита.

— Лев Толстой! — кричала она. — Сергей Есенин! Ты долго еще будешь свет жечь, мошенник?!

Потом стало тихо. Видимо, так со светом и заснула тетя Рита, и Яков Фролович спокойно мог работать над своей анонимкой. От имени группы рабочих и служащих бил он во все колокола, разоблачая зарвавшегося бандита.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Статью «Запрессованный Пушкин» Марусин написал, вернувшись со склада макулатуры. Через день сдал ее в секретариат и позабыл про нее. Тем более что привалило много срочной работы: надвигалось трехсотлетие парка.

Марусин с первых дней своей работы сошелся с местными старичками, копавшимися в архивах, и, конечно, немало сил положил на то, чтобы трехсотлетие парка не прошло незамеченным. Кампания эта началась несколько месяцев назад, когда Марусин подготовил целый цикл краеведческих статей об основании парка.

Трудно было предположить, что они заинтересуют кого-либо, но вот — заинтересовали. Первым ухватился за идею Дворец культуры. Там решили организовать — заправлял всем этим делом режиссер Народного театра — театрализованное представление. А поскольку Дворцу культуры не под силу было поднять такое дело, режиссер Народного театра — очень молодой и пробивной парень — подключил к трехсотлетию райком комсомола. Там идея понравилась, и вот она вернулась к Марусину уже в виде указания редактора шире освещать подготовку к народному гулянию в честь юбилея парка.

Марусин писал. Писал о Народном театре, писал о комсомольцах-швейниках, которые решили сшить мундиры солдат Преображенского полка на своей фабрике, писал — и это было особенно интересно ему — о том, как парк выглядел триста лет назад.

Вот и сегодня, как только он пришел в редакцию, сразу сел за статью.

«Парк в строгом смысле этого слова — закрепленная гармония. Возникая на стыке разнородных пространств, он целостен и зимой, и осенью, и летом. Парк — осуществление невозможного. Дело не только в сложности размещения ландшафтной композиции во временах года, хотя безумно сложно подобрать породы деревьев так, чтобы цветовая гамма, изменяясь во временах года, тем не менее оставалась целостной, — писал он, словно кто-то диктовал ему эту статью. — Парк нечто большее. Это — осуществление невозможного. Деформируя время, парк оказывается неподвластным его обычным законам — расцвету, старению, смерти…»

Марусин поморщил нос, перечитывая абзац. Мысль понравилась ему, и он снова склонился над бумагой.

«Парк мыслит… — открывая следующий абзац, записал он. — Мыслит преображенными душами людей».

— А вот и он! — раздался над его головой голос. — Вот он — наш именинник!

С трудом оторвался Марусин от работы. Возле его стола стояли Угрюмов и Бонапарт Яковлевич Кукушкин.

— Я пришел поздравить тебя! — одаряя Марусина улыбкой американского миллионера, торжественно сказал Бонапарт Яковлевич. — Поздравить с достойным материалом.

И он протянул Марусину руку.

— Молодец! — сказал он. — Написано по-настоящему, по-журналистски. Броско. Лаконично. Смело. Поставлена проблема. Читается с интересом. Поздравляю. Прекрасный материал.

— Какой материал-то? — краснея от этой, заставшей его врасплох, похвалы спросил Марусин.

— Он забыл! — Бонапарт Яковлевич обернулся к Угрюмову. — Как можно забыть такой прекрасный материал! Я до самой пенсии буду помнить, что в нашей газете появился материал «Запрессованный Пушкин».

— А! — сказал Марусин и сразу как-то несолидно, по-детски обрадовался.

— Очень приятно, — смущаясь еще сильнее, проговорил он. — Очень приятно, что тебе понравилось, Бронислав.

— Мне он понравился! — торжественно повторил Бонапарт Яковлевич. — И написано хорошо. Во всем тексте я исправил всего одну фразу. Догадываешься — какую?

— Н-нет… — запнувшись, ответил Марусин.

— Ты написал: «Я перелистываю страницы старой книги». А я… — Бонапарт Яковлевич усмехнулся, — я поправил так: «Я перелистываю старую книгу». Чувствуешь, в чем заключалась ошибка?

— Н-нет…

— А она есть, — Бонапарт Яковлевич поднял вверх палец, и снова лицо его осветилось улыбкой. — Исчезло масло масляное. «Перелистывать» — от слова «лист». А «лист» и «страница» почти одно и то же. Теперь понимаешь?

— Понимаю… — сконфуженно пробормотал Марусин. — Действительно, вроде бы тавтология получается… Хотя…

Он запнулся, не зная, говорить ли ему, что и у Пушкина встречал он «перелистывать страницы»…

— Но это мелочи! — Кукушкин снова пожал Марусину руку и направился к двери. Уже из дверей обернулся и еще раз одарил его ослепительной улыбкой.

— Ну и ну! — проговорил Угрюмов, покрутив головой. — Вот это я понимаю: сти-лист! Однако… — он повернулся к Марусину. — Однако, поздравляю. Бонапарт Яковлевич хвалит редко, но всегда по делу. От всей души поздравляю с успехом! В субботнем номере пойдет материал. Поздравляю.

— Спасибо! — сказал Марусин и хотел еще сказать что-то, но загремела электричка, и слова его пропали в обрушившемся — окно было открыто — грохоте.

Марусин всегда достаточно иронично относился как к своим поражениям, так и победам и считал, что именно это ироническое отношение к себе и помогает ему жить.

Но сегодня он не то чтобы изменил правилу, а просто не смог даже с помощью иронии избавиться от радостного чувства, охватившего его. Долго ждал он этой похвалы… Долго, но не слишком долго, чтобы она стала ненужной. Похвала прозвучала, когда и должна была прозвучать, и Марусин почти физически почувствовал прилив новых сил. Ему хотелось писать, хотелось работать. Одним махом, почти не отрываясь, закончил он статью о парке и тут же принялся за следующую, но: «Ты пойдешь кофе пить?» — отвлек его голос Зориной. Улыбаясь, Люда смотрела на него, и в глазах ее было любопытство.

«Что ж… — улыбаясь в ответ девушке, подумал Марусин. — Никто не виноват, что Люда любит Кукушкина… В общем-то, не такой уж и плохой он человек. Вполне достойный и порядочный».

И впервые сегодня служебные часы не тяготили его. Впервые за все время работы не смотрел он на часы, дожидаясь, когда можно будет смыться домой. В редакции — Марусин дописал-таки вторую статью — он задержался дольше всех, и еще бы, наверное, сидел и писал бы, но явилась уборщица, принялась мыть кабинет, и Марусин вынужден был уйти.

Пирожковая, где он обычно ужинал, уже закрылась. Но и это не огорчило Марусина. Беспечно махнул он рукой и направился к привокзальному ресторану. Там — он слышал это от сотрудников — неплохо готовили.

Совсем не знал Марусин этого ресторана…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Странно складывались отношения у братьев Могилиных. Пузочес после скандала, которым закончилось устройство его на работу по Васькиной протекции, в упор не замечал старшего брата.

С утра, прихватив неразлучную гитару, он уходил в парк и весь день валялся в «долине тунеядцев», а когда солнце утишало свой жар и начинало клониться к земле, ехал в Ленинград. Свыкнувшись с мыслью, что все равно придется служить в армии, Пузочес неторопливо распродавал свои книжные запасы. Редко возвращался он в родной город без десятки в кармане.

Этой десятки вполне хватало ему, чтобы весело провести вечер в ресторане.

А Ваське-каторжнику, занятому амурными делами, все недосуг было объяснить брату ситуацию, да и когда? Виделись они редко. Домой Пузочес возвращался ночью, когда Васька уже скрывался в апартаментах Матрены Филипповны, а по утрам Пузочес спал.

Поговорить, конечно, нужно было.

Васька вошел в зал ресторана, думая как раз об этом, и сразу увидел брата. Развалившись на стуле, Пузочес сидел в углу и сосредоточенно — в ресторане было еще тихо — настраивал гитару. Вместе с ним за столиком сидел Марусин и старательно пережевывал свою котлету.

Васька направился к этому столику, не обращая внимания на друзей, окликавших его. Васька коротко кивнул Марусину и, усевшись за столик, внимательно и тяжело посмотрел на брата.

— А… — тихонько перебирая струны и прислушиваясь к звучанию их, сказал Пузочес. — Вася… Ну, как живешь, брат?

— Хватит тебе гитару щипать… — строго сказал Васька и схватил гриф, зажимая струны. — Это не баба, чтобы щипать ее. Положи инструмент.

Пузочес с любопытством взглянул на него.

— Ну! — сказал он, отставляя гитару. — Положил. Что дальше?

— Отчитывайся! — приказал Васька.

— В чем? — удивился Пузочес. — Я ведь весь, Васенька, как на ладони.

И он скорбно вздохнул, как бы объясняя Марусину, что вот, мол, как ему приходится мучиться с таким братцем, но он ничего не говорит против, он терпит…

Потом он взглянул и на брата, и тогда ему стало страшно — неподвижно смотрел тот, и только сейчас сообразил Пузочес, что Васька жутко пьян. Пузочес знал, что обычно следует за этим. Еще мгновение — и сорвутся, закрутятся бешено остекленевшие глаза Васьки, и тогда… Никто не может знать, что случится тогда.

— Да и что говорить… — заторопился Пузочес предупредить этот страшный взрыв. — В армию, в армию я пойду, братишечка… Не потужим… — он хохотнул заискивающе и на всякий случай переставил подальше от Васьки гитару. — В Красной Армии послужим… Чего тут рассказывать? Вот сижу с соседом, песенку хотел ему спеть… Может, и ты послушаешь?

Слышал ли его Васька?

Кромешной чернотой разрывал его бедную голову хмель. Сегодня на фабрике он узнал, что станки снова подключены к сети, а он, Васька, переведен по ходатайству Якова Харитоновича сменным мастером в другой цех.

Сжав кулаки, вломился тогда Васька к Матрене Филипповне, но та встретила его такой покорной улыбкой, что только застонал он и, не сказав ни слова, вышел из кабинета. Как? Как мог он объяснить втюрившейся в него бабе, что та портит ему всю игру? В Васькины планы вовсе не входило, чтобы Матрена Филипповна догадалась о творящихся на фабрике махинациях. Как рассказать все, и рассказать так, чтобы не проронить ни слова о главном?! Васька чувствовал, что его обвели вокруг пальца, как последнего мальчишку, и злобой жгло изнутри.

До конца смены терпел Васька. Натянув на голову промасленную кепочку, думал он, и ему казалось, что голова стала такой большой, что он сам внутри нее и ходит там, и от этого голове больно.

А как только опустел цех, терпеть стало невмоготу. Васька достал из тайника мутноватую бутылку со спиртом и, не останавливаясь, принялся пить, чтобы утишить злобу.

Нет, не слышал сейчас Пузочеса Васька.

Но снова отпустило, помягче стало внутри. Перевел дыхание Васька.

— Дурак! — коротко сказал он. — Держись за меня и не пропадешь. Ты мне нужен, елки зеленые.

И он потянулся к графинчику с водкой.

— Зачем я тебе нужен, Вася? — скорбно спросил Пузочес, наблюдая, как катастрофически быстро понижается уровень в графинчике. Васька пил водку прямо из горлышка, а на эту водку Пузочес истратил последние деньги.

— Не твое дело, зачем! — Васька поставил на стол пустой графин и сжал рукой лицо. — Заткнись и нишкни. Сопля.

— Все понятно… — Пузочес оскорбленно скривил губы и встал, но Васька даже и не посмотрел на него. Он думал… Пузочес вздохнул и, прихватив гитару, медленно побрел по проходу между столиками. Конечно, он мог бы и остаться в ресторане, присесть к кому-нибудь и выпить на халяву, но не было уже настроения гулять, да и опасно было оставаться рядом с Васькой, напившимся до такого состояния.

А Васька-каторжник словно бы оцепенел. Не меняя позы, сидел он, сжав ладонями лицо, и Марусин, который уже доел котлетку и сейчас поджидал официантку, чтобы расплатиться, решил, что Васька заснул.

Но нет… Не спал тот.

Разжал пальцы и поднял голову.

— Где братуха? — спросил он, мутноватыми глазами оглядывая Марусина.

— Ушел… — спокойно ответил тот.

— У-ушел?! — Васькина бровь нервно дернулась. — Куда это он у-ушел?!

Марусин пожал плечами и сморщил нос. Только сейчас Васька разглядел Марусина.

— А… — сказал он, разжимая кулаки. — Сосед… Ну, ладно тогда.

И снова задумался.

— Слушай сюда! — сказал он, снова поднимая голову. — Ты мне вот расскажи что. Ты же пишешь там что-то? Ну, вот. Посоветуй, что делать, если я воров раскрыл, а они, суки, скользкие, оказывается. Что делать тогда, сосед?

Марусин внимательно посмотрел на Ваську. Тот переменился как-то в ожидании ответа. Словно раздвинулась муть, заволокшая глаза. Осмысленность появилась в них.

— Не знаю… — сказал Марусин. — Заяви… В ОБХСС заяви…

— Что-о?! — Васька, медленно и страшно вырастая, начал подниматься над столиком. — Заявить?! Это мне — падлой стать?! С-сука!

И не вскочи вовремя Марусин, не отпрыгни в сторону, кто знает, был бы он жив?

Кулак Васьки пропорол пространство, где находился только что Марусин, и, не встретив препятствия, увлек за собой и Ваську. Лицом в стол рухнул он.

— Не п-позволю грабить русский народ! — закричал он. — Но падлой, нет! Не буду! Я! Мы! Мы Россию с-сами пропьем!

— Ага! — сказал Марусин. — Только смотри, как бы тебе сблевать ее не пришлось!

— Что-о?! — Васька рванулся было к Марусину, но неожиданно остановился. — Ладно! — трезво сказал он. — Иди. Уважаю, что не боишься. Иди!

Марусин ушел, а Васька долго еще сидел в ресторане, и ночью с трудом удалось дружкам довести его до старого, прогнившего насквозь дома.

А Пузочес в этот вечер явился домой необычно рано.

— О! — удивленно воззрился на него Яков Харлампиевич, что стоял с папироской на крылечке старого дома. — Молодой человек! Так удивительно: еще не ночь, а вы уже у родного порога!

— Тебя не спросил, дед! — буркнул Пузочес, поднимаясь на крыльцо.

— О молодой человек! — грустно вздохнул Яков Христофорович. — О ангел родины! Вы думаете, я обижаюсь на вас? Нет… Зачем я должен обижаться, если я вижу, что вам сегодня не повезло в жизни… Но… — Яков Юрьевич предупреждающе поднял руку. — Поверьте, молодой человек, что нет ничего в жизни, о чем следовало бы жалеть. Все проходит… Все — суета… Поверьте мне, старому человеку, что нет ничего в жизни, о чем следовало бы жалеть. Надо жалеть о другом… Рядом с вами происходят гораздо более важные события, и надо жалеть, что вы не замечаете их.

— Какие это еще события? — не слишком дружелюбно поинтересовался Пузочес. На душе у него и так было противно, а тут еще привязался придурковатый старик. Пузочес этого не любил.

— Да… Да… Молодой человек, — заторопился куда-то Яков Яковлевич, едва успевая проговаривать слова. — Да… Вот вы посмотрите. — Он осторожно взял Пузочеса под локоток. — Вы обратите внимание, как странно устроен наш мир… Вот я — маленький и старый человек. А тень? Вы видите… — Яков Ярославович кивнул на свою тень, что от света, горевшего в коридоре за спиной, ложилась на землю и, бесконечная, убегала за пределы дворика, теряясь в городских сумерках. — Вы видите, молодой человек, кака́я это тень?

Пузочес оглянулся на бесконечную тень Якова Ярославовича, потом на самого старика. Странное было у него лицо. Не по-стариковски правильные и безликие черты. Такие правильные, что становилось противно.

— А ты сойди, дед, с этого места, вот и будет твоя тень покороче… — посоветовал Пузочес и, решительно отстранив Якова Яковлевича со своего пути, вошел в дом.

Он уже поднялся на ступеньку лестницы, когда: «О ангел, ангел… Ангел родины нетрезвенькой моей…» — вздохнул на крылечке Яков Юрьевич, и тогда у Пузочеса возникло острое желание вернуться и разбить гитару о голову дорогого соседа.

— Иди ты, знаешь куда? — сказал он, обернувшись к Якову Христофоровичу. — В жопу иди, дед!

Тоскливо было сегодня Пузочесу. Вначале братуха оскорбил ни за что ни про что, потом допил всю водку, на которую «крякнули» все денежки, а теперь еще и старый придурок в душу нагадил.

«Ну и гад же, а? — уже в комнате подумал Пузочес, сожалея, что не вернулся с лестницы к Якову Харлампиевичу. — Песни, старый пень, запомнить не может!»

И он изо всей силы, выпуская из себя накопившуюся за долгий вечер злобу, пнул ногой в стенку, отделявшую его комнату от помещений Якова Фроловича.

В первое мгновение Пузочес ничего не понял. Ему показалось, что он прошиб стенку насквозь, — она треснула под каблуком, и нога прошла сквозь нее. Вспотев от страха, Пузочес выдернул из пролома ногу и присел на корточки, ощупывая пробоину. Пальцы наткнулись на какой-то сверток. Пузочес вытащил его и вздрогнул: он держал в руке толстую пачку двадцатипятирублевок.

Раздался из-за цветастой занавески кашель матери.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего… — стараясь, чтобы голос его не дрожал, ответил Пузочес. — Стул упал… Ставишь их на самой дороге!

— Не выдумывай! — сердито отозвалась мать и закашлялась. — Ложился бы спать, так и стулья бы не падали.

— Ложусь… — торопливо рассовывая по карманам пачки денег, проговорил Пузочес. — Уже лег. Сплю.

Сердце у Пузочеса яростно колотилось. Был сейчас в нем и страх, и радость была, но больше всего — злорадства.

«Ну и братец! — придвигая свою раскладушку к пробоине, думал он. — Ну и жмот. Водку на халяву пьет, а сам денежки копит… У-у, ненавижу!»

Долго он не мог заснуть. Лежал с раскрытыми глазами на раскладушке и слушал, как колотится сердце.

А старый дом засыпал.

Слышались еще шаги у соседей, должно быть, это поднялся к себе старый человек Яков Фомич. Но скоро стихли и они.

Задремал Пузочес. Уже сквозь сон услышал он, как привели внизу брата. Пузочес испугался было во сне, но Васька подниматься наверх не стал — сразу пошел к Матрене Филипповне. Пошумел там и стих.

Тишина наступила в старом, прогнившем насквозь доме.

Утром, дождавшись, пока мать спустится на кухню, — Васька уже ушел на работу, — Пузочес достал из шкафа кусок оставшихся после оклейки обоев и аккуратно приклеил его на пробоину. Обои переклеивали недавно, они еще не успели выгореть, и новый кусок неразличимо слился со стеной. Пузочес сложил в полиэтиленовый пакет деньги и, прихватив гитару, вышел из дома.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Было два времени…

Было большое время и малое…

О большом времени Марусин узнавал из книг — там все было просто и ясно. О большом времени вспоминал он и в парке. Из большого времени текла к заливу студеная река…

Но призрачной дымкой заволакивало по утрам прибрежные кусты, скользили по зябкой воде тени, нечетко и томительно дрожал воздух, и трудно становилось дышать от горьковатого комка, подступившего к горлу, — неузнанный, изменялся и делался другим мир, дрожали и путались, неразличимо сливаясь, чувства… Наступало малое время, и не было ничего навсегда определенного в нем, все дрожало, переливалось, мерцало неверным светом… В этом малом времени радовались и тосковали знакомые и незнакомые Марусину люди, и это проклятое и бесконечно любимое время не вмещалось в сердце…

Проще было жить в большом времени, где отчаяние не искажало перспективы. Марусин и жил там, но иногда малое время врывалось в него голосами и болью людей, и тогда смятение охватывало душу.

Тогда Марусин словно бы выплывал из себя, становился бесконечным в жалости, захлестнувшей его, прекращался на эти мгновения как личность… И кто-то другой — не он! — сидел в эти мгновения за столом, отвечал на вопросы, а его, Марусина, не было, не существовало вообще, или, может быть, все вокруг и было им… Впрочем, наверное, это одно и то же.

Марусин знал, что, когда наступает такое состояние, лучше всего крепко зажмурить глаза и вымотать из головы безумие, разрывающее мозг, и сразу, ни о чем не задумываясь, склониться к бумаге и писать все равно что…

«В дендрологической структуре парков левобережья залива широко и полно отразилось мировоззрение их творцов. И может быть, поэтому можно говорить о характере этих парков, как мы говорим о характерах персонажей литературных произведений».

Да… Хотя бы вот так…

Сразу стало легче. Рассеялась ирреальная муть, и можно спокойно, всей грудью вдохнуть казенный воздух редакционного кабинета.

Да и что случилось?

Жизнь идет, и все в этой жизни понятно и просто. Нет ничего удивительного, что какой-то человек хлопочет о заграничной командировке и бродит с тоскливыми глазами по лабиринтам назначенного на снос района. Нет ничего удивительного в его тоске. Когда он вернется назад, ничего не останется от этих заросших травой переулков — от парка до Петергофского шоссе, ровные, поднимутся параллелепипеды типовы́х домов.

А что странного в том, что жильцы старого, прогнившего насквозь дома собираются по вечерам во дворе, расспрашивают друг друга о болезнях и ссорятся из-за пустяков? Ничего… Обычная коммунальная жизнь.

Да. Все так, и все хорошо.

Плохо только, что за окнами редакции линия электричек и каждые пятнадцать минут от проходящих составов мелко дребезжат стекла.

Это мешает.

Каждый раз поневоле поднимаешь голову и видишь: напротив, забывая прятать слезы, плачет красивая девушка, так просто разделившая все человечество на собак и кошек.

И тогда снова надо усилием воли сжиматься, чтобы чужая выплакиваемая боль не смяла тебя. Да, надо сжаться и попытаться понять настоящую причину этих слез. А понять не так уж и трудно. Просто Зорина влюблена в Кукушкина. Безответно влюблена в этого человека с вислым задом и ослепительной улыбкой. А Кукушкин не любит Зорину и не будет любить, потому что любит другую, — в субботу он женится на Леночке Кандаковой. В субботу будет свадьба.

Он, Марусин, приглашен на свадьбу, и, наверное, он придет в ресторан «Волна», потому что он вообще-то уважает Кукушкина как порядочного человека.

Смешно: все говорят о порядочности Кукушкина, а он так долго сомневался в этом, хотя, сколько ни наблюдал за Кукушкиным, ничего  н е п о р я д о ч н о г о  не заметил в нем… Смешно… Просто, по-видимому, сам Марусин плох, если так недоверчив.

И стилист Кукушкин тоже неплохой. Наверняка ему понравилась бы фраза, которую Марусин записал на бумаге.

А слезы Зориной вызывают только чувство неловкости. Да, у нее неприятности… Но разве это впервые? Редактор часто вызывает Зорину, и каждый раз она возвращается с заплаканными глазами. Потом это проходит. Пройдет и на этот раз. Ее слезы высохнут, и она сама позабудет про них. А сейчас она, конечно, переживает.

Но никто не виноват в этом. Только она сама… Нужно тщательнее проверять подготавливаемые материалы. Это закон для журналиста, как говорит Бонапарт Яковлевич.

Плохо другое… Плохо, что нельзя опустить на стекла плотные шторы. Дребезжание стекол не отвлекало бы тогда, а сейчас отвлекает, сейчас снова пришлось поднять голову, и снова видишь: на бумагу падают слезы девушки, и бумага, промокая, коробится…

И снова начинает кружиться голова, и снова немыслимо трудно понимать то, что еще минуту назад было простым и ясным. И теперь, чтобы снова вернуться к спасительным рассуждениям, приходится до боли сжимать зубы.

Люда переживает… Она еще очень молода и потому так переживает. Пройдет время, она встретит человека, которого полюбит, этот человек станет ее судьбой, и если тогда опять случится у Люды неприятность на службе, она не будет уже так переживать… А сейчас она еще не встретила своего человека, поэтому и переживает…

Нет… Все понятно, и нечему удивляться. Все понятно, но почему так быстро, сминая временной интервал, подошла электричка? Или нет… Это не электричка. Это дребезжат в стакане карандаши. Это Угрюмов оперся руками на Марусинский стол и что-то говорит.

— …а вы, Марусин, не слышите?

Что? Что он, Марусин, должен еще слышать?

— Я прекрасно слышу, Терентий Павлович… — сказал не Марусин, а кто-то другой Марусинским голосом. И кто-то другой встал, потому что вокруг гремели отодвигаемые стулья и все сотрудники вставали и шли к двери…

В редакторском кабинете Марусин примостился за массивной спиной заведующего сельхозотделом. Съежившись, он с почтением поглядывал на портреты, что висели на стенах. Он старался не смотреть на редактора, но все равно жалобный голос Бориса Константиновича настигал его и в этом тихом уголке.

Когда редактору грозили служебные неприятности, он трусил так, что даже внешний облик его менялся. Борис Константинович втягивал голову в плечи и, затравленно озираясь, жалобно помаргивал коротенькими ресничками. И весь он в эти минуты удивительно походил на маленького, нашкодившего и потому ожидающего неминуемой расплаты школьника. Охваченный страхом, редактор терял, кажется, здравый ум и стремился теперь не столько исправить ошибку, сколько отстраниться от нее. И сегодня: будь на то его воля, редактор давно бы уже убежал прочь от Зориной, прочь из редакции, прочь от всех несносных, только и желающих ему неприятностей людей.

Редактор трусил так, что неловко было смотреть на него. Но сотрудники редакции знали и другое. Они знали, что, когда улягутся страсти, за свой страх, за свое унижение сумеет отомстить редактор, и долгой и мелочной будет его месть.

Знала это и Зорина… С такой бессильной яростью смотрел сейчас на нее Борис Константинович, что она уже и не пыталась объяснить свой проступок, плакала, не замечая, что плачет.

Борис Константинович внезапно замолчал, жалобно оглядывая присутствующих. Никто не шевелился. Все сидели, опустив глаза. И в этой мертвой тишине Марусин вдруг услышал, как недопустимо, неприлично громко бьется его сердце. Он покраснел испуганно.

К счастью, редактор уже снова надул щеки и, как затравленный хомячок, с беззащитной злобой взглянул на Зорину.

— Товарищи! — отдышавшись, сказал он. — Реально, товарищи, случилось событие, бросающее нехорошую тень на наш прекрасный коллектив. По преступной халатности сотрудницы редакции случилось непоправимое: на страницах газеты мы напечатали статью, в которой расхвалили пьяницу и уголовника. В райком партии уже начали поступать сигналы! Мы призвали со страниц газеты брать пример с уголовника! Как это могло случиться? Как могло произойти такое?! Зорина! Я о тебе говорю! Дрянь ты этакая!

Комкая в руках мокрый от слез платочек, Зорина не встала, а подскочила.

— Я не з-знаю… — кусая губы, проговорила она. — На собрании, посвященном наставничеству, мне понравилось выступление молодой работницы, и я попросила текст его. Секретарь комсомольской организации сама принесла его в редакцию.

— Там секретарем Лена Кандакова? — спросил Бонапарт Яковлевич Кукушкин, помечая что-то на листке бумаги.

Сотрудники удивленно оглянулись на него: неужели Кукушкин не знал наверняка того, где работает его невеста? Ведь это же знали все, сидевшие за этим столом.

Но так протокольно замкнуто, так бесстрастно сурово было лицо ответственного секретаря, что всем стало ясно, почему задал свой вопрос Бонапарт Яковлевич. Назвав фамилию своей невесты, он, в сущности, обвинил и ее… А когда Бонапарт Яковлевич прикрыл чуть дрожащими пальцами глаза, все увидели, как трудно было ему произнести эту фамилию.

— Да… — испуганным шепотом ответила Люда. — Да… Лена и принесла.

Грохот электрички заглушил, смял последние Людины слова.

Медленно багровело лицо редактора. Кадык на шее несколько раз дернулся, словно Борис Константинович пытался сглотнуть красноту с лица, но не удалось, редактор повернул свое разбухшее гневом лицо к Зориной, и та закрыла глаза ладонями и зарыдала…

— Ничего ты не поняла! — редактор хлопнул кулаком по столу, и все облегченно вздохнули: наконец-то гнев редактора достиг максимальной точки: он уже не боялся, не трусил, а гневался — и это значило, что дело идет к развязке.

— Ничего ты не поняла… — повторил редактор. — Еще и пытаешься свалить вину! Дрянь!

Бонапарт Яковлевич Кукушкин дернулся было, но редактор, подняв руку, остановил его.

— Какие, товарищи, реально будут предложения? — устало спросил он.

И сразу поднялся Угрюмов.

Близко поднося к глазам бумажку — он позабыл захватить очки, — прочитал:

«Предлагаю за халатность, допущенную в подготовке материала о наставниках, сотруднику Зориной Л. В. объявить выговор. Предлагаю поручить отделу промышленности подготовить проблемную статью, в которой попутно можно было бы объяснить читателю, как произошла эта ошибка».

Угрюмов положил бумажку на стол и, посмотрев на редактора, сел.

— А чего это мы должны заниматься этим делом… — раздался сварливый голос заведующего отделом промышленности. — Вы у себя заварили кашу, вы и расхлебывайте.

— Это же не наша тема! — горестно воскликнул Угрюмов. — Наставничество — тема отдела промышленности! Я вообще не понимаю, почему Зорина схватилась за чужую тему. И вот — пожалуйста! А если бы вы сразу занялись ею, может быть, и не было бы ошибки!

— Да о чем ты говоришь! — возмутился заведующий промышленным отделом и обернулся к редактору. — Я не понимаю, Борис Константинович, практики партийного отдела. Что это за мода спихивать на нас тему, которая теперь-то уже никакого отношения к промышленности не имеет?!

Они препирались долго, но какой-то кусок времени выпал из сознания Марусина. Он очнулся, когда уже стоял и говорил сам.

— Чрезвычайно… — говорил он. — Чрезвычайно интересно разобраться в этой ситуации. Почему… Почему комсомолка так выступила на собрании? Почему никто не опроверг ее? Почему секретарь комсомольской организации не заметила допущенной ошибки? Чрезвычайно благодарная тема. Можно накопать материала на целый подвал, посвященный нравственной теме. Я готов взяться за нее.

Он сел, и только после этого украдкой огляделся, пытаясь определить, какое впечатление произвело его выступление. Все молчали. Редактор морщил лоб и постукивал карандашом по столу. Он думал.

— Хорошо, товарищи! — сказал он наконец. — Все выступали очень реально. Мнение коллектива довольно-таки единодушно. Разгильдяйству не место в нашем коллективе. Зориной будет объявлен в приказе выговор. Мы лишим ее всех премий! Пока мы ограничимся этой незаслуженно мягкой мерой, но это — в последний раз. А тему… — редактор еще раз оглянул сотрудников, — тему мы закрепим за отделом партийной жизни. Это их тема. Смотрите, товарищи, на вещи реально. Все.

После летучки Марусин задержался в вестибюле. С сигаретой подошел к пожелтевшему фикусу. Тут-то и окликнул его Бонапарт Яковлевич Кукушкин.

— Молодец! — сказал он. — Очень здорово ты выступил. Просто молодец!

— Ну уж… — смущенно ответил Марусин. — Что я? Вот ты… — он замолчал, не зная, как сказать, что наконец-то, когда Бонапарт Яковлевич так самоотверженно пожертвовал интересами будущей семьи ради принципа, он, Марусин, действительно, убедился в его редкостной порядочности…

— Я?! — удивился Бонапарт Яковлевич. — Я не сделал ничего, кроме того, что я должен был сделать. Да и то, что должен был сделать, не сделал, а только попытался сделать.

— Не в этом дело… — сказал Марусин и смутился совсем. — Главное, что пытался…

Бонапарт Яковлевич сочувственно улыбнулся ему.

— Все в порядке… — проговорил он и похлопал Марусина по плечу. — Ты молодец.

Он кивнул Марусину и направился к секретариату.

Хотя Марусин и пожал плечами, показывая, что он тоже не сделал ничего сверх того, что должен был сделать, похвала была приятна ему.

«Неплохой мужик… — втыкая окурок в ящик с фикусом, подумал он. — Очень даже неплохой…»

И сморщил нос, обдумывая свою мысль.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

В последнее время Прохоров переменился. Впервые с тех пор, как вернулся в городок, перестал он подкарауливать Леночку Кандакову, надеясь объяснить ей, что его, а не Кукушкина, любит она…

Спокойнее стал Прохоров и задумчивее. И не спешил уже после работы в Ленинград, шел домой и по вечерам сидел во дворе под старыми липами и слушал рассказы Якова Филипповича.

Так уж устроен был Прохоров, что казалось ему, будто теперь — теперь-то наверняка! — постигает он самую тайную суть жизни.

О чем только не рассказывал ему Яков Филимонович! И слушал бы его Прохоров, и слушал бы… Как зерна, западали в его душу слова Якова Филаретовича, наполняя ее смыслом…

И вздыхал Прохоров.

— Как жалко, что я вас раньше не встретил! — с горечью сказал он сегодня Якову Ферапонтовичу.

Легко улыбнулся в ответ тот.

— Стучите — и отворят вам… — сказал он, и мудрыми и печальными были глаза его. — Так написано в Евангелии. Ищите, молодой человек, и обрящете… И еще, молодой человек… — голос Якова Феликсовича стал совсем тихим, и Прохоров внутренне напрягся, ожидая, что сейчас прозвучат самые главные, самые истинные слова, которых он ждет всю жизнь. — Не теряйте себя, не разменивайте себя и, главное, берегите свою совесть. Это…

Яков Феодосьевич вдруг замолчал, вглядываясь поверх Прохорова в глубину двора.

Прохоров обернулся и увидел элегантного молодого человека, идущего сейчас по двору. Лишь по гитаре, которую тащил парень, Прохоров сообразил, что это же Пузочес.

Просто удивительно, как меняет человека одежда! В облегающих американских джинсах, в приталенной оранжевой рубахе и роскошном кожаном пиджаке Пузочес стал стройнее и подтянутей, и даже походка его изменилась. Легко и упруго шел он мимо уставившихся на него соседей. Глаза Пузочеса были скрыты темными итальянскими очками, и трудно было сказать, заметил ли он их вообще.

Завистливо вздохнул Прохоров. Все: и туфли на толстой подошве, и даже носки — приобреталось у фарцовщиков.

Прохорову стало досадно. Вот сидели они во дворе, два интеллигентных человека, говорили так, что и человечеству-то не грех было бы прислушаться к ним, а появился Пузочес, ничтожнейший пустозвон, который и слов-то, небось, таких не знает, — и что же? Беззащитными оказались они с Яковом Федоровичем против его кожаного пиджака и американских джинсов.

Ох, как досадно сделалось Прохорову! Он попытался утешить себя, что одежда ничего не значит, что главное — человек, а не то, что надето на нем, но не принесла утешения народная мудрость, и Прохоров поскучнел. Впрочем, и Яков Фаддеевич как-то пригорюнился, и разговор сам собою кончился.

Посидели еще, но уже не говорили. Думали каждый о своем. И совсем бы, наверное, разуверился в людях Прохоров, совсем бы приуныл, но вышла на крылечко Матрена Филипповна и окликнула его.

— Все в порядке, Евгений Александрович, — сказала она. — Я узнавала о вашем вопросе. Все решено положительно. Вы рады?

— Матрена Филипповна! — только и смог сказать Прохоров. — Как вас отблагодарить?

— О чем речь… — ответила Матрена Филипповна. — Ничего не нужно. А у Могилина как дела? Не забыли узнать?

— Матрена Филипповна! — снова воскликнул Прохоров, только теперь уже укоризненно. — Как вы можете так думать? Все в порядке. Все будет, как и договорились.

— Ну и прекрасно. — Матрена Филипповна милостиво кивнула Прохорову и скрылась в доме.

— У вас, я смотрю, большие дела? — не из любопытства, а просто так, из вежливости, спросил Яков Трифонович, когда Прохоров вернулся на скамейку.

Прохоров важно пожал плечами.

— Да никаких дел… — ответил он. — Так… Просил только узнать, как у меня  т а м  с бумагами…

— А-а! — Яков Тихонович непритворно зевнул. — Ну да… Там у нее, действительно, большие связи.

Легкий был человек Пузочес.

Захотел и сменил всю одежду без сожаления. И даже самому показалось, что сразу стал другим человеком.

Во всяком случае, увидев брата, тайник которого вчера раскулачил, Пузочес даже не испугался, что Васька уже знает о краже.

Вызывающе засвистел, но Васька только бегло оглянул его и снова склонился к газете. Пузочес покосился на стенку. По-видимому, Васька еще не догадался о краже.

Хотя и не боялся его Пузочес, но на душе стало легче. Он закинул на плечо гитару и снова вышел на улицу.

В кармане лежало около десяти тысяч, и идти в вокзальный ресторан не хотелось. На площади Пузочес залез в такси, нарочито неторопливо вынул из кармана пачку «Мальборо» и только тогда повернулся к шоферу.

— В Ленинград, пожалуйста! — попросил он.

Шофер удивленно покосился на него, но молча развернул машину и погнал ее по Петергофскому шоссе к Ленинграду. Пузочес опустил стекло, и в лицо ему ударил тугой от скорости воздух. Это был воздух новой жизни.

Пузочес остановил машину возле «Европейской». Сунул шоферу двадцатипятирублевую бумажку и вылез, не захлопнув за собой дверь.

В ресторан пускали только иностранцев, но заграничная одежда и комок денег, растаявший в руке швейцара, произвели впечатление, и тяжелые, с узором на стекле двери почтительно распахнулись перед ним.

Вряд ли друзья узнали бы сейчас Пузочеса. За столиком, уставленным тарелками, вазами с фруктами и серебряными ведерками, из которых торчали горлышки бутылок, сидел не жалкий халявщик, а важный молодой человек, одинаково похожий и на известного кинорежиссера, и на преуспевающего фарцовщика.

Лицо его было бесстрастно, а глаза надежно скрыты за дымчатыми очками.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Поздно вечером, когда уже начало темнеть, Марусин пригласил Люду к себе.

— К тебе? — Люда внимательно посмотрела на Марусина, и он подумал, что сейчас она возмутится. Он, собственно говоря, и не собирался приглашать ее к себе, но сегодня ему жалко было оставить ее одну, и они до сумерек шлялись по парку, а теперь надо было куда-то идти.

— А что? — Марусин пожал плечами. — Попьем чаю… Поговорим…

— Пошли… — легко согласилась Зорина, и они повернули назад.

Медленно шли сквозь теплые городские сумерки к старому дому.

Чтобы скрыть растерянность, Марусин начал рассказывать, что все в этом городе по-своему, особенно пахнет. Некоторые дома пахнут старыми книгами, район пекарни, где шли они сейчас, окутан простодушным и теплым запахом хлеба…

— Ага… — сказала Зорина. — Я тоже всегда хожу здесь и тоже всегда думала об этом… Только иначе… Здесь всегда как-то хорошо становится и тепло так, словно и свечка горит, и карамельку кушаешь…

Дом уже засыпал. Свет горел лишь у Прохорова, да еще наверху, в комнате у тети Нины. Марусин испугался, что входные двери уже закрыты, но нет… Он, облегченно вздохнув, нырнул в извилистую темноту коридора. Узенькая полоска света пробивалась из-под двери Матрены Филипповны. Осторожно, чтобы не звякнуть, Марусин вставил ключ в скважину и уже повернул его, когда дверь сзади распахнулась, и он — Марусин повернулся, чтобы поздороваться с Матреной Филипповной, — увидел стоящего в одной майке Ваську-каторжника.

— Добрый вечер!

— Добрый… — ухмыльнувшись, ответил Васька. — А ты чего в темноте возишься?

— Так… — растерянно проговорил Марусин. Он заметил промелькнувший за Васькиной спиной цветастый халат Матрены Филипповны и покраснел. — Там входную дверь надо бы закрыть… — сказал он.

— Я закрою… — еще шире ухмыльнулся Васька.

Марусин криво усмехнулся и вошел в свою комнату. Не зажигая света, он пробрался на веранду.

Люда стояла под липой, и ее платье смутно белело в темноте. Марусин посторонился, пропуская девушку на веранду. В проходе двоим было тесно, и девушка прикоснулась щекой к губам Марусина. Он почувствовал солоноватый привкус.

— Ты плачешь?

— Нет… — Люда села на кровать. — Я не плачу… Почему я должна плакать?

Голос ее задрожал, захлебнувшись слезами, она уткнулась в подушку.

Потом, уже утром, проснувшись от шарканья дворницкой метлы по асфальту, Марусин попытался вспомнить всю эту ночь по порядку, но все перепуталось в сумерках памяти: припухшие от слез глаза Зориной, ее мягкие и послушные губы… Торопливо сброшенная одежда перепутавшейся грудой лежала рядом на стуле.

С потолка укоризненно смотрел на Марусина гипсовый ангел.

Марусин чуть повернул голову. Зорина спала, уткнувшись носом в его плечо, а ее волосы, прохваченные солнечными лучами, радужно светились.

Наступало утро. Прилетели из парка и раскаркались в верхушках старых лип вороны. Заскрипел наверху паркет — по-видимому, проснулся Яков Степанович.

— Люда! — тихо позвал Марусин девушку.

— Да? — Кожей плеча он услышал, как шевельнулись ее ресницы. Она подняла голову и сквозь рассыпавшиеся волосы сонно посмотрела на Марусина. — Уже утро?

— Утро… — Марусин поцеловал ее размягший от сна нос и спрыгнул с кровати. — Я кофе сварю?

Пока он одевался, Зорина села в кровати, пытаясь собрать волосы.

— Не смотри… — попросила она. — Свари кофе…

Утренняя тишина оказалась обманчивой. На кухне уже собрались почти все соседи, и по тому, как торжественно они промолчали на приветствие Марусина, тот почувствовал, что сейчас что-то произойдет. Он разжег газ и, повернувшись спиной к соседям, начал варить кофе.

Чуть обернувшись назад, он заметил, как тетя Рита толкнула локтем мужа. Тот кашлянул в кулак и застенчиво проговорил: «Молодой человек! Вы понимаете, как это нехорошо, когда в доме, э-э, чужие?»

Марусин хотел пожать плечами, но не успел.

— Я! — с негодованием воскликнула тетя Нина. — Я всю ночь не могла уснуть! — лицо ее покрылось бурыми пятнами. — Вы понимаете, каково больному человеку не спать?!

— А что будет, если все станут приводить в дом женщин? — тетя Рита обвела вопросительным взглядом присутствующих. — Ведь, простите, что же тогда получится?

— Бедлам получится! — решительно сказала Матрена Филипповна, и все закивали: «Бедлам! Настоящий бедлам!»

— Бедлам? — сглотнув подступающий к горлу комок, переспросил Марусин. — Вы говорите — бедлам?

Матрена Филипповна ничего не говорила. Когда Марусин взглянул на нее, она смиренно помешивала ложечкой свою овсянку, всем видом показывая, что не имеет никакого отношения к этому разговору.

— Ну что вы, что вы! — зачастил Яков Сергеевич. — Кто же говорит так? Не надо, не надо понимать все буквально. Вы не обижаетесь на нас, молодой человек? Да? — он заглянул в глаза Марусину и смутился. — Ну и замечательно… А сейчас идите спокойно и поите свою гостью кофе. Она чудесная девушка… Только не обижайтесь, ладно?

— Ради бога! — чужим голосом ответил Марусин.

Он пробирался по лабиринту коридора, когда услышал голос тети Нины: «А он, кстати, прописан здесь или так живет?»

Марусину захотелось выматериться, но тут из-за угла возник Васька-каторжник.

— Ну, что? — усмехаясь, спросил он. — Мораль читали? — Он нагнулся к Марусину и неожиданно добавил: — Знаешь… Пошли ты их на три буквы, они очень довольны будут…

Хохотнул и исчез в лабиринте коридора.

Наверное, случилось что-то страшное… Марусин еще не понимал сам, что же случилось, но чувствовал, что уже случилось. Все были ласковыми и добрыми, и вдруг сразу эта необъяснимая, шипящая в спину — «Он прописан?» — враждебность.

Марусин плечом толкнул дверь. Люда стояла возле стола и перелистывала статью о парках.

Она посмотрела на Марусина и виновато опустила глаза.

— Я читала… — сказала она. — Это нехорошо, да?

— Отчего же? — Голос плохо повиновался Марусину.

— Я читала… Ты пишешь о парке как о живом… Это хорошо?

— Не знаю… — ответил Марусин. — Давай пить кофе.

Люда внимательно посмотрела на него.

— Тебя ругали, да? — спросила она. — Из-за меня?

— Пей кофе… — Марусин пододвинул к девушке чашку.

— Жалко… — сказала Зорина. — Я думала, что хоть тебе будет хорошо от этого… — Она наклонилась над чашкой и, отпив глоток, спросила: — Ты идешь завтра на свадьбу?

— Меня не приглашал никто…

— Пригласят… Я список гостей видела.

— Какой список?!

— Ну, обыкновенный… — Люда сморщила лоб. — В райкоме обсуждались кандидатуры гостей. Твоя фамилия есть в списке.

— А-а… Нет, не знаю. Еще не решил.

— И я не решила… — грустно сказала Люда.

— Ты его любишь?

— Да…

— Тебе будет тяжело, если пойдешь…

— Ему еще тяжелее будет… — Люда заморгала ресницами. — Он тоже меня любит.

— А почему тогда он женится не на тебе? — удивился Марусин.

— Не знаю… — тихо, едва слышно ответила Зорина. — Может, потому, что у меня папа не секретарь райкома.

Марусин растерянно встал. Все, что происходило сегодня, не вмещалось в сознание, он не мог понять этого. Задумчиво остановился возле окна. Остановка уже опустела. Полупустой автобус распахнул двери и, дребезжа, покатил дальше. Начался новый день…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Пузочес медленно открыл глаза. Машина стояла, уткнувшись фарами в чахленький кустарник. За кустарником тянулось поле, закутанное серым предрассветным туманом.

Какая-то девица лежала, уткнувшись лицом в его колени, и храпела. Пузочес с трудом растолкал ее.

— Что? — спросила она, сонно хлопая ресницами. — Приехали?

— Приехали! — сказал Пузочес, возясь с непослушной дверцей.

— Куда?

— А черт его знает куда… — Пузочес и сам не знал, где они сейчас и куда они должны ехать.

Из вчерашнего он помнил только счет, который принесли ему на серебряном блюде. Пузочес даже не взглянул на него, швырнул на поднос деньги и под изумленными взорами девиц потребовал, чтобы принесли ведро и двадцать бутылок самого дорогого коньяку.

— Самого дорогого? — удивился официант. — Самый дорогой по сорок восемь рублей бутылка.

— Да хоть по сто… — ответил Пузочес и швырнул на блюдо еще одну пачку денег.

Немедленно было доставлено оцинкованное, с оранжевым номером ведро, а следом за ним — официанты шли гуськом — двадцать бутылок французского коньяка.

Пузочес помнил, как сливал он коньяк в ведро, а потом, поддерживаемый девицами, с ведром в руке медленно двинулся к выходу. Залез в пустое такси.

— В Гатчину… — сказал он, но даже когда сообразил, что оговорился, не стал поправляться. В Гатчину так в Гатчину. И вот теперь машина стояла, врезавшись в снегозащитную лесопосадку.

Пузочес выбрался и медленно обошел машину. Разбились обе фары, левое крыло было помято. Шофер сидел на валуне и тоскливо смотрел на поле. Чуть в стороне с ведром в руке, пошатываясь, бродила еще одна девица. Тушь на ее глазах расплылась.

— Что? — спросил Пузочес. — Ездить разучился?

— А! — ответил шофер. — Сам не знаю, как зарулил. В ведре-то крепкое, оказывается, налито.

— Здорово врезался?

— И не говори! — шофер вытащил из кармана смятую пачку «Примы» и безнадежно вздохнул. — Рублей на двести ремонта.

Пузочес махнул девице, и она, с ведром, подошла к нему.

На дне еще плескался коньяк, и Пузочес глотнул его прямо через край.

— Не писай! — утирая рукавом рот, сказал он. Потом засунул руку в карман и вытащил комок денег. — На! Получай, деревня, трактор!

Не веря своим глазам, шофер схватил деньги и быстро пересчитал их. Потом поднял глаза на Пузочеса.

— Нач-чальник! — он схватил Пузочеса за руку. — Ты ж человек, нач-чальник! Да я… — шофер торопливо оглянулся по сторонам, пытаясь сообразить, что он такого хорошего может сделать для Пузочеса. — Да я для тебя жизни не пожалею, вот… И не потому, что ты мне двести рублей не пожалел, а потому, что не жлоб ты!

— Ладно! — Пузочес смутился. — Сочтемся при случае. Поехали.

И снова мчалась машина, и Пузочес вместе с девицами пил из оцинкованного ведра коньяк и уже не помнил про те деньги, что дал таксисту на ремонт.

Другое дело — таксист. Высадив в Ленинграде необычных пассажиров, он поехал в гараж и там рассказал своему сменщику о щедром пассажире. Сменщик пересказал это приятелю, и вот к концу дня все таксисты города и окрестностей знали об удивительном пассажире, который, не задумываясь, выложил три тысячи за разбитую машину.

— Вот ведь какие люди бывают! — такими словами заключил эту историю таксист, подвозивший Якова Савельевича Кукушкина к фабрике. — Это я понимаю — люди!

— Мало ли дураков на свете! — миролюбиво отозвался Яков Родионович, роясь в карманах, чтобы точно — копеечка в копеечку — расплатиться с таксистом. — Или, может, бандит какой… Ограбил банк, вот и швыряется деньгами.

— Бан-дит… — презрительно передразнил его таксист. — Это у всех скупердяев так: чуть что — так сразу и бандит. А может, он просто человек хороший!

— Сомневаюсь… — сунув таксисту мелочь, ответил Яков Прохорович. — У хороших людей только жалованье, а с зарплаты не станешь бросаться тысячами.

— А! — презрительно скривился таксист, засовывая в карман мелочь. — Мелкий вы человек, папаша, вот и говорите так. Широты в вас нет, понятно?

И чтобы полнее выразить свое презрение, рванул с места так, что прижимистого пассажира обдало едким выхлопным газом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Ряд белоснежных столиков перспективой уходил в глубь кафе… В помещении никого не было, хотя табличка на двери извещала, что мест нет.

Посреди зала сидел Пузочес и задумчиво смотрел на пустые столики. Время от времени он наполнял свой узкий фужер шампанским и, покачиваясь, шел к какому-либо столику, садился там и молча пил. Оробевшие официантки округлившимися от изумления глазами следили за странным клиентом.

Пузочес оплатил все столики и попросил никого не пускать в кафе. Такого в истории заведения еще не было. Теряясь в догадках, официантки рассказывали друг другу, что этот загадочный человек вернулся с Севера, а здесь у него погибла в автомобильной катастрофе вся семья, и теперь он справляет столь необычные поминки. И нашлась даже официантка, молодая совсем девчонка, которая лично была знакома с этой семьей, и на нее смотрели сейчас с уважением.

Пузочес не опровергал предположений официанток.

— С Севера? Ну, да… Разумеется, с Севера. Полтыщи километров порт Ванин, три тысячи — Магадан… Да, такие вот дела, уважаемые товарищи женщины. Семья погибла в автомобильной катастрофе? Ну да… Нечто похожее на катастрофу. Жалко? Конечно, жалко, раз все погибли.

И Пузочес снова торопливо наполнял фужеры и заставлял пить официанток за помин тех, кто погиб в авиационной катастрофе.

— Почему авиационной? Машину загнали на самолет, и самолет упал. Разбился… Все погибли… И машина тоже.

И Пузочес так ясно увидел вдруг свою семью, погибшую в авиационной катастрофе, что начал окликать по именам и жену, и дочь с голубыми глазами, и сына — пятилетнего карапуза.

Он снова пил и уговаривал молодую официантку, которая якобы знала его семью, уехать в Сухуми. Когда? Да сейчас же. Немедленно. Сразу и на вокзал! Нет! Лучше в аэропорт. И лететь… Деньги? Деньги вот…

И Пузочес махал перед испуганной официанткой толстой пачкой двадцатипятирублевок.

Потом эта официантка куда-то исчезла, потому что Пузочес, уговаривая, начал расстегивать ее халатик. Исчезли и остальные. Пустота образовалась вокруг, и пустые столики уже не радовали Пузочеса. И тогда-то сквозь пьяный туман промелькнуло вдруг в памяти лицо Наташи Самогубовой, и Пузочес, хватаясь руками за стол, поднялся.

Прямо на такси он подкатил к фабрике.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

После собрания Наташа забралась в каморку, в которой обычно обдумывал свои дела Васька-каторжник, и горько заплакала.

Всегда вот так получалось в ее жизни. Она трудилась, она старалась, но чужое и враждебное извне входило в ее жизнь, и все то, что с таким трудом возводила она, безжалостно рассыпалось.

Так было и сегодня. Ее сразу оборвали, когда она попыталась объяснить, что не все в статье, напечатанной сегодня в газете, верно.

— Как это неправильно? — спросил Ольгин, инструктор городского комитета комсомола. Он вел собрание. — Вы не выступали на совещании наставников?

— Выступала… — растерянно ответила Наташа. — Но мне велели…

— Не велели, а попросили! — поправила ее Леночка Кандакова.

— Ну да… — совсем смутилась Наташа. — Попросили… Но я же не знала.

— Не знала? — Ольгин постучал карандашом по столу, останавливая смех, возникший в зале. — Комсомолец должен знать, к чему приводит тот или иной поступок. Вам доверили выступить, а вы злоупотребили этим доверием — ввели в заблуждение сотрудника редакции, ввели в заблуждение весь коллектив, где вы трудитесь.

Он говорил долго, и слова его хлестали Наташу. Она только к концу собрания опомнилась и хотела было сказать то главное, чего не знал здесь никто. Она хотела сказать, что текст выступления ей принесла Кандакова, но было уже поздно — началось голосование: «Кто против исключения Самогубовой из комсомола?», «Кто воздержался?» — никто не поднял руку. Наташу исключили единогласно. И словно бы наступило беспамятство. Наташа очнулась, когда помещение уже опустело, только на сцене, подписывая бумаги, еще сидели Ольгин и Леночка Кандакова. Робко Наташа подошла к ним.

— А мне характеристику надо будет, — сказала она. — Как теперь быть?

— Какую характеристику? — захлопывая папку, поинтересовался Ольгин.

— Я в институт хочу поступать, — кусая губы, чтобы не заплакать, объяснила Наташа. — Я целый год на подготовительных курсах занималась…

— Нет, вы только послушайте ее! — возмутилась Леночка Кандакова. — Она еще и в институт хочет.

— Н-да… — покачал головой Ольгин. — У вас, я так понимаю, девушка, с совестью, прямо скажем, не все в порядке.

— Почему? — совсем не понимая, о чем они говорят, воскликнула Наташа. — Мне же в институт поступать надо! Через месяц экзамены начнутся.

— Не тревожьтесь… — Ольгин встал. — Не начнутся. У вас не начнутся. Вначале подумайте, как вы с такой совестью жить можете, а потом и об институте поговорим.

И они ушли, а Наташа с трудом добралась до закутка за стеллажами и, прижав к лицу руки, горько разрыдалась.

Здесь ее и разыскал протрезвевший Пузочес.

С трудом, слово за слово, вытянул он из Наташи рассказ о том, что случилось. Потом матюгнулся и хлопнул кулаком по столу.

— Вот сволочи, а! — сказал он, и лицо его потемнело. — Ну, подождите…

Он схватился за карман, в котором лежала пачка денег, но тут же сообразил, что сейчас, пожалуй, и деньги не помогут ему. Не взятку же нести в горком комсомола!

Пузочес болезненно усмехнулся, но тут же лицо его посветлело.

— А плюнь ты на ихний комсомол, Наташка! — сказал он. — Пошли всех подальше! Выходи за меня замуж, и без института ихнего проживем.

— Как жить? — улыбаясь сквозь слезы, спросила Наташа. — Тебе же в армию идти…

— Да… — Пузочес снова помрачнел. — В армию…

Ощущение всесильности, что владело им в эти дни, рассеялось. Действительно, сколько ни гуляй он, а в армию идти придется.

Как раз в это время в закуток вошел Васька-каторжник.

— А! — сказал он, увидев Пузочеса. — Брательник… Все гуляешь?

— Гуляю… — ответил Пузочес, бледнея от ярости: перед ним стоял человек, из-за которого начались Наташины неприятности. — У тебя не спросил.

Васька пристально посмотрел на него.

— Ты дурак, да? — спросил он.

— Какой есть!

— Дурак… — теперь уже утверждая, повторил Васька и вздохнул. — А я для этого дурака стараюсь, елки зеленые…

Гневом обожгло лицо Пузочесу.

— Стараешься?! — пискляво выкрикнул он. — Не надо! Ты вон для Наташки уже постарался! А мне не надо, не надо твоих стараний!

— И в армию пойдешь? — с недоброй насмешкой поинтересовался Васька и, поскольку Пузочес ничего не ответил, торжествующе заключил: — Вот то-то и оно, братуха! Не плюй в колодец. Знаешь такую пословицу? Так-то… — Он похлопал Пузочеса по плечу и добавил уже миролюбиво: — Ты за меня держись. Не пропадешь, елки зеленые. Я из тебя человека сделаю.

Если бы брат сказал все это наедине, Пузочес, может быть, и промолчал бы, как отмалчивался обычно, предоставляя брату возможность считать, что он убедил его, но сейчас весь разговор происходил на глазах у Наташи, и Пузочес не выдержал.

— Не надо насчет армии суетиться… — важно сказал он. — Я уже в офицерское училище заявление подал. Понятно?

— Что-о?! — Васькины глаза округлились. — Ты думаешь, и там халяву ловить будешь?

Не любил Васька менять своих решений, не любил подбирать слова, но напрасно снова помянул он о бедственном прошлом Пузочеса. Тот, уже съежившийся от испуга, расправил плечи и презрительно усмехнулся.

— Это я-то халявщик? — спросил он, и картинным жестом выхватил из внутреннего кармана несколько скомканных двадцатипятирублевок. — Да у меня денег побольше твоего есть! На! — и он швырнул в лицо Ваське деньги.

Деньги Пузочес швырял зря.

Васька сразу успокоился, и лицо его снова отвердело.

— Богатый жених! — презрительно сказал он и ловко плюнул, угодив слюной на кончик ботинка Пузочеса. — Ладно. Вали домой, сопля вонючая! Я с тобой вечером разберусь…

Пузочес, хотя и не подал вида, растерялся. Он подумал, что Васька уже догадался о деньгах, и от страха на лбу выступил пот.

Выручила Пузочеса Наташа. Позабыв о своей беде, она схватила его за рукав и потащила прочь от брата. Пузочес хотя и сопротивлялся, но только для виду — сам был рад унести ноги.

Дома никого не было. По-видимому, мать ушла в магазин. Пузочес сел на стул и долго смотрел на тайник, пытаясь определить, знает Васька о том, что он взял деньги, или нет… Кусок обоев был не тронут, и контрольная ниточка, которую он приделал на тайник, по-прежнему была не сорвана. Наконец надоело думать, и тогда, закрыв дверь на щеколду, Пузочес открыл тайник и запустил в него руку. Он выудил из дыры еще пять пачек и торопливо распихал их по карманам.

После аккуратно вставил фанерку и приклеил на место кусок обоев. Снова прилепил ниточку и закурил. Теперь нужно было сматываться.

Мысль, что неожиданно пришла ему в голову, когда он разговаривал с Васькой, показалась ему весьма заманчивой. А что? Погулять еще месяц в свое удовольствие, а потом сразу в офицерское училище. Очень даже неплохо. Пусть Васька попробует достать его оттуда.

Пузочес встал и весело засвистел. Перекинув гитару через плечо, вышел на улицу. Не такой он был человек, чтобы откладывать дело в долгий ящик.

Военкомат еще работал, и капитан, к которому обратился Пузочес, нисколько не удивился просьбе. Достал какую-то книгу и вписал туда фамилию Пузочеса.

— Все? — удивился тот.

— Все… — капитан захлопнул книгу и поставил ее в шкаф. — Когда начнется набор, мы вас вызовем.

Что ж… Это тоже устраивало Пузочеса, тем более что домой он не собирался возвращаться. Ничего… Снимет квартиру, возьмет к себе Наташку — и они будут жить, пока не придет пора идти в училище.

Пузочес снова засвистел, но теперь уже грустное: «Сапоги, ну куда от них денешься, да зеленые крылья погон…»

Впрочем, тут же перестал свистеть.

Ну да… Он уйдет в училище, а Наташка будет его ждать. Жаль все-таки девку…

Пузочес поскреб пальцами затылок, пытаясь сообразить, что он еще может для нее сделать. В голову ничего не приходило, и он поплелся в ресторан «Волна», что находился недалеко от военкомата.

В ресторан его не пустили.

— Завтра свадьба… — объяснила Пузочесу знакомая официантка.

— Какая еще свадьба?! — возмутился отвыкший за эти дни от запретов Пузочес. — Наплевать на свадьбу…

— Нельзя… — сказала официантка и, оглянувшись по сторонам, добавила: — Первого секретаря дочка замуж выходит.

— Кто это еще?

— Ну, Лена Кандакова! Не знаешь, что ли?

Леночку Кандакову Пузочес знал. Смутная мысль промелькнула в его голове.

— Во сколько свадьба? — спросил он.

— В четыре завтра начнется… — ответила официантка. — Но очень много приготовлений. Поэтому и не работаем сегодня.

— Ну-ну… — Пузочес взял гитару. — Готовьтесь.

Снова он сел на привокзальной площади в такси и помчался в Ленинград. Он остановил машину у комиссионки, и через полчаса вышел оттуда, увешанный фотоаппаратами.

Напрасно сегодня ждал Васька-каторжник брата. Прокуковала восемь часов кукушка, высунувшаяся из ходиков. Васька выматерился и, не ответив матери на ее всегдашнее «Куда ты?», пошел к Матрене Филипповне.

Впервые так рано появился он в ее комнатах, но Матрена Филипповна не удивилась. Словно девочка, обрадовалась ему и сразу побежала на кухню готовить ужин.

А Васька, не снимая ботинок, лег на диван и закинул за голову руки.

В изножье дивана висело зеркало, и Васька отражался в нем весь целиком. Внимательно разглядывал он себя: черные жесткие волосы, серые глаза, не привыкшие улыбаться губы. Расстегнувшаяся рубашка открывала грудь, и на ней виднелась привезенная из заключения наколка: «Не забуду мать родную!»

Рассматривая себя, Васька засвистел.

— Денег не будет! — пошутила Матрена Филипповна. С яичницей, шипящей на сковороде, вернулась она из кухни.

— Будут… — ответил Васька. — У нас все будет.

Неправильно поняла его Матрена Филипповна. Покраснела и торопливо захлопотала возле стола.

А Прохоров и Яков Петрович долго сидели в этот вечер во дворе, и Яков Пахомович рассказывал Прохорову о том, как женился он на тете Рите.

— О, молодой человек… — говорил Яков Парамонович и блаженно жмурил глаза. — Какое это было время, молодой человек… Какое это было время! Мы все были комсомольцы, и мы ничего не знали, что уже наступил культ. Мы думали, что перед нами открыты все двери. Я выбирал, в какой институт мне поступить, и везде, я знал, мне будут рады… Вот в эти дни мы и познакомились с Ритой. Она тоже была комсомолка и тоже думала, что все двери открыты перед ней. Да, молодой человек, мы были тогда молоды, талантливы и счастливы. И, вы знаете, молодой человек, все было в магазинах! Ах, какое это было время. И сейчас, когда прошло столько лет, я закрою глаза и думаю, что я живу тогда… О, какой это красивый был в те годы дом! Поэтому он и дорог для меня… Когда мне дали на фабрике квартиру, я отправил в нее жить сына… Пусть живет. Он молод. Это его время, и пускай у него будет такая квартира, какая нужна сейчас… А я? Я буду доживать в доме моей молодости. Вы знаете, молодой человек, в лагерях, куда я попал во время культа личности, я каждую ночь вспоминал этот дом, и только благодаря ему вынес все лишения. О, молодой человек, как много у меня связано с этим домом!

Прохоров сочувственно кивал, слушая Якова Панфиловича. Завтра должен был жениться сын, и, конечно же, Якову Панкратовичу хотелось поговорить сегодня.

Прохоров тоже был приглашен на свадьбу.

— Не знаю… — сказал он. — Не знаю, как и пойти. Завтра свадьба, а я еще никакого подарка не купил.

— Молодой человек, молодой человек! — замахал на него руками Яков Олегович. — Зачем подарок? Придете сами, и это будет лучшим подарком. Ваша дружба — вот что важно, а не подарок. Приличные, порядочные люди должны сейчас держаться вместе. Вы уезжаете и будете жить за рубежом. Пусть у моего сына будет друг, который живет за рубежом. Ему нужен такой друг, и пусть это и будет вашим подарком на свадьбу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

И вот наступил день, которого так ждала и так боялась Леночка…

Она проснулась утром от солнца, затопившего всю ее комнату, и сразу вспомнила, какой сегодня день.

Было еще совсем рано, но домработница, тетя Клава, уже возилась на кухне. Сквозь открытую в коридор дверь было видно, как моет она пол.

Тетя Клава мыла пол и тихонько напевала себе под нос. Только прислушавшись, Леночка разобрала слова.

Топится, топится

В огороде баня…

Женится, женится

Мой миленок Ваня… —

пела тетя Клава.

Не топися, не топися,

В огороде баня…

Не женися, не женися,

Мой миленок Ваня…

Солнечные лучи достигали и коридора, и тетя Клава, окутанная ими, казалась принаряженной даже в своем обычном, выцветшем от частых стирок платье.

Леночка зажмурилась от удовольствия и, потянувшись, соскочила с кровати.

Солнечные лучи, прорвавшись сквозь тюлевые занавески, ударяясь о большое, в овальной рамке зеркало, висевшее на стене, словно взрывались здесь, переполняя озеро зеркала своим светом.

Леночка торопливо скинула с себя тонкую пижамку и шагнула в этот кипящий солнечный свет. Обнаженная, застыла она перед зеркалом. Словно купаясь в солнечном свете, Леночка медленно подняла вверх руки, выдернула заколки, и темные волосы рассыпались по загорелым плечам.

И так она была хороша сейчас — юная, длинноногая, с торчащими сосками упругой груди, — что домработница тетя Клава, заглянувшая в комнату, невольно залюбовалась ею, восхищенная, застыла на пороге.

— Проснулась? — тетя Клава окинула девушку долгим и ласковым взглядом и добавила: — Невеста… Невеста… — грустно повторила тетя Клава. — Вот и дождались, дожили, слава богу… Хороший тебе день достался…

Передником она смахнула с глаз прозрачную слезинку и вышла из комнаты.

— Мойся скорее, — сказала она уже из кухни. — Я тебе кофе сварила.

Леночка выбежала следом за ней и порывисто, прижавшись всем телом, обхватила руками шею тети Клавы, уткнулась губами в морщинистую щеку.

— Спасибо… — сказала она и убежала в ванну.

Так начался этот самый счастливый в Леночкиной жизни день. Для всех других — обыкновенный день июля…

Он был счастливым и долгим.

Три часа отняла парикмахерская. Вначале Леночке стало досадно, что так много времени уходит из ее дня, но, когда все было готово и парикмахерша отступила на шаг, оглядывая свою работу, Леночка поняла, что и эти три часа одарили ее щедрее, чем она рассчитывала.

Никогда еще не была она такой красивой, как сегодня.

Когда Леночка вышла из парикмахерской, возле подъезда она столкнулась лицом к лицу с Бонапартом Яковлевичем.

— Жду… — сказал тот и распахнул дверцу новенького «Москвича».

Леночка забралась в машину и спросила:

— А чья машина?

— Теперь моя… — ответил жених и засмеялся. — Отец подарил.

Леночка с заднего сиденья обхватила его за шею и чмокнула в щеку.

Машина резко вильнула в сторону.

— Сумасшедшая! — с трудом выравнивая машину, сказал Бонапарт Яковлевич. — Нам только разбиться не хватало в день свадьбы…

— А что? — Леночка засмеялась, запрокинув вверх голову. — Иногда мне кажется, что лучше всего погибнуть, когда ты — счастливый… А сегодня я такая счастливая, что больше и не бывает.

— Еще найдется, наверное, время… — пошутил Бонапарт Яковлевич и взглянул на Леночкино отражение в зеркальце. — Найдется?

— Не знаю… — ответила Леночка. — Только я сегодня, правда, ужасно счастливая.

Несколько минут проехали молча.

— Как у вас собрание прошло вчера?

Леночка поморщилась.

— Как обычно прошло… — сказала она. — Девочку из комсомола исключили.

— Исключили?

— Исключили… А что?

— Нет, ничего… — Бонапарт Яковлевич пожал плечами. — Только, наверное, зря так…

Леночка нахмурилась еще сильнее.

— А что зря? — сердито сказала она. — Я осенью должна в аппарат перейти, а она мне такие подарки устраивает!

Бонапарт Яковлевич даже залюбовался своей невестой — так сердито заблестели у нее глаза.

— Потом перешла бы… — подзадоривая ее, сказал он.

— А я не хочу! Не хочу потом! Мне сейчас надо!

Бонапарта Яковлевича всегда восхищало в женщинах стремление во что бы то ни стало быть счастливыми. И в Леночке тоже больше всего ему нравилось это. Он засмеялся, и Леночка сердито отвернулась к окну.

— Не сердись! — глядя прямо вперед, сказал Бонапарт Яковлевич. — Я просто так засмеялся. Я сегодня тоже очень счастливый.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Регистрация состоялась в четыре часа.

Возле здания горисполкома, где находился ЗАГС, за час до назначенного времени выстроилась колонна автомашин, а просторный вестибюль заполнили гости.

Возле высокого окна стоял отец Леночки, первый секретарь райкома партии Кандаков, с женой — светлой и неподвижной женщиной. Он разговаривал с предриком и весело смеялся. Чуть в стороне от них держались Яков Нилович и тетя Рита.

Лицо тети Риты было покрыто густым слоем краски, но и сквозь краску просачивалась распирающая ее радость.

Причины для радости у тети Риты были. Хотя сын и брал замуж дочку секретаря райкома, но еще стоило подумать: кто кому оказывает честь? Как-никак, у сына были и двухкомнатная квартира, и машина, а это кое-что да значит. И все это сделали для сына они.

Рита оглянулась на мужа. Яков Никитич стоял рядом и улыбался, прислушиваясь к разговору будущего родственника. Кандаков же, кажется, и не замечал этой улыбки. Говорил с предриком, словно и не стоял рядом Яков Михайлович.

Рита осторожно взяла мужа под локоть.

— А не ошиблись мы? — тихо спросила она. — Очень уж он… — она незаметно кивнула на Кандакова, — нас не любит.

Мудро улыбнулся в ответ Яков Миронович. Успокаивающе сжал руку жены.

— П-п-п… Стерпится — слюбится… — народной мудростью ответил он и смолк. В распахнутые двери — невеста в белом и жених в черном — входили молодые.

Марусин не смотрел на молодых.

Он не сводил глаз с Зориной. Девушка раскраснелась, глаза ее сияли, и казалось, что это она поднимается сейчас по лестнице, уцепившись за острый локоток Бонапарта Яковлевича.

А наверху, по лестничной площадке, бегал Пузочес. В кожаном пиджаке, обвешанный фотоаппаратами, он удивительно походил на репортера с карикатуры в журнале «Крокодил». То припадая на колено, то перевешиваясь всем телом через перила, Пузочес самозабвенно щелкал фотоаппаратом — по лестнице надвигались на него «отцы» города.

А в ресторане появился даже адмирал. Это был отец Прохорова. Обычно он приходил к Кандаковым в гражданском костюме и сегодня, в форме, первое время сильно важничал, но потом, выпив подряд несколько рюмок, освоился и принялся обсуждать с Кандаковым результаты последней пульки, когда его сын — Прохоров сидел напротив — так грубо ошибся на мизере.

— Грубейшая ошибка! — отчитывал он Прохорова, словно провинившегося офицера. — Чему тебя учили?

Прохоров смущался и — рюмка за рюмкой — пил.

Порядок на свадьбе царил удивительный. Когда гости вошли в зал ресторана, они увидели богато накрытые столы. Перед каждым прибором лежала карточка с фамилией гостя.

Неизвестно, кто придумал рассадить гостей так, но вся редакция «Луча» оказалась на самом конце стола, а редактор сидел рядом с домработницей Кандаковых, тетей Клавой. Он был очень обижен своим местом и изо всех сил старался не показать обиды — усиленно ухаживал за тетей Клавой, подливая ей водки.

Марусин сидел напротив и веселился, наблюдая за редактором.

Все тосты за молодых, за родителей, за счастье и здоровье были уже сказаны, когда с рюмкой в руке встал адмирал.

Начало тоста Марусин пропустил, он разговаривал с Зориной, но редактор строго посмотрел на него, и Марусин умолк.

— Я всех приглашаю к себе на дачу! — говорил адмирал. — Всех… Я имею в виду, конечно, жениха с невестой. Давайте за их счастье!

Хотя и смутен был смысл тоста, тем не менее весь стол одобрительно зашумел, радуясь, что адмиралу удалось все-таки связать рассказ о своей даче со свадьбой.

Тут-то и передохну́ть бы, но только успели выпить, и сразу — важный и грузный — поднялся редактор. Постучал вилкой по краю тарелки, и все повернулись к нему.

Смело шагая по тропе, проложенной предыдущим оратором, Борис Константинович начал свой тост издалека. Долго он говорил о специфике газетной работы, о том, как трудно быть руководителем в газете, о том, сколько сил он, редактор, вкладывает в воспитание молодых журналистов.

— Это трудное дело! — говорил Борис Константинович. — Но растить молодежь необходимо. Молодежь — наша смена и наше будущее. И настоящий праздник для меня, старого журналиста, когда я вижу, что растет настоящий, принципиальный и честный газетчик. Вот именно такой журналист вырос на моих глазах из товарища Кукушкина. — Редактор указал рукою на жениха, и все зааплодировали, надеясь, что на этом и кончится тост, но Борис Константинович и не подумал свертывать свою речь. Потупившись, он переждал аплодисменты и продолжал дальше: — Наша дорогая невеста — секретарь комитета комсомола большого предприятия. И естественно, что ее деятельность освещается на страницах нашей газеты. Есть в ее работе немало достижений, но изредка случаются и промашки…

На этих словах редактор сделал значительную паузу. Потом обвел глазами присутствующих и лишь затем продолжил.

— Знаменательно! — сказал он. — Знаменательно, что накануне свадьбы в номере газеты, который подготавливал Бонапарт Яковлевич, появился критический материал о комсомольской организации, которой руководит его невеста. В этом… — Борис Константинович значительно поднял палец. — Именно в этом вижу я достойный подражания образец подлинной принципиальности и товарищества. Выпьемте же, уважаемые товарищи, за то, чтобы наши молодожены навсегда сохранили в себе эти драгоценные качества.

Гости, уже отчаявшиеся дождаться конца тоста, бешено зааплодировали и торопливо выпили за принципиальность Бонапарта Яковлевича, достойную подражания.

А адмирал уважительно посмотрел на жениха и сказал: «Однако же, обязательно приезжайте на дачу…» — пожевал губами и поинтересовался: «А в преферанс играете?». Услышав отрицательный ответ, сокрушенно вздохнул и снова склонился над тарелкой.

События развивались своим чередом, и когда застолье распалось на мелкие кружки, тетя Рита отправилась в буфет пересчитать оставшиеся бутылки.

Ее едва не сшиб с ног увешанный фотоаппаратами Пузочес.

— Пардон, мадам! — галантно сказал он и, ослепив вспышкой работника горкома комсомола Ольгина, схватил его рюмку. Одним глотком выпил ее и побежал дальше.

Пожалуй, из всех гостей только один Яков Максимович недоумевал, ломая голову над тем, каким образом проник на свадьбу Пузочес.

Гости думали, что фотографа заказали хозяева. Родители невесты считали, что это выдумка жениха. Бонапарт Яковлевич, ослепленный беспрерывными вспышками, досадливо смотрел на отца, удивляясь его причуде, а тот только улыбался тихо и мудро и зажмуривал глаза, когда Пузочес наводил на него вспышку.

Если у Пузочеса был план, если связывал он со свадьбой какие-то свои интересы и не ради минутной прихоти потратил вчера восемьсот рублей на фотоаппараты, то сейчас, казалось, сама судьба подыгрывала ему.

После значительной паузы, которую так томительно долго выдерживал редактор, Пузочес сообразил, о чем он сейчас скажет, и, ослепляя на ходу гостей, рванулся к верхушке стола, где рядом с невестой сидел сам Кандаков.

По дороге он чуть не сшиб с ног тетю Риту, для храбрости схватил со стола чью-то рюмку и лихо опрокинул ее. И едва смолкли аплодисменты и все дружно выпили, а затем склонились к своим тарелкам, в наступившей тишине вдруг раздался громкий — на весь стол — голос Пузочеса.

— А я думал, чего это Самогубову оклеветали! — сказал Пузочес, глядя прямо в глаза Кандакову. — А вот, оказывается, в чем дело! В принципиальности. Принципиально оклеветали.

Марусин, который резал сейчас мясо, замер, боясь пошевелиться. Начинался какой-то гнусный скандал, и ничем нельзя было остановить его. Почти физически почувствовал Марусин, как напряглись в ожидании и другие гости.

Один лишь Яков Корнеевич не растерялся.

— Молодой человек! — сказал он. — А что это у вас за пленка такая в фотоаппарате? Вы его, кажется, и не перезаряжали еще?

— Во! Во! — готовно поддержал, вскакивая из-за стола, Ольгин. — Я тоже хотел спросить, чего человек бегает, а фотоаппарат не перезаряжает?

— Да… — вздохнул Яков Кондратьевич. — Да… Больно длинная пленка.

Пузочес, рассчитывая устроить на свадьбе скандал, был готов ко всему, но сейчас растерялся.

— Заграничная пленка! — огрызнулся он, и это-то было его ошибкой. Он стоял сейчас рядом с Яковом Кирилловичем, и тот ловко выхватил из чехла фотоаппарат.

— Заграничная? — переспросил он и раскрыл фотоаппарат. — Однако, молодой человек, интересно, п-п-п, посмотреть.

Фотоаппарат был пустым. Пленки в нем не было.

— Гады! — бледнея от бессильной ярости, закричал Пузочес. — Думаете, я не найду управы на вас? Да найду, найду! Всем вам по шапке дадут, что девчонке жизнь ломаете!

Но его уже подхватили под руки Ольгин со своим приятелем и потащили к выходу.

Хотя скандал и удалось потушить в самом начале, настроение у всех испортилось.

Кандаков насупился, отодвинул в сторону рюмку и побарабанил пальцами по столу.

— Что у тебя там стряслось? — не глядя на дочь, спросил он.

— Девочка одна на собрании наставников выступала, — пролепетала Леночка. — Наташа Самогубова. И она очень хвалила одного бывшего уголовника. Но потом, когда выяснилась ошибка, мы собрали комсомольское собрание и исключили ее из комсомола.

— Кто готовил собрание наставников?

— Я… — Леночка покраснела. — Но я не знала…

Лицо Кандакова потемнело от сдерживаемого гнева. Не слушая лепетания Леночки, он повернулся ко второму секретарю.

— Иван Петрович! — сказал он. — Разберитесь в понедельник с этим делом.

Гроза миновала, но теперь настроение было испорчено окончательно, и отчаянные усилия близких друзей и родственников спасти свадьбу только усиливали общее ощущение подавленности.

Снова встал адмирал. Хотя по его виду и нельзя было сказать, что он захмелел, но тост явно не удался. Адмирал уже успел позабыть начало тоста и сейчас, не умея остановиться, пересказывал краткое содержание своих мемуаров, недавно вышедших в Воениздате.

— Очень интересная книга! — скромно сказал адмирал и рюмкой потянулся к жениху. — Обязательно прочитайте.

— Непременно! — одаривая адмирала своей улыбкой американского миллионера, ответил жених и выпил.

И сразу оркестранты заиграли что-то громкое, и музыка заглушила слова.

Марусин оглянулся на дверь. Ребята, что увели Пузочеса, так и не вернулись за стол.

Взгляд Марусина не пропал незамеченным.

— Какая русская свадьба без драки! — подмигнул Марусину Яков Иннокентьевич Кукушкин. Он возвращался сейчас от оркестра на свое место и остановился, полуобнимая соседа.

Марусин машинально кивнул и встал.

Он и не думал уходить, но когда спускался по лестнице, уже знал, что назад, за стол, не вернется.

Внизу, возле полутемного гардероба, трепыхался зажатый комсомольцами Пузочес.

— Пустите его, мужики, — попросил Марусин. — Жених просил.

— А… — с сожалением проговорил Ольгин и вздохнул. — Ну, тогда ладно. А вообще побить не мешало бы.

Он схватил Пузочеса за шиворот и вытолкнул на улицу. Следом за ним другой парень вышвырнул свалившийся фотоаппарат.

Потом оба, как по команде, вытерли брезгливо руки и ушли наверх.

Пузочес сидел на скамейке возле входа в ресторан и, не скрывая слез, плакал. Рядом, на асфальте, лежал выброшенный фотоаппарат. Марусин поднял его и протянул Пузочесу.

— Возьми… — сказал он. — Потеряешь.

Пузочес только махнул рукой.

— На что он мне?

Марусин пожал плечами и положил фотоаппарат на скамейку. Однако безразличие Пузочеса заинтриговало его.

— Не переживай! — усмехаясь, сказал он. — Решил выпить на халяву и выпил… А издержки что ж? Издержки есть в любой профессии.

— Дурак! — всхлипнул Пузочес. — Ты что, тоже думаешь, что я ради выпивки сюда пришел? Да у меня денег… — он выхватил из кармана пачку денег. — Я весь город споить могу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

В парке все еще шло народное гуляние, и привокзальный ресторан пустовал. Швейцар с орденом Красной Звезды на золотом лацкане ливреи вместо того, чтобы кричать: «Осколочным его, суку-у!» — как обычно кричал он в этот час, мирно сидел на стуле и читал вслух газету.

«…сконструировали новую машину», — прочел он, когда Марусин и Пузочес вошли в ресторан. Поверх очков внимательно посмотрел на Марусина и спросил: «А что есть машина?»

Марусин пожал плечами.

— Жаль… — грустно вздохнул швейцар. — Жаль, что не знаешь. Так вот… — он наставительно поднял вверх палец и, помахивая им, отчеканил: — «Машина есть механизм, предназначенный для перемещения в пространстве людей и грузов».

— Не задерживайся! — прошептал на ухо Марусину Пузочес. — А то он и про самолет расскажет.

Швейцар остался один, но словно и не заметил этого. Внимательно прислушивался он к все еще звучащей внутри музыке формулировки, а потом строго спросил: «Что есть механизм?»

— Я не знаю, как ты ко мне относишься, — сказал Пузочес, едва они уселись за столик. Он сразу замахал рукой, останавливая протестующие слова Марусина. — Не знаю. Но я уверен, что втайне ты мне друг. И сейчас я все расскажу тебе. Я боюсь. Неважно кого и почему, но боюсь. Боюсь, и все тут. И еще: есть один человек, которого я люблю. Этого человека подло оклеветали. Я говорю сейчас о Наташе Самогубовой. Ее выгнали из комсомола. Это, конечно, херня, но теперь ей не поступить в институт. Еще: у меня есть деньги. Очень много денег. Я мог бы купить ей характеристику, мог бы, черт подери, купить диплом, но ей не надо этого. Ей нужно только свое. И поэтому я готов отдать все деньги тому, кто поможет Наташке, кто защитит ее.

Беззащитен и хрупок мир.

Марусин слушал беспорядочный монолог Пузочеса, и ему становилось страшно. Как тогда, в редакции, время снова двигалось рывками. Дрожащим неверным светом освещало оно людей, путало смысл их поступков. Болезненно истончалась справедливость и таяла совсем, превращаясь в призрак.

Марусин не сомневался в правдивости Пузочесовского рассказа. Он сам видел, как приносила Кандакова в редакцию текст выступления, и не сомневался, что ею он и был написан. Не удивляло его и поведение Леночки. Слишком много хищной легкости было в этой девушке, чтобы задуматься, правильно ли она поступает.

Нет, не это тревожило и пугало его. Словно бы на глазах переворачивалась ситуация, и суть незаметно и плавно перетекала в свою противоположность.

Задумавшись, Марусин выпил подряд три рюмки коньяку и запьянел. Но и опьянение не приглушило тревоги. Только еще сильнее смешалось окружающее пространство. Вот возник откуда-то швейцар с орденом на золотом лацкане ливреи. Он сидел уже за столиком и, пугливо оглядываясь по сторонам, спрашивал, что такое устройство.

Пытаясь вырваться из обрушившегося на него хаоса, Марусин ответил, что не знает ничего об устройстве, но все устроено очень плохо.

— Что — всё? — поинтересовался Пузочес, наливая в фужер — горочкой — коньяк для швейцара.

— Всё… — сказал Марусин. — Вся страна превратилась в пригород.

Зажмурившись, швейцар выпил коньяк.

— А время? — горестно спросил он. — Почему никто не знает, что такое время?

Он встал и, безнадежно махнув рукой, куда-то исчез, а вместо него…

Марусин удивленно захлопал глазами. В ресторан толпою входили солдаты в зеленых Преображенских мундирах, а впереди, высокий и патлатый, с торчащими по сторонам усами, шагал Петр I.

Лица преображенцев раскраснелись. Предвкушая выпивку и закуску, многие потирали руки. Зал сразу наполнился шумом и голосами.

Небрежно отодвинув ногой стул, Петр I опустился рядом с Марусиным.

— Что, братуха? — неожиданно спросил он у Пузочеса. — Жениховские деньги догуливаешь?

— Гуляю… — дерзко и беспечно ответил Пузочес и, чтобы скрыть смущение, крикнул официантке: — Верочка! Три бутылки коньяка для Петра Алексеевича!

— Угощаешь, что ли? — поинтересовался Петр I, и только тут Марусин узнал в нем Ваську-каторжника. Сходство было поразительное! Так вот почему он столько времени ломал себе голову, пытаясь вспомнить, кого же напоминает Васька.

— А чего! — Пузочес деланно засмеялся. — Денег, что ли, мало? Тем более, что на свадьбе фотографом был. Получил, так сказать, авансец. Теперь и выпить можно… Ведь верно я говорю, а? — и он подмигнул Марусину.

Засмеялся и Васька.

— Дурак! — сказал он. — А все равно люблю!

Схватив Пузочеса за волосы, привлек к себе и сочно поцеловал в губы. Марусин даже тряхнул головой. Нет же! Не Васька-каторжник сидел рядом с ним за столом, а Петр, самый настоящий Петр I.

Официантка принесла бутылки, и Васька зубами содрал пробку, а Пузочес отвернулся и украдкой вытер губы уголком скатерти.

— Люблю… — проговорил Васька, разливая коньяк по рюмкам и не оборачиваясь в сторону Пузочеса. — Но говно, конечно, ты, братец, редкое. — И он придавил тяжелым взглядом попытавшегося хмыкнуть брата. — Да! Говно! А из говна нельзя человека сделать. Нет! Тут уже все. Если нет в человеке струны — значит, дерьмо этот человек. А я могу… Я.. — он резко повернулся к Марусину и схватил его за плечо. — Хочешь, я из тебя человека сделаю?

Страшно стало Марусину. Лицо с торчащими по сторонам усами, с выкаченными, потемневшими от гнева глазами, было лицом Петра.

— Понравился ты мне! — сказал Петр. — Сам не знаю почему, а понравился. Глаза у тебя хорошие, парень. Видел много? Это хорошо. Но все это херня. Ты тоже, парень, говно, потому что людей жалеешь. А ты презирай их. Ты им в морду плюй, и они тебя любить будут.

Марусин сжал ладонью лицо, пытаясь заслониться от страшного видения, нависшего над ним.

— Не веришь?! — прогремел голос Петра. — А я сейчас продемонстрирую тебе это.

— Я верю… — отнимая от лица руку, устало сказал Марусин. Хмель вроде бы прошел, и снова все стало обычным. — Я даже наверняка это знаю, но что толку, если все равно не можешь не жалеть.

— А-а… — Васька плюхнулся назад на стул. — Ну тогда, парень, да… Тогда фиговое дело. Тут уж не плюнешь никому в лицо. Тебе плевать будут, елки зеленые.

Он подпер кулаком голову и сердито засопел.

— Но ты не теряйся! — сказал он. — Запомни, что главное, чтобы человек не дешевка был. В лагере к нам в барак хлопца определили. И щупленький был, а раз с Чифирем сцепился, ну и заелись они…

— Ты уже рассказывал про этого парня… — сказал Марусин.

— А ты слушай… — Васька обиделся, что его перебили. — Знаешь, там какие леса? Тыщу километров — Магадан, полторы тыщи — Порт Ванин… Куда хочешь беги — все равно в тайге сдохнешь…

— И про это ты рассказывал, — сказал Марусин. — Мы тогда тоже втроем здесь сидели…

И он повернулся к Пузочесу, как бы призывая его в свидетели, но Пузочеса за столиком не было — на его месте сидел какой-то человек, которого Марусин словно бы где-то видел раньше. Этот человек сидел на стуле и болтал в воздухе коротенькими ногами.

— Да… — кивнул Марусину этот человек. — Василий правильно выражает свою мысль. Да. Нужно быть свободным от всего, как утверждает Василий Васильевич Розанов. Без обычаев, без привязанностей. Только ты и тысяча километров до порта Ванина.

— Полторы тыщи… — поправил его Васька.

— Пусть полторы… — легко согласился человек. — Но чтобы больше ни одной души на эти полторы тысячи…

— Я не понимаю… — грустно сказал Марусин. — Мы все живем как-то не всерьез… Мы чем-то больны. Живем в пригороде, и жизнь наша запущенная. Ничего у нас нет: ни поступков, ни судеб… Ничего… Одна рефлексия.

— А тыща километров до порта Ванина? — удивился человек со странно знакомым лицом.

— Полторы… — снова поправил его Васька.

— Тем более. Полторы тыщи… Их куда деть, а? Или это тоже рефлексия?

— Я не понимаю… — сознался Марусин, глядя на человека расширившимися глазами. — Если ты слабый…

Захрипел рядом Петр.

— Ненавижу! — закричал он, и Марусину показалось, что выпучившиеся глаза его выпрыгнут сейчас из орбит. — Ненавижу! Всех ненавижу… Уничтожать надо слабых. Давить, как котят, чтобы не гнили заживо… Чтобы дух не отравляли… Сильными надо быть…

— Что есть сила? — поинтересовался вынырнувший из-под руки Петра швейцар, схватил со стола рюмку и затем, подняв вверх палец, произнес: — Сила есть…

Марусин не помнил, что швейцар говорил дальше. Сознание вдруг оборвалось в нем, и, хотя он продолжал сидеть за столом, слушать и говорить, он наутро уже не знал, где пролегла граница яви и сонного кошмара.

Как в кошмарном сне, возникал откуда-то Пузочес с пачкой денег в руке. Разгневанный, выпучив глаза, рвался к нему Петр I в порванном на рукаве мундире, но Пузочес уплывал от него, восседая на унитазе, который несли на плечах дюжие преображенцы…

Марусин очнулся только наутро… Он лежал в своей постели, и гипсовый мальчик со стариковской складкой у рта сочувственно смотрел на него с потолка. Марусин выпил стакан воды и сел за машинку. Прежде всего ему нужно было написать статью о том, что случилось на текстильной фабрике, а потом уже обдумывать все остальное.

Статья придумывалась сама собой, словно Марусин уже видел ее текст и сейчас только перепечатывал его.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Весь вечер Пузочес помнил Наташу и жил и скандалил ради нее, но в ресторане, когда Васька обозвал его говном, обиделся и в этой обиде позабыл про Наташу. И тогда, выхватив из кармана пачку денег, швырнул ее в зал.

— Пейте! — закричал он, бледнея от страха, что сейчас Васька убьет его. — Пейте, сволочи! Помните Пузочеса!

Но не Васька, а дружелюбные люди прихлынули со всех сторон к Пузочесу, и они пили с ним, и пели, и танцевали, как велел им Пузочес. И тогда, осмелев, Пузочес снова вспомнил про Наташу и в угодливой тишине объявил, что должен идти на свадьбу.

И снова он швырял деньги, и откуда-то возник совершенно новый, голубой унитаз — оказывается, его продавали Пузочесу всего за полторы тысячи. Пузочес купил не торгуясь. Торжественно спустил штаны и сел на унитаз, а дюжие преображенцы подхватили унитаз на руки, и Пузочес медленно выплыл из ресторана, расшвыривая по сторонам деньги.

К сожалению, в «Волну» он опоздал.

Дюжие преображенцы бережно носили уснувшего Пузочеса вокруг ресторана, а потом им стало скучно. Они поставили унитаз с Пузочесом к стеклянной двери и ушли по своим делам, а Пузочес так и проспал всю ночь сидя.

Утром, когда зыбкий туман с реки, просочившись сквозь городские кварталы, синеватой пеленой повис над улочкой, где находился ресторан «Волна», Пузочес проснулся от озноба. Встал, натянул штаны и вывернул карманы. Там осталась лишь помятая пачка сигарет, а денег не было ни копейки. Пузочес только поморщился. Главное — остались сигареты, а больше ему ничего и не требовалось сейчас.

Затянувшись горьковатым дымом, Пузочес медленно побрел по пустынной улочке к дому.

Тетя Нина проснулась от колющей боли в груди.

Приближался приступ, но тетя Нина еще полежала в постели, вспоминая сон. Снова снились ей похороны, снова видела она, как плывет роскошный, усыпанный цветами гроб, а сзади бесконечной толпой движутся люди, жмурясь от солнца, пылающего в трубах духового оркестра.

И опять, как и раньше, пыталась узнать тетя Нина, кого же хоронят, но люди странно смотрели на нее, и тетя Нина с ужасом замечала, что лиц у людей нет… Ей было страшно. Расталкивая этих безликих людей, протискивалась она к гробу и, не обращая внимания на одышку, на колющую боль в груди, заглядывала в гроб и снова видела там себя…

Сон приснился точно такой же, как две недели назад, и тетя Нина тяжело вздохнула: жутковатым и недобрым был он. Она с трудом встала, накинула на плечи халат и отдернула занавеску, отделявшую ее кровать от комнаты.

На раскладушке, в туфлях, спал Пузочес, а кровать старшего сына стояла неразобранная.

«Опять внизу ночует…» — тоскливо подумала тетя Нина и направилась к подоконнику. На подоконнике лежала коробка со шприцем.

У окна тетя Нина задержалась. Внизу, во дворике, стояли Васька и Яков Ильич Кукушкин. Они разговаривали о чем-то. Впрочем, говорил только Яков Игнатович, а Васька — он был в одной майке — стоял рядом и набыченно глядел на него. На плече Васьки ядовито вздувалась фиолетовая наколка: «С юных лет счастья нет». Наколка как раз приходилась на мускул. Тетя Нина знала старшего сына. От ярости он весь словно бы разбухал мускулами.

Вот Яков Иванович возмущенно поднял к небу руки, а Васька выплюнул окурок и, не вынимая рук из карманов, быстро зашагал к дому.

Сердце у тети Нины больно сжалось.

Инстинктивно обернулась она к раскладушке. Лицо Пузочеса, разомлевшее во сне, было мягким и беззащитным.

Дверь распахнулась. С побелевшими от ярости глазами на пороге стоял Васька. Увидев мать, он остановился, но, не умея сдержать гнев, шагнул к раскладушке.

— Вставай!

— Отвали, пожалуйста, — вежливо попросил Пузочес, заворачиваясь в одеяло с головой.

Лицо Васьки потемнело.

— Фраер поганый! — железной рукой он выдернул раскладушку из-под Пузочеса и отшвырнул ее к стене. — Ты где, падла, деньги берешь?

Все раскрывалось. Пузочес знал, что рано или поздно Васька узнает о раскулаченном тайнике, но все-таки он надеялся, что это случится не так. А впрочем, не все ли равно!

— Где надо, там и беру! — нагло ухмыляясь, ответил он.

И все-таки нервы не выдержали. Когда Васька рванулся к нему, Пузочес юркнул за спину матери, и Васька едва не сшиб ее с ног.

Тетя Нина развела в стороны руки, защищая Пузочеса.

— Пусти, маманя… — словно выдохнул из себя Васька.

Мать и сын стояли напротив и смотрели прямо в глаза друг другу. Пульсировал, сжимался и разжимался зрачок в глазу у Васьки. Тете Нине стало страшно.

— Нет! — закричала она. — Нет!!! Не пущу!

— Жалеешь? — Васька судорожно мотнул головой. — Паскуду жалеешь?!

— Меня бей! Меня! — закричала тетя Нина, и Васька отшатнулся назад.

— У-у! — до крови закусывая губу, простонал он. — Эта чушка вонючая, побирался вчера на свадьбе! У-у… Пас-скуда.

И изо всей силы ударил кулаком в переплет оконной рамы.

Может быть, Васька просто хотел открыть окно и схватить запекшимися губами воздуха, но в этот момент вся его скопленная внутри сила ушла в этот удар, и… зазвенев, посыпались стекла. Крест оконной рамы, вырванный из пазов, рухнул вниз. Вовлеченная в общее движение, полетела на улицу и коробка со шприцем. Падая, она раскрылась, и из нее, сверкая на солнце, посыпались на асфальт ампулы.

Тетя Нина охнула и медленно, нашаривая рукой стул, начала оседать.

Васька коротко матюгнулся и, сжав зубы, выскочил из комнаты. Хлопнула за ним дверь.

Тетя Нина уронила на стол голову и навзрыд заплакала.

Пузочес тоскливо покосился на плачущую мать и тоже вышел из комнаты: он не мог переносить материнских слез.

Во дворе он столкнулся с Яковом Ефимовичем.

— О! — обрадовался тот. — Вот и ангел родины затейливой моей появился!

— Иди ты, старик, в задницу! — посоветовал ему Пузочес, и долго стоял Яков Евграфович и смотрел ему вслед, щуря свои мудрые старческие глаза. Благожелательно улыбался он.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Все утро наверху кричали.

Марусин не обращал внимания на крики. Слова сами складывались в предложения, предложения — в абзацы. Марусин уже заканчивал статью, когда на веранду зашел с улицы Прохоров.

— Что это ты дверь нараспашку держишь? — вместо того, чтобы поздороваться, спросил он.

— Душно… — Марусин отстукивал на машинке последние фразы. — Солнца сегодня много.

— Да… — подумав, согласился Прохоров. — Солнца много.

Он сел верхом на стул и свесил через спинку руки. Молча уставился на хозяина. Тот, не обращая внимания, допечатывал статью.

— Интересно… — задумчиво сказал Прохоров, когда Марусин вытащил из машинки лист.

— Что интересно?

— Нет, я так… — Прохоров провел ладонью по лицу. — Просто подумалось… Ты не знаешь, в Африке гипертоников много?

— Не знаю… — Марусин пожал плечами. — А чего это ты за Африку переживать начал?

— Так… Просто если у человека гипертония, то ему там совсем плохо жить. Там же солнце еще сильнее, чем у нас.

— Сильнее… — согласился Марусин и пытливо взглянул на Прохорова. — Ты долго вчера на свадьбе сидел? — сочувственно спросил он.

— Долго… — Прохоров медленно прошелся по веранде, стараясь не наступать на сочно-желтые пятна солнца. — Дольше всех сидел. Потом еще молодых проводил…

Он помрачнел.

— Вот так, Марусин, жизнь складывается… — сказал он. — А я ведь в Африку уезжаю.

Прохоров совсем загрустил. И, должно быть, рассказал бы он Марусину, как не дождалась его возвращения из Заберег любимая девушка, и теперь надо, черт подери, ехать в Африку, чтобы там под палящим африканским солнцем выжечь из сердца эту любовь, а потом выкупаться в океане и застрелиться, как герой из рассказа Бунина.

Выпелась из похмельной грусти эта фраза, но жуткий раздался сверху крик, и Прохоров испуганно уставился на потолок.

— Кричат… — пожимая плечами, сказал Марусин. — Сегодня все утро кричат.

— Да… — согласился Прохоров. — Я из-за этого и проснулся. Странные люди…

Он не договорил.

Еще страшнее, чем первый, снова обрушился крик, и Марусину показалось, что это кричит сам дом, прогнивший до самого сердца. Нечеловеческим был этот крик. Мелькнула, уже на улице, рубашка Прохорова и скрылась за углом дома.

Марусину стало неловко, что он стоит и думает свои мысли, когда, наверное, надо бежать, как Прохоров, и помогать. Но похмелье замедляло движения. Марусину казалось, что он бежит, а на самом деле он едва переставлял ноги.

На лестнице его чуть не сбила с ног Матрена Филипповна. Впервые видел Марусин, как она бежит. Он удивился этому, и снова ему стало неловко: какая-то беда случилась у соседей, а его это совсем не беспокоит. Мотнув головой, он решительно толкнул дверь в комнату Могилиных.

Страшно и нереально, как в жуткий сон, распахнулась комната. На полу лежала тетя Нина. Глаза ее выпучились, словно вырывались из лица, а в уголке открытого рта высовывался толстый посиневший язык.

Рядом на коленях стоял Прохоров и трясущейся рукой пытался нащупать пульс. Другой рукой он зачем-то засовывал назад в рот вываливающийся язык тети Нины.

Марусин зажал рукою рот и выбежал. На крыльце его стошнило.

«Скорая» приехала через полчаса, когда тетя Нина уже умерла.

— Астма… — сказал Прохорову приехавший на вызов врач. — Укол нужно было сделать, Евгений Александрович.

Прохоров молча кивнул ему и прошел мимо.

Тихий, наступил вечер.

Улеглась возникшая от неожиданной смерти суета во дворе. Тело тети Нины увезли в морг, и весь дом притих. Надломленный, старчески расползался он по земле, уставившись на примятую протекторами санитарной машины траву…

— Какой дом старый… — вздыхал Яков Дормидонтович, качая головой. — Старый-старый. После смерти жильца дом всегда сильно стареет, а сколько этот дом уже видел смертей!

Прохоров кивал, но вряд ли он слышал, что говорит сейчас мудрый сосед. Рассеянно шевелил он пальцем, высунувшимся сквозь прореху в тапочке, и думал, что надо постричь ногти на ногах, но… Тут в мыслях происходил какой-то поворот: ногти растут и у нее… Растут сейчас, когда она уже мертвая… Прохоров зябко ежился и снова кивал Якову Донатовичу, говорившему что-то умное и подходящее к сегодняшнему настроению.

А Прохоров думал. Думал о том, что он врач, и сегодня на руках у него умерла больная женщина, а он ничего не смог сделать, чтобы помешать смерти. Конечно, он не виноват. Нужно было просто сделать укол, а шприца не было, шприц разбился… Вот они — осколки шприца и поломанные ампулы в металлической коробочке. Коробочка зачем-то стоит на скамейке рядом с Яковом Денисовичем. Аккуратный старик. Он собрал с асфальта битое стекло, чтобы кто-нибудь нечаянно не порезал ногу. Да… Шприца не было… Но все равно. Он — врач, и на руках его умерла больная женщина. Нет вины, но есть совесть…

И тут Прохоров увидел Ваську-каторжника. Спокойно шагал он, словно возвращался, как обычно, с фабрики, а не из морга, где лежала сейчас его мать.

И Прохорову стало понятно, почему не уходил он в свою комнату, а сидел во дворе… Медленно встал навстречу Ваське и с коробкой, в которой гремело битое стекло — руки Прохорова дрожали, — подошел к нему.

— Убийца! — тихо и отчаянно проговорил он и швырнул коробку к ногам Васьки.

— Уй! Уй! — раздался сзади испуганный вскрик Якова Григорьевича. — Что вы наделали, молодой человек! Это же вещественные доказательства!

Но не услышал его Прохоров. Глаза его встретились с глазами Васьки, и Прохоров отшатнулся — пустыми были эти глаза. Нет, не отводя глаз смотрел на него Васька-каторжник, но смотрел, как бы не видя. Насквозь просачивался его взгляд. И дальше Прохоров тоже не понял. Не сворачивая в сторону, словно сквозь него, прошел Васька-каторжник, и глухой, смертной тоской сжалось сердце.

Скоро на втором этаже вспыхнул свет. Сквозь выломанное окно было видно Ваську. Сгорбившийся, сидел он у стола и хлебал из белой эмалированной кастрюли суп, еще вчера сваренный тетей Ниной.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Суп — сверху плавали белые хлопья жира — был холодный и невкусный, но Васька, старательно склонив голову, ложка за ложкой хлебал его.

Дважды прокуковала кукушка, высунувшись из часов.

Скрипнула сзади дверь.

Васька не оборачивался. Аккуратно поймал белый кружочек жира и поднес ложку ко рту.

Шаги замерли за спиной.

Проглотив белый кружочек жира, Васька-каторжник старательно облизал ложку и положил ее на стол.

И сразу же — стремительно! — обернулся.

Перед ним, сжимая побелевшими пальцами железный прут, стоял Пузочес, и по щекам его катились слезы.

Васька осторожно протянул вперед руку и, лишь завладев прутом, рванул его на себя и отшвырнул в угол.

— Убить хотел? — тихо спросил он.

Пузочес молчал.

— Хотел… — задумчиво сказал Васька и вдруг, не вставая, резко послал кулак в живот Пузочесу. Пузочес согнулся, словно надломленный, и второй удар — прямо в челюсть — отбросил его к стене.

Васька вытер о штанину разбитый кулак.

— Говно! — сжимая кулаки, проговорил он. — Уж если решил убивать, так убивай! А ты и здесь свильнуть хочешь.

И, задохнувшись от ярости, сел на кровать и заплакал.

Долго не гас в этот вечер свет у Могилиных.

За столом, сгорбленный, сидел Васька и, трудно выдавливая из себя слова, бросал их в съежившегося Пузочеса, который забился от страха в угол и только тихо поскуливал.

— Не хочу… чтоб… братан… падлой… был… Понял?

Он не ждал ответа. Лил в эмалированную кружку спирт и пил его не морщась, а потом лез целовать перепуганного брата и снова плакал.

— Да… — кусая губы, говорил он. — Да… Херня получается, братуха.

И тогда Пузочес не выдержал.

Заикаясь от страха, покаялся он брату, что раскулачил тайник в стене. Случайно обнаружил его и взял… Немного. Не все… Совсем пустяк. Но больше этого не будет. Он уйдет в офицерское училище, и все… Он бы и раньше ушел. Не уходил из-за матери. Он любил ее. А теперь… Теперь можно и уйти.

И украдкой Пузочес взглянул на брата.

Ничего нельзя было разобрать по его лицу.

— Ну, я же немного! Немного совсем брал! Так… Пустяк! Может, тысячу, может, пять… Чепуху, Васька… Там все цело, как раньше.

Пузочес угодливо подскочил к стене и, выломав фанерку, начал выкидывать на середину комнаты пачки.

— Видишь! — кричал он. — Все на месте.

Засунув руки в карманы, Васька стоял над грудой денег, и снова не сумел разобрать по его лицу Пузочес, что же он сейчас думает.

— Ну, убедился? — робко проговорил он. — Все на месте. Я всего-то, может, и тысячи не взял. — И на всякий случай добавил: — Пересчитай, если хочешь…

Чему-то невесело усмехнулся Васька. Ладонью провел он по мягким волосам брата, потом не сильно оттолкнул его голову.

— Не сикай! — коротко сказал он. — Все на похороны мамани пустим. Ясно?

— Ясно… — тихо, одними губами, прошептал Пузочес.

— Похороним, чтоб все помнили! — сказал Васька, забивая слова как гвозди. — Пусть каждая сука ее помнит.

Потом вытащил из комода наволочку и скидал в нее все пачки. Засунул раздувшуюся наволочку под кровать.

— Теперь… — он повернулся к Пузочесу. — Теперь эти деньги святые. Понял?

— Понял… — Пузочесу сразу стало легко. — Я все, Вася, понял.

И снова чему-то усмехнулся брат, но не сказал ничего.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Свою статью «Обман под аплодисменты» Марусин отправил в московскую газету, где работал его приятель.

Чтобы письмо не болталось по городу, Марусин опустил его на почтамте и опоздал почти на пятнадцать минут на работу.

Все уже сидели на своих местах. В открытую дверь секретариата было видно Бонапарта Яковлевича. Ответственный секретарь был требователен к себе. Он не позволил себе поблажки даже ради свадьбы. В пятницу ушел с работы в восемь вечера, а сегодня, в понедельник, появился точно в девять.

Марусин заглянул в секретариат.

— Как дела? — поинтересовался он.

Дорисовывая на макете заголовок статьи, Бонапарт Яковлевич протянул Марусину руку.

— Нормально! — сказал он. — А ты чего со свадьбы так рано ушел?

— Голова разболелась… — морща нос, ответил Марусин. — Я статью написал… Хотелось бы посоветоваться.

— Ради бога! — воскликнул Бонапарт Яковлевич. — О чем речь?

И он развел руками. Блеснуло на его пальце обручальное кольцо.

Снова сморщил нос Марусин, но отступать было поздно.

— Это вообще-то для центральной газеты статья… — сказал он, опуская глаза. — Туда я уже отправил экземпляр, но хотелось бы посоветоваться.

— Непременно! — проговорил Бонапарт Яковлевич, и Марусину стало как-то неловко.

«Вот… — подумал он. — Человек сочувствует, а сам и не знает, о чем статья…»

Он покраснел и вытащил из портфеля скатанную в трубочку статью.

— Это второй экземпляр. Первый я отправил.

— Хорошо… — Бонапарт Яковлевич положил рукопись на стол. — Я дорисую макет и сразу же прочту.

Но Марусин медлил уходить, и Бонапарт Яковлевич удивленно посмотрел на него.

— Еще что-нибудь?

— Нет… Больше ничего. Ты извини, но я должен был написать это.

Марусин повернулся и столкнулся с редактором.

Тяжело дыша и надувая щеки, Борис Константинович уставился на него.

— Опаздываете? — грозно спросил он. — Когда на работу приходить надо?

Редактор говорил так, потому что успел увидеть портфель в руке Марусина.

— Он здесь был… — раздался из-за спины Марусина спешащий на выручку голос Бонапарта Яковлевича. — Я попросил его зайти. Мы о статье разговаривали.

Редактор не любил, когда перечили его гневу, но сейчас ему пришлось сдержаться.

— В отделе сидеть надо, — буркнул он.

День этот показался Марусину бесконечным.

К двенадцати часам отдел опустел, и Марусин спокойно дописал статью, посвященную театрализованному представлению в парке. Писать было легко: перед Марусиным лежал сценарий празднества, был он и на репетициях, а главное, видел в ресторане пришедших из парка преображенцев.

Статья была уже готова, когда вошел в комнату Угрюмов. Под мышкой он зажимал огромные счеты, а все лицо его лучилось приветливостью и доброжелательностью.

— Поздравляю… — сказал он Марусину. — Сейчас Бонапарт Яковлевич вашу статью отнес редактору. Очень, очень хвалил ее.

Он говорил это, возясь с ключом возле сейфа, где хранились партвзносы. Открыл сейф, вытащил баночку из-под леденцов и, продолжая сиять, уселся за стол.

— Богатенький крот! Богатенький крот… — нежно промурлыкал он, вываливая деньги на стол.

Марусин быстро взглянул на него. Крепенький, чем-то очень похожий на майского жука Угрюмов вдруг сразу, как на ладони, открылся ему, уместившись в случайно оброненном слове.

И сразу как будто приоткрылась дверь и стало видно всю его жизнь… Сквозь перспективу сереньких лет увидел Марусин Угрюмова так, словно жил с ним всегда, всю жизнь знал его: сидел за одной партой в школе, вместе учился в университете. И всегда-то Угрюмов обладал нехитрыми умениями промолчать, когда это надо; не услышать, когда невыгодно слышать; говорить глупости, когда начальство не хочет, чтобы ты был умным… Такой был Угрюмов, простовато и нехитро умел он даже и дышать так, как хотели  т а м, наверху, и вот потихоньку поднимался в чинах и сам.

Конечно, все это Марусин знал и раньше, наблюдая за Угрюмовым, но теперь получалось, словно он знал это всегда, и потому знание это уже не раздражало, было беззлобным, как данность.

— Какой крот? Богатенький? — Марусин невольно улыбнулся.

Угрюмов оторвался от счетов и исподлобья — ну точь-в-точь, как в школе — умненько посмотрел на Марусина.

— Богатенький… — сказал он и по-детски доверчиво улыбнулся. — А что?

Ответить Марусин не успел.

Зазвенел телефон, и «богатенький крот» схватил трубку.

— Да, да… — сказал он, и улыбка пропала с его лица. — Да. Сию же минуту, Борис Константинович.

Бережно положил трубку на аппарат и, не поднимая глаз, буркнул, чтобы Марусин немедленно шел на ковер.

И не смотреть на человека, когда это было нужно, тоже умел богатенький крот.

Редактор сидел за письменным столом и что-то ожесточенно правил, когда Марусин вошел в кабинет. Марусину был виден только затылок Бориса Константиновича с топорщившимся хохолком.

Разумеется, молодому сотруднику следовало бы, робко покашливая, застыть у двери и ждать, пока начальство обратит на него внимание… Разумеется. Но вместо этого Марусин подошел к журнальному столику, взял свежий номер «Литературной России» и, усевшись на диване, развернул его.

Редактор несколько секунд оторопело смотрел на Марусина, потом отшвырнул в сторону карандаш и, схватив со стола статью «Обман под аплодисменты», потряс ею в воздухе.

— Что это, а?!

Марусин спокойно сложил газету.

— Статья… — он пожал плечами.

Лицо редактора — вначале шея, а потом и двойной подбородок — затекло краской, а глаза выпучились.

— С-с-т-тат-тья? — переспросил он, сильно заикаясь. — Н-нет… Это не с-стат-тья… — он встал. — Это клевета, черт возьми! — и изо всей силы обрушил на стол кулак.

И снова Марусин пожал плечами.

Потом, ни слова не говоря, встал и вышел из кабинета.

К трем часам в фойе редакции на доске объявлений, висевшей возле фикуса с пожелтевшими листьями, прикнопили приказ. За систематическое опоздание на работу корреспонденту Марусину Н. М. объявляется строгий выговор с предупреждением.

— Выгонят тебя, Марусин, — жалостливо сказала Зорина, прочитав приказ. — Зачем ты глупостями занимаешься?

— Зачем-зачем… — пробурчал в ответ Марусин. — Глупый, наверное, просто. А ты зачем? Сегодня опять плакала?

— Плакала… — вздохнула Зорина. — Сегодня я на фабрике была. Наташа Самогубова сделала попытку самоубийства. В больницу ее увезли… А ты куда теперь устраиваться будешь?

— Устроюсь куда-нибудь.

— Устроишься… — Зорина вздохнула. — Тебе хорошо, ты талантливый. Тебя в любую газету возьмут. А я нет… Я — кошка. Помнишь, я тебе говорила, что я — собака. Я раньше так думала. А я к месту привыкаю. — Она подумала и совсем уже печально добавила: — Да и не возьмут меня никуда. Сюда и то по блату устроилась.

Марусин смутился.

— Устроюсь, конечно… — сказал он. — У меня вон тоже блату хоть отбавляй. Возьму и пойду на склад макулатуры бумагу прессовать. Меня теперь там все знают.

— Кто это на склад макулатуры собирается? — вмешался в их разговор проходивший мимо Бонапарт Яковлевич. — Ты, Марусин?!

— Я…

— Подожди немного! — Бонапарт Яковлевич покровительственно подмигнул Марусину. — Еще не все потеряно. Мы еще повоюем за тебя.

— Да я и сам повоюю… — усмехнулся Марусин. — Что я, кочан капустный, что ли? Чтобы меня любой козел обгладывать мог?

Бонапарт Яковлевич понимающе улыбнулся.

— А ты злой… — сказала Зорина, когда он отошел. — Значит, тебе плохо.

Внеочередная редакционная летучка собралась сразу после обеда. Редактор долго говорил о редакционной этике и о журналистской совести. Он вспомнил о своем приятеле, спившемся уже журналисте, которого встретил недавно в Ленинграде и который попросил у него двадцать копеек.

— Все бывает в жизни… — жалобно указал редактор. — А ведь что-то было и в этом человеке. Но опустился… Спился…

Он тяжело вздохнул.

Сотрудники редакции сидели и старались не смотреть друг на друга. Борис Константинович отпил воды из стакана, услужливо поставленного перед ним Угрюмовым, и продолжил свою речь.

Теперь он говорил о человеке, который, воспользовавшись доверием товарищей, стремится облить их помоями собственного производства.

И было видно, как тяжело говорить редактору эти слова. Толстые щеки его дергались в нервном тике, и только глаза портили впечатление. Они то и дело убегали в сторону.

Марусин вертел карандаш. Лицо его было бледным. Говорили о нем. В этом не могло быть сомнения, но все равно не хотелось верить, что это о нем. И, сам того не замечая, Марусин инстинктивно втягивал в плечи голову, когда слова редактора особенно больно клеймили падшего человека.

В выражениях редактор не стеснялся. Он уже назвал этого человека завистливой бездарностью, уже заклеймил его грязное больное воображение.

— Что бы вы сказали, товарищи, о человеке, которого подобрали на улице, привели в свой дом и обогрели, а он осквернил бы святая святых вашего очага?! — риторически вопрошал редактор. — Как бы вы назвали этого гнусного человечишку?! — Редактор гневным взором обвел сотрудников. — И вот такой человек, товарищи, проник в наш коллектив. Я про вас говорю, Марусин!!! Встаньте! Объясните, как вы смеете после этого смотреть в глаза товарищам?!!

— Я объясню, Борис Константинович, — бледнея еще сильней, сказал Марусин. — Я все объясню…

Он говорил минут пять.

— Не я, а вы! — гневно сказал он. — Вы злоупотребили доверием читателей! Это вы, Борис Константинович, допустили, что на страницах газеты появилась лживая статья, в корне искажающая действительность! Вы позволили обелить истинных виновников и возвести напраслину на невиноватых. И вот результат злоупотребления доверием читателей… — Марусин сделал значительную паузу, чтобы подчеркнуть важность своего сообщения. — Наташа Самогубова, девушка, которую мы оклеветали, пыталась покончить жизнь самоубийством и лежит сейчас в больнице.

Гнетущая тишина повисла над редакционным столом. Марусин помедлил, вслушиваясь в нее. Стороною мелькнула мысль, что редактор, должно быть, до жалости неумен, если затеял все это, когда у противника на руках такие козыри… Но промелькнуло и пропало это суетливое соображение. Марусин и сам разволновался из-за своих слов.

Редактор написал что-то на листе бумаги и протянул записку Угрюмову. Тот кивнул и быстро вышел из кабинета. Но Марусин ни на что уже не обращал внимания.

— Восемнадцатилетняя девушка, может быть, станет инвалидом… — говорил он. — Ни один честный человек не имеет права молчать, когда на его глазах совершается преступление. А журналист — тем более! Правильно, Борис Константинович! Нужно снова и снова говорить о редакционной этике. Она не для того, чтобы покрывать преступление. Не для того, чтобы ради мелкой выгоды приносить в жертву человеческие судьбы. Она для того, чтобы бороться за человека, даже когда этот человек не хочет бороться за себя!

Марусин мог быть доволен. Речь его явно взволновала товарищей.

Несколько минут длилось молчание. Но вот вошел Угрюмов и что-то прошептал на ухо редактору. Тот кивнул.

— Вы все сказали? — спросил, наконец, он у Марусина.

— Все.

— Ну, значит, так… — Борис Константинович медленно встал. Уже не было в нем растерянности. Твердый и решительный человек начинал свою речь. — Я специально, товарищи, не прерывал Марусина. Специально, чтобы вы могли сами убедиться, каков этот человек. Ради того, чтобы очернить товарищей, ради того, чтобы облить грязью коллектив, он не останавливается ни перед чем. Даже перед явной ложью. Товарищ Угрюмов только что связался с фабрикой. Там произошел несчастный случай. Работница, про которую мы писали, поломала палец. Производственная травма. Это, конечно, печальный случай. Но еще печальнее, что из этого пальца высосал клеветник свое гнусное измышление о попытке самоубийства. Нечаянно палец работницы попал в станок… Какое же это самоубийство? Но Марусину — этому завзятому клеветнику — это не важно. Главное для него — очернить коллектив: меня, Угрюмова, всех вас. Я не хочу останавливаться на содержании его статьи, но уверяю вас, оно так же мало похоже на правду, как и его сообщение о самоубийстве Самогубовой.

И хотя — удивительно порядочный человек! — пытался защищать Бонапарт Яковлевич своего незадачливого товарища (он говорил, что пусть в статье Марусина и сгущены несколько краски, но… э-э, рациональное зерно несомненно присутствует), увы, должного впечатления его выступление не произвело на сотрудников.

Слушая Марусина, они искренне возмущались редактором, а теперь, когда тот так замечательно разоблачил клеветника, с той же искренностью возмущались им. Они вставали один за другим и говорили о дурных качествах Марусина.

Редактор грустно и сочувственно кивал им.

— Вы все слышали, Марусин? — спросил он в конце летучки. — Все ваши бывшие товарищи осуждают вас. Коллектив не хочет иметь в своих рядах такого человека, как вы!

Марусин поднял голову. Что ж…

— Что ж, — сказал он вслух и попытался усмехнуться. — Что ж, раз так, я готов хоть сейчас написать заявление об увольнении.

— Заявление? — редактор грустно посмотрел на него и вздохнул. — Боюсь, Марусин, что после сегодняшнего разговора ваше заявление уже не потребуется.

Хлопотливое располагалось за окнами редакции железнодорожное хозяйство. Пути; будка, выкрашенная ржавой охрой; такой же, словно бы заржавевший, приземистый склад; полосатые шесты у стены; клумба, аккуратно обложенная белым кирпичом… Женщина в желтой безрукавке ходила возле будки и подметала дорожку. На дальних путях стоял поезд-подкидыш, и его синенькие вагоны сверху казались игрушечными, как и будка, и клумба, и пути… И еще нереальным казалось Марусину, что там ничего не изменилось за эти часы, когда все, все изменилось.

Марусин стоял возле окна и, прижавшись лбом к стеклу, пытался сообразить, что же ему теперь делать, и не мог придумать.

Кто-то подошел сзади и положил ему на плечо руку. Марусин обернулся. Перед ним стоял Бонапарт Яковлевич.

— У тебя еще есть экземпляр статьи?

— Есть… — ответил Марусин. — А зачем он тебе?

— Давай! — Бонапарт Яковлевич осторожно свернул в трубку протянутые Марусиным листочки. — В райком занесу. А ты не вешай нос! Мы… мы еще повоюем!

— Довоевались… — криво усмехнулся Марусин. — Брось ты это дело. Мне все равно уже не поможешь, а только сам пострадаешь.

— Ты обо мне заботишься? — спросил Бонапарт Яковлевич. — А что же о себе не позаботился, когда за эту девушку решил заступиться? Так что давай не надо. Не думай, что один ты хороший, а все остальные подлецы.

— Да я и не думаю так…

— Ну и правильно! — Бонапарт Яковлевич улыбнулся. — Так и держись.

Он сжал пальцы в кулак и чуть приподнял его над головой, изображая приветствие. Порядочным человеком был Кукушкин. Марусину стало нестерпимо стыдно, что раньше он сомневался в этом.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Огромное солнце жгло город.

Лето в этом году выдалось без дождей, и с городских деревьев уже сейчас, в начале августа, падали засохшие листья. А асфальт нагревался за день так, что становился мягким.

Весь день сегодня Прохоров бегал по городу.

Эти дни он жил у родителей, потому что страшно было оставаться в старом, прогнившем насквозь доме, сквозь стены которого, казалось, и в его комнату проникал трупный запах. В тот момент, когда застыла на руках Прохорова тетя Нина и синеватый язык ее беспомощно вывалился из приоткрытого рта, умер для Прохорова и этот дом…

Утром в понедельник он позвонил в Ленинград и выяснил, что срок отъезда в Африку зависит сейчас только от него самого.

«Можете ехать хоть завтра, — сказали ему. — Документы уже готовы».

Все важное в жизни Прохорова случалось как-то мгновенно. Очень быстро, поссорившись с Леночкой Кандаковой, уехал Прохоров в Забереги. Еще быстрее, всего за день, собрался Прохоров, возвращаясь назад. И вот теперь в Африку он тоже собрался очень быстро.

Весь понедельник и вторник он бегал по городу, и вот осталось только сложить в чемодан вещи, проститься с друзьями да суметь сказать родителям, что он уезжает…

Собрался… Прохоров плелся по городу, едва переставляя ноги. Все как-то странно напоминало день отъезда из Заберег. Стоило только закрыть глаза, и сразу возникала река. Назойливо и надсадно жужжал слабосильный мотор, и лодка с трудом поднималась против течения. Из леса, стеной подступившего к берегу, несло гарью. Плыли по реке лоси, и головы их, похожие на огромные коряги, медленно сносило течением. Ветром выдувало из леса золу и тлеющие ветки. Шипя, падал этот мусор на воду, и река была сорной и страшной.

На высоком берегу, недалеко от паромной переправы, где раньше стояла церковь, молились старухи, но с фарватера казалось, что они откачивают утопленника. И некуда было спрятаться от невыносимо тоскливой жары. Прохоров ладонью плескал на лицо воду, но и она не остужала — была теплой и пахла бензином.

Прохоров мотнул головой. Радужные круги плыли в глазах. Он вышел к арке Петергофского шоссе — мимо неслись пропахшие жарой и бензином грузовики. Ветер от них опалял кожу.

Прохоров усмехнулся. Давно уже нужно было сворачивать к дому, а он вышел сюда. Случайно ли произошла эта ошибка? Нет… Бессознательно он оттягивал время.

Так получилось, что, хотя Прохоров и закончил медицинский институт и ему приходилось бывать и в морге, и в палатах, где лежали умирающие люди, но саму смерть он увидел впервые, и она потрясла его.

На его руках умерла женщина, и он ничем не смог помочь ей. Вины Прохорова не было в этой смерти, но все равно возвращаться туда, где лежала эта женщина, не хотелось.

Трудно было узнать старый дом.

Во дворе стояли два грузовика. С одного багроволицые грузчики стаскивали роскошный дубовый гроб, с другого Пузочес сбрасывал на землю еловые ветки. Несколько мужиков возились на крылечке, обивая вход черным крепом.

На скамеечке под липами сидел Яков Геннадьевич Кукушкин со своей — теперь уже Кукушкиной! — невесткой Леночкой.

Он курил папироску и время от времени добродушно поглядывал на грузовики, а Леночка что-то говорила ему и плакала, вытирая слезы кружевным платочком.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Смерть тети Нины все перевернула на старой даче. Если раньше главным человеком в доме была Матрена Филипповна и весь сложный уклад жизни зависел только от ее настроения, то в последние дни робкая и незаметная жиличка сверху, которую даже сыновья не принимали всерьез, оттеснила Матрену Филипповну в ее комнаты, и — впервые! — Матрена Филипповна торопливо пробегала к себе, чтобы, плотно прикрыв двери, скрыться от запаха воска и еловых веток, от грохота молотков.

Несколько раз за эти дни Матрена Филипповна издали видела Ваську-каторжника, но не решилась даже окликнуть его. Хмурый и злой был Васька.

И эта нерешительность тоже была новым для Матрены Филипповны ощущением. Ей делалось страшно. Целыми вечерами неподвижно сидела она в своих комнатах и боялась… И, поднимая к зеркалу глаза, с ужасом замечала, как стремительно стареет она.

В доме же безраздельно властвовала покойная тетя Нина. Это ради нее, такой незаметной и робкой при жизни, с утра до вечера стучали молотки, ревели во дворе грузовики, шастали взад и вперед какие-то серые, жуликоватого вида, люди. Ради нее привезли роскошный дубовый гроб, ради нее сгрузили во дворе огромный кусок мрамора и возле него с рассвета до теменок работали бородатые скульпторы.

Через два дня проступили из бесформенной глыбы очертания людей. Над женщиной, лежащей на земле, скорбно склонился мужчина.

— Если меня изобразите… — сказал Васька глухо. — Озолочу.

— Изобразим, хозяин, — не вынимая изо рта сигареты, ответил главный бородач. — Будь спокоен.

— Чтоб сходство было… — уточнил Васька.

— Будет, — заверил его бородач. — Будут деньги, будет и сходство. Если хошь, мы и татуировку изобразим.

— Три тыщи накину! — тяжело ступая, Васька побрел к дому.

Бородачи переглянулись. Выплюнули сигареты, и снова застучали их молотки, не давая покоя жителям соседних домов.

И хотя ничего еще, собственно говоря, не произошло, но во всех этих приготовлениях чувствовался такой размах, такая широкость, что все соседи Могилиных как-то притихли, сжались в ожидании страшных и необыкновенных событий.

Яков Бонифатьевич, оберегая свои нервы, перебрался на эти дни к сыну, а его жена, тетя Рита, вспомнила вдруг, что Нина Могилина была ее лучшей подружкой, и теперь ходила по соседним домам, рассказывая об этом.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Проснувшись во вторник, Леночка чуть приподнялась в постели и, опершись на локоть, долго разглядывала спящего рядом мужа.

Свекра уже не было в квартире. Леночка сквозь сон слышала, как уходил он на работу.

Леночка вздохнула. Черты лица Бонапарта Яковлевича во сне были еще безукоризненнее, еще правильнее… Прямой, точно выточенный нос, ровные, словно проведенные циркулем полукружья бровей, маленькие, плотно сжатые губы. И даже во сне исходило от Бонапарта Яковлевича ощущение аккуратности и порядочности. Но странно. Хотя черты лица и были по отдельности красивы, хотя и исходило от его лица ощущение порядочности и аккуратности, все равно лицо как бы разваливалось, было в нем что-то отталкивающее.

Испугавшись, Леночка тронула мужа за плечо, и тот сразу, словно он и не спал, открыл глаза.

— Проснулась? — спросил он.

— Проснулась… — ответила Леночка. — А зачем ты вчера к папе ходил?

Бонапарт Яковлевич внимательно посмотрел на нее и сел в кровати.

— Неприятности у нас… — немного погодя сказал он. — Хорошего парня с работы выгнали.

— За что?

— А! — Бонапарт Яковлевич поморщился. — Вторая серия истории о наставниках началась. Только теперь место действия — редакция.

— А обо мне? — Леночка тщательно расправляла складки рубашки, и казалось, что целиком занята этим делом и спрашивает просто так. — Обо мне папа говорил что-нибудь?

— Не помню… — простодушно зевнув, отвечал Бонапарт Яковлевич. — Тут уже не в тебе дело. Сегодня на бюро райкома партии будут обсуждать статью Марусина. Это его уволили из редакции.

— Не помнишь?! — глаза у Леночки расширились, словно от ужаса. — Как это ты не помнишь?

— Не помню… — Бонапарт Яковлевич уже вполне проснулся, и лицо его стало холодным и непроницаемым, как на службе. — Да и что ты беспокоишься? Тебе же это ничем не грозит. Ну, в худшем случае объявят выговор, и все.

— И все?! — Леночка смотрела на Бонапарта Яковлевича так, как будто впервые видела его. — Мне же в аппарат осенью переходить!

— Перейдешь через год… — Бонапарт Яковлевич пожал плечами и встал.

— А я не хочу! — закричала Леночка. — Не хочу через год! Я сейчас хочу! Понимаешь, сейчас!

— Не понимаю… — Бонапарт Яковлевич взял одежду и скрылся в ванной комнате. — Раньше нужно было думать!

Донесся шум воды и снова голос Бонапарта Яковлевича:

— Неужели ты такая эгоистка, а?

Леночка спрыгнула с кровати и, подбежав к ванной, дернула дверь, но дверь была закрыта изнутри.

— Неправда! — закричала она. — Ты неправду говоришь! Я хочу, хочу, чтобы мне было хорошо, но и чтобы всем хорошо было, тоже хочу! А ты! — она повысила голос, чтобы прорваться сквозь шум льющейся воды. — Ты…

И она изо всей силы забарабанила в дверь кулаком.

Дверь распахнулась.

Одетый и причесанный, на пороге стоял Бонапарт Яковлевич и холодно смотрел на нее.

— Ты все сказала? — спросил он.

— Все… — сникая, прошептала Леночка.

— Вот и отлично… — Бонапарт Яковлевич наклонился и поцеловал Леночку в щеку. — А теперь будь умницей. Собирайся. Уже на работу пора.

И, отстранив жену, прошел на кухню.

Бонапарт Яковлевич был известен в городе как человек удивительной порядочности. Порядочным человеком он стал давно. Еще в детстве, которое проходило в чаду и скандалах коммунальной кухни, понял он, что проще всего в наше время быть порядочным и принципиальным человеком, только нужно уметь проявлять свою принципиальность и порядочность тогда, когда это нужно тебе. Первые плоды своей порядочности Бонапарт Яковлевич пожал еще в школе, когда три месяца подряд принципиально не разговаривал с матерью, наблюдая, как сохнет и бледнеет она с каждым днем. И дальше — всю жизнь — принципиальность и порядочность верно служили ему. Порою он даже сам удивлялся своей порядочности. Вот и теперь. Конечно же, прочитав статью Марусина, он сразу понял, какими неприятностями для жены грозит она, но порядочность требовала, чтобы он немедленно отнес ее редактору, и так Бонапарт Яковлевич и поступил. А когда взбешенный Борис Константинович набросился на Марусина, Бонапарт Яковлевич — единственный из сотрудников — пытался защитить молодого журналиста.

Заступничество, правда, не помогло Марусину. Буквально через полчаса после летучки редактор подписал приказ о его увольнении, но это не важно. Важен факт, что Кукушкин заступался за него. И теперь Бонапарт Яковлевич мог бы успокоиться, но нет… Взял статью и, не колеблясь, вошел в кабинет своего тестя.

— Что это? — удивленно спросил тот, подняв на Кукушкина строгие глаза.

Бонапарт Яковлевич не смутился.

Он знал, что Кандаков без восторга отнесся к замужеству дочери, — он планировал в женихи Лены сына своего приятеля по преферансу Прохорова.

Все это Бонапарт Яковлевич знал и тем не менее спокойно встретил недоуменный взгляд Кандакова.

— На свадьбе… — произнес Бонапарт Яковлевич и внутренне усмехнулся, замечая, как построжел, отчужденно выпрямился при этих словах его недалекий, неумный тесть, который больше самого себя любил свою должность. — На свадьбе, — повторил Бонапарт Яковлевич, — как вы помните, был весьма неприятный инцидент. Помните фотографа?

— Да, помню, — сухо ответил Кандаков. — Однако в чем же дело?

— Дело, э-э-э, несколько, э-э-э, деликатное… — проговорил Бонапарт Яковлевич, словно бы с трудом подбирая слова. — Право же, и не знаю, как начать…

— Начинайте, — Кандаков стал еще строже и официальнее.

— Дело, собственно говоря, — опуская глаза, произнес Бонапарт Яковлевич, — в какой-то мере касается и моей жены. Тот парень кричал на свадьбе, что…

— Я помню, — сухо оборвал его Кандаков. — Нет нужды обсуждать этот вопрос. Наш товарищ уже побывал на фабрике и разобрался. Лена допустила грубейшую ошибку в подготовке собрания, а потом свалила вину на комсомолку… — Кандаков заглянул в лежащую перед ним бумажку. — Самогубову… Вопрос этот вынесен на бюро горкома комсомола, и думаю, что в него будет внесена ясность. Вас это интересовало?

— Нет! — ответил Бонапарт Яковлевич. — То есть, конечно, и это, но не только это…

— Так что же еще? — Кандаков взглянул на часы.

И тогда, уже не запинаясь и не путая слова, а четко и уверенно Бонапарт Яковлевич рассказал о том, что произошло сегодня в редакции.

Только в конце он снова смутился.

— Я пытался протестовать… — с трудом проговорил он.

Кандаков с интересом взглянул на него. Затем придвинул к себе статью и начал читать ее. Он плохо видел и, надев очки, как-то сразу утратил всю свою официальность, сделался домашним и простым.

Бонапарт Яковлевич сидел в кресле так, что в его позе не чувствовалось заискивания, но не было и фамильярности. Он сидел так, как сидел обычно на редакционных летучках — подчеркнуто прямо. Строгий и отчужденный от всего личного.

Кандаков внимательно прочел статью, потом снял очки, но возникшая домашность не исчезла с его лица.

— Н-да… — тяжело вздохнул он. — Черт знает, что делается.

И в этом вздохе тоже было домашнее…

— Вы знаете, мне очень неловко все это… — с трудом подбирая слова, проговорил Бонапарт Яковлевич. — И трудно… Все так завязалось в этом клубке: и семья, и работа, а главное, судьбы людей…

Кандаков понимающе кивнул головой.

— Трудно, — согласился он. — И мне тоже трудно…

И вдруг широко и открыто улыбнулся Кукушкину. Перегнулся через стол и заговорщически шепнул: «Меня сегодня жена все утро пилила».

Если в кабинет первого секретаря райкома Бонапарт Яковлевич входил не слишком любимым родственником, то выходил он оттуда другом и единомышленником хозяина кабинета.

Право же, Леночкины неурядицы по сравнению с этим достижением выглядели сущим пустяком.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Этот разговор Кандакова и Бонапарта Яковлевича Кукушкина состоялся вечером в понедельник, а во вторник, когда Кукушкин поссорился с Леночкой, собралось бюро райкома партии, и после длительных прений редактор газеты «Луч» был отстранен от занимаемой должности.

Исполняющим обязанности редактора назначили на бюро райкома Бонапарта Яковлевича Кукушкина.

Второй секретарь райкома, которого связывала с Кандаковым старая дружба, советовал ему воздержаться от выдвижения Бонапарта Яковлевича.

— Неправильно поймут… — сказал он и отвел в сторону глаза.

Кандаков подождал, пока взгляды их снова встретятся.

— Нет! — твердо сказал он. — Меня поймут правильно. Я считаю, что Кукушкин человек принципиальный и способный к организаторской работе.

— Что ж… — второй секретарь вздохнул. — Лично я верю вам. Я не против вашего решения. Но разрешите, я предложу кандидатуру Кукушкина.

И снова опустил глаза.

— Нет! — холодно ответил Кандаков. — Не надо. Я считаю, что Кукушкин должен возглавить газету, и я сам предложу его кандидатуру. Извините, Иван Петрович, это слишком принципиальное дело.

Второй секретарь кивнул.

— Сегодня состоится бюро райкома комсомола… — переводя разговор, сказал он. — В райкоме возникло мнение, что следует отстранить от работы Ольгина, проводившего собрание на фабрике, а секретарю комсомольской организации объявить выговор.

— Слишком легко отделается! — жестко сказал Кандаков. — Строгий выговор и с занесением в личное дело.

— Зачем же так? — удивился второй секретарь. — Я знаю Лену. Она неплохая девушка. Наказание как раз в меру. Выговор заставит ее задуматься, а остальное придет.

— Я все сказал… — сухо ответил ему Кандаков, и второй секретарь встал.

Впервые они расстались так холодно.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Свой чемодан Прохоров собирал три дня.

Оказалось, что это самое трудное. И правда: что брать с собой в Африку? Первым делом Прохоров засунул в чемодан три общих тетради со своими записями, сделанными в Заберегах и здесь в городке. Сложил в чемодан бритву, зубную щетку и полотенце. Подошел к книжной полке и остановился, задумавшись.

Нет. Он не мог ехать в Африку без книг, не мог оставить здесь и настольную лампу, к которой так привык, это кресло… Не мог…

И снова, в который уже раз, задумался Прохоров.

Раздался стук в дверь.

— Войдите! — раздраженно крикнул Прохоров, не сомневаясь, что стучит еще один заблудившийся могильщик (так невесело каламбурил в эти дни Прохоров, называя «могильщиками» новых друзей братьев Могилиных).

Он неторопливо повернулся. На пороге стояла Леночка. Прохоров удивленно сморгнул, но Леночка никуда не пропала.

— Можно? — стараясь, чтобы голос ее звучал весело, спросила она.

— Конечно же! — Прохоров вскочил, столкнул со стула стопку книг, подвинул его Леночке. — Садись, пожалуйста.

Аккуратно расправив складки юбки, Леночка села.

— А у тебя все по-прежнему… — оглянувшись, сказала она. — Ничего не изменилось. Такой же беспорядок, как был.

— Да… Я ничего с тех пор не менял… — голос Прохорова дрогнул, и он замолчал.

Он доставал сейчас из буфета чашки, и Леночка не видела его лица.

— Зачем ты тогда уехал? — тихо спросила она.

Чашка упала из рук Прохорова и разлетелась на мелкие осколки.

Прохоров присел на корточки, собирая их.

— Разве ты не счастлива сейчас?

Леночка закрыла лицо руками.

— Я не знаю… — сказала она. — Понимаешь, я его боюсь, Женя… Помнишь, на свадьбе один придурок кричать начал про Наташу Самогубову… Папа тогда страшно рассердился на меня, а в понедельник я пришла на работу и узнала, что Наташа попала в больницу… Я так испугалась, потому что я же хорошая, Женя, я же добрая… Я стала звонить повсюду. А тут еще девочка из редакции пришла, я ей все рассказала. Самоубийство, говорю… Мне так страшно стало. И вот на следующий день мне звонит папа и говорит, чтобы я зашла к нему. Оказывается, Кукушкин отнес ему какую-то статью про все это, и папа ругался, а я даже не плакала. Я сидела и не могла понять: ну как же так можно… Он никогда не думает, что кому-то будет больно. Я виновата… — Леночка заплакала. — Но тут совсем другое… Тут что-то не так. Я не умею сказать этого, просто чувствую, что не то, и все… И свекор… Он всегда был таким добрым, а теперь живет у нас и даже не обращает на меня внимания… Как будто и нет меня… А ведь это из-за него и началось все.

Прохоров смотрел на Леночку и не узнавал ее. Ничего не было сейчас в девушке от той победной легкости, с которой она жила всегда. Словно что-то сломалось за эту неделю: безвольно повисли ее руки, а они-то и делали ее такой легкой… Леночка стояла сейчас у окна, и плечи ее вздрагивали.

— При чем тут свекор? — спросил Прохоров. — Зря ты так.

— Не зря! Не зря! — яростно закричала она. — Совсем не зря. Это он посоветовал мне, чтобы на собрании рассказали о Могилине. А зачем? Неужели у нас больше никого не было? И тогда бы не получилось всего этого. И у Наташи было бы хорошо, и я бы в аппарат осенью перешла! А теперь он, конечно, даже и не замечает, что в квартире есть хозяйка…

— Ничего… — стараясь, чтобы голос его звучал бодро, сказал Прохоров. — Не беда, все наладится…

— А что может наладиться? — перебила его Леночка. — Чему налаживаться, если ничего нет… Они же не обижают меня специально… Они все делают правильно, но так правильно, как машины… И только этим и обижают, что они — машины… А я хочу, чтобы меня любили… А разве может любить машина?

— Наладится… — машинально повторил Прохоров, думая о том, что ведь поэтому он и не собирал три дня свой чемодан, что ждал этой встречи, этого разговора… — Все будет хорошо.

Он стоял совсем близко к Леночке, и она неожиданно обхватила его шею руками, уткнулась лицом в его грудь. Плечи ее вздрагивали.

— Ты еще любишь меня?

Прохоров не ответил. Он стоял лицом к окну. В окне виднелся угол Марусинской веранды, желтый флажок остановки, серый асфальт, сломленное грузовиком из похоронного бюро деревце — весь страшный и не нужный теперь кусок пространства.

— Я уезжаю завтра… — сказал он глухо.

Леночка отстранилась от него и сквозь слезы заглянула ему в лицо.

— Уезжаешь?

— Да… — чужим голосом ответил Прохоров. — Завтра уезжаю в Африку.

— Надолго?

— Да…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Странно и непонятно жил все эти дни Марусин. Утром он варил кофе в большом кофейнике, потом звал бородачей-скульпторов, и они сидели на веранде и пили кофе, разговаривая о том, что жалко портить на пустую халтуру прекрасный мрамор. Марусин слушал бородачей и изредка кивал, думая о своих делах.

Вчера он уже ходил на склад макулатуры. Иногда задерживался там на весь день — прессовал бумагу. Заведующий складом не ругался теперь, когда Марусин уносил с собой понравившиеся книги.

И все равно какая-то пустота образовалась в жизни, и, не умея ее заполнить, приглашал Марусин по утрам бородачей, он уже привык начинать утро неторопливой беседой с ними. Но вот наступил день, когда монумент был готов. Бородачи показали свою работу Ваське-каторжнику, тот пожал им руки, потом вытащил из кармана несколько пачек денег. Снова все пожали друг другу руки, и все…

И вот в последний раз бородачи сидели на веранде и пили кофе. И странно, что Марусину до этих случайных людей? Но все равно было горько, что они расстаются сейчас. Потом бородачи ушли, и, убирая со стола посуду, Марусин нашел двадцатипятирублевую бумажку, оставленную ими, и ему стало совсем грустно. Марусин вздохнул и решил пойти в редакцию, чтобы забрать трудовую книжку.

Во дворе уже собралось довольно много народу, и, проталкиваясь между мужиками, Марусин узнал, что сегодня будут хоронить тетю Нину.

Что ж… Монумент, изображающий скорбящего Ваську, был готов, и можно было теперь хоронить мать, которую наконец-то привезли из морга домой.

В здании редакции, поднимаясь по лестнице, Марусин столкнулся с Зориной.

— Марусин! — радостно воскликнула Люда, словно не видела его уже несколько лет.

— Борис Константинович у себя? — спросил Марусин, и Зорина удивленно захлопала глазами.

Так ничего и не добившись от нее, Марусин вошел в кабинет редактора. Там, за огромным столом, сидел Кукушкин и что-то быстро писал.

Увидев Марусина, он чуть покраснел, однако тут же доброжелательно улыбнулся и вышел навстречу.

— Как дела? — дружески спросил он.

— Нормально… — Марусин пожал плечами, не понимая, зачем задавать этот вопрос: какие дела могут быть у него? — Я за трудовой книжкой пришел. Бориса Константиновича нет сегодня?

— Нет… — возвращаясь за стол, ответил Кукушкин.

— А как же мне быть? — растерянно спросил Марусин. — Мне же на работу устраиваться надо. Что так болтаться?

Бонапарт Яковлевич побарабанил пальцами по столу.

— Его нет… — задумчиво проговорил он. — Я сейчас исполняющий обязанности редактора.

— Так, может, ты поищешь тогда книжку?

— Поищу… — чуть усмехнувшись, ответил Бонапарт Яковлевич. Он нагнулся и вытащил из нижнего ящика стола Марусинскую трудовую книжку. Открыл ее.

— Он приказ по редакции издал… — перелистывая книжку, сказал Бонапарт Яковлевич. — Уволить за профнепригодность.

— Я знаю… — сказал Марусин.

— А куда пойдешь с такой формулировкой?

— Не знаю… — Марусин болезненно усмехнулся. — Пойду на склад макулатуры, буду бумагу прессовать, там вообще трудовую книжку не спрашивают.

— Н-да… — Кукушкин тяжело вздохнул. — Не знаю, что и делать. Я сейчас замещаю редактора, и давай я тебя отпущу по собственному желанию… — Кукушкин начал говорить неуверенно, словно бы сам сомневался в разумности и возможности этого, но постепенно сам поверил в возможность возникшего плана и оживился. — У меня, кстати, в Ленинграде знакомый один есть. Он спрашивал, не могу ли я кого порекомендовать редактором в областной Дом санитарного просвещения. Слушай! Чем не работа, а? Будешь три листовки в месяц редактировать, и все. А оклад еще больше, чем здесь. Подожди…

И, не дожидаясь согласия Марусина, начал набирать выход в Ленинград.

— Алло! — сказал он в трубку. — Роман Германович? Добрый день. Это Кукушкин. Да… Нет… Да, вот, кстати… У меня паренек есть. Он как раз подойдет на должность, про которую вы говорили. Пьет ли? Нет, что вы… Да, да… Очень толковый. Ну да… Договорились.

Он повесил трубку.

— Порядок… — сказал он и заговорщически подмигнул Марусину. — Вот смотри, — на листке бумаги он быстро написал телефон и чью-то фамилию. — Позвонишь в Ленинград по этому телефону и скажешь, что уже был разговор. Давай, не теряй времени. Я сейчас… — он взял трудовую книжку и пошел к двери. — Сейчас оформим, что ты по собственному желанию уволен, а ты пока заявление напиши.

Марусин уже смирился с тем, что остаток дней ему придется проработать на складе макулатуры, и сейчас, когда судьба его счастливо устроилась за несколько минут, не мог прийти в себя от изумления. Все еще не веря своему счастью, он написал заявление с просьбой уволить его по собственному желанию.

— Ну вот! — сказал уже вернувшийся Кукушкин. — Порядок. Заявление подпиши позавчерашним числом.

— Пожалуйста… — Марусин поставил нужную дату, и Бонапарт Яковлевич протянул ему трудовую книжку.

— Ну! — снова одаривая Марусина улыбкой, сказал он. — Желаю успеха.

И он крепко пожал протянутую Марусиным руку.

Еще полчаса назад, сгорбившись, поднимался Марусин по лестнице в редакцию, а сейчас он уверенно вошел в отдел, чтобы забрать из стола свои бумаги, и нисколько не удивился, когда Угрюмов радостно заулыбался ему.

— Товарищ Марусин! — взволнованно сказал он. — Здравствуйте, товарищ Марусин.

— Я бумаги забрать зашел… — Марусин несколько смутился столь радушным приемом.

— Как?! — изумился Угрюмов. — Вы уходите от нас?!

Это изумление после того, что говорили на собрании в понедельник, могло бы показаться лицемерным, но в глазах Угрюмова светилось неподдельное сожаление.

— Как жаль… — сказал он и развел руками, давая понять, что Марусину, конечно, виднее, но он, Угрюмов, очень огорчен этой потерей.

Марусин подошел к своему столу.

За время работы в редакции он уже привык к нему и сейчас сразу заметил что-то неладное. Ну да… Сбоку лежали чужие бумаги, и перекидной календарь тоже был другим. Марусин удивленно обернулся к Угрюмову.

— Э-э… — чуть смутившись, сказал он. — Э-э… Это, пока вы отсутствовали, мы нового сотрудника посадили сюда… Да вот и он! — и обрадованный Угрюмов указал на Бельё, возникшего на пороге комнаты.

— Здравствуй… — сказал Бельё. — Меня за твой стол посадили. Я сейчас соберу свои бумаги…

— Зачем? — удивился Марусин. — Сиди спокойно. Я здесь больше работать не буду.

— Почему?! — изумился Бельё, и Марусин хотел возмутиться от подобной наглости, но удержался: не все ли равно, если он больше никогда не увидит этих людей.

— Так… — иронично ответил он. — На другую работу перехожу. Редактором в областной Дом санитарного просвещения. Там оклад побольше.

— Жаль… — с чувством сказал Бельё, и Марусин, который сейчас, наклонившись, выгребал из ящиков свои бумаги, только покрутил головой: редкостным лицемерием отличались его коллеги.

Он не спеша, аккуратно сложил бумаги и перевязал их бечевкой, что валялась в ящике.

— Ну, что ж! — сказал он, насмешливо посмотрев на Угрюмова. — Пожалуй, я пойду. Передавайте привет Борису Константиновичу. Где он сейчас, кстати?

— Не знаю… — чужим голосом ответил Угрюмов. — Наверное, дома…

— Почему это он дома сидит? — удивился Марусин. — Заболел?

И он вопросительно посмотрел на Бельё.

— Ладно, — сказал тот. — Кончай куражиться. Это, в конце концов, и неблагородно даже.

Ничего не понимая, Марусин пожал плечами и, прихватив увязанные в стопку бумаги, вышел из комнаты. Обстановка в редакции показалась ему очень странной, но, в конце концов, ему-то до этого какое дело?

На улице он облегченно вздохнул. Все. Кончено. Больше он никогда не покажется здесь.

И сразу же он увидел Зорину. Она шла по противоположной стороне улицы.

— Люда! — закричал Марусин. — Пошли кофе пить.

Люда услышала его. Радостно заулыбалась и остановилась, ожидая, пока Марусин перейдет через улицу.

— Ну, как? — спросила она.

— Нормально… — ответил Марусин и шутливо обнял девушку. — Все в порядке. Не пропадем.

В кафетерии, что располагался под рестораном «Волна», они встали в очередь к кофеварке.

— А я скучала без тебя… — улыбаясь Марусину, проговорила Люда. — Не с кем было кофе ходить пить.

Марусин улыбнулся в ответ девушке. Нет, жизнь была прекрасна. Впереди неплохая работа в Ленинграде, есть жилье, красивая девушка скучает без него — чего еще надо человеку?

— Ты знаешь, — благодарно сказал он, — я сейчас вышел из редакции и подумал: как хорошо, что больше никогда не появлюсь здесь. А потом увидел тебя и пожалел…

— Ты уходишь? — удивилась Люда. — А куда?

Марусин ответил.

— Обидно… — опустив голову, проговорила Зорина. — А я кошка… Я к месту привыкаю…

— А я собака… — улыбнулся Марусин. — Я к тебе привык.

Зорина внимательно взглянула на него.

— Мы же ведь будем встречаться? — спросила она неуверенно.

— Конечно, будем…

— Хорошо… — Зорина слабо улыбнулась. — А все-таки жаль, что ты уходишь.

Марусин не выдержал.

— Послушай! — сказал он, беря девушку за руку. — Объясни хоть ты, чего это вы все жалеете? Ведь сами же знаете, что меня уволили за профнепригодность.

— Да ты что?! — изумилась Зорина. — Ты что, не знаешь ничего, да?

— Нет…

— Ну, ты даешь… Тут же такой скандал из-за твоей статьи был… Редактора сняли с работы, и его замещает сейчас Бонапарт Яковлевич. О каком увольнении может идти речь? К нам приходил Кандаков и назвал тебя самым способным у нас журналистом…

Люда хотела еще что-то рассказать, но внезапно замерла на полуслове, увидев, как мгновенно посерело лицо Марусина.

— Что с тобой? — спросила она.

— Нет… — сказал Марусин чужим голосом. — Ничего. Значит, такие дела?

— Такие… — опустив голову, ответила Люда. — Мне жаль, что все так получилось. Ведь это ты из-за меня, да? А я еще и про самоубийство ляпнула.

Марусин вздохнул, осторожно погладил руку девушки и встал из-за столика.

— Я пошел, — сказал он и улыбнулся. — Мы еще обязательно увидимся.

От его улыбки Зориной захотелось плакать. Марусин уже ушел, а она все еще сидела за столиком и осторожно покачивала в руках чашечку остывшего кофе.

Выйдя из кафетерия, Марусин пошел прямо по улице, не думая, куда он идет. Все сходилось. И смущение Бонапарта Яковлевича, и поведение Угрюмова, и рассказ Зориной. Кончики ушей Марусина покраснели. Ему просто сунули кусок, от него откупились этой должностью редактора в Доме санитарного просвещения.

Он долго шел, не думая о том, куда идет.

Уже давно кончились городские кварталы, и сейчас Марусин брел вдоль заборов, за которыми располагались склады. Сюда ему и нужно было прийти.

И снова усмехнулся Марусин, думая о том, что, куда он собирался пойти утром, туда и пришел. Он стоял возле ворот, ведущих на склад макулатуры.

Заведующий долго в изумлении листал трудовую книжку Марусина, проверил его паспорт, надеясь найти отметку о судимости, потом поднял глаза на Марусина.

— Конечно… — неуверенно сказал он. — Конечно, вакансии, — он с трудом выговорил это слово, но с Марусиным ему хотелось показать себя культурным человеком, — есть… Но вы ведь знаете, какая у нас работа?

И он взглянул на него с надеждой, что Марусин объяснит ему, почему, имея высшее образование и чистую трудовую книжку, устраивается тот на склад макулатуры. Но…

— Я знаю… — сказал Марусин.

— Ну и прекрасно… — чтобы скрыть растерянность, проговорил заведующий складом. — Пойдемте, я покажу, где вы будете работать.

Огромное здание склада было пустынным и бесконечным. Над грудами бумаги сиротливо возвышались прессы, но рабочих возле них не было.

— День сегодня какой-то непонятный… — сказал заведующий. — Все люди отпросились с работы… Тетя у кого-то умерла, так они все на похороны пошли.

Марусин грустно кивал ему.

— Ну, вот… — заведующий развел руками. — Я все сказал.

И он ушел, оставив Марусина одного на складе.

Марусин подошел к прессу и первым делом швырнул внутрь его свои рукописи, что унес из редакции «Луча», потом начал заполнять клеть бумагой.

Наверное, недавно привезли списанную библиотеку, потому что вокруг пресса валялись книги.

Несколько часов прессовал их Марусин.

Потом, откатывая в сторону очередной тюк, он вдруг поймал себя на мысли, что засовывать под пресс книги ему доставляет какое-то странное удовольствие, и испугался.

Растерянно сел на тюк, сжав ладонями лицо.

Рядом лежал раскрытый томик стихов.

Не поднимая его, Марусин наклонился и прочитал несколько строчек.

«Не дай мне бог сойти с ума… Уж лучше посох и сума…» — медленно повторил он, и ему стало страшно. Он встал и побрел на светлый проем двери.

Огромное солнце стояло над городом, обрушивая на людей лавину огня.

По пустому Петергофскому шоссе, пошатываясь, словно пьяный, брел человек. Солнце слепило ему глаза, пекло голову, но человек не замечал этого.

Это был Марусин.

— Господи! — отчаянно прошептал он, пытаясь удержать сознание. — Гос-по-ди!

…Он сидел напротив, на обочине шоссе, и вытирал клетчатым платком лоб. Самый обыкновенный, плотный, чуть лысоватый мужчина.

— Это ты? — Марусин внимательно разглядывал его.

— А что? — мужчина улыбнулся и спрятал в карман платок. — Не похож?

— Не знаю… — искренне ответил Марусин. — Но я не об этом. Я про справедливость хочу узнать… Ведь должна же она быть?

— Должна… — неуверенно ответил мужчина и расстегнул пуговицу на вороте рубашки. — Жарко тут у вас… — виновато добавил он.

— Понимаете… — сказал Марусин. — Я, кажется, с ума схожу…

— Н-да… — сказал мужчина. — Что ж… Кто-то ведь должен сойти с ума.

— Но почему, почему я? — спросил Марусин.

Он зажмурил глаза, а когда открыл их, никого уже не было. Только жестко щетинилась покрытая пылью, засохшая трава, да на увядшем одуванчике покачивалась в горячем ветре от проходящих машин пчела.

Пытаясь удержать сознание, Марусин протянул к пчеле руку и осторожно толкнул ее пальцем. Пчела сердито, зажужжала, полетела прямо в лицо и обожгла его.

Недалеко, возле обочины, стояла легковая машина, и Марусин заковылял к ней. Нагнулся и заглянул в боковое зеркальце.

Багровый волдырь стремительно набухал на носу.

— Господи! — отчаянно прошептал Марусин, разглядывая его.

— Ну? — раздался из глубины машины неприязненный голос. — Что еще надо?

Только тут разглядел Марусин, что в машине сидит плотный, чуть лысоватый мужчина в клетчатой рубашке.

— Ничего… — ответил Марусин. — Я просто так… Я в зеркальце посмотрел. Нос вот, понимаете ли…

— Для того и машина стоит, чтобы нос свой смотреть? — мужчина повернул ключ зажигания, и машина медленно отплыла от Марусина вместе с зеркальцем, в которое он разглядывал свой нос.

Марусин удивленно оглянулся кругом. Он снова стоял возле редакционного скверика.

Непонятная сила тянула его сюда.

Уже все разошлись, и только в секретариате раздавались еще голоса. Марусин подергал закрытые двери отделов, потом направился в секретариат.

Разговаривали машинистки. Они собирались уходить домой.

— Бонапарта Яковлевича нет? — спросил он.

— В горкоме… — ответила пожилая машинистка.

— А Угрюмова?

— Тоже нет. Ушел.

— Куда?

— Он перед нами не отчитывается.

— Извините… — сказал Марусин и осторожно прикрыл дверь.

— Ходит… — осуждающе сказала молодая машинистка. — Высматривает.

— Ага… — кивнула ей пожилая.

— Прыщ на носу, а все равно ходит, высматривает.

— Не прыщ, а фурункул.

— Не моется, вот и фурункул…

Приплевшись домой, Марусин забрался в кровать, но долго не мог уснуть.

Над кроватью летал комар, чем-то очень похожий на Бонапарта Яковлевича, и кусал Марусина.

«И чего он не умирает никак? — с головой завертываясь в одеяло, думал Марусин. — Ведь пишут же, что комары совсем недолго живут. Врут небось… Самих-то не кусают, вот и врут».

В нехорошей и душной пододеяльной темноте сквозь полубред-полусон пытался сообразить он, чем же этот комар похож на Бонапарта Яковлевича, но и отгадывать не нужно было, — комар рос, Марусин вглядывался в его лицо и пытался что-то сказать Бонапарту Яковлевичу, но вдруг замолкал, понимая, что перед ним совсем не Бонапарт Яковлевич, а увеличившийся до гигантских размеров комар, и одновременно он понимал, что комар уже догадался об этом… Вот яростно вспыхнули глаза комара, он расправил крылья и полетел прямо в лицо Марусину.

Уже просыпаясь, Марусин успел отклониться, и жало комара скользнуло по щеке. Он открыл глаза. Над ним стоял Прохоров и листком бумаги водил по лицу.

— Ты что спишь? — спросил он.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Когда Леночка спросила: «Ты меня любишь?» — Прохоров испугался. Он любил Леночку, но ему страшно было сказать: «Да!» — потому что это «да» могло переменить все планы, отсрочить отъезд, а уезжать было нужно, остаться в этом городке Прохоров не мог.

Но все получилось проще. Леночка только поцеловала его и ушла в свою жизнь… Никто не мешал его отъезду.

Прохоров быстро скидал в чемодан вещи, потом случайно подошел к окну и отшатнулся: весь двор, весь переулок возле дома был запружен народом. Сегодня хоронили тетю Нину.

Болезненно-зловещий вид приобрел за последние дни старый, прогнивший насквозь дом. Словно тяжело больной человек, в организме которого уже кончились силы для сопротивления болезни, дом этот хотя еще и стоял как обычно, но внутри него уже происходили необратимые процессы умирания…

Немыслимые деньги, что пачка за пачкой доставал Васька из грязной наволочки, еще пульсировали, как кровь, и, переходя из рук в руки, создавали видимость жизни и оживления, заставляли всех крутиться и двигаться, но это оживление больше походило на агонию.

Как раздувшийся от жары труп тети Нины, раздувался от чужой крови и старый дом. И страшная в своей нелепости скульптура из мрамора, и грузовики с водкой — весь этот вздувшийся чудовищный ком неотвратимо катился на город.

Весть о необычных похоронах еще с утра распространилась по городку, и к девяти часам возле старого дома начали собираться городские забулдыги. Готовилось что-то немыслимое, что-то небывалое, и присутствующих охватывало беспокойство, причину которого они не могли понять.

Между тем в половине одиннадцатого въехало в переулок четыре грузовика с прикрытыми брезентом кузовами. Один из мужиков приподнял край брезента, и через минуту весь переулок, а через полчаса и город знали, что в грузовиках — водка для поминок.

Поэтому, когда началась погрузка монумента, нашлось немало охотников помогать, и сообща они благополучно разбили бы статую, но грузчикам, которые были наняты специально для этого дела, удалось оттеснить непрошеных помощников, и вот монумент был водружен в кузов.

К чести собравшихся надо сказать, что о водке никто ни во дворе, ни в переулке не говорил, даже старались не смотреть на грузовики; разговаривали о монументе, хвалили скульптора да еще с особым вниманием слушали тетю Риту, которая рассказывала о своей лучшей подруге, так безвременно покинувшей ее…

— Мы так любили друг друга… — говорила тетя Рита, вытирая носовым платком глаза. — Дня не могли прожить друг без дружки… А теперь…

И тощенькие косички ее вздрагивали от рыданий.

— Оно, конечно, дело такое… — кашляя в кулак, вздыхали красноносые мужички. — Смерть, конечно, дело ясное…

И опускали глаза, стараясь не смотреть на грузовики с водкой.

В полдень, засунув руки в карманы, вышел на крыльцо Васька-каторжник. Постоял, исподлобья оглядывая собравшихся. Видимо, он решил, что народу собралось уже достаточно… Ссутулившись, направился к музыкантам. Одетые в черные костюмы, музыканты сидели возле забора обособленной кучкой и грызли сушеную рыбу, запивая ее пивом.

— Что? — спросил у Васьки пожилой музыкант. — Начинаем?

Вытирая о штаны руки, музыканты принялись расчехлять инструменты, и скоро под скорбные звуки музыки дюжие мужики вынесли во двор дубовый гроб с тетей Ниной.

Все оживились. Двор вдруг оказался заполненным до отказа, и гроб застрял посреди этой толпы.

Матерясь, Васька-каторжник принялся расталкивать толпу, но оркестр заглушал его слова, и сзади, думая, что уже начали раздавать водку, нажали еще сильнее, и Ваське пришлось попятиться.

— Да заткнитесь вы! — заорал он на музыкантов, и — испуганно! — на полуноте музыка стихла.

— Дайте дорогу, сволочи! — багровея, прокричал Васька. — Пропустите, а то морды бить буду!

И только тогда толпа неохотно разомкнулась, и в образовавшемся проходе Васька начал выстраивать колонну. Впереди двинулся грузовик с монументом, изображавшим скорбящего Ваську. Следом за монументом бригада дюжих мужиков с дубовым гробом, за гробом — оркестр, за оркестром — машина с водкой. Запасные машины замыкали колонну, растянувшуюся на добрый километр.

Впереди процессии, сразу за машиной с водкой, в глухих черных костюмах шли Пузочес и Васька.

Васька принимал из рук бородатого карлика, сидевшего в кузове, открытые поллитры и разливал их в услужливо протянутые стаканы. Потом отшвыривал пустые бутылки и принимал новые. Иногда он и сам прикладывался к горлышку и только после этого разливал водку по стаканам.

Рядом с Васькой шел Пузочес. В новом черном костюме ему было жарко и неудобно, но он боялся расстегнуть пиджак — старшему брату это могло не понравиться. Время от времени Васька совал бутылки и ему, но Пузочес лишь прикладывался губами к горлышку и не пил: водка была противной и теплой.

Скорбно ссутулившись, Пузочес с трудом переставлял ноги и ждал, когда же наконец свалится Васька. Дорога на кладбище была слишком долгой, чтобы успешно пройти ее при таких темпах выпивки.

Последние дни Васька почти не спал. Почти не ел. Держался он только на водке, но и она уже не действовала на него. Вот и сейчас — уже начали пить второй грузовик, а Васька шел рядом, и шаг его по-прежнему был твердый.

Уже миновали городскую черту и по обочинам дороги тянулись серые заборы складов вторсырья.

Впереди что-то непонятное вразнобой играли уставшие музыканты. В длинной процессии то и дело вспыхивали драки, но дерущихся тут же разнимали, и они, утирая рукавами разбитые носы, пробирались к Ваське, и тот щедро наполнял их стаканы. И они искренне всхлипывали, поминая покойную… Они называли ее то тетей Шурой, то тетей Машей, но Васька не поправлял их. Отшвыривая пустые бутылки, он обеими руками принимал новые и сразу из двух горлышек лил водку в подставленные стаканы, не забывая, впрочем, и себя.

И уже кто-то начал отставать. Сходил на обочину и валился лицом в сухую придорожную траву. Но отставшего поднимали и под руки бережно вели вслед за машиной.

А Васька только каменел от выпитой водки. Еще днем, когда стоял он рядом с памятником, трудно было понять — кто каменнее. Тьма сгущалась над ним, и литры водки уже не пьянили его. Он только тяжелел от выпитого…

И когда Пузочес уже отчаялся дождаться освобождения от тяжкой опеки брата, вдруг покачнулся Васька. Чтобы удержать равновесие, схватился за плечо Пузочеса.

Хотя и ждал этого мгновения Пузочес, но испугался.

— Ничего-ничего! — приговаривал он, подхватывая падающего брата. — Давай на машину… Отдохни там немного… Вот так… Я помогу…

С помощью сердобольных мужиков погрузил брата на грузовик. Васька был тяжелый, словно сделанный из свинца, и даже впятером его с трудом погрузили.

А тьма сгущалась над Васькой. Он лежал, уткнувшись носом в дощатое, пропитанное соляркой дно кузова, и ему казалось, что его разрывает изнутри.

И вдруг разомкнулась темнота… В пронзительно ясном свете увидел Васька мать. Не мертвую, и не ту, какой она была последние годы, а молодую и веселую. Смеясь, она бежала к нему через березовую рощу, и он — еще ребенок — протягивал к ней руки и тоже смеялся…

Немыслимо ярким было это видение, и, стряхивая остатки темноты, заворочался Васька на дне кузова и еле слышно прошептал: «Пить…»

Когда Ваську с трудом забросили в кузов, Пузочес с облегчением вытер рукавом пот и, стащив пиджак, швырнул его в кузов вслед за братом.

— Подавай, не зевай! — бодро скомандовал он бородатому карлику, сидевшему в кузове, и тот протянул ему две распечатанные бутылки. Из одной Пузочес с удовольствием отхлебнул.

Процессия одобрительно зашумела, приветствуя столь удачную замену виночерпия.

Все оживились и как-то позабыли о Ваське-каторжнике, который заворочался сейчас в кузове.

— Пить! — одними губами прошептал Васька и, увлеченный работой бородатый карлик улучил-таки момент и привычно сунул в его руку непочатую бутылку, но его торопили снизу, и он тут же отвернулся, продолжая свою работу.

А Васька, глотнув водки, замер. Пальцы его скорчились, и, выскользнув из них, бутылка покатилась по кузову и, брызнув стеклом, разбилась под ногами Пузочеса.

— А-а! — закричал тот, глядя на посиневшее лицо Васьки.

Этот крик заразил всю процессию. Толпу охватила паника. Словно все спиртовые градусы, сдерживаемые дотоле, прорвались сейчас в головы, лишая людей рассудка. С матюгами бросились мужики на грузовики с водкой. Пузочеса отшвырнули на обочину к чахлым березкам, и тот, едва придя в себя, увидел жуткое зрелище. Толпа сцепилась в ревущий клубок тел. Из этого клубка хлестала кровь и летели по сторонам выбитые зубы — это те, кто уже успел запастись водкой, прокладывали себе обратный путь.

Шоферы грузовиков, боясь раздавить людей, остановили машины, а монумент, гроб и оркестр медленно удалялись, скрываясь уже за верхушкой взгорка.

Пузочес лежал на склоне взгорка и поэтому видел все наклоненным… Но он не мог объяснить себе этого, и ему казалось, что земля накренилась, сбрасывая с себя и машины, нагруженные водкой, и эту бессмысленно и яростно ревущую толпу. Стало страшно, и, чтобы удержаться от падения, неумолимо совершающегося вокруг, Пузочес схватился руками за чахленькую березку, словно только она и могла удержать его на этой земле. Долго и трудно открывал он глаза.

А когда открыл — не поверил… Напротив стояла Наташа Самогубова и протягивала ему руку.

— Ты?

— Я! — Наташа мягко улыбнулась. — Пошли…

На кладбище все было заблаговременно оплачено Васькой, и Пузочес ни во что не вмешивался. Опустили в заранее приготовленную яму гроб, закидали заранее припасенной землей, строители торопливо развели цемент и установили надгробие. Все это произошло так быстро, что Пузочес даже не успел опомниться.

Уже на обратном пути кто-то сказал ему, что Ваську отвезли в больницу, но по дороге он умер. Пузочес только махнул рукой. Он уже не способен был ни на что реагировать.

Наташа проводила его до дома и долго сидела с ним, а потом ушла.

В комнате было страшно. В углу стояли позабытые венки, и от них пахло воском.

Медленно Пузочес оглянул всю комнату. Взгляд его задержался на тайнике.

Узловатые, шевелясь, высовывались из стены чьи-то пальцы.

— А-а!!! — закричал Пузочес и наутек бросился из комнаты.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Конечно, всех подробностей похорон Прохоров не знал. Он не ходил на кладбище.

Но начало похорон, вид людей, заполонивших двор и переулок, скорбная, рыдающая музыка наполнили его душу неизъяснимой печалью, и он вытащил из чемодана тетрадку и сел к столу, чтобы записать то, что он думал сейчас и чувствовал.

Давненько не брался Прохоров за свой дневник. Последняя запись в нем была сделана еще в Заберегах, почти год назад. Прохоров писал, забывая о времени, страница за страницей покрывались его размашистым неразборчивым почерком. И не было времени… Вся жизнь в этом городке, эти полгода, так долго сдерживаемые, рванулись сейчас из Прохорова, и он писал, захлебываясь словами, не замечая, как пролетают часы.

Он уезжал, и все, что оставалось в этом городе, все невзгоды и огорчения отодвинулись от него вдаль, словно Прохоров уже уехал и издалека вспоминал сейчас этот город. Вспоминал и не мог, к своему удивлению, вспомнить ничего плохого. Все стало добрым, но стало таким только потому, что он уже уехал. И над всей его здешней жизнью, уже далекой сейчас и отделившейся от него, сияла любовь. Он любил и был любим в этом городе, и если не получилось все-таки счастье, то разве в нем смысл жизни? Смысл жизни в том, чтобы находить и терять найденное, лишь тогда оценивая в полной мере потерю…

Прохоров встал из-за стола, когда на часах пробило семь. За это время он исписал почти половину тетрадки, и все равно хотелось сейчас говорить. Ему было грустно, но не тягостно, а светло той грустью, что тянет не к уединению, а к разговору с другом, той грустью, которая радуется сама себе.

Он увидел, что дверь на веранду Марусина открыта, и, не стучась, прошел в комнату.

Марусин спал.

Прохоров взял со стола лист бумаги и принялся водить им по щеке приятеля.

— Ты что спишь? — спросил он, когда Марусин открыл глаза. — Я мимо проходил, смотрю, все двери настежь. Дай, думаю, зайду.

— А… — сказал Марусин, вставая. — А я устал и лег. Сразу и заснул.

— Ты извини… — сказал Прохоров. — Извини, что разбудил. Я ведь, вообще-то, попрощаться зашел.

— Уезжаешь? — Марусин зачерпнул кружкой воды из ведра, стоящего в углу комнаты, и принялся мыть лицо.

— Да… Уезжаю.

— Куда?

— В Африку, Марусин…

— Уже?!

— Уже… Завтра уже уезжаю.

Голос его прозвучал торжественно и грустно. Он принялся рассказывать Марусину о своем отъезде и сам упивался своими словами, источавшими тонкий аромат грусти.

Он рассказал Марусину и о своей любви к Леночке, и о том, что Леночка приходила сегодня к нему. И в этом не было бестактности. Внутренне Прохоров уже уехал и говорил с Марусиным уже оттуда, издалека… Говорил не о живых людях, а о своих воспоминаниях.

— Она глупая… — Прохоров вздохнул. — Жалуется на мужа, жалуется на свекра. Она придумала даже, что он специально порекомендовал ей Ваську, чтобы заварить всю эту кашу о наставничестве.

И Прохоров иронично усмехнулся.

— Она сама так говорит? — заинтересовался Марусин. Он, кажется, позабыл про все свои невзгоды, занятый обдумыванием ситуации, уже в третий раз переосмысливая ее.

— Говорит… — Прохоров поморщился, потому что Марусин явно отвлекался на несущественные подробности. — Ну и что ж, что говорит? Не это главное… Главное, что я не могу. У меня же все документы оформлены. Я не могу отказаться, да и не хочу. Я не хочу больше здесь жить.

Марусин тряхнул головой. Обдумывать до конца ситуацию, столь много определившую в его жизни, было страшно.

— Ты мне крокодила привези… — попросил он.

Будничные слова его и усмешка, которую Прохоров расценил как ерничество, резко контрастировали с одухотворенной печалью Прохорова.

— Привезу… — сказал Прохоров. — Если вернусь…

— Если вернешься? — Марусин внимательно заглянул ему в глаза. — А может быть, что ты и не вернешься?

— Может быть… — ответил Прохоров. — Все может быть.

Мгновение назад Прохоров и не помышлял оставаться за границей, но, сказав случайно об этом, он тут же очень отчетливо представил себе, как останется там…

«Эмигрант…» — торжественно-грустно выплыло в его душе слово, и, засвистев: «Над Канадой небо синее, та-та-та-та та-та-та. Хоть похоже на Россию, только это та-та-та…» — он подошел к окну и новыми уже глазами оглянул дворик. Все здесь было знакомо ему до последнего камушка, и все это оставалось здесь навсегда, и не было к этому возврата.

Новый ток пьяняще-щемящей грусти пронзил все его существо. Конечно же, с первого дня, когда он узнал об Африке, он думал именно об этом, но только сейчас вполне осознал наконец и признался.

Он обернулся и взглянул на Марусина. На этого человека можно было положиться.

— Да, Марусин… — сказал он твердо, понимая, что об этом, не называя этого, говорили они и с Яковом Владленовичем долгими вечерами на скамеечке под липой.

— Да, Марусин… — повторил он и чуть усмехнулся. — Так что давай простимся… Доведется ли еще свидеться, а?

Странный человек был Марусин. Думая о других, он забывал о своих неприятностях. Так случилось и сейчас. Что значили его неприятности, если перед ним стоял человек, готовый совершить непоправимую ошибку.

— Ты знаешь… — проговорил Марусин задумчиво. — Мы с тобой об этом еще в Заберегах говорили, а сейчас я только до конца это додумал. Вот ты смотри — нам всем через несколько лет стукнет тридцать. Старшего поколения уже нет. Мы — старшие… Теперь мы должны решать… Все решать и за все отвечать. Мы и никто больше.

Напрасно Марусин заговорил так. Слова его как нельзя лучше соответствовали душевному настрою Прохорова, и он, не вдумываясь в суть их, снова плыл, убаюкиваемый печалью.

— Я понимаю… — сказал он, чувствуя, как холодеет кожа лица. Встал. Медленно прошел по комнате. Конечно же, он все понимал… Он все понимал, но его никто не мог понять.

— Я понимаю… — повторил он, обернувшись к Марусину. — Разве в этом дело?! Пошли лучше, у меня коньяк есть.

Вещи Прохорова были уже уложены — посреди комнаты стояли два кожаных чемодана. Марусин сморщил нос, увидев их. Все-таки он у себя на веранде не до конца поверил в слова Прохорова. То есть все, что говорили там, он и воспринял именно как слова Прохорова, от которых до дела всегда было очень неблизко.

Теперь же, когда он увидел чемоданы, слова мгновенно превратились в действительность.

— Прохоров, — спросил он. — Тебе не страшно того, что все сейчас совершается слишком стремительно?

— Как это? — не понял Прохоров. Он разливал коньяк по рюмкам и прервал свое занятие, удивленно оглядываясь на Марусина.

— А мне страшно… — не обращая внимания на вопрос, продолжал Марусин. — Я это только недавно понял… Просто слишком долго и медленно копилось все, поэтому и было незаметным… И вот теперь, когда скопилось так много, все рушится… Пройдена та критическая точка, когда еще не поздно было остановиться, а теперь уже поздно, и только страшно, что это ты виноват… Ты мог все удержать, но не удержал… Не сделал то, что мог и должен был сделать. Ведь это ты, и только ты, за все отвечаешь… Ты понимаешь?

— Я понимаю, Марусин… — Прохоров протянул приятелю рюмку. — Но я не могу… Не могу больше здесь…

Долго в этот вечер говорил Марусин, пытаясь отговорить Прохорова от опрометчивого решения. Прохоров кивал ему, подливал в рюмки коньяк и пил, каждой клеточкой тела ощущая сквознячок печали, пронизывающий его.

Марусин тоже пил, вздыхая, и снова говорил о пригородности России, о разорванности восприятия, о том, как легко принимаются сейчас решения, но легко только потому, что редко задумывается человек о том, что будет после. Легко потому, что, по сути говоря, все существует в данности и никогда вообще целиком, в длительном времени.

И снова пил, и снова говорил, и где-то к концу бутылки, сначала незаметная, исподволь, сформировалась в нем расчетливая-таки мыслишка, даже не мыслишка, а так — идейка о том, что если как следует подпоить Прохорова, то завтра он не проснется вовремя, проспит, и тогда рухнет вся его Африка, а вместе с ней и легкомысленные, гибельные планы, вынашиваемые Прохоровым.

И так ясно, так очевидно представилась вдруг Марусину вся эта идейка, что даже оглянулся он: не подсказал ли ее кто? Никого не было, и, боясь выдать свое волнение, заговорил Марусин о субъективности, маскируя за разговором коварный план.

— Пусть это субъективно! — восклицал он. — Пусть это только тот мир, что внутри меня. С моими представлениями о людях, с моим ошибочным восприятием. Пусть в объективном мире я бессилен, но здесь-то, здесь-то я мог бы ведь что-то сделать?!

— Да… Да… — кивал ему захмелевший Прохоров. — Да, Марусин. Храм Божий внутри нас, и за храм ты в ответе. Каждый в ответе за него. Ницше говорил, что задача человека в том и заключается, чтобы за жизнь, отпущенную ему, собрать свою душу, рассыпанную в книгах, в природе.

— Не знаю… — сказал Марусин, задумавшись. — Я раньше еще и не читал Евангелие, ты же ведь знаешь, как трудно сейчас с книгами, а уже догадывался о храме… Конечно, все, что мы говорим сейчас, — говорим об этом храме. Ты прав. Но ведь то и страшно, что мир представлений лучше, чем объективный мир… Этого я и боюсь больше всего…

С минуту Прохоров неподвижно смотрел на Марусина, потом молча, с чувством сжал его руку.

— Марусин! — сказал он. — Пойдем на вокзал, Марусин. Я рад, что увидел тебя. Понимаешь, рад… Я же не мог уехать, чудак-человек, не попрощавшись с тобой. Черт подери, Марусин! Пойдем и напьемся сегодня, как свиньи!

Идейка прочно засела в голове Марусина, и он твердо и последовательно, как автомат, осуществлял ее.

Народ уже начинал собираться в ресторане. Швейцар с орденом на лацкане ливреи прервал свои философские размышления над вопросом: «Что есть порядок?» — и, побагровев лицом, закричал на Прохорова: «Стой, гад! Стрелять буду!»

Однако Марусин подтолкнул замешкавшегося приятеля, и они благополучно прошли в зал, оставляя за спиной крик: «Осколочным по гадам! Огонь!»

В ресторане Прохоров сразу разглядел своего  н о в о г о  з н а к о м о г о — Бельё. Тот сидел за столиком у окна и скромно кушал котлетку.

— О! — проговорил Прохоров и потащил к столику Марусина. — Познакомься… Бельё…

— Марусин! — ради хохмы представился Марусин, но Бельё не растерялся.

— Очень приятно… — пожимая протянутую руку, сказал он и обернулся к Прохорову. — А вообще-то мы знакомы…

— Знакомы?! — удивился тот.

— Знакомы… — ответил Бельё и сразу засуетился. — Да вы присаживайтесь к столу, друзья. Есть будете что-нибудь?

— Мы будем пить… — обидевшись, ответил Прохоров. — Если хочешь, давай с нами тоже будешь пить.

Прохоров обиделся, потому что считал себя единственным в этом городе человеком, знакомым с Бельё, а оказалось, что его  н о в о г о  з н а к о м о г о  знают и другие.

Сразу вспомнилось то утро, когда он столкнулся возле дома с Бельё, и тот как-то подозрительно засуетился, пригласил к себе и исчез, даже не извинившись. Прохоров обиженно засопел, разглядывая меню.

— А чего бы и не выпить! — задорно сказал Бельё. — Я ведь сегодня первый день на работе.

— Где?

— У них… — Бельё кивнул на Марусина. — В газете.

— Это хорошо… — равнодушно сказал Марусин и, памятуя об идейке, спросил: — Так мы будем пить или нет?

— Будем… — успокоил его Прохоров и остановил пробегавшую мимо официантку.

— За отъезд! — провозгласил он.

— А куда ты уезжаешь? — спросил Бельё у Марусина, и тот хотел было ответить, что он не Маруся Уезжалкина, чтобы уезжать, но Прохоров опередил его.

— Да не он уезжает! — закричал он. — Я! Я в Африку уезжаю.

Идейка прочно засела в голове Марусина, и он уже не отвлекался на посторонние события.

— За крокодилов! — провозгласил он, вновь наполняя рюмки. — За то, что живут крокодилы в Африке, и никого они не трогают, и никто им не нужен.

Прохоров хотя и думал возразить — насчет крокодилов у него было свое мнение, — однако послушно выпил, и Марусин мог предложить следующий тост.

Идейки всегда губили людей. Погубила и Марусина его идейка. Сознание вдруг прекратилось в нем, и, когда Марусин очнулся, он не помнил, что он говорил и делал в беспамятстве, но ведь что-то он делал! Зал ресторана уже битком был забит людьми, и напротив Марусина, где раньше сидел Бельё, находился человек со странно знакомым лицом и болтал в воздухе короткими ножками.

— Да! — говорил он, видимо, продолжая давно начатую фразу. — Нужно быть свободным от обычаев и привязанностей. Василий Васильевич Розанов на этом и строил свою философию. Главное — свобода…

И Марусин — он с ужасом осознал это — уже довольно долго слушал этого странного человека, потому что сидел сейчас и размазывал по столу — вверх-вниз, вправо-влево — пролившееся на столик вино. Получался крест. В нем мелькали, отражаясь, обрывки лица. Его лица…

Человек болтал в воздухе ножками и молчал, ожидая, что ответит ему Марусин.

Марусин посмотрел на свой палец. Палец был мокрый, словно им утирали слезы.

— А кто вы такой? — тихо спросил он.

— Я?! — удивился человек, еще сильнее размахивая короткими ножками. — Я — Соловьев…

— Тот?!

— Тот самый! — ухмыльнулся человек.

Марусин задумчиво посмотрел на него и подумал, что если это тот самый Соловьев, то не надо удивляться, надо просто спросить у него, как жить теперь.

Человек с короткими ножками даже подпрыгнул на своем стуле.

— А так и жить! — торопливо, не дожидаясь вопроса, закричал он. — Надо вначале Россию придумать, а потом уже и жить в том, что придумаешь!

— Как это? — удивился Марусин и сморщил нос. — Зачем придумывать?

— Придуманная страна! — отрезал Соловьев. — Полторы тыщи километров — Магадан, две тысячи — порт Ванин. А больше нет ничего. Только ты. Очень даже придуманная страна.

— Да откуда вы можете знать про порт Ванин? — возмутился Марусин. — В-вас же н-не было то-г-да…

От возмущения он начал даже заикаться.

Соловьев странно посмотрел на него.

— Идея нации, — сказал он и пригрозил Марусину пальцем, — не то, что нация о себе думает, а то, что Бог про нее думает.

Марусин с ужасом смотрел на палец и ничего не мог сказать. На пальце — едко-голубая — была вытатуирована Эйфелева башня. И тут — Марусин заметил это уголком глаза — мелькнул сбоку Прохоров.

Как к спасению, метнулся к нему Марусин.

— Ребята! — плюхнувшись за столик, сказал он. — Налейте водки Прохорову…

За столом засмеялись и налили Прохорову, но почему-то налили и Марусину, и хотя он не думал пить, выпил… И снова возник сзади Соловьев.

Он сидел сзади, пристроившись на придвинутом стуле, и дергал Марусина за рукав.

— Часы не нужны?! — спрашивал он и засучивал на ноге штанину. Там, под штаниной, прямо на ноге один к одному желтели кружочки часов.

— Купи! — предлагал Соловьев. — А может, приятелю нужно? Он же завтра в Африку едет…

И, подмигнув Марусину, мерзко захохотал.

Марусин сжал ладонями лицо.

Снова он очнулся, когда его под руки вели к даче Прохоров и Бельё.

— Где Соловьев, ребята? — спросил Марусин.

— Какой Соловьев? — удивился Прохоров.

— Ну, с часами который… На пальце Эйфелева башня вытатуирована?

Прохоров пожал плечами и вопросительно посмотрел на Бельё. Но и тот не знал, о ком спрашивает Марусин.

— А ты и не пьяный совсем… — грустно сказал Марусин, понимая, что не он ведет Прохорова, а Прохоров его.

— Пьяный… — ответил Прохоров. — В этом городе сейчас одни пьяные…

Марусин успокоился.

Но дома, увидев ехидную усмешку ангелочка на потолке, он сразу понял, что ничего из его идейки не получилось, впрочем…

— А и черт с ним! — проговорил он и сразу уснул.

И сразу же проснулся от крика наверху.

— А-а-а! — жутко кричал кто-то. Потом раздался грохот на лестнице. Кто-то, прыгая через ступеньки, сбегал вниз.

На несколько минут наступила тишина, и сразу опять что-то загрохотало наверху, и с потолка посыпалась штукатурка.

— Стенька Разин! — сквозь этот грохот различил Марусин крик тети Риты. — Пугачев!

И тут Марусину показалось, что началось землетрясение. Зашатался потолок, и ангелочек с жутким грохотом рухнул на пол. Марусин выскочил на улицу.

Тут уже стояла Матрена Филипповна. Ее бережно поддерживал под локоть приехавший сегодня муж — Коммунар Орестович. Они смотрели наверх. В комнате у Кукушкиных что-то происходило. Яков Вениаминович бегал по комнате и железным ломиком крушил стены.

Тетя Рита, высунувшись в окно, кричала на всю улицу:

— Люди добрые, помогите! Остановите! Это убийца! Это Пугачев! Это Стенька Разин!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Яков Валерьевич все эти дни спокойно жил на квартире у сына и радовался его необыкновенным успехам.

Лишь одно беспокоило его. Машина, которую он, Яков Валентинович, подарил на свадьбу, стояла прямо под окнами, и сын часто вставал по ночам, чтобы проверить, не украли ли ее. А в нынешнем положении ответственного работника сыну необходим был покой.

Несколько дней Яков Борисович рыскал по городу и нашел-таки то, что ему было нужно. За четыре тысячи продавался великолепный гараж в центре города.

Не откладывая дела в долгий ящик, Яков Африканович сразу же направился домой. Он шел по улице, тихонько напевая себе песенку. Редко бывал Яков Архипович так доволен собой, как сегодня. Тщедушный и маленький, он ощущал себя всесильным — у него были деньги, и с помощью их он, слабенький, мог осчастливить своего большого сына.

Последний раз Яков Артемьевич пользовался тайником месяц назад, когда доставал часть денег на машину. Новых поступлений за этот месяц не было, и Яков Арсеньевич без нужды не трогал тайник.

Дома Яков Антонович сразу отправил жену на кухню, хотя та и порывалась рассказать ему, при каких обстоятельствах помер сегодня Васька Могилин.

— Иди, ужин приготовь… — строго сказал Яков Анисимович.

Тетя Рита знала, что редко муж бывает строгим, но уж если он строг, то перечить нельзя. Она покорно ушла на кухню, недоумевая, почему муж сегодня такой нелюбопытный.

А Яков Андреевич и сам не знал, почему его охватило внезапное беспокойство. Как только вышла тетя Рита, он сразу же отодвинул от стены комод и вытащил дощечки. Осторожно засунул руку и тут же отдернул назад. Тайник был пуст!

Яков Алексеевич опустился на колени и засунул руку в тайник, хотя ясно уже видел, что там ничего нет. Рука ушла глубоко, и сразу же из-за стены: «А-а-а!» — раздался душераздирающий вопль.

Его обокрали!

Яков Александрович вскочил. Этого не могло быть, но его обвели вокруг пальца, как мальчишку!

Теперь-то, наконец, ясно увидел он, что все: и кожаный пиджак Пузочеса, и все эти немыслимо роскошные похороны, и скорбящий мраморный Васька — все было оплачено за его счет.

Якову Акимовичу показалось, что вся кровь ушла из него, он побледнел и рухнул на пол.

Таким его и увидела вернувшаяся из кухни тетя Рита. На лестнице ее едва не сшиб с ног Пузочес, перепрыгивающий через три ступеньки, а здесь, войдя в комнату, увидела она мужа, распростертого на полу.

С трудом привела его в чувство.

Яков Агафонович долго смотрел на нее мутными глазами.

«Нет! — билось в его мозгу. — Нет! Этого не могло быть. Нет!»

Он вскочил. Ну конечно же, он просто перепутал сам. Он перепрятал деньги из тайника, потому что дураку ясно, что нельзя оставлять их в стене, смежной с комнатой этих бандитов. Конечно же, перепрятал. Он сразу же подумал об этом, когда Васька вернулся из заключения, и в тот же день перепрятал. Все в порядке. Все хорошо. Надо только вспомнить, куда он их перепрятал. Ага… Кажется, за кровать…

Яков Агафьевич схватил из-за шкафа ломик, который он держал, чтобы было чем отбиваться от грабителей, и изо всей силы ударил по стене над кроватью. Посыпалась гнилая труха. Ломик застрял в бревне.

— Стенька Разин! — закричала сзади жена. — Ты что удумал, бандит?! Емелька Пугачев!

Она попробовала было схватить его, но Яков Автономович легко отшвырнул ее.

Нет, не сюда. Значит, тогда в полу. Точно в полу! И он принялся бить по полу…

Скоро приехала медицинская машина, и крепкие парни в белых халатах погрузили в нее разбушевавшегося Якова Аверкиевича и увезли его. Навсегда замкнулись за ним крепкие ворота учреждения, прозванного в городке домом печали…

Но и там временами находит на Якова Авдеевича что-то, и он начинает метаться по палате, разыскивая спрятанные деньги, и тогда снова появляются крепкие ребята в белых халатах, и снова наступает в палате тишина.

Якова Абакумовича часто навещает тетя Рита, которая навсегда перебралась к сыну. А Бонапарт Яковлевич навещает отца реже: он по-прежнему сильно занят на работе, да и строительство гаража, которое он затеял, тоже отнимает много времени.

ЭПИЛОГ

Наступила в городке осень.

Ранняя она была в этом году. Кончилась жара, и сразу, бесконечные и унылые, зарядили дожди. Ветер выдувал из парка опавшие листья, и они мокрыми грудами лежали в городских переулках.

В конце сентября выпал первый снег.

Марусин по-прежнему жил в своей комнате. Было холодно, а дров Марусин не заготовил и теперь ходил по ночам в парк — там, в центральной аллее, спиливали у деревьев сучья.

Ненужные никому, они лежали в снегу, и Марусин таскал их домой.

Иногда его замечали девушки-сторожа. Подойти ближе они боялись, а издалека невозможно было разглядеть, что тащит человек, и они кричали тоскливо и безнадежно: «Вор, а вор! Положи, что взял!»

Эти сучья Марусин пилил на веранде, а потом колол на мелкие щепки, и ими топил печь. Забота о тепле отнимала у Марусина большую часть суток. Иногда посреди ночи Марусин принимался стучать топором, но теперь никого уже не беспокоил шум — опустел этот старый, назначенный на снос дом.

Перебралась к сыну тетя Рита; уехал в свою Африку — Марусин получил от него письмо — Прохоров. И словно на смену ему вернулся в городок помилованный муж Матрены Филипповны, но и они уже не жили в доме — перебрались в новую квартиру. Исчез куда-то Пузочес…

Растопив печь, Марусин часами сидел у раскрытой дверцы и, наблюдая за языками пламени, думал…

Иногда он доставал обрывок разысканной на складе макулатуры книги и читал ее. Тревожным и смутным светом была прохвачена эта книга.

«В горах и далеких окрестностях кто-то стрелял, уничтожая неизвестную жизнь…»

Марусин откладывал книгу и подходил к окну. По ночам на пустыре какие-то люди жгли костры, и в багровом тревожном свете метались смутные тени.

Оттуда, с пустыря, однажды и пришел к Марусину Пузочес. Он был вместе с Наташей.

— Во! — похвастался он. — Моя жена.

— Поздравляю… — сказал Марусин. — А живете где?

— О! — сказал Пузочес. — У нас квартира.

— Да… — подтвердила Наташа. — Замечательная квартира. И все свое: и комната, и кухня, и коридор, и ванна, и туалет.

— А как это вам удалось? — улыбнулся Марусин.

— Случайно… — сказал Пузочес. — Меня же не то что в училище, а и в армию не взяли. По зубам не прохожу.

— Я про квартиру спрашиваю… — снова улыбнулся Марусин.

— Да ну… Чего тут интересного. К нам Кандаков приезжал на фабрику, когда статья твоя вышла. Вызвали Наташку и говорят: пишите заявление на квартиру… Ну вот и живем теперь в новой квартире. Кстати, на одной площадке с Матреной Филипповной.

— Подожди… — остановил его Марусин. — Какая статья?

— Ну как какая? — удивился Пузочес. — Которую в московской газете напечатали… Да она у меня с собой…

И он вытащил из кармана сложенную в четвертушку газету, в редакцию которой Марусин отправил несколько месяцев назад свою статью «Обман под аплодисменты».

— Оставь газетку… — попросил Марусин. И когда ушли гости, принялся за чтение.

Вначале ему показалось, что статью сильно сократили, но, вытащив машинописную копию и сравнив с газетным текстом, удивился — статья была напечатана почти без правок.

Марусин задумчиво посмотрел на огонь.

Ну да… Прошло столько времени…

Машинально Марусин скомкал газету и сунул в печь.

Газета вначале пожелтела, потом сразу вспыхнула ярким огнем и тут же рассыпалась черными хлопьями.

1980 г.

ЗАВОДСКОЕ ПОЛЕ

ИЛИ ЖИТИЕ ПОМОЙНОЙ БАБЫ

Роман

«Двери, двери, премудростью во́нмем».

Божественная литургия

ПРОЛОГ

Никто не знал, что произошло… Уцелевшие дражненцы говорили о случившемся шепотом и прятали друг от друга глаза. Потом кто-то догадался назвать  э т о  «пожаром», и все сразу поверили в  п о ж а р ы. Так и говорили: «до пожаров», «после пожаров», хотя прекрасно знали и помнили, что не было никаких пожаров.

Просто стоял рядом огромный город, а теперь тянулись до горизонта пепельные руины… Уцелело всего несколько зданий, да еще, самые близкие к Дражне, корпуса завода тракторных двигателей. Черные стены словно бы придвинулись к поселку — таким нестерпимо прозрачным сделался после пожаров воздух.

Дражненцы боялись мертвого завода. Если в городские развалины изредка они все-таки ходили, то на завод — никогда. Озираясь по сторонам, они рассказывали друг другу, что во время пожаров погибла только часть смены, а остальные… ну, в общем, остальные… Говоривший замолкал и зачем-то начинал жутковато подмигивать своему собеседнику.

Что случилось с остальными, никто не знал. Знали только, что с завода еще никто не вернулся. Иногда из-за черной стены доносились странные, похожие на плач звуки. Пережившие пожары дражненцы уже привыкли к ним, но дефективные — так звали родившихся после пожаров — срывались с места и, тихонько поскуливая, бежали на голос завода. Больше в поселке они не появлялись, если не считать, конечно, карлика со свисающим до самой земли животом. Но карлик и жил-то не в гараже, как остальные дефективные, а в заброшенной усадьбе Лапицкого, где даже топил иногда печи. Кроме того, передвигаясь, он поддерживал руками живот и, конечно, угнаться за собратьями не мог, отставал от них по дороге…

Об исчезнувших за заводской стеной дефективных тоже не принято было говорить. Но об этом и заговорил Ромашов в старом гараже, где по понедельникам, с утра, собирались уцелевшие дражненцы, чтобы посмотреть на недельный приплод дефективных. Обычай этот завелся в Дражне вскоре после пожаров. Дефективные не заботились о своем потомстве, и дражненцы, повинуясь чувству, названия которому — не было такого до пожаров! — не знали, уносили похожих на людей новорожденных в дома и кормили их, пока те не сбегали в старый гараж, а уже оттуда, услышав заводской плач, убегали из поселка навсегда.

Так вот, в холодном, словно размытом утренними сумерками гараже и заговорил Ромашов об  э т о м. И мгновенно смолкли неразборчивый шепот, смешки. Оцепенелая тишина повисла в старом гараже. Об  э т о м  нельзя было говорить…

Огромная, проколотая редкими дежурными огоньками, исхлестанная прожекторами тепловозов ночь скрывала пока заводское поле…

Она то хрипела, словно бы задыхаясь, то наполнялась бешеным лязгом металла, то охала и всхлипывала, как старуха, и тогда, приглядевшись, можно было заметить дым, ползущий из люков, из разверстой земли, из лопнувших труб. Попадая в прожекторный свет, этот дым белел, но поднимался в вышину и, заслоняя звезды, становился искристо-голубым.

С одной стороны подступали к заводскому полю ржаво-кирпичные стены, а с другой — теснились черные дражненские сады. На самом поле ничего не было. Посреди беспрерывно толкающихся здесь составов стояло только желтое зданьице промышленной станции, в котором даже в праздники не гас свет.

Дежурный свет горел и в дражненской проходной. Тут, постелив на лавке шинель, пытался заснуть охранник Лапицкий. Сон не шел к нему, и сквозь затхлую, нехорошую дремоту почудилось Лапицкому, что серою тенью проскользнула на завод Помойная баба.

Никто в Дражне не помнил, как завелась в поселке эта старуха. Она жила в покосившейся избе, что стояла над оврагом, испокон веку служившим дражненцам поселковой помойкой.

Однако, выпивши, дражненцы любили порассуждать о Помойной бабе.

— А занятно, однако… Чего это дура над помойкой живет?

— Понятное дело… Откуда ума взять? Поселилась дура, а помойка и развелась вокруг.

— Чего ж тут понятного? Чего же, например, возле твоего дома помойка не разводится?

— Моего-то? — собеседник задумчиво оглядывал свой кулак. — Ну это пусть попробует… Это мы посмотрим, как она разведется.

— Да чего же и не попробовать? Интересно, кто ты такой, что и попробовать нельзя?

— А ты кто?

И редко эти беседы кончались миром.

Благоразумные дражненцы пытались успокоить спорщиков, уверяя, что и Баба и поселковая помойка были в Дражне всегда, когда еще и Дражни не было, но их старания пропадали даром — драки в поселке не прекращались.

«И куды только милиция смотрит?» — обеспокоенно подумал сквозь сон Лапицкий. Встретить Помойную бабу считалось на заводе плохою приметой, а Лапицкому предстояло дежурить еще и вторые сутки. Лапицкий горестно вздохнул и снова забылся в душном, неспокойном сне.

…Должно быть, наступила весна. Лапицкий сидел у Свата и договаривался нанять на паях цыгана с лошадью и зараз вспахать оба огорода, а сам прислушивался, как хвастает дочка Свата в соседней комнате Хемингуэем, которого вынесла с полиграфкомбината. Хемингуэй такой был у Лапицкого. Месяц назад он сдал в макулатуру две коробки чистых бланков накладных и получил талон на Хемингуэя… Но что же получается? Он старается, макулатуру сдает, а другие за так всё имеют, с работы тащат. Умеют же устраиваться люди. Лапицкий обиженно засопел, позабыв от обиды о соседе, и тот — шутник, мать его! — подпалил папироской фуфайку Лапицкого. Едко затлела вата.

— Ах ты, едрена вошь! — закричал Лапицкий на Свата и тут же проснулся.

Но едкой гарью пахло не из сна. Это шинель сползла на раскаленные спирали «козла» и затлела. Лапицкий вскочил. Сдернул с «козла» задымившуюся полу. Ах, беда-то! Насквозь прогорело сукно.

Лапицкий и так и этак крутил прогоревшую шинель, но дырка не сходила, не пропадала никуда, в отчаянии поднял Лапицкий к окошечку наполненные страданием и мольбой глаза и тут же зажмурил их, замотал головой: согнувшись под тяжестью мешка, внимательно смотрела на него Помойная баба.

— У-у! — завопил Лапицкий. — Штоб тебе курице приснится!

Он рванулся к двери, но было уже поздно. Загремев мешком, выскользнула Помойная баба из проходной.

Лапицкий сразу успокоился. Потирая кулаком отдавленное ухо, опустился на стул, снова помотал головой и зевнул. Так вкусно, так широко зевнул, что за раскрытым ртом исчезло и лицо с красноватым носом, исчезло отдавленное во сне ухо — ничего не осталось, кроме зияющего, как пропасть, рта.

— Ишь ты… — закрывая рот, пробормотал Лапицкий. — Хо́дить. А чего хо́дить, если добрые люди спят в такое время…

Он подумал еще, что, видать, простудился он, коли уснуть не смог. Сокрушенно вздохнул и неподвижно уставился в окошко, прислушиваясь к неясной пока, медленно зарождающейся в нем мысли.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Уже двадцать лет работал Лапицкий в охранах, а так и не привык к утренним пересменкам. Чудно́ получалось. Не было народа и вдруг пошел, да так густо пошел, что уже и не разглядеть никого. Ну ладно… Если нужно идти, так иди. Но иди аккуратно, друг за другом и с интервальчиком, как в Мавзолее, например… Нет же! Прут все сразу!

А шли действительно густо. Шли, то и дело застревая в вертушке. В этой сутолоке только пожилые рабочие исправно показывали пропуска, а молодые совали Лапицкому что попало: проездные билеты, измятые пачки сигарет. Лапицкий только досадливо отмахивался от них. Больше всего он боялся прокараулить своего начальника Малькова, который жил в Дражне и всегда заходил на завод через эту проходную. И некоторые парни, чувствуя свою безнаказанность, изощрялись. Вредный Термометр, ухмыльнувшись, сунул в сторону охранника карманное зеркальце. Бедный придурковатый Термометр! Разве догадывался он, что следом движется сам Мальков!

И непонятно: то ли вид собственного лица рассердил Малькова, то ли Помойная баба привиделась ему в зеркальце, однако рванулся он за Термометром и уже схватил было бедолагу за шкирку, но в этот момент зоркий охранник нажал на педаль, и долговязого Малькова зажало в вертушке. Термометр благополучно ускользнул, и весь гнев Малькова излился на голову ни в чем не повинного Лапицкого.

— Для мебели тебя держат, а?! — закричал он, распахивая дверь караулки. — Вы-ыгон-ню!!!

Лапицкий ошалело вскочил и босиком выпрыгнул в проход.

— Пропуск показывай! Пропуска-а давай!

Так и кричал, распугивая народ, пока в проходной не появился зеленоглазый Сват.

— Да ёсть пропуск, ёсть… — остановился он возле блажащего охранника. — Сам ведь знаешь, сосед, что ёсть…

Лапицкий смолк и, громко сопя, вернулся в караулку. Сел на лавочку и начал шевелить босыми пальцами, принюхиваясь к ним.

Между тем совсем рассвело. Проступил из мутноватых рассветных сумерек корпус сборочного цеха, на площадке гаража показались шоферы. Прилетели откуда-то с заводского поля синицы, весело запрыгали по снегу под сосенками, что росли возле проходной, склевывая рассыпавшиеся семена.

А людской поток стих. Шли сейчас реже, и вертушка — выдавались такие мгновения — неподвижно замирала. Стрелка стенных часов перевалила за цифру восемь, когда в проходную вошел грузчик Андрей Угаров. Остановился. Постучал пальцем по стеклу.

— Чего у тебя, дед, часы-то спешат?

— Не-е… — ответил Лапицкий. — Точно идут. По радио проверял…

— По радио? — Андрей поднес к уху свои часы и выругался. Часы стояли у него.

— Чего ты ругаешься? — спросил Лапицкий. — Я вон всю ночь не спал и то молчу. Простыл, наверное, вчера, а сегодня всю ночь ворочался… А мне ведь на вторые сутки дежурить. Это которые в цехах работают, тем хорошо: отпахал смену — и домой, а тут — нет. Тут сторожевая работа. Это понимать надо.

Он оторвался от созерцания своих босых пальцев и взглянул на Андрея, но тот уже исчез из проходной, словно его и не было здесь. Исчез человек, и снова печально вздохнул Лапицкий, прислушиваясь к прорастающей изнутри мысли…

Андрей, наверное, не стал бы так тревожиться, опаздывая на работу, но сегодня должно было состояться собрание. Пришла из милиции бумага на грузчика Сорокина, и бригадир просил не опаздывать.

В две минуты девятого Андрей был возле складов. Мимо неразгруженных грузовиков, мимо дерущихся возле мусорного бачка котов, мимо сбытовского грузчика Антона, засовывавшего в штанину ногу, промчался к своему шкафчику и полминуты спустя — Антон застегивал штаны — протиснулся назад, переодетый уже в рабочее. В пять минут девятого Андрей распахнул дверь, за которой находилась экспедиция, называемая в просторечии зараздевальем.

Зараздевалье

Экспедицией на заводе называлось то место, служащие которого отличались редкостным единодушием. Каждый из двадцати прописанных по штатному расписанию начальников считал бесполезной работу, которую делали другие.

Облавадский, возглавлявший этот дружный коллектив, отвечая на веяния времени, формулировал свою мысль со свойственной ему хамоватой рассудительностью.

— Ну ладно, — говорил он. — Жили мы, конечно, раньше неплохо. Но раз нам указывают, что надо двигаться вперед в деле повышения производительности, так пойдемте, товарищи, ей навстречу. Вот, к примеру, накинь мне сотню… Я ведь всю работу могу сам делать! Зачем же держать столько весовщиц, мастеров, завскладами? Что? Хорошо… Не буду спорить! Не всех можно сократить, не всех… Человека три оставим, конечно… Но ведь нас-то двадцать ведь штук, дорогие товарищи!

И так велико было воспитанное десятилетиями единодушие в зараздевалье, что коллеги Облавадского и сейчас соглашались с ним.

— О чем речь? Конечно, можно сократить многих… А что? И Облавадского тоже. Его в первую очередь! Да на кой фиг — извините за грубое слово — нужен он?! Не надо и сотни! За десятку его бумажки подписать можно, а ведь он-то, извините, товарищи, он-то больше двух сотен чистыми имеет.

И стоит ли удивляться, что в этой атмосфере взаимопонимания, только укрепившейся за минувший год, на разговоры и подсчеты уходит весь день. И хотя на каждого рабочего приходилось здесь по одной целой тринадцать сотых начальника, с порядком в экспедиции явно не ладилось, хотя все ревностно исполняли свои обязанности.

Отвечавший за вагоны Миссун снимал грузчиков с разгрузки контейнеров, как только за воротами раздавался крик тепловоза, а мастер Миша, ведавший контейнерами, бежал тогда к Облавадскому и, округлив пустые и выпуклые, как у барашка, глаза, кричал, чтобы немедленно вернули «б-б-бригаду на контейнеря-я». Врывался в экспедицию Табачников и, разбрызгивая по углам слюну, хватал трубку прямого с замдиректора телефона, грозился остановить конвейер, если сейчас же не вернут рабочих.

На шум заглядывал в экспедицию и прежний начальник цеха Турецкий. Он кричал, заглушая Мишу и Табачникова, кричал до тех пор, пока не просыпался от крика шофер, машина которого уже третий день — неразгруженная! — стояла на заводе. Со сна, не разобрав что к чему, шофер начинал материться и требовать, чтобы ему подписали акт о простое, и — о чудо! — зараздевалье мгновенно пустело. В наступившей тишине снова засыпал шофер, уронив на стол бедовую головушку, занесшую его на этот завод.

Сегодня в зараздевалье было особенно многолюдно.

На сколоченных в ряд, как в кинотеатре, стульях сидела заступившая на смену бригада, а напротив, за письменными столами, теснилось начальство.

Когда Андрей Угаров вошел в зараздевалье, посреди комнаты стоял Табачников и что-то сипло читал вслух.

— Вот такие дела, товарищи! — складывая бумажку и пряча в карман, проговорил он. — Какие, будут мнения по этому вопросу?

Никто не отозвался. Собравшиеся разглядывали свою обувь, грязный затоптанный пол, а виновник торжества грузчик Сорокин задумчиво рассматривал карту железных дорог Советского Союза, что висела, закрывая всю стену зараздевалья. Карта была покрыта полиэтиленом. Он отсвечивал, и разглядеть на карте даже Москву было немыслимо. Сорокин близоруко щурился.

— Пусть он сам расскажет, как попал в милицию, — предложила весовщица Сергеевна.

— А что я? — сутулясь, Сорокин встал. — Я ничего… Выпивши был, конечно, а попадать? Не, не попадал. Они сами приехали и забрали меня.

— Да уж понятно, что сами! — перебирая бумаги, усмехнулся Облавадский. — А чего же они забрали тебя, а не меня, например?

— Ну я же сказал… — Сорокин хмуро оглянул улыбающихся начальников. — Выпивши был.

Ему хотелось рассказать о  т о м  дне, но все улыбались.

— А ну вас! — Сорокин махнул рукой, сел.

— То-ва-ри-щи! — укоризненно проговорил Табачников. — Будьте серьезней! Вы только вдумайтесь, что́ он говорит! Товарищ Сорокин! Вы что́? Неужели вам не стыдно, а? У вас же высшая школа закончена!

— А что с ними, с пьяницами, говорить! — сердито произнесла Сергеевна. — Вся у их жизнь — одна только водка да чарнила! У их и образование высшее давно пропито!

— Нет! — обрадовавшись поддержке, решительно проговорил Табачников. — Нет! Нельзя так, товарищи! Не го-дит-ся! Я понимаю, конечно… — какая-то доверительность и теплота появились в его голосе. — Я понимаю: выпить можно. Ну и выпивайте на здоровье. Только так пейте, — Табачников уже не говорил, а вышептывал свои слова, — чтобы на производство бумаг не приходило! Правильно я говорю, да?

И он обвел глазами присутствующих в поисках одобрительного кивка. Глаза у Табачникова были черные и липкие, как смола, и, конечно же, зацепись они за чей-нибудь взгляд, ему бы обязательно кивнули, просто нельзя было бы не кивнуть, но — увы! — все сидели опустив головы.

— Нет! — настаивал Табачников. — Правильно я говорю, товарищи, или неправильно? Вот вы, товарищ Сорокин, как это понимаете?

— Да что он медведь, что ли? — хмуро сказал бригадир. — Ясное дело, что понимает.

— Тут, товарищи, еще один аспект учесть требуется. — Облавадский снял очки и начал массировать пальцами покрасневшие веки. — У нас соцсоревнование идет со сбытом, и нам, как победителям за минувший год, полагается премия. А теперь Сорокин все показатели испортил, и премия, конечно, тю-тю… Сделала крылышками наша премия. Крякнула, так сказать…

— Э-э! — насторожился бригадир. — Ты погоди… Какая еще премия?

— Да ты что, Максимович? — подал голос баранообразный Миша. — Ты что, на соб-брании не был?

— Отстань! — отмахнулся от него бригадир. — Ты, Облавадский, не темни, рассказывай давай, какая там премия?

— Нет! Это уж ты расскажи! — подскочил к бригадиру Табачников. — Вот объясни нам, раз сам проговорился, чего ты на собрания не ходишь? Мы для себя их проводим, да?

— Ну и не хожу! — огрызнулся бригадир. — Нечего мне там делать! Сами ходите, раз вам деньги за это платят…

Облавадский только хмыкнул.

— Ну и зря… — примиряюще проговорил он. — Между прочим, никто и не темнит. На собрании подводили итоги. Оказалось, что мы победили. Немного бы, конечно, премии вышло, по десятке, но ведь, как говорится, товарищи, десятка тоже деньги.

— Слушай ты их, Максимович, больше… — лениво протянул Андрей Угаров. Высокий, он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и весь был налит такой силой, что девушки-кладовщицы испуганно вздрагивали, когда задевали за него глазами. — Слушай больше, так наговорят тебе… — лениво цедя слова, повторил Андрей. — Дадут эту десятку, а сами наряд срежут. Ты что? Начальства нашего не знаешь? Здесь место такое: мы спецовки раздеваем, а начальнички — совесть.

И он плюнул в урну, что стояла в дальнем углу зараздевалья.

— Во идеология! — только и смог выговорить Табачников. — Им одно говоришь, а они про свое толкуют. Главное, и нам-то теперь премии не будет. Из-за пьяницы этого.

— Да ладно уж… — после разъяснения, сделанного Андреем, бригадир утратил, кажется, всякий интерес к премии. — Буде уж про деньги говорить. Мы тебе, Махоркин, по рублю соберем, только не скули.

Побежали в разные стороны, закрутились, запрыгали глаза Табачникова. Грязноватая муть засочилась из них.

— Т-ты! Т-ты! — разбрызгивая слюну, закричал Табачников. — Т-ты кто такой, а? А я… Я медаль имею и еще грамоту. Я… Вот! На! На, смотри! — трясущимися пальцами он вытащил из нагрудного кармана завернутую в полиэтиленовый пакетик наградную книжку.

О Табачников!

Был ли на заводе хоть один человек, которому не совал ты под нос эту книжку? Ты показывал ее в завкоме, требуя путевку в пионерлагерь для внука; предъявлял охраннице на проходной, которая пыталась задержать тебя с ворованными досками; совал директору столовой Фролу, вздумавшему не продать тебе колбасы; показывал в автобусе, когда тебе не захотели уступить место ребята со сборки… Легче сказать, где не видели еще эту книжку… И бригадир грузчиков, конечно бы, не отвертелся, конечно, влил бы в него Табачников свое повествование о медали, только повезло Максимовичу. Распахнулась дверь, и в зараздевалье, потеснив Андрея, вошел новый начальник цеха переработки и хранения материалов Ромашов.

Он быстро кивнул всем и повернулся к Табачникову.

— Терентий Макарович! Вы в курсе, что машина с пускачом ушла с завода неразгруженной?

— Ы-ы-ых! — только и смог выдавить из себя Табачников. На мгновение замер неподвижно, а потом бросился к внутреннему телефону, что стоял на столе Облавадского. — Охрана?! — завизжал он в трубку. — Запишите номер шофера! Да, да… И фамилию машины тоже!

В это время затрезвонил на столе у весовщицы телефон промышленной станции.

— Станки подают! — прикрывая ладошкой трубку, Сергеевна обернулась к Миссуну.

Тот встал.

— Пошли, хлопцы! Хватит уже. Поговорили…

Встали вслед за Миссуном грузчики. Ромашов что-то сказал кладовщицам, и кладовщицы тоже ушли, а Табачников, брызгая слюной, все еще кричал в трубку, что будет жаловаться на охрану самому директору. Наконец там, в караулке, повесили трубку, и Табачников растерянно посмотрел на Ромашова.

— Ушла машина…

— Она десять минут назад ушла, — перелистывая журнал заявок на контейнеры, спокойно отозвался Ромашов. — Я вам строгий выговор, Терентий Макарович, объявляю.

— А-а-а! Уй-уй! — закричал было Табачников, но Ромашов повернулся к завернутому в искусственный каракуль Мише и спросил: завезены ли контейнеры в литейку?

— Контейнеря?! — хлопая круглыми и выпуклыми глазами, переспросил Миша. — Так ведь стропаля нету, а б-б-бригада станки пошла разгружать…

Но и его не стал слушать Ромашов.

— Танечка! — приказал машинистке. — Отпечатайте приказ о выговоре Терентию Макаровичу.

В дверях он остановился.

— Я — на планерке у Кузьмина.

И вышел.

В экспедиции наступила тишина, прерываемая только шорохом переворачиваемых Облавадским бумаг да всхлипываниями Табачникова.

— Уй-уй! — плакал он, обхватив руками плешивую голову.

Гнетущую тишину прервал Миша:

— А чего? Б-б-бригада-то на вагонах… Как я контейнеря завезу?

Никто не ответил.

Как-то сжались все после ухода Ромашова, замкнулись в себе. Худые, совсем худые времена наступали в таком еще недавно дружном коллективе зараздевалья.

Хлопцы

Грузчиков звали на заводе хлопцами.

Всего в цехе переработки и хранения материалов было четыре бригады, не считая складских рабочих.

После того как цех отделился от сбыта, в первое время легко было переходить из одной бригады в другую, и уже скоро о каждой бригаде можно было говорить, как о живом человеке, настолько разными — каждая на свой характер, — сделались они.

Была бригада Сидоровича. Народ здесь подобрался пожилой, знавший всякую жизнь и научившийся за долгие годы только одному — «мантулить»… То есть терпеть и работать, работать и терпеть… Сидоровичи считались самой тихой бригадой, и Миссун, закрывавший грузчикам наряды, всячески поджимал их: здесь легче было натянуть недостающее. Хлопцы из других бригад открыто смеялись над Сидоровичами, и тогда самому бригадиру хотелось плакать.

— У-у, соба-ака! — ругался он в вагонах на Миссуна, но при мастере всегда молчал.

Если Сидоровичи были самой старой бригадой, то Русецкие — самой молодой. Хлопцам, работавшим здесь, не перевалило еще за тридцать, и держались они соответственно возрасту. Миссун побаивался их. Самого Русецкого считали «шестеркой», но жилось Русецким неплохо.

Они никогда не спешили, например, разгружать силумин. Вместо этого Русецкий долго придумывал, где достать тару, чтобы загрузить ее в пустой вагон.

— Не хватает тары-то! — озабоченно жаловался он Миссуну. — Просто и не знаю, чем будем вагон загружать? Может быть, нам… этого, пока подают-то вагон, ящиков набить с гильзой?

И неважно, что догрузить вагон можно было и поддонами, которые валялись по всей рамке; неважно, что простаивали вагоны с силумином, — все считали, что Русецкий не просто хороший, но и самостоятельный работник и при случае сделает не только свою, но и их, начальников, работу.

Третью бригаду звали Калачиками. Здесь собрался самый основательный народ. Все жили в деревнях, и нужно было видеть, как в обеденный перерыв сидели они в раздевалке над своими чемоданчиками и с непостижимой ловкостью отхватывали длинными ножами тонкие пласты сала. А потом молча и старательно, как и работали, жевали.

Самые крепкие хлопцы собрались в бригаде Калачика, но особенно был знаменит великан Сергей. В обеденный перерыв он не садился, как другие, на пол раздевалки, а раскрывал свой чемоданчик прямо на шкафу. Шкафы же в раздевалке были в высоту человеческого роста.

Заводские остряки любили рассказывать, что Сергею не хватает одного унитаза, чтобы опорожниться полностью. Всегда приходится вставать, смывая уже сделанное добро.

Работали Калачики на совесть, но и надуть их было непросто.

— Чево положено, тое и отдай! — говорил по этому поводу сам Калачик и рачительно оглядывал свой увесистый, в рыжих волосинках кулак.

И отдавали…

Что положено — всё сполна отдавали.

Что ж? Хоть и не блистали Калачики развитостью, но и забитости Сидоровичей в них не было. Не ломала их жизнь так, как ломала она стариков.

Сегодня работала четвертая бригада.

Если хлопцы в других бригадах чем-то походили друг на друга, то здесь общность, может быть, и заключалась в полнейшем отсутствии ее.

Действительно…

Никогда не улыбающийся, с колючими, по-мужицки умными глазами бригадир…

Веселый — весь рот в прибаутках — зеленоглазый Сват…

Сутуловатый, с еще не старым, но уже покрытым глубокими морщинами лицом грузчик Сорокин…

Жестковато красивый, словно из романса, Андрей Угаров…

И наконец, Мотька Термометр — разболтанный парень. «То ли творог, то ли говнецо», — как однажды сказал про него бригадир.

Сейчас все пятеро стояли на рамке рядом с Миссуном и наблюдали за маневрами тепловоза. Вот над закопченной стеной завода проплыли красные крыши домиков-упаковок на платформе с импортными станками, потом исчезли из глаз, а тепловоз возвратился назад, толкая перед собой какой-то крытый вагон.

Совсем распогодилось, и тепло припекало сейчас мартовское солнышко. С навеса над рамкой капало.

— Сегодня у нас в ночную Русецкие… — проговорил Миссун и задумчиво поскреб пальцем бровь. — А у него гриппом болеют все… Двое человек всего выйдет сегодня…

— Н-да… — безучастно кивнул Сват. — Весна да болезнь как подружки ходят.

— Двое… — Миссун снова задумчиво поскреб пальцем бровь. — А может, ты выйдешь, а? — он повернулся к Термометру. — У тебя ведь должок, помнишь?

Термометр нахмурился. Должок, действительно, был: неделю назад Термометр прогулял смену.

— Ну, выйду… — сказал он. — Раз Термометр обещал, то за ним не пропадет… Выйду.

Однако тут же вспомнил, что сегодня получка, что сегодня все будут гулять, а ему придется целые сутки пахать, и настроение у него испортилось.

— Всегда так… — буркнул он. — Чуть что, так сразу Термометр…

Припекало весеннее солнышко, разнежило оно всех, никто из хлопцев даже не матюгнулся на Термометра, и тот совсем осмелел.

— Едри его вошь! Тепловоз там еще час копошиться будет. Я, пожалуй, в буфет зараз сбегаю. Слышь, Гена?

Миссун молча кивнул ему, и Термометр исчез с рамки.

— Слушай, Гена… — прервал молчание бригадир. — А чего это вчера новый начальник Калачикам про сквозные бригады говорил?

— А! — Миссун поморщился. — Ему легко говорить, а у меня вечером два человека на смену выйдут, да еще третий не поймешь кто, вот и работай с ними… Хоть сквозную бригаду налаживай, хоть сам на вагон иди…

— Ну, а все-таки? — настаивал бригадир.

— Да это же просто, Максимович, — вступил в разговор Сорокин. — Про это давно уже говорят. У нас радио в комнате не выключается, так я всего наслушался… Это просто. У строителей, например, бригада подряжается весь дом от фундамента до ключа довести, а у нас, к примеру, ну, даже и не знаю… Весь, наверное, цикл разгрузки надо пройти. От вагона до конвейера… Все одной бригадой. Вот сгрузим сейчас станки в снег, и будут они стоять, может, целый год, а ежели по-ромашовски, так надо их сразу в цех везти… Штука-то, наверное, хорошая, только загвоздка одна есть. Надо, чтобы все работали. Без этого ничего не получится…

— А-а… — сказал бригадир. — Ну, тогда понятное дело. Не для нас это, конечно…

Планерка

Как обычно, планерка началась в кабинете главного инженера в 8.30. Ромашов вошел, когда все начальники цехов и служб уже рассаживались за длинным столом Кузьмина. Ромашов пристроился рядом с Петром Михайловичем Медведевым, начальником литейного цеха, прозванным на заводе Медведем.

Никто не изучал заводской климат, но многие замечали, что металл здесь быстро ржавеет, а люди обрастают прозвищами. И кажется, вроде бы наугад назовут человека, но пройдет месяц-другой — и то ли свыкнутся с кличкой, то ли сам обладатель ее успеет измениться, чтобы соответствовать прозвищу, но встретишь его и не сразу вспомнишь настоящее имя и отчество.

— Ты сегодня двенадцать контейнер-ров закинь мне! — прорычал Медведь, склоняясь к Ромашову. — Ср-рочно! — И он провел своей толстой лапой по горлу. — Режешь меня, парень!

— Хорошо! — коротко ответил Ромашов и замолчал. Кузьмин стучал карандашом, призывая всех к тишине.

— Начнем, товарищи? — спросил он. — Кажется, все в сборе…

— Давайте начинать! — буркнул уткнувшийся в свои бумаги заместитель директора по сбыту, прозванный на заводе Гвоздеглотом.

Несколько лет назад, будучи в загранкомандировке, заместитель директора сделал себе операцию по пересадке волос. И то ли операция оказалась мучительно-болезненной, то ли были другие, более веские причины, но с тех пор в уголках рта заместителя директора залегли горькие складки, и все лицо приобрело такое удрученное выражение, что первым делом хотелось спросить его: не желудком ли мается уважаемый товарищ? «Да что вы, право! — протестующе крутил головой заместитель директора и откидывал назад искусственные волосы. — Я своим желудком, ха-ха, гвозди могу переваривать!» Так и прижилось прозвище, и похоже было, что крепкий желудок Гвоздеглота способен переваривать не только гвозди…

— Давайте начинать! — повторил Гвоздеглот. — Александр Сергеевич задерживаются.

Гвоздеглот мог бы и не говорить этого. Все собравшиеся знали, что директор завода никогда не поспевает на столь ранние совещания. Как никак, шел Александру Сергеевичу седьмой десяток, и когда заводская «Волга» доставляла его в заводоуправление, он должен был отдохнуть после нелегкой дороги — отлежаться на диванчике в специально отгороженной от кабинета спаленке. На заводе все знали о спаленке, но никто не осуждал директора: ввиду полной незаменимости уйти на пенсию Александр Сергеевич не мог.

— Итак, товарищи! — сказал Кузьмин. — По основным позициям у нас дела обстоят более или менее благополучно. Самое слабое место — литейка. Недогруз литья — двадцать шесть тонн. Петр Михайлович! Слышите?

— Вывезем! — Медведь опустил голову, и шея его побагровела.

— Да, — сухо проговорил Кузьмин. — Сделайте одолжение. Не запамятуйте.

Медведь очень не любил, когда с ним так разговаривали. Простой, каким он считал себя, человек, Медведь и в других людях ценил простоту.

— Интерр-ресно… — с трудом сдерживая рык, спросил он. — А во что я отгр-ружать буду? В кар-рман себе? Контейнер-ря где?

— Валерий Александрович! — Кузьмин в упор взглянул на Ромашова. — Наведете вы порядок с контейнерами?

— Наведу! — ответил Ромашов. — Я прикинул, что все разговоры о контейнерах несколько преувеличены. На завод ежемесячно поступает около восьмисот контейнеров, а отгружаем мы от силы пятьсот. Чтобы наладить порядок, надо ввести жесткий график. В той же литейке контейнеры стоят неделями. А на сбыте? Там в одном контейнере глыба льда наросла… Наверное, до весны сбытовцы ждать собираются, когда она растает, чтобы контейнер загрузить.

— Жесткий график? — Кузьмин положил на стол ладонь, словно придавливая вспыхнувшие смешки. — А что? В этом есть резон. Я подготовлю приказ, чтобы движение контейнеров по заводу фиксировалось под роспись в специальном журнале. В конце каждого квартала будем подбивать бабки, и штрафы за простои высчитывать из премий непосредственных виновников.

— Я такой приказ не подпишу! — буркнул Медведь. — Это чер-р-рт знает что тогда получится. Бюр-рократы!

— Подписывать приказ будем мы с директором, — сухо проговорил Кузьмин. — А после моей твоя подпись, Петр Михайлович, только как исполнителя.

После планерки Гвоздеглот остановил Ромашова.

— Валерий Александрович! — он сжал вкрадчивыми, мягкими пальцами Ромашовский локоть. — Позвольте дать небольшой совет.

— Я вас слушаю, Игорь Львович… — насторожился Ромашов.

— Вы еще очень молоды, Валерий Александрович… Вы у нас самый молодой начальник цеха…

— Наверное…

— Точно! — мягко поправил Гвоздеглот. — И поэтому я хочу вам посоветовать: не увлекайтесь. Хотя бы первое время не увлекайтесь. Обопритесь в своей работе на более опытных товарищей. Нет-нет! — он протестующе поднял вверх пухлую ладошку. — Я не хочу сказать, что вы неопытный инженер. Напротив. На сборке вы прекрасно зарекомендовали себя, и я обеими руками голосовал, чтобы вам доверили цех. Но в любом деле, Валерий Александрович, есть своя специфика. И вы, я вас очень прошу, прислушивайтесь, пожалуйста, к советам старых снабженцев. Такие товарищи есть в вашем коллективе. Это и Облавадский, и Табачников…

Ромашов усмехнулся. Быстро, однако, сработала связь Табачникова с высшими сферами, на которую еще вчера столь туманно намекал Терентий Макарович. Ну что ж… Может, это и к лучшему. Теперь даже легче будет выгонять Табачникова.

— Большое спасибо за совет, Игорь Львович! — улыбнулся Ромашов. — Непременно приму к сведению.

И быстро отошел. Грустно и задумчиво смотрел ему вслед Гвоздеглот.

Термометр

Термометр пришел на завод полтора года назад, но уже не осталось такого цеха, где бы он не работал. Страдая манией отвращения к труду, Термометр редко задерживался на одном месте дольше месяца.

Свое прозвище он получил в первом механическом, когда зачастил в медпункт, пряча под мышками еще не остывшие яйца. Бюллетень на три дня обходился совсем недорого, если учесть, что яйца хозяйственный Термометр после посещения медпункта съедал. Месяца два эти фокусы сходили с рук, но в конце концов столь частые посещения смутили дежурного врача. Он поставил Термометру сразу два градусника, и когда те показали разную температуру, взбеленился.

— Раздевайтесь до пояса! — безжалостно потребовал он, не спуская глаз с пациента. Тут-то и открылась проделка.

— Идите… — холодно сказал тогда врач. — Этак вы мне все термометры передавите.

Термометр обматюгал его и, схватив со стола предназначенные на ужин яйца, покинул негостеприимный кабинет.

И конечно, не в имени дело, но с новым прозвищем Термометру еще сильнее, чем прежде, не хотелось работать. Ох, как не хотелось! Но и не работать было нельзя, и временами на Термометра накатывало… Мерещилось, что все вокруг только для того и живут, чтобы заставить его вкалывать. И, подозревая всех в стремлении просуществовать за его счет, Термометр становился совершенно несносным — устраивал скандалы в столовой и в раздевалке, изливая свою ярость на уборщиц и посудомоек.

Часто Термометра били, но от побоев тоска не проходила, и тогда Термометр уходил в загул. Последний раз такое случилось с ним три недели назад, еще в инструментальном цеху.

Вернувшись из прогула, Термометр столкнулся со сменным мастером Воробьевым, который поинтересовался, долго ли Термометр собирается валять дурака.

Термометр в то утро был не в духе.

— А! — отмахнулся он. — Учебные дни поставь, да и дело с концом. Вот уж правда про тебя говорят: дурной, как ворона!

И хотел пройти мимо, но мастер схватил его за локоть.

— Кто ворона? Это ты про кого, салага?!

— Я — салага!!! — Термометр замахнулся, чтобы как следует врезать тщедушному Воробьеву, но тот опередил его.

— Дерьмо ты! — поднимая Термометра с пола и усаживая возле станка, сказал он. — Ох, и дерьмовый ты парень!

Он вытер руки и, достав из кармана пачку папирос, закурил.

— Дай задымить… — мотнув головой, попросил Термометр.

Воробьев вставил в его разбитые губы папиросу и зажег спичку.

— Как ты в глаза-то мне теперь смотреть будешь? — спросил он. — Знаешь, парень, мотай-ка ты отсюда!

Термометр хотел уволиться с завода и уехать совсем, уехать в какой-нибудь нерусский город, где его — такого хорошего! — любили бы разные казахи и узбеки, но случайно услышал, что в цех переработки и хранения материалов требуются грузчики, и уже вечером в общежитском коридоре захлебывался от восторга его голос: «Это вам, придурки, не слесарем пахать… Это такая — поднять да бросить — работа, что любого мастера можно по матери послать, а он еще сильнее тебя уважать будет!»

Но так Термометр говорил три недели назад, а сегодня на него снова накатывало…

Вчера он маялся целый день, придумывая объяснение своему прогулу. Время от времени вскакивал с постели, и тогда даже в коридоре слышали его вопль: «Во! А я учебный день возьму, а?!» — но тут же голос сникал — Термометр вспоминал, что учительница месяц назад вычеркнула его из школьных списков. «А я сочинение ей напишу, а?!» — осеняло Термометра, и снова жизнь казалась прекрасной и безоблачной. Но бесполезно было спрашивать про сочинение хотя бы минуту спустя.

— Какое сочинение? — хлопая белесыми ресничками, Термометр смотрел на вас и — искренне! — не мог вспомнить, что́ собирался делать минуту назад.

В буфете Термометр долго стоял перед витриной и, наморщив лоб, мучительно размышлял: что взять? У него было всего две монетки: двадцать и пятнадцать копеек, а позавтракать хотелось так, чтобы хватило до трех часов, — в три часа должны были выдать получку.

После мучительных колебаний Термометр выбрал молоко, хлеб и рыбу. С этим завтраком устроился за столик рядом с Карапетом из карного. Надвинув на глаза широкополую шляпу, Карапет пил молоко и читал книгу.

— Интересная книжка? — спросил Термометр, озабоченно разглядывая рыбу.

Карапет оторвался от чтения.

— Да так себе… Про любовь…

Термометр понимающе кивнул и вздохнул: рыбы ему дали совсем мало. Обидно было, что не торгуют в заводских буфетах на карандаш. Бюрократы, торгаши хреновы… Термометр вздохнул еще раз и вдруг почувствовал, что на него накатывает, — Карапет с книжкой определенно действовал на нервы.

«Я работаю… — раздражаясь, подумал Термометр. — А этот… Этот книжки читает!»

Карапет допил свое молоко и, засунув книжку за пояс, встал, собираясь уйти. Но нет, не мог Термометр отпустить его.

— Про любовь-то читаешь только? — невинно спросил он.

Карапет ничего не ответил, густо покраснел и выбежал из буфета, Термометр захохотал вслед. Все в общаге знали о несчастной любви Карапета к охраннице Варе.

— Чего хохочешь? — неосторожно прикрикнула на Термометра не знавшая его буфетчица, — Доедай поживее и выметайся. Закрываемся.

Зачем она сказала так? Глупая, глупая женщина… Разве не видела, что на Термометра «накатывает»? Хотя, может, надеялась на помощь директора столовой Фрола? Совсем глупая женщина. Фролу предстояло работать — он замещал сегодня и жену-грузчика — до часу ночи, и разве мог он попусту тратить душевные силы? Да даже если бы Фрол и решился защитить ее? Разве остановился бы Термометр?

— Что-о? — он медленно поднялся из-за стола. — Что ты сказала?!

— Закрываемся мы… — пролепетала оробевшая буфетчица и бросила взгляд на Фрола, который возился у лифта с ящиками.

— Ах, ты су-у-ка! — завопил Термометр. — Ряшку наела, так думаешь, что работяг гонять можно?! А в морду не хочешь?!

Фрол, услышав крик, специально задержался у лифта, и Термометр буйствовал без помех. Он кричал и матерился до тех пор, пока буфетчица не разрыдалась. Стало чуть легче, но нужно было идти работать, и от облегчения не чувствовал Термометр никакой радости. Надувая щеки, вышел на рамку.

Двери сбытовского склада были раскрыты, и оттуда неслись похожие на щебетание ласточек голоса. Только более резкие, пронзительные. Термометр заглянул в дверь. В полутьме склада возле стеллажа с пускачом сгрудились немые девушки-упаковщицы. Они разглядывали что-то и, размахивая руками, щебетали. Они были так увлечены, что не заметили, как подкрался Термометр. А тот разглядел наконец карты с полуголыми русалками, анемично развалившимися в мутноватых сумерках фотобумаги. Такие карты продают в пригородных поездах цыгане и немые, а кто делает и кто покупает их — неведомо. Термометр повелительно протянул руку, и только теперь девушки встревоженно закричали, а та, что держала карты, быстро спрятала их за спину.

— Ну! — повелительно сказал Термометр и протянул лапищу к девушке. И девушка, как птица, пронзительно и горько вскрикнула, а плечи ее безвольно обмякли. Она разжала руку, и Термометр взял со вспотевшей ладошки карты. Не торопясь, полюбовался ими, а потом опустил в карман и, ухмыльнувшись, повернулся спиной к девушкам. Те встревоженно закричали, но Термометр даже не оглянулся.

Хлопцы уже работали…

Прокравшись за газгольдерами к козловому крану, Термометр осторожно выглянул: нет ли поблизости Миссуна? Мастера не было, и тогда, засунув руки в карманы, Термометр вышел к платформе.

— Ты где шляешься? — раздраженно поинтересовался у него бригадир.

Согнувшись, он пытался просунуть трос под домиком-упаковкой, но паз забило снегом и трос застревал.

— Брось! — закричал с другой стороны платформы Андрей Угаров. — Давай за край возьмем!

Бригадир матюгнулся и полез на платформу, чтобы отодрать бруски, которыми была зажата упаковка. Для этого требовалось ударить пару раз кувалдой — и брусок вылетел бы, но кувалды не было, и бригадир начал выколачивать брусок ломиком.

— Мать вашу так! — не выдержал машинист тепловоза. Он не уезжал, дожидаясь, пока освободят платформу. — Когда вы, наконец, кувалду себе заведете, а?!

— Ты у начальников наших спроси! — пробурчал бригадир, раздражаясь еще сильнее.

— Погоди, Максимович! — запрыгнул на платформу Андрей. — Давай вместе возьмем…

Они подвели ломик под брусок и, схватившись вдвоем за конец его, резко взяли на себя.

— Ну вот… — улыбнулся Андрей. — Всего и делов-то. Против лома нет приема…

Теперь трос удалось провести под станком, и Термометр, не дожидаясь приказа, сам полез на крышу домика. Поблескивая на солнце, подплыли к нему покачивающиеся на тросах крюки.

Начинался рабочий день.

По виадуку, возвышающемуся за почерневшей заводской стеной, весело катились машины, а здесь лениво переругивались на путях хлопцы. Загудели станки в цехах. Заскрежетал металл. Яркое апрельское солнце сверкало в закопченных стеклах, в лужах на разбитой дороге. Начинался обычный рабочий день.

Карапет

В карном дежурил сегодня Карапет.

Ему исполнилось двадцать пять лет, но жиденькая растительность лишь беспомощно пачкала румяные щеки, пухлый подбородок, и никто не решался дать Карапету больше восемнадцати.

Заступив на суточное дежурство, Карапет раздал электропогрузчики и карные тележки, а затем направился в буфет, где и нарвался на Термометра.

Конечно, зная Термометра, можно было считать, что Карапет легко отделался, но Карапет-то знал, что это не так. Уязвить его сильнее было нельзя.

Карапет любил охранницу Варю и хотя, подыгрывая ей, делал вид, что все это шутка, ревность терзала его. Особенно сильно с тех пор, когда Карапет узнал, что Варя гуляет с грузчиком Андреем Угаровым. И все знали это, и Термометр тоже знал.

Набрав воздуха, словно собирался нырнуть в воду, Карапет снял телефонную трубку.

— Она на Дражненскую проходную пошла… — словоохотливо объяснил Карапету начальник караула Бачилла. — Лапицкого подменить треба.

Бачилла был Вариным дядей…

— Спасибо… — пробормотал Карапет.

Он забрался в самый хороший дежурный кар и немедленно помчался к Дражненской проходной. Но Вари и там не было. На крылечке сидел Лапицкий и обдумывал беспокоившую его с утра мысль.

— Ты не в Дражню, мил-паренек? — поинтересовался он.

— Рано еще в Дражню, дед…

— Кто знает места, тому в самый раз… — вздохнул Лапицкий и, подумав немного, пожаловался: — А я ведь простудился, парень. Не мешало бы подлечиться…

И — горестный — он углубился в созерцание синичек, что прыгали по снегу, склевывая рассыпанные крошки.

Карапет оглянулся.

Здесь, у Дражненской проходной, где кончался завод и где сохранился даже кусочек нетронутого сосняка — десяток чудом уцелевших деревьев, здесь особенно чувствовалось, что наступила наконец-то запоздавшая в этом году весна. Хвоя на соснах ярко поблескивала в солнечных лучах. Иногда налетал с заводского поля ветер, и тогда ветки вздрагивали, и миллиарды солнечных искорок сыпались вниз, окутывая всю рощицу радужной пеленой. За соснячком строился цех. Там, в полутемном пространстве, медленно двигался самосвал.

— От, смотрю я… — задумчиво сказал Лапицкий. — Ведь любит же синичка сало, а все равно: клюнет раз, клюнет другой — и отлетит в сторонку… Се́рет. А воробей дак тот ест и ест… Куды в него лезет?

Долгие годы работы в охране развили в Лапицком его природные способности и несторожей он просто не понимал, как, впрочем, и те со своей стороны с трудом проникали в гармонию чувств и помыслов заслуженного охранника. Карапет минуты две недоуменно смотрел на Лапицкого.

— Ты, дед, зачем фильтров-то набрал? — спросил наконец он, кивая на распухшую сумку. — Куда тебе эта гадость?

— Гадость, говоришь? — Лапицкий задумался. — Не, парень… Это только кажется, что ненужная вещь, а если с умом подойти, то и фильтря в хозяйстве сгодятся. Вот посажу на их, к примеру, курицу… И будет сидеть — яйца высиживать. Очень, понимаешь ли, в этом смысле нужная вещь. Тепло-и-зо-ля-ци-он-на-я…

Лапицкий неожиданно прервал свои рассуждения, с интересом всматриваясь в спешащего к проходной парня.

— Ну-ну! — еще издали заговорил он с ним. — Опять с работы тикаешь, да?

— Да отчего ж тикаю? — запротестовал парень. — Просто иду…

— Идешь… — саркастически усмехнулся Лапицкий. — Нет, парень… Ходят с пропуском… — он хитро усмехнулся. — А у тебя небось пропуска-то нету, а?

— Почему же нет? — парень простодушно вытащил пропуск. — Вот он. Есть…

— Есть? — Лапицкий разочарованно вздохнул. — А я, парень, думал, в Дражню ты…

— Не! Да ты что, дед?! Я и не пью совсем!

— Не пьешь?! — Лапицкий от изумления даже привстал с порожка, на котором сидел. — А я что, пью, да?!

Парень испуганно проскочил мимо, а Лапицкий повернулся к Карапету.

— Ишь ты… Ведь повернется язык сказать, что я пью… Простудился я просто, а народ бог знает что думает…

— Да знают все, что не пьешь ты… — засмеялся Карапет. — Ты только не кричи об этом.

И он посмотрел на часы. С тех пор, как он оставил карное, прошло полчаса — и нужно было возвращаться назад.

— Ты Варе скажи, чтобы позвонила мне, — попросил он. — Не дождаться…

— Да вот же она идет! — заволновался Лапицкий. — Не видишь разве? А заодно… — он подхватил набитую фильтрами сумку и поставил ее на кар, — и меня, старичка, до центральной проходной подбросишь.

Варя заулыбалась, увидев Карапета.

— Ты не меня ли уж проведать приехал, Тимошка?

— Тебя… — ответил за Карапета Лапицкий. — Вот я расскажу Андрею-то про ваши свиданки, так он покажет обоим.

— При чем тут Андрей? — покраснев, спросил Карапет. — Что она, жена ему, что ли?

— Буду жена… — улыбнулась Варя.

— Будешь? А зачем?

— Да просто талончики в салон для новобрачных хочется получить… — насмешливо сказала Варя. — А если замуж не выйдешь, не дают их.

— Талончики? Я тебе и так их достану.

— Дурак ты, Тимошка… Дурак.

А что она могла сказать еще, если Карапет и познакомил ее с Андреем?

В тот день Варя дежурила на центральной проходной. Карапет уже давно пытался ухаживать за нею, но как-то очень по-своему, по-карапетовски. Вот и тогда…

— Я тебе жениха привел, Варька… — сказал он, кивая на высокого парня, что стоял рядом. — Его Андреем зовут. Он как раз жениться надумал.

Карапет хотел пошутить, но попал в самую точку. И ему нужно было предпринять что-нибудь в своих интересах, ну хотя бы объяснить Андрею, что сам любит Варю, но ничего не объяснил Карапет, расхваливал Варю на все лады — об этом Варе рассказал сам Андрей, — пока Андрей действительно не влюбился в нее.

«Впрочем, могло ли быть иначе? — подумала Варя и снова вздохнула. — Карапет и есть Карапет, и ничего тут больше не скажешь».

А Карапет в это время, надвинув на глаза широкополую шляпу, до боли закусив пухлые губы, гнал кар к центральной проходной, куда должен был попасть Лапицкий.

Хлопотун к тому же был парень. Карапет, одним словом.

Начальники

В зараздевалье, когда исчезли разогнанные Ромашовым кладовщицы и мастера, стало просторно и тихо.

Облавадский сегодня переходил на сбыт и сейчас перебирал скопившиеся в столе бумаги. Некоторые он откладывал в сторону, чтобы унести с собой, некоторые тут же рвал.

— Еще что-нибудь печатать надо? — поинтересовалась машинистка, вытаскивая из каретки отпечатанный приказ, в котором Табачникову объявлялся строгий выговор.

Облавадский хмыкнул.

— Я уже не работаю здесь. У него спрашивайте! — и кивнул на Мишу.

Тот в расстегнутой шубейке по-прежнему сидел за столом и, округлив глаза, пытался уследить за проворными движениями рук бывшего шефа.

— Нет-нет… — рассеянно отозвался Миша.

— Я тогда в заводоуправление пока сбегаю… — мило улыбнулась машинистка. — Ладно?

Миша даже не повернулся. Проворные пальцы Облавадского совсем загипнотизировали его.

Когда Миша впервые пришел в зараздевалье, ему казалось, что все будут довольны им и все будут его любить…

Вскоре заблуждение рассеялось.

Однажды в вечернюю смену, когда не предвиделось ни работы, ни начальства, Миша благодушно отпустил бригаду Русецкого на два часа раньше. Однако, спутав Мишины расчеты, появился в тот вечер Облавадский, и Миша, краснея и обливаясь по́том, соврал, что хлопцы ушли самовольно.

Разумеется, в следующую смену все раскрылось, и грузчик Романеня, встретив Мишу в узеньком коридоре, так притиснул к стене, что Мишины глаза выпучились, словно от изумления. Потрясающее открытие, что всегда приходится отвечать за свои слова и очень трудно, оказывается, быть удобным для всех, ошеломило Мишу. Взъерошенный и покрасневший, вернулся он в зараздевалье, и Облавадский отечески поинтересовался у него: не заболел ли он?

И хотелось Мише сказать о нечаянном открытии, но он только вздохнул и помотал головой. С тех пор и возникло внутри ощущение гнетущей тяжести. Миша задыхался, мучился, но не было сил, чтобы сбросить тяжесть, и оставалось только молча делать то, чему учил его Облавадский. Потом ощущение тяжести исчезло, вернее, не исчезло, а стало привычным, стало казаться, что и остальные живут так же… Миша мог часами неподвижно сидеть на стуле в зараздевалье, потея в своей шубе, и ему казалось, что это и есть работа…

И вот Облавадский уходил…

Миша смотрел на него выпуклыми, барашковыми глазами и не мог понять, как же теперь, без Облавадского, жить ему…

Пока Облавадский просматривал и рвал бумаги, а Миша безуспешно пытался отгадать, зачем он это делает, весовщица Сергеевна заполнила транспортные бумаги на платформы и вынула из сумочки зеркальце.

— Зеркальце какое хорошее, — похвалилась она, поправляя выбившиеся из-под косынки волосы. — Такое ясное… А в магазине купишь, так и смотреться противно.

Прихорашиваясь, Сергеевна делалась удивительно добродушной, словно хороший ласковый котик.

— Я его на помойке нашла… — Сергеевна убрала зеркальце в сумку. — И сумочку тоже там подобрала. Помыла и хожу теперь с ней. А что? Все для детёв стараюсь.

Облавадский поднял от бумаг голову и поверх очков внимательно посмотрел на весовщицу.

— Не ври, Сергеевна! Мы же вместе в магазин ходили, когда ты сумочку покупала.

Сергеевна фыркнула.

— Я тогда совсем другую сумочку покупала. Для дочки. А эту… Эту я на помойке нашла… Помыла только.

Она убрала сумочку в стол и встала.

— Пойду… Бумаги снесу на промышленную.

Сергеевна удивительно добросовестно переживала за работу. Когда она, запыхавшись, бежала, например, к транспортным воротам — а запыхиваться она начинала с первых шагов, — это переживание выплескивалось наружу, обретало зримые формы, и стыдно становилось видевшим Сергеевну в эти минуты, что не умеют они вот так же добросовестно работать.

На этот раз в дверях Сергеевна столкнулась с Ромашовым. Тот пропустил запыхавшуюся весовщицу и, нахмурившись, вошел в зараздевалье.

— Миша! Контейнеры уже в литейке?

— Не… — ответил Миша. — Б-бригада не освободилась… Там еще одну платформу со станками подали.

— Через полчаса, — перебил его Ромашов, — в литейке должно быть двенадцать контейнеров. И два на химикатах! — он придвинул к себе листочки, отпечатанные машинисткой, и, не присаживаясь, размашисто подписал их.

— Контейнеры сдать под роспись. — сказал он. — Возьми журнал.

Миша растерянно посмотрел на Облавадского, но тот уткнулся в бумаги, и Мише пришлось выйти из зараздевалья, хотя он совершенно не понимал, что можно сделать, если б-бригада на вагоне.

— Порядки наводишь? — поинтересовался Облавадский, не поднимая головы от бумаг.

— Навожу, — сказал Ромашов. — Чего же без порядка жить?

— Ну-ну, — вздохнул Облавадский. — Наводи…

Официально Облавадский работал сегодня уже на сбыте, но он все еще надеялся, что Ромашов одумается. Дело в том, что Облавадский, пользуясь переменами, твердо решил добиться для себя должности заместителя начальника цеха, и альтернативно предложил Ромашову или назначить его своим заместителем, или отпустить на сбыт.

Ромашов отпустил его…

Для Облавадского это было и неожиданно, и обидно. Ведь он, единственный из зараздевалья, в тонкостях знал всю работу и умудрялся среди этого бардака сводить концы с концами.

Все сегодняшнее утро Облавадский затаенно ждал, когда же запутается Ромашов в вагонах и контейнерах и обратится за помощью к нему. Но уходили, утекали драгоценные минуты, а Ромашов не спрашивал ни о чем, и — самое странное! — все как-то налаживалось у него, хоть и делал он все не так, как следовало делать.

— Весовщицы обижаются, что вы сократили одну… — сказал Облавадский вслух. — Видите: сейчас Сергеевна ушла на промышленную, а если подача будет, тогда что? Кто ответит по телефону?

— Машинистка… — задумчиво проговорил Ромашов. — А где она, кстати?

— Миша ее в заводоуправление отпустил…

— Отпустил?!

— Отпустил! — Облавадский в сердцах отодвинул от себя бумаги и снял очки. — Ну, ведь работают все. Ра-бо-та-ют! Вам это только кажется, что все отлынивают, а на самом деле тут всем хватает работы.

Да…

Все работали. Ромашов видел это. Работал Миссун, который до хрипоты кричал вчера в телефонную трубку, требуя сократить простои.

Работал Облавадский, который сам любил лазать по контейнерам, руководя погрузкой.

Работал этот Миша в своей пропотевшей искусственной шубе.

Все работали, и исправно, в полном соответствии с окладами тратились силы и нервы. Даже Табачников и тот разбрызгивал слюни вполне достаточно для своей зарплаты.

Все работали, бессмысленно растрачивая душевные и физические силы.

Ромашов усмехнулся.

— Знаете, почему я согласился отпустить вас на сбыт?

— Почему же? — голос Облавадского прозвучал как-то очень ровно.

— Потому что мы с вами оба умеем работать, но умеем… — Ромашов развел руками, — увы… по-разному. А мне нужно, чтобы все умели работать одинаково.

— Ну-ну, — Облавадский опустил голову. — Работайте… Попробуйте.

— Обязательно попробую! — ответил Ромашов.

Кошачья тревога

— Чего ты сопишь? — спросил у Миши водитель автопогрузчика. — Или девка вчера не дала?

Миша засопел еще громче.

— А я вот вчера своей засадил так засадил… — похвастался водитель. — Пришла ночью в одной рубашке… Стоит, задницу чешет. Ну, до́бро, что сразу убежала, а то бы вторым тапочком еще сильнее досталось.

Миша сразу позабыл о своих огорчениях.

— Значит, засадил, да? — утирая заслезившиеся от смеха глаза, переспросил он и снова захохотал.

— Засадил… — водитель, не отрываясь, смотрел сейчас на дорогу.

Разбитая дорога за градирней, склады и чахлые деревья были скрыты в густом тумане, окутавшем водоохладительную станцию. Внезапно в разрывах тумана возник автопогрузчик, идущий навстречу. Низко наклонив к земле лапы, он загораживал дорогу.

— Э! — досадливо сказал водитель. — Это еще что за носорог?

И, видимо, позабыв, что сигнал не работает, хлопнул по баранке. Потом высунулся в окошко и закричал, грозя кулаком:

— Ну куда ты прешь? Куда прешь?

«Носорог», очевидно, и сам сообразил, что на такой дороге не разъехаться, и остановился. Водители вышли из кабинок и начали совещаться, что теперь делать. Облака пара наплывали на них, и порою Мише казалось, что водители ушли куда-то, но вот в разрывах тумана, снова совсем рядом возникали замасленные ватники.

Миша впервые работал сегодня за стропаля и удивленно хлопал глазами, не узнавая заводскую окраину. Здесь, возле обшитого в косую линейку здания градирни, куда поступала из цехов нагретая вода и, разбитая на мелкие капли, продутая мощными вентиляторами, поворачивала назад к цехам уже охлажденной, здесь и кончался завод. Дальше горбились неотапливаемые склады, а за ними — мусорные ворота. Там сидел охранник, жег ящики и смотрел на подступившее к мусорным воротам заводское поле.

От постоянной сырости стены градирни заросли мхом. Тоненькие прутики деревьев торчали прямо из досок, и для них не существовало времен года. Еще в декабре раскрылись на деревьях почки, а сейчас листья уже увядали, словно наступила осень.

— Ну чего? — Миша вылез из кабины. — Так и будем стоять?

— Так ведь… — водитель почесал затылок. — Ведь сам видишь, не разъехаться нам. Ему с санками не сдать назад, а мне с контейнером тоже несподручно крутиться.

— Что же делать будем?

— Кто его знает — чего… Носорог в дурня предлагает перекинуться. А я? Я — как ты скажешь… Скажешь в дурня играть, в дурня играть будем. Скажешь еще чего робить, думать станем.

— Какие карты! Контейнеря грузить надо!

— Наверно, надо… — согласился водитель. — Только сам же видишь — не разъехаться. Давай в дурня сыграем.

Миша наморщил лоб. Пока все шло хорошо. Двенадцать контейнеров он завез в литейку, один — на химикаты, этот был последним.

«Черт с ним…» — уже готов был пробормотать Миша, но перед глазами встало лицо Таб-бачникова, и Мишу осенило.

— Ты контейнерь-то в сторону, в сторону поставь! — закричал он. — И назад двинься. Носорог проедет, а мы снова контейнерь подцепим. Что? Такую простую вещь не сообразить?

— Можно, конечно… — лицо водителя поскучнело. — Если тебе охота лишний раз на контейнерь лезть, валяй…

Миша только теперь сообразил, что придется забираться на контейнер без лестницы, но лишь махнул рукой: «Ставь!»

Прозвище начальника литейного цеха соответствовало его внушительной внешности и стало почти официальным. Даже на планерках порою так и говорили: «Медведь опять план завалил!», «Снова Медведь завод назад тянет!»

Слов этих Медведь очень не любил. Он опускал голову, толстая шея багровела, и, поводя головой из стороны в сторону, Медведь рычал негромко, махал своими ручищами и хрипловато ругался.

С зараздевальем у Медведя давно установились напряженные отношения. Литейке постоянно недодавали контейнеров, и отчасти из-за укоренившейся в Медведе привычки преувеличивать потребности цеха, отчасти из стремления перевалить на многострадальные плечи зараздевалья хотя бы часть вины за неритмичную отгрузку литья, Медведь всегда заказывал контейнеров вдвое больше, чем требовалось. Вот и сегодня он оформил заявку на двенадцать контейнеров, хотя и шесть-то загрузил бы с трудом. Во-первых, нечем было загружать, а во-вторых, — некому.

Побагровев, Медведь расписался в журнале и швырнул его в оробевшего Мишу.

Уронив по дороге попавший под ноги стул, подошел к окну. Необходимо было что-нибудь придумать!

Окно Медведевского кабинета выходило в переулок, на углу которого стояло зданьице медпункта. Морщась, Медведев разглядывал санитарную машину у медпункта, и приглушенное ворчание превращалось в тихий еще, но уже грозный рык.

— Опять кр-р-ровососы пр-риехали! Загр-рузишь тут…

Надо сказать, что на заводе выгодным считалось донорствовать. После сдачи крови отпускали с работы, а плюс давали три дня отгулов, и — хотя какая уж тут выгода? — одуревшие от завода сборщики, станочники и литейщики целыми бригадами шли сдавать кровь.

Директор завода запретил пускать донорские машины.

— Они с меня кровь пьют! — объяснил он начальнику охраны Малькову. — Не с них, а с меня! — и, подумав, добавил, что, может быть, потому и чувствует себя так плохо в последнее время. Дальше свою мысль директор развивать не стал, задремал на любимом диване.

Не любил донорские дела и Медведь.

— Кр-ровососы! — рычал он, впиваясь пальцами в подоконник. — Р-работать надо, а не кр-ровь сосать!

Отшвырнув ногою стул, он рванулся к телефону.

— Р-раечка! Р-разбуди ср-рочно дир-ректора!

И не прошло минуты, как медвежий рык обрушился на еще не очухавшегося от сна директора.

— Александр-р Сер-ргеевич! Р-работать кто будет, а? Эти, за кр-р-ровью которые, опять приехали! А сегодня зар-рплата! А у меня контейнеров тр-ридцать штук! Пускай назад забир-рают, если кр-р-ровососов пустили!

Медведь дождался, пока директор бросит трубку, и лишь тогда замолчал. Теперь все было в порядке. На этот раз грозу пронесло. Кровососы и контейнера прочно сцепились между собой в освеженном сном сознании директора, и можно было ничего не бояться.

Медведь даже и не догадывался, что́ он натворил. Словно бы сумрачные тучи нависли над заводом. Запрыгали в переключателях заводской АТС синеватые искорки-молнии, и вот — громыхнуло! Голос директора раскатывался сейчас по кабинету начальника охраны Малькова.

— Ты еще диверсантов на завод запусти, — задыхалась директорским гневом трубка, и Мальков ежился. — Сегодня получка! Ты что, не соображаешь ничего?!

— Через десять минут все выясню! — заверил директора Мальков. — Кто видел машину?

— Медведь видел! — директор бросил трубку и обессиленно откинулся на спинку дивана. После таких переживаний ему снова требовался отдых.

А Мальков на другом конце провода послушал короткие гудки в трубке и тогда расправил плечи.

— Бачилла! — рявкнул он.

В кабинет вошел начальник караула Бачилла и, вздрогнув, испуганно вытянулся. Перед ним стоял хотя и отставной, но по-прежнему грозный полковник Мальков.

— Во-первых, — отчеканил полковник, — отныне и далее до поступления соответствующих указаний. Особое внимание литейному цеху. Никакой липы. Отмечать пропуска только тем числом, когда вывозится продукция. Ясно?!

— Так точно!

— Во-вторых… — Мальков задумался, и железо пропало из его голоса. — Тут какие-то врачи появились на заводе. Разыщи их и выясни: кто, откуда, зачем? Если приехали за кровью, выясни, где будут стоять. Ясно?

— Так точно! — гаркнул вытянувшийся в струнку Бачилла.

На Бачиллу можно было положиться. Через десять минут он доложил, что «кровососы» не проникали на завод. На территории завода находится машина санитарной инспекции.

— Мал-ладец! — похвалил расторопного начальника караула Мальков.

Донорской тревоге давался отбой.

Между тем санинспекция планомерно разворачивала наступление. Врачи осмотрели заводскую столовую и обнаружили там столько голубей, что директор столовой Фрол вынужден был закрыться в туалете, чтобы не подписывать акт. Почувствовав решимость Фрола до конца держаться на этом рубеже, начальник санитарной комиссии решил изменить тактику и отправился инспектировать раздевалки.

Коты

В раздевалках жили коты…

Во время пересменок они забивались под шкафы и злобно посверкивали оттуда глазами, но как только стихал людской поток, вылезали и, урча, принимались рвать скомканные газеты — искали объедки. И хотя объедков оставалось немало, возле мусорных бачков не стихали жестокие, с ошалелыми криками драки.

Коты были нехорошими… Они жили обиженно на людей и ни на какие «кис-кис» или «коти-коти» не откликались. Злобно щерились, если кто-нибудь тянулся рукой, чтобы погладить. Никто не знал, как развелось столько котов на заводе; никто не помнил, когда это случилось. Старые рабочие только вздыхали и говорили, что так было всегда.

Этих котов, которые  в с е г д а  были на заводе, и обнаружила санинспекция.

Ответственным за санитарное состояние раздевалки числился Табачников. Об этом кривоватыми буквами было написано прямо на стене. Но где он? К кому бы ни обращались врачи, все разводили руками:

— Был здесь. А вон, вон, кажется. Тот, в конце коридора.

— А почему он бегает?

Трудно задать более глупый вопрос. На заводе все бегали… Почему же Табачников не имеет права бегать? И если он не давался в руки санинспекции, то, значит, были на это свои резоны. Дело в том, что Табачников уже успел выяснить намерения врачей и решил опередить их.

На секунду заскочил на склад и сразу брызнул слюною на карщика.

— Гоша! Гошенька! Пошли скорее, Гошенька!

— Ыэ-ыэ-э… — Гоша кивнул на загруженный кар, который собирался загонять в лифт. — Насосы… Ыэ-э… На конвейер… ы-ы, подавать надо.

— Потом! — Табачников оттащил его от кара. — Потом насосы. Сейчас котов нужно выловить!

— Котов?! — от изумления дар нормальной речи вернулся к Гоше. — Зачем?

— Быстрее, Гошенька! — простонал Табачников.

Однако выловить котов оказалось не так просто, как надеялся Табачников. Хорошо еще, что он вовремя сообразил и раскулачил аптечку. Плеснул на пол валерьянки, и коты с остервенением набросились на лужицу. Кошки падали прямо в валерьянку и катались по полу, собирая на себя драгоценный запах, а коты, по-дикому скалясь, лакали размешанную с валерьянкой грязь.

Гоша натянул брезентовые рукавицы и, резко нагнувшись, выхватил из когтистого, мяучащего клубка рыжего кота. Швырнул в брезентовый мешок, который наготове держал Табачников. Кот дико заверещал и рванулся назад. Хорошо, что Табачников догадался захватить из аптечки всю валерьянку. Щедро плеснул в мешок, и кот затих там. К рыжему скоро присоединился грязно-белый, затем черный, полосатый — один за другим летели коты в мешок, наполняя его вравганьем и когтями. Не давался только синий — испачкался, когда красили стены, — кот.

В это время и появилась в раздевалке санинспекция.

— Табачников?

— Да! — с достоинством отвечал Терентий Макарович. — Я — Табачников.

Слава богу, коты затихли в мешке, а синий уполз под дальние шкафчики.

— Что у вас за раздевалка? — возмущенно проговорил врач. — Вы посмотрите, какие стены! А коты? Это антисанитария…

— Где коты?! — возмущенно перебил Табачников. — Какие коты?!

— Где?! — у врача нервно дернулся глаз. — А вы не видели?! Не слышите, какая тут вонь? Да вон они!

И он нагнулся, чтобы увидеть под шкафчиком злобно щерящихся вонючих котов и — носом, носом! — ткнуть этого злосчастного Табачникова, на поиски которого ушло столько времени. Врач заглянул под шкафчик и… не увидел котов. Синий — единственный, оставшийся на свободе! — неразличимо слился в грязноватом полумраке со стеной.

— Где коты?! — входя в раж, вопил между тем Табачников. — Где коты, я спрашиваю?! Где?! Вот у Медведя в литейке — у того коты!

— А вонь? — растерянно пробормотал врач. — И вообще… Душ грязный, стены в подтеках… Антисанитария! Но главное, эта вонь…

— Нет! — перебил его Табачников. — Вы скажите, где вы котов увидели?! Где они, я спрашиваю! Если и был кот, то, значит, от Медведя прибежал. Вся антисанитария у нас от Медведя!

В это время притихший было мешок мяукнул, и Табачников раздраженно пнул его ногой. Мешок сразу ожил, судорожные конвульсии охватили его, ошалелый крик заполнил раздевалку.

— А в мешке у вас что? — взбешенный врач двинулся на Табачникова.

— Здесь? Детали здесь!

— Детали?!

— Да! Номенклатура!

— Покажите! — потребовал врач.

— Это секретные детали! — отчаянно выкрикнул Табачников и выскочил из раздевалки, закинув на плечо стонущий мешок.

От этой наглости врач растерялся. Когда же он бросился следом за Табачниковым, тот уже был на улице. Перед буфером движущегося грузовика перескочил дорогу и устремился на контейнерную площадку.

Сейчас ставили на машину пятитонник, и огромный грязно-бурый куб медленно плыл в воздухе.

— Ставь! — завопил Табачников. — Ставь!!!

Крановщица Лёдя высунулась из будочки, показывая руками, что контейнер идет на отправку.

— Ставь! Ставь! — сотрясаясь всем телом, заорал Табачников, и вот грязно-бурый пятитонный куб начал медленно опускаться. Табачников успел засунуть под него уже разрываемый когтями мешок.

Крик заглушил даже рев запускаемых на испытательном стенде моторов.

Табачников опустился на ящик с битым пускачом и вытер грязным носовым платком пот с лица. Рядом с ним стоял врач. Кулаки его были сжаты, а сам он как-то нервно дрожал:

— Ч-то, что в-вы с-сделали?

А крановщица так и не поняла, что́ случилось. Она подержала контейнер на земле, а потом, видя, что никто не подходит к нему, подняла вверх и аккуратно поставила на машину.

Грязновато-красное пятно — шерсть, окровавленные куски мешковины, изломанные кости, торчащие из нее — осталось на снегу контейнерной площадки.

— З-зачем? Зачем вы сделали это? — прошептал врач.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Об  э т о м  нельзя было говорить.

Мгновенно смолк неразборчивый шепот, и оцепенелая тишина повисла в старом гараже.

Первым опомнился Термометр.

Махая руками, он закричал, что ежели б дефективные не исчезали, от них жить было бы негде.

— Что они, деточки? Да?! — распалялся Термометр. — Если деточки, то чего они плодятся, как…

Термометр осекся.

Об  э т о м  тоже нельзя было говорить…

— А кто пойдет?! — закричал Термометр, заминая неловкость. — Где вы дурака найдете, чтобы  т у д а  пошел? Я не пойду, учтите. Чего мне, жить не хочется, да?

И он оглянул жмущихся в сумерки дражненцев.

— Ну что? Кто пойдет, а?

— Я пойду! — раздвинув молчаливых дражненцев, вперед выступил Андрей. — Я пойду, суки! Все равно кому-нибудь надо идти.

И неизвестно, чем бы закончился этот разговор, но тут радостный возглас учительницы отвлек внимание собравшихся от ссоры. Учительница стояла в углу гаража и держала в руках младенца. В углу было темно, но младенца почему-то все увидели среди дефективных, узколобых новорожденных, словно от него исходил свет.

— Ты со мной пойдешь! — Ромашов протянул Андрею руку. — Вместе пойдем.

— Идиоты! — закричал Термометр. — Кретины!

На этот раз осмотр недельного приплода обошелся без обычных шуточек. Торопливо разобрали новорожденных и, не разговаривая, разошлись по домам. Необычного ребенка унесла к себе учительница.

Несколько недель в Дражне только и говорили о ребенке, о том, что и растет он не так, как дефективные, которые за несколько дней становились совсем взрослыми, а так, как росли дети до  п о ж а р о в, это и было, наверное, самым главным чудом, поверить в которое оказалось труднее всего. Ребенок был оттуда, из того допожаровского мира.

А потом все разговоры прекратились, потому что ребенок исчез. Исчез вместе с учительницей. Такое тоже случалось в Дражне, и об этом тоже никогда не говорили, старались поскорее забыть…

Ромашов уже перебрался в пустующий дом Свата и часами сидел у окна, наблюдая за соседней заброшенной усадьбой. Вьюнки, опутывавшие забор Лапицкого, давно высохли, и за желтоватой сухой паутиной стеблей виднелись прутья из соржавевшихся гаек. Что-то гремело и лязгало в доме, а за темными стеклами бродили красноватые огоньки. В доме уже давно обитал один карлик, да еще иногда приходила на огород Помойная баба, но она в дом не заходила, молчаливо копалась в земле. Вот и сейчас она возилась в огороде, а на крылечке дома стоял карлик и поддерживал руками свисающий живот, принюхивался к ветерку, которым потянуло со стороны заводского поля.

— Давно он стоит так? — Ромашов кивнул на карлика.

— Давно… — ответила Помойная баба. — Стоит, ветер нюхает.

— Ветер?!

— Ветер… — Помойная баба тяжело вздохнула. — Худое все стало. И земля, и ветер. Из земли уже и не растет ничего. Картошки думала посадить, а начала рыться — опять станок откопала. Может, они с заводу плывут? Ну навроде камней…

— Не знаю… Может быть, и плывут… — рассеянно ответил Ромашов и прищурил глаза, пытаясь удержать промелькнувшую в голове мысль. Зашел в дом. Вытащил из-под стола неразобранную сумку, с которой ходил вчера в городские развалины, и торопливо открыл ее. Сумка была пуста…

— Собираешься? — раздался за спиной голос. Ромашов обернулся и увидел возникшего из густой полутьмы Андрея.

— Собираюсь…

— Так, значит, пойдем? А где? Не думал? Может, через Дражненскую?

— Мы пойдем там, где все пойдут…

Андрей внимательно посмотрел на Ромашова, но ничего не сказал.

— Мы доберемся до Промышленной и там будем ждать… — объяснил. Ромашов. — Когда  о н и  пройдут, следом пойдем и мы.

— Ну хорошо… — сказал Андрей. — Мне все равно. А когда пойдем? Утром?

— Нет… — Ромашов опустил глаза. — Надо идти сейчас.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ромашов сидел в своем кабинетике, когда в репродукторе трансляции с конвейера захрипел голос диспетчера сборки: «Товарищ Табачников! Срочно подайте на конвейер топнасосы!»

Ромашов перелистнул страницу и, впившись глазами в столбцы цифр, схватил карандаш. Он только еще вникал в цеховые дела и сейчас все время морщил лоб. Он перечитывал старые справки, запоминал и сопоставлял цифры простоев вагонов и остановок конвейера, и в нем росло то счастливое ощущение завода, которое испытывал он, работая на сборке, и которое нельзя было выразить цифрами и чертежами, но без которого скучной и неинтересной становилась работа. Снова пространство завода ощущалось, как гигантское существо, врастающее фундаментами и подземными коммуникациями в землю, а трубами и линиями электропередач — в низкое небо. И самое главное, что все это было непонятным образом неразрывно связано с самим Ромашовым. Иногда Ромашову начинало казаться, что все бесчисленные незримые нити, связующие прошлое с будущим — то заводское поле, которое будет, с тем, которое было, — через него и проходят…

Ромашов

«…КОНВЕЙЕР ОСТАНОВЛЕН! ТОВАРИЩ…»

Ромашов взглянул на динамик прямой трансляции и вскочил. Началось! Остановлен главный конвейер завода!

Ромашов, видимо, побил рекорд скорости передвижения по цеху, установленный утром Андреем Угаровым. Еще не смолк динамик, а он уже был на складе. Кар, загруженный топливными насосами, стоял возле открытого лифта.

— Где карщик?!

Кладовщица залопотала что-то в ответ, но Ромашов, не слушая ее, повернулся к Миссуну:

— Где хлопцы?

— Хлопцы? — Миссун задумался. — Хлопцы там… На путях. А в чем дело?

— Надо топнасосы подать на конвейер! — Ромашов решительно не мог уразуметь, почему раскатывающийся по всему складу голос динамика: «Конвейер остановлен…» — слышит только он и никто больше.

— А! — догадливо сказал Миссун. — Ну, я сейчас. Пойду кликну кого-нибудь… Они там, кажется, станки уже разгрузили.

И неторопливо зашагал к рамке. Ромашов посмотрел ему вслед и внезапно успокоился.

— Водил же машину… — пробормотал он и, взобравшись на подножку, плавно нажал на рычаг. Кар дернулся, но Ромашов сразу приподнял ногу, освобождая тормоз, и тележка плавно вошла в лифт.

На конвейере появление Ромашова не прошло незамеченным.

— Валерий Александрович! — ехидно сказал сменный мастер. — А я слышал, вы начальником цеха пошли на склады́.

— Так начальником и устроился… — невесело отшутился Ромашов, останавливая тележку возле насосной операции. — Только туда на эту должность и брали карщика. Ты лучше давай, Трофимович, включай конвейер.

— Ага! — сменный мастер подозрительно посмотрел на него. — А разгружать дядя будет?

— Сейчас грузчики подойдут, а пока с тележки берите, — Ромашов повернулся к диспетчерской будочке. — Поехали, Машенька!

Загремели цепи. Моторы медленно поплыли по линии сборки.

— А где грузчик-то? — сварливо спросил сменный мастер.

— Сейчас придет… — ответил Ромашов и тут же увидел в проезде грузчика Андрея Угарова.

— Вот он! — и замахал ему рукой. — Давай сюда!

Андрей недовольно хмыкнул, но все же подошел, принялся разгружать кар. Для него это оказалось минутным делом.

— И чего это вам все на склады… — залюбовавшись его работой, грустно спросил сменный мастер. — И начальника такого дали, и грузчики любо-дорого…

А Ромашов уже возвращался назад. С прямо зачесанными волосами, в легком пиджачке, он походил сейчас на мальчишку, и это ощущение усиливалось от порывистости и легкости его движений. Как мальчишку, тянуло сейчас Ромашова пристать к любому делу. Радостное ощущение, что все сделанное будет сделано именно так, как нужно, будоражило кровь.

На контейнерной площадке Ромашов увидел Табачникова и остановился. Светлые глаза потемнели.

— Я сегодня, Терентий Макарович, — жестко сказал он, — два дела сделал! Сам топнасосы на конвейер подал и еще — вас выгнал с работы.

Тяжесть, бо́льшая, чем пятитонный контейнер, обрушилась на Табачникова. Какая-то липкая гадость потекла из глаз. Он зауйкал, замахал руками, и Ромашов отодвинулся, чтобы его не забрызгала летящая по сторонам слюна.

Рядом с Ромашовым электропогрузчик поднимал в это мгновение поддон с ящиками. Ящики опасно накренились, и Ромашов, не задумываясь, подставил свое плечо, выравнивая их.

— Спасибо, начальник! — крикнул водитель.

— Езжай! — махнул рукой Ромашов. — По дороге, смотри, не развали!

Отряхнул налипшие на плечо древесные крошки и повернулся к Табачникову.

— Выгоню!

На втором этаже Ромашов полюбовался Гошей, неприкаянно бродившим по складу в поисках кара, и направился в свой кабинет — клетушку, прилепившуюся к лифту.

Сел за стол и посмотрел на часы. Двенадцать минут прошло с того мгновения, когда объявили по трансляции, что остановлен главный конвейер. Право же, на увольнение Табачникова он потратил не так много времени.

Ромашов усмехнулся и снова принялся за бумаги, но тут в кабинетик вошел Миша.

— Фу-у… — шумно выдохнул он. — Все контейнеря развез.

— Развез? — взгляд Ромашова сделался было жестким, но сразу помягчел. Что-то почудилось Ромашову в лице баранообразного мастера. — Хорошо. Иди тогда на второй этаж и командуй там. Теперь ты отвечаешь за снабжение конвейера.

— Я?! А Таб-б-бачников?

— Табачников увольняется… — Ромашов снова склонился над бумагами. Миша посмотрел на вихор, вздыбленный на макушке Ромашова, тяжело вздохнул и пошел к выходу.

— Пусть машинистка зайдет! — попросил Ромашов.

— Пошлю… — не оборачиваясь, чтобы не сбиться с пути, откликнулся Миша.

Жестокий романс. Начало.

Никто не посылал Андрея Угарова разгружать топнасосы. Когда его окликнул Ромашов, Андрей шел по своим делам. Он торопился на Дражненскую проходную.

Торопился к Варе.

Вчера они ходили в кино и после сеанса долго бродили по опустевшим улочкам.

— Ты Термометра знаешь? — неожиданно спросила Варя.

— Знаю, — Андрей внимательно посмотрел на девушку. — А почему ты спрашиваешь о нем?

— Так… — Варя опустила голову. — Просто так… А почему ты, Андрюша, никогда не рассказываешь о себе?

— Я убью его!

— Нет! — Варя остановилась, и светло-зеленые глаза ее стали беспомощными и прозрачными до самой глубины, где все измято, все болит сейчас. — Нет! Я очень прошу тебя: не надо. Я ничему не поверю, если это будут рассказывать про тебя другие. Я знаю, что ты все мне расскажешь сам.

Она говорила так, а Андрею самому становилось страшно — таким отчаянным холодом, как в пору безнадежно поздней осени, несло из Вариных глаз.

— Я расскажу… — пробормотал он и, расстегнув пальто, прижал к себе девушку, пытаясь отогреть ее.

Никогда и ничего не боялся Андрей, но сейчас стало страшно, и трудно было разжать отяжелевшие губы. О чем он мог рассказать Варе? О трех годах «общака» или о четвертом, когда вышел на химию?

Летюганск — хороший город, но жить в нем оказалось труднее, чем в колонии. И с каждым днем все темнее и темнее становилось внутри. Он возвращался в общежитие, и пожилая вахтерша, отмечая время, только вздыхала:

— Ой-ей-ёшеньки… Что коммунисты с людей ро́бят?

Она жалела Андрея, и еще темнее становилось от жалости. Тогда был конец декабря, но — какие декабри сейчас? — все вокруг таяло, как весной. Андрей собрал в ту ночь вещички и — без документов! — поехал в город, откуда его взяли четыре года назад.

На вокзале попросил таксиста отвезти в Северный поселок и, ожидая обычного отказа — таксисты неохотно ездили на тот край города, — посулил накинуть трешницу. Таксист лишь пожал плечами и молча включил счетчик. Через полчаса остановил машину.

— Приехали…

— Я же просил в Северный… — проговорил Андрей, вглядываясь в незнакомые кварталы новостроек. Таксист завез его совсем в другое место. Не было вокруг ни низкорослых домишек, ни кривых переулков, освещенных луной, где королевствовал он когда-то. Не было ничего знакомого в этих безликих, залитых мерцающим электричеством кварталах новостроек.

— А это и есть Северный, Андрюха…

Андрей быстро обернулся к таксисту и только теперь узнал в водителе Витька́. Того самого Витька́, которого — единственного из всей компании — не взяли тогда.

— Богатым будешь… — хрипловато сказал Андрей.

— А я и так богатый… — равнодушно ответил Витёк. — Куда дальше поедем?

— К тебе.

Андрей думал, что Витёк испугается, но тот молча кивнул и развернул машину. А потом на квартире, когда выпили водки, взял в руки гитару и запел про кривые переулки, про луну в холодном осеннем небе. Наклонив голову, Андрей смотрел на него и видел, что ничего-то не боится этот Витёк, что кучеряво устроился он в жизни, и сегодняшнее приключение не пугает, а даже нравится ему, и приятно Витьку́ петь сейчас рвущий сердце романс, в который безвозвратно ушли из кривых переулков уличные короли.

Андрей подумал так и сразу протрезвел.

— Все! — зажав пальцами гриф с дрожащими струнами, сказал он. — Кончилась музыка. Отвезешь меня в Летюганск, парень. Надо к семи успеть, а иначе — на проверку опоздаю. Понял?

Покладистый Витёк и тут не стал спорить. За всю дорогу до Летюганска они не сказали друг другу ни слова.

Андрей должен был рассказать все, но разве можно рассказать об этом?

— Если ты не хочешь рассказывать… — Варя плотнее прижалась к нему. — Не рассказывай…

— Я расскажу… — проговорил Андрей. — Я потом расскажу.

О вчерашнем разговоре и думал Андрей все утро. Станки уже сняли с платформы, и все хлопцы спрыгнули вниз. Наверху остались только Андрей и Сорокин: нужно было сбросить с платформы мусор.

— Слушай! — сказал Андрей, обращаясь к Сорокину. — Вот скажи: можно рассказать, что было, или нельзя?

— Нужно… — пробурчал Сорокин. — Если ты не расскажешь, то за тебя расскажут другие. Только еще хуже расскажут.

— Верно! — Андрей с любопытством взглянул на своего товарища. — А ты, Сорокин, оказывается, только с виду пришибленный!

— Высшая школа закончена… — буркнул Сорокин. — Не слышал, как на собрании говорили?

Андрей засмеялся.

— Хочешь, я тебя поцелую?

Сорокин молча отошел на другой край платформы.

— Поцелуй меня в задницу! — оглянувшись, ответил он.

— Ну, скоро вы там?! — крикнул с тепловоза машинист. — Долго еще ждать?!

— Да чисто уже все! — сбрасывая ногою брусок, прокричал в ответ Андрей. — Езжай!

Он спрыгнул с платформы.

— Максимович! — попросил он. — Я сорваться хочу. Если еще подача будет, звякни на Дражненскую проходную.

Бригадир цепко взглянул на Угарова и кивнул.

Андрей быстро зашагал к Дражненской проходной, чтобы рассказать Варе то, что он должен был ей рассказать. Но не дошел. По дороге перехватил его Ромашов.

— …Везет вашему цеху! — продолжал бурчать сменный мастер, но Андрей уже разгрузил насосы.

— Везет-везет… — передразнил он мастера, вставая на подножку кара. — Это вашему цеху везут и везут. Как в прорву.

Так и не удалось ему выбраться к Варе. Когда подогнал кар к лифту, из-за ящиков вынырнул бригадир.

— Я звонить иду тебе! Силумин подают.

— Иду… — хмуро кивнул Андрей.

Голуби

Рационализаторское предложение Табачникова быстро распространилось по соседним цехам и отделам. Через час весь завод пропах валерьянкой, а директор — он уже успел отлежаться после разговора с Мальковым, — обходя цеха, чувствовал себя превосходно. Он не схватился за сердце, даже увидев разрушения, учиненные ночью инструментальщиками. Их цех переезжал в новое здание, и на прежней квартире они проломили стену и разворотили фундамент. Но запах валерьянки успокаивал. Со спокойным сердцем директор уехал на совещание в управление.

Хуже обстояли дела у Фрола.

Голубей валерьянкой было не взять, да к тому же еще и летали эти наглецы.

Выбравшись из туалета, Фрол позвонил Сергеевне, но и та ничего не присоветовала.

— Какие голуби? — спросила она, и Фрол услышал шорох развертываемой бумаги. Должно быть, теща собиралась обедать. — Колбасу-то копченую привезут?

— Не знаю… — раздраженно ответил Фрол. — Еще не привезли.

— Сразу позвони! — строго сказала Сергеевна. — Алеше надо на свадьбу.

— Позвоню… — Фрол бросил трубку.

Сейчас, когда все столики были свободны, помещение столовой казалось особенно огромным. Голуби же спокойно сидели на подоконниках, на поперечных балках и только время от времени неспешно перелетали с места на место.

Фрол уселся посреди зала и тоскливо подумал, что голубь, в сущности, является символом мира, и если он и се́рет немножко на обеденные столики, то разве это страшно? В конце-то концов, на этих столиках и без голубей столько грязи! И почему, интересно, санинспекторы решили, что голуби в столовой от нерадения? А может быть, они специально здесь, чтобы вся столовая являлась как бы наглядным напоминанием о необходимости бороться за мир. И зачем только санинспекцию занесло сюда? Нет, чтобы приехала какая-нибудь комиссия, например, по наглядной агитации… Как же… Дождешься на этой работе. Кроме санинспекторов да народных контролеров, не с кем и поговорить. Ну разве можно так жить?

Жить так было нельзя, но Фрола выручил заглянувший в столовую Карапет.

— Ты этого… — посоветовал он. — Ты мелкашку попроси у Малькова.

— Карапет! — вскричал Фрол. — Да ты ж голова! Да я… Хочешь, я…

Он хотел пообещать Карапету копченой колбасы, но вспомнил суровый наказ тещи и только потрепал находчивого друга по плечу.

Мальков долго не соглашался, но Фрол с самого начала знал, что винтовку он получит. Каждый день жена Малькова забирала в столовой два бидона с объедками для кабанов, и деться Малькову было некуда.

Первые выстрелы оказались неудачными… Ударившись в потолок, пули рикошетом прыгали по стенам, сбивая штукатурку.

— Дай! — прищурившись, проговорил Мальков. — А то ты руками трясешь, словно бабу первый раз щупаешь.

Щелкнул выстрел, и голубь шмякнулся на пол.

— Так-то… — кривовато усмехнулся Мальков и передернул затвор. Со звоном вылетела пустая гильза и покатилась по полу.

Среди голубей началась паника. Роняя на столики перья, они бились под потолком, но пули настигали и здесь. Несколько птиц, неуклюже расщеперив крылья, бились на полу. Фрола охватил нехороший азарт. Он схватил за крыло подраненного голубя и — с размаху! — ударил его головой о радиатор батареи парового отопления. Грязно-серыми хлопьями брызнуло что-то на желтую стену.

Смерть пьянила. Когда Мальков вставил в винтовку новую обойму, Фрол снова взял мелкашку в руки. Первые два выстрела удались — голуби тяжело шмякнулись на каменный пол, но третьей пулей — Фрол слишком низко опустил прицел — вышибло стекло. Еще одно окно разбили обезумевшие от страха голуби.

Скоро все было кончено.

В окна вставили картонки. Уборщица вытерла со столов кровь. Мертвых голубей сложили в мусорные бачки и вытащили в коридор. Все еще багрово-красный, Фрол ходил по столовой и потирал руки.

— А что? — сказал он. — Их ведь, к примеру, и приготовить можно.

— Почему нельзя? — отозвался Мальков. Он аккуратно запаковывал винтовку в чехол. — В войну за милую душу ели. Да и потом тоже. Это сейчас они всякую гадость жрут…

— А давай сварим их! — предложил Фрол. — Дичь все-таки.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда поднялись по пригорку и вышли на заводское поле, идти стало труднее. К вечеру здесь поднялся ветер, он нес с городских развалин кирпичную пыль. Пыль царапала кожу, забивалась в складки одежды. Идти было трудно, а под ногами — красная — сухо шуршала трава.

Ромашов знал, что ветер вскоре должен стихнуть, может быть, это случится ночью, а может быть, к утру, но обязательно случится, и тогда снова, захлебываясь, заплачет завод, и рыдающие звуки понесутся во все стороны, раскатываясь эхом в городских развалинах, достигнут Дражни, разбудят всех, и снова дефективные побегут к заводу, чтобы больше уже не вернуться назад.

Ромашов мог бы рассказать про это Андрею, но тогда пришлось бы рассказывать  в с е, и поэтому Ромашов молчал.

Идти навстречу ветру было трудно. К зданию промышленной станции они подошли, когда уже наступила ночь.

Промышленная тоже не пострадала от  п о ж а р о в, все здесь осталось прежним, и, пробравшись в затишек за стеною, Ромашов вытащил из кармана чистую тряпку и стер с лица кирпичную пыль.

— Смотри! — сипло прошептал Андрей, и Ромашов оглянулся. Мимо станции по тропинке, вьющейся в зарослях кустов, сгорбившись под тяжестью мешка, шла в сторону завода Помойная баба.

— Ну, я сейчас ей… — пригрозил Андрей, но Ромашов остановил его.

— Подожди… Спрячемся, посмотрим, куда пойдет.

Когда зашли в помещение промышленной станции, Андрей сразу задвинул за собою защелку на дверях.

— А все-таки жаль, что не остановили ее… — задумчиво сказал он. — Интересно все же, она на завод идет?

— Наверное, на завод… — ответил Ромашов. Опершись руками на подоконник, вгляделся в смутное пространство заводского поля. — Она же с мешком…

Он говорил машинально, думая совсем о другом. Ветер, еще минуту назад крутивший над полем кирпичную пыль, стих. Ни один листочек не шевелился сейчас на кустах.

Тускловатый, неохотно занимался рассвет. Дымчатые космы красной травы заглушили железнодорожные пути, опущенный шлагбаум. Чуть в стороне от него стояла бурая от кирпичной пыли будка. Там Ромашов уже был…

Неделю назад, когда пропала куда-то учительница с ребенком, Ромашов пришел сюда и долго сидел в будке, смотрел на черную заводскую стену и все пытался вспомнить что-то очень важное, и уже, кажется, вспомнил, когда резко и неожиданно зазвонил стоящий перед ним телефон.

— Это ОТиЗ? — раздался в трубке женский голос.

— Какой, к черту, ОТиЗ?! — ответил Ромашов, досадуя, что перебили совершающуюся в нем мысль. — Это Ромашов!

Он бросил трубку и, только зацепившись взглядом за черную, обугленную стену завода, вспомнил, что телефон не мог звонить, что…

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Ромашов?! — мотнув головой, Сергеевна уставилась на Ромашова, что сидел сейчас в зараздевалье, перебирая бумаги, которые не успел уничтожить Облавадский.

— Да! — не поднимая головы, сказал Ромашов. — В чем дело?

Сергеевна изумленно перевела взгляд на телефонную трубку и осторожно повесила ее. Этот аппарат отключили еще два года назад, но унести позабыли, и он так и стоял без дела, пока сегодня Сергеевна, разгоряченная поисками пропавшего ОТиЗа, не схватила с него запылившуюся трубку.

И ведь это Ромашов завел Сергеевну на поиски ОТиЗа. Кажется, он специально и занялся бумагами, чтобы укараулить весовщицу. Когда Сергеевна вернулась с промышленной, сразу начал выпытывать: где пропадала та три с лишним часа? Да какое, спрашивается, его дело?! Сергеевна сама знает свою работу! Что? Контейнера тут привезли без нее? Два вагона силумина подали? Это, конечно, меняло дело, но Сергеевна не привыкла уступать. Была бы вторая весовщица, заявила она, и был бы порядок. Что? И одной можно справиться? Что? По магазинам не надо шляться? А одной можно работать? Она и так разрывается тут, бегает, а никто этого не видит, не замечает! Да она сейчас, она сейчас в ОТиЗ сообщит, пускай ее работу прохронометрируют! Вот!

— В чем дело? — раздраженно повторил Ромашов. — Дозвонились в ОТиЗ?

Сергеевну спасла вошедшая в зараздевалье Варя.

— Что? — обрадовалась Сергеевна. — Случилось что-нибудь, милая?

Варя зашла в зараздевалье узнать, где работает сейчас бригада Андрея, но вопрос Сергеевны смутил ее.

— Нет, ничего не случилось… — пробормотала она. — Я… просто я хотела… Понимаете… я хотела узнать…

— А! — догадливо сказала Сергеевна. — Насчет работы узнать!

— Ага… — Варя покраснела. — Помните, вы говорили, что у вас место есть…

— Место? — Сергеевна с негодованием взглянула на Ромашова, продолжавшего смотреть на нее. — Место есть. Только ты, милая, не согласишься идти на такое место!

— Почему же? — запротестовала Варя. — Может, и пойду. Я работы не боюсь. Мне только чтобы с людьми работать. А то в охране… — она виновато улыбнулась. — Совсем от людей отобьюсь.

— Пойдешь? — Сергеевна даже задохнулась от возмущения. — Даже я здесь не справляюсь одна, а эта соплюшка не боится, видите ли!

И обида на Ромашова с новой силой вспыхнула в ней. Сергеевна вся подобралась и схватилась за телефон.

— Сейчас, сейчас… — набирая номер пропавшего ОТиЗа, пробормотала она. — Сейчас я дозвонюсь в ОТиЗ. Пускай хронометражиста посылают. Пускай нашу работу хронометражируют. Пусть знают, что… ОТиЗ?! Але-але! Это ОТиЗ, да? Скокову мне! Ско-ко-ву!

Наконец-то дозвонилась Сергеевна до ОТиЗа.

— А вы, девушка, действительно хотите работать здесь? — спросил Ромашов, вставая.

— Ага! — кивнула Варя. — Меня дядя на завод устроил… Он в охране работает… Бачилла его фамилия. А в охрану я пошла потому, что общежитие сразу не давали, а из деревни два часа ездить. А сейчас выхлопотали общежитие, вот и хочется — поближе к людям пристроиться…

Ромашов внимательно выслушал это сбивчивое объяснение.

— Хорошо! — сказал он. — Я думаю, вы справитесь с нашей работой.

Силуминовые тонны

Днем завод высасывал все взрослое население из обширных городских районов. Люди работали здесь близко друг к другу, на виду у всех, и тем не менее — так казалось Сорокину — ничто, кроме завода, кроме грохота, визга и скрежета металла, превращающегося в ярко раскрашенные моторы, не связывало их, и весь завод был заполнен не людьми, а гулко-бесконечными одиночествами людей. Очень мало требовалось от каждого отдельного человека, чтобы выпускать необходимую продукцию, какая-то совсем крохотная часть того большого, что называется Человеком, и только в этом крохотном и соприкасались здесь люди…

Так думал Сорокин, греясь возле плавильной печи. Он ждал, когда подадут на цеховые пути вагоны с силумином.

Грязно и неуютно было вокруг. Давно заросшие мохнатой копотью аэрационные фонари на потолке и стекла в заржавевших стальных переплетах уже не пропускали дневной свет. Зато горело в форсуночных печах пламя. То и дело языки его вырывались наружу, багровыми сполохами озаряя пространство. По земляному полу ползли клубы дыма. Прожекторные лампы с трудом пробивались сквозь пыльный воздух, а где-то вверху, в бесконечной, теряющейся в дымных сумерках высоте, под самым потолком, бесшумные в этом грохоте, словно летучие мыши, распластавшие крылья, двигались кран-балки. В своих железных когтях они проносили ковши с расплавленным металлом — и тогда жаром опаляло голову зазевавшегося человека.

Литейный цех начинался с железнодорожного полотна, куда тепловозы заталкивали груженные силумином вагоны, и затихал у темно-бурых ворот, где на поддонах, в банках и контейнерах успокаивались готовые отливки. А между железнодорожным полотном и этими бурыми воротами простиралось огромное — в несколько гектаров — пространство, на котором двигались сотни людей. Люди работали, разговаривали о своих делах, пили молоко из бутылок, спорили, огорчались и радовались, и все они были одиноки…

Сорокин, сутуловатый, похожий на изогнутый болт грузчик, грелся, протянув к плавильной печи озябшие руки. Здесь было темно, лампы не горели, и жидкий, мусорный свет из окна не освещал предметы, а лишь нащупывал их очертания. Из печи тянуло теплом. Там, флюоресцируя, переливалось блескучее серебро плавки.

Сорокин, даже если бы захотел, не сумел бы рассказать, о чем думает сейчас… Не мысли, не слова возникали в нем, а видения… Какой-то бесконечный, уныло истощался осенний денек, и пасмурное низкое небо, темнея, сливалось с землей. Чадно таяла в огне безвольная, пожелтевшая ботва, и он, Сорокин, сидел у костра и пек картошку, не зная, вернется ли еще на землю день или уже наступил конец света…

— Греешься? — раздался за спиной голос.

Сорокин, растерянно помаргивая, обернулся. К печи подошел литейщик в войлочной шапке.

— Греюсь! — Сорокин слабо улыбнулся. — На костер похоже…

— На костер? Почему?

— Греет… — Сорокин пожал плечами. — Потому и похоже.

— Похоже, говоришь? — литейщик чуть подмигнул Сорокину. — А что? Греет, конечно… Только картошку-то все равно не испечь?

И странно, хотя и не изменилось ничего в цехе, залитом мусорным светом, но показалось Сорокину, что посветлело вокруг, разошлась темнота, сжимавшая его.

— Боюсь я… — кашлянув, сказал он. — Боюсь, что свет совсем кончится.

— Свет-то? — литейщик покачал головой. — Не, я думаю, поживем еще…

И еще бы постоял Сорокин, поговорил бы с этим неторопливым человеком в войлочной шапке, но снизу его окликнул Сват:

— Пошли, Сорокин! Поба́чь, сколько нам печальной работы тащат!

Сорокин вздохнул и начал спускаться по металлической лестнице вниз.

Туда, к бурым воротам, где затихало остывающее на поддонах, в банках и контейнерах литье, доносился только слабый серебристый звон, а здесь, на железнодорожном полотне, все грохотало.

— Шабаш, хлопцы! — бригадир вышвырнул брусок с такой силой, что, ударившись в верхушку силуминовой горы, тот обрушил ее. — Надо перекур робить…

Вытирая пот, грузчики молча расселись по всему вагону. Несколько минут никто не двигался, но вот один полез в карман за сигаретами, и все зашевелились.

— Еще вагон тащат! — сказал, выглядывая в дверь, Андрей.

— Добрый кусок работы на сегодня будет… — вздохнул Сват.

— У-у-у! — Термометр швырнул на пол шапку. — И декабристов ведь отпустили, с-суки!

Декабристов — так звали на заводе суточников, которых привозили на заводском автобусе и использовали для горящей работы — действительно отпустили, и помощи ждать было неоткуда. Все подавленно молчали, а Термометра буквально корчило от одной только мысли, что придется разгружать еще вагон силумина.

— С-суки! С-суки! — Термометр ударил кулаком по стенке вагона и принялся беспорядочно материть и хлопцев, и начальство, и суточников — всех знакомых и не знакомых ему людей. Потом замолк и угрюмо опустился на обледеневшие силуминовые бруски.

Тягостное молчание прервал Сват.

— Ты вот расскажи-ка, приятель, — обернулся он к Сорокину, — как ты все-таки в похмелюшник попал?

— Я же рассказывал… — Сорокин жадно затянулся, и плечи его стали еще острее. — Забрали…

— Да врет он, врет! — вскочил Термометр. — Он сам милицию вызвал! Позвонил мусора́м, вот они и приехали. И забрали его!

— Ты чего несешь? — не вставая, Андрей Угаров ухватил Термометра за ворот фуфайки и легко подтянул к себе. — Может, язык прищемить, паскуда?!

— Отпусти его… — виновато попросил Сорокин. — Он правду говорит. Сам я и вызвал милицию…

— Рассказывай тогда! — потребовал Андрей и оттолкнул Термометра.

Сорокин уже полгода жил в общежитии — огромном четырнадцатиэтажном доме, заселенном холостыми парнями. Жили в общаге весело. В дни получек участковый избегал подниматься наверх. Жестокие — в кровь! — драки были так же обычны на этажах, как насморк. Редкие выходные кончались без происшествий.

В ту субботу Сорокина разбудил шум в коридоре. Там столпились ребята и спорили, с какого этажа выбросили сейчас человека. Сорокин торопливо оделся и вместе со всеми вышел на улицу.

Возле общежития, в гниловатой, вытаявшей из-под снега траве, лежала светловолосая девушка. Она была мертва, но открытые глаза ее смотрели прямо на Сорокина. И уже тогда стало жутко, но вокруг толпились люди, и Сорокин спрятался за их спины.

Скоро завыла сирена. Словно ножом масло, разрезая толпу, почти вплотную к убитой подкатили машины. Из распахнувшихся дверок выскочили милиционеры.

Старший — немолодой уже мужик в капитанской шинели — осторожно ступая, чтобы не испачкать ботинки, обошел вокруг девушки, потом задумчиво посмотрел на общежитие и, высмотрев что-то, махнул рукой. Четверо милиционеров сразу побежали к входу в общагу, а следом за ними двинулась и толпа.

Сорокин еще раз оглянулся на девушку и снова поежился. По-прежнему она смотрела прямо на него.

Когда Сорокин, поминутно оглядываясь, обошел общежитие, из дверей уже выводили чернявого парня. Закатывая глаза, он пытался вырваться, хрипел, но милиционеры крепко держали его за руки.

Потом приехала еще одна машина. В нее погрузили тело убитой, и толпа общежитских потихоньку стала редеть. Многие заторопились к магазину. Побрел в магазин и Сорокин.

Проснулся он уже в воскресенье, под вечер. В комнате никого не было. Висели по углам сумерки. Посреди комнаты стоял стол, залитый красным вином, на полу валялись пустые бутылки и банки из-под консервов.

Сорокин с трудом встал с кровати и шагнул к выключателю. Но, еще не включив света, оглянулся. На кровати соседа лежала убитая девушка и, раскрыв глаза, смотрела на Сорокина…

— А дальше что? — спросила сверху крановщица. Высунувшись из будочки, Лёдя сидела прямо над хлопцами и внимательно слушала этот необычный рассказ.

— А дальше ничего… — Сорокин опустил глаза. — Не сообразил я, что померещилось. Побежал на вахту, позвонил в милицию. Помню только, что трубка в руке прыгала. Так, говорю, и так… Девушка, говорю, в нашей комнате лежит. Какая, спрашивают, девушка? Убитая, отвечаю… Ну, вот и приехали они. Никого не нашли, конечно, и, чтобы пустыми не ехать, свезли меня в вытрезвитель.

Он поплевал на окурок и отбросил в сторону.

— Да… История… — бригадир встал. — Ну что, хлопцы, поехали дальше кататься?

— Банками теперь надо, — сказал Андрей. — Высоко стало кидать.

— Банками… — согласился бригадир и задрал вверх голову. — Лёдя! Банку вези!

— Не хочу… — засмеялась наверху крановщица.

— Как это не хочешь? — пошутил языкастый Сват. — Не маленькая уже. Должно хотеться.

Лёдя покраснела. Кран загудел, и вот из пыльных сумерек цеха, покачиваясь на цепях, выплыла бурая от ржавчины банка, похожая на гигантский детский совок с отломанной ручкой. Разгрузка замедлилась. Банку закидывали быстро, но пока крановщица везла ее в сторону от полотна и там высыпала, приходилось ждать.

— И давно у тебя это? — Термометр покрутил возле виска пальцем.

— Давно. — Сорокин смутился. — Только я так, хлопцы, думаю, что не психопат я все-таки. Просто, понимаете, стыдно вдруг сразу станет, невмоготу стыдно, а потом и начинается это.

— Стыдно?! — Термометр захохотал.

Но снова подплыла банка, снова оглушительно загрохотали бруски, ударяясь о железное дно.

Сорокин не умел говорить долго. Когда догрузили банку, он поднял с пола яблоко, оставшееся в вагоне, должно быть, еще с прежнего рейса. Яблоко было мерзлым, но Сорокин равнодушно жевал его, снова отстраняясь от всех. И снова не мысли, а картины без конца и начала плыли перед его глазами, и снова не было в них ничего особенного, кроме того, что это и была вся его жизнь.

После института Сорокин восемь лет проработал в КБ, которое размещалось в здании бывшей тюрьмы. Окна кабинетов выходили во дворик, и хотя решетки и сняли, страшно было, особенно с верхних этажей, смотреть на замкнутое кольцо тропинки, выбитой в камне ногами заключенных. Однажды, разглядывая тропинку, и почувствовал Сорокин, что все стены насквозь пропитались горечью несвободы и боли…

— Он что, совсем один здесь? — вполголоса спросил Сват у бригадира.

— Один…

— А дети, жена?

— И жинки нема… — жалостливо ответил бригадир.

— Дак что? — спросил Сват. — Совсем русский Ваня, да?

— Да… — кивнул бригадир. — Очень несчастливый человек.

Но уже исчез из памяти дворик с тропинкой, выбитой ногами в камне. Снова возник костер. Когда? Где это было? Осенью… Наверно, осенью… После смены Сорокин шел на заводское поле, сооружал из обломков старых ящиков костер и пек картошку, бездумно глядя на языки пламени.

Сорокин поднял глаза и увидел, что Андрей Угаров неподвижно смотрит на него.

— Тебя с инженеров-то, — спросил он, — по какой татуировке сняли?

— За прогулы… — Сорокин вытер о штаны испачканные яблоком руки. — Мне потом этот, ну, который начальник сейчас у нас, помог. Он тогда на сборке работал. Подошел однажды к костру. Чего, говорит, сидишь? А я что? Думаю, куда ночевать идти. Так он к себе отвел. Четыре ночи ночевал у него, а потом он мне общагу выхлопотал…

— Ромашов ничего мужик, — кивнул бригадир. — Нет у него железобетонного отношения к работяге, хоть и строгий. Что? Неправильно я говорю, Андреевич?

— Чего ты у меня спрашиваешь?

— Ну, он же вроде квартировал у тебя…

— Ну и чего?!

— Как это чего?! — возмущенно влез в разговор Термометр. — Раз квартировал у тебя, значит, ты теперь требуй льготу себе!

— Ага! — сказал Сват. — Сейчас Ромашов сюда прибежит за меня силумин выкидывать.

— Ну и дурак ты, дед! — Термометр наморщил лоб. — На кой хрен ему силумин выкидывать? Ты давай требуй, чтобы он тебя на теплое место пристроил!

Сват насмешливо прищурился, но Андрей не дал ему говорить.

— Чего ты, Андреич, объясняешь ему? — спросил он. — Ведь эта падаль все равно человеческого языка не понимает!

— Я-то все понимаю! — ощерился Термометр. — Ага! Термометр не понимает… Просто не верю я никому, это да! И в то, что такими хорошенькими друг перед другом выставляетесь, тоже не верю! Врете все! На самом деле только и думаете, как бы, не трудясь, жить! Только блата у вас нет, потому и вкалываете! Не верю я, что люди хорошими бывают! Все — дерьмо и хорошими только прикидываются! И вы тоже!

— Сам ты дерьмо! — Андрей зло сплюнул. — Твое счастье, что руки об тебя, паскуду, марать не хочется!

Такие разговоры возникали в коротких промежутках, когда дожидались, пока Лёдя подаст в вагон пустую банку. Но вот снова выплывала банка из мутноватых сумерек цеха. Останавливалась, покачиваясь у дверей вагона, и грузчики, разом схватившись за нее, втаскивали в вагон. И снова — вначале оглушительно — гремели о железное дно силуминовые бруски; потом гром — банка наполнялась — делался глуше. И снова гудение крана, и серебристый — издалека — звон. Это в темном углу цеха высыпала Лёдя бруски из банки. И снова короткая передышка.

— Не… — вытирая рукавом спецовки пот со лба, проговорил бригадир. — Ромашов настоящий мужик. Он, как Омелин… Помните, годов десять назад Омелин у нас робил?

Никто не помнил Омелина.

— Жаль… — вздохнул бригадир. — Вот тоже добрый мужик был. С завода не выгнать. Прямо и жил тут. В семь утра придешь, а он навстречу тебе. И вечером никогда раньше десяти не уходил. Очень за завод переживал. А бывает, придешь с похмелья, так у него и в долг попросить можно. Никогда работяге не отказывал. Спросит только: сколько получаешь? А сколько получаешь? В аванс сто и в получку, что выведут.

За этими разговорами и разгрузили вагон. Покурив, перебрались на другой. Когда уже кончали разгружать и его, прибежала Сергеевна. Она бегала за силуминовым валом и истошно кричала: «Хлопчики! Милые!»

— Ну, что тебе? — высунулся из вагона бригадир. — Чего кричишь?

— Контейнеря привезли! — от нетерпения Сергеевна даже притоптывала ногами. — Снять надо с машины!

— Иди, Андрюха… — бригадир-оглянулся на хлопцев. — Мы без тебя этот вагон добьем.

— Осталось чего добивать… — проворчал Андрей, однако спорить не стал. Подобрал с пола фуфайку и выпрыгнул из вагона. Прямо перед ним, в прямоугольнике распахнутых ворот, синело чистое весеннее небо.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сколько дней подряд приходил Ромашов на этот заросший косматой травой разъезд и, спрятавшись от злого ветра в железнодорожной будке, думал, тщетно пытаясь связать прошлое с настоящим… Время не связывалось. Что-то изменилось. После  п о ж а р о в  выжгло, может быть, самый важный отрезок времени, и Ромашову казалось, что если он вспомнит хоть что-то, то вспомнит и  в с ё. Но сколько ни вглядывался в черноту памяти, взгляд соскальзывал в разверзшуюся пустоту.

И совсем смешно, но часами смотрел Ромашов на черный телефон и ждал, когда снова раздастся звонок…

Здесь он и увидел однажды Помойную бабу. На рассвете, сгорбившись под тяжестью мешка, она прошла мимо и скрылась в Дражненской проходной.

Назад ее Ромашов так и не дождался и подумал, что старуха пропала на заводе, как пропадали все, кто отваживался зайти туда, но через день встретил Помойную бабу в поселке.

Тогда он и перебрался в заброшенный дом Свата.

Ромашов мог бы рассказать все это Андрею, но пришлось бы рассказывать и про телефон, а про телефон рассказывать было нельзя…

Ромашов вздохнул и посмотрел на часы.

— Подождем еще полчаса… — сказал он.

— Полчаса?

— Да… — Ромашов отвернулся к окну и вздрогнул: возле шлагбаума, в косматой траве, стоял кот и смотрел прямо на него ярко-зелеными, словно подсвеченными изнутри глазами.

— Ого! — Андрей осторожно приоткрыл дверцу шкафа. — Смотри! Тут и плитка газовая есть, и газ еще в баллонах остался. Может, чайку замутим?

— Давай… — равнодушно согласился Ромашов.

Он понимал, что Андрей тоже знает что-то, но зачем расспрашивать, если теперь, после пожаров, каждый научился думать и чувствовать отдельно и ничьи мысли и переживания не совпадали с другими… Сейчас стоит только сказать неосторожное слово, и рассыплется последний крохотный мирок, который один и уцелел после пожаров.

— Это, помнишь, анекдотец такой был… — возясь с плиткой, сказал Андрей. — Высчитали, значит, ученые, что через три дня конец света наступит. Ну и полетели на самолете изучать, как народы на сообщение реагируют. Французы, понятное дело, сношаются прямо на улицах, англичане пьют беспробудно, а к России подлетели: что за черт? Копоть кругом, дым… Снизились, смотрят — демонстранты идут с плакатами: «Выполним пятилетку за три дня!»

Андрей помолчал, выжидая, не засмеется ли Ромашов, потом сам вздохнул.

— Не смешно, — пожаловался он. — А до пожаров смеялись.

— Да… До пожаров многое смешным казалось.

И Ромашов снова взглянул на кота, но того уже не было возле будки. Только теперь Ромашов сообразил, что кот был выше шлагбаума.

— Ты посмотри пока за чаем… — попросил Андрей. — Я выйду. Побрызгаю.

— Посмотрю, — пообещал Ромашов. — Только там…

— Что там?

— Не знаю… Почудилось, может…

— Бывает… — сказал Андрей. — Теперь нам многое чудится.

И вышел.

Ромашов видел, как, сутулясь, пересек он тропинку и скрылся в железнодорожной будке. Сам не зная зачем, крадучись, Ромашов вышел следом. Пригибаясь, подобрался к окошку будки и заглянул внутрь.

В будке, прижав к уху телефонную трубку, сидел Андрей.

Кашлянув, Ромашов вошел в будку, Андрей испуганно вскочил.

— Я это так… — уронив на стол телефонную трубку, смущенно объяснил он. — Посмотреть сюда заглянул.

Ромашов недоверчиво хмыкнул.

— Посмотрел?

— Да… — Андрей замер, вглядываясь в открытую дверь. Потом, чуть не сшибив Ромашова с ног, выскочил.

Ромашов тоже выбежал из будки. Он видел, как одним прыжком Андрей запрыгнул на крыльцо Промышленной и рванул на себя дверь.

— Что там?! — крикнул Ромашов.

— Закрыто…

И Ромашов хотел броситься туда, на помощь, но было уже поздно, по тропинке, разделяющей будочку и крылечко Промышленной станции, хватая открытыми ртами воздух, с искаженными и страшно неподвижными лицами бежали к Дражненской проходной дефективные…

Они бежали совсем рядом, и Ромашов попятился.

Так уже было раньше… Что-то похожее уже видел когда-то Ромашов, но не осталось времени, чтобы вспомнить. Тоскливый, до боли жалобный плач обрушился на него. И… несся он не из-за заводской стены, а из брошенной на стол телефонной трубки…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

К заводу — одни труднее, другие легче — привыкали все. Видно, так устроен человек, что привыкнет и будет жить, куда бы ни забросила его судьба… Привыкали к заводу и деревенские девушки. Первое время они пугались дыма и грохота, но проходило время, и вот уже гуляли девчата в обеденный перерыв парочками по заводским переулкам, как будто по своей деревне. Или сидели на скамейках под чахлыми березками возле литейки и, посмеиваясь, поглядывали на проходивших мимо ребят. Неторопливо, но прочно и навсегда обживали они грохочущее металлом пространство.

Варя была похожа на этих девушек.

Когда она закончила школу, дядя привез ее на завод. И можно было устроиться в заводоуправление, но, на беду, — видимо, дядя занимал не такую уж большую, как думали в деревне, должность — мест в общежитии не оказалось, а тратить каждый день пять часов на дорогу? На общем семейном совете решили, что лучше устроиться Варе в охрану.

— Там же пенсионеры одни… — жалобно сказала Варя.

— Старики, значит? — обидчиво спросил дядя. — Значит, я уже и старик стал. Инвалид, так сказать.

И он начал подниматься из-за стола.

— Да пошутила, пошутила она! — кинулась к нему Барина мать. — Глупая совсем, вот и говорит, не подумавши.

Так Варя попала в заводскую охрану.

В первое дежурство, когда вечером ее послали на склад химикатов, Варя долго стояла перед литейкой, не решаясь войти в распахнутые ворота цеха. Сумрачным и горячим было пространство, открывающееся за ними. Стены и потолки заросли шерстистой копотью, и весь цех казался гигантским чудовищем, распахнувшим страшную пасть. Настороженно шагнула в нее Варя и сразу отшатнулась — на нее надвигался ковш с расплавленным металлом. Словно сквозь подземелье ада, поминутно вздрагивая от резких вскриков пресс-молотов, от скрежета пил, шарахаясь от огня, неожиданно возникающего на пути, брела Варя по литейке. Работала только ночная смена. Полуголые, облитые всполохами огня рабочие хватали лопатками расплавленный металл и бросали в челюсти грохочущих машин. Варя особенно осторожно обходила этих рабочих — боялась, что кто-нибудь, не дай бог, промахнется и прольет на нее расплавленный металл. Но уже в середине пути, уклоняясь от ковша, который несла в железных когтях кран-балка, Варя отпрыгнула к прессовочным машинам и оказалась совсем рядом с пожилым литейщиком в войлочной шапке. Тот прикуривал сигарету от раскаленной лопатки, и лицо его, залитое потом, было совсем не страшным, а просто очень усталым.

Литейщик подмигнул Варе, и сразу рассеялся кошмар видений. Вся литейка, переполненная огнем и грохотом, была подвластна усталым и добрым людям.

Через несколько дежурств Варя вполне освоилась на заводе. Она уже знала все заводские пути и дороги, потаенно пробегающие сквозь цеха, везде появились знакомые, с которыми можно было поговорить, — завод стал понятным и простым, как изба, в которой она выросла. Правда, потом, когда дали все-таки общежитие, снова показалось, что никогда не привыкнет она к дракам в коридорах, к пьяным парням, что по ночам ломятся в дверь. Но тогда уже появился Андрей — и Варя подумала, что нечего больше бояться.

Жестокий романс. Продолжение

Когда пьяный Термометр ворвался в их комнату и принялся мучить Клаву, которая — и что ей только примерещилось в Термометре? — гуляла с ним, Варя не выдержала.

— А ну! — сказала она, распахнув дверь. — Выметайся!

— Чего-о? — угрожающе спросил Термометр.

— Выметайся!

— Ах, вот мы какие, значит… — глаза Термометра суетливо забегали. — Значит, такие, да?

— Да! — твердо сказала Варя. — Такие! Жених выискался. Да с тобой и на улице-то противно встретиться, а Клавка-дура еще жалеет тебя.

— Ну, зато ты себе жениха нашла! — Термометра распирала злость, и хотя он и трусил, но не удержался. — Уголовничка…

— Ты… — Варя возмущенно задохнулась. — Ты врешь!

— А ты у него сама спроси! — злорадно захохотал в ответ Термометр. — Я-то думал, что ты знаешь, за что он по лагерям да по химиям мотался.

Если и умел что Термометр, если и научился чему в своей трудной двадцатитрехлетней жизни, то прежде всего портить настроение людям. В этом Термометр был виртуозом.

Вот и с Варей он не ошибся.

Андрей нравился Варе, и, конечно, она простила бы ему все, но как простить обман? Почему ни словом не обмолвился он о своем прошлом? Почему?

Варя ждала целую неделю, а вчера, невзначай, спросила про Термометра, и Андрей, хотя и распсиховался сразу, опять ничего не рассказал.

Впрочем… Впрочем, вчера Варя поняла, что какой бы ни был Андрей, все равно это не имеет никакого значения, потому что… потому что она любит его…

Об этом ей и хотелось сказать сегодня Андрею, тем более, что сегодня сбывалось все — вот даже и с работой удалось договориться, — только Андрея не получалось увидеть, хоть Варя специально упросила дядю назначить ее на подсменку.

После разговора с Ромашовым у Вари оставалось еще полчаса времени, и она побежала в литейку, где разгружали хлопцы вагоны с силумином. Улыбаясь, шла она на нежно-серебристый звон, доносившийся со стороны железнодорожного полотна. С каждым шагом звон усиливался, а когда Варя миновала плавильные печи — превратился в оглушительный грохот. Варя свернула, обходя участок формовки, и сразу же, за разбитыми опоками, увидела Андрея. Держа в руке фуфайку, он стоял возле вагона и смотрел на небо, голубеющее в проеме распахнутых ворот.

— Варька! — обрадовался Андрей. — А я к тебе собирался идти, да нам силумин подкинули.

— Я сама пришла… — Варя запнулась. — Ты фуфайку надень. Простудишься.

— Ага! — Андрей накинул фуфайку на плечи.

— Нет! Ты надень ее! И застегнись! — Варя подошла совсем близко и сама принялась застегивать пуговицы.

— Ты испачкаешься… — с хрипотцой проговорил Андрей.

— Испачкаюсь? — пальцы девушки замерли. — Андрюша… А ты хороший, да?

— Для кого как… — медленно подбирая слова, ответил Андрей. — Для тебя, Варька, я всегда хороший буду…

— Я… — Варя провела пальцем по грязной фуфайке. — Я это серьезно спрашиваю… Просто мне очень нужно знать: можно с тобой дружить или нет?

Андрей хотел засмеяться, но смеха не получилось. Только клокотнуло в горле. Он нагнулся и поцеловал девушку.

— Можно, Варюха. Можно.

Обнявшись, они вышли из литейки в голубой весенний воздух.

И тут загудел за спиной сигнал. Расплескав колесами лужицу, рядом затормозил кар. За рулем сидел Карапет.

— Слушай! — сказал он Варе. — А я тебя ищу. Тебя срочно на проходную требуют, а ты шляешься черт знает где. Садись. Подвезу… А то нагоняй тебе будет.

Варя обернулась к Андрею.

— Езжай-езжай! — проговорил тот. — Я тоже с вами до контейнеров подъеду.

И он ловко запрыгнул на платформу.

Летели мимо грязноватые корпуса цехов с ярким, сверкающим в окнах, словно огонь электросварки, солнцем. Снег повсюду таял, и в лицо бил тугой ветер.

Возле рамки загружались машины из ГДР. Машины были такие же, как наши, только поярче, пополиэтиленовее. Рядом с ними в красных куртках стояли шоферы, курили сигареты и разглядывали, как буксует на дороге автопогрузчик. Но и немцы промелькнули и исчезли — кар несся дальше, окутанный радужным шлейфом разбрызгиваемых по сторонам луж.

Возле контейнерной площадки, где, загородив проезд, стояли машины, Андрей попросил притормозить. Он соскочил, а кар помчался дальше.

— Андрей! — крикнула Варя. — Я на подменке сегодня! Я еще приду-у!

По-разному можно проехать к Дражненской проходной, но когда Карапет свернул в сборочный цех, Варя насторожилась.

— Ты куда меня, Тимошка, везешь?

— Там лужа глубокая, не проехать… — буркнул Карапет.

Всего час назад Варя проходила по переулку и никакой лужи не заметила, но спорить не стала. Может, и правда за этот час лужа успела разлиться так широко… Варя насмешливо посмотрела на Карапета и стала ждать, что будет дальше, что еще придумает ее кавалер.

После яркого уличного солнца цех казался совсем темным. Лязгая цепями, медленно двигался конвейер. Кар мчался навстречу, и странно было наблюдать, как почти готовые на конечных операциях моторы постепенно сбрасывают с себя узлы и детали. Вот промелькнул голый остов — и все. Сборка кончилась, потянулись нескончаемые шеренги станков-полуавтоматов, а за ними открылось пространство развалин. Фундаменты здесь были выворочены, стена в нескольких местах пробита прямо в весеннюю синь — отсюда съехал вчера экспериментальный цех. Никого не осталось здесь, только высоко под потолком сидел электросварщик и посверкивал из темноты огненным глазом.

Но кончился и этот цех, снова выскочил кар на улицу, и Варя зажмурилась от хлынувшего в глаза света.

— Тимошка! — закричала она. — Ты же в другую сторону везешь! Останови!

— Не умею! — крикнул в ответ Карапет. Он и на самом деле позабыл обо всем, потому что на поворотах Варю прижимало к нему, и волосы ее обжигали его щеку. А Карапету только одного и хотелось, чтобы продолжалось, не кончаясь никогда, это чудесное, без цели и смысла, движение.

Так уже было однажды… Карапет работал тогда стропалем и собирался завезти в литейку контейнер, но путь погрузчику преграждал кар. Карапет сел за руль, собираясь чуть-чуть сдвинуть тележку и освободить дорогу, но кар пошел так легко, что невозможно оказалось остановиться. Позабыв и о водителе кара, и об автопогрузчике с контейнером, мчался Карапет по заводу. И так же, как сейчас, мелькали штабеля силуминовых брусков и серебристые фермы козлового крана, темнели провалы распахнутых ворот.

— Останови! — откуда-то издалека кричала Варя. — Это же нечестно! Останови! Выпусти же меня!

Только теперь кончилось пленительно-прекрасное для Карапета движение. Он остановил кар.

— Да ты что, Варька? — изумленно закричал вслед убегающей девушке. — Я же пошутил просто! Постой! Давай я тебя назад отвезу.

— Сама дойду! — сердито ответила Варя.

Склады

Здесь было сумрачно.

В сумерках поблескивали длинные ряды свежеокрашенных моторов, аккуратными штабелями стояли ящики с запчастями. Пахло свежей краской и толем.

Громко чирикал в глубине склада залетевший с улицы воробей. Наверное, он летел в столовую, но ошибся окном и залетел сюда. Чирикая, он крутил головой и прыгал между моторами, разыскивая выход.

Здесь, за штабелями ящиков, в пахнущих краской сумерках и углядел Карапета пробирающийся по складу Фрол.

— Во! — сказал он обрадованно. — Ты закинь на тележке пару коробок к себе, а?

— Каких коробок?

— Ну, на сбыте мне гусятницы дали… — прошептал Фрол. — Пускай они пока у тебя полежат, а потом я потихоньку вытаскаю их.

— Две коробки?

— Ну!

— Да куда тебе двадцать гусятниц?!

— Найдется куда! Так заберешь?

— Не знаю… — Карапет пожал плечами. — А если у меня шмон будет?

— Ну и что! — Фрол усмехнулся. — Дурак ты! Ну, что тебе сделают? Ты же работяга. Пошли давай! Ты не писай. За Фролом не пропадет.

Завод как бы замыкался на складах в кольцо.

Здесь, на рамке, разгружали вагоны с деталями и блоками, отсюда уходили они в цеха и на сборку, а потом, проциркулировав по заводским лабиринтам, возвращались назад на сбыт свежеокрашенными моторами. Сюда же, на рамку, ставили под загрузку вагоны.

Сбыт находился под одной крышей с цехом переработки и хранения материалов. Там, на складах второго этажа, сегодня командовал Миша. Раскрасневшись, он бегал по этажу и не только успевал обеспечивать конвейер, но и наводил порядок на складе.

Ромашов, зайдя сюда, только покачал головой. Разбросанные еще утром в проходах ящики были аккуратно уложены на поддоны, а поддоны составлены один на другой.

В освободившемся пространстве крутился на погрузчике карщик Гоша.

— З-загонял совсем! — кивая на Мишу, сказал он Ромашову.

Он жаловался, но сам улыбался.

Зазвонил телефон, что стоял на столе кладовщицы, и Гоша, не слезая с погрузчика, перегнулся и снял трубку.

— В-вас… — сказал он Ромашову.

Звонила секретарша парторга. Ромашова вызывали в партком.

В раскрытой на рамку двери виднелся затянутый оранжевым полиэтиленом кузов гэдээровской машины. На подножке ее сидел шофер в лыжной — с помпончиком — шапочке, в ярком свитере. Он о чем-то разговаривал с водителем автопогрузчика. Тот, высунувшись из кабины, яростно размахивал руками. Подошел со сбыта немой и, остановившись возле шоферов, тоже замахал руками. Так они и разговаривали втроем и, кажется, понимали друг друга…

Ромашов посмотрел на них и вздохнул. Нужно было идти в партком.

Размышления о заводской трубе

Все старые рабочие знают пословицу, что больше платят там, где заводская труба выше. Раньше хорошо платили и на заводе тракторных двигателей…

Тогда, огромная, подпирала небо вырастающая из прокопченных цехов труба. А заводоуправление ютилось по клетушкам, примостившимся возле цехов. Теперь у центральной проходной вырос восьмиэтажный директорский корпус. Белый и легкий, возвышался он над заводом, и казалось, что это цеха неуклюже лепятся к нему. И так получилось, что во время реконструкции разобрали и заводскую трубу. Объяснялось это переходом на новую бездымную технологию, однако остряки утверждали, что просто не хватало кирпича для заводоуправления.

Анекдот был старым, но Ромашов снова вспомнил его, когда по пути к «главной квартире» ему загородил дорогу двадцатипятитонный автокран. Рыча и задыхаясь выхлопами синеватого угарного газа, тащил он тяжелый станок, вспахивая за собою асфальт. Это уже третий раз на памяти Ромашова праздновал новоселье экспериментальный цех. Ромашов усмехнулся, стоя над свежей бороздой, но в лице что-то дрогнуло, и усмешка получилась жалкой.

Сколько требовалось равнодушия, чтобы превратилось оно в не знающую пределов силу, которая срывает с фундаментов станки и бездумно гоняет их по заводу?

Все можно понять и объяснить. Завод строили, а потом и реконструировали — второпях. В ходе реконструкции уточнялся профиль завода, пристраивались дополнительные сооружения, прокладывались непредусмотренные проектом коммуникации. Неудачи проекта, торопливость строительства сказывались и сейчас, но и этот «первородный» грех не мог ведь превратить станки в бездомных странников.

Равнодушно смотрели на ревущий автокран зашторенные окна заводоуправления. Слышали ли там, в кабинетах, истошный рев? Ромашов зябко передернул плечами.

Так как же устроена наша земля?

Мы заучивали на уроках названия почв, разглядывали картинки в учебниках, сами заштриховывали: слева направо — почвенный слой, горизонтальные штрихи — песок, справа налево — глина. Дожди доходят до этого слоя и останавливаются, земля не сохнет… И, может быть, раньше и было так, но мы столько лет копали, жгли, травили ядом нашу землю, столько презирали и не любили ее, и снова копали, жгли, взрывали, что земля не выдержала: иссохшая от боли, она треснула, изрыгнув из себя ревущий, захлебывающийся синеватым угарным газом трактор… Бедная, чахоточная земля…

Этот трактор носился по заводским переулкам, то пропадая бесследно в белесом тумане, который несло ветром со стороны градирни, то возникая с оглушительным ревом совсем рядом. И тут приходилось надеяться только на себя: отпрыгнешь — твое счастье. Трактор никогда не сбавлял скорость.

Некоторые предполагали, что трактор обеспечивает главный конвейер, но доказать этого, конечно, не могли. Никто не видел, как загружается трактор. Иные догадывались, что трактор совсем для  д р у г о г о… Начальник литейного цеха Медведь даже приказал развесить таблички «Берегись трактора», и — странное дело! — травматизм в литейке резко снизился…

Ромашову казалось, что он видел этот трактор. Всё видел: и как лопнула земля, и как из трещины выехал человек на тракторе. Темным было лицо тракториста — свет словно бы не касался его, — и не разглядеть, кто сидит за рулем…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Что-то странное творилось с освещением… Только что было совсем светло, но вот снова нехорошо потемнело небо, и Ромашов шел почти на ощупь, раздвигая руками злые колючие ветки. С веток стекала на землю кровь, а на колючках висели клочки кожи… Это напрямик, не разбирая пути, пробежали сквозь кустарник дефективные…

А сколько прошло времени? Полчаса? Час?

Когда дефективные скрылись в кустарнике, Ромашов сразу подошел к Андрею. Похлопал его по щекам.

И снова почудилось ему, что уже было так. И это покрытое смертельной бледностью лицо, и синеватые прожилки на дернувшемся веке уже видел Ромашов когда-то, но вспомнить не было ни сил, ни времени. Андрей открыл глаза.

— Что случилось?

— Ничего… — искренне ответил Ромашов. — Нам идти пора.

Андрей тут же встал.

— Это ты закрыл дверь? — подозрительно спросил он.

— Я?! — удивился Ромашов. — А разве она закрыта?

И он дернул дверь, но та не поддалась и ему.

— Ладно… — сказал Андрей. — Я все-таки посмотрю, чего там.

Приподнявшись на цыпочки, он заглянул в окно Промышленной, потом замахал рукою, подзывая Ромашова.

— Что еще там? — равнодушно спросил тот, но к окну все же подошел. В помещении Промышленной станции сидел за столом Термометр и, надувая щеки, пил чай.

Андрей костяшками пальцев постучал в стекло, и Термометр от неожиданности втянул голову в плечи. Дернулся на шее кадык — Термометр заглотнул оставшийся чай, и только тогда юркие глазки его метнулись к окну. Прижавшись носом к стеклу, Андрей страшно и тонко завыл. Лицо его с расплющившимися по стеклу носом и губами было, должно быть, совсем жутким, и Термометр не выдержал. Упал на четвереньки и юркнул под стол.

— Хватит! — Ромашов схватил Андрея за локоть. — Тут и так хватает всего. О н и  уже там.

— Там?

— Там…

Задумавшись, Ромашов неосторожно схватился рукой за лоскут кожи, и его чуть не стошнило. Зажимая рот, он обернулся назад.

Следом шел Андрей. Он шагал, опустив голову, и, кажется, не замечал ничего вокруг. Еще дальше, перебегая от куста к кусту, крался по тропинке Термометр.

Ромашову удалось сдавить в себе тошноту.

— Слушай! — крикнул он Термометру. — Какого ты хрена увязался за нами?

— Что, ты этого придурка не знаешь? — не поднимая головы, ответил Андрей. — Ему в каждую дырку сунуться надо!

— Сам ты придурок! — Термометр безбоязненно выбрался из-за куста. — Думаешь, про тебя никто ничего не понимает? Как же… Я все про тебя знаю. Только вспомнить пока не могу.

— Ты сам кричал, что боишься идти… — Ромашов старался говорить спокойно. — А мы сейчас туда и идем. Зачем тебе с нами?

— Затем! — огрызнулся Термометр. — Может, там, на заводе, хорошее есть что-нибудь. А вы найдете — и опять мне ничего не достанется!

— Мы не за этим идем… — сказал Ромашов.

— А я за этим! — отвечал Термометр.

— Пошли! — прерывая этот спор, проговорил Андрей. — Он все равно не отвяжется. А мы… мы только время зря теряем, если они уже там…

Кусты неожиданно раздвинулись — и впереди открылся черный зев Дражненской проходной.

Сколько раз пытался представить себе Ромашов, как пройдет он сквозь проходную, минуя границу, которая разделяет послепожаровские миры, и всегда что-то мешало ему, однако сейчас, вопреки предчувствиям, ничего не случилось. Только заскрипела заржавевшая вертушка да задребезжало, откликаясь ей, запылившееся стекло…

Термометр однако замешкался перед вертушкой.

— Ну, что ты там? — повернулся к нему Андрей. — Испугался уже?

— Ничего я не боюсь… — пробормотал Термометр. — Просто я пропуск не взял.

— Зеркальце покажи… — посоветовал Андрей.

Ромашов уже вышел из проходной на заводскую территорию. И сразу остановился. Впереди все пространство направо заросло густым сосняком, а налево — нехорошим холодком потянуло оттуда — стоял прежний завод. Разумеется, Ромашов сам понимал это, смешно было бы ожидать, что вырастет что-нибудь на этой сожженной соляркой, закованной в асфальт земле, но все равно что-то ведь должно было измениться и здесь после  п о ж а р о в.

— Сейчас пойдем обеды бесплатные получать! — ляпнул Термометр.

Да. Для полноты воскресного дня не хватало только очереди возле буфета в инструментальном цехе, которая выстраивалась, чтобы получить бесплатные обеды, но что-то все-таки изменилось на заводе. И главное — Ромашов оглянулся на своих спутников — что-то изменилось и в них самих, едва они прошли сквозь вертушку.

Наверное, это почувствовал и Андрей, но почувствовал иначе.

— Пошли-пошли! — возбужденно сказал он и, обойдя Ромашова, направился прямо к дверям сборочного цеха.

— Постой! — крикнул вслед ему Ромашов. — Обойдем снаружи…

— Зачем, начальник? — Термометр тоже обошел Ромашова и заспешил за Андреем к сборке. — Тут ближе…

Ромашов видел, как захлопнулась за ними маленькая дверка в огромных багровых воротах, и только тогда, с сожалением оглянувшись на тихий соснячок, сам зашагал напрямик к цеху.

Он не успел дойти. Что-то залязгало внутри, загрохотало, и, когда Ромашов распахнул дверку, он отшатнулся. Прямо на него, покачиваясь на заплывших подтеками краски подвесках, двигались моторы.

— Иди, иди сюда! — перекрывая этот грохот, донесся до Ромашова Угаровский голос. — Ты же все операции знаешь! Давай помогай…

Только тут рассмотрел Ромашов, что вокруг движущихся моторов суетятся Термометр и Андрей. Ставят на остовы блоки цилиндра, хватают гайковерты, закручивают гайки, и — непонятно было, как успевают они? — моторы постепенно обрастают деталями и неторопливо движутся к окрасочной камере.

— Слабо, начальничек! — бегая с гайковертом, крикнул Термометр. — Давай-давай, попаши с нами!

Загипнотизированный этим движением, Ромашов тоже встал к конвейеру — начал прикручивать к моторам воздушный фильтр…

Впрочем, скоро конвейер пошел быстрее — так запускали его обычно в конце смены, чтобы наверстать упущенное, — и Ромашову пришлось взять на себя и соседние операции. Рядом с ним работала сушильная камера, нестерпимым жаром несло от ее стенок. Пот заливал лицо Ромашова, но он уже ни на что внимания не обращал, и только удивлялся: как втроем они управляются со всеми операциями на таком громадном конвейере. Рядом перешучивались насчет премии Андрей с Термометром, а Ромашов крутился на своих операциях и даже пытался запомнить движения, хотел составить схемку организации работы, ту схемку, о которой мечтал, когда работал на сборке.

Увлекшись, Ромашов и не заметил, что скорость конвейера становится все больше и больше, и сейчас моторы уже не двигаются, а летят на натянутых цепях подвесок. Ромашов попытался ткнуть гайковертом в пролетающий мимо мотор и вдруг увидел, что верхом на нем сидит дефективный…

Он пролетел мимо остолбеневшего Ромашова и исчез за водяным экраном окрасочной камеры. Вынырнул оттуда весь синий, как мотор, на котором сидел, и пропал в шипяще белой жути сушилки. Клубы горячего пара вырвались оттуда, и резиновые жалюзи сомкнулись за ним.

Ромашов торопливо оглянулся и чуть не закричал от ужаса. Все летящие по конвейеру моторы были облеплены дефективными. Он плохо помнил, как очутился возле диспетчерской будки, как дернул на себя рубильник…

Конвейер остановился.

Стараясь не слушать похожего на крик летучих мышей плача дефективных, Ромашов вышел из цеха.

Андрей и Термометр догнали его уже в переулке возле контейнерного двора.

— А ты слабонервный, начальник! — осклабясь, сказал Термометр. — Сбежал… А наряды кто закрывать будет, а?

И он подмигнул Ромашову своим шальным глазом.

— Страшно? — спросил Андрей.

— Страшно, — ответил он. — Очень страшно…

Он хотел договорить, что страшно быть живым сейчас, но не успел: по перпендикулярному проезду, огромные, словно овчарки, с выпученными, налитыми кровью глазами, со вздыбившейся шерстью, наметом мчались  о н и…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Ромашов стоял в приемной парторга, возле огромного, похожего на платяной шкаф тамбура.

— Мне передали, что он вызывал меня…

— Да. Вас вызывали, — мило улыбнулась секретарша. — Но нужно подождать.

Ромашов вздохнул и опустился в мягкое кресло, стоявшее напротив полированного шкафа-тамбура. В новом заводоуправлении пошла мода на такие шкафы, без конца заглатывающие людей. Вообще жили здесь широко. Даже в этой приемной, где сидела только секретарша, вполне можно было бы развернуть весь участок комплектации, площадей для которого так не хватало на складах. А что? Протянуть вдоль ковровой дорожки цепной конвейер с подвесками, а на месте стола секретарши установить моечную машину.

Ромашов мотнул головой, чтобы рассеять навязчивое видение. С головой в последнее время творилось что-то неладное. Особенно чувствовалось это к концу рабочего дня, когда словно бы сгущался от заводского дыма и грохота воздух и вместе с синеватыми сумерками мешались в заводских переулках сны. Ромашов и сам не мог сказать, то ли в своем сне увидел он жизнь после  п о ж а р о в, то ли это грохочущий сон завода врывался видениями в его дневное сознание. Стоило забыться на мгновение, чуть расслабиться — и сразу начинали громоздиться заводские сны, обрастая подробностями и деталями. Кошмарные видения обретали почти зримую плоть, и нужно было усилие, чтобы стряхнуть с себя наваждение.

Это и пытался сделать Ромашов, когда распахнулись дверки «шкафа» и в приемной возник Гвоздеглот. Даже не взглянув на Ромашова, он прошел мимо. И сразу же зазвенел телефон на столе секретарши.

— Да! — секретарша подняла глазки на Ромашова. — Проходите, пожалуйста. Федор Иванович ждет вас.

Ромашов шагнул в распахнутые дверки шкафа.

Парторг был в кабинете не один. Здесь же сидел и Кузьмин.

— Ну, как? — весело спросил он. — Уже все порядки навел?

— Еще полчаса — и идеальный бы порядок был… — усмехнулся Ромашов.

— Вот как? — парторг удивленно поднял бровь. — Что же ты хочешь за полчаса совершить? Научи, сделай одолжение…

— Заявление можно за полчаса написать… — хмуро ответил Ромашов. — По собственному желанию. Статья тридцать первая КЗоТ РСФСР.

Усмешка погасла на лице парторга.

— Уже все статьи по номерам помнишь?

— Хоть это успел изучить. — Ромашов повернулся к Кузьмину. — Игорь Сергеевич, вы же знаете, что я не люблю разговоры вокруг да около. Говорите прямо. А то как-то неловко становится. Не за себя. За вас.

— С тобой хоть прямо, хоть вкось говори, все равно ты по-своему сделаешь… — вздохнул Кузьмин. — Ты всего несколько дней на складах, а жалоб оттуда на тебя больше, чем за все годы на сборке, поступило.

— Окраина… — сказал Ромашов. — Склады — это заводская окраина. И народ там тоже подобрался такой — окраинный. В основном жители деревень. Маятниковые мигранты… Здесь, на складах, своя специфика.

— Спе-ци-фи-ка… — передразнил его Кузьмин. — Ты сам и есть — главная специфика.

— Может быть… — Ромашов встал и подошел к окну. Солнце уже склонилось к заводской стене, и воздух словно бы сгущался в заводских переулках. Наступало то самое время, когда засыпают в неподвижном металле цеха и сны их разбредаются в сумерках по всему заводу. Впрочем, что сны? И наяву на этой заводской, покрытой асфальтом земле люди превращаются, как в самом страшном сне, в Медведей, Гвоздеглотов, Термометров… И кто же знает, если разобраться, где граница между днем и сумерками?

— У меня такое ощущение… — глядя в окно, сказал Ромашов, — такое ощущение, что времени осталось совсем мало. А мы ничего не видим, ничего не замечаем. Или просто стараемся не замечать. Закрываем глаза, чтобы ничего не видеть.

— Отчего же? — спокойно возразил парторг. — Только другой вопрос: а что делать? Идти и кричать? Ломать все? Но ведь это тоже не выход. Надо перестраивать и перестраиваться.

— Я и предлагаю перестраиваться… Вы уже познакомились, Игорь Сергеевич, с моей запиской?

— Да.

— И что скажете?

— Я ее передал директору. Пускай он познакомится.

— Директор? Он что же, во сне будет читать записку? У нас же директор спит все время.

— Не всегда… — голос Кузьмина прозвучал спокойно. — Когда нужно, он всегда просыпается.

— Я устал… — пожаловался Ромашов. — Устал ждать, когда наконец наступит это «когда нужно». Я думал сегодня с вами по-человечески поговорить…

— По-человечески мы дома поговорить можем… — усмехнулся Кузьмин. — А здесь — завод. Здесь мы, дорогой мой, не только человеки, но и инженеры. И если по-человечески я тебе сочувствую, то, как руководитель производства, согласиться с твоим предложением не могу. Ты просишь разрешить тебе сократить вдвое ненужные должности, а сэкономленный заработный фонд перераспределить между оставшимися. Ты думаешь, что никто раньше не предлагал такого, что это ты придумал?

— Ничего я не думаю… — пробормотал Ромашов.

— Предлагали, — перебил его Кузьмин. — Пробовали. Только ничего не получилось из этого.

— Я же сосчитал…

— Ты не то считал! Все эти твои прикидки со сквозными бригадами, с совмещением должностей, может быть, и будут осуществлены, и будут действовать, но только в этом году. А на следующий, когда срежут фонд зарплаты и когда все твои грузчики-кладовщики будут получать как самые обыкновенные кладовщики, все твои расчеты полетят к черту.

— Может, и не срежут…

— Срежут! — Кузьмин раздраженно хлопнул ладонью по столу. — Новатор хренов. Подведут заработки к нормативу, и все твои грузчики-кладовщики немедленно разбегутся. И тогда остановится завод. Вот первое следствие твоего эксперимента, которое я вижу. Я тебе и на конвейере не давал развернуться, и здесь поддерживать не буду.

— Спасибо и на этом… — криво усмехнулся Ромашов. — Ну а что же тогда делать?

— Дело делать! Для того тебя и назначили начальником. И думать, конечно. Но ду-мать, а не прожектировать. И еще. Делай какие хочешь перестановки в цеху, но тоже — думай.

— Постараюсь… — ответил Ромашов. — Сейчас приду в цех и сразу начну. Думать.

— Не остри… — Кузьмин нахмурился. — Подожди немного. Тебе еще предстоит разговор с директором. А до тебя с ним много народу о тебе говорить будет.

— Меня, я так понимаю, директор вызовет сразу, как только проснется?

— Когда это будет нужно… — поправил его Кузьмин, не улыбаясь. — Я тебе уже сказал, что он всегда просыпается, когда нужно.

Профсоюз грузчиков

Те, кого Ромашов называл маятниковыми мигрантами, были заводские рабочие, живущие в деревнях. Пытаясь решить проблему кадров, директор завода договорился с управлением железной дороги, и невдалеке от Дражненской проходной открыли платформу пригородных электричек. С кадрами на заводе сразу стало полегче. Многие деревенские устраивались грузчиками. Здесь и специальности не требовалось, да и работали в бригадах по двенадцать часов и после дневной смены отдыхали сутки, а после ночной — двое суток.

С годами образовался своеобразный профсоюз с главной конторой у Дражненского гастронома и отделениями у всех пивных ларьков на ближайших от города станциях. Почти все члены профсоюза знали друг друга, и если кого-нибудь выгоняли за пьянку или прогул, профсоюз не забывал человека в беде. Проходила неделя-другая — и снова видели изгнанного собрата, только теперь уже на другом заводе.

Профсоюз грузчиков пополнялся и за счет центробежных процессов, происходящих на самом заводе. Многие общежитские, постранствовав по заводу, перемещались постепенно сюда, на окраину…

Центробежные силы выбрасывали к заводской стене и людей, и не прижившееся в основных цехах железо. Разборчиво выбирал завод нужное для себя оборудование, а ненужное, куда бы ни завезли его, сбрасывал назад к заводской стене, возле которой и сидели сейчас пригревшиеся на солнце хлопцы.

«Как уж только его не перекидывали! — думал Сват, разглядывая груду металлолома. — И тарой это было, и вместо груза приспосабливали, а все равно лежит теперь у стены как полный хлам, пока на свалку не свезут… И люди, похоже, так… А которые грузчики, так те особенно. И там человек поробит, и этам, а незаметно все ближе сюда, на заводскую окраину, перемешивается. Да… Здесь и доржавливает…»

Сват вздохнул, прислушиваясь к разговору сбытовского грузчика Антона. Присев на корточки, с усмешкой разглядывал он хлопцев.

— Значит, ро́бите все? — спросил Антон. — За себя, как говорится, и за того начальника? Ну-ну! На дураках и земля держится.

И подмигнул Термометру, который как-то особенно сочувственно слушал его.

— А гремите-то! Гремите-то! — Антон покачал головой. — Не, хлопцы… Это не дело. Я вот, например, не люблю, когда в ночную смену гремят. Так что вам не мешало бы понятие иметь, что некоторые люди ночью отдыхают…

Бригадир Максимович молча слушал Антона и только мелко-намелко ломал попавшийся в руки прутик.

— Ты этого… — Антон снисходительно усмехнулся. — Ты давай, Максимович, заяву рисуй. У нас место есть. Я похлопочу, и будешь как белый человек жить.

И он покровительственно похлопал бригадира по плечу.

— Я не коза, чтобы с места на место прыгать! — хмуро отозвался тот, отстраняясь от Антоновой руки.

— Во, дурья голова, а?! — Антон оглянулся, ища поддержки. — Я ему светлую жизнь гарантирую, а он упрямится.

— Я не коза! — оборвал его Максимович.

Бригадир, действительно, заупрямился, обидевшись, и это сообразил даже Антон.

— Ну и кидай свой силумин! — обозлился он. — Ты хоть норму на вагон знаешь? Два с половиной часа. А вам два вагона подали — и вы их за три часа выкидали! Думаешь, платить тебе больше станут за старание?

— Ничего я не думаю… — пробормотал бригадир. — Только они ж на простое, вагоны-то…

— Ну ты, как дите, Максимович! Колышет тебя простой? С начальников за простои процент режут, они пускай и переживают, ка́к эти вагоны вовремя разгрузить… Тоже мне… Силуминщик!

Максимович отбросил изломанный прутик.

— Силуминщик или нет, а робить все равно надо… — сказал он. — Это ты, как Термометр наш, с места на место скачешь… А которы постоянно, тем надо мантулить.

— Да я-то при чем?! — взвился Термометр. — Чего ты, Максимович, ко мне цепляешься?

— А ты не оправдывайся, не оправдывайся, парень! — покровительственно остановил его Антон. — Прыгаешь и правильно делаешь. Так и надо. Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше.

— Вот ты и ищешь! — глаза Максимовича сделались колючими, а на лбу зашевелились морщинки. Бригадир думал, как ему «уесть» румянощекого Антона.

— Он, хлопцы, — Максимович повернулся к Свату и заранее, как бы предвкушая что-то смешное, хохотнул. — Он, когда присягу давал, дак ведь не знал даже, где и склад находится! Честное слово, хлопцы, не знал. У меня, как пройти, спрашивал…

— Когда это я спрашивал? — вытаращил глаза Антон.

— Во! — бригадир снова хохотнул. — Не помнит! Ха-ха… Ведь не помнит, а? Не помнит, как спрашивал!

— Ну и что? Что из того, если и спрашивал? С чего это я, если на автозаводе робил до этого, ваш завод должен знать? Эка невидаль, человек не знает, где склады тут находятся…

— Во! — торжествующе сказал бригадир. — Что я говорил? Вспомнил ведь, что спрашивал… — Улыбка пропала с его лица, и глаза стали колючими. — А теперь вспомни, что я тебе сказал тогда… Я тебе сказал: вон туда, парень, на сбыт вали!

Последние слова были сказаны с такой нескрываемой угрозой, что Антон на всякий случай вскочил.

— Да ты что?! Псих совсем, да?!

— Вали-вали, парень! — лениво проговорил Андрей Угаров. — Человеческим ведь языком объяснили тебе, чтобы катился отсюда, пока целый…

— Дурные! — выкрикнул Антон, пятясь. — Совсем на силумине своем рехнулись, да?

— Ах, так ты еще здесь?! — сказал Андрей, но бригадир схватил его за руку, удерживая рядом с собой на теплых от солнца досках.

— Ненавижу! — мотнул головою Андрей. — Ненавижу этих, которые тайком живут. Самые гады и есть… И главное, тут на складах их — куда ни плюнь.

— Жизнь, видно, так устроена… — вздохнул Сват. — Мы тут робим по складам да вагонам, вот и видим только, что у нас на краю делается. А на окраине разве будет чего хорошее? Сюда со всего завода железо негожее выбрасывают, ну и люди тут тоже, которые поломаннее, поплоше…

Никто не ответил ему. Только сейчас, в этой наступившей после разговора тягости, почувствовали хлопцы, как вымотались они на вагонах. Тонны переброшенного за день силумина серыми пятнами проступали на лицах. Сгорбились спины. Ссутулились плечи.

Было тихо…

Дневная смена подходила к концу, и шум в цехах постепенно стихал. Но солнце, хотя оно и склонилось к заводской стене, светило по-прежнему ярко, лучи его плескались в лужицах, полыхали в окнах цехов, искорками вспыхивали на полиэтилене гэдээровских машин.

— Гро́ши пойдем получать? — тихо спросил Сорокин.

— Да, надо идти… — бригадир тяжело поднялся. — И может…

Он оглянулся на мусорные ворота. За ними, прихотливо извиваясь по заводскому полю, бежала в сторону Дражненского магазина до боли знакомая тропинка.

Все дружно вздохнули и поскорее зашагали к рамке.

Термометр не пошел с хлопцами. Свою зарплату он получил еще в обеденный перерыв, а смотреть, как получают деньги другие? Нет… Уж лучше посидеть, подумать, тем более что разговоры Антона о вакансии на сбыте окончательно растревожили бедного парня.

«Живут же люди…» — завистливо подумал он и вдруг сообразил, что коли бригадир отказался переходить, то перейти на сбыт может он, Термометр! Мысль эта ярким лучом озарила темные закоулки Термометровской души. Ну конечно же! Как же он сразу не сообразил? Ведь там, на сбыте, он будет белым человеком, а что увидишь здесь, кроме бесконечного мантулинья? Нет! Срочно нужно переходить!

Технику перехода Термометр знал в совершенстве…

Он подождал, пока скроются за градирней хлопцы, а потом встал и направился к мусорным воротам. Юрко прошмыгнул за нагруженным стружкой самосвалом, у водителя которого придирчиво проверял документы Лапицкий, и вот знакомая тропинка вывела его прямо к крылечку дражненского магазина.

Термометр долго стоял перед прилавком, разглядывая наклейки на бутылках, потом внимательно прочитал написанное химическим карандашом объявление: «Бутылки с-под домашнего вина не принимаем».

И хотя не было с собою у Термометра бутылок из-под домашнего вина, но такой уж справедливый он был человек, что немедленно возмутился:

— Кто это такие порядки выдумал? По какому праву?!

— А вы бы еще из сала самогонку гнали! — отвечала ему продавщица. — Попробуй потом отмыть бутылку!

— Распустились! — неодобрительно пробормотал Термометр, адресуя свое неодобрение и к продавщице, и к зарвавшимся дражненским самогонщикам.

— Чарнилов мне! — важно объявил он и, наморщив лоб, уточнил: — Пять бутыле́й…

У продавщицы в первое мгновение возникла вздорная мысль немедленно выставить из магазина нахального покупателя. На это у нее были все основания. Типографское, отпечатанное крупными буквами объявление запрещало отпускать спиртные напитки лицам в спецодежде. Но благоразумие победило. Продавщица вздохнула и выставила на прилавок пять бутылок вермута.

Однако Термометр не спешил забирать покупку. Шевеля губами, он стоял возле прилавка и о чем-то напряженно думал.

— А чего это они такие маленькие? — спросил он. — И сверху вроде не долито.

— Сейчас я тебе долью! — недобро пообещала продавщица. — Да заберешь ты их или нет? Вон идет кто-то!

И она кивнула на окно, за которым промелькнул человек в пальто с каракулевым воротником.

— Ладно! — засопев, миролюбиво проговорил Термометр. — Давай шестую для ровного счета.

Рассовал по карманам бутылки и побрел к заводу.

Лапицкий

У Лапицкого была болезнь зрения…

И хотя трудно было по внешнему виду охранника заподозрить, что он страдает хроническим недугом, болезнь зрения жестоко терзала его. Не было на заводе ни одного станка, ни одного кирпичика или крохотного винтика, вид которого не повергал бы Лапицкого в глубокое уныние. Физическую боль ощущал он при виде железнодорожной цистерны, которую из-за несуразно больших габаритов невозможно было использовать в личном хозяйстве. Целый день вчера мучился Лапицкий, ломая голову над проблемой использования козловых кранов и кран-балок для нужд приусадебного хозяйства. Придумать не удалось, и всю ночь Лапицкий провел беспокойно, а с утра почувствовал себя совсем разбитым.

Уже много лет жил Лапицкий сразу в двух домах…

Один дом стоял на краю Дражни. Хороший дом на высоком фундаменте, с водопроводом, с центральным отоплением, с многочисленными пристройками. Любо-дорого было взглянуть на него, но как жалок, как ничтожен он был по сравнению с другим, существовавшим, к счастью, лишь в воображении Лапицкого! Если бы директор завода тракторных двигателей в своем бесконечном сне увидел эту усадьбу, где из-за кустов крыжовника, из-за теплиц с огурцами выглядывали, поблескивая никелем, импортные станки; где в зарослях крапивы провисали, образуя ограду, цепи конвейера; где гудели, прогревая тепличную землю, плавильные печи, то, конечно же, директор уже не оправился, не отлежался бы на уютном диванчике в своем кабинете. Весь завод, до последней гаечки, был любовно собран Лапицким на этой усадьбе.

Бога и милосердную судьбу должен был благодарить директор завода! Хоть и много крал с завода Лапицкий, но завода пока не убывало…

Сегодня болезнь зрения мучила Лапицкого особенно сильно. Приступ начался после обеда, когда Лапицкий по дороге к мусорным воротам наткнулся на станки, сгруженные хлопцами под козловым краном. Собственно говоря, увидел Лапицкий не сами станки, а их упаковку — такие красивые и яркие, как игрушки, домики из какой-то загранично-пластмассовой фанеры. Сразу, как только заметил Лапицкий домики, больно кольнуло под сердцем.

Засопев, он обошел вокруг домиков, ощупывая волосатыми руками стенки. Сердце сжалось еще больнее: именно этих домиков так недоставало на усадьбе.

Стараясь унять волнение, дрожащими руками вытащил Лапицкий сигарету и вдруг сообразил, что освободить домики от станков можно только разломав домики! Выпала из дрожащих рук сигарета, глаза Лапицкого заволокло пеленою. Засопев еще сильнее, он снова принялся ощупывать руками упаковку. И только когда добрался до крохотного, затянутого полиэтиленом окошечка, облегченно вздохнул. Домики можно было спасти! Можно было разобрать станок и небольшими частями удалить через окошечко. Конечно, придется повозиться со станиной — ее надо разрезать автогеном на мелкие куски, — но это не страшно… За поллитру любой заводской сварщик сделает эту работу…

Лапицкий уже успокоился было, закурив новую сигарету, и тут страшная и невероятная мысль обожгла его: он понял, что никто не позволит резать станки! Прозрение было неотвратимым и беспощадным. Лапицкий насупился и, не оглядываясь, зашагал к мусорным воротам. Развел там костерок из ящиков, которые грудой валялись возле железнодорожного полотна, и сел на ящик, сердито шевеля губами. Он чувствовал себя самым несчастным на всей земле человеком.

А когда он чувствовал себя несчастным, лицо его — так уж устроен организм Лапицкого — твердело, становилось строгим и неподкупным. Как-то удивительно напоминало оно в эти мгновения торжественно-строгий зал заседаний Народного суда. И нельзя было без трепета смотреть на Лапицкого в такие минуты. Должно быть, за эту особенность устройства организма — Лапицкий почти всегда чувствовал себя на заводе несчастным — и держали охранника до сих пор на заводе.

На неумолимый Нарсуд Лапицкого и нарвался возвращающийся из Дражни Термометр.

— Э! Э! — вскричал Лапицкий, вскакивая с ящика. — Это откуда такой матрос Железняк?!

И он ловко ухватил Термометра за хлястик фуфайки.

— Да ты что?! — возмутился Термометр. — Может, ты по морде, дедуня, хочешь?

И он рванулся, оставляя в кулаке Лапицкого хлястик, но тот успел схватить Термометра за шиворот.

— Ну, счас я дам тебе, су-ука! — завопил Термометр. — Ты что работягу хватаешь, а? Фингала давно не носил?!

И наверняка бы ударил Лапицкого, но — увы! — не мог размахнуться. За поясом у него, точь-в-точь как гранаты у легендарного матроса, торчали бутылки с вермутом.

Лапицкий сразу оценил свое преимущество.

— А ты ударь! — посоветовал он. — Только смотри, как бы этим фингалом самому не ушибиться.

Потом надул щеки и решительно скомандовал:

— А ну, марш вперед! Счас в караулке акт составим, сразу запоешь по-другому!

Положение складывалось явно не в пользу Термометра. К тому же за заросшей кустами градирней мелькнула шинель начальника караула Бачиллы.

— Ну, чего ты кричишь, дедуня? — пересиливая свой гнев, проговорил Термометр. — Ну что мы? По-людски, что ли, с тобой договориться не можем?

И он чуть повернулся, как бы приглашая волосатую руку охранника к себе за пазуху, где, пригревшись на животе, затаились бутылки с вермутом.

— Ты возьми себе, дедуня, бутылочку! — ангельским голосом сказал Термометр. — Согрейся маленько… Я же понимаю, что холодно целый-то день на улице… Еще как понимаю… Сам ведь работяга, как и ты… Возьми, дедуня. Для тебя, можно сказать, и захватил лишнюю бутылку. Что мне, жалко, что ли, если человек хороший?

Лицо Лапицкого чуть потеплело. Может, оно и походило сейчас на суд, но суд этот был уже не народным, а товарищеским, где, как известно, и надо вроде бы осудить человека и все понимают, что надо, но подсудимый — твой лучший приятель, и как же осудишь его?

— Ладно уж… — вытаскивая пригретую бутылку, пробормотал Лапицкий. — Иди с богом… Что я, нелюдь какой, что ли? Чего я тебе жизнь молодую ломать буду? Сам в твоем возрасте был…

И словно бы поглаживая, провел волосатой рукой по спине Термометра.

Термометр юрко скользнул в сторону, а Лапицкий повернулся лицом к мусорным воротам, за которыми простиралось перерытое канавами заводское поле. И Бачилле, уже вышедшему из-за градирни, показалось, что зорко вглядывается охранник в даль, высматривая подступающую к заводу опасность… Но не первый год работал Бачилла в охране и, разумеется, не обманулся и на этот раз. Ускорил шаг и встал рядом с Лапицким, который пил из горлышка вермут.

— Комиссия?

— Не-е… — отрываясь от бутылки и надувая щеки, ответил Лапицкий. — Сам деньги давал. Холодно здесь, вот и попросил принести, чтобы совсем на посту не замерзнуть. Я же вторую смену роблю. Еще с ночи не отогрелся…

— Да… — деликатно согласился Бачилла. — Холодно сегодня. Я вот тоже иду приглядеть, как там на сбыте контейнер загружать будут, так не знаю даже, выстою ли…

— Да… Холодно…

— Градусов десять мороз давит…

— Больше, наверно… — вздохнул Лапицкий. — Гусятницами, что ли, контейнер грузят?

— Не! — помотал головой Бачилла. — Солдатиками.

— Вот ведь народ! — возмутился Лапицкий. — И солдатиков тащат! — И видя, что начальник караула не собирается уходить, скрепя сердце предложил: — Да ты сядай… Может, потянешь трошки?

Нежадным человеком был Лапицкий. Только вначале ему не хотелось делиться выпивкой. Но вот сообща прикончили бутылку, и Лапицкий сразу подобрел.

— Я ведь вообще-то не пью… — разминая пальцами сигарету, сообщил он. — Не-е… И моды такой нет. Просто сегодня организм засорился, бутафория началась в крови, вот он и просит, организм-то. А так не..! Не пью…

— Это хорошо! — одобрительно сказал Бачилла. — Беда, когда человек пьет, особенно на работе.

И они не спеша прикурили от одного уголька, который вынул из костра Лапицкий.

— Тут ведь что́ главное? — воодушевляясь, сказал тот. — Главным я считаю, чтобы человек весь вред от выпивки себе представил. В полном, так сказать, объеме. Вот давай посчитаем… — Лапицкий пожевал губами и начал левой рукой загибать пальцы на правой: — Вось погляди… Ну, во-первых, в материальном плане от выпивки убытки большие. Это уж само собой разумеется. Во-вторых, в моральном плане тоже ничего хорошего. Увидит, например, Мальков тебя выпившего, накричит, а может, и с начальников караула снимет. Ну и в физическом отношении, для здоровья, тоже от выпивки никакой пользы нет…

— Нету! — согласно кивнул Бачилла и внимательно посмотрел на Лапицкого. — А у тебя что? Еще, кажется, бутылек есть?

— Это просил тут один… — замялся Лапицкий. Он вытащил у перепуганного Термометра вместо одной бутылки две. — Ну, надо мне одну штуку склепать, так я захватил, понимаешь ли… Надо бы человеку занесть…

— Брось… — просто сказал Бачилла. — Сам же говоришь, что на работе нельзя пить. Что ты человека подводить будешь?

Пришлось Лапицкому распечатать и эту бутылку.

— Я вот раньше, пока не выгнали, в аэропорту робил… — сказал он, занюхивая вермут рукавом шинели. — Там вертолеты выпивкой заправляли… На спирту они, поверишь ли, летали… Так я и тогда себя в норме держал. А уж какой там спирт был! Этому вермуту против него совсем слабо́. Ну, трошки в спирт бензину, понятное дело, добавляли, это чтобы отдельные личности не очень увлекались. Но ничего… Нальешь, понимаешь ли, в ведро, чиркнешь огонек и смотришь… Пока желтым пламенем горит — это значит бензин выгорает. Он же легчайший за спирт будет. Ну, а когда синее пламя покажется, — это уже он самый и пошел. Очистился, значит. Накинешь на ведро фуфайку — и пей на здоровье. Мягонький такой делается, ну прямо как самогонка. Трохи, конечно, бензином попахивает, но пить можно… Все там в аэропорту пили, один я держался…

Рассказывая, Лапицкий время от времени подбрасывал в костер ящики, и тогда пламя на мгновение затихало, только шипел, обваливаясь в золу, заледеневший снег, потом пламя осторожно, копотливо выгибалось вокруг стенок и вдруг сразу смыкалось над ящиком. Истаивая, превращались в раскаленные угли тонкие стенки, быстро истончались и обрушивались под своей тяжестью в костер. Тогда летели вверх зола и мелкие искры.

А Бачилла, кажется, и позабыл про контейнер, за загрузкой которого собирался наблюдать. Не двигаясь, смотрел на костер, и лицо его было грустным и тихим, как у любого человека, живущего рядом с рекой, лесами, полями…

— Да… — не отрываясь от костра, сказал он. — Вот понастроили, понимаешь ли, заводов, а люди ведь не-е… Они прежними остались. Вот и живи, как хочешь… — Он нагнулся и вытащил из костра уголек, чтобы раскурить сигарету, а потом, окончательно теряя мысль, добавил: — Не-е… Не ремесло это — сторожа да пожарники. Надо было к специальности прибиться к какой-нибудь, а я так и проробил всю жизнь в охранах…

— Жизнь такая у нас получилась… — согласно вздохнул Лапицкий. — Всю молодость война съела. А сейчас бы и жить можно, да только здоровье в партизанах оставлено. Привязались теперь, понимаешь, сто болезней… Куда с ими пойдешь?

— Война всех задела… — кивнул Бачилла и, оглянувшись на рамку, возле которой по-прежнему стояли ярко-полиэтиленовые гэдээровские машины, вспомнил про контейнер.

— Ну, я пойду, пожалуй…

— А может, посидишь еще трошки? — предложил Лапицкий. — Если желаешь, так я и в Дражню сбегать могу. Только у меня со вчерашнего всего рубель остался. А ты, кажись, получку сегодня получил?

— Да какая там получка! — махнул рукой Бачилла и вытащил из кармана трешку. — Ладно. Сгоняй уж. Угощу тебя.

Долго еще сидели у костра охранники и разговаривали, пока не усомнился Бачилла: был ли Лапицкий в партизанах.

— Вот те крест! — волосатой рукой Лапицкий осенил себя. — Один раз даже железку с хлопцами взрывать ходил. Только немцы нас так турнули, что мы три дня потом в болоте сидели. Кожа вся сопрела в воде, как на ноге под портянкой. Даже вши и те с меня сбежали! Вот ведь хлебнуть войны пришлось, а ты не веришь.

— Почему не верю? — уклончиво отвечал Бачилла. — В партизанах несладко, сам знаю. Только я про другое сказать хочу. Всякое в войну с некоторыми случалось… Особенно с теми, кто не на фронте воевал…

И он уставился, чтобы не смотреть на Лапицкого, в пустоту заводского поля.

Весь день сегодня таяло, и сейчас от сырости, скопившейся в воздухе, пространство заводского поля подернулось дымкой, в которой вокруг здания Промышленной станции сгустками дыма и сумерек двигалось что-то неясное, неотчетливое…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Сбившись с бешеного намета, закружились  о н и  по кругу, а потом снова, выстраиваясь в цепочку, помчались по улочке мимо литейки как раз к сборочному корпусу.

— Хана теперь этим… — тихо проговорил Андрей, и действительно, дикий крик, а за ним оглушительный, словно содрогалась земля, топот донесся от сборки… Там тоже заметили опасность.

Это была охота.

Ромашов никогда не охотился, но сразу догадался, кака́я это охота. Они гнали дефективных по кругу, махами шли по бокам, направляя движение. На отставших сразу набрасывались, но это не мешало погоне. Обежав склады, дефективные возникли в прямом переулке, упирающемся в литейку. Вот уже можно различить искаженные, но и в искаженности жутковато неподвижные лица. Дефективные даже не пищали, всю силу, все дыхание вкладывали в изнуряющий, выжигающий нутро бег.

Было так тихо, что, когда лязгнул ломик, который схватил Ромашов, Термометр сразу обернулся.

— Ты что?! — закричал он. — Если подохнуть хочешь, то подыхай! Только нас не тяни за собой.

Ромашов оттолкнул Термометра, и тот упал на кучу отливок. Серебристый звон обрушился за спиной, но Ромашов не оборачивался. С ломиком шагнул наперерез страшной охоте. Со всего размаха ударил по голове ближнего преследователя, и тот, жалобно мяукнув, отлетел в сторону. Остальные сбились с намета и зашипели, обтекая Ромашова по дуге.

— Бегите! — закричал Ромашов. — В литейку! Ну!

Дефективные не могли понять его, но бежать было некуда, и они устремились в распахнувшиеся ворота цеха. И так получилось, что Ромашов, чтобы не упасть, отступил на шаг, еще на один и вот, чтобы его не затоптали сотнями ног, тоже побежал. Ломик уже давно выбили из рук, и Ромашов бежал сейчас такой же, как все, и так же, как все. Его толкали, ему загораживали путь, он сам толкал кого-то, кому-то загораживал путь и вместе со всеми бежал по проходу, в конце которого уже растекалась шипящая дуга.

Боковым зрением Ромашов видел, как, напружинившись, бросаются  э т и  твари на добычу. Вот ощерившаяся морда промелькнула совсем рядом, но гибель миновала Ромашова, тварь вцепилась в бегущего рядом с Ромашовым дефективного и на спине несчастного вымчала из толпы.

Пот заливал глаза, но — странно! — именно в этом движении, на которое уходили все силы, все дыхание, и начал Ромашов различать лица тех, кто бежал рядом. Страдание очеловечило, выправило искаженные черты лиц, глаза стали осмысленными, а с губ то и дело срывалось что-то похожее на слова, но невозможно было разобрать их в этом изнурительном беге.

Теперь Ромашов бежал по самому краю и видел, ясно видел тварь, которая выбрала именно его. Вот животное уже напружинилось, зеленоватые глаза столкнулись с глазами Ромашова, медлить было нельзя, еще секунда…

— Лестница! — дико закричал сверху Андрей. — Хватайся быстрее! Ну!

Если бы не этот крик, а следом — беспорядочная матерщина Термометра, Ромашов проскочил бы мимо, но крик спас его. Он вскинул вверх голову и, увидев свисающий обрубок лестницы, подпрыгнул. Ухватился за нижнюю ступеньку и сразу поджался весь…

Погоня промчалась внизу и скрылась за воротами цеха…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Как и договаривались, в пять часов вечера Мальков зашел к Фролу в столовую похлебать супа из голубей.

Фрол, правда, испугался есть голубей и приказал поварихе отварить цыплят, но все равно это были как бы голуби.

Вместе с Карапетом Фрол вытащил из кухни кастрюлю, а потом, чуть помедлив для пущей торжественности, водрузил на стол поллитровку.

— Этого-то, — посмотрев на бутылку, проговорил Мальков, — не надо бы…

Впрочем, голос его прозвучал не слишком решительно.

— Ничего… — сказал Фрол, ловко сдирая зубами пробку. — После работы маленько можно.

Фрол сейчас угощал всю компанию, и радушие так и сочилось из него.

— А ничего голуби-то… — обсасывая цыплячью косточку, сказал он. — Сладенькие…

— Сколько мы этих голубей в войну поели… — чуть ощерившись в улыбке, пробормотал Мальков. — Тогда ими не брезговали. Только не было их нигде.

Он сидел за столиком — сухой, с глубокими морщинами на узком лице, — смотрел на синеватые цыплячьи тушки и вспоминал о чем-то своем, навсегда оставшемся на войне…

В сорок первом году, отступая почти от западной границы, Мальков прорывался на танке сквозь этот, уже занятый немцами город. Трое почерневших от усталости и злобы парней расстреляли прямо на улицах весь боезапас, а когда заглох мотор, подорвали танк и, рассыпавшись, пытались прорваться на восток через дражненские сады. Уйти удалось только одному…

Раненого лейтенанта Малькова спрятали родители девушки, которая стала потом его женой. Сейчас в шестидесятилетней сухопарой женщине не узнать было юную красавицу, но тогда в партизанском отряде об их любви сочинили песню.

В том же сорок первом, только уже поздней осенью, немцы повесили родителей жены в городском сквере, а он и она, такие молодые и отчаянные, не расставаясь, воевали до самой победы.

Три года назад про семью Мальковых сняли фильм.

Фрол посмотрел этот фильм по телевизору полгода назад и до сих пор не мог смириться с мыслью, что хмурый и желчный отставник, жена которого ежедневно забирает в столовой объедки, герой. Маслянисто поблескивая щеками, Фрол обсасывал сейчас куриные косточки и исподлобья разглядывал начальника охраны.

— Еще по одной? — спросил Карапет, и Фрол кивнул, не отрывая глаз от Малькова, а тот чуть ощерился некрасивой улыбкой и молча подвинул свой стакан.

— Ну так что? — спросил у него Фрол, усмехаясь. — Унитаз-то уже заменили в караулке?

Фрол намекал на недавнее происшествие, над которым до сих пор потешался завод. Кассиршу, получавшую в банке деньги, сопровождал вооруженный пистолетом охранник. Ничего особенного по дороге не произошло, никто не покушался на ограбление, но когда уже прибыли на завод, охранник заспешил в туалет по большому делу. Там-то и выстрелил его пистолет, хотя охранник божился, что даже не расстегивал кобуры. Пулей разнесло весь унитаз.

— Заменили… — поморщившись, коротко ответил Мальков. Отщипнул от буханки подгорелую корочку и сунул в рот.

— Ты закусывай… — Фрол подвинул к нему тарелку с нарезанной копченой колбасой. — Теперь без закуса на работе пить — последнее дело.

Благодушие и снисходительность звучали в голосе Фрола так явно, что Мальков снова поморщился и, как бы отстраняясь от стола с выпивкой, откинулся на спинку стула, принялся ковыряться пальцем в заросшем волосами ухе. Ухо, простуженное еще на войне, сегодня опять побаливало.

Лоснящийся от собственного радушия Фрол не заметил перемены в настроении отставного полковника, а Карапет — хлопотун и страдатель за людей — сразу почувствовал неловкость.

— Интересно как! — попытался он шуткой разрядить напряжение. — Вот летали голуби, а сейчас они в супу курицами плавают. Умеешь ты, Фрол, устраиваться.

Фрол самодовольно ухмыльнулся.

— Умно́ жить надо! — изрек он. — Умный человек, Тимоха, завсегда все на пользу себе повернет. Ну, понятное дело, знакомства для этого иметь приходится кой-какие, блат. Но запомни: у умного человека всегда и блат в запасе имеется, и знакомства. Ты — мне, я — тебе… И тогда ничего. Тогда пристроиться везде можно, чтобы и переутомления не было, и чтобы этих… — Фрол пошевелил пальцами, — мани-мани хватало…

— Работать надо, вот и будут тебе мани-мани… — пробурчал Мальков.

— Работать?! — Фрол захохотал. — Не, отец… Какие-то устаревшие у тебя представления о жизни. Не то сейчас время. Ни работой, ни старанием ничего теперь не достигнешь. Сейчас главное пристроиться так, чтобы все само в руки плыло.

— Сосунок ты! — покосившись на недопитую бутылку, проговорил Мальков. — Еще небось с родителей тянешь, а туда же, рассуждаешь… Время… Все вы такие.

— Ну, это кто как умеет… — спокойно сказал Фрол. — Некоторые, конечно, и родителей эксплуатируют, а некоторые, как я, например, сами в жизни устраиваются…

— Устраиваются… — передразнил его Мальков. — Вот только устраиваться вы и научились. Не-е… — он тряхнул головой. — Не, ребята… Мы не такими в ваши годы были.

Фрол благодушно улыбнулся. Развалившись на стуле, он ковырялся спичкой в крепких зубах, доставая застрявшие в них волокна мяса.

— Не расходись! — попросил он. — Чего нам ругаться? Я уважаю тебя. Как настоящего мужика уважаю. А что танк у тебя был, ну и что? Ну и пускай был! Что ты думаешь, я твой танк измарать хочу? Зачем?! Да ты мне с танком, если хочешь знать, еще больше нравишься.

И он потянулся к бутылке, чтобы разлить остатки водки.

Ожесточение внезапно пропало в Малькове.

Он смотрел на прозрачную струйку льющейся водки и чувствовал, как сероватой, тоскливой тяжестью наваливается на него бессилие. Он сжал ладонью узкое, морщинистое лицо.

— Всё оболгали! — глуховато проговорил он. — И танк оболгали, и время наше! Всё… Такие, как вы, и оболгали!

Махнул рукою и, ссутулившись, встал.

Но Фрол и тут не рассердился.

— Полечка! — крикнул он в сторону кухни. — Налей помоев Малькову! Там, у плиты, бидоны стоят!

Мальков уже из дверей оглянулся, но ничего не сказал, только ссутулился еще сильнее и, хлопнув дверью, вышел.

— Зря ты так… — отводя глаза, проговорил Карапет.

— Ничего… — Фрол усмехнулся. — Он не обиделся. Не бойся. Сегодня попсихует маленько, а завтра сам же и прибежит, как миленький. Куда он со своими кабанами от меня денется?

— Все равно жалко… — Карапет отодвинул от себя тарелку. — Как-то не так все получается…

— Это ты про кого? — Фрол явно пытался разозлить Карапета. — Про курей, что ли? Так ведь сам ел и нахваливал…

— При чем тут куры? — рассердился Карапет. — Я, может быть, про себя говорю.

— А-а! Ну уж тут — извини. Про себя ты сам думай.

— А я не умею… — покаянно признался Карапет. — Совсем не умею про себя думать.

Очень хотелось Фролу разозлить Карапета, но сейчас он разозлился сам.

— Ну и дурак, если не умеешь! — он вытащил из коробка новую спичку и снова принялся ковыряться в зубах.

— Наверно, дурак… — безнадежно согласился Карапет. — Мне все друзья так говорят, да я и сам понимаю… Только поделать с собой ничего не могу…

И, захлебываясь, путаясь в словах, рассказал Фролу про свою нехитрую, Карапетову, жизнь. Рассказал, как влюбился в Варю, которую сам же и познакомил с Андреем, а тот… — тут голос Карапета предательски задрожал, — уже сделал ей предложение, и никогда больше не будет у Карапета такой девушки…

Откровенность Карапета несколько озадачила Фрола. Хотя и не числил его Фрол среди друзей, но иногда возникала надобность в Карапете, а кроме того, кому не польстит, когда спрашивают у тебя, как жить. Ведь если к тебе обращаются за таким советом, то не может быть, чтобы ты жил неправильно. Кто же просит совета у неудачника?

— Ну, ладно-ладно… — снисходительно сказал Фрол. — Ты не психуй. Сейчас придумаем что-нибудь…

И, погружаясь в размышления, он сдвинул густые брови.

Обнадеженный Карапет молча ждал.

— Придумал! — объявил Фрол, самодовольно улыбаясь. — Поллитру потом не забудь поставить. Значит, так. Ты наври ей, что родители тебе квартиру кооперативную купить обещают…

— А зачем врать? — простодушно сказал Карапет. — У матери с отцом уже и деньги мне на квартиру отложены. Только очередь еще не подошла.

— Ну тем более! — хлопнул его по плечу Фрол. — Вот ты и расскажи ей об этом. Если она не дура, то сразу сообразит, что в своей квартире даже с тобой лучше жить, чем с этим уголовником в общаге.

— Не… — Карапет помотал головой. — Не. Такого я ей не смогу сказать.

— Ну не скажешь, так напиши! — Фрол посмотрел на часы и встал. Он ждал Сергеевну. Теща должна была принести из дражненского гастронома яйца, которыми собирались они заменить копченую колбасу в бесплатных обедах для ночной смены.

— Напиши-напиши! — Фрол подтолкнул Карапета к выходу. — И не откладывай. Сейчас и напиши! Не дрейфь, главное. За свое счастье, парень, кусаться надо.

Фрол ушел упаковывать копченую колбасу, которую привезли для ночной смены, а Карапет спустился к себе в карное, где и уселся писать письмо.

Письмо

Озираясь, брел Карапет по складу.

Варя дежурила где-то здесь, но на складе было пусто, только кот молочно-серый, как пар из лопнувшей трубы, беззвучно крался за ящиками.

Вари не было, и Карапету стало страшно. Он бросился к рамке. Возле выхода, прижатый к стене раздавленной коробкой, колотился на сквозняке, скользко блестел обрывок полиэтилена. Карапет запомнил и этот полиэтилен — все сейчас казалось ему одинаково значительным и важным.

Но Вари не было и на рамке.

Карапет вбежал назад в цех.

Наконец, за поддонами шестеренок, тускло поблескивающих смазкой, мелькнуло ее лицо, и Карапет: «Варя, ты здесь, да?!» — окликнул ее.

— А я… — голос его пресекся, — я… Я ищу тебя везде…

Варя остановилась.

— Вот… — сказал Карапет, краснея. — Вот, Варя… Это тебе…

И он протянул Варе письмо.

— Мне?! — удивилась Варя и как-то особенно улыбнулась, но бумажку, протянутую Карапетом, не взяла. — Не надо, Тимошенька… Лучше не надо…

— Не надо?! — рука Карапета безвольно повисла в воздухе. Письмо выпало, и ветерок, что постоянно бездельничал на складе, подхватил его и, кувыркая, понес к моечной машине. Белый комочек мелькнул за измазанным кожухом и пропал из глаз.

— Ну, Тимоша… — проговорила Варя. — Ну, хороший… Ну ты пойми, глупый, что я люблю его. И никого больше любить не буду.

Карапет отвернулся и, шатаясь, пошел прочь.

А ветер, прогнав скомканное письмо по кругу, снова вынес к ногам Карапета этот белый комочек надежды…

Карапет переступил через него и вышел из склада.

Варя смотрела ему вслед, и ей хотелось плакать.

Облавадский

Хотя Облавадский поджимал губы, хмыкал, как бы показывая, что ничего не понимает в новых порядках, но на самом деле все очень хорошо понимал, и главное — отчетливо сознавал, что Ромашов действительно сумеет обойтись и без его, Облавадского, мудрых советов и помощи…

В шесть часов Облавадский забежал в зараздевалье за арифмометром. Арифмометр стоял на шкафу, но Облавадский уселся за пустовавший стол весовщицы и, не снимая фуфайки, — он работал сегодня уже на сбыте — начал листать журнал, в котором регистрировалось прибытие вагонов.

— Это хорошо… — бормотал он, позабыв, что уже никакого отношения не имеет к простоям. — А тут, тут, пожалуй, простой у нас получится…

В зараздевалье сидели, ожидая подачи вагона с шахуньей, хлопцы и отставная — она перешла работать на кран — весовщица Зина.

— Скуча-ете без нас? — чуть нараспев, спросила она.

У Зины был выходной, и явилась она на завод за зарплатой, но припозднилась — кассирша уже выдала деньги и ушла. Зина дожидалась теперь Сергеевну, которая должна была — так всегда делали дежурные весовщицы — получить ее зарплату.

— Я?! — удивился Облавадский. — Да ни капельки не скучаю. Мне-то чего? Зарплату я ту же получаю, а работа спокойнее. Отсидел положенное время и — домой. Двое суток своих.

— Да? — Зина насмешливо посмотрела на него. — А что дома будете делать? Жене трусики стирать?

Облавадский деланно засмеялся.

— Есть дело, Зина… — сказал он. — Такое дело, что и телевизор смотреть можно, и дело это работать.

Но голое его прозвучал не слишком-то уверенно, и Облавадский сам почувствовал это.

— Пойду я! — он снял со шкафа арифмометр. — У меня немцы незагруженные стоят, а я с тобой лясы точу.

Взгляд Облавадского задержался на Мишиной из искусственного каракуля шубе, висящей на вешалке.

«Ничего… — пытаясь утешить себя, подумал Облавадский. — Посмотрим, как ты, голубчик, платить будешь. Вот разбежится народ, посмотрим тогда, как запоешь…»

Но и эта мысль не принесла облегчения. При той самовластности, с которой управлялся Ромашов, деньги, конечно, можно было найти.

«Ему что? — Облавадский вздохнул. — Ему легко цеха поднимать, раз разрешено все…»

Он прижал к груди арифмометр и вышел из зараздевалья.

Зина вышутила Облавадского перед хлопцами, но сейчас, когда Облавадский ушел, загрустила и сама. Она тоже пострадала от реорганизаций — перешла на кран с такой должности. Хорошо, конечно, что специальность есть, но и прежнюю должность жалко. Хорошо жилось при Облавадском в весовщицах…

— А хороший все-таки начальник Облавадский был… — вздохнула Зина.

— Хороший… — согласился с ней бригадир. — Заместо отца родного гонял.

— Я мальчишкой перед войной был, так еще паны́ у нас жили, — начал рассказывать Сват. — Ну и батрачил я у одного. Вылитый Облавадский тот пан был. По-простому слова не скажет… Всё с подковыркой. А уж и гонял он меня, ох, гонял…

— А вам бы… — Зина сердито поджала губы. — Вам бы только чарнила пить… А если Облавадский не давал, так и плохой, выходит? А чего вы тогда вообще на завод ходите? Отдыхать?

— Нет! — сказал Андрей. — Бегать, чтобы начальники себе задницы ростили.

— Совести просто у вас не стало! — сурово проговорила Зина. — Забыли вы про ее, про совесть. Вот и говорите абы что…

— Бригадир! — Андрей встал. — Я пойду, пошляюсь по складу, а то у меня от баптистов голова болеть начинает…

Хлопцы захохотали.

Все в зараздевалье знали, что Зина — баптистка.

Жестокий романс. Продолжение

Андрей сразу увидел Варю.

Грустная, она стояла возле моечной машины и разглядывала какой-то листочек.

Увидев Андрея, быстро скомкала бумажку.

— Что это? — спросил он.

— Так… Письмо… А правда, Андрей, у нас с тобой все хорошо будет?

И она заглянула Андрею в глаза.

— А как же иначе, Варюха?! — Андрей обхватил девушку за плечи. — Конечно, хорошо! Еще как хорошо! От кого письмо-то?

— От Тимошки… — Варя доверчиво прижалась к Андрею. — На… Посмотри, если хочешь…

— Да ну его! — Андрей засунул в карман руку, чтобы вытащить сигареты, но нащупал там яблоко, которое подобрал, когда разгружали вагон с силумином. — Хочешь яблоко?

— Оно же мерзлое! — сказала Варя, но яблоко взяла.

— Ничего! — засмеялся Андрей. — Ешь, давай… Троллейбуса бояться не будешь…

— А мне грустно сегодня, Андрей… Знаешь, на душе не спокойно почему-то… Такое ощущение, словно что-то случиться должно.

— Ты не обращай внимания, — Андрей еще крепче прижал к себе Варю. — Не обращай внимания, Варюха! Все у нас отлично будет. Все! Ты сегодня где ночь дежуришь?

— Здесь… На складах.

— Хочешь, я останусь с тобой?

— Вместе подежурить? — Варя чуть улыбнулась.

— Ну! А что? Посторожим вместе.

— Нет… — улыбка погасла на Вариных губах. — Не надо. Не надо, Андрюша… Ты устал, да и вообще не надо…

— Как это вообще?! — Андрей остановился и сильными руками развернул Варю лицом к себе. — Мы же с тобой почти муж и жена. Почему́ вообще не надо?

— Я боюсь… Я ужасно боюсь, Андрей!

— Глупая… — Андрей снова обнял ее, и они медленно двинулись к светлому проему двери.

Наступал вечер. Солнце уже ушло за кирпичный забор, и заводские переулки заволакивало дымом сумерек.

Дневная смена ушла, а вечерняя не успела еще раскачаться, и поэтому на рамке было тихо, только возле мусорных ворот громко разговаривали охранники Лапицкий и Бачилла. Они ругались, выясняя, кто служил в партизанах, а кто в полиции…

Дядя был неплохим человеком, но в войну — это Варя знала от матери — три месяца прятался в лесной землянке, чтобы его не угнали вместе с другими подростками в Германию, а потом, после освобождения, еще несовершеннолетним, был призван в армию, и теперь, когда выпивал, обязательно начинал подозревать своих собутыльников, что они служили в полиции. Становился дядя в такие минуты очень неприятным. То и дело буравил собеседника остреньким взглядом, говорил, как бы наперед зная все, что ответят ему… Он явно подражал кому-то. И конечно, неоднократно бывал бит собутыльниками за нелепые обвинения, но снова выпивал и снова принимался за прежнее. Сейчас он терзал Лапицкого.

— Ну какой я тебе полицай? — доносился до Вари возмущенный голос охранника. — Я ведь даже в Москве был. Мавзолей видел. А ты? Ты видел его?

— Я?! — Бачилла тряс головой. — Не… Я не видел. Но про тебя я все равно не знаю. Не уверен то есть. Бывает, что и те, которые на немцев служили, тоже в Москву проникали…

— Уже совсем пьяные… — вздохнула Варя.

— Получку давали… — ответил Андрей. — Наши тоже хотели за чернилами сходить, да тут еще один вагон подали. А сегодня пьяных на заводе много будет. Нет, не оставлю я тебя одну дежурить.

Весовщицы

Между тем в зараздевалье вернулась с Промышленной станции Сергеевна. Стянув с головы шерстяной платок, она расстегнула пальто и опустилась на стул, чтобы отдышаться.

Совсем сегодня убегалась она. По пути на Промышленную забежала в дражненский магазин и купила там яиц, чтобы заменить копченую колбасу, которую привезли Фролу для ночной смены. С этой тяжеленной сумкой и бежала Сергеевна всю дорогу. Было отчего устать…

— Сергеевна! — спросила у нее Зина. — Ты получку не получила мою?

Сергеевна недоуменно посмотрела на нее.

— Я своей-то, девонька, получить не могла… — ответила она. — Попросила Лёдю, так она и получила.

И негодующе вздохнув — как это люди не могут понять элементарных вещей? — придвинула к себе журнал прибытия вагонов.

— Ну да… — сердито сказала Зина. — Конечно, времени не было… Как к зятю ходить, так есть время, да?

И она кивнула на сумку Сергеевны, из которой высовывались палки копченой колбасы.

Сергеевна даже подпрыгнула на стуле.

Она, высунув язык, бегала в Дражню за яйцами, потому что не все ли равно, че́м закусывать пьяницам из ночной смены, а ее еще попрекают этим. А кому, собственно, какое дело?!

— Тебе-то что? — сварливо сказала она. — Выгнали с весовщиц, так и злишься? У-у, баптистка ты!

— Ну так и чего же, что баптистка?! — Зина вскочила. — Если я в молельный дом хожу, так по крайней мере со столовой у работяг ничего не ворую!

— Я ворую?! — Сергеевна нервно захлопнула журнал. — А ты… ты… Вот погоди, новый начальник еще записки твоей не видел, которую ты в прошлый раз оставила.

— Какая записка?!

— А вот какая! — Сергеевна потрясла в воздухе какой-то бумажкой.

Зина потянулась, чтобы вырвать эту бумажку, но Сергеевна предусмотрительно отдернула руку.

— Это не я писала… — покачала головой Зина.

— Не ты?!! — Сергеевна даже задохнулась от негодования. — Морда ты бесстыжая!

Глаза Сергеевны сейчас вытаращились, и хлопцам, с интересом наблюдающим за развивающимися событиями, показалось, будто из хорошенького котика выплыла в лице Сергеевны какая-то похожая на морское чудище рыбина.

— Бесстыжая! — кричала Сергеевна. — А еще богу молишься!

— И молюсь! И молюсь! — Зина тоже вытаращила глаза, превращаясь в рыбину. — Молюсь! Поэтому и колбасу не ворую, как ты!

— Я ворую?! — Сергеевна бросилась на Зину и, хотя та оттолкнула ее, успела-таки лягнуть.

— Дрянь! — закричала Зина. — Воровка!

И схватила Сергеевну за волосы.

Хлопцы покатывались с хохоту, наблюдая за потасовкой женщин, а дежурная крановщица Лёдя, что вошла сейчас в зараздевалье, бросилась к ним, но так и не смогла разнять.

К счастью, зазвонил телефон Промышленной станции.

Сергеевна ускользнула к нему и, разговаривая, помечая что-то в журнале, снова превратилась в хорошенького и старательного котика.

А Зина долго еще кричала об уворованной колбасе, о пьяницах, которых покрывает Сергеевна, о новом начальнике, который небось ворует тыщами и скоро попадет под суд вместе с грузчиками-пьяницами и этой воровкой… Она кричала до тех пор, пока Сват не проговорил задумчиво:

— Все люди помрут, Зина, и все ангелами станут. Одна ты в кран-балку превратишься…

Зина плюнула на пол и, кипя от негодования, вышла из зараздевалья.

— Хлопчики! — весело промурлыкала Сергеевна. — Шахунья приехала. А за ней еще один силуминчик на подходе.

Снова опустело зараздевалье.

Одна Лёдя осталась в комнате, но скоро и ее позвали на кран…

Как отпроситься с работы

Не разбирая дороги, пробирался Карапет сквозь сбыт, когда его окликнул Термометр.

— Тимоха! Сгоняй к корешку своему в столовую! Попроси зажевать чего-нибудь!

Термометр сидел на ящике рядом со сбытовским грузчиком Антоном. Возле ящика валялись пустые бутылки. Оба были уже пьяные, но Термометр предлагал выпить еще, а Антон нерешительно мотал головой.

— Не-е… Не надо больше пить… Не-е… Я еще немцев сегодня загрузить должен.

— Ну и что? — обиженно сказал Термометр. — Подумаешь, немцы… Да они, может быть, батьку моего кокнули, а ты из-за них выпить со мной не хочешь. Правду я говорю, Карапетина?

— Как они твоего отца убить могли? — подивился Карапет. — Ты же после войны родился. Или, может, у мамы твоей долгосрочная беременность была?

— Ну и что? — отрезал Термометр. — Тем более. Получается, что я из-за гадов этих и родиться бы не смог! Ты думаешь, это лучше? А теперь с ними мир и дружба… Да на кой хрен мне такая дружба нужна? Что, не правда, да?

— П-правда! — подумав, подтвердил Антон. — Хорошо ты придумал, парень, что к нам идешь. Нам хорошие люди очень нужны.

— Да я! — Термометр задохнулся от волнения. — Да я… Я ж почему иду? Потому что тебя уважаю!

— И я тебя тоже! — сказал Антон. — И это главное, чтобы друг друга уважать. Понял? Мы кто? Рабочий класс мы! Ну и, конечно, со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Странный и несуразный характер был у Карапета. И заключалась эта несуразность и странность прежде всего в том, что с людьми Карапет почти сразу забывал о своих бедах и горестях. Вот и сейчас… Словно и не его сердце только что захлебнулось горечью после объяснения с Варей, словно и не он брел, сам не зная куда, по складу. Он сидел рядом с Антоном и Термометром и уже не помнил ни о своей несбывшейся любви, ни о своем отчаянии… Он сидел и думал, как подкатиться к Фролу, чтобы выпросить закуси. Такой вот пустой человек был Карапет.

— Не-е… — сказал он, сдвинув на затылок широкополую шляпу. — Ни фига Фрол не даст зажевать. Он сейчас колбасу копченую пасет…

— Ну так колбасы и притарань!

— Ага! — Карапет усмехнулся. — Как же… Так и даст колбасу Фрол. У него теща всю колбасу забирает… Свадьба у сына будет.

— Во с-суки! — возмутился Термометр. — Воруют! И у кого?! У нас воруют!

Лицо его побагровело от негодования, а глаза выпучились.

— С-суки! — кричал он. — С-суки!

Антону и Карапету даже пришлось успокаивать его.

— Плюнься! — сказал Карапет. — Ты лучше подумай, как ты работать-то будешь? Еще ведь два часа до конца смены.

Грузчики работали на заводе по железнодорожному графику, и пересменка у них была два раза в сутки — утром и вечером в восемь часов.

Термометр сразу успокоился.

— Эх, Карапет-Карапет! — сказал он и печально вздохнул. — Если бы два часа… Мне ведь и в ночную еще выходить!

— Н-да… — Антон почесал затылок. — Не сладко тебе, парень, придется…

— А! — хотел было отмахнуться Термометр, но тут неожиданная догадка осенила его. — А я — во! Пойду и отпрошусь. Я что, дурак, чтобы две смены подряд ишачить?

И он принялся обшаривать себя.

— Еще одна бутылка была… — объяснил он, заглядывая под ящик. — И куда запропастилась?

— Хватит, хватит уже бутылок! — решительно запротестовал Антон. — Значит, так и запишем, что договорились мы с тобой! Хлопец ты, я вижу, добрый. Значит, давай с завтрева и оформляй переход к нам.

— И правда… — поддержал Антона Карапет. — Может, правда хватит пока бутылок… Иди отпросись вначале, а потом и еще выпить можно. А то начнутся неприятности, зачем они тебе?

— П-правильно! — сказал Термометр и, пошатываясь, встал. — Умный ты человек, Тимоха, хоть и козел. П-пошли… Держи меня, а то я не дойду один…

Карапет хотел помочь Термометру, но последние слова разозлили и его.

Поэтому и не стал он останавливать приятеля, когда тот, увидев у входа в склад начальника цеха Ромашова, направился прямо к нему.

— Я этого… — сказал он. — М-мне сегодня в н-ночную…

Но Ромашов даже и не посмотрел на Термометра.

— Не знаю, ничего не знаю… — ответил он. — К Миссуну. С ним разбирайтесь.

Ромашов действительно не заметил пьяного Термометра. Когда тот подошел, чтобы отпроситься с работы, Ромашов, как загипнотизированный, смотрел на страшное пятно, расплывшееся по снегу контейнерного двора. Жутковатая сила тянула его туда…

Пятно оказалось остатками котов, которых раздавил контейнером Табачников. Мешковина, мясо и кости перемешались со снегом и песком в кровянистую грязь. Как живой, отдельно от этой страшной мешанины, лежал в стороне на чистом снегу выдавленный глаз. Он, казалось, смотрел прямо на Ромашова, и Ромашов мог поклясться, что где-то уже видел этот страшный взгляд.

Хватаясь руками за перила, Ромашов с трудом поднялся в свой кабинетик, и сразу возникло в нем ощущение, что он проваливается в знобящую, мрачную пустоту, где нет ничего… ни времени, ни себя, ни жизни…

Термометр обиженно посмотрел в спину Ромашову.

— Миссун, Миссун… — проворчал он. — А чего мне Миссун?

— Отпросись! — настаивал Карапет. — Ты пойди к нему и скажи, что не выйдешь сегодня.

Миссуна они нашли в зараздевалье.

Мастер сидел, склонившись над журналом, в котором регистрировалось прибытие вагонов, и что-то выписывал на листок бумаги.

Скоро должна была начаться оперативка, и Миссуну хотелось подготовиться.

— Чего еще? — не поднимая головы, спросил он.

— Ничего! — Термометр даже покраснел от натуги, стараясь казаться трезвым. — Ну, этого… Ну, того, значит…

— Чего-о?

— Эт-того… — повторил Термометр, не умея обозначить словами свою сокровенную мысль. — Ну, в общем, хрен я тебе сегодня работать буду!

Это и называлось, в понимании Термометра, отпроситься с работы.

— Что-о? Что ты сказал?!

— А что слышал! — пошатываясь, Термометр вышел в коридорчик, где его поджидал Карапет.

— Ну вот, — похвалил тот Термометра. — Отпросился — и молодец. Теперь смело гулять можешь.

Хлопцы в это время разгружали шахунью на второй рамке, что находилась за литейным цехом.

Туда и пошел опечаленный Миссун.

Было уже начало восьмого, а в восемь должны были заступить Русецкие, и надо было уговорить кого-нибудь из хлопцев остаться на вторую смену вместо Термометра. В бригаде Русецкого почти все болели.

— Термометр напился, — хмуро сказал Миссун хлопцам.

— Ох-хо-хо! — вздохнул Сват. — И долго он еще у нас дураковать будет?

— Отдураковал. Завтра же подам докладную Ромашову. Пускай увольняет к чертовой матери. Только… — он вздохнул. — Только все равно, хлопцы, кому-нибудь надо выйти…

Согласился выйти в ночную Андрей Угаров.

— Ладно, — сказал он. — Только учти!

И он поводил пальцем перед носом Миссуна.

— Да ты что, Андрей? — обиделся тот. — Ты чего?! Я забывал когда-нибудь? Когда надо будет, тогда и не выходи!

Он взглянул на часы. Пора было идти на оперативку.

— Дак как ты говорил? — спросил Андрей у Свата, когда Миссун отошел от вагона. — Все умрут — ангелами станут, а кое-кто и в кран-балку превратится?

— Обязательно превратится… — усмехнувшись, ответил Сват. — Все мы во что-нибудь да превратимся.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

С трудом Ромашов влез на карниз, где, спинами прижимаясь к стене, стояли Андрей и Термометр. Погоня промчалась внизу. Кто-то из дефективных пытался прыгнуть на лестницу следом за Ромашовым, но лестница зашаталась и рухнула вниз, на бегущих. Что стало с этим, пытавшимся спастись, Ромашов не увидел, — дефективные унесли на своих спинах и обломки лестницы, и упавшего.

Погоня исчезла за воротами.

Отдышавшись, Ромашов оглянулся.

Узкий карниз тянулся вдоль стены, исчезая в сумрачной глубине цеха, а внизу, в темном проходе, тускловато поблескивали в жиденьком чахоточном свете груды силуминовых отливок.

— Надо что-то делать… — сказал Ромашов, пытаясь за словами скрыть растерянность. — Надо…

— Ну, ты даешь, начальник! — восхитился Термометр. — Вон эти тоже небось делали всё…

Ромашов проследил за взглядом Термометра, и колени противно задрожали. Чуть правее, почти под потолком, смутно белели, словно распятые на стене, скелеты. Это были первые мертвецы, которых увидел Ромашов в жизни  п о с л е  п о ж а р о в.

— Ну-ну! Держись… — сквозь дурноту услышал Ромашов голос Андрея и с трудом оторвал глаза от жуткого зрелища.

Узкой полоской тянулся в глубину цеха карниз.

Темнота искажала объемы, но, приглядевшись, Ромашов различил невдалеке опоры рельсов, по которым ходила кран-балка.

— Туда? — спросил он.

— Не знаю… — пожал плечами Андрей. — Можно попробовать через фонарь вылезти на крышу.

Ромашов стоял ближе всех к покрытому пылью и почти не пропускавшему света аэрационному фонарю.

— Хорошо, — сказал он. — Я посмотрю.

И двинулся по карнизу. Когда фонарь оказался над головой, Ромашов различил вбитые в стену скобы. Осторожно поднялся вверх и плечом надавил на металлический переплет окна. Рама зашаталась, Ромашов надавил еще сильнее — оконный переплет рухнул, звонко рассыпая стекла. Ромашов перегнулся и вылез на крышу.

Толстым слоем — нога по щиколотку уходила в нее — лежала на крыше красная пыль, а в пыли валялись мертвые голуби.

Отсюда, с крыши, просматривались заводские переулки, кусок кирпичного забора, возле которого намело сугробы красноватой пыли…

По крыше можно было пробраться ко второй рамке, а там спуститься по пожарной лестнице вниз и через площадку, где стояли козловые краны, пробраться к забору…

Ромашов хотел было крикнуть своим спутникам, чтобы они тоже выбирались сюда, но в это время в переулке между механическими цехами снова возникла погоня… Страшно и безмолвно приближалась она. Ромашов впился взглядом в лица бегущих. Какой-то свет, рвущийся изнутри, озарял их. Но уже кончились силы. Даже топота ног не различал Ромашов. Все двигались беззвучно, словно во сне.

— Ну, что ты там?! — крикнул Термометр. — Заснул?!

Взгляд Ромашова зацепился за бензовоз, стоящий в воротах литейного цеха.

— В общем, так, — сказал он, пробравшись назад. — По крыше не выбраться. Но здесь, внизу, стоит бензовоз. Понимаете? Если мы переберемся сейчас по рельсам кран-балки к плавильным печам, то там рукой подать до него…

— Да на бензовозе нас никакой черт не догонит! — перебивая его, восторженно выкрикнул Термометр.

— Они тоже туда пробирались? — Андрей кивнул на распятые на заводской стене скелеты.

— Они и раньше придурками были! — разрешил все сомнения Термометр. — Я их знаю. Работали вместе в инструментальном. Там одни придурки работали.

— Знал-знал… — передразнил его Ромашов и опустил глаза. — По крыше не выйти…

— Не выйти так не выйти, — усмехнулся Андрей. — Пойдем здесь.

Прижимаясь спиною к стене, он осторожно перебрался на рельс кран-балки.

— Осторожнее!.. — крикнул он. — Не хватайтесь за крючья. Они едва держатся…

И на всякий случай выдернул из стены ближайший костыль. Балансируя руками, шагнул по рельсу в темную глубину цеха. Термометр двинулся следом за ним, а Ромашов пошел по параллельному рельсу. Он двигался сейчас рядом с Термометром, а Андрей — чуть впереди их. И уже почти добрались до первой опоры, по которой можно было спуститься к плавильным печам, но тут что-то оглушительно заскрежетало впереди. Ромашов вскинул голову. Из неразличимой глубины цеха, набирая скорость, мчалась на них сорвавшаяся с места кран-балка.

— А-а! — задавленный страхом полоснул крик Термометра, распластавшегося на рельсе. Черная, безглазая смерть, смотревшая сквозь запыленные стекла кабинки, надвигалась на них. Ромашов быстро взглянул на стену, где белели распятые скелеты. Жутковатая мысль, что скелеты не могут висеть на стене просто так, обожгла его. Конечно же, этих людей тоже вдавило в стену, в торчащие из стены костыли. На них и висели сейчас скелеты.

Ромашов прикинул, где будут висеть они втроем, и невольно поежился. Он не успел обернуться назад, когда раздался оглушительный лязг. Тяжело заскрипел металл, сдавливая в себе скорость… Это Андрей успел выставить на рельс железный костыль.

Костылем разбило руки Андрея, но кран-балка остановилась в полуметре от людей.

— С руками что? — спросил Ромашов, глядя на окровавленные руки Андрея. — Больно?

— Не все ли равно… — срывая зубами с разбитых рук клочки кожи, ответил Андрей. — Скоро все это неважно будет.

— Неважно?

— Распутывай трос… По тросу спустимся. Вон внизу твои плавильные печи…

Ромашов вспомнил про крышу и снова спрятал глаза. Забравшись на кран-балку, начал потихоньку стравливать в чернеющую внизу пустоту цеха трос…

— Ищем себе на жопу приключений! — пробурчал Термометр, соскользнув по тросу вниз. — Ну и фраера вы! Козлы!

— Тебя же никто не звал! — сказал Андрей. — Чего выступаешь, если сам увязался за нами.

— Не твое дело! — огрызнулся Термометр. — Захотел и пошел. Тоже мне указчик выискался.

— Дерьмо ты, вот кто! — презрительно сказал Андрей. — Был дерьмом, дерьмом и остался.

— А ты кто?! — Термометр безбоязненно посмотрел на Андрея. — Думаешь, я про тебя ничего не знаю?

— А что ты знаешь? — не мигая, Андрей смотрел на него. — Что?!

— Да уж знаю, знаю! — отодвигаясь на всякий случай, ответил Термометр. — Кой-что знаю, просто не вспомнил пока.

Ромашов устало вздохнул. Перед ними открывалось огромное пространство цеха, края которого терялись в густой темноте.

Перед пожарами цех гнал квартальный план, и сейчас все проходы были завалены почти до потолка отливками. Меж завалов извивалась узенькая тропинка.

Время шло, и время это — Ромашов очень хорошо чувствовал — было драгоценным. Надо было что-то решать.

— Надо свет! — глуховато сказал он, прерывая перебранку Термометра и Андрея.

— Где возьмешь-то его? — вздохнул в ответ Андрей. — Темнеет уже.

— Факелы… — сказал Ромашов. — Можно факелы сделать.

— Точно! — согласился Термометр. — Тут смола должна быть. А с факелами мы не то что от котов — и от волков отмахаемся…

Смолу отыскали легко. Рядом, за бочкой со смолой, валялась рваная фуфайка, несколько ведер. Не прошло и минуты, а факелы были уже готовы, и свет их разорвал густеющую темноту. В неверных отсветах то ярко вспыхивали, то тускло блестели наваленные возле прохода отливки.

Уже миновали плавильный участок, где в черных, остывших печах догорало сейчас время, когда наверху что-то зашумело и несколько отливок, звеня, скатились с металлического холма прямо под ноги. Ромашов поднял свой факел высоко вверх, пытаясь осветить темную вышину.

На плавильной печи, примостившись между штырями арматуры, сидел коротконогий карлик. Рядом с ним лежало что-то, но что, разглядеть было трудно: карлик махал руками.

— Ы-ы! Ых! Ыхх! — кричал он с печи, стараясь напугать людей.

— Вот гад, а! — Термометр схватил с пола обломок кирпича и запустил им в карлика. Кирпич не долетел, ударился о стенку печи, но карлик проворно вскочил и спрятался за арматурные прутья.

— Зачем ты? — сердито спросил Ромашов. — А если бы попал?

— Ничего бы ему не стало… — ответил Термометр. — Эти дефективные, знаешь, какие ловкие? Этому так даже и живот не мешает. Он твердеет у него, когда нужно. Я сам видел, как он качается на нем. Ляжет на живот и качается, как качалка…

— А камнем зачем?

— А ничего… Пусть не пугает. Может, это он и кран-балку на нас столкнул!

Ромашов подошел к печи ближе. В металлический кожух ее были вварены скобы — и по ним нетрудно подняться наверх, но как здесь поднялся карлик с огромным животом?

— А что у него в свертке? — спросил Ромашов.

— Хрен его знает… — ответил Термометр. — Слазай, начальник, посмотри.

— Посвети, Андрей! — попросил Ромашов и, передав факел, полез по скобам вверх. На них лежал мусор. Ромашов сбивал его руками, и мусор сыпался на пол. Эхо шелестело по всему цеху. Чтобы уберечь глаза, Ромашов зажмурился. Так и карабкался вверх, пока не почувствовал под пальцами что-то скользкое. Открыл глаза. Он уже залез на печь, и где-то далеко, внизу, плясали огни факелов. Забившись в сумерки, карлик тихонько поскуливал.

— Не бойся… — ласково проговорил Ромашов. — Давай сюда, сюда, ко мне… Ну, пожалуйста…

Он говорил так, а сам до боли напрягал глаза, пытаясь рассмотреть сверток, который прижимал карлик к животу. Карлик уже перелез на поперечную, убегающую в темную глубину цеха балку, но голос Ромашова, должно быть, успокоил его, и он не двигался сейчас.

— Не бойся, — повторил Ромашов, осторожно придвигаясь к карлику, — я не трону тебя, не бойся…

Он уже понял, что́ карлик держит в руках, и голос его стал вкрадчиво-мягким. За  э т и м, сами того не сознавая, и пришли они на завод.

— Дай его… Дай мне, не бойся… — Ромашов завладел свертком и замолчал. Так бывает, когда склоняешься над темной ночною водой и, напрягая зрение, всматриваешься в глубину, но скрыта она, и только, покачиваясь, выплывает из сонной темноты отражение твоего лица.

Ромашов тряхнул головой, и сразу рассеялось сходство полутемного цеха с темной ночной водою. Но отражение, отражение его, Ромашова, лица никуда не исчезло. Словно обжегшись, Ромашов отпрянул назад, зацепился ногой за что-то, мусор сорвался с печи и с грохотом полетел вниз. Ромашов тут же опомнился, подавил безотчетный страх, но было уже поздно.

— Ы-ых! — испуганно и коротко пискнул карлик и вскочил. Подхватив руками живот, побежал по узкой поперечной балке и пропал в темноте цеха. Ромашов не увидел, а услышал, как упал он, тяжело шмякнувшись с высоты на отливки.

Долго-долго не утихало в ушах Ромашова эхо от серебристого звона. Прижимая к груди сверток, спустился назад. Вот и все… Только теперь он уже знал наверняка, что завод не отпустит их так просто, и вся эта затея с бензовозом наверняка ни к чему…

И такое лицо было у Ромашова, что даже Термометр ничего не ляпнул, хотя и собирался сказать про некоторых, которые спасать лазают…

— Пойдем? — спросил Ромашов.

— Пошли… — Андрей осторожно заглянул в лицо ребенка, которого Ромашов держал в руках. — Это тот и есть?

— Тот… — отвечал Ромашов.

И они замолчали.

Впрочем, Термометр не умел долго молчать.

— Что-то кисанек наших не видно… — дурашливо сказал он и испытующе посмотрел на Ромашова. — Куда они подевались все? Это ты их небось распугал, начальник?

— Никого он не распугал… — Андрей громко засмеялся. — Вон они. Ждут…

И он поднял высоко вверх факел. Над дверями, по карнизам, по балкам, гроздьями лепясь друг к другу, сидели  о н и… Ромашов поежился — все груды отливок щерились кошачьими мордами.

— Может, на автопогрузчике, до твоего бензовоза доедем? — насмешливо спросил Андрей. — Видишь, стоит специально для нас…

Он кивнул на темный автопогрузчик, почти неразличимо сливающийся с громадой пресс-молота.

— Я! — закричал Термометр. — Я в кабину сяду!

Он оттолкнул Ромашова и рванул на себя заржавевшую дверку. Хлестнула из кабины сладковато-пахучая жижа — должно быть, то, что осталось от людей, которых застали в этой кабине  п о ж а р ы…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Ромашов не сразу услышал заливающийся, захлебывающийся звонок телефона.

— Да? — сказал он, поднимая трубку.

— Это ты? — раздался в трубке голос жены.

— Я…

— Ты домой скоро придешь?

— Да, конечно. Сегодня я пораньше буду.

— Пораньше? Уже без пяти семь, Ромашов.

Ромашов взглянул на часы. Да. Опять он сболтнул глупость. Раньше восьми домой он не придет.

— Сейчас выхожу.

Жена помолчала.

— У тебя неприятности?

— Нет. Почему ты так подумала? Все прекрасно.

— Приходи домой, Ромашов, поскорее…

— Сейчас иду… — повторил Ромашов и осторожно повесил проколотую длинными пустыми гудками трубку.

Ромашов уже закрывал кабинетик, когда к нему подошел мастер Миша.

— А ты что так долго? — удивился Ромашов.

— На конвейере был. Смотрел, все ли там есть для вечерней смены.

— Ну и как?

— Все в порядке…

— Молодец! — похвалил Ромашов. — А ты еще боялся, что не справишься.

— А я и сейчас б-боюсь… — ответил Миша.

— Чепуха! — сказал Ромашов. — Бояться ничего не надо. Главное — работать, и тогда все получится. А сейчас — домой! А то ты весь завод сегодня перевернешь. С непривычки-то…

Директор

Больше всего директор завода не любил просыпаться. Уже очень мало жизненной энергии оставалось в его огромном и когда-то крепком и сильном теле. Этих сил хватало, чтобы дремать с газеткой на скамеечке в сквере или дома в мягком, уютном кресле, но не для завода, не для этих заполненных металлом и людьми цехов. Директор сам понимал это, но найти замену ему не могли, и он продолжал нести свой крест обреченно и покорно. Некоторым его сверстникам, продолжавшим трудиться на высоких постах, помогало честолюбие, ну, если не честолюбие, то привычка к высокому положению и уважению, связанному с этим положением, некоторые стремились вывести в люди своих внуков… У директора не было и этого, никакие инъекции расчетливости не поддерживали его, и апатия, порожденная бесконечной усталостью, втягивала в себя, как трясина.

И все-таки директор каждый день приезжал на завод; борясь с полусном, подписывал какие-то бумаги; снова засыпал и снова покорно и обреченно просыпался, когда требовалось его вмешательство…

Как-то так получилось, что целый день его будили по пустякам, ради минутных забот, и, хотя это и не нравилось ему, изменить положение директор не мог. Не хватало сил…

Конечно, требовалось от него немного. Требовались только  е г о  голос, е г о  гнев, нужно было только, чтобы  о н  потребовал, о н  распорядился, но все равно эти дерганья отнимали последние силы. Директор чувствовал себя разбитым, а к вечеру уже не знал, сможет ли приехать на завод утром.

Перед тем как отправить директора домой, в семь часов вечера в его кабинете всегда собиралось небольшое совещание. Три-четыре человека, не больше. За десять минут до начала совещания директор принимал крохотную таблетку, единственную за день, и ровно в семь часов встречал своих подчиненных, слушал, что случилось на заводе, обсуждал наиболее важные приказы и всегда старался уложить совещание ровно в двадцать минут, чтобы самостоятельно дойти до машины и провалиться в мягкую дремоту сиденья.

Так было и сегодня.

Ровно в семь в кабинет директора вошли Кузьмин, парторг завода, новый начальник сборки.

— Где Игорь Львович? — сразу спросил директор.

Кузьмин пожал плечами.

— Должен быть… — сказал он.

— Что у вас сегодня?

— Надо согласовать несколько приказов, — Кузьмин раскрыл свою папку. — Есть предложение ввести на заводе жесткий график загрузки контейнеров и за простои высчитывать с премий конкретных виновников.

— А-а… — сказал директор. — С Медведя, значит… Подписываю.

— Не только с Медведя… — пунктуальный Кузьмин перевернул страничку. — Игорю Львовичу, как я понимаю, надо будет валютой за простои рассчитываться.

— Что-о?!

— Две гэдээровские машины сегодня целый день на заводе стоят, — скромно сказал Кузьмин. — Докладывать дальше?

— Подождите… — директор, не глядя, нажал на кнопку селекторной связи. — Рая! Игоря Львовича достать хоть из-под земли. Продолжайте.

— Несколько приказов по штатам. Ромашов гонит Табачникова за несоответствие…

— Я против! — быстро сказал парторг. — Табачникову осталось всего полтора года до пенсии, кроме того, он старейший партиец, общественник…

— Тунеядец он, а не общественник! — перебил парторга директор. — И всегда тунеядцем был. Правильно Ромашов делает. Подписываю.

— Хоть формулировку тогда измените!

— Измени формулировку, Игорь Сергеевич. Дальше?

Кузьмин читал приказ за приказом. Зная директора, он называл только главное, буквально две-три фразы — и вопрос решался. Кузьмин или вытаскивал непринятый приказ из папки, или делал пометку об изменении его. Нельзя было терять время: двадцать минут — это тот максимум, который мог выжать из себя директор.

Гвоздеглот появился, когда директорская двадцатиминутка подходила к концу.

— Извините, Александр Сергеевич! — проговорил он.

— В чем дело?

— Задержался на сбыте, Александр Сергеевич. Там ширпотребом контейнер грузят, а вся охрана перепилась. Надо было присмотреть.

— Я спрашиваю о гэдээровских машинах. В чем дело, Игорь Львович? Почему они до сих пор не загружены?

Гвоздеглот мрачно взглянул на Кузьмина.

— Они загружаются, Александр Сергеевич… Через полчаса загрузка будет окончена.

— Хорошо, что хоть, идя сюда, вы позаботились начать загрузку. Все. Совещание закончено, товарищи. До завтра.

Все вышли из кабинета, а Гвоздеглот задержался.

— Извините, Александр Сергеевич, — сказал он. — Я хотел объяснить…

— Зачем мне ваши объяснения слушать, Игорь Львович? Мне нужно, чтобы вы работали, и никаких объяснений не требуется.

Он встал.

— Дело в том… — подбегая к шкафу и доставая из него директорское пальто, проговорил Гвоздеглот. — Дело в том, что мне пришлось заниматься сегодня еще и цехом переработки и хранения материалов.

— Не надо… — директор поморщился. — Пускай этим цехом Ромашов занимается.

— Да… Но ко мне пришел сегодня Терентий Макарович…

— Табачников? — директор вяло засунул свои руки в рукава пальто, которое услужливо держал Гвоздеглот. — Я вмешался. Пускай Табачников напишет заявление, и мы уволим его по собственному желанию.

— Как?! — лицо Гвоздеглота сделалось таким скорбным, словно у него начался приступ язвенной болезни. — И это все? А Ромашов… Поверьте, Александр Сергеевич, что это очень опасный человек… Он не умеет работать с людьми. Простой гэдээровских машин и его вина. Он не дал нам бригаду грузчиков.

— А он вам и не обязан давать…

Директор направился к дверям. Он шел, не вынимая рук из карманов пальто, словно двери сами должны распахиваться перед ним. Он не ошибся. Гвоздеглот обежал его и распахнул двери.

— Но раньше-то всегда давали бригаду, — сказал он, пропуская директора вперед.

— Дураки, раз давали. А Ромашов — умный. Он не будет давать.

Гвоздеглоту пришлось повторить свой маневр, чтобы снова успеть распахнуть перед директором дверь. Теперь уже из приемной в коридор.

— Я считаю, Александр Сергеевич, — снова отступая в сторону, проговорил он, — что назначение Ромашова — ошибка. Нам еще придется повозиться с ним.

— Нам? — директор впервые за весь разговор с интересом взглянул на своего заместителя.

— Да. Нам… — Гвоздеглот выдержал директорский взгляд, и директор тяжело вздохнул.

— Нет, Игорь Львович, — грустно сказал он. — К сожалению, с Ромашовым на́м возиться не придется. Он сам сломается…

Дверей в новом заводоуправлении было немало, и пока Гвоздеглот совершал свой очередной маневр, он уже успел обдумать слова директора.

— Вы в этом так уверены, Александр Сергеевич?

— Хотите пари, Игорь Львович! — директор невесело усмехнулся. — Пари, что в течение ближайших двух недель, ну в крайнем случае — месяца, у Ромашова произойдет чепе, и он уйдет с завода. И хорошо, если уйдет по собственному желанию…

Предложение директора было столь неожиданным, что даже Гвоздеглот несколько растерялся. К счастью, до следующих дверей было порядочное расстояние — они спускались сейчас по лестнице — и Гвоздеглот, невзирая на некоторое замешательство, вовремя распахнул перед директором и эту дверь.

— Но, простите, Александр Сергеевич… Если вы так уверены в этом, то зачем же вообще было отдавать Ромашову цех?

— Потому что, Игорь Львович, кто-то ведь должен разогнать тамошних бездельников. Вот Ромашов и разгонит. Мне даже нравится, что он сразу принялся за них. Больше успеет…

Гвоздеглот уже распахнул перед директором дверку машины, и директор провалился в мягкое и уютное сиденье.

— Так не хотите пари, Игорь Львович?

— Зачем, Александр Сергеевич? — Гвоздеглот скорбно улыбнулся. — Я знаю, что вы все равно выиграете.

— Значит, будем считать, что с вас приходится. — Директор удовлетворенно засопел. — Ладно. Тогда вот позаботьтесь, пожалуйста, — он кивнул на своего шофера. — Валера в Италию хочет съездить в командировку. Похлопочите…

— О чем речь, Александр Сергеевич?! — изумился Гвоздеглот. — Валерий — вполне достойный молодой человек… И пари не надо. Мы пристроим Валеру.

Впрочем, едва ли директор слышал его. Лимит сил, скопленных для двадцатиминутного совещания, иссяк. Он снова погрузился в счастливую дремоту.

Гвоздеглот осторожно прикрыл дверку.

Машина с директором, мягко качнувшись, не поехала, а поплыла к транспортным воротам.

Гвоздеглот посмотрел вслед машине и удовлетворенно кивнул. Безусловно, Валера был достоин командировки в Италию. Машину он водил просто замечательно.

На речке

— Все, хлопцы! Шабаш! — сказал бригадир, утирая рукавом спецовки лоб. — Буде на сегодня. Пойду работу записывать.

— Ну, буде так буде… — легко согласился с ним Сват. — Айда, хлопцы, на речку!

Чтобы назвать речкой грязный, с нехорошим запахом душ, стены которого заплыли гниловатыми пятнами, безусловно, требовалась большая смелость.

Эта смелость и была в Свате.

Он сам не знал, как получается, но иногда, даже не задумываясь, произносил слово, и оно прилипало навечно. Наверное, Сват первым начинал чувствовать то, что другие еще только хотели почувствовать, и, называя свое ощущение, делал его общим для всех.

Медленно двинулись хлопцы на свою речку, чтобы смыть с себя заводскую грязь, а потом крепко растереться полотенцами, которые не знали стирки так давно, что их надо было сдавать уже не в прачечную, а в металлолом.

— Не надо было и начинать… — пробурчал Сорокин, оглядываясь на недоразгруженный вагон с силумином. — Только фуфайку зря поломал.

И он потрогал пальцем разорванный рукав ватника.

Но если душ был речкой, то подвал, заставленный бесчисленными шкафчиками, можно было сравнить с прибрежным лесом, засохшим от неведомой болезни. Среди этого леса немудрено было и заблудиться. Грязно-коричневые шкафчики походили друг на друга и различались только замками. Наиболее легкомысленные хозяева приваривали к скважинам замков трубку и на такую же длину удлиняли ключ; а те, которые не хотели терять веру в людей, оснащали свои шкафчики столь хитроумными и могучими запорами, что трудно было убедить постороннего человека, будто истоптанные сапоги и грязные фуфайки хранятся в раздевалке. За такими запорами безбоязненно можно было бы разместить государственный золотой запас…

Сквозь эти заросли шкафчиков и пробирались грузчики к своей речке…

Бригада Русецкого уже переодевалась на смену.

Миссун не врал. На смену выходило всего два человека. Оба — Романеня и сам бригадир — стояли сейчас возле развороченного шкафчика Русецкого.

— Ай-я-яй, дарагой… — сочувственно качал головой Романеня. — Как же ты работать сегодня будешь? Ведь подчистую тебя обобрали.

— Ноги надо повыкручивать! — сердито буркнул Русецкий.

— Почему ноги? — удивился Романеня. — Руки. Голову. Все оторвать и в шкафчик сложить. Ведь у тебя получку искали, дарагой.

— Получку? — нахмурился Русецкий. — А что же тогда сапоги сперли?

— Э-э… Для отвода глаз это. Чтобы с толку сбить. А может… Может, и со зла, дарагой. Получку не нашли, вот и разозлились.

— Да не огорчайся ты, — утешил Русецкого Сват. — Все равно у тебя сапоги разваливались. А мы тебе трошки силумина оставили. Покидаешь ночку и на новые чёботы заробишь.

— Настоящий друг никогда товарища в беде не бросит… — одобрительно откликнулся Романеня и наклонился к зеркальцу, поправляя засунутую за отворот шапки пачку «Примы». — Только зачем ты от себя такой заработок оторвал? Нехорошо, дарагой! Получки домой не принесешь, жинка в постель не пустит.

— Мне-то чего… — притворно вздохнул Сват. — Я старый уже. Это Угарову на свадьбу собирать надо, он и остается. А нам? Куды эти гроши складывать?

— Андрюха! Друг! — пропел Романеня. — Ты да я, да мы с тобой…

И он картинно подбоченился. Лихо, как казацкий околыш, краснела заткнутая за отворот шапки пачка «Примы». И вообще вид у Романени был чрезвычайно лихой.

Тем временем Русецкий приладил-таки на место оторванную дверку и озабоченно спросил у Свата:

— Силумину-то много осталось в вагоне?

— Начать да кончить… — кратко отвечал Сват. Он стоял голый по пояс, и на плече, на белой, старчески одрябшей коже синели цифры пятизначного номера — единственного трофея, вывезенного Сватом из Германии. — На донышке оставили. Да не бери ты в голову. И этот вагон выкидаете, и те два, что на подходе… А потом спите спокойно…

— Спи-те… — озабоченно сказал Русецкий, словно бы и не замечая иронии. — Нет уж, Андреич… — он тяжело вздохнул. — Некогда спать будет, если столько вагонов зараз подают. Надо, чтобы простоя не допустить. Тары-то есть, закидать их?

Трудно было удивить Свата, но и он растерялся — так озабоченно говорил Русецкий.

— Надо будет гильзы набить, если тары не хватит, — Русецкий повернулся к Романене. — Силумин выкидаем и сразу на гильзу пойдем. Пока переставят вагоны, глядишь, и успеем.

— Успеем, гражданин начальник! — ухмыльнулся Романеня. — Счас гонца снарядим в Дражню, и до утра — никакого простою.

— К хорошим ты хлопцам на смену попал, Андрюха! — Сват повернулся к Угарову. — Дружный народ у вас. Я тут историю одну вспомнил. Это до войны еще, значит, было. Два смолевических мужика в чайной встретились. Выпили там и песни петь начали. Один «Распрягайте, хлопцы, коней!» затянул, а другой «Запрягай-ка, батька, лошадь!» горланит. Вот и тут, я смотрю, такая же добрая бригада собралась.

И Русецкий, и Романеня жили в небольшом поселке Смолевичи, и потому Русецкому байка, рассказанная Сватом, не понравилась.

— Бригада тут ни при чем! — сказал он обидчиво. — Там, наверное, в чайной еще один мужик был. Из Дражни…

Но не Русецкому было состязаться со Сватом.

— А как же? — мгновенно ответил он. — Разве я не сказал про него? Был, конечно… Дражненский мужик там гардеробщиком работал. Вот подходит он к одному и — раз! — его по морде. «Ты, говорит, чего? Распряг скотину, так не мучай! А ты, — это он, значит, второго за грудки берет, — коли запряг лошадь, то и езжай до хаты». И, значит, из чайной его и выбросил. Вот как оно было, дело-то…

Андрей и необидчивый Романеня захохотали, а Русецкий, пробормотав озабоченно: «Надо сказать, чтобы складские грузчики тоже гильзы побили немножко…» — вышел из раздевалки.

— Хлопцы! — раздался тут голос Сорокина. В майке, он сидел сейчас на корточках перед шкафчиками и, зябко ежась, пытался рассмотреть в полутьме котов. — А где коты-то наши?

— Извели, Сорокин, котов… — ответил ему всезнающий Сват. — После того, как тебя Махоркин утром проработал, собрал он котов в мешок и всех подавил…

— Ай-я-яй… — всплеснул руками Романеня. — Кисанек извели! А я думаю, чего так выпить хочется, аж зубы ломит…

— Ладно, Сорокин, — Сват положил свою руку на острые Сорокинские плечи. — Пошли искупнёмся на речке и, может, ко мне заглянем… Поужинаем с получки-то…

Заводское поле

Блеклые сумерки уже повисли над заводским полем, когда Сват и Сорокин вышли из Дражненской проходной. В сумерках расплывались деревья, заводские стены… Раньше — Сват помнил это время — на поле сеяли хлеб, после войны здесь разместился аэродром, но вот и самолеты улетели, аэродром зарос колючей сухой травой, а потом здесь начали строить заводы. Завод тракторных двигателей был первым, но недавно поднялись на поле мясокомбинат, пивной завод… Однако до сих пор по привычке бродили возле стен мясокомбината дражненские коровы и щипали траву…

Сват подумал об этих коровах и тяжело вздохнул — слишком близко сходились жизнь со смертью на заводском поле…

Всякая жизнь была у Свата, и всегда такая, что не пожелаешь и врагу. Восемнадцатилетним пареньком прямо со своей свадьбы ушел на войну, два месяца воевал, потом три года сидел в концлагере, два раза пытался бежать, но его ловили, били, и он снова сидел. Целый месяц прожил в американской оккупационной зоне, а потом — снова теплушки, два месяца пути — и Сибирь, лагерь, снег… Всякая жизнь была у Свата, и чего только не собралось, не нагромоздилось в ней, но всегда и везде, во всех лишениях помнил Сват о своем поле и, словно бы хватаясь руками за эту бедную, нищую землю, выкарабкивался в сотый, в тысячный раз из разверзшейся бездны.

— Сорокин! — Сват достал сигарету. — Тебе сны какие-нибудь снятся?

— Снятся… — ответил Сорокин. Он остановился, поджидая, пока прикурит Сват, но безучастно смотрел мимо него в глубину заводского поля. Длинный, сутуловатый, похожий на изогнутый болт человек.

— Спички дрянные стали… — сказал Сват, когда наконец раскурил сигарету. — Ломаются…

Сразу за Дражненской проходной Сват свернул с проторенной дорожки, что выводила к платформам, и пошел к Дражне напрямик. Так было короче, но зато то и дело перерезали тропинку глубокие канавы, через которые приходилось пробираться по узеньким, шатающимся под ногами дощечкам. Сват шел впереди, а Сорокин молча шагал следом.

— Молчаливый ты человек, Сорокин, — вздохнул Сват. — А я не такой. Я вот поговорить люблю, повеселиться. Знаешь, чего меня Сватом прозвали, а? Я ж за всю жизнь не меньше ста свадеб сыграл. Не веришь?

Сорокин не ответил.

— Значит, не веришь? А чему не верить-то? Я ж везде свадьбы играл. Даже в Германии сватом на трех свадьбах был. Понимаешь, нас с концлагеря негры освободили. Ну, американцы то есть… И вот, пока разбирались, что с нами дальше делать, у нас кое-кто — в лагере-то и бабьи бараки были — между собой и перезнакомились. Какие, конечно, свадьбы… А все равно весело было! Думали ведь, что теперь счастливая жизнь на все времена начинается… Слушай! А может, тебя поженим, а? У меня ж и баба хорошая на примете имеется! Хочешь, сосватаю?

Сорокин промолчал и на этот раз, и Сват обернулся. Сорокина не было рядом. Ссутулившись, он шагал сейчас назад к развилке.

Сват не стал окликать друга.

Ломая непрочные спички, раскурил еще одну сигарету и присел на накиданные возле тропинки доски.

Тихо тонуло в густеющих сумерках заводское поле, то поле, которое в самые тяжкие минуты вспоминал Сват.

«А теперь такое случись? — как-то отрешенно подумал он. — Что вспоминать теперь? Канавы, грязь? Ох-хо-хо… Да что ж это такое наделано-то у нас?»

Не знал Сват, не заметил, сколько времени он сидел так, погрузившись в невеселые мысли. И холодно, зябко было, а все равно сидел, не имея сил подняться и двинуться дальше, пройти последние шаги до дома…

Вечер

А на другой стороне заводского поля, возле распахнутых мусорных ворот, сидел на ящике Лапицкий и обдумывал, как же убедить ему Бачиллу, что не служил он в полиции, и если не попал в партизаны, то только по тогдашнему своему малолетству.

Возле ног охранника дотлевал костер.

— Я разведчиком был у них… — тяжело ворочая языком, проговорил Лапицкий и, вскинув голову, удивленно захлопал глазами: напротив сидел не Бачилла, а сбытовский грузчик Антон.

Антон еще полчаса назад пришел сюда к воротам вместе с Термометром и теперь ждал возвращения приятеля из Дражни. Антон не знал, что Термометр уже давно вернулся на завод, просто, подойдя к мусорным воротам, вспомнил, как обобрал его Лапицкий, и решил не испытывать судьбу, полез через забор. Забраться наверх ему удалось, а слезть — уже не хватило сил. Так и заснул Термометр, перевесившись, как сопля, на заводском заборе. Но Антон не знал этого. Присев на ящик, он дремал, безвольно опустив голову. Голова у Антона была тяжелой от выпивки, она тянула за собой все тело, и со стороны казалось, что Антон вот-вот упадет лицом в тускло тлеющие угли. Но в самое последнее мгновение, когда падение было уже неминуемым, жаром углей опаляло лицо и он испуганно дергал плечами, и вопреки всем законам физики успевал выпрямиться… Впрочем, тяжелая голова его тут же опускалась и снова начинала клонить за собой тело.

— Да! — с вызовом повторил Лапицкий, уставившись мутноватыми глазами в Антона. — Три раза в разведку ходил! А м-может, четыре! Не веришь?

Лапицкому почему-то очень захотелось подраться с Антоном.

Антон открыл глаза, но Лапицкого не узнал. Ему показалось, что напротив сидит Термометр.

— Не, парень… — пробормотал он. — Тут и без разведки ясно. Не будет добра от такой жизни… Птички и те дохнут, а ты говоришь… Раньше ведь не, не было такого. Худая, парень, земля теперь стала…

А Термометра стащил с забора сердобольный Карапет. Подогнал кар и погрузил на него бесчувственное тело.

Только по дороге очнулся Термометр.

— Эт-то куда мы едем?

— На склад тебя, дурака, везу!

— Н-не надо на склад! Вези в раздевалку, козел!

И откинувшись на спинку сиденья, хрипло запел:

— Эх, да прокатимся на тройке с бубенцами! Эх, да прокатимся с тобой!

Карапет уже не рад был, что сунулся спасать человека. Термометр то принимался горланить песни, то хватался за руль кара, то — изо всей силы! — лупил Карапета по спине и матерился.

Но Карапет все-таки довез Термометра до склада и, поскольку Термометр категорически отказался слезать, отправился в зараздевалье сказать хлопцам, чтобы забрали своего товарища.

Хлопцы — Русецкий, Романеня и Андрей — играли в карты. Напротив них, злобно посверкивая глазами, набирала телефонный номер Сергеевна.

— Ну, погодите! Ну, погодите! — бормотала она. — Сейчас Миссун придет, он вам покажет.

— Ты скажи, чтобы скорее шел! — посоветовал Романеня. — Чтобы одна нога там, а другая здесь. Очень уж спать хочется, а ведь еще потолковать с ним надо…

— Ну, алкоголики! Ну, фашисты! — не слыша его, бормотала Сергеевна. — Вагон силумина недоразгруженный стоит, два еще на подходе, а они в карты играют!

От волнения Сергеевна сбилась и снова принялась набирать номер.

Хлопцы как-то очень равнодушно отнеслись к сообщению Карапета о прибытии своего товарища на склад.

— Золотой ты наш… — проговорил Романеня, задумчиво глядя в свои карты. — Ну что ты все бегаешь, все хлопочешь? Ты вот лучше сядь с нами, посиди. Расскажи о себе. О папе, о маме… Расскажи, с кем живешь, как? Зачем ты биографию свою скрываешь? А может, мы с тобой родственники?

Прищурившись, он посмотрел на Русецкого и подкинул ему десятку бубей.

— С кем, с кем… — проворчал Русецкий, забирая карты. — Да уж небось у него есть с кем. Тут как-то в ночную смену иду по складу, а он навстречу. Чего, спрашиваю, не спишь? А он: не могу, говорит, спать… Стоит…

— Да не стоит, а стоят! — покраснев, закричал Карапет. — Часы у меня стояли, черт бы их побрал!

— Ну, не стоит так не стоит… — Романеня, не глядя, вытащил из своей пачки-околыша сигарету. — Зачем шумишь, дарагой? Сядь, говорю, расскажи о своей беде… Мы же все понимаем… Если с девушкой проблемы, можем тебе подсобить по-товарищески… Приводи сюда.

Так ничего и не добился Карапет. Только вогнали его в краску, и все. Багровый, выскочил он из зараздевалья.

С Термометром, к счастью, удалось разобраться и без грузчиков. Помог глухонемой. Когда Карапет подошел к своей тележке, глухонемой чего-то требовал у Термометра, а тот только смеялся в ответ.

Наконец глухонемой сам вытащил из кармана Термометра карты.

— Э! Э! — сказал Термометр. — Я это у одной сучки забрал! Твоя она, что ли?

Карапет даже поежился, услышав такое: глухонемой читал любой разговор по губам.

Так и случилось, как думал Карапет.

Глухонемой, не размахиваясь, коротким, но сильным ударом сшиб Термометра с ног. Когда Термометр вскочил, глухонемой уже выходил на рамку.

— Стой! — закричал Термометр. — Убью гада!

Глухонемой не обернулся на крик. Он просто не слышал его.

— Вот сука, а? — проговорил Термометр, поворачиваясь к Карапету. — Его счастье, что бутылка цела, а то бы я так его сейчас отметелил.

Полученная от глухонемого зуботычина пошла ему на пользу. Сейчас Термометр гораздо тверже стоял на ногах.

Карапет уселся за руль и погнал тележку в карное. Кончалась и Карапетова смена.

Он поставил кар на подзарядку, потом выключил вентилятор в клетушке и, подумав, закрыл здесь дверь на защелку изнутри, а сам вышел через карное, закрыл и его.

Вообще-то он оставлял ключ от клетушки в коридорчике, чтобы помещением могли пользоваться приятели, но сегодня Термометр доконал его, и Карапету казалось, что наконец-то он начинает излечиваться от своего человеколюбия.

«Всем не напомогаешься…» — вспомнил он совет Фрола и, засунув ключи в карман, мужественно зашагал к проходной. Этакий мужественный, умеющий постоять за свои интересы человек. Там, на проходной, он и столкнулся с Миссуном, спешившим на завод.

Миссун

Миссуна встревожил звонок Сергеевны, но он и не предполагал, что увидит такое, — вся бригада Русецкого вместе с Андреем сидела в зараздевалье и играла в карты.

— Да в-вы что?! — правый глаз Миссуна даже задергался от возмущения. — Силумин не разгружен, а вы в карты играете!

— О! — радостно проговорил Романеня. — Ну, наконец-то… Пришел, дарагой. А мы уже в гости к тебе идти собирались!

— Ты кончай шутковать! — закричал Миссун. — А ты? — он обернулся к Русецкому. — Ты-то о чем думаешь? Сейчас еще два вагона подадут, так что? До следующей смены стоять им?

— Да не гони ты вагоны свои… — сказал Романеня, вставая. — Ты вот объясни лучше мне: что это такое?

И он вытащил из кармана отбитый на заводской ЭВМ квиток с месячным расчетом.

Миссун взял квиток, внимательно посмотрел на него, перевернул: нет ли чего на обороте? Пожал плечами.

— Это? — переспросил он.

— Это-это!

— Да заработок, наверное…

— Наверное?! — в уголках рта у Романени пузырями вздулась злая слюна. — Так, значит, это заработок, да?!

Он схватил с подоконника монтировку и медленно двинулся на отступающего к стене Миссуна.

— Слушай, дарагой! — говорил он, и страшновато прыгали бешеные глаза. — Ты меня знаешь, начальник. Я парень простой. Что держу в руке, тем и ударю. Больно будет, дарагой!

— Д-да ты что? — бормотал Миссун, не сводя глаз с монтировки. — Т-ты не понял. Это не я… Э-это новый начальник т-так… Я вам з-закрыл наряды, как положено… А он п-посмотрел по книге и п-приказал п-переписать их! С-сидоровичам зато по четыреста рублей в этом месяце вышло!

— А мне начхать, сколько у Сидоровичей! — заорал Романеня. — Я тебя, сука, про нас спрашиваю!

— Но э-это не я! — отшатнулся Миссун. — Р-ромашов т-так велел!

— А мне начхать, кто велел! — Романеня вскинул над головой монтировку. — На кой хрен ты нужен, если с тебя и спросить нельзя?!

Может быть, и ударил бы он Миссуна монтировкой, но тот, еще не дожидаясь удара, обмяк как-то, громко икнул, и из штанины его полилось. Темным пятном быстро растекалась по полу лужица.

— Э-э, дарагой… — успокаиваясь, проговорил Романеня. — Ну, зачем же так сразу? Я с тобой культурно поговорить хотел, а ты сразу в штанишки наделал… Ладно, дарагой, на первый раз хватит. Иди домой, посушись, и больше… — он провел монтировкой возле Миссуновского носа. — Больше, дарагой, так не делай. Это я тебе не советую.

Ссутулившись, Миссун покорно побрел к двери.

В дверях он остановился.

Сергеевна, словно и не видела ничего, уткнулась в журнал. Русецкий, чуть отвернувшись в сторону, старательно тасовал ветхие карты. Андрей Угаров, задумавшись о чем-то, барабанил пальцами по столу.

— Хлоп-пцы… — сказал Миссун. — А с с-силумином-то что делать?

— Ты еще здесь? — обернулся к нему Романеня, пристраивавший на шкафу монтировку. — Я ведь сказал тебе, чтобы ты домой шел, штанишки сушил! Ну!

Миссун исчез.

— Может, пойдем, докидаем этот вагон? — спросил Андрей.

— Утром докидаем… — сказал Романеня и, поправив краснеющую, как казачий околыш, пачку «Примы», сел за стол. Он забрал карты у Русецкого и принялся раздавать их. — Утром… — он ухмыльнулся. — Я думаю, ночью подачи не будет.

— Не будет?! — взвилась Сергеевна и схватила с телефона трубку.

— Лилечка! — закричала она. — Толкните нам силуминчики, голубушка! Сейчас, сейчас, милая! Хлопчики у нас простаивают. Попробуешь? Попробуй, миленькая!

— Ай, такая ведь серьезная женщина… — осуждающе покачал головой Романеня. — Все есть. Колбаса есть, пенсия тоже. Скажи, пачему ты пословицы не знаешь, а? Про яму. Не рой другому, сама в нее попадешь!

— Сейчас! Сейчас! — злобно отвечала Сергеевна. — Сейчас оба вагона прикатят. А утром Ромашов живо разберется с вами. Это вам не Миссун.

Андрей с интересом взглянул на Романеню, но тот, кажется, и не слышал Сергеевны.

— Ай-я-яй! — сочувственно проговорил он. — Это ж ведь надо, какой тебе дурень, бригадир, привалил. Его и двумя вагонами не увезешь. Ты, Сергеевна, три вагона проси.

И он заботливо разложил перед Русецким карты. Дурень и в самом деле получился отменный. К концу игры Романеня скопил на своем ходе козырного туза и четыре шестерки.

Не нужно говорить лишних слов. Андрей уже собирался пойти поискать Варю, когда она вошла в зараздевалье.

— А вот и помощница нам на силумин! — обрадовался Романеня. — А ты беспокоился, дарагой… Да вчетвером-то три вагона мы и за полчаса выкидаем.

Варя засмеялась в ответ.

— Ну, вот… — укоризненно сказал Романеня. — Смеешься. А ты не смейся. У нас порядки такие, что если работа тяжелая, то и женщины помогают. У нас так. Если работать, то сразу до трусиков раздевайся.

— Ну ладно… — сказал Андрей. — Значит, утром разгрузим?

— Утром, дарагой… — грустно ответил ему Романеня. — Считай, что до утра увольнительная у тебя.

Варя шла рядом с Андреем по заводским переулкам, залитым густой ночной темью.

Фонари не горели здесь, а тот редкий свет, что падал из открытых дверей и окон литейки, лишь тускло поблескивал на грудах металлолома, в схваченных заморозком лужицах.

Варя искоса взглянула на Андрея.

Большой и сильный, он уверенно шагал сквозь ночной завод, словно весь завод был его домом.

— Слышишь? — Варя сжала пальцами локоть Андрея.

Андрей остановился, прислушался.

В металлическом лязге и ровном гудении станков явственно прозвучал живой вскрик.

Он доносился сверху, и Андрей, подняв глаза, увидел, что на облитой дымчатым светом прожекторов крыше склада химикатов дерутся коты.

— А-а-а, — сказал он. — Это коты… Сегодня валерьянки нанюхались, вот теперь и дерутся…

— Они странно кричат… — вздохнула Варя, — Мне показалось, что это плачет ребенок…

Замки

Ночь чернотою залила заводское поле… Подкралась к заводским стенам и, перевалившись через них, расползлась по окраинам, по плохо освещенным переулкам. Потонули в этой черноте склады химикатов, градирня, мусорные ворота. И Бачилла, спустившись с ярко освещенной рамки, с трудом отыскал их в такой темноте.

У распахнутых в ночь мусорных ворот по-прежнему бдительно сидел Лапицкий.

— Стой! — закричал он на Бачиллу. — Кто идет?

— Не ори! — выступая из темноты, ответил Бачилла.

— Ты… — сказал Лапицкий. — Смену, што ли, привел?

— Какая тебе смена еще нужна?!

— Какая? — Лапицкий зябко поежился. — Так ведь холодно уже. Дует…

— Ты ворота закрой, вот и не будет дуть! — едко посоветовал Бачилла. — Ты что сидишь тут, если уже одиннадцать часов ночи стукнуло?

— Одиннадцать? — искренне удивился Лапицкий и покачал головой. — А то ж я думаю: чего темнота такая? Может, думаю, на глаза какое осложнение пошло… Это, когда на холоде посидишь, бывает всякое.

— Ты в зараздевалье иди! — приказал Бачилла, когда Лапицкий закрыл ворота. — Сиди там. Чтобы, если какая подача будет, так не искать тебя!

— Пойду! — сказал Лапицкий. — Хоть и согреюсь заодно, а то ж ведь совсем иззяб… Да погоди ты… — он попробовал удержать начальника караула, вознамерившегося уйти. — Ты скажи мне по-честному. Неужели ты всерьез не веришь, что я в партизанах был?

— Да иди ты! — вырывая руку, ответил Бачилла. — Таких, как ты, партизанов к стенке ставили!

И он быстро зашагал от Лапицкого.

Злой был сейчас Бачилла…

Хотя он добросовестно прохрапел три часа в караулке, но сон унес с собою только опьянение, а головную боль оставил начальнику караула. И на обход постов направился Бачилла именно с той потаенной мыслью, что, может быть, удастся где-нибудь опохмелиться, но где там… Здесь, у мусорных ворот, погасла последняя надежда.

Лапицкий же широко зевнул, словно собирался проглотить начальника, караула, потом, подумав, закрыл рот и поплелся к ярко освещенной рамке.

Все сгущалась и сгущалась темнота в заводских переулках. Подходила к концу вторая смена, и в притихшем гудении завода можно было явственно различить мяуканье котов. Два нанюхавшихся валерьянки кота дрались сейчас на крыше, облитой дымчатым светом прожекторов. Расстояние гасило звуки, и казалось, что где-то в высоте, посреди черного ночного неба плачет брошенный ребенок.

Этот плач слышала и Сергеевна. Нервничая, она ходила по рамке и не могла понять, что происходит за заводской стеной. Зарево фар тепловоза застыло на месте, хотя уже давно ушел к железнодорожным воротам охранник. Сергеевна сразу, как только позвонили с Промышленной, послала Лапицкого отпирать их. Откуда было знать Сергеевне, что еще полчаса назад Романеня поменял на этих воротах замок. Повесил свой, а настоящий, которому положено было висеть, засунул в карман.

Не знал этого и Лапицкий. Напрасно машинист с тепловоза слепил охранника прожекторным светом — ключ не влезал в замок.

— Ну, скоро ты там?! — не выдержал машинист.

— Замок какой-то худой… — ответил Лапицкий.

— Да ты что, дед?! — машинист зло матюгнулся. — Мне ж передачу, мать твою, надо развозить!

— Почакай трошки… — рассудительно отвечал ему Лапицкий, и машинист побледнел от злости. Отогнал полувагон с силумином в тупик за заводской стеной и здесь бросил его. Сразу стало темно. Матюгнувшись, Лапицкий отправился звонить начальнику караула.

— Ключ вроде не той… — объявил он. — Не открывае совсем. Ненастоящий какой-то…

— А где той?! — рассвирепел Бачилла. — Где той, я спрашиваю?!

— Да вроде в караулке брал той! — пытался защититься Лапицкий, но Бачилла уже бросил трубку.

Романеня между тем был начеку.

Едва Лапицкий скрылся в здании склада, он снова переменил замки. Свой снял, а на ворота повесил тот, что и должен был висеть на железнодорожных воротах.

Поэтому у Бачиллы замок открылся сразу.

— Пить надо меньше! — сказал Бачилла и добавил презрительно. — Пар-ти-зан!

Бачилла пошел в зараздевалье, чтобы сказать Сергеевне про ворота. Лапицкий же обиженно засопел, снова закрыл замок и на всякий случай ощупал его руками. Ничего подозрительного не было в замке.

«Партизан… — обиженно подумал он. — Небось у партизанов тоже всякое бывало».

Волнение выветрило из головы Лапицкого остатки хмеля, и ночной холодок чувствительно пробирал его тело. Лапицкий потоптался еще с минуту и, поскольку тепловоз не ехал, отправился в зараздевалье греться. Ключ он сжимал в кулаке.

Он еще шел к рамке, а Романеня, серой тенью скользнув к воротам, в третий раз переменил замки. Снова водрузил свой — с секретом.

Возвращаясь в раздевалку, Романеня слышал, как кричит по телефону Сергеевна: «Лилечка, миленькая! Ну загоните нам силуминчики! Открыты, открыты уже ворота!» — видел он и Лапицкого, сжимающего в потных руках заветный ключ.

— Все в порядке? — спросил Русецкий.

— Обижаешь, дарагой! — ответил Романеня и уселся на ящик.

Над границей тучи ходят хмуро,

Край суровый тишиной объят.

У высоких берегов Амура

Часовые Родины стоят… —

затянул он, и странно звучала эта песня в опустевшей раздевалке, где горела только одна на все громадное помещение лампочка и в проходах между шкафчиками, спекаясь, густела темнота.

Русецкий посмотрел на часы.

— За обедами надо идти… — сказал он. — На Андрея брать?

— Он утром только придет, — коротко ответил Романеня и, отбивая сапогом такт, снова затянул:

Над границей тучи ходят хмуро…

Вареные яйца

Фрол торопился домой, и бесплатные обеды для ночной смены он раздавал прямо с машины, вставшей в переулке между литейкой и сборкой. С машины выдавать было быстрее. Во-первых, не приходилось перетаскивать ящики с кефиром, а во-вторых, Фрол сразу же загружал машину пустыми бутылками.

Обычно Фрол успевал накормить ночную смену за полчаса. Быстро поначалу шло дело и на этот раз. Когда осталось всего пять ящиков кефира, Фрол облегченно вздохнул: кончался и этот вымотавший его день.

«Нет, — подумал Фрол. — Все-таки не дело три ставки одному держать. Оно, конечно, и на карман остается, а все равно тяжело. Надо хотя бы одного человека взять».

Занятый этими мыслями, Фрол и не заметил Термометра, которому всунул в обмен на талончик аккуратный пакетик с тремя кусками хлеба и двумя вареными яйцами. Кефира Термометру Фрол не дал потому, что тот не принес пустой бутылки.

И все было бы нормально, но Термометр, не отходя от машины, развернул пакет.

— А что! — растерянно спросил он. — Это все?

И тут-то не растеряться бы Фролу — всунуть бы Термометру еще один, два, три пакета, сколько унесет отдать! — но сказалась дневная усталость. Не услышал Фрол подозрительно нерешительных ноток в голосе Термометра.

— Все, все тут… — благодушно заверил он парня. — Все, что положено. — И, уже позабыв про Термометра, крикнул очереди: — Следующий!

— П-постой! — сказал Термометр. — А копченая колбаса где?

Сразу как-то неуютно стало Фролу. Но отступать было поздно.

— Какая колбаса?! — несколько переигрывая, изумился он. — Иди проспись!

Ах, Фрол, Фрол! Такой мастер устраиваться в жизни, такой стреляный воробей — и вот надо же так попасться!

— Братцы! — завопил Термометр. — Я же точно знаю, что для обедов копченую колбасу привезли, а эта сволочь нас яйцами травит! Братцы! Он же нашу колбасу украл!

— Ну-ну! — возвышая голос и пытаясь перехватить инициативу — очередь как-то неприятно зашумела, — закричал Фрол. — Да врет он, паскуда этот! Не было колбасы!

— Это я-то паскуда?! — ощерился Термометр. — Ты колбасу воруешь, а я — паскуда?!

— Ты — дерьмо собачье! Вот ты кто! — огрызнулся Фрол и сразу же адресовался к очереди, чтобы задавить, в корне задавить возмущение: — Да что вы, ребята? Вы что? Говно это не знаете, что ли? Он же по всему заводу болтается, отовсюду гонят!

Точно и жестко ударил Фрол. Термометра действительно знали все.

— Давай чешись скорее! — хмуро сказал Фролу высокий рабочий. — Ишь тоже морду-то наел…

На этом бы и закончился инцидент, выплыл бы Фрол и из этой переделки, но стоявший в очереди Русецкий кашлянул вдруг и тихо, но очень слышно сказал, что колбаса точно была. У тещи Фрола, которая работает весовщицей в экспедиции, целая сумка этой колбасы.

— А ну, постой! — высокий рабочий схватил уже метнувшегося было за очередной пайкой Фрола. — Так была колбаса или нет?

И снова ошибся Фрол.

— Не было! — очень искренне закричал он. — Ну вот гадом, ребята, буду. Не было колбасы!

— Значит, не было?!

Фрол вдруг почувствовал, что он как-то странно перемещается в пространстве… Вместо того, чтобы, возвышаясь над всеми, стоять в кузове уазика, стоит на земле, намертво притиснутый неумолимой рукой к борту машины.

— Значит, не было колбасы? — повторил свой вопрос рабочий. — А у тещи колбаса откуда? Из магазина?

— Какая теща?! — Фрол отперся и от тещи.

— Вот гад, а! — закричал Термометр. — Даже тещи своей не знает! А она у нас в зараздевалье весовщицей робит! Что, ребята, может, познакомим ее с зятьком?

Хмурая и безликая очередь медленно двинулась на Фрола.

— Не знаю! — отчаянно закричал он. — Ничего не знаю!

— Ты у меня сейчас не землю есть будешь! — сказал рабочий. — Я тебе палками колбасу в пасть вгоню!

Термометр между тем тоже не терял времени.

— Братцы! — вопил он. — Пойдем, я покажу. Я знаю, где теща сидит! Я свой! Я покажу вам дорогу!

Депутация обозленных мужиков направилась следом за Термометром в зараздевалье.

Высокий рабочий отпустил притихшего Фрола.

Тот ощупал себя, потом залез в кузов уазика. Сел на пустой ящик и хмуро закурил. Все настороженно молчали. Молчал и Фрол. Затягиваясь горьковатым дымом, он лихорадочно перебирал в голове варианты. Их не было… Сейчас депутация под руководством Термометра разыщет у Сергеевны колбасу, притащат колбасу сюда — и тогда… Что начнется тогда, страшно было даже представить.

Фрол мотнул головой, пытаясь развеять жутковатое видение.

— Головой крутит… — прокомментировали из притихшей очереди. — Не нравится, когда за жабры взяли.

— Не любит?

— Не нравится…

Нет! Фрол не мог поверить, что он влип. Влип так глупо, так бесповоротно. А все теща виновата! Говорил ей Фрол, что надо взять половину колбасы. По кусочку всунули бы в пакеты — и попробуй придерись к нему. Так нет! Мало показалось. А теперь? Теперь все. И морду начистят, и — самое главное! — не удастся замять скандал, придется уйти с работы. Придется? Придется… Никто не поможет, никто не будет защищать. Кому он нужен, если даже и килограмма колбасы никому не дал, хотя и просили его. И Гвоздеглот просил, и…

— Хлопцы! — бухнувшись на колени, Фрол покаянно ударил себя кулаком в грудь. — Это не я… Это теща-сука меня попутала!

Стоя в кузове на коленях, Фрол возвышался над всеми, и, как бы с подмостков, звучало это покаяние.

— Она! — кричал Фрол. — Это она, с-сука! Она недоноска своего женит! Вот и забрала на свадьбу!

— Ах, так, значит, все-таки теща! — проговорил рабочий. — Ты смотри, какая она у тебя нехорошая женщина. А ты, значит, ни при чем?

— Да я! — Фрол ударил себя кулаком в грудь так, что из глаз брызнули слезы. — Да я, ребята!..

Он смолк, утирая рукавом глаза.

— А и то ведь… — проговорили из очереди. — Бывают такие паскуды тещи, что и не колбасу украдешь.

И вздохнули о чем-то своем…

Фрол мгновенно уловил перелом в настроении.

— Хлопцы! — закричал он. — Чтоб мне гадом быть, если еще такое случится.

— Ладно, — взглянув на часы, проговорил пожилой литейщик. — Меня там ребята заждались, а тут, я чувствую, до утра не разобраться. Давай там… — он сунул Фролу пачку талонов. — Давай, что есть.

— Ребята! — Фрол мгновенно вскочил и схватился за ящик. — Берите сами, ребята, кому сколько нужно. И колбасу тоже берите! Всю заберите у этой суки! А ящики там поставьте и сами берите!

Акт

Романеня снова запел про часовых Родины, которые стоят на высоких берегах Амура, когда из зараздевалья послышался странный шум. Не спеша, Романеня поднялся и зашагал туда. Зараздевалье было заполнено рабочими в спецовках, а на столе Сергеевны стоял Термометр и, как на митинге, торжествующе тряс поднятой над головой палкой копченой колбасы.

— Братцы! — вопил он. — Вот колбаса, которую у работяг воруют!

— Алкоголик! — кричала Сергеевна. — Фашист! Тебя уже с работы за пьянку выгнали, а ты все еще здесь! Сейчас я милицию вызову!

— Да… — задумчиво проговорил Русецкий. — Милицию, конечно, надо. Акт будем составлять.

Он стоял в стороне, и слова его прозвучали веско.

— Какой еще акт? — спросил один из рабочих.

— Какой положено! — сурово сказал Русецкий. — Акт об изъятии.

— Я тебе покажу акт! — Сергеевна бросилась на Русецкого. — Алкоголик! Фашист! Да, может быть, ты сам и подсунул мне эту колбасу!

— Так ты толком скажи! — вмешался Романеня. — Твоя это колбаса или нет?

— Нет! — закричала Сергеевна. — Нет!!!

— Значит, моя! — коротко резюмировал Романеня. — Держите, ребята. — И, схватив со стола сумку, он бросил одну палку высокому рабочему, другую — к дверям, где ее благополучно поймал Русецкий. Еще одну — в сторону Лапицкого, и снова — Русецкому.

— Делите ее, ребята! — сказал Романеня. — По-честному. А если кому не хватит, делитесь с товарищами. Вот так…

И, переломив о колено еще одну палку, половину ее сунул в чью-то руку, а другую — в свой карман.

Через минуту зараздевалье пустело. Ни колбасы, ни рабочих не осталось здесь.

Сергеевна подняла с пола сумку и заглянула в нее. Сумка была пуста.

— Бандиты! — взвизгнула Сергеевна и сразу, словно в этот крик ушли все силы, надломленно опустилась на стул. — Это ж ведь грабеж форменный!

— Грабеж… — добродушно согласился Лапицкий. — В милицию, может, заявить, а?

— Сейчас… — сказала Сергеевна. — Ну, сейчас я им устрою!

И она схватила телефонную трубку.

— Промышленная! — закричала она. — Когда вагоны дадите?! А нам сейчас надо! У нас литейка остановилась — силумина нет! Мы в управление дороги звонить будем! Сейчас! Немедленно! Нет! Нету у нас времени, нет!

Не помнила Сергеевна более страшных ночей, чем эта…

Всхлипывая, она задремала, опустив голову на пустую, но все еще пахнущую колбасой сумку. И привиделось ей, что догадалась она вызвать из дома дочку и та приехала на завод и увезла сумку. И пришла Сергеевна утром со смены, а вся семья уже сидит за столом, и у каждого в руке по куску колбасы.

Резкий звонок с Промышленной станции бесцеремонно ворвался в это счастливое видение.

Сергеевна открыла глаза.

Не было дома, не было семьи. Унылые стены зараздевалья окружали Сергеевну, а напротив сидел охранник Лапицкий и, сжимая в кулаке палку копченой колбасы, старательно жевал ее, задумчиво глядя на весовщицу.

Все еще не понимая, проснулась она или просто так жутко изменился сон, Сергеевна тряхнула головой, но тут — резкий! — снова раздался звонок, и она схватилась за трубку.

— Спите там, что ли? — раздался в трубке раздраженный женский голос — Силумины вам подаем.

— Спасибочки… — пропела Сергеевна и, повесив трубку, злобно взглянула на Лапицкого. Но, видно, и впрямь, ей померещилось: скромно сидел тот, глядя на нее, и никакой колбасы не ел.

— Ворота открывать, што ли? — озабоченно спросил он. — А то ведь опять задержка будет…

— Открывай! — сказала Сергеевна. — Силумины подают.

Но как ни торопился Лапицкий, тепловоз опередил его. Истошно закричал за заводской стеной, когда Лапицкий только вышел на рамку. Со всех ног бросился охранник к воротам, сжимая в кулаке ключ. Сердце выпрыгивало из-под шинели — снова взялся Лапицкий за замок. Но напрасно штурмовал его охранник и на этот раз…

Лицо машиниста побелело, а щеки задергались.

— Д-до утра здесь стоять будет! — прокричал он и снова погнал полувагон в тупик.

— Да чтоб тебе! Чтоб ты, мать твою… — бессильно ругался Лапицкий, все еще пытаясь всунуть ключ в заколдованную замочную скважину.

Потом он озяб и, плюнув на замок, пошел на склад греться. А Романеня в своей казачьей, с красным околышем шапке снова пробрался к воротам и поменял замки еще раз.

Сергеевна позвонила прямо начальнику охраны Малькову.

— Перепились твои охранники! — кричала она на сонного отставного полковника. — Ворота и те с пьяных глаз открыть не могут! Пятый раз тепловоз не пускают!

Мальков оделся и, ежась от ночного морозца, вышел из дома.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Выстроившись полукругом, о н и  стояли у входа в литейку и ждали. Инстинктивно Ромашов оглянулся назад, но и там, сзади, тоже были  о н и. Оскаленные морды смыкались вокруг.

— Это ты! Ты нас завел сюда! — кричал Термометр Андрею.

— Да хотя бы и я! — странно улыбаясь, отвечал тот. — Теперь-то уже все равно!

— У, сука-а! — завыл Термометр. — Падла лягавая!

Ромашов едва успел увернуться. Мимо, совсем рядом, обдав нечистым дыханием, пролетела эта тварь. Она прыгала откуда-то сбоку. Ромашов поднял факел вверх и вздрогнул: горы отливок щерились на него оскаленными, давно знакомыми мордами. Поздно было отступать и назад. Там тоже растекалась шипящая дуга.

Времени не оставалось, но теперь, когда удалось преодолеть бессмысленность движения, не было и страха. На руках Ромашова лежал сверточек с их будущим, с его будущим, с будущим Термометра и Андрея, и это главное, а придумать — они придумают что-нибудь.

— Факелы! — выкрикнул Ромашов, выплеснув в одном-единственном слове сдавивший всех страх. Прижимая к груди ребенка, он окунул свой факел в ведерко со смолой и бросился вперед. Ткнул огнем в оскалившуюся перед ним морду, и тварь, зашипев, попятилась, а Ромашов, размахивая факелом, уже шагнул вперед, расчищая себе дорогу.

Сзади матерился Термометр. Он тоже размахивал своим факелом, и только Андрей, не двигаясь, наблюдал за сражением.

Едко пахло вокруг паленой шерстью.

— Иди, иди сюда, кисанька! — кричал Термометр. — На! На!

Он глубоко окунал в ведерко факел и, размахивая им, разбрасывал по сторонам горящие хлопья. Одна подожженная тварь уже крутилась. От нее разлетались искры…

И то ли смола кончилась у Термометра, то ли просто осенило его, но Ромашов вдруг увидел в его руках канистру с бензином, которую Термометр схватил, должно быть, возле автопогрузчика. Держа канистру обеими руками, Термометр раскручивался то в одну сторону, то в другую, расплескивая бензин. Стадо охватила паника… Обезумев от боли, твари мчались по заводским переулкам. И вот один, кажущийся особенно огромным из-за охватившего его пламени, кот вспрыгнул на бензовоз, к которому так стремился пробраться Ромашов, и сразу же яркой вспышкой огня ослепило Ромашова.

Когда Ромашов очнулся — взрывной волной сбило его с ног, — первое, что услышал он, был смех Андрея.

— Пробились! — хохотал он. — Пробились, ребятки…

Жутковатым был этот смех.

Неверными синеватыми язычками пламени догорали в переулке остатки бензина, а вокруг — куда ни взгляни — мчались, рассыпая по сторонам искры, мяучащие комья огня: бензовоз взорвался посреди стаи…

Времени не было.

Теперь, когда вокруг бушевал огонь, Ромашов понял, что, едва они миновали Дражненскую проходную, все, что ни делали, было лишь видимостью действия. Черными стенами смыкались вокруг заводские корпуса, и время оказывалось замкнутым в этом магическом лабиринте.

Но сейчас, когда подожженные коты разнесли огонь по всем заводским закоулкам и, вначале нехотя, томительно медленно, начали гореть сразу все цеха, время как бы включили, и его секунды, минуты побежали стремительно вперед, словно бы стремясь заполнить зияющую пустоту.

Осторожно Ромашов заглянул в лицо ребенка и счастливо улыбнулся.

Все происходило в считанные мгновения.

Вот густо повалил из окон механического цеха дым. Ядовитые клубы — то красно-бурые, словно ржавчина, то пепельные, то едко-зеленые, как трава перед грозой — заволакивали переулки. Потом пламя выметнулось из цехов — и сразу стало светло.

— К градирне! — сказал Ромашов. — Там вода.

И, задыхаясь от едкого дыма, прижимая к себе сверточек, побежал вдоль литейки к складам…

Возле складов химикатов лежали газовые баллоны, и сейчас, когда огонь охватил и их, они начали рваться, словно тяжелые бомбы. Взрывной волной вышибло стекла в литейке, и огонь длинными языками рванулся наружу. От жары, охватившей переулок, начала тлеть одежда. За первым взрывом раздался второй. Стена химикатовского склада рухнула, и огонь вывалился на улицу, словно живой двинулся в погоню за убегающими людьми.

Воды в градирне давно не было…

Деревья, что росли на стенах, давно засохли. Они свисали корявыми, узловатыми щупальцами, как пальцы, нащупывающие смерть.

И смыкался огненный круг. Жгучий ветер крутил над красными сугробами у стены пылевые столбы, поземкою гнал раскаленную пыль на людей.

— Вот и все… — сказал Андрей. — Отбегались. Теперь нам хана.

— Еще минуты три продержимся… — Ромашов опустился на землю. Здесь, внизу, легче было дышать. — Жалко…

— Нет! — перебил его Андрей. — Сейчас главное — ни о чем не жалеть.

— Ты как упырь рассуждаешь! — зло выкрикнул Термометр. — Жизни всем жалко!

— Ну, мы ведь что-то сделали… — Ромашову было трудно говорить: уже полыхало сзади здание градирни, и искры от него сыпались на них, — но он помнил, что так уже было в его жизни…

Было… Он это точно видел, потому что не удивлялся ничему, лишь узнавал то, что было.

Жгло спину, на Андрее уже тлела одежда, но он, кажется, и не чувствовал, что горит.

— Мы все-таки сожгли его, — сказал Андрей. — Не знаю, что изменится теперь, но что-то ведь должно измениться. И это уже хорошо. А помирать чего… Помирать не страшно.

— Ну да, — царапая ногтями асфальт, выкрикнул Термометр. — Тебе, конечно, не страшно. Ты ведь не первый раз уже!

Андрей вздохнул.

— Хоть в первый раз, хоть в десятый — все равно больно! — ответил он.

— Ну вот и признался… — Термометр прошептал это, потому что жар обугливал его и дыхания для крика не хватало. — А раньше отпирался. Ты же мертвый уже.

— Сейчас и мертвым, и живым вместе надо быть, — ответил Андрей. — Земля для всех общая…

И этот разговор Ромашов уже слышал… Он не помнил, что было после разговора, но было плохо… Сжав зубы, чтобы не застонать, он встал, прижимая к груди сверток.

Здесь было нестерпимо жарко. Уже сомкнулся огненный круг, горело и впереди, и сзади, огненное море бушевало в цехах и заводских переулках, и сквозь него, словно не было огня и нестерпимого жара, шла одетая в черное Помойная баба.

Раскаленным был воздух. В размытом пожаром пространстве призрачно, как во сне, истаивали очертания цехов. Раскаленный воздух разрывал легкие.

— Я вспомнил! — закричал Андрей. — Здесь же ход есть!

И он изо всей силы толкнул Ромашова вперед. Пытаясь удержаться на ногах, тот ступил вперед, и сразу же нога его соскользнула куда-то вниз. Ромашов не удержался и рухнул в разверзшуюся пустоту. Он скатился по ступенькам, прикрывая телом сверток, который держал в руках, а когда вскочил на ноги, огонь уже сомкнулся вверху. Ромашов попятился от нестерпимого жара в глубину узенького коридорчика, в конце которого виднелась освещенная сполохами огня грязновато-коричневая дверь.

Прихрамывая, Ромашов проковылял туда, но перед дверью остановился. Он не знал, не мог понять, почему изломанное заводское время так просто выпускает его из себя. Но уже скатился и в коридорчик огонь, больше нельзя было медлить. Ромашов протянул руку и толкнул дверь…

Дверь была закрыта.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Конец жестокого романса

Ни Андрей, ни Варя так и не узнали, что происходило в зараздевалье, когда они ушли оттуда. Огромная ночь обнимала их, и они были вдвоем в этой ночи.

— Куда мы идем? — спросила Варя.

— Куда-нибудь… — ответил Андрей. — Тебе не все равно?

— Я же не получила увольнительной! — засмеялась Варя. — Я на складах должна дежурить, Андрей!

— Пошли на склады… — легко согласился Угаров. — Там еще и лучше.

И мимо контейнеров он провел ее по темному переулку к двери в карное.

— Сюда! — сказал он, отпирая дверь своим ключом. — Очень даже и неплохо тут, как мне помнится.

Мимо карных тележек, уснувших в темноте, прошли в какую-то комнатку. Нашарив на стене выключатель, Андрей включил свет.

Варя удивленно оглянула помещение.

Комната, куда они попали, совсем не походила на катакомбы. Это было довольно-таки уютное помещение со столом, стульями и топчаном. Веселенькая клеенка покрывала стол, и в комнате было чисто и светло. Только окон не хватало. Вместо них как два огромных зрачка чернели на стене вентиляционные отверстия.

Андрей закрыл дверь, через которую они вошли, на ключ и потянулся к Варе.

— Вот мы и одни…

— А что это такое? — спросила Варя. — Откуда здесь такие апартаменты?

— Не знаю… Здесь обычно хлопцы в козла играют…

— А склад где?

— Смотри! — Андрей отодвинул заложку и распахнул обитую металлом дверь. Не ту, через которую вошли они, а другую. — Не узнаешь?

Варя выглянула и увидела заваленный ломаными коробками бетонный коридорчик, а вверху — знакомое пространство сбытовского склада.

— Я и не знала, что тут такое есть… — сказала она.

— Нравится? — Андрей прикрыл дверь и прижал к себе Варю.

— Ага! — ответила та. — Только неловко. Они… — она кивнула на зрачки вентиляционных отверстий. — Как будто они смотрят.

— Ну, это мы сейчас исправим, — сказал Андрей и полез наверх. Забрался на стол, со стола на стул и, стащив с себя фуфайку, заткнул отдушину. — Дай еще одеяло то… — попросил он, кивая на угол. Варя подняла скомканную грязную тряпку, что валялась в углу, и передала ее Андрею. Эту тряпку и засунул тот во второе отверстие.

Стало тише. Только гудели за соседней стеной дизели и чуть вибрировал от их гудения цементный пол.

— Ты боишься? — спросил Андрей, спрыгивая вниз.

— Нет! — ответила Варя, обнимая его. — Нет! Мне совсем не страшно, любимый мой!

Здесь, на жестком топчане, и должны были задохнуться они в объятиях, бедные дети заводского поля.

Помойная баба

Яркой и насыщенной жизнью жил Термометр. Историй, которые случались с ним за день, ощущений, которые успевал он испытать за одну только смену, нормальному человеку вполне хватило бы на неделю, а уж энергии, растраченной на приобретение их, если с умом пользоваться ею, — и на целый месяц.

Вот и сегодня. И поработать успел Термометр, и поругаться всласть, и на новую работу перейти, и напиться до изумления, и на заборе повисеть, и синяк заработать под глазом, и такую бучу поднять из-за колбасы. Если добавить, что после этого бурного дня у Термометра оставалась еще бутылка вина и палка копченой колбасы, то станет понятно, почему Термометр чувствовал себя счастливейшим человеком.

Он решил выпить вино в карном у Карапета, но ключа в положенном месте не нашел, и потому расположился выпивать прямо в коридорчике, заваленном коробками. Здесь и заснул. Разбудили его чьи-то шаги. Кто-то бродил рядом и тыкал в Термометра палкой.

Термометр открыл глаза. Он лежал на цементном полу. В коридоре дурно пахло и было темно. Только сверху лился жиденький свет…

Приглядевшись, Термометр различил невдалеке синего кота, который, урча, догрызал колбасу. Кроме кота Термометр увидел еще и Помойную бабу.

— Налил глазы-то… — осуждающе проговорила она.

— Иди ты! — отвечал ей Термометр. — Ходишь, спать не даешь.

— Ничего… — успокоила его старуха. — С работы выгонют, отоспишься.

— Чего это меня выгонят? — Термометр снова закрыл глаза. — Я ему сам заяву на стол. Раз не можешь с работягой по-человечески, на! Получай заяву!

— Эх-хе-хе… — вздохнула старуха. — Последний уж светик пропили…

Термометр слышал, как она подобрала пустую бутылку и опустила в мешок.

— Тетка! — сказал он. — Совесть-то у тебя есть, а? Ты же с бутылок наших живешь, а еще и недовольная, видите ли! Ругаешься-то чего?

— А я и раньше, когда бутылок не было, здесь жила! — отозвалась Помойная баба. — Тоже тут кормилась, возле поля.

— Ну и дура, значит! — досадливо проговорил Термометр. — Недаром прозвали тебя так…

Он различал сквозь полудремоту все звуки. Слышал, как громыхают в мешке у Помойной бабы бутылки, различал ее шаркающие шаги. Вот она остановилась. Снова смотрит на него и, должно быть, осуждающе поджимает губы. Вот снова брякнула бутылка.

— Ты, дура, моих-то бутылков не бери! — проговорил Термометр. — Я и сам их небось сдать могу, — он поморщился от головной боли и открыл глаза. Упираясь руками в цементный пол, сел. — Слушай! — он обернулся к старухе. — Давай с тобой сыграем. Если ты выиграешь, я тебе все свои бутылки отдам. Если я — ты мне деньги за них воротишь.

— Да ну? — опершись на клюку, старуха пронзительно смотрела на него. — Во что играть будешь?

— А хоть во што… — отведя глаза, ответил Термометр. — Хошь в буру, хошь в очко. У меня где-то и карты есть…

Он засунул руку в карман, но карт там не обнаружил. Наморщив лоб, вспомнил, что карты у него отобрал глухонемой еще вечером. И сразу проснулась, зашевелилась боль в подбородке. Да… Крепко ему глухонемой врезал.

— Что? — хрипло спросила старуха. — Нету картов?

— Украли… — ответил Термометр. — Ты небось и украла.

— Ну, давай тогда в чет-нечет сыграем!

— Как это?

— А ты знаешь… — отвечала Помойная баба. — Ты давно уже в эту игру играешь!

— Че-его? — спросил Термометр и подумал: не врезать ли ему этой проклятой старухе, от которой только еще сильнее болела непохмеленная голова. — Знаешь, что? Вали ты отсюда, покуда цела!

— Пойду… — ответила старуха. — Сейчас пойду…

Она пробралась в конец коридорчика и толкнула грязно-коричневую, обитую металлом дверь.

Удушливым, отработанным дизелями газом ударило в коридор.

В маленькой комнатушке, обнимая друг друга, лежали на топчане задохнувшиеся Андрей и Варя…

Сон Ромашова

В эту странную заводскую ночь и увидел Ромашов сон, который так долго мучил его последнее время. Увидел и запомнил…

Вначале снились часы. Куда бы ни поворачивался Ромашов, везде он видел часы. Казалось, все пространство состоит из механизмов для измерения времени. Но едва только пытался Ромашов узнать время, как начинали оплывать огромные часы. Циферблаты их вытягивались в овал, скручивались между собой. Ромашов хватал в руку сразу пригоршню крохотных часов, но и от них не было толку. Все рассыпа́лось. Винтики, стрелки, пружинки невесомо стекали с руки…

Потом часы куда-то исчезли. Вырвавшееся из огромного циферблата пламя заслонило их, затекло в коридорчик, где стоял Ромашов, прижимая к груди сверточек, опалило лицо…

Ромашов застонал и, еще не проснувшись, но уже и не во сне, а на той зыбкой границе, где смыкается явь и сон, подумал…

Что же такое жизнь и почему мы так боимся смерти наяву, а еще больше — во сне? Эфемерное, преходящее и неуловимое состояние, которое гаснет само по себе и после которого остается только неразличимо слиться с вечной природой? Наверно, так… Ведь из шорохов и вздохов земли начинается жизнь, и так уже было у каждого из живущих. Было в раннем младенчестве, от которого память сохранила только траву, солнце, голос матери, но не память о себе, не ощущение себя. Видимо, только взрослея, человек своими привычками, симпатиями и антипатиями, вещами и привязанностями отгораживается от вечного бытия, в котором был растворен, и начинает осознавать себя как некую отдельность, как личность… Тогда-то и появляется страх смерти, и, уже не умея легко и беспечально, как ребенок, принять жизнь, человек громоздит вокруг житейские удобства, соревнуется за обладание вещами, стремится закрепить мерцающую, неуловимую преходящесть жизни, придумывает миллионы уловок: жить для славы, для семьи, для народа, громоздит одну за другой нелепицы, но и их тяжестью не может навечно закрепить владение жизнью… И зачем же возмущаться, что в этих бесцельных попытках, судорожных дерганиях и проходит жизнь? За все приходится платить: и за тщету, и за отказ от жизни, и за нелепое стремление сделать неподвижным то, что может существовать только в движении. И одна плата за утраченное единство с миром, с собою всеобщим — тем, которым был, который есть, которым будешь… Одна… Страх.

Ромашов подумал так, а огонь, бушевавший во сне, ворвался уже и в полудремоту, и нестерпимым жаром жгло лицо, но, не закрывая глаз, смотрел Ромашов на пламя.

И не страшен был огонь, не страшна смерть. Не жалко было себя, только сверточек, который он прижимал к груди, хотелось спасти Ромашову, еще было жалко землю. Ибо — это Ромашов понимал сейчас совершенно отчетливо — когда погибнет и она, больно будет всем. И тем миллионам поколений, которые были, и тем, которые могли быть. И тогда и мертвецы встанут из разверзшихся могил, чтобы очистить землю, превратиться в которую не могут они из-за живых…

Не закрывая глаза, смотрел Ромашов на приближающийся огонь, и вот нестерпимый жар начал слабеть, и из пелены огня, как из желтизны старинной фотографии молодое лицо матери, выдвинулась женщина, одетая в черное…

Она подошла к Ромашову и, молча взяв у него сверток, толкнула легко распахнувшуюся пред нею дверь. Ту дверь, которую не мог открыть Ромашов.

Ромашов вглядывался в лицо женщины и с трудом узнавал в этой юной красавице Помойную бабу… И уже сдавливало пространство, стены коридора толкали его, а Ромашов все смотрел и смотрел в лицо, и…

Он очнулся.

— Да проснись же ты! — толкая, кричала жена. — Слышишь! Ты лежишь с открытыми глазами и стонешь. Что с тобой?! Тебе страшно?

— Нет… — ответил Ромашов и закрыл глаза. Жена посмотрела на часы — было четыре — и, поправив подушку, тоже легла.

Еще рано было вставать…

ЭПИЛОГ

Долго потом судачили на заводе о событиях той удивительной ночи. Слухи обрастали подробностями, и скоро все говорили не о двух ящиках кефира, которые беспризорно простояли всю ночь в переулке, а о том, что весь переулок был заставлен этими ящиками. Доподлинно же проверить слухи было нельзя, потому что вызванный на завод начальник охраны Мальков всю ночь наводил порядки и окончательно запутал эту историю, когда, сняв с дежурства пьяного Лапицкого, велел послать на железнодорожные ворота сторожиху Варю. Исполнительный Бачилла виновато захлопал глазами и ответил, что ничего не получится, потому что Варю нигде не могут найти. И еще одного, нет, не из охраны… Грузчика… Милиция? Милиция тоже приезжала. Милиция забрала несколько пьяных…

По-разному отозвалась та ночь в разных людях.

Охранник Лапицкий происшествию даже обрадовался — он надеялся, что Малькова теперь снимут с работы, и история заколдованного замка позабудется потихоньку, но вопреки его надеждам вместе с Мальковым пришлось уходить с завода и самому Лапицкому.

Хотя и не так, как Лапицкий, но тоже надеялся на перемены Облавадский. Посидев в кабинете у Гвоздеглота, он принес назад в бывшее зараздевалье свой арифмометр и поставил на шкаф.

Впрочем, Ромашов вопреки тайным надеждам Облавадского не собирался уходить с завода.

Ромашов растерялся только в первое мгновение, когда, придя утром на работу, узнал о происшествии.

Ему стало как-то не по себе, когда он увидел дверь, за которой задохнулись Андрей и Варя. Противно задрожали ноги, и в голове возник какой-то туман, сквозь который трудно было различить границу яви и сновидения.

Ромашов побелел лицом, и это дало Сергеевне повод заключить, что новый начальник боится, как бы за чепе его не поперли с должности.

Пересилив себя, Ромашов все-таки зашел в комнату, внимательно осмотрел топчан, поискал другой выход и через него вышел в карное, а оттуда на улицу.

Пробыл он  т а м, как рассказывала потом Сергеевна, довольно долго, но вышел назад спокойный и  к а к о й - т о  д р у г о й… Хотя почему  д р у г о й, Сергеевна объяснить не могла. Вернувшись в цех, Ромашов работал весь день, как будто ничего не случилось.

Разумеется, уже через день весь город говорил, что на заводе тракторных двигателей случился взрыв и много, очень много народу отправлено в больницы и морги, хотя точные цифры не объявлены. Говорили и о том, что идет следствие по этому делу. Арестовано тоже немало народу. И знаете, кто оказался главным зачинщиком? Ну, этот… Да его знают все… Парень, по прозвищу Термометр.

Про Термометра историю рассказывали совсем жуткую.

Будто бы сбежал он из милиции и скрывался на старом кладбище несколько дней, но его поймали и там. Официально его забрали якобы за то, что он ломал на могилах кресты в нетрезвом виде, но это официально, а на самом деле… Ну, вы же и сами понимаете, что было на самом деле…

Но хотя и говорили так, никто ничего не понимал, и от этого становилось еще страшнее.

Вообще, разговоры и слухи достигли какого-то критического объема, и что бы ни происходило на заводе, обязательно связывали заводчане это событие с  т о й  ночью. Даже собранное директором совещание, которое длилось не двадцать минут, как обычно, а два часа, и то насторожило заводчан. Некоторые начали увольняться с завода. Ушел Мальков, уволились Фрол и Лапицкий, поговаривают, что скоро уйдет на пенсию и директор. На его место прочат Кузьмина, но, может быть, это тоже слухи…

Андрея и Варю похоронили в один день на старом Дражненском кладбище, где позавчера, охваченный яростью и тоской, ломал Термометр кресты на могилах.

Возвращаясь с работы, Ромашов, сам не зная зачем, свернул сюда и среди голых, гниловатых осин сразу увидел Помойную бабу.

— Дай копеечку, миленький… — попросила она, когда Ромашов поравнялся с нею.

Ромашов засунул руку в карман и нащупал там несколько монеток.

— Возьмите, бабушка… — он присел на скамеечку рядом со старухой. — А чья это могила?

Помойная баба только вздохнула в ответ, и Ромашов сразу догадался — чья…

Могила была совсем свежей. Растоптанная, желтела вокруг глина.

— На́ тебе яблочко… — услышал Ромашов. — Помяни бедных…

На корявой, морщинистой руке старухи дрожало налитое светом яблоко. Ромашов осторожно взял его.

Уже начало темнеть. За стволами кладбищенских осин разгоралось электрическое зарево огромного города, а в небе чуть теплилась, словно ослепленная этим заревом, одинокая звезда.

— Звезды — глаза ангелочков… — откусывая яблоко, проговорил Ромашов. — Мне бабушка так рассказывала.

— Ослепли ангелочки-то… — тихо отозвалась Помойная баба. — Ослепли, бедные…

Раскаленный воздух разрывал легкие. Но оставалось, оставалось какое-то безумно короткое время, может, всего одно мгновение, чтобы вспомнить все и спастись, и спасти… Обугленной рукой неумело коснулся Ромашов лба, груди, плеч…

Поле…

Покрытое ласковой, чуть колышущейся под ветром травою поле расстилалось вокруг. И бесконечно далеко, в любую сторону можно было идти по этому полю…

1978—1985 гг.

КРУГОВЕРТЬ

Рассказ

Лешку Егорова прописали в Москве за день до его похорон…

Об этом по дороге с кладбища рассказал Игорь Струнников, больше всех хлопотавший, чтобы похоронили Лешку как положено.

— Без прописки и на кладбище не пускают… — усмехнулся он. — Вот… А вы говорите: перестройка!

Никто в машине: ни Тимур Гериев, на квартире которого собирали поминки; ни замотанный в длинный шарф Женька Котлов; ни тем более Олег Сорокин, сидевший за рулем, — о перестройке ничего не говорили, но поправлять Игоря никто не стал. И так тяжело было, тягостно — на кладбище все вымокли и сейчас сидели озябшие, подавленные.

— Бюрократия… — не отрывая глаз от несущегося навстречу шоссе, сказал Олег Сорокин. — Крепко она еще сидит. Ничем не вышибешь…

— Да никто и не вышибает… — подал свой голос Тимур.

— Ну, по крайней мере, хоть мертвого, а прописали… — угрюмо сказал Женька Котлов. — Хоть в морге он полноправным москвичом полежал…

И замолчал, кутаясь в грязный, немыслимой длины шарф. И еще тяжелее стало. Олег видел в зеркальце, как недоуменно посмотрел Тимур на Игоря Струнникова, и усмехнулся. Он и сам не понимал, зачем Игорь пригласил в машину этого нечесаного, неумытого обормота. Места, конечно, не жалко, но ведь видно, что Котлов так и нарывается на скандал…

Струнников заметил, конечно, недоуменный взгляд Тимура, но в ответ — вот такой уж он человек! — только улыбнулся обаятельно и, повернувшись к Тимуру, спросил:

— Может, здесь свернем, а?

— Там кирпич висит со стороны шоссе! — сердито буркнул Тимур и отвернулся.

У Тимура еще не топили, по комнатам бродила озябшая колли в накинутой на нее шубейке. Остановившись в дверях комнаты, она грустно смотрела на гостей. За спиной колли, словно бы выплывший из добрых и славных времен застоя, ломился от выпивки накрытый стол. Олег чуть задержался внизу: надо было снять «дворники», закрыть машину, и когда вошел в квартиру, его сразу подхватил под локоток Струнников.

— Давай-давай сюда… — скомандовал он, увлекая Олега в боковушку, где сидели и Женька, и сам Тимур…

— Ну, что? — проворно наполняя стаканы, сказал он. — Пока остальные подъедут, помянем Лешку…

— Мне чуть-чуть! — попросил Олег. — Я же за рулем.

— Брось! — Тимур взял свой стакан. — Все равно машину здесь оставишь. А без водки ты и полчаса тут не высидишь. Не топят, сволочи.

Олег покосился на ящики с бутылками, стоящие в боковушке, и, подумав, что, похоже, и правда Игорю Струнникову удалось раскрутить всех, как и его, на полтинник, взял стакан. «Черт с ним… — промелькнуло в голове. — Если что, тут и заночую. Или Ольгу высвищу. Пускай она за руль садится». И еще он подумал, что уже давно пора как следует выпить, расслабиться, сбросить стресс. В последнее время издательства и редакции совсем озверели. Заказы папашке на статьи и предисловия сыпались со всех сторон, а тут еще своя работа… О чем он только не писал за последние месяцы! Нет… Надо расслабиться.

Водка хорошо пошла, с чувством.

Первую стопку так и надо пить — не суетясь, с чувством… Как сейчас, когда молча выпили, не суетясь, не галдя, а как бы вспоминая покойничка. И хорошо водочка пошла, на пользу. Пожалуй, и еще можно выпить, а с машиной он разберется. Пускай Ольга в такси протрясется. Нехорошо, правда, папашку одного бросать, ну да не в первый раз. Только надо сказать, чтобы заперла его в темной комнате, а то опять чего-нибудь в квартире напакостит. Ничего… Полежит там на диванчике, ничего с ним не случится.

— Еще? — бутылка в руке Игоря Струнникова замерла, вежливо наклонившись над стопкой Олега.

— Давай! — кивнул тот и взял пальцами соленый огурец из миски. — Тимур, у тебя телефон где?

— В прихожей… Если хочешь, сюда притащить можно.

— Нет, я из прихожей позвоню.

— Давай выпьем, а потом и пойдешь звонить, — остановил его Струнников. — Ну, давай за Лешку, хлопцы… Любил он, грешный, выпить-то…

И, посмотрев на прикрытый ломтиком хлеба Лешкин стакан, выпил.

— У меня к тебе, кстати, разговор есть…

— О чем? — Олег задумчиво и сосредоточенно жевал огурец.

— Деловой разговор… — покосившись на Женьку Котлова, ответил Игорь.

— А-а… — Олег встал. — Я сейчас позвоню и поговорим.

— Я покажу, где телефон… — Игорь тоже встал.

Олег заметил, как безразлично опустил глаза Женька, так и не размотавший своего грязного шарфа, и ему стало досадно.

— Зачем? — сказал он. — Мы еще успеем поговорить.

Жену не требовалось уговаривать.

— Я сейчас и приеду! — сказала она. — Заберу машину, а попозже заеду за тобой. Когда ты скажешь.

Конечно, нельзя было осуждать Ольгу, пользующуюся любой возможностью, чтобы ускользнуть от папашки, но и одобрить ее поведения Олег не мог.

— А Аркадий Георгиевич как? — строго спросил он. — Одного оставишь?

— А с кем? — легкомысленно ответила Ольга. — Куда я его дену? Закрою в темной комнате, и пускай сидит… Чего ты боишься?

— Ничего я не боюсь! — сердито сказал Олег и замолчал: в дверь позвонили.

— Значит, я сейчас еду к тебе, — сказала Ольга. — Вы у Тимура?

— У Тимура… — Олег повесил трубку.

Тимур уже открыл дверь, и просторную прихожую заполнили отставшие участники поминок. Сразу стало тесно. На вешалке не хватало места, и куртки сваливали прямо так — в угол.

Колли, опустив длинный нос, неприязненно и настороженно смотрела из-под шубы на пришельцев, потом повернулась и, волоча шубу по полу, ушла в дальнюю комнату. Тимур же безуспешно пытался навести порядок, искал в шкафу тапочки, но его не слушали, оставляя на ковре мокрые следы, уже устремились к накрытому столу.

Олег, наблюдая за Тимуром, только усмехался. Самоубийством было соглашаться устраивать поминки у себя в квартире. И так-то с Тимуром никто не считался, а уж тут, когда каждый вносил на поминки по полтиннику, — тем более. Да за такие деньги и внимание-то смешно обращать на хозяина.

Тесно стало в квартире от молодых, возбужденных видом накрытого стола мужиков. Духом студенческой бесшабашности повеяло на Олега, и он тоже почувствовал возбуждение. Кого-то похлопывал по плечу, кому-то пожимал руку, и только когда оглянулся, выискивая привычный для таких застолий белесый Лешкин чуб, вдруг поник сразу, торопливо ускользнул в боковушку, где рядом с миской соленых огурцов стоял сиротливо прикрытый ломтиком хлеба стакан…

Впрочем, побыть одному не удалось. Следом проскользнул в боковушку Игорь Струнников.

— Хорошо, что ты здесь, старик… — сказал он, торопливо разливая по стопкам водку. — Правильно решил, что не надо при них говорить… Тем более — дело-то деликатное. В общем, так. Ко мне сейчас попали воспоминания одного старикана. Он, как и твой тесть, тоже сидел. Только не четыре года, а восемнадцать. В общем, от звонка до звонка. И воспоминания у него как раз о лагерях. Там такие детальки есть, что пальчики оближешь… Одним словом, старикан этот еще десять лет назад загнулся. А дневники — у дочки. Такая милая старушенция, скоро, наверное, тоже в ящик сыграет. Она с ними потыкалась кой-куда и скисла. Не берут нигде. А потом на меня вышла. Условия такие: мы оформляем на двоих литобработку, Аркадий Георгиевич сварганит какое-нибудь вступление — и толканем все у Мишки в журнале… Ну, как?

— Ну… Посмотреть надо…

— А что смотреть-то, старик? Святое же дело. И заработаем по полкуска. О чем думать? А потом книгой толкнем — и еще по полкуска. Ну?

— Хорошо… Я поговорю с Аркадием Георгиевичем…

— Во! Давно бы так. Это уже другой разговор. Давай! — он поднял рюмку. — А насчет литобработки не беспокойся. Старик еще из прежних был. Классно написано. Ну, кое-что, конечно, подсократить придется, но это на вечер работы. А потом машинистке отдадим, пускай шлепает…

Он замолчал. В боковушку с расстроенным лицом заглянул Тимур.

— Ребята! Ну, вы даете… Там же сидят все, вас ждут.

— Идем-идем… — Струнников встал. — Двинулись, что ли, старичок?

Никто, конечно, не ждал ни Олега, ни Игоря. За столом уже вовсю поминали Лешку. Сооружая себе бутерброд из икры, Олег подумал, что держатся пока все весьма пристойно. Замолкали, глядя, как наполняют рюмки, потом сосредоточенно, стараясь не позабыть, что не надо чокаться, выпивали. Почти образцовые получились поминки, особенно по нынешним временам, когда, разохотясь, бывает, и за здоровье господа нашего, Иисуса Христа, выпивают, по-офицерски отставив локоть в сторону. Ну, а с другой стороны — не абы кто собрался, не с улицы народ. Все — литераторы, так сказать, инженеры человеческих душ, знатоки народных обычаев. И разговоры пристойные: о делах, о том, кого и куда назначили, кого и где напечатали… Пожалуй, только Женька Котлов и нарушал величавое течение поминок. Он уже крепко захмелел и, к месту и не к месту, лез со своими: «Вы помните…», «А ты вспомни, вспомни…»

Господи! Да помнили. Все и всё помнили. И про Лешку Егорова помнили. Другое дело, что нельзя вспоминать об этом сейчас, не надо бы и вообще помнить.

Эх, Егоров, Егоров… Кто бы подумал, что первым из их выпуска Лешка перешагнет через последний рубеж? Но перешагнул. Ушел навсегда, растратив свою жизнь, чтобы прописаться, чтобы хоть на одну ночь, проведенную в морге, сделаться москвичом… Эх, Лешка, Лешка… Ну, кто же мог знать, что так получится? Самое смешное, что прописываться в Москве, пожалуй, он первым из их выпуска и начал. Еще на четвертом курсе засуетился, решив оформиться «подснежником» в какую-то контору, имевшую лимит на прописку. Судя по хвастливым рассказам в пивной, предстояло Лешке писать в этой конторе мемуары за какого-то вояку, громившего фашистских захватчиков на подступах к Новороссийску. За труды по увековечиванию подвигов вояки и должна была капать Лешке «подснежниковская» зарплата, а кроме того — лимитная прописка и отдельная комната в рабочем общежитии… Больше года хвастался Лешка своим полковником, а потом замолк, словно и не было никакого отставника, возглавлявшего заведение с лимитной пропиской. Зато сразу же возникла невесть откуда косоглазая деваха. Лешка таскал ее по пивнушкам и, нисколько не стесняясь девахи, рассказывал, что скоро они поженятся с девахой, и совсем неважно, что она косоглазая, зато у нее есть и московская прописка, и квартира. Не стесняясь девахи, он объяснял, что даже жена его, оставшаяся в Воронеже, понимает необходимость этого и дает развод. С девахой Лешка крутил роман уже на последнем курсе, когда всем предстояло как-то определиться в жизни, и никто ни над Лешкой, ни над его косоглазой невестой не иронизировал. Но и тут у Егорова вышла осечка. То ли сама косоглазая его маневр раскусила, то ли папаша оказался несговорчивым, но на домашнем совете было объявлено: жениться — пожалуйста, а прописать тебя, дорогой зятек, погодим… Вероломство это, чисто московское, так больно ударило по Лешке, что он даже запил от отчаяния и принялся подыскивать себе хорошую дворницкую работу, и даже подыскал что-то, и получил дворницкую жилплощадь, но вскоре устроил там дебош, и из дворников был изгнан. Вот тогда-то и купил он в Калининской области заброшенный дом и начал разводить кроликов, собираясь на вырученные деньги сунуть взятку нужному человеку и прописаться-таки в Москве.

После того как Лешка отправился увеличивать поголовье кроликов в Калининской области, в Москве он бывал лишь наездами, и вся информация о новых затеях и выходках доходила до Олега лишь слухами.

— Ты Егорова помнишь? — спрашивали у него.

— А как же! Где он сейчас?

— В Москве…

— Прописался?!

— Прописывается…

И далее следовал рассказ о новой авантюре, затеянной Егоровым. И настолько привычным стал этот разговор, что не только слова, но даже мимика и интонации не менялись при обмене репликами. «Лешку помнишь?» — спрашивали у Олега, когда хотели, чтобы он вспомнил о студенческом товариществе, о годах, проведенных в общаге. «А как же! — отвечал Олег, который никогда и не забывал о Лешке. — Где он сейчас?» И потом с изумлением, желая и не умея поверить в совершившееся: «Прописался?!» А в ответ — горькая усмешка, ирония обремененного такими же, как и Олег, серьезными делами человека: «Прописывается…» — и, конечно, рассказ о новой Лешкиной авантюре. Олег понимал, что весь этот разговор смахивает больше на своеобразный пароль с отзывом, по которому узнают они друг друга, узнают, не изменился ли давний приятель, не выпал ли из былого товарищества и можно ли положиться на него в каком-либо деле. Он и сам пользовался этим паролем для  у з н а в а н и я, но ни тогда, ни сейчас не осуждал ни себя, ни своих товарищей. Конечно, нехорошо посмеиваться над товарищем, но то, что творил Егоров, было вызовом, оскорблением здравого смысла, попранием обыкновенной человеческой гордости. Не у всех получалось устроиться в Москве, но разве столичная прописка главное? Многие уехали и как-то пристроились в провинции, не выпали из круга, и пускай менее заметно, но все же работают, занимаются делом, на которое — с годами все яснее и горше понимаешь это — отпущено слишком мало времени, чтобы бессмысленно — год за годом — растрачивать его на прописочную возню. А Лешка Егоров сумел перешагнуть и через здравый смысл, и через дело. Только теперь, когда Лешкино мечтание осуществилось таким нежданным образом, даже и улыбаться уже не хотелось…

— Ты закусывай, закусывай… — ворвался в его мысли голос Игоря Струнникова. — Балычок тут у нас есть… Положить? А буженинки не попробуешь?

— Попробую… — задумчиво проговорил Олег. — И водочки выпью, и балычка попробую, и язычок положи…

— Ну вот, это по-нашему! — нагружая тарелку, похвалил Струнников. — Надо, старик, закусывать. У нас по литру на рыло запасено.

— Ну, вы даете!

— А что делать, что делать, старичок? Я когда узнал, что на поминки можно сколько хочешь брать, тогда и решил по полтиннику собрать. А вы еще спорили, дуралеи… Да когда еще за таким столом соберемся, а?

Олег только хмыкнул в ответ, принимая нагруженную деликатесами тарелку. Интересно было узнать, в каком магазине вот так отоваривают и спиртным, и такой закуской на поминки… Хотя зачем спрашивать? Струнникова могли и отоварить. Струнников многое, очень многое мог, как, впрочем, и сам Олег, как, впрочем, почти все сидящие за столом. Это-то они могли, этому-то они уже научились.

Да и не все ли равно, к а к  доставал Игорь Струнников эти закуски, если язык отменно хорош, а балычок прямо тает во рту? И икра хороша — и черная, и паюсная… Не получается, конечно, соорудить такой же красивый, как в ресторане, бутерброд, но это тоже не страшно, если побольше положить, то так, по-домашнему, даже и лучше. И водочка отменно хороша, холодная… А вот грибы — нет, с грибами подкачал товарищ Струнников, это не грибы, а поганки какие-то. Ладно, бог с ними, с грибами… Не бывает, чтобы все хорошо было, можно и без грибов прожить. Вот… Паштетика можно взять…

Как раз, когда Олег накладывал на тарелку паштет, позвонили в дверь.

— Кто это? — Тимур сердито посмотрел на Струнникова.

Сейчас, когда Тимур выпил, чуть оплывшие за последние годы черты его лица заострились, сделались резче, почти как в студенческие времена.

— Не знаю… — довольно громко ответил Струнников. — Наши все здесь.

Разговор этот был услышан, и многие поворачивались к двери, чтобы посмотреть на пришедшего. Тимур открыл дверь и сразу посторонился, пропуская в прихожую Ольгу.

Олег поперхнулся паштетом и встал. Надо же было забыть, что он сам вызывал жену и что она вот-вот должна приехать.

— Это ко мне… — выбираясь из-за стола, объяснил он. — Супруга.

Олег сказал так и сам рассердился на себя, не понимая, зачем он это бормочет. Приехала жена, чтобы забрать машину, — чего тут такого? Сейчас он отдаст ей ключи, и она уйдет… Даже если и попросить ее остаться, все равно не останется. Во-первых, машину некому будет вести, а во-вторых, у нее свои дела…

— Привет, мальчики! — заглянув в комнату, проговорила Ольга. — Где тут мой благоверный? А-а… — она, улыбаясь, покачала головой. — Уже тепленький…

— Пока тебя дождешься… — пробормотал Олег, роясь по карманам. — Вот черт… Наверно, в плаще ключи…

И он принялся разрывать груды одежды, сваленные у вешалки, в поисках своего плаща.

— Паслушай! — с восточной интонацией проговорил Тимур. — Ты зачем нас обижаешь? Пачему жену не зовешь к столу?

— Да-да! — закричали из комнаты. — Ты зачем, Олег, такую жену прячешь? Дай хоть посмотреть!

— Она за рулем… — Олег облегченно вздохнул: отыскал-таки ключи.

Но напрасно он боялся за Ольгу.

— Я еще приеду, мальчики! — улыбнулась она сидящим за столом. — Вы только тут без меня очень-то не набирайтесь.

И помахала рукою, затянутой в белую лайковую перчатку.

— Проводи меня… — попросила она.

Олег вышел следом за нею из квартиры.

Досада сменилась в нем гордостью — все увидели, какая у него жена: и красивая, и держится свободно, легко… Впрочем, тут же Олег сообразил, что эта гордость возникла не без влияния алкоголя, и нахмурился. Но Ольга и правда держалась молодцом. Тут же почувствовала перемену настроения в муже, и легкомысленная, чуть кокетливая улыбка мгновенно соскользнула с губ — и лицо стало строгим и задумчивым. Причем случилось это без всякого усилия, естественно…

— Кого поминаете-то? — спросила она и чуть провела рукою по плечу Олега, как бы сочувствуя его горю.

— Лешку Егорова…

— Я его знала?

И снова тепло стало на душе от ее голоса — так естествен был вопрос, так единственно уместен…

Олег открыл дверку и заботливо поддержал Ольгу, усаживая ее в машину, отдал ключи.

— Может, мне с тобой уехать?

— Зачем? — Ольга улыбнулась ласково. — Ты посиди еще с мальчиками… Когда опять вместе соберетесь? А я все равно сейчас к подружке должна заехать. Я скоро вернусь.

— Ну хорошо… — сказал Олег и, нагнувшись, поцеловал холодную щеку жены. — Ты осторожнее на дороге. Сыро…

— Ладно… Так ты не ответил мне: я знала этого Егорова?

— Нет! — Олег выпрямился и захлопнул дверку.

Он постоял у подъезда, наблюдая, как, подмигивая подфарниками, свернула машина за угол дома, потом опустился на скамейку.

Он соврал Ольге, сказав, что та не знает Егорова. Вернее не Ольге соврал, а самому себе… Как тогда, два года назад, когда в последний раз встретил Лешку Егорова в длинном и полутемном коридоре редакции, где, как в очереди к зубному врачу, сидели на ободранных стульях начинающие поэты. Ощущение сходства с зубоврачебным кабинетом усиливалось из-за ремонта лестницы. Там визжали сверла и пахло цементом… И Лешка Егоров возник тогда из полутьмы коридора, как кошмар, порожденный зубной болью. Весь помятый, с серым похмельным лицом…

— Ты чего тут делаешь, а?! — обрадовался он Олегу. — Дай пятерку, старик, в долг, а?

Лишних денег тогда у Олега не было, но он, не задумываясь, вытащил из кармана пятерку. Не хотелось объяснять Лешке, что сюда, в редакцию, он зашел по папашкиным делам, а врать Олег без нужды никогда не любил. Во всяком случае, отдать без возврата пятерку было легче…

— Я отдам, старик! — пробормотал ошалевший от удачи Лешка. — Точно говорю — отдам!

И не в силах больше сдерживать сжигающий его зуд, рванулся из редакции, должно быть, к ближайшему винному магазину.

Олег облегченно вздохнул. Объяснять Егорову цель своего визита в редакцию ему ну совсем не хотелось… Точно так же, как сейчас не захотелось сказать Ольге о ее знакомстве с Егоровым…

Дело в том, что и с Ольгой познакомился, и на папашку Олег вышел благодаря Лешке.

Это случилось на четвертом курсе… На дне рождения у Егорова, на шумной и многолюдной общежитской вечеринке, Олег познакомился с  п л е м я н н и ц е й. Ольга тогда приехала в Москву, чтобы ухаживать за больным дядей, а заодно и прописаться в его московской квартире. Ошарашенная здешней круговертью, московскими улицами, заполненными стадами черных машин, Ольга как-то растерялась, сделалась испуганной и жалкой. Наверное, поэтому-то, да еще потому, что Лешка был занят мемуарами новороссийского полковника, и не заметил ее никто. Подружка, приведшая Ольгу, улизнула со своим кавалером, и Ольга, забытая и растерянная, сидела на развороченной кровати над разбросанными по столу объедками и грязными стаканами и боялась пошевелиться, чтобы не разрыдаться.

Олег на вечеринку опоздал и, придя к опустевшим бутылкам, хотел уже уйти, но тут заметил  п л е м я н н и ц у. Скотское отношение к женщинам всегда коробило его, и он нехотя подошел к жалкой девчушке и пригласил ее танцевать. А потом — она так вцепилась в него — уже не смог оставить и, проклиная себя за мягкодушие, потащился провожать.

По дороге он окончательно разочаровался в  п л е м я н н и ц е. Вместо того чтобы рассказать что-нибудь занятное о своем знаменитом дяде, Ольга принялась жаловаться на Аркадия Георгиевича, за которым ей действительно приходилось ухаживать и который пальцем о палец не собирался ударить, чтобы ускорить ее прописку в Москве…

Д’Артаньяны женского полу, что приезжают из провинции завоевывать столицу, а в результате оседают в недрах комбината бытовых услуг «Зори», всегда вызывали в Олеге чувство жалости и брезгливости. За годы учебы он вдоволь насмотрелся на этих представительниц прекрасного пола. В поисках своих принцев и крова они забредали и в общежитие и путешествовали по ободранным комнатам, пока не изгонялись комендантшей. А здесь, похоже, начинался такой же д’артаньяновский вариант. Поэтому-то, доведя  п л е м я н н и ц у  до дома знаменитого дяди, Олег поспешил проститься.

— Когда мы снова увидимся? — спросила Ольга. Она тогда была куда задумчивее и рассеянней, нежели сейчас, и даже не почувствовала перемены настроения партнера.

— Не знаю…

— Ты позвони… — Ольга торопливо написала на клочке бумаги телефон. — Ладно?

— Позвоню… — неуверенно пообещал Олег и засунул листок в карман.

Звонить он, разумеется, не стал. Хватит и того, что потерял без толку целый вечер, зачем же и дальше осложнять свою жизнь? Более того, он бы и совсем позабыл об этом знакомстве, вычеркнул бы его из памяти, если бы не тот разговор в редакции журнала, где уже больше года лежал его исторический опус. Разговор случился такой:

— Ты врез у кого-нибудь попроси… — посоветовал заведующий отделом. — Напутственное слово, так сказать… Имя надо какое-нибудь…

Олег назвал несколько институтских преподавателей, но заведующий отделом лишь покачал головой.

— Не то, братец… Не то…

Больше Олег никого не знал, но на свой опус он очень надеялся. Очень хотелось опубликовать его. Тут-то и выплыла из памяти  п л е м я н н и ц а.

— Во! — обрадовался заведующий отделом. — А ты говоришь: никого не знаю… Да это как раз то, что надо. Ты давай не тяни, братец, с этим делом. Если дней через десять принесешь, мы тебя в четвертый номер попробуем сунуть.

Почему Аркадий Георгиевич  т о,  ч т о  н а д о, Олег спрашивать не стал. Он ломал голову, как получить рекомендацию у человека, который никогда не слышал о нем…

Тогда была осень. Купив на базаре роскошный букет, Олег направился к знакомому дому. Дверь ему открыла высокая красивая женщина. Олег не знал ее.

— Здравствуйте… — растерянно пробормотал он.

— Здравствуй… — ответила женщина, и только когда улыбнулась, промелькнуло в ее лице что-то от племянницы.

— Это тебе… — Олег неуверенно протянул Ольге букет.

— Спасибо, — ответила она и снова усмехнулась. — Полгода искал?

— Получше старался найти, — осторожно пошутил Олег. — Ты бы меня хоть чаем угостила…

— Проходи… — Ольга пропустила его в квартиру. — Заодно и расскажешь, как ты цветы искал.

В проходе было тесно, и, проходя мимо Ольги, Олег поневоле чуть прижался к ней. Так, покраснев, и вошел в эту квартиру.

— А Аркадий Георгиевич дома? — спросил он, когда Ольга вкатила в комнату столик на колесиках.

— Дома… — Ольга поморщилась, и снова в красивом уверенном лице проступила тень растерянности, но Ольга сразу же наклонилась, расставляя на столике чашки, а когда подняла голову, лицо, как и прежде, было спокойным и светлым.

— Мне бы хотелось познакомиться с ним… — сказал Олег.

— Пей чай… — Ольга протянула ему чашку.

— У меня дело к нему! — упрямо повторил Олег и, путаясь, рассказал о врезке, которую нужно получить от Аркадия Георгиевича.

Ольга выслушала его молча, не перебивая.

— Я понимаю… — сказал Олег. — Аркадий Георгиевич болен. Он очень занят. Я понимаю это. Но мне очень нужно получить от него врезку.

Ольга продолжала молчать.

— Я оставлю рукопись… — безнадежно сказал Олег. — Мне очень нужно, чтобы он прочитал ее.

Он позвонил Ольге через неделю. Позвонил просто так, уже ни на что не надеясь. Ольга сказала, что Аркадий Георгиевич прочитал рассказ и написал одобрительный отзыв.

Через полчаса Олег стоял у знакомой двери.

На этот раз его допустили в кабинет, и Олег впервые увидел Аркадия Георгиевича. В желтом комбинезончике Аркадий Георгиевич сидел на диване и болтал короткими ногами в воздухе.

— Дядя! — сказала Ольга. — Это Олег. Ты читал его рассказ о декабристах…

— Да? Я читал рассказ про декабристов… — проговорил с какой-то непонятной интонацией Аркадий Георгиевич. Непонятно было, то ли удивляется он, то ли утверждает, что действительно прочитал рассказ про декабристов.

Олег вопросительно оглянулся на Ольгу.

— Дядя… — мягко повторила она. — Вчера ты прочитал рассказ про декабристов и даже написал отзыв.

— Да… — теперь уже более определенно проговорил Аркадий Георгиевич и вдруг замер, перестал болтать ногами. — Ну да, конечно! Почему ты все время твердишь, что вчера я читал рассказ о декабристах? Может, ты думаешь, что я не помню того, о чем читал вчера? Ты действительно так думаешь?

— Дядя… — голос Ольги звучал гипнотизирующе мягко. — К нам пришел автор этого рассказа. Того рассказа, который ты читал вчера…

— И хорошо, что пришел! — сердито сказал Аркадий Георгиевич. — Я и ему скажу, что мне не нравится, когда ты напоминаешь мне то, что я и сам прекрасно помню. Я прочитал ваш рассказ, молодой человек. Прекрасная тема. Эта тема всегда волнует. Вы знаете, я даже заплакал, когда подумал о декабристах… Это были такие прекрасные люди…

Он задумался, а потом снова заболтал ногами, победительно поглядывая на Ольгу.

— Спасибо! — совершенно искренне проговорил Олег. — Вы просто не представляете, ка́к важна для меня ваша похвала. Я читал все ваши книги, а с вашей статьи «Декабристы» для меня и началась работа над этой темой. Та ваша статья и подтолкнула меня…

Олег долго рассказывал, как разыскал в институтской библиотеке довоенный номер журнала со статьей, как взволновала она его… Он взглянул на Аркадия Георгиевича и замолчал обескураженно: откинувшись на спинку дивана, Аркадий Георгиевич спал, и из полуоткрытого рта его вытекала струйка слюны.

— Пошли! — Ольга протянула ему папочку с рассказом. — Здесь и отзыв.

В коридоре Олег раскрыл папку. Сверху лежал листочек, исписанный крупными буквами: «Рассказ хороший. Опубликовать возможно». И все. Только подпись внизу.

— Но ведь нужен врез… — растерянно проговорил Олег. — Хоть небольшой, но все-таки текст… О существе поднятой автором проблемы, о способах разрешения ее, несколько слов об авторе…

— Олежек… — первый раз Ольга назвала его так. — Ну ведь ты все видел сам. Ты же видишь, как быстро устает дядя. Я его просила написать, но он сказал, что это не важно. Он просто подписал еще один чистый листок и сказал, что ты можешь написать там все, что считаешь нужным.

— Как это сам?!

— Он так сказал. А ка́к, я не знаю… Но ему понравился рассказ и он вполне доверяет тебе. Напиши все, что нужно.

— Н-да… — руки Олега дрожали, когда он завязывал папку. — Ну, я пойду тогда…

— Приходи еще… — открывая дверь, попросила Ольга. — Ты видишь, как я стараюсь для тебя…

— Ага! — кивнул Олег. — Приду. Ага.

Больше всего хотелось сейчас на улицу, чтобы поскорее окунуться в прозрачный и холодный воздух сентября…

— А ты правда все дядины книжки читал?

— Ага… Читал. Ага.

— Это хорошо, — вздохнула Ольга и пропустила его. — А я не могу, не понимаю ничего… Смешно? Я, наверное, очень глупая?

— Отчего же… Ты еще прочитаешь. Это интересные книжки…

— Так ты придешь?

— Приду. Ага…

Олег не стал дожидаться лифта, сбежал по лестнице вниз. Он уже твердо решил никогда больше не приходить сюда. Более того, он решил выкинуть оба листочка и забыть об этом деле. Захотят в журнале напечатать рассказ — напечатают и без всякого вреза…

Он решил так, еще не сбежав по лестнице, а на улице только укрепился в своей мысли и весь день бродил по городу счастливый и какой-то праздничный. А на следующий день отнес в редакцию «врез». Начиналась вступительная заметка словами самого Аркадия Георгиевича: «Всегда охватывает волнение, когда берешься за чтение произведения, рассказывающего о судьбе декабристов», далее без кавычек цитировалась та статья, о которой Олег говорил Аркадию Георгиевичу и которая, действительно, подтолкнула его к размышлениям над судьбой декабристов, а заканчивалась заметка напутственными словами: «Много написано о декабристах. Но и в этом исхоженном сотнями исследователей пространстве историй автор рассказа сумел найти свою тропинку, сумел по-новому увидеть многое из того, что было известно… Так пожелаем же молодому автору не сбиться с найденной тропинки, скажем ему: в добрый путь!»

Заметка эта — слово в слово! — появилась в четвертом номере вместе с рассказом Олега.

Вот и вся история. Ничего Олег не придумывал в «папашкином» — уже тогда он стал так называть Аркадия Георгиевича — вступлении, написал «врез», как, наверное, написал бы его и сам Аркадий Георгиевич, и нечего было стыдиться этого, тем более, что он отнес копию «вреза» Ольге и та сказала, что самому папашке текст даже понравился… Нечего… Ни к чему… Все шло как положено. Но все равно ощущение постыдности содеянного не проходило, и Олег даже порывался вообще забрать рассказ из редакции, но заведующий отделом только изумленно посмотрел на него и сказал, что хорошо быть требовательным к себе, это так редко встречается среди молодых литераторов, но и в требовательности надо знать меру. И он, заведующий, не позволит портить усовершенствованиями рассказ, да и не смог бы позволить — рассказ ушел в типографию.

Олег кивал словам заведующего и сам не знал, радоваться ему, что уже нельзя ничего изменить, или огорчаться. Ожидание выхода номера стало для него мукой. Но прошел Новый год, и Олег немного успокоился. В конце концов, сколько печатается у нас рассказов, и кто читает их? Проскочит незаметно и его рассказ, потонет в бесконечном море публикаций.

Но рассказ не пропал. Его заметили. Хвалили в обзорах, хвалили при встречах с Олегом. Хвалили не только знакомые, но и совсем незнакомые люди, с которыми его то и дело начали знакомить в ту весну. И все это было, конечно, приятно, но обязательно знакомые и незнакомые, похвалив рассказ, интересовались делами Аркадия Георгиевича.

— Ну, как он? Как себя чувствует? Над чем работает?

Олег кое-как пытался отвечать, и мучение, которое он испытывал при этом, отравляло всю радость успеха. И не помогло даже то, что еще два рассказа очень быстро — теперь уже без всякого «вреза» — прошли в толстом журнале и тоже оказались замеченными. Все равно, когда хвалили и эти рассказы, обязательно расспрашивали о «папашке», обязательно передавали ему приветы, как будто Олег был близким другом Аркадия Георгиевича. А он всего раз и видел его после той первой встречи. Потому что, когда после заходил к Ольге, папашка или спал, или пускал слюни на своем диванчике… А потом Олег вообще перестал бывать в этом доме и очень удивился, когда примерно через месяц увидел возле общежития Ольгу.

Вся в белом, Ольга сидела в скверике под цветущими яблонями, и лицо ее было грустным и задумчивым.

— Олег… — просто сказала она. — Мне нужна твоя помощь. Олег…

И, волнуясь, она объяснила, что в издательстве готовится однотомник Аркадия Георгиевича, и давно уже проеден аванс за этот однотомник, а дядя… Ольга всхлипнула. Дядя даже и не собирается ничего делать, хотя из издательства уже звонили много раз, а вчера… вчера просто сказали, что вынуждены будут расторгнуть договор и взыскать двадцать пять процентов аванса через суд.

— Я бы сама все сделала… — теребя в руках платочек, сказала Ольга. — Но туда должны войти и неопубликованные работы, их у дяди много, а я не знаю, не понимаю, что именно надо включить. А больше мне не к кому обращаться за помощью… Я не хочу, не хочу, чтобы все знали, что дядя  т а к о й…

Олег согласился. Он не мог отказаться. Он взялся помочь составить однотомник, и с этого и началось все по-настоящему…

По работе над однотомником ему приходилось контактировать с редакторами издательства, приходилось объяснять, почему именно он взял на себя «папашкины» дела; объяснения были мучительными для Олега, он так и не научился врать, к тому же закончилась институтская жизнь — и ему предложили прекрасное место, но, конечно, требовалась московская прописка, к тому же он давно, с самого начала работы над однотомником, жил у Ольги, и Ольга была уже беременна — в общем, все получилось само собой. Они поженились, он прописался в квартире Аркадия Георгиевича, и «папашка» стал теперь официальным родственником…

Начал накрапывать дождишко, такой же холодный и злой, как и на кладбище над раскрытой могилой Лешки Егорова, и Олег очнулся от своих воспоминаний и только сейчас почувствовал, как озяб. Сколько просидел он на сырой скамейке возле подъезда, пять минут? Час? Олег не помнил этого… Когда он вошел в квартиру, его трясло от озноба.

— Ты?! — удивился Тимур, открывая дверь. — А мы думали, тебя супруга увезла… Где ты был?!

— У подъезда сидел… — пробираясь на свое место, ответил Олег.

— Зачем?! — удивился Тимур.

— О Лешке думал… — Олег торопливо взял наполненную рюмку и выпил ее залпом.

За столом сразу стало тихо.

— Налей еще… — попросил в этой тишине Олег.

— Ничего, старичок. Ничего… — сказал Струнников. — Выпей, старичок. Все там будем…

— А! — Олег торопливо проглотил водку и сжал тонкими пальцами побледневшее лицо.

— Жалко Лешку… — вздохнул кто-то. — Ему же еще и тридцати пяти не исполнилось…

— Эх, мужики… А какие он стихи в последние годы писал, а?

И тут зазвучали стихи. Олег уже слышал их, только почему-то никогда не думал, что это — Лешкино.

— Это что? А помните про деревню, в которой никто не живет? — сказал Струнников. — Когда я хлопотал, чтобы Лешку здесь, в Москве, похоронили, я эти стихи одному милицейскому начальнику прочитал, так тот заплакал даже… Давай, мужики… За Лешку… За его стихи, которые он нам оставил…

Олег выпил вместе со всеми. Его перестало трясти, но холодок внутри не рассеялся. Вообще-то он знал, конечно, что Лешка пишет стихи, что-то даже помнил наизусть и по пьянке любил читать, вот хоть это, как там? «Прадеды опчеством церкви рубили… А мы — по рублю и построим бутылку». Ну да… Так, кажется. Но все равно… Хоть и знал, но ведь даже когда и слышал Егоровские стихи, как-то не связывал их с Лешкой… Понятно, конечно, что существовал тот в другом мире, из которого Лешке еще карабкаться да карабкаться, если бы остался жив, но все-таки… Странно это…

— Ну, что? — сказал Струнников. — Последуем совету покойного? Помнишь: «А мы — по рублю и построим бутылку»?

— Хороший мужик был… — вздохнул Игорь и — с горочкой — наполнил рюмки.

— Там дальше еще строчки были, — поднимая свою рюмку, сказал сидевший напротив Женька Котлов: — «И шепчет нам бес с окаянной улыбкой: губите себя, коли души сгубили…»

Олег криво усмехнулся и выпил.

— Напиться хочется… — пожаловался он. — Надраться до чертиков, чтобы не думать ни о чем.

— Давно пора! — сказал Игорь. — А то такими темпами мы два дня здесь просидим. Отвыкли уже пить…

— Перестроились… — ухмыльнулся Женька. — Если вы, мужики, хотите, чтобы сразу потащило, надо по фужеру дерябнуть. А то с этой закуской и опьянеть не успеваешь, когда рюмками пьешь.

— Ну, ты специалист известный… — остановил его Струнников. — Сам пей фужерами. А мы и так приплывем, куда надо.

В плавание устремились не только они одни. Воспоминания о Лешке, его стихи как-то подхлестнули всех, разговор смешался, рассыпался. Кое-где уже зазвенели сдвигаемые в тостах рюмки — все шло своим чередом. Хозяйская колли задремала, уткнувшись носом в лапы, и стала похожей на пьяницу, заснувшего прямо на полу и из сострадания прикрытого чьей-то шубейкой. Незаметно, но очень быстро терялся лоск зажиточности и чинности в этой квартире. Все больше походила она на комнату студенческого общежития. И разговоры тоже пошли из тех лет, студенческие…

— Нет! Нет! — втолковывал нафужерившийся Женька Котлов хмурому Тимуру. — Нет, старик. Это ты напрасно. В каком-то смысле все мы ужасные коллективисты. Понимаешь, поколение выражено в нас более отчетливо.

— Неужели? — выручая Тимура, вмешался Струнников. — В каких же горнилах обжигалось оно? Мы же в года застоя, старичок, росли… Поведай, где́, ка́к мы могли почувствовать себя поколением? У пивного ларька? В разливухах?

— Ну и что?! — возмутился Женька. — А то, что мы вместе, сообща открывали для себя Ахматову и Цветаеву, Ремизова и Пильняка, это как? Это что, зря?! Да эта совместная работа и сближала нас. Эта работа и делала нас поколением. Просто ты не понимаешь, что механизм образования поколений малость изменился со времен Павла Корчагина и Павлика Морозова… Да, раньше людей сплачивали события. Бардак, война… А теперь нет. Теперь все сместилось в духовную сферу. И началось это с нас! Вот так-то…

Олег поначалу не вмешивался в этот разговор, но вот Котлов залопотал что-то насчет святой литературы, тут уже не выдержал, хмелем качнуло его…

— Женька! — сказал он. — Побойся Бога! О какой ты святости говоришь, а? Ты же сам сказал, что мы взрослели, когда ни войны, ни голода не было. Когда уже и не сажали даже ни за политику, ни за воровство. Ведь когда мы росли, ничего, кроме застоя, и не было, даже страха!

— А что, по-твоему, обязательно надо в страхе расти?

— Не обязательно… — покачал головою Олег. — Только мы, Женечка, не просто без страха росли. Мы ведь и верить совсем разучились за эти десятилетия… И ты знаешь, надо еще подумать, что страшнее: голод и страх или эта ложь, этот цинизм. Во всяком случае, наши десятилетия на душу куда разрушительнее подействовали, чем любая война, чем любое страдание! Помнишь, Михаил Булгаков в пику Шестову писал, что атеистов нет, что атеизм только одно лишь проявление веры в Бога? Так нетушки! Это при Булгакове, может, так было. А мы — мы атеисты совсем не булгаковские. Все мы ни в какого Бога не верим, даже если и кресты носим. Наши души никакая молитва не спасет, пускай хоть святые за нас молиться начнут. А почему? Да потому, что нельзя спасти того, чего нет! О какой ты святой литературе бормочешь после этого?

— А кто виноват в этом?! — покраснев, закричал Женька. — Мы, что ли, виноваты? Мы, что ли, себя такими сделали?! Мы сами себя этой ложью пичкали и заставляли себя еще и улыбаться? Нет! Мы искали духовности! Когда, скажи, такое было, чтобы античные авторы по самым дорогим ценам на черном рынке шли? Где, в какие времена по двести рублей за Библию драли? Может, Павлики Морозовы, которые сейчас всю власть прибрали, платили столько? Да им и Библии, и античность только для того и нужны, чтобы на стенку ставить. Ты что, не видишь, что они всего года два назад про Пильняка услышали, что Гумилева первый раз в «Огоньке» прочитали?! А мы…

— Мы водочку под Гумилева еще в общаге хлестали… — оборвал его Олег. — Брось, Женька. И так тошно, а тут еще ты кричишь. Успокойся. Не мы! Не мы виноваты! Сделали нас такими! Тебе от этого легче стало?!

— Ничего, ребята… — примирительно проговорил Игорь Струнников. — Давайте еще по одной, а с поколением мы разберемся. Они нас так, а мы их этак… А, старичок?

И он поощрительно хлопнул Олега по плечу.

Не надо, не надо было больше пить… Уже и та рюмка, выпитая под слова Игоря: «Они нас так, а мы их этак…» — не пошла. Но запил ее Олег «Фантой», заглотил, как и следующую рюмку заглотил, не закусывая. И теперь уже потащило, да так потащило, что и не помнилось временами, что говорил, что делал. Кажется, спорил опять с Женькой Котловым, возмущавшимся невостребованностью таланта, кричал, что только так и было всегда, что никто и никогда не искал на Руси таланты, и они сами, все эти пииты и властители дум, заводились, как тараканы у нерадивой хозяйки. А ежели наводили порядок в Отечестве, если подметали в углах, то и не оставалось ничего. Но потом опять, конечно, в грязи, в бестолковости, плодились гении в бессчетном количестве!

Еще спорили, кажется, о разрыве сознания, о той отделенности общественного и личного сознания, которая образовалась в полутрупные времена, и, уж конечно, никакие перестройки не вернут это сознание на место, разве только доживет перестройка до тех пор, пока народятся новые люди, и вырастут, и возьмут дело в свои руки. Только как же! Дождемся! Сами же и отравим это подрастающее поколение, и так отравим, как это никому и не снилось!

А потом Олега рвало в туалете. Беспощадно рвало. Рвало паштетом и балычком, копчеными языками и икрой, сервелатом и солеными огурцами… И желчью, желчью рвало, как никогда в жизни…

И он уже стоял в ванной, наклонив голову под кран, и пытался холодной, ледяной водой остудить голову, а его и здесь рвало, выворачивало бессильной горечью. И так, пока Струнников не заставил его проглотить какую-то таблетку.

А потом снова пили, только теперь уже коньяк, и запивали его растворимым кофе — банка с кофе и чайник с кипятком стояли посреди стола в боковушке, и снова говорили, обсуждали теперь, как лучше издать посмертный сборник Лешкиных стихов, и решено было, что составит сборник Игорь Струнников и отнесет его к Сереге в издательство, а на рецензию сборник возьмет Женька Котлов или, если согласится, Аркадий Георгиевич, а вступление или послесловие напишет сам Олег — все то, что он говорил сегодня о поколении, только, разумеется, не так явно, не так вызывающе…

И все радовались, все похлопывали друг друга по плечу.

— Мужики! Это же такая книга будет, а?

— Ну! У нас тогда двое с курса будут. Олег и Лешка! Это же почти целая литература, мужики! А там и другие прорвутся.

Олег же молчал. Он даже протрезвел как-то, то ли из-за таблетки, то ли из-за разговора. И не потому, что не хотел издания Лешкиной книги или боялся, что не пойдет его предисловие, — сейчас такие времена, что все пройдет, — нет… Он молчал потому, что уже привык молчать, как только речь заходила об Аркадии Георгиевиче. И трезвел тоже поэтому. О «папашке» никто не знал, кроме него и Ольги, и никто не должен был знать.

Тогда однотомником дело не кончилось. За однотомником пришлось закончить обещанную статью, а тут заказали предисловие, и понеслось… Времени это отнимало немного, а деньги давало немалые. Во всяком случае, гораздо бо́льшие, нежели зарабатывал Олег своими рассказами и своей должностью. К тому же нужно было покупать машину, к тому же у Ольги случился выкидыш, и она долго лечилась, и для «папашки» пришлось нанимать сиделку… Но и не это главное.

Главное достоинство «папашки» Олег открыл почти случайно, когда, составляя ответы для анкеты одного журнала, упомянул среди наиболее интересных, на «папашкин» взгляд, писателей, тех, от которых зависели его, Олега, литературные дела. Упомянул просто так, скорее для хохмы, чем ради выгоды. Но как же вдруг двинулись его дела, когда анкета была опубликована! Олег и не представлял себе, что все можно решать так стремительно. Больше он себе, конечно, такого не позволял. То есть готовых обойм не выдавал. Очень умно и расчетливо вставлял имена в «папашкины» статьи. Самое смешное, что «папашке» многие книги, которые Олег предусмотрительно складывал на столе в его кабинете, и в самом деле нравились. То есть не то, что там, в этих книгах, было написано, «папашка» уже давно не читал ничего, а обложки этих книг. Так что зачастую Олег мог вставлять имена нужных людей в «папашкины» статьи с чистой совестью — стоило только назвать эту книгу, и на лице у «папашки» появлялось умильное выражение. Кстати, эти книги «папашка» прятал у себя, не желая возвращать их Олегу…

В общем, ни собственное имя Олега, которое, судя по критике, уже появилось у него, ни приличные гонорары «папашки» ничего не значили по сравнению с возможностью хвалить и ругать в «папашкиных» статьях по собственному усмотрению друзей и недругов. И все мог Олег. Мог и отказаться от денег, даже от московской квартиры, но не от этого. Это был фантастически простой и столь же фантастически действенный механизм влияния и на свою судьбу, и на судьбы своих знакомых. И об этом никто, даже Ольга, не должны были знать…

Сейчас, как-то сразу протрезвев, Олег мучительно пытался вспомнить, что́ было сегодня в пьяном бреду, отчего живет в нем сейчас страшное ощущение катастрофы? Он много говорил сегодня, но все эти слова он готов повторить где угодно. И о «папашке» он тоже ничего сказать не мог, потому что уж тут-то протрезвел бы сразу, как сейчас. Нет… Кем-то другим что-то было сказано, отчего и понесло его, отчего и закувыркался он, как падающий с дерева лист.

— Держись, старичок. Держись! — возник рядом голос Струнникова, и Олег открыл глаза. Потерев висок, он спросил:

— Слушай… А что ты хотел сказать, когда мы говорили тогда о поколении?

— Они нас так, а мы их этак? — переспросил Струнников. — Ты это имеешь в виду?

— Это…

— Ну ты ведь сам, старичок, понимаешь, что я имел в виду. Выпей лучше, а то на тебе лица нет.

— Паршиво… — проглотив коньяк, сказал Олег. — Не пьешь, поэтому и прет всякая глупость, когда выпьешь.

— Ну что ты… Какая же это глупость. Ты прекрасно сегодня говорил, старичок. Особенно мне понравилась твоя мысль насчет того, что мы не взрослеем. Волосы редеют, морщины режут кожу, старость подступает своим чередом, а взрослость так и не наступает. Это ты очень точно подметил. Это ты в рассказ где-нибудь вставь.

— Я не об этом говорил… — хмуро проговорил Олег и опустил голову. — Я о том, что мы не умеем, не научились ни за что отвечать. Потому и не научились до сих пор, что с нас и не требовалось ответа ни за что. Поэтому и не взрослеем. И хоть начали осваивать нижние этажи бюрократии, а все равно так и остались Мишками, Серегами — мальчишками, одним словом.

— Ничего, старичок, освоим, обживемся и на верхних этажах. Я серьезно. Я тебя пока в свои проекты не включал, но сегодня понял, что зря. Мы, старичок, многое можем. Ты только без нерва. Не дави, старичок. Сердце беречь надо, раз душу погубили. А с дневниками лагерными ты не тяни. Я завтра закину тебе тексты. Глянь… Это стоящее дело. И не только ради денег, а вообще… Ну ты поймешь это, когда прочитаешь. И Аркадию Георгиевичу это на пользу пойдет.

— Да-да! — чуть торопливее, чем надо, сказал Олег. — Я обязательно Аркадию Георгиевичу покажу эти дневники. Он интересуется такой литературой…

— Да ну, старичок… — Струнников очень трезво взглянул на Олега. — Я с тобой серьезно говорю, старичок. Ему сейчас  э т о  о ч е н ь  н у ж н о… Понимаешь? Не надо мелочить, старичок. Надо по-крупному. Сейчас надо по-крупному. Сейчас это красиво прозвучит. Эти дневники и предисловие твоего тестя. Надо же поддержать старика, старичок. Как же иначе?

Спас Олега раздавшийся в дверь звонок.

— Это за мной! — он встал. — Это Ольга!

Провожать Олега вывалили из большой комнаты в прихожую все, кто еще держался на ногах. С облегчением Олег увидел, что все уже в общем-то пьяны. Все. Кроме Струнникова.

— Ну, вы набрались! — восхитилась Ольга. — Ну, мальчики…

— Игорь! — попросил Олег. — Дай мне с собой бутылку…

— Олег! — возмутилась Ольга. — У нас же есть дома коньяк.

— Мне в дорогу нужно.

— Я понимаю, старичок! — Игорь всунул ему в карман непочатую бутылку. — Ты только не раскисай. Понял?

— Зачем ты взял у них коньяк? — спросила Ольга уже в машине. — Пристегни ремень.

— Помянуть хочу Лешку…

— Не напоминался еще?

— Я с тобой хочу.

— А ты трезвый почти… — глядя вперед, на дорогу, сказала Ольга. — Только очень бледный.

— Я трезвый совсем… — ответил Олег. — Мне Игорь какую-то таблетку сунул.

— Зачем ты ее выпил?

— Глупости начал говорить…

— Ну и что? — Ольга пожала плечами. — А зачем пить, если без глупостей?

— Умная ты очень… — Олег вздохнул и, вытащив из кармана бутылку, открыл ее. — Выпьешь?

— Сумасшедший!

— А я выпью… Просто омерзительно трезвому возвращаться… — и он, запрокинув бутылку, припал губами к горлышку. — Ты через центр поедешь?

— Да. Спрячь, пожалуйста, бутылку.

— Сейчас уберу. А может, ты тоже выпьешь, помянешь Егорова?

— Я же не знала его…

— Мы познакомились с тобой на его дне рождения…

— А зачем соврал?

— Так… Тогда не хотелось говорить. Так выпьешь?

— Давай… — Ольга взяла бутылку и чуть приложила ее к губам. — А теперь закрой и убери.

— Нет. Я еще выпью. Как-никак, получается, что я Лешке тобою обязан и вообще — всем, что имею.

Бутылка дрогнула у него в руке, и темная струйка коньяка растеклась по подбородку. Ольга резко остановила машину.

— Ты что?!

— Нет! — вскрикнула Ольга. — Это ты чего?! Чего ты цепляешь меня?! Чем я перед тобой виновата?! Тем, что у меня от тебя одни выкидыши?!

Ольга заплакала, уткнувшись лицом в баранку. Сработал сигнал. Машина заголосила. Выдержать это было невозможно.

— Ольга! — отрывая жену от баранки, проговорил Олег. — Ну, извини… Ну, паскудник я. Не плачь. Не надо.

— Дай коньяк!

— Ты же за рулем. Не надо.

— Дай, Олежек… Все равно уже запах есть, а мне не успокоиться так…

Олег протянул ей бутылку.

Ольга отпила глоток, но бутылку не отдала.

— Скажи… — спросила она. — Скажи, Олежек, зачем так долго живут люди?

— Ты об Аркадии Георгиевиче?

— О нем? Нет… — Ольга покачала головой. — Я это так… Вообще.

И она снова отпила глоток из горлышка.

— Вообще-то, люди не так уж и долго живут… — Олег, трезвея, обдумывал, как отобрать у жены бутылку. — Вообще-то, нам бы ехать надо.

— Я не поеду никуда… Я уже пьяная, Олежек. Если хочешь, то садись сам за руль, а я никуда не поеду.

Тяжела и мрачна Москва в октябрьские ночи, когда в снеговой полутьме тонут громады зданий — эти мрачные гранитные глыбы с едва проступающими на их стенах именами людей, давно уже канувших в мрак истории…

Совсем по-другому выглядит Кремль, когда смотришь на него не с холодной набережной, а из углового кафе в гостинице «Россия». Такая открывается оттуда красота, так уроднены в безразлично-величественном небе кресты и флаги, маковки церквей и рубиновые звезды, что кажется, и не существовали они никогда друг без друга…

И совсем иначе видишь этот же Кремль из окна машины, мчащейся по улице Горького, из машины, которую ведет пьяный водитель. Путаются красные огни светофоров и рубиново-огненные звезды, и если закрыт проезд вперед, то жмешь на тормоза, замирая от страха, и выворачивается машина боком к несущемуся на всей скорости такси… И тогда только треск сминаемого металла, только мгновенная боль, и уже безжизненный кусок металла вдруг вспыхивает факелом, словно в память о двух прекратившихся жизнях…

Как раз в то мгновение, когда трещал сминаемый металл обшивки, когда расплющивались черепа и рвались сухожилия, на улице Горького, совсем недалеко от того места, в темной без окон комнате, в гигантской — еще сталинских времен планировка — квартире, проснулся маленький человек в желтеньком комбинезончике, болтая в воздухе ногами, сел на диванчике и улыбался, удивляясь, почему не несет ему мама кашку… Потом улыбка соскользнула с его губ, человек замер, вспомнив вдруг, что он давно уже, кажется, вырос, что он учился, кем-то стал, что-то делал, потом его за что-то послали в холодный, заснеженный лес, и там было страшно и холодно, а потом… Он все вспомнил, и ему стало страшно и больно, потому что эта огромная жизнь уже не вмещалась в него, и он сердито нахмурился, закрыл глаза и, улегшись назад на диванчик, подтянул к подбородку ноги и сжался в комочек, терпеливо принялся выжидать, когда он позабудет все это, когда схлынет дурнота подступившей жизни, когда снова останется один и сядет на диванчике, и будет весело болтать ногами в воздухе, ожидая, когда мать покормит его, и улыбаться, словно он и не жил еще никакой жизни…

1987 г.

Content

Пригород

ПРИГОРОД Роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ЭПИЛОГ

ЗАВОДСКОЕ ПОЛЕ ИЛИ ЖИТИЕ ПОМОЙНОЙ БАБЫ Роман

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ

КРУГОВЕРТЬ Рассказ